Абрамов Сергей Александрович

Булычев Кир

Хлебников Александр

Коршунов Евгений

Кэйу Алан

Петросян Гавриил

Устинов Сергей

Валентинов Альберт

Головачев Василий

Суханов Виктор

Фиалковский Конрад

Вигорь Юрий

Мандалян Элеонора

Яхонтов Андрей

Кемелмен Хэрри

Голованов Ярослав

Мир приключений, 1989

Сергей Абрамов

СТЕНА

Дом был огромный, кирпичный, многоэтажный, многоподъездный, дом-бастион, дом-крепость, с грязно-серыми стенами, с не слишком большими окнами и уж совсем крохотными балконцами, на которых не то чтоб чаю попить летним вечерком — повернуться — и то затруднительно. Его возвели в конце Сороковых годов на месте старого кладбища, прямо на костях возвели, на бесхозных останках неизвестных гражданок и граждан, давным-давно забытых беспечной родней. Впрочем, о кладбище ведали ныне лишь старожилы дома, а их оставалось все меньше и меньше, разлетались они по новым районам столицы, разъезжались, съезжались, а то и сами отходили в иной мир, где всем все равно: стоит над тобой деревянный крест, глыба гранитная с золотой надписью либо дом-бастион.

К слову, автор провел в том доме не вполне безоблачное детство и теперь легко припоминает: никого из жильцов ни разу не беспокоили ни мертвые души, ни тени загробные, ни потусторонние голоса. Пустое все это, вздорная мистика, вечерние сказки для детей младшего дошкольного возраста. Да и то сказано: жить живым…

Крепостным фасадом своим дом выходил на вольготный проспект, на барский проспект, по которому носились как оглашенные вместительные казенные легковушки, в чьих блестящих черных капотах дрожало послушное московское солнце. «Ноблес оближ», — говорят вольноопытные французы. Положение, значит, обязывает… Зато во дворе дома солнце ничуть не робело, гуляло вовсю, больно жгло спины мальчишек, дотемна игравших в футбол, в пристеночек, в доску, в «третий лишний», в «чижика», в лапту и еще в десяток хороших игр, исчезнувших, красиво выражаясь, в бездне времен. Мальчишки загорали во дворе посреди Москвы ничуть не хуже, чем в деревне, на даче или даже на знойном юге, мальчишки до куриной кожи купались в холодной Москве-реке, куда с риском для рук и ног спускались по крутому, заросшему репейником и лебедой обрыву. А летними ночами обрыв этот использовали для своих невинных забав молодые влюбленные, забредавшие сюда с далекой Пресни и близкой Дорогомиловки. Короче, чопорный и мрачно-парадный с фасада, с тыла дом был бедовым, расхристанным шалопаем, да и жили в нем не большие начальники, а люди разночинные — кто побогаче жил, кто победнее, кого-то, как пословица гласит, щи жидкие огорчали, а кого-то — жемчуг мелкий; разные были заботы, разные хлопоты, а если и было что общее, так только двор.

Здесь автору хочется перефразировать известное спортивное выражение и громко воскликнуть: «О двор, ты — мир!» Автор рискует остаться непонятым, поскольку нынешнее, вчерашнее и даже позавчерашнее поколения мальчишек и девчонок выросли в аккуратно спланированных, доступных всем ветрам архитектурно-элегантных кварталах, где само понятие «двор» больно режет слух, а миром стал закрытый каток для фигурных экзерсисов, или теплый бассейн, или светский теннисный корт, или, на худой конец, тесная хоккейная коробка, зажатая между английской и математической спецшколами. Может, так оно и лучше, полезнее, продуктивнее. А все-таки жаль, жаль…

А собственно, чего жаль? Прав поэт-современник, категорически заявивший: «Рубите вишневый сад, рубите! Он исторически обречен!»

Позже, в пятидесятых, в исторически обреченном доме построили типовое здание школы, разбили газоны, посадили цветы и деревья, понаставили песочниц и досок-качелей, а репейную набережную Москвы-реки залили асфальтом и устроили там стоянку для личных автомобилей. Цивилизация!

В описываемое время — исход восьмидесятых годов века НТР, май, будний день, десять утра — во двор вошел молодой человек лет эдак двадцати, блондинистый, коротко стриженный, невесть где по весне загорелый, естественно — в джинсах, естественно — в кроссовках, естественно — в свободной курточке, в этаком белом куртеце со множеством кармашков, заклепочек и застежек-молний. Тысячи таких парнишек бродят по московским дневным улицам и по московским вечерним улицам, и мы не замечаем их, не обращаем на них своего внимания. Привыкли.

Молодой человек вошел во двор с проспекта через длинную и холодную арку-тоннель, вошел тихо в тихий двор с шумного проспекта и остановился, оглядываясь, не исключено — пораженный как раз непривычной для столицы тишиной. Но кому было шуметь в эти рабочие часы? Некому, некому. Вон молодая мама коляску с младенчиком катит, спешит на набережную — речного озона перехватить. Вон бабулька в булочную порулила, в молочную, в бакалейную, полиэтиленовый пакет у нее в руке, а на пакете слова иностранные, бабульке непонятные. Вон из школьных ворот вышел пай-мальчик с нотной папкой под мышкой, Брамса торопится мучить или самого Людвига ван Бетховена — отпустили мальчика с ненужной ему физкультуры. Сейчас, сейчас они разойдутся, покинут двор, и он снова станет пустым и словно бы ненастоящим, нежилым — до поры…

— Эт-то хорошо, — загадочно сказал молодой человек и сам себе улыбнулся.

Вот тут-то мы его и оставим — на время.

В таком могучем доме и жильцов, сами понимаете, легион, никто никого толком не знает. В лучшем случае: «Здрасьте-здрасьте» — и разошлись по норкам. Это раньше, когда дом только-только построили, тогдашние новоселы старались поближе друг с другом познакомиться: добрый дух коммунальных квартир настойчиво пробовал прижиться и в отдельных. Но всякий дух — субстанция непрочная, эфемерная, и этот, коммунальный, — не исключение: выветрился, уплыл легким туманом по индустриальной Москве-реке. Не исключено — в Оку, не исключено — в Волгу, где в прибрежных маленьких городках, как пишут в газетах, все еще остро стоят квартирные проблемы. А в нашем доме сегодня лишь отдельные общительные граждане прилично знакомы были, ну и, конечно, пресловутые старожилы, могикане, вымирающее племя.

Старик из седьмого подъезда жил в доме с сорок девятого года, въехал сюда крепким и сильным мужиком — с женой, понятно, и с сыном-школьником; до того — войну протрубил, потом — шоферил, до начальника автоколонны дослужился, в этой важной должности и на пенсию отправился. Сын вырос, стал строителем, инженером, в данный момент обретался в жаркой Африке, в дружественной стране, вовсю помогал чего-то там возводить — железобетонное. Жена старика умерла лет пять назад, хоронили на Донском, в старом крематории, старушки-соседки на похороны не пошли, страшно было: сегодня — она, а завтра кто из них?…

Короче, жил старик один, жил в однокомнатной — в какую сорок лет назад въехали — квартире, сам в магазин ходил, сам себе готовил, сам стирал, сам пылесосом орудовал. Стар был.

Он лежал в темном алькове на узкой железной кровати с продавленной панцирной сеткой, укрытый до подбородка толстым ватным одеялом китайского производства. Старику было знобко этим майским утром, старику хотелось горячего крепкого чаю, но подниматься с кровати, шаркать протертыми тапками в кухню, греть чайник — сама мысль о том казалась старику вздорной и пугающей, прямо-таки инопланетной.

У кровати, на тумбочке, заваленной дорогостоящими импортными лекарствами, стоял телефонный аппарат, пошедший вулканическими трещинами: бывало, ронял его старик по ночам, отыскивая в куче лекарств какой-нибудь сустак или адельфан. Можно было, конечно, снять трубку, накрутить номер… чей?., э-э, скажем, замечательной фирмы «Заря», откуда за доступную плату пришлют деловую дамочку, студентку-заочницу, — вскипятить, купить, сварить, постирать, одна нога здесь, другая — там… «Что еще нужно, дедушка?…» Но старик не терпел ничьей милости, даже оплаченной по прейскуранту, старик знал, что вылежит еще десять минут, ну, еще полчаса, ну, еще час, а потом встанет, прошаркает, вскипятит, даже побриться сил хватит, медленно побриться вечным золингеновским лезвием, медленно одеться и выйти во двор, благо лифт работает. Но все это — потом, позже, обождать, обождать…

Старик прикрыл глаза и, похоже, уснул, потому что сразу провалился в какую-то черную бездонную пустоту и во сне испугался этой пустоты, космической ее бездонности испугался — даже сердце прижало. С усилием, с натугой вырвался на свет божий и — уж не маразм ли настиг? — увидел перед собой, перед кроватью, странно нерезкого человека, вроде бы в белом, вроде бы молодого, вроде бы улыбающегося.

— Кто здесь? — хрипло, чужим голосом спросил старик.

Пустота еще рядом была — не оступиться бы, не усвистеть черт-те куда — с концами.

— Вор, — сказал нерезкий, — домушник натуральный… Что ж ты, дед, квартиру не запираешь? Или коммунизм настал, а я проворонил?

Пустота отпустила, спряталась, свернулась в кокон, затаилась, подлая. Комната вновь обрела привычные очертания, а нерезкий оказался молодым парнем в белой куртке. Он и впрямь улыбался, щерился в сто зубов — своих небось, не пластмассовых! — двигал молнию на куртке: вниз — вверх, вниз — вверх. Звук этот — зудящий, шмелиный — почему-то обозлил старика.

— Пошел вон, — грозно прикрикнул старик.

Так ему показалось, что грозно. И что прикрикнул.

— Сейчас, — хамски заявил парень, — только шнурки поглажу… — Никуда он вроде и не собирался уходить. — Болен, что ли, аксакал?

— Тебе-то что? — Старик с усилием сел, натянул на худые плечи китайское одеяло.

Он уже не хотел, чтобы парень исчезал, он уже пожалел о нечаянном «Пошел вон», он уже изготовился к мимолетному разговору с нежданным пришельцем: пусть вор, пусть домушник, а все ж живой человек. Со-бе-сед-ник! Да и что он тут хапнет, вор-то? Разве пенсию? Нужна она ему, на раз выпить хватит…

— Грубый ты, дед, — с сожалением сказал парень, сбросил куртку на стул и остался в синей майке-безрукавке. — Я к тебе по-человечески, а ты с ходу в морду. Нехорошо.

— Нехорошо, — легко согласился старик. Славный разговорчик завязывался, обстоятельный и поучительный, вкусный такой. — Но я ж тебя не звал?

— Как сказать, как поглядеть… — таинственно заметил парень. — Слушающий да услышит… — Замолчал, принялся планомерно оглядывать квартиру, изучать обстановку.

Обстановка была — горе налетчикам. Два книжных шкафа с зачитанными, затертыми до потери названий томами — это старик когда-то собирал, читал, перечитывал, мусолил. Облезлый сервант с кое-какой пристойной посудой — от жены, покойницы, достался. Телевизор «Рекорд», черно-белый, исправный. Шкаф с мутноватым зеркалом, а в нем, в шкафу, — старик знал — всерьез поживиться вряд ли чем можно. Ну, стол, конечно, стулья венские, диван-кровать, на стене фотки в рамках: сам старик, молодой еще; жена, тоже молодая, круглолицая, веселая; сын-школьник, сын-студент, сын-инженер — в пробковом шлеме, в шортах, сзади пальма… Ага, вот: магнитофон с приемником марки «Шарп-700», вещь дорогая, в Москве редкая, сыном и привезенная, — сердечный сувенир из Африки. На тыщу небось потянет…

— Своруешь? — спросил старик.

Глаза его, когда-то голубые, а теперь выцветшие, блеклые, стеклянные, застыли выжидающе. Ничего в них не было: ни тоски, ни жадности, ни злости. Так, одно детское любопытство.

— Ты, дед, и впрямь со сна спятил. — Парень вдруг взмахнул рукой перед лицом старика, тот от неожиданности моргнул, и из уголка глаза легко выкатилась жидкая слеза. — Не плачь, не вор я, не трону твое добро. Мы здесь по другой части… — И без перехода спросил: — Есть хочешь?

— Хочу, — сказал старик.

— Тогда вставай, нашел время валяться, одиннадцатый час на дворе. Или не можешь? Обветшал?

— Почему не могу? — обиделся старик. — Могу.

Он спустил ноги с кровати, нашарил тапки, поднялся, держась за стену.

— Орел, — сказал парень. — Смотри не улети… Сам оденешься или помочь?

— Что я тебе, инвалид? — ворчал старик и целенаправленно двинулся к стулу, где с вечера оставил одежду.

— Ты мне не инвалид, — согласился парень. — Ты мне для одного дела нужен. Я к тебе первому пришел, с тебя начал, тобой и закончу. Понял?

Старик был занят снайперской работенкой: целился ногой в брючину, боялся промазать. Поэтому парня он слушал вполуха и ничего не понял. Так и сообщил:

— Не понял я ничего.

— И не надо, — почему-то обрадовался парень. — Не для того говорено…

Старик наконец справился с брюками, надел рубаху, теперь вольно ему было отвлечься от сложного процесса утреннего одевания, затаенная доселе мысль вырвалась на свободу:

— Слушай, парень, раз ты не вор, то кто? Может, слесарь?

— Если не вор, то слесарь. Логично, — одобрил мысль парень, но от прямого ответа уклонился. — А ты что, заявку в домуправление давал? Унитаз барахлит? Краны подтекают? Это мы враз…

И немедля умчался в ванную, и уже гремел там чем-то, пускал воду, чмокал в раковине резиновой прочищалкой.

Старик, малость ошарашенный космическими скоростями гостя, постоял в раздумьях, стронулся с места, добрался до ванной, а парень все закончил, краны завернул, «чмокалку» под ванну закинул.

— Шабаш контора, — сказал.

— Погоди, шальной. — Старик не поспевал за действиями парня, а уж за мышлением его тем более и от того начинал чуток злиться: торопыга, мол, стрекозел сопливый, не дослушает толком, мчит сломя голову, а куда мчит, зачем? — Я тебе о кранах слово сказал? Не сказал. В порядке у меня краны, зря крутил. У меня вон приемник барахлить начал, шумы какие-то на коротковолновом диапазоне, отстроиться никак не могу. Сумеешь, слесарь?

— На коротковолновом? Это нам семечки! — победно хохотнул парень и тут же слинял из ванной, будто и не было его.

В одной фантастической книжке — старик помнил — подобный эффект назывался нуль-транспортировкой. Да и как иначе обозвать сей эффект, если старик только на дверь глянул, а из комнаты уже доносился ернический говорок парня:

— А ты, отец, жох, жох! Короткие волны ему подавай… Небось вражеские голоса ловишь, а, старый? А ты «Маячок», «Маячок», он на длинных фурычит, и представь — без никакой отстройки…

— Дурак ты! — легонько ругнулся старик. — Балаболка дешевая…

Опять тронулся догонять парня, даже о чае забыл — так ему гость голову заморочил. Шел по стеночке — по утрам ноги плохо слушались, слабость в них какая-то жила, будто не кровь текла по жилам, а воздух.

— Вражеские голоса я слушаю, как же… Я против них, гадов, четыре года, от звонка до звонка, ста километров до Берлина не дошел… Буду я их слушать, щас, разбежался… Делать мне больше нечего…

— Извини, отец, глупо пошутил. — Парень стоял у тумбочки, а на ней, на связанной женой-покойницей кружевной салфетке, чистым бодрым стереоголосом молодого певца-лауреата орал подарок из Африки.

— А хочешь — так… — Парень чуть тронул ручку настройки, и певца-лауреата сменил целый зарубежный ансамбль, и тоже безо всяких шумов, без хрипа с сипом. — Или так…

И радостная дикторша обнадежила: «Сегодня в столице будет теплая погода без осадков, температура днем восемнадцать-двадцать градусов».

— Неужто починил? — изумился старик.

— Фирма веников не вяжет, — сказал парень и выключил приемник. — Еще претензии имеются?

— Вроде нет…

— А раз нет, сядем. Разговор будет. — Парень уселся на венский стул верхом, как на коня, из заднего кармана джинсов достал сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его. Листок — заметил старик — весь исписан был. — Сядь, сядь, нет правды в ногах. Твоя фамилия Коновалов, так?

«Точно, слесарь, — подумал старик, усаживаясь на диван. — Иначе откуда ему фамилию знать?»

— Ну, подтвердил.

— Павел Сергеевич?

— И тут попал.

— Я тебе, Пал Сергеевич, буду фамилии называть, а ты отвечай, слышал о таких или не слышал. Первая: супруги Стеценко.

— Это какие же Стеценко? — призадумался старик. — Из второго подъезда, что ли? «Жигуль» у них синий, да… Этих знаю. Сам-то он где-то по торговой части, товаровед кажется, из начальников, а жена — учительница, химию в нашей школе преподает. Моя Соня, покойница, поговорить с ней любила.

— Про химию?

— Почему про химию? Про жизнь.

— Хорошие люди?

— Обыкновенные. Живут, другим не мешают… Соня как-то деньги дома забыла, а в овощном помидоры давали, так химичка ей трешку одолжила.

— Вернули?

— Трешку-то? А как же! В тот же день. Соня и сходила.

— Значит, говоришь, другим не мешают?

— Не мешают. А чего? Вон трешку одолжили…

— Большое дело, — то ли всерьез, то ли с издевкой сказал парень и что-то пометил на листке шариковым карандашом. — Подавший вовремя подает вдвое… Ладно, поехали дальше. Пахомов Семен, пятьдесят седьмого года рождения; Пахомова Ирина, шестьдесят первого.

Старик оживился:

— Сеньку знаю. Сеньку все знают. Я еще мать его помню, Анну Петровну, святая тетка была. Муж у нее по пьяному делу под машину попал — ну, насмерть. В шестьдесят первом вроде?… Ага, тогда. Сеньке как раз четыре стукнуло… Анна его тянула-тянула, на трех работах работала уборщицей. А что? Тяжко, конечно, а ведь под две сотни в месяц выходило, тогда — ба-альшие деньги. Сенька не хуже других одевался, ел, пил…

— Пил? — быстро спросил парень.

— Лимонад. Это потом он за крепкое взялся. За крепкое-крепкое… — Старик засмеялся неожиданному каламбуру, но парень вежливо перебил:

— Короче, Пал Сергеич, время ограничено.

— У меня не ограничено, — будто бы обиделся старик, а на самом деле ничуть не обиделся: просто так огрызнулся, для проформы, чтоб не давать спуску нахальному слесарю. — И у Сеньки не ограничено. Он как выпьет — сразу во двор. И ля-ля, и ля-ля — с кем ни попадя. Известно: у пьяного язык без костей. Ирка за ним: «Сеня, пойдем домой, Сеня, пойдем домой». Где там!

— Бьет?

— Ирку-то? Этого нет. Любит ее до потери пульса. Сам говорил.

— И все знают, что пьет?

— Знают.

— И ни гугу?

— Чего ж зря встревать?

— Позиция… — протянул парень и опять карандашом на бумажке черкнул. — Так… Следующий. Топорин Андрей Андреевич.

— Хороший человек, — быстро сказал старик. — Солидный. Профессор. Книги по истории пишет. Я, когда покрепче был, за их «Волгой» ухаживал: масло там, клапана, фильтры. Сейчас не могу, силы не те… А он, Андрей Андреевич, хоть и ровесник мой, а живчик, сам машину водит, лекции читает… Я вот тоже историей интересуюсь, так он мне свою книгу подарил, с надписью. — Старик сделал попытку встать, добраться до книжного шкафа и предъявить парню означенный том, но парень интереса не проявил.

— Сиди, отец, не прыгай, у меня еще вопросы есть. Внука его знаешь?

— Павлика? Вежливый, здоровается всегда…

— И все?

— А что еще? Ему под двадцать, мне под восемьдесят, здоровается — и ладно.

— Ладно так ладно, — засмеялся парень, сложил листок, сунул в карман, встал. — Все. Допрос окончен. Вы свободны, свидетель Коновалов.

— Погоди, постой… — Старик неожиданно резво — собеседник славный, похоже, утекал! — вскочил, цапнул парня за локоть. — Ты из милиции, точно!

— Ну, ты, дед, даешь! — Парень легко высвободил локоть. — Сначала вор, а теперь милиционер. Неслабо прыгаешь. Да только не вор я и не милиционер! Вот слесарь — это еще туда-сюда, давай на слесаре остановимся. И тебе понятно, и мне спокойно… А ты времени не теряй, завтракай — и во двор. Дыши кислородом, думай о возвышенном. Хочешь — об истории. Вот тебе, кстати, тема для размышлений: почему при Екатерине Второй люди ходили вверх головой? — Засмеялся шутке и к выходу направился. Но вдруг притормозил, посмотрел на вконец растерянного старика. Сказал серьезно: — Да, про мелочишку забыл. Ноги у тебя болеть’ не станут. И сердчишко малость притихнет. Так что пользуйся, живи, не жалей себя. Себя жалеть — пустое дело. Вот других… — Не закончил, открыл рывком дверь.

Старик совсем растерялся — и от царских обещаний парня, и, главное, от того, что он уходил, спешил, уж и на лестничную площадку одной ногой вторгся. Любой вопрос: чем бы ни задержать, лишь бы задержать! Успел вслед — жалобно так:

— Может, ты доктор?

— А что? — Парню, похоже, домысел по душе пришелся. — Может, и доктор. Чиним-лечим, хвастать нечем… — И вдруг сжалился над стариком: — Не горюй, отец, еще увидимся. Я же сказал: с тебя начал, тобой и закончу.

— Чего начал-то?

— Чего начал, того тебе знать не надо, — наставительно сказал парень. — А почему с тебя — объясню. Хороший ты человек, Пал Сергеич.

— Ну уж, — почему-то сконфузился старик, хотя и приятна была ему похвала парня. — Хотя оно конечно: жизнь прожил, зла никому не делал…

Старик вспомнил Соню, покойницу. Это ее слова, в больнице она умирала, понимала, что умирает, тогда и сказала старику: «Жизнь прожила, зла никому не делала».

— Зла не делать — это пустое. Это из серии: «Моя хата с краю», — сказал парень. — Я тебя, Пал Сергеич, хорошим потому назвал, что ты и о добре не забывал.

— Это когда же? — искренне удивился старик. — О каком добре? Ты чего несешь?

— Что несу, все мое, — хохотнул парень. — Не морочь себе голову, отец, живи, говорю. — И хлопнул дверью.

Был — и нет его. Ну точно нуль-транспортировка!

Старик по инерции шагнул за ним — звать-то, звать его как, не спросил, дурак старый! — уперся руками в закрытую дверь и вдруг ощутил, что стоит прочно, уверенно стоит, не как давеча, когда ноги, как мягкие воздушные шарики, по полу волочились. А сейчас — как новые, не соврал парень. Притопнул даже: не болят — и всё.

Время к одиннадцати подкатило, у школьников образовалась переменка — короткая, на десять минут. Но и десять минут — срок, если их с толком провести. В школьном дворе, отделенном от общего зеленым реечным забором, октябрятская малышня гоняла в салки, потные пионеры играли в интеллектуального «жучка», похожие на стюардесс старшеклассницы в синих приталенных пиджачках чинно гуляли, решали, должно быть, проблемы любви и дружбы — любовь приятнее дружбы, какие уж тут сомнения! — а их великовозрастные старшеклассники, не страшась педсоветов, привычно дымили «Явой» и «Столичными». Можно сказать, изображали взрослых. Но сказать так — значит соврать, ибо они уже были взрослыми, ладно — не по уму, зато по виду. Этакие дяденьки, по недоразумению надевшие кургузые форменные куртки.

Парень вышел из подъезда, немедленно заметил курильщиков, оккупировавших лавочку возле песочницы, и подошел к ним.

— Здорово, отцы, — сказал парень, как красноармеец Сухов из любимого нашими космонавтами фильма «Белое солнце пустыни». Поскольку «отцы», как и в фильме, не ответили, а лишь окинули парня ленивыми, не без высокомерия взглядами, он продолжил: — Капля никотина убивает лошадь.

— А две капли — инвалидную коляску, — скучно сообщил один, самый, видать, остроумный. — Шли бы вы, товарищ, своей дорогой…

— Дорога у нас одна, — не согласился парень. — В светлое будущее. Там и встретимся, если доживете… Но я не о том. Знаете ли вы некоего Топорина Павла?

— Зачем он вам? — спросил остроумный, аккуратно гася сигарету о рифленую подошву кроссовки «Адидас».

— Инюрколлегия разыскивает, — доверительно сказал парень. — Такое дело: умерла его двоюродная бабушка, миллионерша и сирота. Умерла в одночасье на Бермудских островах и завещала внучатому племяннику хлопоты бубновые, пиковый интерес.

Курильщики изволили засмеяться: шутка понравилась.

— Ну, я Топорин, — сказал остроумец в кроссовках. — К дальней дороге готов.

— Не спеши, наследник, — охладил его парень. — У тебя впереди физика и сдвоенная литература. Классное сочинение на тему «В жизни всегда есть место подвигу». Генеральная репетиция перед выпускными экзаменами.

И в это время над двором прокатился раскатистый электрический звон. Перемена закончилась.

— Откуда вы тему знаете? — спросил, вставая, Топорин Павел.

И приятели его с детским все-таки удивлением смотрели на залетного представителя Инюрколлегии.

— По пути сюда в роно забежал, — усмехнулся парень. — Иди, Павлик, учи уроки, слушайся педагогов, а в три часа жду тебя на этом месте. Чтоб как штык.

— В три у меня теннис, — растерянно сказал Павел.

Ошарашил его загадочный собеседник, смял сопротивление наглым кавалерийским наскоком, а главное — заинтриговал, зацепил тайной.

— Теннис отменяется. — Парень был категоричен. — Тем более что корты сегодня заняты: мастера «Спартака» проводят внеплановую тренировку. Всё. — Повернулся и пошел прочь, не дожидаясь новых возражений.

А их и не могло быть: звонок прозвенел вторично, а школа — не театр, третьего не давали.

Старик Коновалов тем временем съел калорийную булочку, густо намазанную сливочным маслом, запил ее крепким чаем, подобрал со стола в горстку крошки арахиса, закинул в рот, пожевал. Потом вошел в комнату на новых ногах, вынул из ящика серванта тетрадь в клеточку, карандаш, надел пиджак — и к выходу. Зачем ему понадобились письменные принадлежности, он не ведал. Просто подумал: а не взять ли? И взял: ноша карман не тянет.

Автор понимает, что выражение «вошел на ногах» звучит совсем не по-русски, но трудновато иначе определить механику передвижения Коновалова в пространстве: ноги и впрямь казались ему чужими, приставленными к дряхлому телу для должной устойчивости и скоростных маневров.

У Сеньки Пахомова был бюллетень. Простудился Сенька у себя на стройке, смертельно просквозило его на девятом этаже строящегося в Чертанове дома, продуло злым ветром толкового каменщика Сеньку Пахомова, когда его бригада бесцельно ждала не подвезенный с утра цементный раствор. Температура вчера вечером чуть не до сорока градусов доползла, мерзкий кашель рвал легкие, и не помог пока ни бисептол, прописанный районной врачихой, ни банки, жестоко поставленные на ночь женой Иркой.

Ирка ушла на работу рано, мужа не будила, оставила ему на тумбочке у кровати таблетки, литровую кружку с кислым клюквенным морсом и веселый журнал «Крокодил» — для поднятия угасшего настроения. Да еще записку оставила, в которой обещала отпроситься у начальницы с обеда.

«Отпустит ее начальница, ждите больше!» — тоскливо думал Сенька, безмерно себя жалея. Решит небось вредная начальница почтового отделения, в котором трудилась Ирка, что снова запил, загулял, забалдел парнишка-парень, шалава молодой, что не домой надо Ирке спешить, не к одру смертному, а в вытрезвитель — умолять милицейских, чтоб не катили они телегу в Сенькино стройуправление.

Одно утешало Сеньку: в бригаде знали о его болезни, он с утра себя хреново почувствовал, сам бригадир ходил с ним в медпункт и лично видел раскаленный Сенькиным недугом градусник. «Лечись, Семен, — сказал ему на прощание бригадир, — нажимай на лекарства, а то сам знаешь — конец квартала на носу».

Приближающийся конец квартала волновал Сеньку не меньше, чем бригадира. Бригада тянула на переходящий вымпел, попахивало хорошей квартальной премией, и то, что один боец выпал из боевого строя, грозило моральными и материальными неприятностями. Вопреки мнению старика Коновалова, Сенька Пахомов любил не только пить «фруктовое крепленое», но и растить кирпичную кладку, что, к слову, делал мастерски — споро и чисто. У него, если хотите знать, даже медаль была, полученная три года назад, когда — тут следует быть справедливым! — Сенька пил поменее.

Ирку, конечно, жалко. Но терпела пока, мучилась, а терпела. Сенька иногда думал: неужто до сих пор любит она его? Думал так и сам себе не очень верил, зябко понимал: терпит его из-за Наденьки. Да и то сказать, получал Сенька прилично, до двухсот пятидесяти в месяц выходило. Плюс Иркины девяносто — сумма!

Квартальная премия была нужна позарез: свозить Наденьку на лето в Таганрог, к теплому морю, к Иркиным родителям.

Сенька, постанывая, выколупнул из обертки две таблетки бисептола запил теплым морсом, стряхнул градусник и сунул его под мышку, заметив время на будильнике: тридцать пять минут первого…

И в тот же момент в дверь позвонили.

Сенька, не вынимая градусника, пошел открывать: неужто кого из дружков принесло? Нашли время, сейчас ему только до выпивки — о ней и подумать тошно.

Пока шел до двери, искашлялся. И то дело: пусть дружки незваные знают, что Семен Пахомов не сачкует, а вправду заболел. Но за дверью оказался не очередной алкореш, а совсем чужой, незнакомый парень в белой куртке и в джинсах, по виду не то из управления, из месткома, не то адресом ошибся.

— Чего надо? — невежливо спросил Сенька.

— Есть дело, — таинственным шепотом сказал парень.

— Болен я, — сообщил Сенька, но заинтересованно подумал: что за парень такой? Что за дело у него? Да и не из алкашей вроде, нормальный такой паренек, чистенький, ухоженный.

— Это нам не помешает, — весело заявил парень. — Это даже к лучшему. А ты не болтайся голый, дуй в постель, я дверь замкну.

Вошел в квартиру, чуть подтолкнул вперед Сеньку, обхватил его за талию, как раненого, и повел, приговаривая:

— Сейчас мы ляжем, сейчас мы полечимся…

— Пить не буду, — твердо, как сумел, сказал Семен.

— И я не буду, — с чувством сообщил парень. — Оба не будем. Коалиция!

Семен лег обратно в постель — на правый бок, на градусник, а парень заходил по комнате от окна к Сенькиному одру, ловко, как слаломист, обходя стол и стулья.

Минутная стрелка на будильнике подползла к цифре «9».

— Вынимай, — сказал парень.

Сенька не стал удивляться тому, что парень угадал время: у Сеньки никаких лишних сил не было, чтобы чему-нибудь удивляться; он вытащил градусник, глянул на него и мрачно, с надрывом, произнес:

— Каюк котенку Машке.

— И не каюк вовсе, — не согласился парень, не глядя, однако, на градусник. — Тридцать семь и семь. Вылечим в минуту.

— Х-ха! — не поверил Сенька, и от этого «х-ха» зашелся кашлем, весь затрясся, как будто в груди у него проснулся небольших размеров вулкан.

Парень быстро положил руки Сеньке на грудь, прямо на майку, слегка надавил. Кашель неожиданно прекратился, вулкан стих, притаился. Сенька кхекнул разок для проформы, но парень строго прикрикнул: «Цыц!» — и, приподняв ладони, повел их над майкой — сантиметрах так в пяти, двигая кругами: правую ладонь по часовой стрелке, левую — против.

Сеньке стало горячо, будто на груди лежали свежие, только из аптечки, горчичники, но горчичники жгли кожу, а жар от ладоней парня проникал внутрь, растекался там, все легкие заполнил и даже до живота добрался, хотя живот у Сеньки не болел.

Парень свел ладони прямо над сердцем и Сенька вдруг почувствовал, что оно притормаживает, почти останавливается, и кровь останавливает бег, свертывается в жилах, и меркнет белый свет в глазах, и только жар, жар, жар — вон и одеяло, похоже, задымилось…

— Хватит… — прохрипел Сенька.

— Пожалуй, хватит, — согласился парень и убрал руки.

Сердце вновь пошло частить, но ровно и весело; жечь в груди перестало, да и болеть она перестала, руки-ноги шевелились, в носу — чистота, никаких завалов, дышать легко — жив Семен!

— Все, — подвел итог парень. — Ты здоров, как сто быков, пардон за рифму.

— А температура? — воспротивился Семен. — Тридцать семь и семь!

— Тридцать шесть и шесть не хочешь?

— Хочу.

— Бери, — разрешил парень. — Ставь градусник, Фома неверующий. Десять минут у тебя есть.

Соглашаясь с ощущениями, Сенька, человек современный, хомо, так сказать, новус, больше доверял точным приборам, не поленился снова поставить градусник, хотя и понимал, что парень не соврал.

Спросил:

— Ты экстрасенс?

Спросил больше для порядка, потому что и так ясно было: парень обладал могучим биополем и умело с ним управлялся.

— В некотором роде, — туманно отговорился парень.

— Нет, ты скажи, — настаивал упорный Сенька, — тайно практикуешь или при институте каком?

— Слушай, Сеня, — раздраженно сказал парень, — ты анекдот про мужика, который такси ловил, слыхал?

— Это какой?

— Мужик у вокзала такси ловит. Подъезжает к нему частник, говорит: «Садись, довезу». А мужик машину оглядел, спрашивает: «Где же у тебя шашечки?» Ну, частник ему в ответ: «Тебе что, шашечки нужны или ехать?»

Сенька засмеялся:

— Ты это к чему?

— Про тебя анекдот. Много будешь знать — скоро состаришься.

— Не хочешь говорить — не надо.

Сенька был человеком понятливым, про государственные тайны читал в многочисленных отечественных детективах, пытать парня не стал, а вынул градусник, глянул — точно: тридцать шесть и шесть. В момент температура упала!

— Иди сюда, — сказал парень.

Он стоял у окна и глядел во двор. Сенька подошел и встал рядом: хоть всего и третий этаж, а двор — как на ладони. А погода-то, погода — прямо лето!

— Завтра на работу пойду, — сообщил Сенька.

— Вряд ли, — задумчиво произнес парень. — Завтра не успеешь.

— Это почему?

— Ну, во-первых, у тебя бюллетень и врачиха только послезавтра явится. Явится, а дома никого, больной испарился. Действия?

— Обозлится.

— Точно. И бюллетень не закроет. В результате — прогул без оправдательного документа. Какая там статья КЗОТа?

— Я к ней сам сегодня схожу.

— Можешь, — кивнул парень, — но только не станешь. За добро добром платить надо. Я тебя на ноги поставил — досрочно, а ты мне помоги.

— Я-то пожалуйста, — сказал Сенька, — но ребята без меня зашиваются. Может, я тебе вечером помогу, после работы?

— Вечером тоже, Сеня. А скорей — ночью. Дел невпроворот, успеть бы…

— Что за дела?

— Двор видишь?

— Не слепой. Я его наизусть знаю, ночью с завязанными глазами пройду — не споткнусь.

— А надо, чтоб споткнулся, — непонятно сказал парень. Сенька рассердился:

— Слушай, не темни, чего делать-то?

Парень посмотрел на Сеньку, будто прикинул: поймет — не поймет? Решился:

— От твоего подъезда и до двенадцатого надо построить сплошную кирпичную стену.

— Через весь двор? — Сенька даже засмеялся. — Слушай, друг, а ты самого себя лечить не пробовал?

— Я не шучу.

— Я тоже, — твердо сказал Сенька. — Ты меня вылечил — спасибо. Могу заплатить, могу какую-нибудь халтурку сварганить. Это по-честному. А не хочешь, так и иди себе, дураков здесь нет.

— Дураков здесь навалом. — Парень не обиделся, говорил спокойно и даже ласково. Как с ребенком. — Хочется, чтоб они поняли свою дурость.

— И для этого стену?

— И для этого стену. Помимо всего прочего…

Нет, парень был определенно со сдвигом по фазе. Видно, экстрасенсорные способности сильно сказываются на умственных. Слыхал Сенька: с такими надо осторожненько, не возражать им, во всем соглашаться. Чтоб, значит, не раздражать:

— А что прочее? — вежливо спросил Сенька.

— Прочее — не по твоей части. Ты — стену.

— В два кирпича? — Сенька был сама предупредительность.

— Лучше в три. Прочнее.

— Можно и в три. — Сенька лихорадочно соображал, как бы отвлечь парня, добраться до телефона, накрутить «03», вызвать медицинский «рафик» с крепкими санитарами. — А высота какая?

— Два метра.

— Стропила понадобятся.

— Все будет.

— А кирпича сколько уйдет — тьма!

— О кирпиче не волнуйся. Сколько скажешь, столько и завезем.

— А сроки?

— Ночь. Сегодняшняя ночь.

Парень по-прежнему задумчиво смотрел в окно, и Сенька потихоньку начал отступать к телефону, бубня:

— За такой срок никак не успеть. За такой срок только и сделаем что разметку…

— Стой! — Парень резко повернулся, шагнул к Сеньке и положил руки ему на плечи. Сенька вдруг обвис, обмяк, как паяц на ниточке, а парень смотрел прямо в глаза и тихо, монотонно говорил: — Сегодня в полночь ты выйдешь во двор и начнешь класть стену. Ты будешь ее класть и не думать о времени, ты будешь ее класть там, где она давно стоит, только ты ее не видишь и никто не видит, а ты ее построишь, и это будет всем стенам стена. Всё! — Парень убрал руки, и Сенька плюхнулся на к месту подвернувшийся стул.

В голове была пусто, как после крепкого похмелья. И гудело так же. Потом откуда-то из глубины выплыла хилая мыслишка, потребовала выхода:

— А люди? А милиция? Заберут ведь…

— Не твоя забота, — высокомерно сказал парень. — Никто не заберет. Все законно, на казенных основаниях… А сейчас ляг и спи. Да, Ирке ни слова. Государственная тайна, сам знаешь. В полночь я тебя встречу. Чао!

И ушел. Дверью хлопнул.

А Сенька вдруг понял, что если не заснет немедленно, в ту же минуту, то умрет без возврата, разорвется на мелкие части — не собрать, не склеить. Плюхнулся в кровать, укрылся с головой одеялом и напрочь отключился от действительности.

Во двор въехал оранжевый самосвал КамАЗ, груженный кирпичом. Шофер, совсем молодой парнишка, притормозил, высунулся из кабины, спросил прохожего ровесника в белой куртке:

— Куда ссыпать?

— Сыпь на газон, — ответил парень, — не поколется.

— Так ведь трава… — засопел шофер.

— Трава вырастет, — уверил парень, — а кирпич нам целый нужен.

— Тоже верно, — сказал шофер, подал самосвал задом, потянул в кабине какую-то нужную рукоятку, и красный кирпич с шумом рухнул на газон. Куча образовалась приличная.

— И так вдоль всего двора, — пояснил парень и пошел себе, не дожидаясь остальных машин.

Старик Коновалов вышел из профессорского подъезда, посмотрел на электрические часы на фронтоне школы: полпервого уже натикало. Пора бы и перекусить поплотнее, но старик Коновалов в данный момент твердо знал, что не до перекусов ему, не до личных забот. Его вроде бы что-то вело — и на сей раз привело к куче кирпича, выросшей на свежем газоне. Старик Коновалов прямо по газону отмерил от нее четыре шага и встал по стойке «вольно». Здесь, точно знал он, нужно будет ссыпать кирпич со следующей машины.

Алевтина Олеговна Стеценко сидела дома и проверяла тетради десятиклассников, немыслимую гору тетрадей с контрольными задачами по химии. Работа была объективно не из веселых, механическая и оттого занудная, но к завтрашнему уроку следовало подвести итоги, сообщить результаты, и Алевтина Олеговна терпеливо, хотя и не без раздражения, брала с горы тетрадку за тетрадкой, перелистывала, проглядывала, черкала где надо красной шариковой ручкой, выводила оценки. По всему выходило, что будущих химиков в школьном выпуске не ожидалось. Добралась до тетради Павлика Топорина, толкового мальчика, отличника и общественника, внимательно прошлась по цепочке формул, все же зацепила ошибку. Подумала секунду — править, не править? — не стала разрушать общую картину, вывела внизу аккуратную красную пятерку. Поторопился мальчик, проявил невнимательность-с кем не бывает? — так зачем и ему и себе портить настроение перед экзаменом?

От доброго поступка настроение улучшилось, да и гора непроверенных контрольных стала заметно ниже. Алевтина Олеговна не очень любила ставить двойки, не терпела конфликтов, никогда не стремилась вызывать в школу родителей отстающих учеников, справедливо считала: кто захочет, тот сам попросит помощи, после уроков останется. А не захочет — зачем заставлять? Главное — желание, главное — интерес, без него не то что химии не постичь — обыкновенного борща не сварить. К слову, сейчас ее гораздо больше контрольной волновал варившийся на плите в кухне борщ, любимое кушанье любимого мужа Александра Антоновича, да всерьез занимало мысли недошитое платье, наиэлегантнейшее платье модного стиля «новая волна» — из последней весенней «Бурды». Платье это Алевтина Олеговна шила для невестки, женщины капризной и требовательной, но шила его с удовольствием, потому, что вообще любила эту работу, считала ее творческой — в отличие от преподавания химии…

Итак, Алевтина Олеговна проверяла тетради, когда в дверь кто-то позвонил. Алевтина Олеговна отложила шариковую ручку, пошла в прихожую, мимоходом оглядела себя в настенном, во весь рост зеркале — все было в полном ажуре: и лицо, и одежда, и душа, и мысли, — и открыла дверь. За оной стоял приятной наружности совсем молодой человек, почти мальчик, в модной белоснежной куртке.

— Добрый день, — вежливо сказал молодой человек и слегка склонил голову, что выдавало в нем хорошее домашнее воспитание. — Я имею честь видеть Алевтину Олеговну Стеценко?

— Это я, — согласилась с непреложным Алевтина Олеговна, более всего ценившая в людях куртуазность манер. — Чем, простите, обязана?

— Ничем! — воскликнул молодой человек. — Ничем вы мне не обязаны, уважаемая Алевтина Олеговна, и это я должен просить у вас прощения за приход без звонка, без предупреждения, даже без рекомендательного письма. Так что простите великодушно, но посудите сами: что мне было делать?…

Алевтина Олеговна не успела прийти в себя от напористой велеречивости куртуазного незнакомца, как он уже легко вторгся между ней и вешалкой, закрыл за собой дверь, подхватил Алевтину Олеговну под полную руку и повел в комнату. Заметим: в ее собственную комнату. И что характерно: все это не показалось Алевтине Олеговне нахальным или подозрительным: она с какой-то забытой легкостью поддалась властному и вкрадчивому напору обаятельнейшего юноши.

Молодой человек бережно усадил Алевтину Олеговну на диван и сам сел напротив, на стул.

— Дорогая Алевтина Олеговна, — начал он свой монолог, — вы меня совсем не знаете, и вряд ли я имею право льстить себя надеждой, что вы меня когда-нибудь узнаете получше, но разве в этом дело? Совсем не обязательно съесть пресловутый пуд соли, чтобы понять человека, чтобы увидеть за всяким там це два аш пять о аш или натрий хлор то, что скрыто в глубине, что является затаенной сутью Личности — да, так, с большой буквы! — увидеть талант, всегдашней сутью которого была, есть и будет доброта. Да, да, Алевтина Олеговна, не спорьте со мной, но талант без доброты — не талант вовсе, а лишь ремесленничество, не одухотворенное болью за делаемое и сделанное, ибо только боль, только душевная беззащитность, я бы сказал — обнаженность движет мастерством, а вы, Алевтина Олеговна — опять не спорьте со мной! — мастер. Если хотите, от бога. Если хотите, от земли.

Тут молодой человек вскочил, пронесся мимо вконец ошарашенной потоком непонятных фраз Алевтины Олеговны, исчез из комнаты, в мгновение ока возник вновь, сел и буднично сообщил:

— Борщ я выключил, он сварен.

— Но позвольте… — начала Алевтина Олеговна, пытаясь выплыть на поверхность из теплого, затягивающего омута слов, пытаясь обрести себя — серьезную, умную и рациональную учительницу химии, а не какую-то дуру с обнаженной душой. С обнаженной — фи!..

Но молодой человек не дал ей выплыть.

— Не позволю, не просите. Вы — мастер, и этим все сказано. Я о том знаю, мои коллеги знают, коллеги моих коллег знают, а об остальных и речи нет.

— Какой мастер? О чем вы? — барахталась несчастная Алевтина Олеговна.

— Настоящий, — скучновато сказал молодой человек, сам, видать, утомившийся от лишних слов.

— В чем?

— Разве конкретность непременно нужна? Мастер есть мастер. Это категория физическая, а не социальная. Если хотите, состояние материи.

— А материя — это я? — Даже в своей пугающей ошарашенности Алевтина Олеговна не потеряла, оказывается, учительской способности легко иронизировать. Вроде над собой, но на самом деле — над оппонентом. — Вы, молодой человек (простите, не знаю имени), тоже мастер. Зубы заговаривать.

— Грубо, — сказал молодой человек. — Грубо и неженственно. Не ожидал… Хотя вы же химик, представительница точной науки! Прекрасно, конкретизируем сказанное!.. Вы могли бы украсить собой любой дом моделей — раз. Вы могли бы стать гордостью общественного питания — два. Вы прекрасно воспитали сына, значит, в вас не умер Песталоцци, — три. И поэтому вы замечательный школьный преподаватель химии, хотя вот уже двадцать с лишним лет не хотите себе в том сознаться.

— Я плохой преподаватель, — возразила Алевтина Олеговна. — Мне скучно.

Отметим: с тремя первыми комплиментами она спорить не стала.

А молодой человек и четвертому подтверждение нашел:

— Виноваты не вы. Виновата школьная программа. Вот она-то скучна, суха и бездуховна. Но саму-то науку химию вы любили! Вы были первой на курсе! Вы закончили педагогический с красным дипломом! Вы преотлично ориентируетесь во всяких там кислотах, солях и щелочах, вы можете из них чудеса творить!.. — Тут молодой человек проворно соскочил со стула, стал на одно колено перед талантливым химиком Алевтиной Олеговной. — Сотворите чудо! Только одно! Но такое… — Не договорил, зажмурился, представил себе ожидаемое чудо.

— Скорее встаньте, — испугалась Алевтина Олеговна. Все-таки ей уже исполнилось сорок пять, и такие порывы со стороны двадцатилетнего мальчика казались ей неприличными. — Встаньте и сядьте… Что вы придумали? Что за чудо? Помните: я не фокусник.

Заинтересовалась, заинтересовалась серьезная Алевтина Олеговна, а ее последняя реплика — не более чем отвлекающий маневр, защитный ложный выпад, на который молодой человек, конечно же, не обратил внимания.

— Нужен дым, — деловито сообщил он. — Много дыма.

— Какой дым? — удивилась Алевтина Олеговна. И надо сказать, чуть-чуть огорчилась, потому что в тайных глубинах души готовилась к иному чуду.

— Обыкновенный. Типа тумана. Смешайте там что-нибудь химическое, взболтайте, нагрейте — вам лучше знать. В цирке такой туман запросто делают.

— Вот что, молодой человек, — сердито и не без горечи заявила Алевтина Олеговна, вставая во все свои сто шестьдесят три сантиметра, — обратитесь в цирк. Там вам помогут.

— Не смогу. Во всем вашем доме нет ни одного циркового. А вы есть. И я пришел к вам, потому что вы — одна из тех немногих, на кого я могу рассчитывать сразу, без подготовки. Я ведь не случайно сказал о вашей душе…

— При чем здесь моя душа?

— При том… — Молодой человек тоже поднялся и осторожно взял Алевтину Олеговну за руку. — Рано утром вы придете в школу… — Он говорил монотонно, глядя прямо в глаза Алевтине Олеговне. — Вы придете в школу, когда там не будет никого — ни учителей, ни учеников. Вы откроете свой кабинет, вы возьмете все необходимое, вы начнете свой главный опыт, самый главный в жизни. И пусть ваш туман выплывает в окна и двери, пусть он заполнит двор, пусть он вползет в подъезды, заберется во все квартиры, повиснет над спящими людьми. Вы сделаете. Вы сможете…

У Алевтины Олеговны бешено и страшно кружилась голова. Лицо молодого человека нерезко качалось перед ней, как будто она уже сотворила туман, чудеса начались с ее собственной квартиры.

— Но зачем?… — только и смогла выговорить.

— Потом пой лете, — сказал молодой человек. Взмахнул рукой, и туман вроде рассеялся, голова почти перестала кружиться. — Все, Алевтина Олеговна, сеанс окончен. Жду вас у подъезда ровно в пять утра. — И молниеносно ретировался в прихожую, крикнув на прощание: — Мужу ни слова!

Хлопнула входная дверь. Алевтина Олеговна как стояла, так и стояла — этакой скифской каменной бабой. Глянула на письменный стол с тетрадками, потом на обеденный с недошитым платьем. Медленно-медленно, будто в полусне, пошла на кухню — к газовой плите. А молодой человек, оказывается, не соврал, борщ и впрямь был готов.

Когда пресловутый молодой человек проходил по двору, старик Коновалов по-хозяйски принимал уже пятую машину с кирпичом. Хорошо ему было, радостно, будто вернулись счастливые деньки, когда он, солидный и авторитетный, командовал своей автоколонной, в которой, кстати, и КамАЗы тоже наличествовали. И тетрадка, кстати, пригодилась: Коновалов в ней ездки записывал.

— Осаживай, осаживай! — веско кричал он шоферу. — Ближе, ближе… Сыпь!

И очередная кирпичная горка выросла на аккуратном газоне, заметно уродуя его девственно-зеленый, ухоженный вид.

Коновалов увидел парня, споро подбежал к нему — именно подбежал! — и торопливо спросил:

— Путевки шоферам подписывать?

— А как положено? — поинтересовался парень.

— Положено подписывать. И ездки считать. Они же сдельно работают…

— Подписывай, Пал Сергеич, — разрешил парень. — И считай. Но чтоб комар носа не подточил.

— Понимаю, не впервой. — И помчался к КамАЗу, откуда выглядывал шофер, тоже на удивление юный работник.

А парень дальше пошел.

Исторический профессор Андрей Андреевич Топорин в текущий момент читал лекцию студентам истфака, увлекательно рассказывал любознательным студиозам о Смутном времени, крушил Шуйского и с одобрением отзывался о Годунове.

— У меня вопрос, профессор, — поднялся с места один из будущих столпов исторической науки.

— Валяйте, юноша, — поощрил его Топорин, любящий каверзные подначки студентов и умеющий легко парировать их.

— Имеем ли мы право термин «Смутное время» толковать в ином смысле? То есть не от слова «смута» — в применении к борьбе за престол, и только к ней, а как нечто неясное, непонятное, до сих пор толком необъяснимое?

— Термин-то однозначен, — усмехнулся Топорин, прохаживаясь перед рядами столов, — термин незыблем, как своего рода опознавательный знак ее величества Истории. Но вот понятие… Обложившись словами-знаками, мы зачастую забываем исконные значения этих слов. Да, смутный — мятежный, каковым, собственно, и был доромановский период на Руси. Но и вы правы, юноша: смутный — значит зыбкий, нерезкий, неясный. Если хотите, непонятный… Но тогда взглянем пошире: а что в истории человечества предельно ясно? Факты, голые факты. Был царь. Был раб. Был друг, — и был враг. Была война, которая продолжалась с такого-то года по такой-то. И прочее — в том же духе. А каков был этот царь? А что думал раб? А был ли друг другом, а враг врагом?… Это уже область домыслов, а она, юноша, всегда смутна. Человеческие отношения и сегодня для нас полны смутности. Но все это софизм и демагогия. История — наука достаточно точная и по возможности опирается на те самые голые факты, которые мы с вами обязаны одеть в строгие одежды не домыслов, но выводов. Мы, историки… — Тут он вгляделся в задавшего вопрос студента — коротко стриженного блондина в белой спортивной куртке. — А вы, собственно, откуда, юноша? Что-то я вас не припомню…

— А я, собственно, с параллельного курса, — скромно ответил юноша. — Я, собственно, не историк даже, а скорей социолог-философ. Меня привлекла к вам гремящая слава о ваших лекциях.

— Ну-ну, полегче, — строго сказал Топорин, хотя упоминание о славе сладко польстило профессорскому самолюбию. — Мы с вами не на светском рауте, поберегите комплименты для женского пола… Ладно, бездельники, на сегодня закончим. — Подхватил «дипломат»-чемоданчик и пошел к двери, легко пошел, спортивно, ничем не напоминая старика Коновалова, который, как помним, был его ровесником. Но — теннис трижды в неделю, но — сорокаминутная зарядка плюс холодный душ по утрам, но — строгий режим питания, и вот вам наглядный результат: Коновалов — дряхлый старичок-боровичок, а профессор Топорин — пожилой спортсмен, еще привлекательный для не слишком молодых дам типа… кого?., ну, к примеру, Алевтины Олеговны.

И студенты споро потянулись на перемену. И философ-социолог тоже влился в разномастную толпу сверстников.

Давайте не станем гадать, был ли вышеупомянутый любознательный студент нашим знакомцем из опять же вышеописанного двора. Давайте не станем обращать внимания на явное совпадение примет: цвет волос, куртка, джинсы, возраст, наконец… История, как утверждал знаменитый профессор Топорин, должна опираться на голые факты.

А они таковы.

Старик Коновалов запарился. Даже новые ноги гудели по-старому. Хотелось есть. А машины шли и шли, красные кирпичные курганы равномерно вздымались вдоль всего двора, старику Коновалову до чертиков надоело давать любопытным жильцам туманные объяснения по поводу массового завоза дефицитных стройматериалов. И ладно бы жильцам, а то сам домоуправ, строгий начальник, подскочил с вопросами. Коновалов говорит, мол, указание свыше, мол, в райисполкоме решили, мол, будут возводить детский городок, спортплощадку. Но домоуправ не поверил, помчался звонить в райисполком и до сих пор не вернулся. Либо не дозвонился, либо что-то ему там путное сообщили, либо другие важные дела отвлекли. Парень в куртке подошел к усталому старику.

— Пора шабашить, отец.

— А кирпич? — Сознательная душа Коновалова воспротивилась неплановому окончанию работ.

— Без тебя справятся. Да и осталось-то с гулькин нос. Пойди перекуси. Есть что в холодильнике?

— Как не быть! Слушай, а может, вместе?… Суп есть куриный, курицу прижарим…

— Спасибо, отец, я не голоден… — Парень ласково обнял старика, прижался щекой к щеке, пошептал на ухо: — А после обеда поспи. Подольше поспи, ночь предстоит трудная, рабочая ночка. — Отстранился, весело засмеялся: — Не заснешь, думаешь? Заснешь как миленький! И сон тебе обещаю. Цветной и широкоформатный, как в кино.

Ирку Пахомову начальница с обеда отпустила. Ирка купила в гастрономе четыре пакета шестипроцентного молока, завернула в аптеку за горчичниками и явилась домой — кормить и лечить больного супруга. Больной супруг спал, свернувшись калачиком, дышал ровно, во сне не кашлял. Ирка попробовала губами лоб мужа, слегка удивилась: лоб оказался холодным.

Позвала тихонько:

— Сеня, проснись.

Сенька что-то проворчал неразборчиво, перевернулся на другой бок, сбил одеяло, выпростав из-под него худые волосатые ноги. Ирка одеяло поправила, легко погладила мужа по взъерошенному затылку, решила не будить. Больной спит — здоровье приходит. Эту несложную истину Ирка еще от бабушки знала, свято в нее верила. Сенька зря сомневался: Ирка любила его и по-бабьи жалела, до боли в сердце иной раз жалела, до пугающего холодка в животе, и уж конечно, не собиралась навеки бросать, уезжать с Наденькой в теплый Таганрог, к старикам-родителям. А что пьет — так ведь мно-о-го меньше теперь, а зато когда трезвый — лучше мужа и не надо: и ласковый, и работящий, и добрый. И еще — очень нравилось Ирке — виноватый-виноватый…

…Издавна в России считалось: жалеет — значит любит. О том, кстати, заявила в известной песне хорошая народная певица Людмила Зыкина.

А между тем время к трем подбиралось, пустой с утра двор стал куда многолюднее. Как отмечалось выше — да простится автору столь казенный оборот! — «проблема кирпича» сильно волновала жильцов, вечно ожидающих от местных властей разных сомнительных каверз. То горячее водоснабжение посреди лета поставят «на профилактический ремонт», то продовольственный магазин — «на капитальный», то затеют покраску дома в веселые колера, и они, эти колера, логично оказываются на одежде, на обуви и, как следствие, на полу в квартирах. Веселья мало.

А тут столько кирпича сразу!..

Старика Коновалова раскусили быстро: примазался пенсионер к мероприятию, мается от безделья, занять себя хочет. Пусть его. Но домоуправ-то, домовой — он все знать должен!.. Рванули в домоуправление, а там замок. И лаконичная табличка, писанная на пишмашинке: «Все ушли на овощную базу». Кое-кто, конечно, в райисполком позвонил — но и там о предполагаемом строительстве ничего не слыхали. Правда, обещали подъехать, разобраться.

И тогда по двору пополз слух о неких парнях в белых куртках, которые-то и заварили подозрительную кашу. То ли они из райапу, то ли из промстройглавка, то ли из соцбытремхоза. Где истина — кто откроет?…

А один юный пионер голословно утверждал, что рано утром на Москве-реке в районе карандашной фабрики приземлилась небольшая летающая тарелка, из которой высадился боевой отряд инопланетян в белых форменных куртках. Но заявление пионера никто всерьез не принял, потому что ранним утром пионер спал без задних ног, начитавшись на ночь вредной фантастики.

Но тут старик Коновалов, умаявшись руководить, ушел домой, грузовики с кирпичом во двор больше не заезжали, и жильцы мало-помалу успокоились, разошлись по отдельным квартирам. Известная закономерность: гражданская активность жильца прямо пропорциональна кинетике общественных неприятностей. Если возможная неприятность потенциальна, то есть ее развитие заторможено и впрямую жильцу не угрожает, то он, жилец, успокаивается и выжидает. Иными словами, активность превращается в свою противоположность.

В этом, кстати, причина многих наших бед. Надо душить неприятность в зародыше, а не ждать, пока она, спеленькая, свалится тебе на голову.

…Именно в силу означенной закономерности парень в белой куртке, никем не замеченный, встретился в три часа с Павликом Топориным. А может, потому его не заметили, что он, хитрюга, снял куртку, остался в майке, а куртку свернул и под мышку пристроил. Маскировка.

Но у парня, похоже, было другое объяснение.

— Парит, — поделился он метеорологическим наблюдением, садясь на скамейку рядом с Павликом. — Как бы грозы не было.

— А и будет, что страшного? — беспечно спросил Павлик.

— Гроза — это шум. А мне нужна тишина.

— Мертвая? — Павлик был в меру ироничен.

Но парень иронии не уловил или не захотел уловить.

— Не совсем, — серьезно ответил он. — Кое-какие звуки возможны и даже обязательны.

— Это какие же? — продолжал усмехаться Павлик.

— Плач, например. Стон. Крик о помощи. Проклятья. Мало ли…

— Ни фига себе! — воскликнул Павлик. — Вы что, садист-любитель?

— Во-первых, я не садист, — спокойно разъяснил парень. — Во-вторых, не любитель, а профессионал.

— Профессионал — в чем?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — банально ответил парень, несколько разочаровав Павлика.

И в самом деле: несомненный флер тайны, витающий над незнакомцем, гипнотическая притягательность его личности, остроумие и вольность поведения — все это сразу привлекло Павлика, заставило отменить важный теннис, а может, — в дальнейшем — и кое-какие милые сердцу встречи. А тут банальная фразочка из репертуара родного деда-профессора. Ф-фу!

Но парень быстро исправился.

— Первое правило разведчика слыхал? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, огласил: — Не знать ничего лишнего. — Голосом последнее слово выделил.

— Что считать лишним, сеньор Штирлиц? — Павлик позиций не сдавал, считал обязательным слегка покалывать собеседника, кем бы он ни был.

— Все, что не относится к заданию.

— К какому заданию? К чьему?

— К моему. А какое — сейчас поймешь. Ну-ка пройдемся. — Встал и пошел вдоль школьного забора к выходу на набережную.

Павлику ничего не оставалось делать, как идти следом. Поверьте, он никогда бы не поступил так, если б не обыкновенное юношеское любопытство. И что ж тут постыдного — удовлетворить его? Удовлетворим — ив разные стороны, никто никому ничем не обязан… Если, конечно, упомянутое задание не окажется адекватным желаниям самого Павлика.

Так он счел. Поэтому пошел за парнем. И ходили они вдоль по набережной минут эдак сорок.

О чем говорили?…

Здесь автор позволяет себе применить до поры «первое правило разведчика»…

Сеньке Пахомову снился обещанный сон.

Будто сидел он, трезвый и здоровый, на жестком стуле, мертво привинченном к движущейся ленте не то эскалатора, не то какого-то иного специального транспортера. Движение горизонтальное, плавное, неторопливое, поступательное. Ветерок навстречу — теплый, слабый до умеренного, приятный. Как на Москве-реке утром. А справа, слева, наверху, внизу — всюду, куда взгляд достает! — такие же транспортерные ленты с такими же стульями, а на них — люди, люди, люди… И все двигались горизонтально, плавно, медленно и поступательно — туда же, куда и Семен. В ту же неизвестную, скрытую в сизом тумане сторону.

«Где-то я читал про такую катавасию, — подумалось Семену. — Где-то в зарубежной фантастике. Может, у Лема?…»

Но не вспомнил, не отыскал затерянное в вязкой памяти худпроизведение, да и лень было напрягать мозг, совсем недавно еще подверженный высокой температуре и гриппозным бациллам; просто расслабился Семен — везут, и ладно! — ехал себе, глазел по сторонам, искал знакомых.

А вот, кстати, и знакомые!

На соседней ленте, метрах в пяти от Семена, плыла вперед строгая учителка Алевтина Олеговна, аккуратно сложила на круглых коленях пухлые руки — спина прямая, взгляд целенаправлен в туманную даль.

— Алевтина Олеговна! — радостно заорал Семен, даже со стула привстал. — Это ж я, Семен Пахомов!..

Но Алевтина Олеговна не услышала его, да и сам Сенька себя не услышал, как будто и не орал вовсю, а лишь подумал о том. Хотя — голову на заклание! — в голос вопил…

«Странное какое явление, — решил он задумчиво. — Видать, тишина во сне стала тугой и плотной, материальной стала. Как вата».

А над Алевтиной Олеговной ехал на стуле тихий пенсионер Коновалов…

Вон и профессор Топорин Андрей Андреевич стульчик себе облюбовал, знатный человек, обеспеченный, наяву на личной «Волге» раскатывает, а здесь — как все, здесь, так сказать, на общественном транспорте… А там кто? Никак, Павлуха Топорин, профессорский внучок, супермен и джентльмен, красавец-здоровяк, юный любимец юных дам. Сенька не раз встречал его темными вечерами то с одной прекрасной дамой, то с пятой-десятой. И тоже помалкивает, деда не замечает и не крикнет ему: мол, куда едем, дед?

А на других лентах смирно ехали другие знакомцы Семена — милые и немилые соседи по дому, содворники, если можно так выразиться. Вон чета артистов-эстрадников из первого подъезда. Вон братья-близнецы Мишка и Гришка, работяги из двенадцатого цеха. Вон вся семья Подшиваловых: папа-писатель, мама-художница, дети-вундеркинды, дед — ветеран войны, бабка-домохозяйка, — из третьего. Вон полковник из пятого подъезда, тоже с женой, она у него завклубом где-то работает. А дальше, дальше плыли в спокойствии чинном прочие жители родного Сенькиного дома, плыли, скрываясь в тумане, будто всех их подхватил и повез куда-то гигантский конвейер — то ли на склад готовой продукции, то ли на доработку: кому, значит, гайку довинтить, кому резьбу нарезать, кому шарики с роликами перемешать.

Интересное кино получается: все с семьями, все, как в стихах, с любимыми не расстаются, а он один, без Ирки! И Алевтина без своего благоверного. Почему такая несправедливость?

Оглянулся Сенька — вот тебе и раз! Позади, в нижнем ярусе, едут двумя сизыми голубками его Ирка и Алевтинин очкастый, сидят рядышком, хорошо еще — тишина близкому контакту мешает! Как это они вместе, они ж не знакомы?…

Хотел было Сенька возмутиться как следует, встать с треклятого стула, спрыгнуть на нижний ярус, физически разобраться в неестественной ситуации, но кто-то внутри словно бы произнес — спокойно так: «Не шебуршись понапрасну, Семен, не трать пока силы, пустое все это, ненастоящее, не стоящее внимания». — «А где стоящее?» — поинтересовался тогда Семен. И тот, внутри, ответил: «Впереди».

И успокоился Сенька во сне, перевернулся с боку на бок, ладошку под щеку удобно положил.

А туман впереди рассеивался, и стало видно, что все транспортеры стекаются к огромной площади, похожей на Манежную, стулья с лент неизвестным образом сближаются, выстраиваются в ряды, будто ожидается интересный концерт на свежем воздухе. Сенькин стул тоже съехал в соответствующий ряд, прочно встал; справа Алевтина Олеговна концерта ждет, слева — пенсионер Коновалов.

«Какой же концерт в такой тишине? — удивился Сенька. — Да и сцены никакой не видать…»

Но тут впереди возник репродуктор-великан, повис над толпой на ажурной стальной конструкции, похожей на пролет моста, кто-то сказал из репродуктора мерзким фальцетом:

— Раз, два, три, четыре, пять — проверка слуха…

И после секундной паузы приятный, хотя и с некоторой хрипотцой, бас произнес непонятный текст:

— Все, что с вами произойдет, — с вами давно произошло. Все, что случится, — случилось не сегодня и не вчера. То, что строили, — строили сами, никто не помогал, и никто не мешал. А не нравится — пеняйте на себя. Впрочем… — Тут бас замолк, а мерзкий фальцет вставил свое, явственно подхихикивая:

— Погодите, строители, не расходитесь. Еще не все. — И пропел без всякого присутствия музыкального слуха, фальшивя и пуская петуха: — «Я хожу одна, и что же тут хорошего, если нет тебя со мной, мой друг…»

Но тут в репродукторе зашипело, заскворчало, громко стрельнуло. «Гетеродин сдох», — ошалело подумал Сенька.

— Прямо апокалипсис какой-то, — возмущенно сказала Алевтина Олеговна. — Я в этом фарсе участвовать не хочу.

— Выходит, можно разговаривать! — обрадовался Сенька, вскочил с места, закричал: — Ирка, Иришка, ты где?

— А ну, сядь, — одернул его за трусы старик Коновалов. — Сказано же: еще не все.

Но Сенька ждать не захотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье и ругательства. Но плевать ему было на отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то с ними церемонился — подумаешь, цацы! — а во сне и подавно внимания не обращал.

— Ирка! — орал он как оглашенный. — Отзовись, где ты?

Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверно, занес конвейер ее невесть куда — может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку.

А туман опять сгустился, укрыл сидящих, отделил их друг от друга. Туман буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по щекам, по шее, заплывал под майку — она вся промокла на ощупь. Сенька, как пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно трудно стало идти, а кричать — совсем невозможно.

— Ирка! Ирка!

Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом — прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на одну, сплетались в узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку — и все в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они отпрыгивали чуток и снова — в атаку…

А голос из репродуктора грохотал:

— Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да рухнет!..

И опять фальцетик нахально влез:

— Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные, привычками поросли…

— Ирка! — прохрипел Сенька.

А тот тайный внутри него сказал тихонько:

— Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани!

И Сенька рванул. Разодрал руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь, судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выплюнул ее в душном приступе кашля…

…и увидел свет…

…и ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное:

— Теперь ты совсем здоров.

Сенька поверил тайному и открыл глаза.

В комнате горела люстра, а Ирка сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как туман в Сенькином сне.

— Ты чего? — Сенька по-настоящему испугался. Во сне не успел, а тут — сразу: — Уж не случилось ли что? Почему рев?

— Сенечка… — всхлипывала Ирка. — Родной ты мой…

— Кончай причитать! Живой я, живой.

— Да-а, живой… — ныла Ирка. — Ты меня во сне звал, так кричал страшно… Я тебя будила, трясла-трясла-а, а ты спишь…

— Проснулся. Все. Здоров. — Сенька сел на кровати, огляделся. — Где мои штаны?

— Какие штаны? Какие штаны? Лежи! У тебя температура.

— Нету у меня температуры. Сказал: здоров.

— Так не бывает. — Слезы у Ирки высохли, и, поскольку муж высказывал признаки мало понятного бунта, в ее голосе появилась привычная склочность: — А ну ляг, говорю!

— Ирка, — мягко сказал Сенька, и от этой мягкости, абсолютно чуждой мужу, Ирка аж замерла, затаилась. — Ирка, Ирка, дура ты моя деревенская, ну не спорь же ты со мной! А лучше собери что-нибудь пожевать, жрать хочу — умираю. Наденька где?

— В садике. Я ее на ночь оставила. Ты же больной…

— В последний раз оставляешь, — строго заявил Сенька. — Ребенок должен регулярно получать родительское воспитание.

Этой официальной фразой Сенька добил жену окончательно.

— Хочешь, я схожу за ней? — растерянно спросила она.

— Сегодня не надо. Сегодня я буду занят.

— Чем? — Растерянность растерянностью, а семейный контролер в Ирке не дремал. — Магазины уже закрыты.

— При чем здесь магазины? — Сенька разговаривал с ней, как будто не он болен, а она, как будто у нее высокая температура. — Некогда мне по магазинам шататься, некогда и незачем. Все, Ирка, считай — завязал.

— Ты уж тыщу раз завязывал.

— Посмотришь, — не стал спорить Сенька, взял со стула джинсы и начал натягивать их, прыгая на одной ноге.

И это нежелание доказывать свою правоту, спорить, орать, раскаляться докрасна — все это было не Сенькино, чужое, пугающее.

— У тебя кто-нибудь есть? — жалобно — нелогично и невпопад — спросила Ирка.

Сенька застыл на одной ноге — этакой удивленной цаплей, не удержал равновесие, плюхнулся на кровать. Засмеялся:

— Ну, мать, ты даешь!.. Дело у меня есть, дело, понятно?

— Понятно, Сеня, — тихо сказала Ирка, хотя ничего ей понятно не было, и пошла в кухню — собирать на стол, кормить странного мужа.

А Сенька застегнул джинсы, босиком подошел к окну, прикинул расстояние от своего подъезда до двенадцатого. Получалось: стена закроет выход на набережную, превратив двор в замкнутый со всех сторон бастион. А если еще и ворота на проспект запереть…

— Почему я? — с тоской спросил Сенька. И тайный — внутри — ответил:

— Потому что ты смог.

— Что смог?

Но тайный на сей раз смолчал, спрятался, а Ирка из кухни крикнула:

— Ты мне?… Все готово. Хочешь — в постель подам?

Ох, не верила она, что Сенька враз выздоровел, ох, терзалась сомнениями! И пусть бы температура упала, бывает, но с психикой-то у мужа явно неладно…

И Сенька ее сомнений опять не опроверг.

— Вот еще, — сказал он, — будешь ты таскать взад-вперед. Ты что, не устала, что ли? Работаешь, как клоун… Слушай, может, тебе перейти? Может, в садик к Наденьке — воспитательницей? Давай прикинем… — Вошел в кухню, сел за стол.

Ирка тоже села — ноги не держали. Сказала покорно:

— Давай прикинем.

Будучи в командировке в одной из восточных стран, автор не пожалел мелкой монетки для уличного гадальщика. Белый попугай-ара встряхнул хохолком, порылся клювом в деревянном расписном ящике, вытащил аккуратно сложенный листок бумаги. Гадальщик с поклоном протянул его автору:

— Ваше счастье, господин.

На листке печатными буквами значилось по-английски: «Бойтесь тумана. Он не дает увидеть лица близкого вам человека».

Когда с работы вернулся муж, Алевтина Олеговна уже вчерне сметала на руках платье для невестки, оставалось только прострочить на машинке швы и наложить отделку. Муж оставил портфель в прихожей, сменил туфли на домашние тапочки, вошел в комнату, привычно поцеловал Алевтину Олеговну в затылок. Как клюнул.

— Все шьешь, — сказал он, констатируя увиденное. — Из Свердловска не звонили?

— Никто не звонил.

Алевтина Олеговна отложила шитье; поставив локти на стол, подперла ладонями подбородок. Следила за мужем.

Стеценко снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука, пуговку на рубашке расстегнул.

— Жарко сегодня. — Подошел к телевизору, ткнул кнопку.

— Не надо, — попросила Алевтина Олеговна.

— Почему? — удивился Стеценко. — Пусть гудит.

— Не надо, — повторила Алевтина Олеговна. — Там сейчас ничего интересного, а я устала. И ты устал, Саша.

— Тишина меня душит, — сообщил Стеценко, усаживаясь в кресло и укладывая ноги на пуфик. — А с чего бы ты устала, интересно? У тебя же свободный день.

— Ничего себе свободный! Одних тетрадей гора. И платье для Симы.

— Все равно дома — не в офисе. Могла и отдохнуть, подремать…

Экран нагрелся, и на нем возник цех какого-то металлургического завода. Раскаленный брусок металла плыл по рольгангам, откуда-то сверху спустились железные клешни, ухватили брусок, уложили на ровную площадку. Тут на него упала баба молота, сдавила — взлетели небольшим фейерверком огненные искры.

— Я спала, — сказала Алевтина Олеговна.

— Вот и ладушки, — обрадовался Стеценко. — И я немножко вздремну, с твоего позволения. Полчасика, хорошо? Ты меня не трогай…

— А я сон видела, — совсем тихо добавила Алевтина Олеговна, но муж не слышал ее, он уже посапывал в кресле.

Сон Алевтины Олеговны был неинтересен Стеценко.

Она аккуратно сложила платье для Симы, спрятала его в шкаф, туда же повесила на плечиках пиджак мужа. Подошла к книжному шкафу, открыла створку, пробежалась кончиками пальцев по корешкам книг, вытащила потрепанный институтский учебник по химии, машинально, не вглядываясь, перелистала его. Прислонилась лбом к жесткой полке.

— Почему я? — с тоской спросила вслух, даже не ведая, что слово в слово повторила вопрос мало знакомого ей Сеньки Пахомова, так загадочно возникшего рядом в ее суматошном апокалиптическом сне.

И словно бы кто-то тайный внутри ее пояснил:

— Потому что ты сможешь…

— Что смогу? — автоматически поинтересовалась Алевтина Олеговна и сама себе ответила: — Если бы смогла…

Тайный не подтвердил и не опроверг слов Алевтины Олеговны, да она и не ждала ничего, не верила в потусторонние голоса. Она села за письменный стол, вновь раскрыла старый учебник и стала искать указаний, как сделать «дым типа тумана» с помощью химических препаратов имеющихся в наличии в школьной лаборатории.

Показалось или нет: стало темнее, вещи потеряли четкие очертания, словно не сделанный ею туман тихонько проник в комнату…

По всему выходит, что Алевтина Олеговна видела тот же сон, что и Сенька Пахомов? Может быть, может быть… Автор хочет обратить читательское внимание на то, что в описываемой истории вообще слишком много повторов, одинаковых ситуаций И даже одинаково произнесенных реплик — разными, заметьте, людьми. Увы, это так.

А где, любопытно, наш молодой человек в белой куртке, непонятный молодой человек, невесть откуда взявшийся, невесть чего задумавший? Исчез, испарился. — как возник. Фантом. Не личность — знак. Но знак — чего?… «Смутный персонаж», — сказал бы профессор Топорин, употребив знакомый термин в неисторическом смысле.

— Дед, — спросил профессора внук Павлик, входя к нему в кабинет, — твои студенты интересуются: как ты к ним относишься?

— Переведи на общедоступный, — попросил профессор, зная склонность внука к ненужной метафоричности.

— Что ты думаешь о моем поколении?

— Я на институтском диспуте?

— Ты дома, дед. Оглянись: представители парткома, профкома и ректората отсутствуют. Пресса тоже. Говори, что хочешь. Хотя сейчас все только так и разговаривают. Тем более пресса…

— Ты считаешь, что я говорю не то, что хочу?

— Отнюдь, дед. Просто в разных ситуациях желания у тебя разные. Ваше поколение отлично умеет управлять собственными желаниями.

— По-твоему, это плохо?

— Это удобно. Всегда безопасно.

— Напомню тебе не столько историческую, сколько бытовую закономерность: неуправляемые желания всегда ведут к катастрофе.

— Случается, житейские катастрофы приводят к душевному равновесию, к обретению себя как личности.

— Софизм, внук. Оправдание для труса, которого подобная катастрофа приводит, например, в монастырь.

— Демагогия, дед. Я имел в виду героя, которого подобная катастрофа приводит, например, на костер.

— Ты научился хорошо спорить.

— Твоя школа, дед. Но ты так и не ответил мне… Не управляй желаниями, костра не будет. Как, впрочем, и монастыря.

— Ты несправедлив, внук. Я никогда не боялся костров.

— А что такое костер в наши дни? Общеинститутское собрание? Заседание парткома? Приглашение «на ковер»?… Ты не боялся костра, потому что он тебя грел…

— Извини, Павел, но в таком стиле я не желаю продолжать разговор.

— Что ж, тоже метод — уйти от ответа.

— Ты хочешь ответа? Пожалуйста! Ваше поколение инфантильно и забаловано. Вы еще не научились строить, но уже вовсю рветесь крушить. Причем крушить то, что построено не вами…

— Прости, дед, перебью… Но — для нас? — И для вас тоже.

— А если нам не нравится то, что вы построили для нас? А если мы хотим строить сами?

— Так стройте же, черт побери! Стройте, а не ломайте!

— На чем? И как?… Вы же точно знаете, что нам любить, чем заниматься, во что верить. Чуть что не по-вашему, вы сразу цоп за руку: не так, детки, строите! Вот мы в ваши годы… Постой, дай договорить… Да, вы в наши годы сами решали, как вам жить. А теперь у вас другие задачи: вы решаете, как жить нам. По-твоему, справедливо?… Мы выросли на красивых примерах: Гайдар в девятнадцать лет командовал полком, Фрунзе в двадцать четыре — фронтом… Знаешь, сколько лет было Устинову, когда он в сорок первом стал наркомом вооружения? Тридцать два! А сегодня комсомолом руководят те, которым под сорок. Они точно знают, что нужно семнадцатилетним… Увы, дед, семнадцатилетние инфантильны только потому, что так решили вы. Решили — и точка! — Павлик встал. — Ладно, будем считать, что ты мне ответил.

Профессор смотрел в стол, в какую-то рукопись, вертел в руках очки в тонкой золотой оправе. Поднял глаза.

— И что же вы хотите разрушить? — Он старался говорить спокойно, но в десятилетиями отработанной профессорской интонации слышалось-таки раздражение. — Все, что мы построили?

— Мы не варвары, дед, — усмехнулся Павлик, — и не идиоты. И уж во всяком случае, не те беззаботные пташки, за которых вы нас держите. Если мы и хотим что-то разрушить, то всего лишь стены.

— Какие стены?

— Да мало ли их понастроено!.. Стены равнодушия, недоверия друг к другу, стены вранья, фальши, лицемерия. Если хочешь, стены непонимания — хотя бы между мной и тобой.

— Павлик, — неожиданно ласково сказал Топорин, — я был прав: наивность — составная часть инфантильности.

— Значит, наличие стен ты признал, — опять усмехнулся Павлик. — Уже прогресс. Дальше — дело техники.

— Какой техники? Лома? Отбойного молотка? Чугунной бабы на стреле экскаватора?

— Зря иронизируешь, дед. Вы такой техникой пользовались с успехом — в наши годы… — Павлик повернулся и пошел к двери. И, уже закрывая ее за собой, сунул в щель голову, сказал: — Я тебя очень люблю, дед.

Профессор тоже встал и подошел к раскрытому окну, сел на подоконник. Сильно зажмурил глаза, надавил на них пальцами: теннис теннисом, а зрение сдает, глаза устают, слезиться начали, даже крупный шрифт в книге без очков не виден. А сейчас и вовсе померещилось: какой-то туман в кабинете — заволок мебель, книги, вон и люстра едва проглядывается… Надо бы к врачу сходить…

Парень в белой куртке и в джинсах шел по двору. Старик Коновалов, слегка очумевший от увиденного после обеда сна, вышел подышать свежим воздухом, стоял ждал ночи, ждал обещанной ночной работенки. Заметил парня, бросился к нему.

— Эй, постой!

— В чем дело? — Парень обернулся, и старик с ходу притормозил: на него смотрел Павлик Топорин, профессорский внучок.

— Извини, тезка, обознался, — сказал Коновалов. — За одного тут принял…

— Бывает, Павел Сергеевич, — засмеялся внучок. — Приняли за одного, а нас — много. — И вдруг подмигнул старику: — Все путем, Павел Сергеевич, все будет, как задумано. Чуть-чуть осталось… — И пошел себе.

«А как похож, стервец! — подумал Коновалов. — Со спины — одно лицо…»

Не станем упрекать пенсионера в незнании русского языка. Ну, оговорился — с кем не бывает! Но ведь прав же, прав: похож, стервец…

— Я пойду, — сказал Сенька Пахомов. — Мне надо.

— Куда это? — вскинулась Ирка. — Ночь на дворе. Сенька помялся — соображал, как бы соврать ловчее.

— Халтурка одна подвернулась. Денежная.

— Какая халтура ночью? Зачем ты врешь, Сеня… — Ирка отвернулась к стене, накрыла голову одеялом, заплакала.

Сенька переступил с ноги на ногу.

— Ирка, — сказал он ласково, — хочешь верь, хочешь нет, но я тебя люблю по-страшному. И никогда тебя не предам… А идти мне надо, честно. Я тебе потом расскажу, ладно?

Ирка не ответила, из-под одеяла не высунулась. Но плакать перестала, затихла: слов таких от мужа давно не слыхала.

Сенька пошел в прихожую, открыл стенной шкаф, достал инструмент — надежный, для себя сработанный. Прислушался — в спальне было тихо.

«Все расскажу, — виновато подумал Сенька, — железно расскажу. Вот построю, что надо, и сразу — Ирке…»

Заметим: он уже не сомневался, что сумеет построить за ночь все, что надо.

…Алевтина Олеговна не спала. Лежала на широкой супружеской кровати, слушала, как тихонько сопит муж. Туман в комнате стал гуще, а Стеценко его и не заметил. Алевтина Олеговна, когда ложилась, спросила:

— Дымно у нас как-то, верно?

— Выдумываешь все, — ответил муж. — Давай спать, тебе завтра рано…

Он и не ведал, что попал в точку, просто сказал и сказал — слова же зачем-то придуманы…

Во дворе было пусто и темно, лишь тусклые ночники освещали над дверями таблички с номерами подъездов да у выхода на набережную ветер раскачивал подвешенный на тонких тросовых растяжках фонарь.

Парень уже ждал Сеньку, похаживал по асфальту, насвистывал что-то неуловимо знакомое — то ли из песенного репертуара любимого Иркой Валеры Леонтьева, то ли из чуждого нам мюзикла «Стена» заграничного ансамбля «Пинк Флойд».

— Тьма египетская, — поеживаясь, сказал Сенька, — ни черта не разметишь…

— И не надо, — сказал парень. — Ты клади кирпичики, а они сами, как надо, построятся.

— Что за бред?

— Кому бред, — а кому — нет, — в рифму сообщил парень, засмеялся: — Клади, клади — увидишь.

— Что здесь увидишь? — проворчал Сенька, надел рукавицы. — А раствор где?

— Все здесь.

Сенька пригляделся: у стены дома и впрямь стоял ящик с раствором, а куча кирпича невесть когда переместилась с газона на тротуар, к Сенькиному подъезду. Сенька ткнул мастерком в раствор — свежий раствор, самое оно.

— Без подручного трудно будет. Поможешь?

— Конечно, — сказал парень, снял куртку, повесил на куцую ветку тополя, велением домоуправа подстриженного «под бокс». — Все помогут.

— Кто все? Все спят…

— Кто не спит, тот и поможет, — непонятно заявил парень, тем более непонятно, что во дворе по-прежнему никого не было.

— Ну, лады, — вроде бы соглашаясь с неизбежным, протянул Сенька, взял из кучи кирпич, постучал по нему — целый! — зачерпнул раствор, шлепнул его прямо на асфальт у стены дома. Потом аккуратно уложил кирпич на растворную лепешку, поерзал им, пристукнул сверху деревянной ручкой мастерка. — Давай следующий, не спи!

Парень проворно подал ему кирпич. Сенька снова зачерпнул, снова шлепнул, уложил, поерзал, пристукнул…

— В три ряда, говоришь?

— В три ряда.

— Годится!

Сеньку неожиданно охватило знакомое чувство азарта — как всегда, когда дело пошло, и времени на него отпущено с гулькин нос, и бригадир бубнит: «Давай-давай!» — и подручный сбивается с ног, таская ведра с раствором к месту кладки, и кирпичи целенькие в руку идут — хоть в домино ими играй! — и кладка получается ровная, прочная, раствор схватывает быстро, и ты уже не думаешь о часах, не глазеешь по сторонам, ты уже весь в гонке, в тобой самим заданном ритме, а кладка растет, она тебе по пояс, по грудь, а ты — дальше, дальше, ничего не слышишь, разве что прорвется откуда-нибудь пустяковый вопросик:

— Что ты делаешь, Сеня?!

Кто это?!. Вот тебе раз — Ирка! Не выдержала, дуреха, вылезла из постели, пошла среди ночи пропавшего мужа искать.

— Строю, Ирка!

— Что?

— Стену!

— Зачем?!

— Чтоб лучше было!

— Кому?!

— Всем, Ирка, всем! Чего стоишь? Помогай, раз вышла.

— Ты когда начал?

Дурацкий вопрос Будто сама не знает…

— Только что и начал!

— Как только что?! Как только что?! Ты посмотри… Глянул: батюшки светы! Когда и успел столько?! От Сенькиного подъезда до самого Сеньки, застывшего на секунду с кирпичом в руке, было никак не меньше пятидесяти метров И на всех этих чертовых метрах темнела стена. Мрачной громадой высилась она вдоль двора — именно высилась, поскольку была выше Сеньки сантиметров на тридцать. А он ведь — пока помоста нет — всего по грудь и клал.

— Эй, парень! — испуганно крикнул Сенька.

Тот сразу возник сбоку запарившийся.

— Чего тебе?

— Откуда это все?

— От верблюда! — хохотнул наглый, хлопнул Сеньку по спине. Ты, мастер, ее только сажаешь, а уж растет она сама.

— Как растет?!

— Как в сказке Не бери в голову, Сеня, бери в руки. — И кирпич сует.

Сенька кирпич оттолкнул:

— Погоди, у меня есть… Но ведь так не бывает!

— Бывает — не бывает, какая теперь разница? Есть она, Сеня, есть. И стояла здесь давно. Ты ее лишь проявил, а для этого много времени не надо: одна ночь — и вся наша. Смотри зорче…

Он взмахнул рукой, и в неверном свете дворовых ночников Сенька увидел, что с другой стороны двора, от двенадцатого подъезда, навстречу тоже растет стена, и к каждому подъезду от нее перпендикулярно уходят такие же высокие отростки в те же три кирпича, вползают на ступеньки, скрываются в доме.

— В дом-то зачем? Так не договаривались…

— Я же говорю: она здесь была. Она есть, Сеня, только никто раньше ее не видел, не замечал, не хотел замечать, а теперь увидят — придется! Наткнутся на нее, упрутся лбами, завоют от страха: как дальше жить!.. Давай, мастер, работай. Закончишь — поймешь.

— Что пойму?

— Как жил. Как все живут. И как жить нельзя.

— За стеной?

— Причем за глухой. За кладбищенской.

— Выходит, и мы с Иркой…

— Вы свою стену сегодня разрушили. Сон помнишь?

— Странный какой-то…

— Не странный, а испытательный. Не прорвался бы ты к Ирке, не разодрал бы плетенку из слов, стояла бы у вас сегодня стена. Да она и стояла — тоненькая пока. Ну, может, в один кирпич.

— Во сне туман был. И слова.

— Туман еще будет. А слова — это и есть кирпичики. Лишнее слово — лишний кирпичик, стена и растет. Сколько мы их за жизнь наговариваем — лишних-то! Ложь, равнодушие, непонимание, обида, ссора — мало ли?! И все слова. Кирпичик к кирпичику. Где уж тут друг к другу продраться?

— Просто слов не бывает. Слово — дело…

— Философски мыслишь, мастер! Кончай перекур!

— Погоди… Неужто никто этого не понимает?

— Все понимают, но иначе не умеют. А кто хочет попробовать, тот сейчас здесь.

Сенька посмотрел по сторонам. Чуть светало уже, видны были часы на фронтоне школы. Половину четвертого они показывали. Сенька увидел старика Коновалова, увидел деда Подшивалова из третьего подъезда, внуков его увидел. А еще полковника с женой из пятого и близнецов Мишку и Гришку из двенадцатого… А все же больше, куда больше было молодежи — совсем юных парней и девчонок. Сенька и не помнил всех. Хотя кое-кого узнал: вон Павлик Топорин промелькнул, вон его одноклассник, сын библиотекарши, а вон еще ребята, тоже вроде знакомые…

— Молодых-то сколько!..

— Им эти стены — во где! — Парень провел ладонью по горлу. — Устали биться.

— Значит, видят?

— Лучше всех!

— А зачем сейчас строят?

— А ты зачем?… Чтоб все увидели.

— А потом что?

— Потом суп с котом. Люди работают, Сеня, а мы стоим. Неудобно.

— Подавай! — Сенька как очнулся — зачерпнул раствор, уложил в стену кирпич, выхватил другой из рук парня. — Ирка, включайся, раз не спишь!

— А я уже, Сеня, — ответила Ирка.

Она и рукавицы где-то раздобыла, тащила, скособочившись, ведро с раствором.

Сенька обеспокоился:

— Не тяжело?

— Теперь нет, — ответила весело, поставила ведро на асфальт возле Сеньки. — Я тебе помогать буду, ладно?

— Валяй!

И пошло-поехало… Стена росла и впрямь как в сказке: за одну ночь — дворец. Только на кой нам дворец? Дворец нам держава за бесплатно построила, а мы лучше стену, мы за нее дорого заплатили — кто чем! Впрочем, о цене уже говорено, не стоит повторяться… А вместо девицы-волшебницы, ускорению темпов весьма способствующей, у нас обыкновенный паренек в куртке, типичный представитель юного поколения, славной смены отцов и дедов, никакой не фантом; наш с вами современник — школьник, пэтэушник, студент, работяга. Вон они, типичные, по двору носятся — кто с кирпичом, кто с лопатой, кто с ведром, в котором песок, цемент или вода, три волшебные составные части сказки.

— Подноси! — кричат. — Замешивай! Клади! Стену строим!

Столько лет всем колхозом возводили — пора бы и лбом в нее ткнуться…

Ровно в пять утра Алевтина Олеговна вышла во двор. Остановилась, глазам своим не поверила, спросила:

— Что это?

— Стену строим! — подскочил к ней давешний молодой человек.

— А стена в подъезде — тоже ваша работа?

— Почему наша? Ваша, общая… А высоко ли она забралась?

— До второго этажа. По лестнице спускаться трудно…

— Хорошо — успели! Через час-другой стена в квартиры прорастет — не войти, не выйти.

— А зачем? Зачем?

— Для лучшей коммуникабельности, — научно ответил молодой человек, — для удобства общения… А вы спешите, спешите, уважаемая Алевтина Олеговна, нам вашего тумана ох как не хватает…

— Был же туман…

— Вечером-то? Не туман — так, намек. Зрячие поняли, слепые не заметили. Ваш муж, например… Не заметил, нет?

— Нет.

— А надо, чтоб и слепые прозрели.

— Прозреть в тумане? Парадокс!

— Это ли парадокс!.. Вы байку слыхали? Безработных у нас нет, а уйма людей не работает; они не работают, а зарплату получают… Про такие парадоксы сейчас в газетах пишут, по телевизору — каждый день. А мы без газет, мы сами с усами. Тумана не видно? Мы его таким сотворим — никто шагу не сделает. А сделает — в стену упрется.

— Это больно, — тихо сказала Алевтина Олеговна.

Молодой человек сделался серьезным, глупое свое ерничание прекратил. Так же тихо ответил:

— Прозреть всегда больно, Алевтина Олеговна, процесс это мучительный. Но целебный… Сказано: увидеть — значит понять. Но как увидеть? Чтобы понять, надо глубоко-о смотреть, не в лицо — в душу. А тогда и стен не будет.

— Их еще сломать надо…

— Это уж кто сумеет, кто решится. Тоже, знаете ли, подвиг. А иные не захотят, так и жить станут — как жили.

— Как жили… — эхом откликнулась Алевтина Олеговна. Опомнилась, сказала решительно: — Я пойду.

— Идите, — кивнул молодой человек, — и помните: ваш туман станет катализатором. Только в окно его выпустите — и можете быть свободной.

— Свободной? — невесело усмехнулась Алевтина Олеговна. — От чего свободной?

Молодой человек тоже усмехнулся, но весело:

— От того, что в тумане увидите… Опять парадокс получается! Ну просто никуда без них…

Старик Коновалов кладку растил, а Павлик Топорин ему кирпичи подавал, раствор подносил. Ладно трудились.

— Хороший вы народ, мальцы, — сказал между делом Коновалов.

— Интересно, чем? — спросил Павлик.

Весь был в цементном растворе — и майка, и джинсы, и руки, и лицо. Даже волосы слиплись — не разодрать.

— Понимающий, — со значением изрек Коновалов.

— Что же это мы понимаем?

— Что жить открыто надо. Был бы поэтом, сказал бы: распахнуто.

Павлик засмеялся:

— Говорят, распахнуто жить опасно. Вместе с хорошим всякая дрянь залететь может.

— А голова на что? Глаза на что? Дрянь — она и есть дрянь, ее сразу видно. У тебя в дому двери настежь, ты и вымети дрянь, не храни.

— Неплохая метафора, — оценил Павлик.

— Не метафора это никакая, — сердито сказал Коновалов. — Житейское дело.

— А если житейское, чего ж не выметаем? Дряни накопили…

— А ты не копи.

— Совет принял. Но для меня что копить, что мести — все еще впереди. А сами-то вы как?

— Я, тезка, не копил. И сына тому учил, вот только…

— Не усек науку?

— Похоже на то.

— Почему?

— Понимаешь, тезка, мы в наши годы такими же были _ ну, сказано, распахнутыми. И Вовка мой, и Вовкины сверстники — тоже. Да только время — штука страшная, сопротивляться ему — большая сила нужна. Тебе сейчас сколько?

— Семнадцать.

— Немало.

— Что вы! Нас детьми считают.

— Дураки считают. Но я не к тому. За семнадцать лет сколько заборов тебе понаставили? С первых шагов: туда не ходи, сюда не садись, там не стой, того не делай, сего не моги… Целый лабиринт из «нельзя» — мудрено выбраться. Вот ты и привык осторожничать: как бы чего не вышло…

— Не привык я!

— И молодец, вижу! А другие вон привыкают, еще и обижаются. Меня раз в школу позвали, как ветерана войны и труда: мол, расскажите, Пал Сергеич, о вашем героическом прошлом. Сидят передо мной пионерчики — чистые, глаженые. Рассказываю я им о чем-то, а сам подмечаю: они меня-то слушают, а сами нет-нет да на учительницу косятся. Та в ладошки захлопает, они — следом. Та сидит смирно — и они сидят. Дай, думаю, расшевелю, пусть посмеются. Война, она хоть и страшная гадина, а смешного тоже много было. А чего? Жизнь!.. Вспомнил я, как в сорок третьем, под Барановичами, фашист на нашу роту напал, когда мы спали. Не ждали нападения, разведка ничего не донесла, разлеглись кто как: кто одни сапоги снял, а кто и штаны с гимнастеркой. Лето, жара. Ну, фрицы и вмазали. Ротный орет: «Тревога! В ружье!» Мы — кто в чем был — автоматы в руки и в атаку… Так, босиком да в подштанниках, фашиста и отбросили… Вот ты рыгочешь сейчас, а пионерчикам тоже весело было. Они в смех, а учительница им: «Прекратить сейчас же! Как не стыдно! Война — это героизм, это каждодневный подвиг, и ничего смешного в истории товарища Коновалова я не вижу». Понял: ова не видит. Значит, и они видеть не должны. И что ты думаешь? Стихли, заскучали… Жалко мне их стало — ну, до боли. Вырастут, что про нашу войну знать будут? Что она — каждодневный подвиг? Что мы не люди, а какие-то каменные истуканы с памятников?… Опять я не о том… Я к чему? Эти пионерчики уже застегнуты на все пуговицы. А дальше — больше. И их застегивают, и они ручонками помогают: так, мол, надо. Кому надо? Учительнице этой?… Меня вон батька всего и учил: никогда не ври. Заставлять будут, а ты все одно не ври. Он сам по правде жил, да и я вроде… А тут — ты уж извини, тезка, — твоего деда назвать хочу. Может, не помнишь, давно дело было, чинил я Андрею Андреевичу его тачку, он рядом пасся. А тут ты бежишь: «Деда, деда, тебя к телефону». Ну, он и скажи, сердито так: «Я же тебя предупредил: всем говорить, что меня нет дома». Мелочь вроде, а тоже, знаешь, кирпичик…

— В стену? — Павлик молчал, молчал, слушал коноваловский монолог, а сейчас прорвался с репликой.

— В нее, родимую! Я про заборы сказал, которые мы нашему брату ставим, — вот они-то в стены и вырастают. Вы ребятки умные, уроки на лету схватываете, со временем такие стены выкладываете — только на цыпочках через них видать. Да и куда видать? Только вдаль, только в светлое будущее. А что рядом, по ту сторону стены, — и на цыпочках не увидишь…

— Опять мы виноваты!.. Я ж вас так понял, что молодым стены не помеха.

— Как не помеха? Помеха. Но фокус в том, что вы их видите, а значит, и сломать можете. И уж конечно, новых не строить! Но для этого, тезка, молодым надо всю жизнь оставаться. Ты оглянись кругом: разве только твои дружки дело делают? Я вот с тобой. Вон еще моих ровесников сколько! И, как говорится, среднее поколение тоже в наличии… Да и сам посуди: не одни молодые страну нашу выстроили. Страна — это тебе не стена, ее построить куда тяжелее. А ведь стоит… Стоит!

— И стена стоит.

— Точно! — Коновалов любовно поглядел на стену, почти законченную уже — ну, может, метров в пять просвет посередке остался, там Сенька Пахомов со стариком Подшиваловым в четыре руки трудились. — Вон она какая…

Стена и вправду впечатляла. Массивностью своей, аккуратностью штучной кладки, апокалипсической бессмысленностью впечатляла. Двери подъездов выходили в глухие кирпичные тупички, напрочь отрезавшие жильцов от мира. Разве что через стену — в мир, но для этого каскадерская подготовка требуется… И что характерно, с веселым удивлением отметил Павлик: все строители оказались по одну сторону стены — как сговорились. У них-то выход имелся: на набережную — и на все четыре стороны…

— А как же в школу? — праздно поинтересовался Павлик. — Ни пройти ни проехать.

— Школа на сегодня отменяется, — сказал Коновалов. — Считай, каникулы.

— Вряд ли. Из соседних дворов ребята придут. По набережной.

— Откуда ты знаешь? Может, в соседних дворах такие же стены стоят…

— Верно! — Павлик аж поразился столь простой догадке, почему-то миновавшей его суперумную голову.

И в это мгновение кто-то крикнул:

— Смотрите, пожар!

Из трех окон второго этажа школьного здания валил густой сизый дым. Вопреки здравому смыслу, он не подымался к небу, не улетал к Москве-реке, сносимый ветром, — медленно и неуклонно сползал вниз, струился по земле, заполнил весь школьный двор, выплыл из ворот, из щелей в заборе, потек по асфальту к стене. Его прибывало все больше и больше; казалось, что он рождается не только в недрах школы, а конденсируется прямо в воздухе. Все во дворе стояли по пояс в дыму, и Павлик подумал, что кричавший ошибся: это был вовсе не пожар. Дым не пахнул гарью, он вообще не имел никакого запаха, он, скорее, походил на тот, который используют в своих мистификаторских фокусах падкие на внешние эффекты цирковые иллюзионисты. И еще на туман он походил, на обыкновенный ночной туман, обитающий на болотах, в мокрых низинах, а иной раз и на кладбищах. Туман этот легко перевалил через стену, вполз в раскрытые настежь двери подъездов, а там — можно было догадаться! — вором проник в замочные скважины, просочился в поддверные щели, обосновался в квартирах. Вот он уже показался в форточках, в открытых окнах, но — опять же вопреки здравому смыслу! — не потек дальше, не завершил предписанный физическим законом круговорот, а повис на стене дома перед окнами — множество уродливых сизых нашлепок на крашенной веселенькой охрой стене… Дом ослеп.

— Не хотел бы я проснуться в собственной постели, — философски заметил Павлик.

— О своих подумал?

— О деде.

— Да-а уж… — неопределенно протянул Коновалов.

— Страшновато, тезка?

— Малость есть.

— А деду — вдесятеро будет. Он ведь не знает.

— Что же делать?

— Вопрос.

— Нам всем надо было быть там…

— Кроме меня, — грустно сказал Коновалов. — У меня бояться некому…

Алевтина Олеговна закрыла окна химического кабинета, в последний раз оглядела его. Все чисто, пробирки, реторты, колбы вымыты, реактивы на своих местах, газ отключен, вода перекрыта. Можно уходить.

Тумана в кабинете совсем не было. Отводные резиновые трубки вывели его за окна — весь, без остатка.

Алевтина Олеговна заперла кабинет, спустилась по лестнице, повесила ключ на положенный ему гвоздик в шкафчике над сладко спящей сторожихой. Сторожиха почмокала во сне губами, улыбнулась чему-то. Через час она проснется, дозором пройдет по этажам, сдаст сменщице ночное дежурство и уедет домой — в другой район необъятной столицы. Там, конечно, тоже есть свои школы, а в них — Алевтина Олеговна усмехнулась — свои Алевтины Олеговны. Интересно: что они сегодня ночью делали?…

Алевтина Олеговна вышла во двор. Он был пуст, ночные строители куда-то подевались, но стена стояла по-прежнему — высокая, могучая, угрюмая, на редкость диссонирующая с солнечным утром, с весенним ветерком, с сочно-зелеными майскими кронами дворовых деревьев.

Тумана не было и во дворе. Он, похоже, целиком всосался в дом, в квартиры. А сам дом выглядел жутковато: ослепший, без привычных глазу рядов окон, вместо них — неровные куски тумана, словно приклеенные к оконным рамам и стеклам.

По двору навстречу Алевтине Олеговне неторопливо шли старик пенсионер Коновалов и знакомый молодой человек, оба выглядели, как утверждают борзые журналисты, усталыми, но довольными.

— Спасибо, Алевтина Олеговна, — сказал молодой человек. — Вы и вправду мастер. Туман вышел на славу.

— На чью славу? — невесело пошутила Алевтина Олеговна.

Она думала о муже, который еще спит и к которому теперь не пробраться — как в недавнем дурацком сне. Но выходит, что не таком уж и дурацком…

— О славе завтра подумаем, — вмешался Коновалов. — А сейчас домой надо, баиньки.

— Какие баиньки? Вставать пора… — констатировала Алевтина Олеговна.

Часы на школе отмерили половину седьмого.

— То-то и оно, — непонятно согласился Коновалов.

А молодой человек подтвердил:

— Вы правы, Алевтина Олеговна, самое время вставать.

И Алевтина Олеговна почувствовала вдруг, как неведомая сила подхватывает ее, поднимает над землей, закручивает, швыряет невесть куда — в туман, в неизвестность, в кромешную тьму.

Зазвонил будильник, и Алевтина Олеговна с трудом открыла глаза. Первая мысль была до зевоты банальной: где я? Но и банальные мысли имеют полное право на существование, без них в нашем повседневном житье-бытье не обойтись. В самом деле: секунду назад стояла во дворе перед стеной, а сейчас — это Алевтина Олеговна мгновенно определила! — лежит в собственной постели, причем не в костюме и туфлях, а в ночной рубашке и босиком. Подумала: неужто опять сон?

Но нет, не сон: слишком хорошо, слишком четко помнилась ей пролетевшая ночь. И как долго ждала пяти утра, и как торопливо шла по двору, как лавировала между сновавшими туда-сюда жильцами, которые дружно возводили стену, и сама стена ясно помнилась, и гулкая пустота школьного здания, и сизый дым, вырывающийся из окна из толстых резиновых трубок…

Но почему ничего не видно?

Туман, созданный химическим опытом Алевтины Олеговны, по-хозяйски обосновался в ее квартире. Он был густым и на глаз плотным — как черный кисель, но движений отнюдь не сковывал. Да и дышалось легко. Алевтина Олеговна встала и, вытянув вперед руки, пошла по комнате — ощупью, как слепая. Наткнулась на что-то, ударилась коленкой — больно. Сдержала стон, опустила руку — точно, туалетный столик. Надо левей… Двинулась вперед, нащупала спинку кровати, вцепилась в нее, как в спасительный ориентир — сейчас по нему до спящего мужа доберется. Еще шаг, еще… Алевтина Олеговна уперлась руками во что-то холодное, массивное, неподвижное. И опустила в бессилье руки, прижалась лбом к этому холодному, пахнущему улицей, пылью, цементом — чужому.

Ничего не было сном. Кирпичная стена наглухо отделила ее от мужа, перерезала комнату, надвое разделив кровать.

Павлик проснулся сразу — будто и не спал вовсе. И сразу сообразил: конечно, не спал! Все это не более чем хитрый трюк хитрого парня в белой куртке. Или не его, нет! Когда тот с Павликом впервые беседовал, когда они ушли на набережную, подальше от чужих глаз и ушей, когда парень поведал ему план, Павлик особенно не удивлялся. Просто сказал:

— Ну, допустим, все будет именно так. Но для этого нужен, как минимум, один профессиональный волшебник. — Вроде бы он так элегантно шутил, а вроде бы всерьез прощупывал загадочного парня.

А тот с ходу ответил:

— Волшебник есть.

Тоже не поймешь: хохмил или взаправду?…

— Ты, что ли? — спросил Павлик.

— Почему бы и нет? — вопросом на вопрос.

— Давно практикуешь?

— Может, день, а может, всю жизнь.

— Как понять, маэстро?

— Так и понимай, — отрезал парень. Но сжалился над Павликом, пояснил темновато: — В каждом из нас спит волшебник, крепко спит, мы о нем и не подозреваем. Но если его разбудить… — Не договорил, не пожелал.

Но Павлик не отставал:

— Кто ж его разбудил, интересно?

— «Время. События. Люди». Слыхал про такую телепередачу? — Парень засмеялся, легонько хлопнул Павлика по спине: — Ох и любопытен же ты, отрок…

— Я серьезно, — упрямо настаивал Павлик.

— И я серьезно. — Парень и впрямь посерьезнел. — Ты вдумайся! Время… События… Люди… И не захочешь, а заставят.

— Слушай, а ты сам откуда? — жалобно спросил Павлик, отчетливо понимая, что ничего больше из парня не вытянешь.

— Отовсюду, — коротко сказал парень. — Привет. Закончили интервью.

— Последний вопрос, — взмолился Павлик. — Почему именно ты?

— Почему я? — удивился парень. — С чего ты взял? Не только я. Нас много.

— Кого «нас»?

— Ты после школы, случаем, не на юрфак собрался? — ехидно поинтересовался парень. — Прямо следователь… Ну, все, я пошел.

— Секунду, — быстро сказал Павлик. — Звать тебя как?

— Звать?… — Парень притормозил. — По-разному. Николай. Михаил. Семен. Владимир… Любое имя. Павел, например.

— Павел?

— А чем плохо? Тебя ж так зовут…

— Я не волшебник.

— А вот это бабушка надвое сказала, — засмеялся парень и свернул во двор. Надоел ему допрос.

В свое время, если читатель помнит, автор скрыл этот разговор, сославшись на «первое правило разведчика», помянутое или придуманное парнем. Спрашивается: почему? Вот вам к месту еще одно «правило»: всякая информация полезна лишь в том случае, если приходит вовремя. Момент, считает автор, наступил.

…Туман в комнате висел — вытянутой руки не увидать. Молодец Алевтина, отметил про себя Павлик, толково сработала. «Что за прихоти судьбы? — размышлял он. — В школе Алевтину считали мымрой и сухарем, прозвали „химозой“, на уроках сачковали, а она, оказывается, из наших…»

Павлик верил всему, что рассказал парень. И в самом деле; стоило Павлику пожалеть, что они с дедом оказались по разные стороны стены, как нате вам, пожалуйста: он — здесь, в своей кровати, а дед дрыхнет в соседней комнате, ни о чем не подозревая. И плохо, что не подозревая: сердце у деда, как говорится, не камень, слабенькое сердчишко, изношенное, как бы он ни хорохорился, ни играл в спортсмена. Проснется старик — не дай бог, инфаркт хватит…

Павлик встал и отправился к деду в комнату.

Легко сказать «отправился». Путешествовать в тумане — дело хитрое, даже если знаешь маршрут назубок. Но туман прихотливо изменил все маршруты, смазал привычные расстояния, перемешал предметы. На пути неожиданно вырастали то сдвинутый кем-то стул, то острый косяк двери, то сама дверь, почему-то шаловливо гуляющая на петлях, то книжный стеллаж в коридоре, невесть как увеличившийся в размерах. Короче, до кабинета деда Павлик добрался, имея следующие нежелательные трофеи: шишку на лбу — раз, ссадину на руке — два, синяк на коленке — три. Или что-то вроде — в тумане не разглядишь.

Сразу за стеллажом коридор сворачивал направо — к дедовским владениям. Павлик уверенно туда последовал и вдруг с ходу уперся во что-то холодное и неподвижное. Прижал к этому «что-то» сразу вспотевшие ладони, бессмысленно напряг руки, пытаясь сдвинуть, столкнуть, сломать препятствие. Куда там! Стену на совесть строили, сам Павлик строил — в три кирпичика, один к одному. Монолит!

— Дед! — яростно выкрикнул Павлик. — Дед, проснись!

Алевтина Олеговна, по-прежнему опасливо держась за спинку кровати, вернулась назад, к туалетному столику, пошарила в ящике, нащупала там маленький карандашик-фонарь, который муж привез из заграничной командировки. Не зажигая его, панически боясь, что батарейки сели, пошла обратно. Дойдя до стены, взгромоздилась на матрас, потом — на спинку кровати. Стоять на ней босыми ногами было больно, но Алевтина Олеговна на боль не обратила внимания, плевать ей было на боль, потому что стена — как Алевтина Олеговна и надеялась — оказалась той же высоты, что во дворе, метров двух, не больше, а значит, до мужа можно хотя бы докричаться. Невеликий росточек Алевтины Олеговны позволил ей всего лишь ткнуться носом в верхний край стены. Алевтина Олеговна схватилась за стену левой рукой, а правую протянула на половину мужа, включила фонарик. Батарейки не сели, он светил исправно, но острый и сильный луч его упирался в плотное тело тумана и, угасая, исчезал в нем. Алевтина Олеговна швырнула фонарь на постель, встала на цыпочки и — в голос:

— Саша, я здесь, не бойся, Саша!

Ирка и Сенька Пахомовы крепко спали, умаявшись за ночь. Сенька кашлянул легонько, перевернулся на другой бок, разбудил Ирку. Ирка открыла один глаз, сразу сощурила его: солнце било сквозь незакрытые шторы, как пограничный прожектор. Прикрывшись от его лучей ладошкой, Ирка глянула на будильник: семь почти. «Ну и черт с ним, — расслабленно подумала Ирка. — Не пойду на работу, а днем сбегаю, подам заявление. Прав Сенька, лучше в детский сад устроиться, воспитательницей. И Наденька на глазах будет…»

Тоже повернулась на другой бок, обняла спящего Сеньку Спать так спать.

— Откуда стена? — расходился Топорин-старший, вдавливая в кирпичи сухие, с гречневой россыпью пятен, кулаки. — Я спрашиваю, черт побери, откуда взялась стена в моей квартире? Не смей ерничать, мальчишка, сопляк, отвечай немедленно: откуда эта дрянь?

Можно было, конечно, обидеться на «сопляка», повернуться и скрыться — буквально! — в туманной дали, но Павлик понимал состояние старого деда, делал скидку на стереотип его мышления, на его, мягко говоря, возрастную зашоренность, поэтому вновь терпеливо принялся объяснять:

— Дед, я прекрасно понимаю твое волнение, но прошу тебя: соберись, успокойся, вдумайся в мои слова. Это не просто стена. Это символ. Символ нашей разобщенности, нашего нежелания понять друг друга, нашей проклятой привычки жить только собственными представлениями и неумением принять чужие…

Павлик употреблял эти казенные, газетные, стершиеся от многократного пользования обороты и сам себя презирал. Но и деда тоже презирал — так, самую малость. В самом деле, куда проще: между ними стена. И все сразу понятно, что не сказано — додумай, дофантазируй. Так нет, необходимы слова, много слов, и от каждого несет мертвечиной. Господи, да кому ж это нужно, чтоб родные люди друг перед другом речи держали?! Родные!.. Не вовремя домой явился — лекция. Не ту книгу взял — лекция. Не туда инее тем пошел — обвинительная речь. Не жизнь, а прения сторон. Будто не в отдельных квартирах мы живем, а в отдельных залах суда, нападаем-обвиняем, отступаем-защищаем, казним, милуем, произносим речи обвинительные и оправдательные, ищем улики, ловим на противоречиях. А надо-то всего: намек, взгляд, брошенное вскользь слово, поступок, наконец…

Стеценко проснулся от вопля жены и спросонья ничего не понял. Кругом было белым-бело, голос жены слышался откуда-то издалека, не то из другой комнаты, не то из-под одеяла.

— Что случилось? — спросил Стеценко.

— Саша, Сашенька! — причитала жена. — Ты только не пугайся, но у нас в комнате стена.

Нет, не из кухни и не из-под одеяла шел голос, понял он, а вроде бы сверху. На шкаф она, что ли, забралась?…

— Какая стена? Что за бред? Где ты, Аля?

— Я здесь, Саша, я на кровати. Протяни руку.

Стеценко протянул руку и уперся в стену.

«Сплю я и сон вижу», — нелогично подумал он.

— Это не сон, — продолжала Алевтина Олеговна, — это самая настоящая стена.

«Докатились, — констатировал Стеценко, — уже и мысли читает».

Он ощупал стену. Стена как стена, кирпичная, крепкая.

И вдруг разом пришел в себя, сердце больно ухнуло, провалилось куда-то вниз. Стеценко ощутил пугающую пустоту в груди, вскочил на постели, зашарил по стене руками.

— Аля, Аленька, где ты?

— Здесь я, здесь, ты встань на спинку кровати.

Стеценко явственно била нервная дрожь, да и сердце по-прежнему обитало в желудке, екая там и нехорошо пульсируя. Продавливая матрац, он шагнул на постели и взгромоздился на деревянную спинку кровати.

— Видишь фонарик? — спросила Алевтина Олеговна.

Где-то далеко — не меньше чем в километре! — еле теплился крохотный огонек, Стеценко протянул к нему руку поверх стены, наткнулся на рук жены, цепко схватил ее, сжал, стараясь унять дрожь. Алевтина была рядом, Стеценко слышал ее прерывистое дыхание и чувствовал, как медленно возвращается спокойствие, вот и сердце вроде назад запрыгнуло. Нет, что ни говори, а жена — человек нужный!

— Что случилось, Аля? — повторил свой вопрос Стеценко.

Высокий рост позволял ему обеими руками навалиться на верхнюю грань стены, а были бы силы — подтянулся бы и перелез к Алевтине: до потолка сантиметров пятьдесят, вполне можно пролезть. Но как подтянешься, если живот выпадает из трусов, тащит вниз, будто гиря…

А какие события, какие драмы происходили в то утро в других квартирах дома-бастиона? Какие велись разговоры, какие истины открывались, какие спектакли разыгрывались по разные стороны стены, какие копья ломались о пресловутое кирпичное диво?… Можно догадаться, можно себе представить… Можно даже вспомнить слова молодого парня в белой куртке, когда он сообщил Павлику Топорину, что обязательными станут «кое-какие звуки»: плач и стон, крики о помощи и проклятия… Ох, нагадал, наворожил, напророчил! Ох, получил он все это сейчас, жестокосердный…

А славная чета Пахомовых — Ирка с Сенькой — безмятежно отсыпались, и общий радостный сон их был, возможно, цветным, широкоэкранным и стереоскопическим, произведение искусства, а не сон. И солнце гуляло по их квартире, как хотело, по-хозяйски заглядывало во все углы, во все щелочки, вычищенные, выдраенные аккуратной хозяйкой.

Но вот вам законный вопрос. Имелись ли в доме-бастионе другие квартиры, где ни стены, ни тумана, где лад и согласие, где не жилплощадь общая, а жизнь, как, собственно, и должно быть на общей жилплощади? Хочется верить, что были… Да, конечно же, были, к черту сомнения! Ирка, например, если б она проснулась, если б ее спросили, сразу назвала бы не только номера этих квартир, но и перечислила бы всех, кто в них прописан, ибо не раз приводила в пример упрямому Сеньке тех, кто жить умеет, любить умеет, верить умеет, понимать друг друга и друг другу помогать.

В кухне туман был почему-то не столь густым, как в пристенных владениях, и Павлик без труда спроворил несколько бутербродов с сыром, нашарил в холодильнике две бутылки пепси-колы, погрузил все это на сервировочный столик и покатил его к стене, используя легкую колесную мебелишку в качестве ледокола. Или, точнее, туманокола… Столик ткнулся в стену, бутылки звякнули, дрогнули, но устояли.

— Дед, — крикнул Павлик, — кушать подано.

— Не хочу, — сказал из кабинета гордый профессор.

— Ну и зря. Твоя голодовка стены не сломает.

— А что сломает? — вроде бы незаинтересованно, вроде бы между прочим спросил Топорин.

Пока Павлик готовил туманный завтрак, у деда было время поразмыслить над ситуацией. Данный вопрос, справедливо счел Павлик, — несомненный плод этих размышлений. И не только плод, но и симптом. Симптом того, что упрямый дед, Фома неверующий, готов, как пишут в газетах, к новому раунду переговоров.

— Что сломает?… — Павлик влез на оставленный у стены стул, поставил на нее, на ее верхнюю грань, тарелку с бутербродами и бутылку пепси. — Дед, возьми пищу, не дури… — Спрыгнул на пол, сел на стул, подкатил к себе столик. Снова повторил: — Что сломает?… Вот ты вчера говорил, будто наше поколение инфантильное и забалованное, будто мы не научились строить, а уже рвемся ломать. А спроси меня, дед: что мы рвемся ломать?

— Что вы рветесь ломать? — помедлив, спросил Топорин. Слышно было, что он опять идет к стене переговоров, толкая впереди спасительный стул.

— Стену, дед, стену, — ответил Павлик. — Я же говорил вчера…

— Но ты, Павел, поминал абстрактную стену, так сказать, идеальный объект.

— А он стал материальным.

— Это нонсенс.

— Ничего себе нонсенс, — засмеялся Павлик и постучал бутылкой по стене. — Долбанись лбом — поверишь.

— Грубо, — сказал Топорин.

— Зато весомо и зримо. Против фактов не попрешь, дед.

— Смотря что считать фактами… Ну, ладно, допустим, ты прав и стена непонимания, о которой ты так красиво витийствовал, обрела… гм… плоть. Вот же бред, в самом деле! — Топорин в сердцах вмазал кулаком по кирпичам, охнул от боли. — Черт, больно!.. Ну и как же мы ее будем ломать? Помнится, ты жаждал лома, отбойного молотка, чугунной бабы… Беги, доставай, бей!

— Бесполезно. Бить надо с двух сторон.

— И мне принеси. Я еще… э-э… могу.

— Конечно, можешь, дед, — ласково сказал Павлик, — иначе я бы с тобой не разговаривал. Но вот ведь хитрость какая: не разрушив идеальную, как ты выражаешься, стену, не сломать и материальной. Этой.

— Вздор! — не согласился дед. — Принеси лом, и я — я! — докажу тебе…

— Что докажешь? Выбьешь десяток кирпичей? А они восстановятся. Сизифов труд, дед.

— Они не могут восстановиться! Это фантастика!

— А что здесь не фантастика? Разве что мы с тобой…

— Но как мы станем жить?!

— А как мы жили, дед?!

— Как жили? Нормально.

— Ты ни-че-го не понял, — обреченно проговорил Павлик.

— Нет, я понял, я все понял, — заторопился Топорин. Попытался пошутить: — В конце концов, кто из нас профессор?… — Сказал с сомнением: — Но ведь так невозможно — со стеной?…

— А я тебе что твержу? Конечно, невозможно! Похоже, дед, что ты и впрямь начинаешь кое-что понимать.

Он встал и услышал, что дед по ту сторону кирпичной преграды тоже встал. Так они стояли и молчали, прижав к стене с двух сторон ладони, смотрели на нее сквозь плотный туман, и одно у них сейчас было желание — нестерпимое, жаркое, больно щемящее сердце. Увидеть друг друга — всего-то они и хотели.

Старик Коновалов и парень в белой куртке сидели на лавочке на набережной Москвы-реки и смотрели, как по серой плоской воде маленький буксирный катерок с громким названием «Надежда» тянет за собой стройную и длинную баржу.

— Дай закурить, — попросил Коновалов.

— Не курю, — сказал парень. — Не люблю.

— И правильно, — согласился Коновалов. — Чего зря легкие гробить?… — Помолчал, провожая взглядом «Надежду», уходящую под стальные пролеты виадука окружной железной дороги. Робко, собственного интереса страшась, спросил: — Слушай, паренек, как же они теперь жить станут?

— А как они жили, отец? — вопросом на вопрос ответил парень, не подозревая, что почти буквально повторил слова Павлика Топорина, сказанные им деду в ответ на такой же вопрос.

Но почему — не подозревая? Все-то он подозревал, все-то знал, все ведал — многоликий юный искуситель людских душ, хороший современный парнишка по имени Андрей, Иван, Петр, Сергей, Александр, Николай, Владимир… Или Павел, например.

— Как жили? — озадачился старик Коновалов. — По-разному жили, ни шатко ни валко. В сплошном тумане.

— Оно и видно. А надо бы по-другому.

— Потому и стена, да?

— А что стена? Была и нет… Так, символ. Предупреждение. Чтобы поняли…

— Поймут ли?…

— Поймут, отец.

— Хорошо бы… Отец сына, сын отца, жена мужа… Ах, славно!.. Жаль, сына моего нет…

— Почему нет? Вон он…

Коновалов, не веря парню, оглянулся. Из-за школьного здания на набережную вышел его сын — широкоплечий, дочерна загорелый, в шортах, в рубахе-сафари, в пробковом тропическом шлеме, будто не в Москве он обретался, а в знойной Африке, будто не на столичный асфальт ступил, а на выжженную солнцем землю саванны.

А он, кстати, там и обретался.

— Серега! — крикнул Коновалов сдавшим от волнения голосом.

— Он тебя пока не слышит, — мягко, успокаивая старика, сказал парень.

Сын Серега посмотрел по сторонам и побежал по набережной к обрыву, перепрыгнул через поросшую редкой травой узкоколейку, ведущую к старой карандашной фабрике, начал спускаться к реке по склону, скользя, хватаясь за толстые лопушиные стебли. А следом за ним на набережную выкатилась шумная, пестрая, разноголосая людская толпа. Старик смотрел на нее оторопело, подмечая знакомцев. Вон Сенька с Иркой, ночные строители, — бегут, цепко держась за руки. Вон близнецы Мишка и Гришка тянут за собой своих скандальных жен, а те и не скандалят вовсе, охотно бегут, даже смеются. Вон старики Подшиваловы с сыном-писателем, невесткой-художницей, внуками-вундеркиндами — тесной группкой. Вон Алевтина Олеговна, счастливая учителка, в обнимку с толстым Стеценко. Вон полковник из пятого подъезда с женой. А вон и Павлик Топорин с дедом-спортсменом-профессором-историком — эти и на бегу о чем-то спорят, руками размахивают. И остальные жильцы — за ними, через узкоколейку, по обрыву, к реке, кто кубарем, кто на своем заду, проверяя крепость штанов, кто на ногах устоял, а кто и на пузе сполз. И — в воду!

Ан нет, не в воду.

Показалось Коновалову, что не река под обрывом текла, а гигантская лента транспортера, и людей на ней было — как в часы пик в метро, не протолкнуться, и несла она их туда, куда спешил упрямый кораблик с зыбким именем, куда вел он огромную пустую баржу, на которую где-то кто-то что-то обязательно погрузит.

— Что же ты? — укорил парень. — Догоняй!

— А можно? — надеясь на чудо, спросил Коновалов.

— Конечно, чудак человек!

И Коновалов рванул к обрыву — торопясь, задыхаясь, ловя открытым в беззвучном крике ртом чистый утренний воздух.

Катерок поддал газу, пустил из выхлопных труб вредный канцерогенный дым, и тот мгновенно расплылся над рекой, загустел сизым киселем, скрыл от посторонних глаз и баржу, и сам катер, и веселых жильцов — как не было ничего.

А парень посмотрел на часы, спросил озабоченно:

— А не пора ли нам?… — И сам себе ответил: — Конечно, пора.

И пошел себе, торопясь. В соседний дом. В соседний город. В соседний край. Далеко ему идти, долго, велика страна.

И звонили будильники, и включалось радио, и распахивались ставни, и весело пела вода в кранах. Просыпался дом, вылетали из окон ночные толковые сны, майский день наступал — новенький, умытый, сверкающий.

Кир Булычев

КОНЕЦ АТЛАНТИДЫ

Глава 1. СОВПАДЕНИЕ КАК В РОМАНЕ

Солнце мгновенно поднялось над океаном, словно вынырнуло из глубины и спешило отдышаться. Оно разбрызгалось искрами по верхушкам ленивых зеленых волн, подгоняя их к песчаному пляжу острова Яп. Но волнам за ночь надоело биться о берег, и они устало облизывали полосу плотного песка, не дотягиваясь до темного вала водорослей, выброшенных штормом к столбам кокосовых пальм.

Алиса медленно шла по песку. Порой язык волны, отороченный пеной, трогал ступню. Маленькие полупрозрачные песчаные крабы деловито носились вокруг, а если на них падала тень Алисы, быстро закапывались в песок.

Алисе хотелось найти на берегу редкую ракушку или морскую звезду — утром после шторма на пляже случаются любопытные находки. Но в то утро ничего удивительного не встретилось. Алиса прошла больше километра и видела только два пустых кокосовых ореха, обкатанный волнами кусок дерева и несколько обыкновенных ракушек каури. Директор подводной фермы Аран Сингх рассказывал, что в прошлом году ураганом на берег выбросило метровую раковину тридакну. Теперь она лежит у входа в лабораторию.

Солнце поднялось уже высоко, и стало жарко. Но купаться здесь было плохо — мелководье. Пока дойдешь до глубокого места, сто раз побьешь ноги об обросшие скользкими водорослями обломки кораллов. В отлив широкая полоса, что тянется до рифов, кажется шкурой громадной жабы.

Алиса кинула последний взгляд на море и поспешила к белому причалу, за которым начиналась глубокая бухта. Она соединялась с океаном каналом, пробитым в коралловой тверди.

Вот тут-то Алиса и увидела бутылку.

Бутылка целиком ушла в песок, наружу торчало лишь горлышко, облитое сургучом, и поэтому она сначала показалась Алисе концом палки. Но волна вспенилась вокруг горлышка, и оно заблестело. Алиса присела на корточки, разгребла мокрый, тяжелый песок. Бутылка была толстой, пузатой, темной. Пока она плавала по морю, на ней поселились скользкие мелкие водоросли, покрыв ее словно чехлом. Алиса отодрала слой водорослей сбоку и подняла бутылку, глядя на нее против солнца, чтобы понять, нет ли чего-нибудь внутри.

Внутри что-то лежало. Может быть, листок бумаги.

Алиса попробовала соскрести сургуч с горлышка, но тот был как камень.

Она поднялась и побежала к причалу.

Алиса пробежала шагов сто и остановилась.

«А почему я, собственно, бегу? — подумала она. — Впрочем, торопиться надо, ведь бутылка — сигнал бедствия. Бутылки кидали с борта гибнущего корабля или с берега необитаемого острова. Правда, это бывало очень давно… двести, триста лет назад. Кто будет теперь кидать в океан бутылки? Скорее всего, шутник или безнадежный романтик. А если бутылка настоящая, „кораблекрушительная“, то за триста или четыреста лет, что прошли с тех пор, как ее кинули в волны, корабль, терпящий бедствие, давно утонул, а Робинзон умер от скуки».

Чтобы развеять сомнения, бутылку надо разбить и прочесть вложенную в нее записку. Но это будет нечестно по отношению к Пашке Гераскину. Он никогда не простит ей такого предательства. Пашка Гераскин серьезно относится к романтике и верит, что настоящие приключения в конце XXI века еще не перевелись.

Алиса поднялась на причал.

Подводный катер — батискат, — который на океанской станции дали Алисе и Пашке, был пришвартован со стороны бухты. Ни Пашки, ни робота, с помощью которого они чинили сломанный манипулятор батиската, видно не было. Да и вообще причал был пуст. Директор Аран Сингх с двумя зоологами еще вчера улетел в Сидней на совещание, а остальные с рассветом ушли на б-атискатах и катерах в океан — проверить, не натворил ли бед ночной шторм на жемчужных фермах и в крабовых питомниках.

Алиса прошла по гладким камням причала до батиската.

Он был похож на веретено, увенчанное зеленоватым куполом. Там, под куполом, Алиса и увидела своего друга. Он лежал в кресле, задрав ноги на пульт, и читал старинную книгу.

Пашка был так поглощен чтением, что не заметил, как Алиса спрыгнула на палубу батиската и присела, разглядывая длинную членистую руку манипулятора.

Все в порядке. Пока она гуляла по берегу, Пашка с роботом кончили ремонт. Так что Пашка имел полное право читать, сколько ему вздумается.

Алиса откинула колпак над каютой и спрыгнула внутрь.

Пашка даже бровью не повел.

Алиса поставила бутыль на штурманский столик и уселась во второе кресло.

— Что нового? — спросила она.

— По-моему, я сделал великое открытие, — сказал Пашка, продолжая читать.

— Я тоже, — сказала Алиса и подвинула бутыль ему под нос.

Пашка был невозмутим. Алисе стало обидно.

— Что за тайны! — сказала она.

Книга, которую с таким вниманием читал Пашка, была очень старой. Кожаный переплет обтрепался на углах, страницы пожелтели.

— Слушай, — сказал Пашка и перелистал назад несколько страниц. — Перевожу с английского: «…Я находился в своей каюте, намереваясь отойти ко сну, когда услышал отчаянный крик лейтенанта Робинсона. „Капитан! — кричал он. — Скорее!“ В его голосе была такая настойчивость, что я решил — случилось несчастье. Стремглав я выскочил на палубу и остановился, пораженный зрелищем. Предрассветная темнота была озарена странным зеленоватым сиянием, которое исходило от громадного болида, что несся, прочерчивая ослепительный след, по синему небу. Еще мгновение — и примерно в миле от нас болид коснулся поверхности океана и, подняв гигантский столб воды, исчез в его пучине. Он был настолько раскален, что еще минуту мы наблюдали свечение воды, словно некто опустил в воду горящую лампу. Волна, поднятая этим небесным телом, вскоре достигла нашего фрегата и была так велика, что корабль лишь чудом не лег на борт. Когда все успокоилось, мы проследовали со всей осторожностью к месту падения болида и, осветив воду фонарями, увидели, что там плавает множество мертвой рыбы. Я разрешил матросам спустить шлюпку, и они набрали несколько бочек рыбы, что послужило славным подспорьем нашему столу. Но самое удивительное случилось, когда мы поднимали шлюпки на борт, намереваясь следовать далее. Мичман Джонс закричал, что видел нечто огромное слева по курсу „Рочестера“. Несмотря на то что рассвет лишь наступал и видимость была ограниченной, нам удалось понять, что упавший в океан болид настиг в невероятных глубинах некое загадочное существо, неизвестное прежде натуралистам. Это существо, достигавшее длины ста или более футов…» — Тут Пашка перевел дух и сказал: — Сто футов — это тридцать метров, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Алиса. — А что ты читаешь?

Пашка заложил пальцем страницу и открыл книгу на титульном листе. Там было написано по-английски: «Отчет о плавании фрегата Его Величества „Рочестер“ в Тихом океане и Южных морях в 1816–1819 годах, написанный коммодором Стэнли Рейнольдсом. Издано в Лондоне в 1822 году».

— Поняла? Это я в библиотеке фермы взял. Там много книг, но в большинстве специальные. А несколько совсем старых. Я как увидел эту книгу на полке, меня что-то кольнуло. Ты веришь в предчувствия?

— Нет.

— Ты не права, Алиса. Если не было предчувствия, почему я эту книгу взял? Почему я ее открыл именно на этих страницах?

— Случайно, — сказала Алиса.

— Иногда я подозреваю, что ты лет на пятьдесят старше меня, — укоризненно произнес Пашка.

— Дочитывай, — сказала Алиса.

Бутыль стояла перед самым носом Пашки, но тот ее не видел — сейчас для него ничего, кроме книги, не существовало.

— «Это существо, достигавшее длины ста или более футов, — продолжал читать Пашка, — имело обтекаемое тело и длинную шею, которая заканчивалась небольшой головой, схожей с головой питона. Хвост чудовища скрывался в волнах. Так как одна из шлюпок еще не была поднята на борт, я приказал боцману и четырем матросам подгрести к чудовищу и осмотреть его подробно, соблюдая осторожность, ибо не исключено, что оно лишь оглушено. Вместе с матросами в шлюпку опустился судовой врач Р. Поткинс. Шлюпка не успела отойти от борта, как чудовище пришло в себя и, сильно ударив широким плоским хвостом по воде, скрылось в глубине. Полагаю, что мы наблюдали таинственного морского змея, о котором ходит столько слухов между моряками». — Пашка громко захлопнул книгу и воскликнул: — Теперь ты понимаешь?

— Что я должна понимать?

— А то, — сказал Пашка, — что известна широта и долгота этой встречи. Слушай: «После того как волнения этих минут остались позади, я приказал штурману произвести счисление места, где находился „Рочестер“ в момент падения болида. Вышеописанное происшествие имело место в точке с координатами: 138 градусов 50 минут 22 секунды восточной долготы и 12 градусов 15 минут 54 секунды северной широты».

— Это очень интересно, — сказала Алиса.

На самом же деле она не вслушивалась в Пашкины слова. Она не могла дождаться, когда, наконец, этот романтик увидит, что перед его носом стоит самая настоящая бутылка, выброшенная на берег океаном.

— Тебе не интересно, — сказал Пашка. — Я по голосу слышу. Ты не поняла, что от нашего острова до той точки всего сто пятьдесят миль?

— Да?

— И сегодня же мы на нашем батискате отправимся туда. Нам все равно нужно провести ходовые испытания. Мы опустимся в той точке и отыщем громадный метеорит и логово морских змеев.

— Не слишком ли много сразу? — спросила Алиса. — Прошло двести пятьдесят лет.

— Морские змеи живут дольше. — Пашка сказал это так уверенно, словно всю жизнь дружил с морскими змеями. — Но если не хочешь, я проведу испытания без тебя. А ты отдыхай, загорай… может, отыщешь неизвестный науке подвид каракатиц.

— Или бутылку, которую выбросило на берег.

— Если бы ты увидела бутылку, выброшенную на берег, — заявил Пашка, — ты бы ее не заметила. Нужно иметь особый взгляд на вещи. Тайны и открытия покоряются лишь людям моего склада.

И в этот момент Пашка поднял глаза и увидел бутылку. Он посмотрел на нее совершенно равнодушно.

— Такие приземленные люди, как ты, — продолжал он, — увидят на берегу разбитый бурей фрегат с черным флагом на бизань-мачте и скажут…

Но что они скажут, так Алисе никогда и не удалось узнать. Потому что Пашка открыл рот, а закрыть его не смог. Он протянул руку, дотронулся до бутылки, отдернул пальцы и часто заморгал.

— Э, — произнес он наконец. — Э… Это что?

— Бутылка, — сказала Алиса.

— Какая?

— С письмом о бедствии, — сказала Алиса.

— Кто? Где? — Пашка вдруг ожил, вскочил и чуть не вывалился из батиската. — Почему на борту бутылка, а мне никто ничего не рассказывает?

— Я шла по берегу, — сказала Алиса как можно наивнее, — и подумала: наверное, Пашке хочется найти таинственную бутылку. Я взяла ее и принесла.

— Ты какое имела право находить бутылку? — Пашка был в ужасном гневе. — Ты не имела права находить бутылку! Я ее искал всю мою сознательную жизнь, а ты… так просто, шла по берегу! Это неправда! Этого не может быть.

— Ну что ж, — сказала Алиса. — Если бутылки не может быть, я ее отсюда унесу.

— Не смей! — Пашка схватил мокрую, в водорослях бутылку и прижал к груди, как бесценное сокровище. — Ты ничего не понимаешь. Немедленно открыть!

— Зачем? — Алиса, честно говоря, получала истинное наслаждение от Пашкиной суматохи. Уж очень быстро разлетелась в клочки его спесь. — Что за спешка? — спросила Алиса.

— А если они терпят бедствие? Если они носятся по волнам на маленьком плоту?

— Где носятся? — спросила Алиса.

— В океане!

— За триста лет их унесло очень далеко, — сказала Алиса.

— Но может быть, ее кинули только вчера!

— Разве ты когда-нибудь видел такую бутылку? — спросила Алиса. — Это же древняя бутылка!

— Где молоток?

— Молоток и все инструменты унес робот, — сказала Алиса. — Да я и не позволила бы тебе разбивать бутылку, потому что она — исторический памятник.

— Это не памятник! Это сигнал бедствия!

Алиса решительно отобрала у Пашки бутылку и выпрыгнула из батиската.

Пашка побежал за ней по пирсу, потом по дорожке, что вела к зданию лаборатории, и кричал:

— Осторожнее! Ты ее сейчас уронишь!

В лаборатории была только Дороти Томеа, очень толстая, добрая полинезийка, ассистентка Оингха.

Увидев вбежавшую в лабораторию Алису и услышав топот Пашки, она сказала:

— Дети, не разбейте микроскоп, он мне еще понадобится.

— Дороти, — сказала Алиса, подбегая к ней и ставя бутылку на стол. — Что это такое?

— Это бутылка, — сказала Дороти.

— Что вы еще можете сказать?

— Это таинственная бутылка, ее выбросило на берег! — закричал Пашка.

— Странно, — сказала Дороти, разглядывая бутылку. — Таких давным-давно никто не делает.

Дороти осторожно перевернула бутылку и посмотрела на ее донышко. На донышке были видны выпуклые буквы.

— Видите, — сказала она, — «Фирма Спанк и сыновья. Ливерпуль».

— А что это значит? — спросил Пашка.

— Сейчас узнаем.

Дороти включила информатор и набрала на нем код.

— Я вызываю Лондон, — сказала она. — Справочную Британского музея.

Через несколько секунд на дисплее побежали строчки — справочная откликнулась. Дороти набрала вопрос: когда в Ливерпуле существовал стекольный завод фирмы Спанк, который выпускал бутылки темно-зеленого стекла вместимостью в одну пинту.

Ответ пришел немедленно: Фирма Спанк и сыновья обанкротилась в 1822 году. Бутылки в пинту и полпинты она выпускала начиная с 1756 года, однако требуется более точное описание бутылки, чтобы установить год ее изготовления.

— Вот так, — сказала Дороти, разглядывая бутылку.

— Я же говорила, что бутылка страшно старая, — сказала Алиса. — Ее болтало по волнам сотни лет.

— Я не согласна с вами, дети, — ответила Дороти.

Дороти убеждена, что все, кому меньше двадцати лет, — дети. У нее своих шестеро да еще двое приемных. Ждать от нее серьезного отношения, к исследователю, которому недавно исполнилось двенадцать, невозможно. Приходится терпеть.

— Эта бутылка пробыла в воде не больше года, — сказала Дороти.

— Не может быть! — возмутился Пашка. — Вы посмотрите, как она обросла.

— Вот именно, она совсем не обросла, — ответила Дороти. Она взяла пинцет и соскоблила водоросли с бока бутылки — водоросли уже подсохли и легко отстали от стекла.

— Даже меньше года, — сказала Дороти. — В наших краях морская растительность очень активна. Если бы бутылку бросили в воду двести лет назад, вы бы и не догадались, что это бутылка. Вы бы решили, что это кусок коралла.

— Значит, — сказала Алиса, — кому-то эта бутылка попалась на глаза и он решил: давай я подшучу над любителем романтики. Пускай он решит, что произошло кораблекрушение.

— Нет, — сказал Пашка. — Эта бутылка пролежала двести лет на берегу острова. В песке. А сегодня вылезла наружу.

— Не вижу у нее ножек, — заметила Алиса.

— Не спорьте, дети, — сказала Дороти. — Мы ее откроем и все узнаем.

Она достала из стола маленький молоточек и оббила темную массу сургуча. Под сургучом была пробка. Дороти подхватила ее пинцетом и вытащила.

— Вот и все, — сказала Дороти, запуская пинцет внутрь бутылки и извлекая оттуда свернутый в трубку листок бумаги.

Она развернула его на столе.

Листок был совсем белый, почти не пожелтел На нем была только одна строчка:

«138° 50 22 Е., 12°15 54»

— И это все? — спросил Пашка. Он взял со стола бутылку и заглянул в нее, потом потряс. Ничего больше из бутылки не выпало.

— У меня есть рабочая гипотеза, — сказала Дороти. — Хоть мне и жаль разочаровывать мальчика Пашу. На острове Гуам работают гидрологи. Они изучают морские течения. Наверное, кто-то из гидролодов нашел старую бутылку и решил отправить ее в плавание. Надо будет им позвонить и сказать, что мы нашли их письмо.

— Но почему только координаты? — спросила Алиса.

— Я думаю, — ответила Дороти, — это та точка, в которой сбросили бутылку. Если хотите, загляните в кабинет профессора Сингха, там большая карта. По-моему, это отсюда недалеко.

— Хорошо, — согласился Пашка и забрал записку. Потом взял и бутылку. — Мы ее оставим себе. На память, — сказал он.

— Разумеется, — ответила Дороти. — В нее можно налить кокосовое молоко.

Пашка первым побежал к двери. Дороти крикнула вслед:

— Постойте!

Почему-то, вместо того чтобы остановиться, Пашка припустил со всех ног по дорожке. Алиса вернулась, Дороти достала из ящика стола коробку шоколадных конфет.

— Возьми, девочка, — сказала она. — И своего друга тоже угости.

Алиса поблагодарила и взяла конфеты. Она не любила шоколадных конфет, но не хотела огорчать добрую Дороти. Ведь конфеты привозили сюда из Австралии или из Индии специально для Дороти, которая их обожала.

Когда Алиса вышла из домика лаборатории, Пашка уже добежал до пирса.

— Пашка! — крикнула она. — Разве ты не пойдешь смотреть на карту?

Но Пашка только отмахнулся.

Алиса пошла за ним. «Романтика тебя погубит», — подумала она.

Когда Алиса поднялась на пирс, Пашка уже влез в батискат.

Он положил на пульт записку из бутылки, а рядом с ней открытую книгу о путешествии фрегата «Рочестер».

— Ты чего убежал? — спросила Алиса, спрыгивая в батискат и кладя перед Пашкой две шоколадные конфеты.

— Смотри, — сказал Пашка таким голосом, словно он только что достиг в одиночку Северного полюса.

Указательным пальцем правой руки он прижимал строчку в книге, указательным пальцем левой — записку, найденную в бутылке.

— Ты ничего не видишь?

— А что я должна увидеть?

— Тебе никогда не быть великим исследователем, — сказал Пашка. — Это же одинаковые координаты! До секунды!

Алиса сначала не поверила ему. Совпадение было слишком невероятным. Но через минуту она должна была признать, что Пашка прав.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Так не бывает.

— Так не бывает в обычной жизни, — сказал Пашка, — но, когда я берусь за дело, бывает и не такое.

— Во-первых, бутылку нашла я, — сказала Алиса.

— Ну и что? Если бы я не прочел книгу, эту записку ты бы выбросила.

Пашка кинул в рот одну за другой две шоколадные конфеты. Потом спросил:

— Ты знаешь, что мы будем делать?

Алиса немного подумала и ответила:

— Наверное, мы завтра с утра поплывем в эту точку.

— Почему завтра с утра? Сегодня! Сейчас! Немедленно!

Глава 2. В ПОДВОДНОМ УЩЕЛЬЕ

Сразу уйти в море не удалось.

Путешествие займет весь день. Два часа туда, два часа обратно, и неизвестно, сколько уйдет на погружение.

Надо загрузить в батискат еду и пресную воду, проверить батареи и очиститель воздуха… Погружение в море не развлечение для детей. Пока Пашка с помощью робота проверял системы батиската, а потом раздобывал на складе скафандры для глубоководных работ, Алиса побывала в информатории, чтобы раздобыть подробную карту морского дна того района, где они собирались искать болид, морского змея и разгадку тайны записки.

Судя по карте, глубины в тех местах были невелики, не больше пятисот метров. Правда, там проходила узкая расщелина. Больше ничего интересного — ни подводного вулкана, ни загадочной впадины…

Потом Алиса вызвала бюро прогнозов по Океании и получила прогноз погоды на сутки. Прогноз был хорошим.

Теперь — к Дороти.

— Дороти, миленькая, — сказала Алиса сладким голосом, заглядывая в лабораторию через окно.

Дороти откинула со лба прядь тяжелых черных волос.

— Что тебе, девочка?

— Мы пошли в море. Возвращение вечером.

— Не простудитесь, — сказала Дороти.

И снова склонилась над микроскопом.

Вся операция заняла полминуты. Если бы Алиса принялась просить разрешения или стала бы объяснять Дороти, что они с Пашкой хотят совершить погружение в таинственной точке, разумеется, Дороти бы никогда их не пустила и велела бы ждать возвращения профессора Сингха. Алиса же никогда не обманывала. Она сказала чистую правду. Но сказала точно так, как говорят экипажи батискатов, уходящие в океан на работу. Она не просила, а сообщила. Поставила в известность. А Дороти «приняла к сведению». Ей и в голову не пришло, что московские практиканты замышляют какую-то авантюру.

Через пятнадцать минут батискат отвалил от причала и осторожно направился по каналу к выходу в стене рифов. Ветер совсем стих, и вода в лагуне была гладкой, как зеркало. Маяки на выходе из канала перемигнулись, фиксируя выход батиската, и Пашка, который вел кораблик, послал им сигнал: батискат номер семнадцать, экипаж два человека, выходит на ходовые испытания. Курс норд-ост-ост.

За рифами покачивало. Океан еще не успокоился после ночного шторма, его грудь мерно поднималась в сонном дыхании. Легкий батискат медленно и долго взбирался на вершину покатой волны, потом скользил вниз. Покачаться на волнах, конечно, приятно, но, когда у тебя дело, приходится отказать себе в удовольствии.

Пашка перевел батискат на полуполет. Два широких плавника выскочили из днища батиската, и он пошел дальше большими пологими прыжками, срезая вершины волн. Алиса откинула колпак, и теплый, упругий ветер приятно бил в лицо.

— У тебя есть версия, откуда взялась записка? — спросила Алиса.

Она понимала, что Пашка ни на секунду не поверил Дороги, будто записка в бутылке — шутка гидрологов.

Пашка ответил не сразу. Он поднял батискат чуть выше, чтобы не врезаться в большую волну, катившую навстречу.

— Я чувствую, — сказал он наконец, — что мы с тобой стоим на пороге великого приключения — может, самого большого в жизни. Но что это за приключение, я не знаю. Фантазии не хватает. Что нам с тобой известно? Точка в океане. Нам сообщил о ней капитан фрегата «Рочестер» и неизвестный, который кинул бутылку.

— Может, это случайность?

— Таких случайностей не бывает, — возразил Пашка.

— Погоди! — воскликнула Алиса. — У меня идея. А вдруг кто-то на острове уже читал эту книгу? Допустим, в прошлом году?

— Как читал?

— Пришел в библиотеку, увидел на полке старый том и прочел его. Потом подумал: дай-ка я возьму старую бутыль, напишу на записке координаты из книги и брошу ее у берега.

— Ну какой дурак мог это сделать?

— Ричи Томеа, сын Дороти. Он очень веселый.

— Нет! — закричал Пашка. — Так быть не может! Ты отнимаешь у меня тайну! Мне надоела твоя трезвость, Алиса Селезнева! Я тебя в последний раз предупреждаю: если ты не станешь наконец романтиком, наши пути разойдутся.

— Не кричи, Пашка, — сказала Алиса. — Дай-ка мне эту записку.

Алиса еще раз поглядела на записку.

— Почерк взрослый, — сказала она. — Но если человек намерен сообщить что-то важное, зачем ему писать только координаты?

На этот вопрос Пашка отвечать не захотел.

Они неслись по волнам больше часа, а потом Пашка снизил скорость, и батискат поплыл, покачиваясь, взбираясь на океанские валы и легко скользя с них. Над волнами носились летучие рыбки. Одна из них залетела в батискат, Алиса поймала ее на пульте и выбросила обратно в воду. Потом Алиса открыла термос с чаем и достала бутерброды. Они позавтракали.

В тот момент, когда Алиса поднесла ко рту последний кусок бутерброда, раздался звонок — пульт сигнализировал, что батискат вышел в расчетную точку.

Океан вокруг был точно таким же, как и полчаса назад, — пустынным, мирным и могучим. Высоко пролетел альбатрос, летучие рыбки блестками отсвечивали под солнцем.

— Ну что? — спросил Пашка. — Начнем погружение?

Алиса задраила прозрачный колпак. Пашка начал осторожно выпускать воздух из цистерн. Забортная вода поступала в них, и батискат постепенно становился все тяжелее. Он погружался. Зеленая волна хлестнула по колпаку, в последний раз сверкнул луч солнца, скользнул по приборам, и сразу стало темнее.

Сколько раз уже Алиса опускалась в глубины океана, но всегда у нее сжималось сердце от сладкого предчувствия. Только что батискат был для океана чужим он лишь касался воды дном. Но стоило ему уйти вглубь, как он превратился в одного из обитателей бездны — словно стал громадной рыбой или китом. И океан, такой пустой и почти безжизненный на поверхности, внутри оказывался густо населенным всякой живностью, которой и дела не было до батиската и тех человечков, что в нем сидели.

Сначала вода вокруг была светлой, зеленой, лучи солнца пронизывали ее. Небольшая акула скользнула рядом с батискатом, равнодушно глянув на него. Можно было различить полосы на ее боках и даже блеск маленького злобного глаза. Потом совсем рядом — только протяни руку — проплыла большая медуза, чуть шевеля длинными, почти прозрачными щупальцами. Стайка рыб слаженно совершила поворот, словно это были не рыбы, а корабли, и пошла в глубину, обгоняя батискат.

Постепенно темнота за бортом сгущалась. Пашка не спешил с погружением — он проверял приборы. Потом выпустил оба манипулятора, и длинные членистые руки высунулись по бокам батиската, раскрыли и снова сжали металлические пальцы, страшно испугав акулу. Все системы батиската работали, отлично.

Алиса взглянула на приборы. Температура воды понемногу падала — лучи солнца уже не прогревали ее. Вокруг царила вечерняя синь, и рыбы, проплывавшие рядом, казались черными тенями.

Пашка включил прожектора. Большой скат, попавший в луч, сильно взмахнул крыльями и рванулся в стороны.

Батискат опускался по спирали.

Сто метров…

Сто двадцать метров…

Сто пятьдесят метров…

За бортом полная темнота. И рыбы, что встречаются там, сами имеют фонарики и огоньки. Они никогда не поднимаются к поверхности и привыкли жить под большим давлением.

Двести метров…

Двести тридцать метров…

Алиса включила отопление: в батискате стало холодно.

Триста метров…

Четыреста сорок…

— Вижу дно, — сказал Пашка.

Он направил луч прожектора вниз.

Дно было гладким, кое-где по нему были разбросаны крупные камни. В одном месте прожектор высветил бледную морскую звезду.

И больше ничего.

— Странно, — сказал Пашка.

— А ты думал, что здесь тебя ждут?

— Ничего я не думал. Давай искать. Может, потребуется осмотреть несколько километров дна.

Пашка набрал на пульте задание для батиската: разработать оптимальный маршрут, чтобы обследовать квадрат за квадратом весь участок дна. Человеческие глаза — далеко не лучший инструмент. Приборы скорее найдут то, что таится под слоем ила.

Подумав несколько секунд, батискат двинулся вперед. Он шел зигзагами, сам избирая маршрут. На дисплее этот маршрут накладывался на карту дна.

Так прошло минут двадцать. Ничего особенного за это время не случилось. Под батискатом тянулось серое, почти ровное дно. Порой появлялись его обитатели — то проползет краб, то проплывет светящаяся большая креветка с глазами на длинных стебельках, то скользнет рыба, по боку которой тянется цепочка огоньков, отчего она становится похожей на пассажирский самолет.

— Гляди! — Пашка нажал на кнопку.

Батискат дернулся и замер. Под ним в слое глубоководного ила протянулась широкая волнистая полоса, будто там проползла огромная змея.

Пашка сразу же перевел батискат на ручное управление и направил его по следу.

— Наверное, это морской змей, — сказал Пашка. — Кто еще мог оставить такой след?

Они проплыли по следу метров триста. И тут он внезапно оборвался.

— Еще одна загадка, — вздохнул Пашка.

— Похоже, — сказала Алиса, — что змей опустился на дно, прополз по нему, а потом снова поплыл.

— Допускаю, — согласился Пашка. Он не очень любил, когда кто-нибудь разгадывал загадку скорее его.

Алисе и Пашке казалось, что они уже весь день плывут в этой непроницаемой тьме, над ровным и скучным дном, где ничего интересного и быть не может. Металлоискатели батиската упрямо молчали, локаторы не показывали никаких крупных предметов. Тихо, монотонно, скучно. И с каждой минутой настроение портилось и все больше хотелось наверх, к солнцу, к зайчикам, играющим на волнах, к свежему ветру.

— Ничего здесь нет, — вдруг сказал Пашка.

— Предлагаешь подняться?

— Даже не знаю.

— Давай заглянем в расщелину, — предложила Алиса.

Она показала на почти прямую линию, что темнела на дисплее.

— Как хочешь, — ответил Пашка скучным голосом. — Он помолчал немного, потом добавил: — Может, в самом деле гидрологи пошутили.

Трещина появилась под батискатом совсем неожиданно.

На карте она казалась узкой, но в действительности была шириной больше пятидесяти метров, и луч прожектора с трудом достигал ее дальнего края.

Стены расщелины почти вертикально уходили вниз. Приборы сообщили, что до дна двести метров.

Батискат завис над серединой расщелины и медленно начал опускаться.

— Температура воды здесь выше, — сказала Алиса.

— Всего на градус.

Лучи прожекторов отражались от базальтовых стен. Пронеслась, будто испуганная чем-то, стая крупных рыб, светя огоньками на концах усов.

Понемногу расщелина сужалась. Минут через двадцать батискат достиг дна. Здесь между стенами было не больше двадцати метров. Дно покрывал густой слой ила.

— Смотри, — сказал Пашка, — какая странная стена.

Стену пересекали тонкие полоски, словно их провели по линейке.

— Только не говори, что это следы неизвестной подводной цивилизации, — сказала Алиса.

— А это что? — Пашка направил луч прожектора на дно ущелья.

Там угадывалась гладкая каменная плита.

— Люк в подводное подземелье, где лежат сокровища, — улыбнулась Алиса.

— Не смейся, — сказал Пашка. — Мы обязаны это обследовать.

— Погоди, — сказала Алиса. — Давай проплывем еще дальше по трещине. Если ничего больше не увидим, тогда вернемся и поглядим на твой люк.

Плита, полоски… Может, это ничего не значило, но Алиса почувствовала, как сердце забилось быстрее. А вдруг?…

Несколько громадных глыб, видно, сорвались в свое время сверху и перегородили ущелье. Из щели между глыбами вырвался пузырек газа и помчался вверх. За ним второй…

— Видишь? — воскликнул Пашка. — Выход газов.

Цепочка пузырьков вырвалась из-под скалы и потянулась кверху.

Батискат завис над тем местом, откуда вырывались пузыри.

— Может быть, здесь вулканическая активность? — спросила Алиса.

— Ты же сама проверяла — район сейсмически нейтральный, вулканической деятельности нет.

— Значит, здесь идет какой-то процесс с выделением метана или какого-нибудь другого газа. Это бывает, — сказала Алиса.

— Сейчас проверим, что за газ, — сказал Пашка.

Он дал команду манипулятору. Длинная рука выдвинулась из корпуса батиската. Два металлических пальца осторожно держали опрокинутую пробирку. Когда новая цепочка пузырьков вырвалась снизу, манипулятор ловко накрыл пробиркой один из них и быстро спрятался в корпус.

Алиса набрала запрос, и через минуту на дисплее появились цифры: состав газа.

— «Кислород — 21 процент, — прочел Пашка, — углекислота — одна десятая процента, азот — 78 процентов». Это же воздух!

— Почти такой, как наверху, — согласилась Алиса.

— И что это означает?

— Это означает, что там, внизу, — сказала Алиса, — есть полость, наполненная воздухом.

— Это невероятно! — заявил Пашка. — Я немедленно иду наружу.

— Зачем? — спросила Алиса. — Пускай манипулятор разберет завал и отыщет место утечки. Он это сделает куда лучше тебя.

— Лучше? — возмутился Пашка. — Ты больна болезнью двадцать первого века?

— Какой болезнью?

— Ты уверена, что машины все делают лучше, чем человек.

— Нет у меня такой болезни, — ответила Алиса. — Но машины для того и изобретены, чтобы делать некоторые вещи лучше человека. Быстрее и точнее.

— Но принимать решения все равно будет человек, — ответил Пашка. — В конце концов, мне надоело сидеть в этой банке. Я тысячу лет не гулял по дну моря.

— Но здесь глубина почти полкилометра.

— Скафандр рассчитан на большее, ты же знаешь, — ответил Пашка. — А если тебе хочется посидеть в батискате, сиди. Отдохни, пока я буду заниматься исследованиями загадочного явления.

Пашка — великий провокатор. Об этом все в школе знают. Он может любого, даже самого спокойного человека вывести из себя, и тот, сам того не замечая, уже несется совершать необдуманные поступки и делать великие глупости, потому что Пашка его к этому подтолкнул. Неудивительно, что Алиса поднялась с места и сказала:

— Я пойду с тобой.

— Это неразумно, — сразу сменил политику Пашка. — Кто-то должен оставаться на корабле. Мало ли какая опасность может нам угрожать…

— Какая? В этих скафандрах нам ничего не страшно.

Пашка провел батискат немного вперед, отыскал ровную площадку на дне расщелины и опустил туда батискат. Облаком поднялся серый ил и долго не оседал. Даже когда акванавты натянули глубоководные скафандры и выбрались через двойной люк наружу; дно было покрыто туманом.

Идти было трудно. Тяжелый столб воды сковывал движения Впереди, словно толпа чудовищ, нависли каменные скалы.

— Как ты думаешь, — раздался в шлеме Алисы голос Пашки, — а вдруг это осколки того болида, который видел капитан «Рочестера»?

Алиса не ответила, но подумала, что надо будет захватить с собой образцы этих скал. Если это болид, то состав у него будет иной, чем у породы на дне.

Снизу, со дна, скалы казались выше. Темнота сгустилась — светили только шлемовые фонари скафандров, выхватывая из тьмы острые края скал.

— Где же эти пузыри? — услышала Алиса голос Пашки. — Куда они подевались?

Пашка протиснулся в узкий проход между скал.

— Вижу! — воскликнул он.

Его фигурка в блестящем скафандре исчезла. Алиса последовала за ним.

Но оказалось, что Пашка ошибся, — это лишь маленькая глубоководная медуза сверкнула в луче фонаря.

— Ну где же, где же эти пузыри? — бормотал Пашка.

— Может, они кончились? — спросила Алиса.

Они остановились, стараясь сообразить, куда идти дальше.

Алиса взобралась на большой округлый камень, чтобы оглядеться.

Перед ней торчали головы и спины скал, виднелись черные провалы между ними, и дальше — темнота.

Вдруг Алиса замерла.

По ущелью медленно двигался огонек.

Сначала Алисе показалось, что это какая-то глубоководная рыба с собственным фонарем, но огонек был куда ярче, чем положено иметь животному. К тому же он двигался покачиваясь, в такт шагам.

Алиса сказала:

— Паша, мы не одни.

Она сказала это так тихо, почти шепотом, что Пашка не сразу понял. Было страшно, что тот, кто идет, их услышит. Хотя этот страх был глупым — ведь Пашка с Алисой переговаривались по радио.

— Что ты говоришь? — спросил Пашка, который где-то у ног Алисы пробирался по узкому проходу между скал.

— Тихо!

Пашка замер. По тону Алисы он сообразил, что произошло что-то особенное.

— Что там? — прошептал он.

— Он идет, — сказала Алиса. — Я его вижу.

— Кто?

— Не знаю.

— Тогда выключи фонарь, — приказал Пашка. — Я влезу к тебе.

Алиса послушно выключила фонарь. На нее сразу навалилась темнота. И лишь далеко впереди покачивался, медленно приближаясь, огонек.

К тому времени, когда Пашка оказался рядом с Алисой, огонек приблизился настолько, что стало ясно: это фонарь, укрепленный на шлеме человека.

— Кто это? — спросил Пашка.

Алиса не ответила. Она отодвинулась немного назад, чтобы спрятаться за выступом скалы.

— Может быть, нас ищут со станции? — спросил Пашка.

— Они бы услышали, как мы переговариваемся.

— А может, это другая экспедиция? Мало ли кто опускается на дно! Геологи, вулканологи, зоологи…

Неизвестный остановился метрах в двадцати от Пашки с Алисой и начал крутить головой, светя вокруг.

Он что-то искал.

Вдруг в свете его фонаря засверкали пузырьки воздуха. Неизвестный увидел их и подошел к тому месту, откуда они поднимались. Он опустился на корточки и начал разгребать ил. Облако ила просвечивало изнутри.

Алиса переключила шлемофон на внешний прием, и стали слышны звуки океана. Человек ударял чем-то по металлу, потом раздался удар погромче, и вдруг внизу вырвался фонтан пузырей.

Удары по металлу возобновились.

— Ты понимаешь? — прошептал Пашка, наклоняясь к шлему Алисы.

— Понимаю. И очень удивляюсь.

Любой бы удивился, увидев на дне неизвестного человека, который занимается ремонтом.

Не надо было быть гением, чтобы сообразить: здесь, под ущельем, расположена какая-то полость, наполненная воздухом. И в этой полости находятся люди.

Если бы это была научная база или лаборатория, Алиса с Пашкой узнали бы о ней еще на острове Яп, когда собирали материалы. Значит, здесь Секретная база.

А это чепуха. К концу двадцать первого века на Земле уже не было не только тайных или секретных баз, но даже армий, бомб и пушек. Мысль о том, что можно убивать друг друга, чтобы отнять землю и города или навязать другим свой образ жизни, была людям двадцать первого века отвратительна. Самое главное правило: человек должен жить так, как он хочет, дружить, с кем хочет, ходить и ездить, куда хочет. Человек должен быть свободен. При одном условии — его свобода не должна наносить вреда другим людям. Вот этому научиться оказалось труднее всего. Но когда люди этому научились, оказалось, что число счастливых людей увеличилось в тысячу раз.

Конечно, не все люди через сто лет будут счастливыми. Такого не бывает. Останутся и обиды, и неразделенная любовь, и ссоры, и даже такие чувства, как зависть, ненависть и злоба. Не могут же все быть добрыми. Но если общество, в котором ты живешь, действует по правилам добра, то твоя злоба остается твоим личным делом. Твоя глупость — это твоя беда, твоя зависть — это твоя тревога. Мы станем терпимыми, и обязательным для всех будет чувство юмора. «Улыбнитесь, — будут говорить через сто лет врачи. — Улыбнитесь, и вам станет легче. Такое лекарство поможет лучше любого аспирина».

— Надо его выследить, — сказал Пашка.

— Нет, — сказала Алиса. — Мы поднимемся наверх и сообщим о встрече на ферме. Пускай решают взрослые.

— Сингха нет. Дороти нам не поверит.

— Мы позвоним в Сидней.

— Постой, — возразил Пашка. — Мы же еще ничего не знаем. А вдруг это кладоискатель? Такой же, как я. Он тоже выловил бутылку и нашел подводную пещеру. А в ней сокровища атлантов.

Тем временем загадочный человек кончил трудиться, закрыл сумку, что висела на боку его скафандра, и, постояв немного, чтобы проверить, не поднимаются ли пузырьки, побрел прочь.

— За ним! — прошептал Пашка, и не успела Алиса ответить, как он уже соскользнул со скалы.

Алиса съехала вниз за ним и поняла, что не знает, куда идти. Ил поднялся со дна, застилая расплывчатое пятно удаляющегося фонаря.

Ничего не видно. Ровным счетом ничего. Только в ушах неразборчивое ворчание Пашки, который наткнулся на скалу и не может выбраться на открытое место.

Конечно, надо было включить фонари, но тогда тот человек их наверняка увидит.

— В какую сторону идти, понимаешь? — спросил Пашка.

— Дай руку.

Алиса двинулась вперед, и через два шага пальцы ее перчаток натолкнулись на гладкую грудь Пашкиного скафандра. Оказывается, Пашка шел ей навстречу.

Алиса развернула Пашку.

— Видишь? — Алиса показала на пятно света впереди.

— Вижу.

И в этот момент свет погас.

— Наверное, он куда-то свернул, — сказал Пашка. — Скорее.

— Или спустился вниз. Может быть, там у него люк.

Преодолевая сопротивление воды, они поспешили по ущелью и лишь тут поняли, что свет исчез не потому, что неизвестный человек скрылся, — его перекрыло громадное черное тело.

Алиса успела включить шлемовый фонарь — на нее надвигался сгусток тьмы, который издавал низкий, утробный, почти неслышный звук.

Включить-то свет Алиса успела, но бежать было поздно: черная туша навалилась на нее, черная сверкающая кожа отразила свет фонаря, сверкнул яркий черный глаз… Невероятная тяжесть подмяла Алису, закрутила, прижала к камням.

Алиса услышала, как вскрикнул Пашка.

К счастью, скафандр рассчитан на большое давление, его не повредить даже кашалоту Но разве об этом думаешь, когда в полной темноте на тебя наваливается абсолютно черный слон, а может, кто-то в десять раз тяжелее слона?

Давление ослабло — чудовище проплыло или проползло дальше.

Алиса хотела было подняться, но сделать это было трудно, потому что удар, поваливший ее, был таким сильным и неожиданным, что у нее перехватило дыхание…

Она повернула голову, стараясь нащупать лучом фонаря Пашку, и увидела, что он неподвижно лежит в облаке ила.

Но помочь Пашке Алиса не смогла — чудовище возвращалось. Его пасть, усеянная длинными острыми зубами, потянулась к Алисе. Алиса подняла руку, защищаясь. Она со страхом подумала: неизвестно, выдержит ли скафандр удар таких острых зубов.

И в тот момент, когда Алиса поняла, что спасения нет, она услышала громкий свист. При этом звуке чудовище замерло, подняло голову… Затем отступило.

И Алиса потеряла сознание.

Алисе еще не приходилось терять сознание. А тут потеряла, да еще от страха. Поэтому Алиса никогда никому в этом не признается.

Она была без сознания совсем недолго — может быть, минуту.

Но за это время Пашка, который ничего не видел, потому что лежал, зарывшись шлемом в ил, смог подняться, включить фонарь и отыскать Алису. Увидев, что ее глаза закрыты, он перепугался и принялся ее звать. От звука Пашкиного голоса она очнулась. Голова кружилась.

— Ничего, — сказала она слабым голосом. — Ничего страшного.

В носу свербило, но, когда на тебе скафандр, невозможно почесать переносицу… Алиса громко чихнула, и Пашку это успокоило.

Он осмелел и был полон энергии.

— Ты видела? — воскликнул он. — Это был морской змей! Понимаешь, тот самый морской змей, которого видел капитан «Рочестера»! Мы с тобой сделали великое открытие. Скорее вставай, мы должны найти его логово.

— Пашка… — Алиса села, но встать не смогла — ноги не держали. — Ты, кажется, забыл, что тут был человек.

— При чем тут человек! — завопил Пашка, но тут же спохватился и замолчал. Молчал он недолго. Ровно столько, чтобы Алиса смогла подняться на ноги. — Пошли скорей! — наконец сообразил Пашка. — Разве ты не понимаешь, что теперь морской змей погнался за тем человеком. Он его догонит и сожрет!

— Нет, — сказала Алиса.

— Почему нет?

— Потому что тот человек умеет командовать морским змеем.

— А ты откуда знаешь?

— Я слышала, как он приказал змею оставить нас.

— А почему я не слышал?

— Не знаю.

— Тебе не показалось?

— Нет. Я слышала свист.

— Значит, это он отправил бутылку, — заявил Пашка. — Он живет здесь в плену у морского змея… Мы должны его спасти.

— Пашенька, — сказала Алиса устало. — Не сходи с ума. Лучше сначала подумай.

— Может, я и погорячился, — сказал Пашка. — Но главное — мы обязаны его найти. Если устала, возвращайся в батискат. И жди меня.

— Давай оба вернемся в батискат.

— И потеряем драгоценное время?

И Пашка пошел по ущелью вслед за морским змеем. Алисе стало ясно, что Пашку не остановить. Пришлось идти следом.

Голова у нее разболелась, ноги были как ватные. Ей казалось, что они идут уже три часа, хотя в самом деле прошло минут десять. Ущелье тянулось прямо, впереди никого не было — ни змея, ни человека.

— Паш, — сказала наконец Алиса, когда поняла, что сил больше нет. — Давай вернемся.

— Сейчас.

Пашка остановился. Алиса подумала, что он согласен вернуться к батискату, но вместо этого Пашка присел на корточки и торжествующе произнес:

— Попались, голубчики!

Алиса подошла поближе.

Пашка склонился над крышкой люка.

Люк был круглым, каменным. Ила на нем не было — значит, его недавно открывали.

Пашка вытащил нож и постарался всунуть его в щель. Это было неразумно, но у Алисы не было сил спорить. Пашка надавил на нож, и его стальное лезвие благополучно обломилось.

В отчаянии Пашка начал стучать о крышку люка кулаком. Но камень гасил звук. С таким же успехом можно было стучать по скале.

— Я придумал, — сказал Пашка. — Мы пригоним сюда батискат и взломаем люк манипулятором.

— Погоди, — возразила Алиса. — Мы не знаем, кто там таится. И они нас в гости не звали. Тебе бы понравилось, если бы кто-нибудь взломал к тебе дверь?

— Не понравилось, — согласился Пашка. — А что ты предлагаешь?

— Вернуться наверх.

— Я вернусь на остров, и мое великое открытие сделают другие. Лучше уж я попаду в плен, а ты будешь меня спасать.

Конечно, Пашка шутил, но ясно было, что вытащить его из ущелья можно только подъемным краном.

Луч фонаря упал на небольшой камешек. Пашка со злостью пнул его ногой, камешек не шевельнулся. Пашка рассердился и еще раз ударил по нему. И вдруг камешек отъехал в сторону, а люк, как бы подчиняясь движению камешка, медленно откинулся.

— Видишь, а ты говорила, что мне его не открыть, — сказал Пашка.

— Ты ногу не ушиб?

— Потерплю. Давай спустимся, поглядим — и сразу обратно. Не отказываться же от такого приключения.

И чтобы не слышать Алисиных возражений, Пашка быстро ступил в отверстие, и через несколько секунд его голова скрылась внутри.

— Стой наверху, — услышала Алиса голос друга. — И страхуй меня.

Но Алиса не послушалась. Оставлять Пашку одного ей не хотелось, да и стоять одной в черном ущелье, где плавают морские змеи, не очень приятно.

Алиса заглянула в шахту — далеко внизу вода светилась от Пашкиного фонаря.

— Пашка, ты что делаешь? — спросила она.

— Опускаюсь, — сказал Пашка. И через секунду добавил: — Опустился.

Тогда Алиса последовала за ним. Вот и дно колодца… Совсем близко закругляется каменная стена…

Она посветила фонарем вверх и вдруг увидела, что крышка люка медленно закрывается.

— Пашка, смотри!

— Ничего, — ответил Пашка храбрым голосом. — Выпутаемся. Главное — идти вперед.

Идти было некуда — они были заперты, как жуки в узкой высокой банке.

У, ног в стене колодца открылось забранное решеткой отверстие, и вода, урча, хлынула туда.

— Это переходник, — сказал Пашка спокойно. — Сейчас вода уйдет — и мы выйдем.

— Куда? — спросила Алиса.

Как только вода ушла из колодца, в его стене со скрипом отворилась железная дверь. За ней было светло. Там стоял старый человек в скафандре, но без шлема. Лицо его было бледным и усталым.

— Выходите, дети, — сказал он по-русски.

Глава 3. ПЛЕННИКИ АТЛАНТОВ

Алиса с Пашкой оказались в обширном зале с низким каменным потолком.

Под потолком тянулся ряд позеленевших бронзовых светильников. Некоторые горели, некоторые погасли, и оттого часть пещеры была погружена в полумрак.

Старик подошел к стене возле двери в колодец, повернул медный рычаг, и дверь медленно, со скрипом закрылась.

Что-то в старике удивляло. Но что?

Во-первых, скафандр. Он был непрозрачный, темно-синий, с золотым поясом и золотыми манжетами, на плечах — небольшие крылышки, тоже из золота, одно, правда, обломано. Потом Алиса разглядела и шлем старика, который лежал на широкой каменной тумбе у стены пещеры. Шлем был украшен продольным золотым гребнем, словно шлем древнегреческого воина.

А лицо старика? Странное лицо. Очень бледное, почти голубое, без морщин, с глубоко запавшими темными глазами. Длинные седые волосы были собраны в пучок на затылке. Бороды не было, но жидкие усы, свисающие от углов рта, придавали лицу грустное выражение, какое бывает у голодной собаки.

Старик сказал:

— Можно снять шлемы.

Ребята отстегнули крепления и откинули шлемы на спины. Потом спросил:

— Следили?

— За кем? — Пашка сделал большие глаза.

— Следили, следили, — проворчал старик. — Ходят тут, следят, подглядывают…

— Мы сначала не следили, — сказала Алиса. — Но потом на нас напал морской змей.

— Какой такой змей? — Старик глядел на них рассеянно, будто думал о другом.

— Морской змей! — сказал Пашка. — Редчайшее животное. Мы уже сто лет его ищем.

— Змей? Эмпидоклюс, что ли? — спросил старик. — Он играл. Молодой еще.

— Он у вас прирученный? — догадался Пашка. — И откликается на имя? А мы испугались, что он на вас напал.

— Значит, вы увидали, побежали, в колодец полезли — меня спасали?

Старик поморгал и глубоко вздохнул. Какое-то шуршание послышалось неподалеку. Алиса обернулась — в полутьме, в дальнем конце зала, мелькнула розовая фигура.

Старик тоже обернулся. И сразу сжался, понурился.

— Пошли, — сказал он, — пошли, чего уж там. Я вас не знаю, вы меня не знаете, залезли куда не просили, теперь плохо будет.

И он, волоча ноги, побрел к низкой металлической двери. Дверь была обита золотыми полосками. Старик повернул массивную изогнутую ручку.

Пашка толкнул Алису:

— Сто против одного, — шепнул он, — это самая настоящая Атлантида!

Старик отворил дверь, и они увидели уходящий наклонно вниз узкий коридор. Видно, старик услышал слова Пашки, потому что, не оборачиваясь, проворчал:

— Атлантида! Мы уж забыли, а они ищут. Была Атлантида, да потонула…

Под потолком тянулась цепочка светильников. Теперь Алиса смогла их разглядеть. Каждый светильник представлял собой разинутую пасть змеи, в которую, подобно белому яйцу, была вставлена лампа. Лампы были электрическими, некоторые разбиты или перегорели. Стены коридора выложены камнем, но тщательно обтесанным.

Вдруг Пашка, который шел спереди, ахнул и отшатнулся.

Он больно ударил Алису откинутым на спину шлемом.

— Ты что? — спросила Алиса и тут же увидела, что его испугало.

В неглубокой нише стояла позолоченная человеческая фигура с шестью руками. Страшные тонкие губы были растянуты в улыбке, на шее висело ожерелье из белых черепов.

— Не бойтесь, дети, — раздался голос старика. — Этот бог не вредный. Только пугает.

— Ну и боги у вас! — проворчал Пашка, который не любил, чтобы кто-то замечал его слабости.

Старик не ответил.

Коридор расширился. Вдоль стен потянулись длинные низкие скамьи со спинками в виде переплетенных змей. Скамьи были каменными, змеи — бронзовыми.

«Что же меня так настораживает?» — думала Алиса.

И поняла: пустота и тишина.

Они шли уже несколько минут, но никого не встретили, ни с кем старик не разговаривал, словно он один жил в этом подводном царстве. Как капитан Немо в «Наутилусе».

Старик открыл еще одну дверь и сказал:

— Здесь будете сидеть. Ждите, пока Госпожа скажет, что с вами делать.

— Какая госпожа? — спросила Алиса.

— Мы люди маленькие, — ответил старик, глядя куда-то мимо Алисы в стену. — Ходим, чиним. Все течет, все капает, все прохудилось. Все кричат — где Гермес? Почему капает? А я вам скажу, — старик перешел на громкий шепот, — потому капает, что сверху вода.

С этими словами старик вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Алиса обернулась и поняла, что изнутри в двери нет ручки.

— Подождите! — крикнула она, бросаясь к двери. Алиса несколько раз ударила кулаком в дверь.

— Не суетись, Алиска, — сказал Пашка. — Ты мешаешь мне думать.

Алиса обернулась.

Ее друг стоял у длинного низкого стола и разглядывал предметы, лежавшие на нем. Там было множество вещей, сваленных без всякой системы. Банки из-под пива, кучка ржавых гвоздей, карманные старинные часы, обросшие кораллами, кусок доски с надписью «SANTA MARIA», человеческий череп, сабля с обломанным клинком, почти целая фарфоровая тарелка, мятая канистра, медный чайник с отломанным носиком, скелет рыбы…

Пашка извлек из-под расколотого блюда несколько потемневших серебряных монет.

— Талеры, — сказал он. — Им лет пятьсот.

Он стал разглядывать, что написано на талере.

— Как ты думаешь, — спросила Алиса, — куда мы попали? Может, это в самом деле… подводные археологи?

— Археологи? — Пашка фыркнул. Алисины слова рассмешили его. — И сколько же лет они вырубали в базальте свою базу, забыв сообщить об этом в видеогазеты? Неужели тебе все еще не понятно?

— Сейчас ты опять скажешь: Атлантида!

— Этот старик — последний атлант. А пещеры — осколки некогда великой и могучей империи.

— Но ведь Атлантида была в Атлантическом океане, а это Тихий.

— Удивительный народ скептики, — ответил снисходительно Пашка. — Ты что, веришь старику Платону, который записал туманные слова египетских жрецов? А откуда знали про Атлантиду египетские жрецы? От моряков. А куда плавали египетские моряки? В Индию и Китай. Ну и конечно, в настоящую Атлантиду, которая была расположена на островах.

— А как ты объяснишь, что он разговаривал с нами по-русски?

— Зачем объяснять? — нашелся Пашка. — Скажи: на каком языке разговаривали между собой атланты?

— Не знаю, — растерялась Алиса.

— А я вот читал в старом журнале, что русский язык в античном мире был очень распространен. Кто были этруски?

— Они жили в Италии еще до римлян.

— Вот именно. Этруски — это таинственный народ, язык которого до конца так и не удалось разгадать, даже с помощью самых современных компьютеров. Но кое-что известно. Этруски приплыли в Италию из-за моря в древние времена и построили там много городов, даже Рим. Но потом римляне их победили. И этруски куда-то делись. Один очень образованный человек, кандидат химических наук, еще сто лет назад написал статью, что этруски — это предки русских. Слышишь: эт-руски! И говорили они по-русски. Разве исключено, что они спаслись из Атлантиды, когда она утонула? И тогда все становится на свои места: атланты — это этруски, этруски — это русские, а мы с тобой по-своему атланты.

— Трудно поверить, — сказала Алиса.

— К сожалению, даже сто лет назад тому открывателю никто не поверил. И знаешь почему?

— Почему?

— Из зависти. Каждому хочется сделать великое открытие. А если не удалось, он начинает завидовать тому, кто сделал.

— Мне трудно с тобой согласиться, Пашка, — сказала Алиса. — Даже если это атланты, да к тому же этруски, неужели они столько тысяч лет говорят на современном русском языке? А мне даже стихи Ломоносова трудно читать — так язык изменился.

— Ничего удивительного, — упорствовал Пашка. — Они следили за событиями. Выныривали и подслушивали.

Алиса поняла, что Пашку не переспоришь. Она отстегнула шлем и положила его на круглый табурет. Сиденье табурета было выточено из черного дерева, а ножки — из розового коралла.

Пашка с увлечением разбирал старые монеты. Но Алисе было тревожно. Зачем надо было их запирать? Куда исчез этот старик? Странный атлант — говорит по-русски, живет под водой, дрессирует морского змея… Алиса стояла возле стола с трофеями и разглядывала вещи, надеясь отыскать какой-нибудь ключик к этой тайне. И вдруг она увидела бутылку. Пузатую зеленую бутылку.

— Пашка! — сказала она. — Что ты на это скажешь? — Она подняла бутылку и показала ему.

— Точно! — воскликнул Пашка. — Как бы сказал Шерлок Холмс: это последняя точка в цепочке тайн. Преступник найден! Этот старик вызывал нас на помощь! Это он кинул бутылку с запиской. Все ясно!

— Ничего не ясно, — сказала Алиса. — Если кинул, почему не обрадовался, когда мы пришли?

— А что, если кинул не он? — Глаза Пашки загорелись. — А что, если здесь есть тюрьма? И он держит в ней тех, кто потонул после кораблекрушения? Алиса, слушай, когда он придет — о записке ни слова! Мы объединимся с его жертвами и поднимем восстание.

Алиса только вздохнула. Пашка — хороший человек, умеет так увлечься собственной идеей, что начинает верить: это не глупая идея, а единственная и окончательная правда.

Она почувствовала, что устала. Ведь с раннего утра на ногах. Подумать только, сколько всего вместилось в этот день — от находки бутылки до подводного плена! А день еще только перевалил за половину.

Пашка закончил изучение монет и занялся детективной работой.

Алиса сидела устало на скамейке и смотрела, как он тщательно простукивает стены и пол.

— Камень, — говорил он деловито и делал шаг дальше. — Камень, — повторял он.

Алисе было холодно. И душно. Такое неприятное сочетание — извечный каменный холод и духота. Снять скафандр? Станет еще холоднее. «Глупая, — сказала она сама себе, — ведь в скафандре должно быть отопление!» Алиса отыскала кнопку обогрева.

— Перегородка! — торжественно объявил Пашка. — Я же говорил!

В той стороне комнаты, где он выстукивал стену, было полутемно. Поэтому Алиса и не заметила небольшую дверь, покрашенную под камень.

Внезапно эта дверь медленно отворилась.

Пашка от неожиданности отпрыгнул.

В дверях стояла странная фигура.

Это была очень толстая, невысокого роста женщина с длинными, до пояса, черными, спутанными волосами. На голове у нее сверкал золотой обруч, в который спереди был вставлен большой красный камень. Женщина была одета в зеленое, до земли платье, расшитое золотыми рыбами и змеями. На груди в несколько рядов висели ожерелья из драгоценных камней и маленьких раковин.

Алиса не сразу разглядела ее лицо, потому что оно было скрыто волосами. На нее в упор глядели маленькие черные пронзительные глаза, близко посаженные к крючковатому острому носу. Губы были тонкие, голубые.

— Это вас Гермес поймал? — спросила женщина пронзительным голосом.

«Ага, — подумала Алиса, — значит, старик здесь не один. Атлантида населена. И все знают русский язык».

— Здравствуйте, — сказал Пашка. — Скажите, почему нас заперли?

— Потому что к нам нельзя! Это нарушение закона.

— Нам ваши законы неизвестны, — сказал Пашка. — А по нашим — людей запирать нельзя.

— А разве мы вас звали?

— Звали, — сказал Пашка.

— Я не звала. Значит, никто не звал.

— А кто вы такая, что за всех отвечаете?

— Я — наследница Афродита. Скоро Госпожа Гера умрет, и я буду править Атлантидой. Я вам нравлюсь?

— Не очень, — честно признался Пашка.

— Тогда вас придется казнить. Я здесь единственный ребенок. Больше нам детей не нужно. Тем более таких грубых.

— Я с вами не согласна, — сказала Алиса. — Я думаю, что нас лучше отпустить — и вы останетесь одна.

Наследница Афродита задумалась. Она грызла ноготь и сопела.

Наконец она додумалась.

— Нет, — сказала она. — Если вы обещаете, что не будете драться со мной за трон, я вас оставлю здесь. Мне совсем не с кем играть. А у меня есть тысяча кукол. Мне папа дарит.

— Я не играю в куклы, — сказала Алиса.

— Значит, ты хочешь отнять мой трон?

И тут наследница уселась на пол и начала громко рыдать.

В дверь вбежал лысый толстяк в красной тоге. В руке у него был кинжал с хищным загнутым лезвием.

— Убийцы! — закричал он. — Не смейте обижать ребенка!

Он погрозил Пашке кинжалом, но тут же забыл о нем, кинулся к наследнице, присел рядом с ней на каменную скамью и принялся ее утешать.

Алиса не поняла, что он говорит, но по тому, как лысый толстяк гладил длинные спутанные волосы наследницы, было ясно, что он ее очень любит и расстраивается из-за ее несчастий.

Афродита, всхлипывая, опустила голову на грудь толстяку.

Пашка с Алисой молча смотрели на эту сцену, не решаясь что-нибудь сказать.

Через несколько минут наследница стала всхлипывать все тише и тише, а потом вдруг захрапела. Да так громко, что Пашка не выдержал и прыснул от смеха.

Толстяк зашипел на него, как змея. Пашка осекся Толстяк поднатужился, подхватил наследницу под коленки, обнял другой рукой за плечи, поднял и, покачиваясь от натуги, унес из комнаты.

— Пашка, — сказала Алиса уверенно, — мне тут не нравится.

— А мне, — ответил упрямо Пашка, — даже очень нравится. Таких приключений у меня давно не было.

— Боюсь, — сказала Алиса, — что они только начинаются.

В этот момент большая дверь медленно отворилась и вошел старик, который взял их в плен.

— Скучали? — спросил он.

Старик говорил ровным голосом, будто ему все равно, скучали они или нет, хотят сидеть в каменном мешке или не хотят. Надо говорить — он говорит. А может и не говорить.

— Мы не скучали! — ответил Пашка. — У нас были гости.

— Кто? — спросил старик.

Его голова медленно поворачивалась, будто ему легче было поворачивать всю голову, чем двигать глазами. Наконец он заметил открытую дверь в глубине комнаты.

— А я забыл, — сказал он, — что тут есть вторая дверь. Госпожа Гера будет сердиться. «Как же ты, Гермес, — скажет она, — забыл, что там есть вторая дверь?» Вот мне и конец придет. Вы ведь сбежать могли.

Алиса и Пашка заметили, что старик переоделся в длинную, до земли, темно-зеленую тогу. На ней была вышита серебряная змея, которая несколько раз обвивала старика, а ее разинутая пасть оказалась у него под подбородком. Казалось, еще секунда — и змея цапнет Гермеса за нос. Рукав тоги был разорван и кое-как сшит серыми нитками.

Старик пересек комнату, заглянул в маленькую дверь. Там было тихо.

— Эй, — крикнул он в темноту. — На совет, на совет! Госпожа сердится.

— Жалко, что у нас нет оружия, — сказал Пашка. — Не представляю себе, как буду тебя защищать.

Старик обернулся к ним и долго смотрел, словно не узнавал.

— Вы что здесь делаете? — спросил он наконец. — Здесь чужим нельзя.

— Мы сразу уйдем, — сказала Алиса. — Только покажите нам дорогу.

— А! — вспомнил старик. — Вы за Эмпидоклюсом гонялись. Теперь вас судить будем. Наверное, засудим, правда?

Старик словно ждал ответа. А может, просто задумался.

— Учтите, — строго сказал Пашка. — Нас будут искать. И когда найдут, преступников настигнет заслуженная кара.

Алиса поняла, что Пашка вспомнил какой-то приключенческий роман.

— Настигнет — постигнет, — ответил старик. — А сверху все течет. Скоро протечет совсем, вот нам и крышка. Пошли, что ли?

Глава 4. СМЕРТЬ ПРИШЕЛЬЦАМ!

Старик вел их по скудно освещенным лестницам и коридорам. Алиса старалась запомнить все повороты, но это было невозможно: под океаном обнаружился целый подземный город… И тут Алиса ахнула от удивления.

За небольшой дверью открылся зал — второго такого на Земле не отыскать. Наверное, подумала Алиса, рабы атлантов трудились сотни лет, чтобы его создать.

Зал был слабо освещен, и поэтому сначала казалось, что ты вошел в бесконечный лес. Прямыми рядами стояли колонны стволов, каждая больше метра в диаметре, — вершины их исчезали в полутьме, и казалось, что там, наверху, клубится густая листва.

Когда глаза привыкли к полутьме, стало понятно, что это не деревья, а каменные столбы. Каменотесы тщательно вырезали каждую полоску коры, каждый сучок. Потолок в самом деле состоял из ветвей и листьев, но и они были вырезаны из камня. Этих гигантских каменных деревьев было столько, что границы зала скрывались в бесконечности. Когда-то деревья были раскрашены. Кора их была коричневой и золотой, листья зелеными. Но краска сохранилась лишь в отдельных местах, а там, где она облезла, был виден серый камень.

Пол в этом зале был гладким, сложенным из зеленых керамических плиток. На плитках были нарисованы цветы и бабочки, жуки и пчелы… Да так тонко, что страшно было на них наступить.

Алиса с Пашкой замерли на пороге зала. Старик же прошел вперед. Через несколько шагов, сообразив, что шаги пленников не слышны, он обернулся.

— Вы чего оробели? — спросил он. — Леса не видели?

— Кто это сделал? — спросил Пашка.

— Атланты, — ответил старик. — Старались, убивались, а зачем? Сик транзис глория мундис, что означает: «Так проходит земная слава».

Каждый шаг гулко раздавался в каменном лесу, и от этих звуков лес казался еще необозримее.

Зал заканчивался аркой, которая опиралась на колонны из белого коралла, обвитые зелеными нефритовыми змеями.

При приближении людей двери в арке медленно раскрылись, и Алисе почудилось, что сейчас она увидит стражей в латах с кривыми мечами, как в сказках Шехерезады. Но стражей не было. За дверями оказался еще один зал. В нем стояло множество скульптур. Некоторые из них были знакомы по учебнику античной истории.

Пашка задержался, любуясь мраморной статуей воина, поднявшего меч. Мрамор был белым, теплым, почти живым.

Следующая дверь оказалась пастью злобной драконьей рожи. Словно громадный красный язык, эту пасть перекрывал алый занавес.

Старик остановился перед ним в растерянности. Потом поглядел на Алису и сказал:

— Закрыто.

— Открыто! — послышался резкий, высокий голос изнутри.

— А вроде бы закрыто, — все еще сомневался Гермес.

Но все же откинул занавес. Алисе показалось, что чудовище облизнулось алым языком.

Алиса ожидала увидеть еще один огромный зал, но вместо этого они оказались в довольно небольшом, но высоком помещении. Всю заднюю стену занимала золотая кобра. Змея свернулась кольцами и высоко, к самому потолку, подняла раздутую шею, которая кончалась маленькой злобной головой и разинутым ртом. Изо рта высовывался усыпанный жемчужинами раздвоенный язык. Кольца змеи образовывали как бы сиденье трона, а шея и голова — спинку.

На троне восседала худая старая женщина с жемчужной диадемой в седых волосах. Она была одета в розовое платье, расшитое серебряными звездами. Лицо ее было голубым, глубоко запавшие глаза черными. Женщина сидела неподвижно и сама казалась статуей.

По обе стороны трона тянулись низкие скамьи, на которых лежали плоские подушки. Справа от розовой женщины, которая, как поняла Алиса, и была Госпожой Атлантиды, на скамье сидел еще один старик. В отличие от нее и Гермеса, который привел пленников, он был одет скромно, даже бедно. На нем была серая мятая тога и серый высокий колпак. Ни одного украшения, если не считать медного браслета на правой руке.

Старик Гермес, введя пленников, спросил у Госпожи:

— Мне что, уйти или садиться?

— Глупый, — сказала женщина, — ты член совета. Опять забыл?

— Он скоро забудет, как его зовут. — Человек в сером улыбнулся одними губами, глаза остались печальными.

Старик послушно поднялся на несколько ступеней и уселся на скамью по левую руку от Госпожи. И сразу задремал.

— Кто вы? — спросила женщина в розовом. — Зачем вы пришли сюда?

— Я — Алиса Селезнева, — ответила Алиса. — А это мой друг Павел Гераскин. Мы проходим биологическую практику на острове Яп, на океанской ферме.

— На ферме? — Госпожа подняла тонкие брови. Видно, ей было незнакомо это слово.

— Это такое хозяйство, — пояснила Алиса. — Там разводят морских животных, пасут кашалотов и дельфинов…

— Сколько лет тебе? — спросила Госпожа.

— Двенадцать, — ответила Алиса.

— А твоему другу?

— Мне тоже двенадцать, — сказал Пашка. — Только я не понимаю, что происходит. Мы ничего плохого не хотели, а нас заставили сюда прийти, как будто мы пленники.

— Вы пленники, — сказала Госпожа. — Таков закон Атлантиды. Никто, попавший сюда, не уходит живым.

— Но мы не знали вашего закона, — сказала Алиса.

— Незнание закона не освобождает от его выполнения, — сказала Госпожа.

— Какие-то средневековые порядки! — возмутился Пашка. — Спускаешься под воду с исследовательской миссией, тебя хватают и еще грозят. Вы должны радоваться, что мы вас нашли.

— Интересно, — сказал мужчина в сером, — почему мы должны радоваться тому, что вы забрались туда, куда вас не звали?

— Мы же не нарочно! — воскликнул Пашка. Он уже забыл, почему опустился в подводное ущелье, и чувствовал себя невинной жертвой.

— Глупые детишки, — вдруг проснулся старик Гермес — Лезут, не спросясь, не знают куда. Я пойду, Госпожа Гера? А то опять течет.

Он показал костлявым пальцем на потолок, и все послушно подняли головы. На потолке, когда-то побеленном и раскрашенном желтыми узорами, расплылось большое влажное пятно.

— Помолчи, — поморщилась Госпожа Гера. — Сначала совет, сначала приговор, а потом иди куда хочешь. Я предлагаю: за нарушение закона пришельцев убить.

— Как так убить? — удивился Пашка.

— Мне лично вас жалко, — сказала Госпожа. — Но я подчиняюсь закону. — Она обернулась к серому человеку: — Что ты скажешь, Посейдон?

— Я уважаю закон, — сказал серый человек. — Но он ничего не говорит о казни детей.

— Не все ли равно, сколько лет человеку? — возразила Госпожа. — Закон ничего не говорит, потому что он относится ко всем.

— Я полагаю, — сказал Посейдон, — что самым разумным будет оставить пленников здесь. Нам нужны рабочие руки. Им все равно не убежать.

— Через час нас начнут искать! — выкрикнул Пашка. — И тут же локаторы найдут наш батискат. И еще через два часа вас будут судить уже по нашим законам.

«Какой дурак!» — подумала Алиса. Но было поздно.

— Мальчик прав, — сказала Госпожа Атлантиды. — Мы забыли о их подводном корабле. Посейдон, прошу тебя, перегони их корабль в наш ангар.

— Вы не знаете, как им управлять! — испугался Пашка. — Вы его сломаете.

— Я видел на моем веку много подводных кораблей, — улыбнулся одними губами Посейдон. — Он поднялся и обратился к Госпоже: — Прошу мое мнение учесть при решении совета.

— Твое мнение будет учтено, — ответила Госпожа.

— Стойте! — Пашка хотел было броситься следом за Посейдоном, но Госпожа так властно сказала: «Ни с места», что Пашка остановился.

— А ты, Гермес, — улыбнулась Госпожа, глядя на Гермеса, который клевал носом, стараясь удержаться от дремоты. — Ты понимаешь, что закон нарушать нельзя?

— Закон для всех один, — ответил Гермес — Закон я знаю.

— И ты согласен со мной?

— Я всегда согласен, — ответил старик. — Мне идти пора, вода капает.

— Тогда скажи: пришельцы приговариваются к смерти.

— А? — Старик бессмысленно смотрел на Госпожу, и у Алисы возникло желание закричать: «Не слушайте ее!»

Затем мутный взор старика переполз на Алису и Пашку.

— Кто такие? — спросил он. — Я не помню.

— Скажи, смерть!

— Это… — Старик долго жевал губами. Потом светлая мысль посетила его. — Дай их мне, — сказал он. — Будем чинить. Сил не хватает, никто мне не помогает. Я их научу. Пускай помогают, а?

— Ты ничего не понял, старый дурак! — рассердилась Госпожа.

— Куда мне понять…

Алый занавес отлетел в сторону, и в комнату ворвались толстяк и наследница Афродита.

— Почему без нас заседаете? — закричал толстяк с порога. — Опять заговор?

— Мы вас звали, — устало ответила Госпожа. — И не наша вина, что вы гуляете неизвестно где.

— Почему неизвестно где? — возмутился толстяк. — У ребенка был нервный шок.

Толстяк помог наследнице подняться на ступени, и они заняли место Посейдона.

— Меркурий, — обратилась Госпожа к толстяку. — Мы судим пришельцев, которые нарушили закон и проникли в Атлантиду. Мы приговорили их к смерти. Ты согласен?

— Согласен, согласен, — быстро ответил толстяк. — Они нам угрожали. Моя девочка в опасности.

— Значит, все решено. Единогласно.

— Чепуха какая-то! — возмутился Пашка. — Я протестую. Я требую защитника!

— Правильно! — закричала вдруг наследница. — Я скоро умру от скуки. Мне не с кем играть. Мне прислали сверху детей, чтобы я играла, а злая Гера хочет их убить. Папа, прекрати!

— Да, кстати, — тут же изменил свою позицию толстый Меркурий, — почему их нужно казнить, когда моей девочке не с кем играть? Нет, я не позволю. Опять заговор против моей девочки. Гера, тебе пора уступить ей место. Ты стара и зла.

Алиса слушала эту перепалку как во сне. Такого быть не могло. Мы живем в конце двадцать первого века, когда на Земле не убивают людей. Может, они шутят? Может, это спектакль?

— Вы не понимаете! — Госпожа Гера поднялась с трона и протянула вперед руку. — Если нарушить закон единожды, закон погибнет. Погибнет закон — погибнет Атлантида. Своей властью я приказываю: Гермес и Меркурий, отведите пришельцев к внешнему люку и утопите!

Она была грозной и страшной. Казалось, что из глаз вылетают черные стрелы. Остальные в зале оробели и молчали…

Пауза тянулась долго, словно все окаменели, заколдованные.

Вдруг занавес откинулся, впуская Посейдона.

— Все, — сказал он. — Их корабль спрятан. Что решил совет?

— Совет моей властью постановил — смерть! — произнесла Гера.

Посейдон окинул взглядом комнату. Потом обернулся к Алисе.

— Это правда? — спросил он.

— Она не вправе отвечать, — сказала Госпожа Атлантиды.

— Это ложь, — сказала Алиса.

— Здесь решаю я! — Госпожа была неумолима. — Я — это закон. И много лет уже я его охраняю.

— Что ты думаешь, Меркурий? — обернулся Посейдон к толстяку.

— Я против! — воскликнул толстяк. — Моей девочке не с кем играть, а вы тут топите детей.

— А ты, Гермес? — спросил Посейдон.

— Ты о чем? Прости, я задремал, может, чего пропустил?

— Задремал или притворился?

— Пускай дети живут, — быстро ответил Гермес — Мне помощники нужны. Ты не сердись, Госпожа, все течет, чинить некому.

— Атланты не убивают детей, — сказал Посейдон. — Решение совета — оставить им жизнь. Ты одна против.

— Решение совета — смерть пришельцам!

— Я увожу детей, — сказал Посейдон. — Им не следует слушать дрязги стариков.

Он поднял руку, жестом приказывая пленникам следовать за ним.

Красный занавес всколыхнулся и мягко опустился сзади Они снова оказались в зале скульптур.

Вслед несся крик Госпожи Геры:

— Они приговорены и будут убиты!

— Фапофадофажди, — сказала Алиса Пашке, пользуясь старым школьным кодом. — Фамыфаос-фата-фанемфася фаодфани.

— Фапофанял, — ответил Пашка.

— Фавфалефасу, — сказала Алиса.

Пашка кивнул. И на самом деле, каменный лес — лучшее место, чтобы убежать.

Они миновали зал скульптур. Алиса оглянулась. Посейдон брел шагах в трех сзади, его серая тога волочилась по камням.

Вот и каменный лес.

Алиса почувствовала, как напрягся Пашка.

— Беги, — шепнула она. — Налево.

Пашка послушно бросился налево. Алиса побежала в другую сторону. Она не оглядывалась, главное было — оторваться от Посейдона. Ей казалось, что она бежит по настоящему лесу — вот только нет кустов, чтобы спрятаться. Она обогнула один ствол, второй, третий… Впереди, уходя в бесконечность, стояли такие же громадные колонны.

И вдруг со всего размаха Алиса врезалась в стену.

Она настолько не ожидала этого, что ушиблась и упала на пол.

Лес был обманом! Всего-то в нем оказалось шесть рядов деревьев, а за ними — зеркальная стена.

Алиса постаралась подняться, ноги скользили по кафельному полу, по нарисованным цветочкам и бабочкам. «Гадкий мир, — подумала Алиса. — Все ненастоящее!» Сзади раздался крик.

Алиса обернулась.

Посейдон спокойно ждал в проходе между деревьями. А чуть дальше был виден Пашка, который колотил кулаками по зеркальной стене и громко проклинал Атлантиду и всех атлантов.

— Пашка, за мной! — крикнула Алиса.

Она побежала к выходу из зала. Пашка за ней.

Но выйти из зала не удалось. В его дверях стоял, нервно колотя себя хвостом по бокам и разевая розовую пасть, огромный лев.

Алиса начала отступать.

Лев сделал шаг за ней.

Кто-то толкнул Алису. Это был Пашка. Он встал перед Алисой, закрывая ее собой.

У Пашки, может быть, много недостатков. Но он никогда не оставит товарища в беде.

Лев стоял с раскрытой пастью. Пашка и Алиса, замерев, глядели на льва.

Сзади подошел Посейдон и спросил:

— Ну что, набегались? Пойдем дальше?

Пленники ничего не ответили.

Посейдон поднял руку, щелкнул длинными сухими пальцами Лев растворился в воздухе.

— Голограмма, — сказал Посейдон.

— Ага, — перевел дух Пашка. — Я так и подумал.

— Нет, — сказал Посейдон. — Ты так не подумал. Иначе бы прошел сквозь него. Идите направо.

Справа была небольшая дверь.

Алиса повернула изогнутую бронзовую ручку, и дверь послушно открылась.

За дверью обнаружилась небольшая комната с длинным столом посредине. Вдоль стола были расставлены кресла с резными спинками.

На столе стояло несколько сосудов, закрытых крышками.

Посейдон закрыл за собой дверь и сказал:

— Если вам нужно вымыть руки и привести себя в порядок, туалет в соседнем помещении.

— Зачем мыть руки, если вы Собираетесь нас убивать? — спросил Пашка.

— Очень неприятно убивать грязных детей, — совершенно серьезно ответил Посейдон. — К тому же здесь тепло, вы можете снять скафандры — наверное, надоело в них ходить.

Когда Пашка с Алисой мыли руки в небольшой комнатке, где стояла низкая золотая ванна и из кранов в виде птичьих голов тонкими струйками лилась пресная вода, Алиса сказала:

— Знаешь что, Пашка?

— Что? — Пашка, ополоснувшись, принялся простукивать стены. Он надеялся, что можно будет убежать оттуда.

— Я думаю, что нас не будут убивать.

— В любом случае я им так просто не сдамся, — сказал Пашка.

Алиса сняла скафандр и положила его на низкий каменный стол. Потом причесалась, глядя в мутное овальное зеркало. Пашка скафандра не снимал.

— Вроде бы нас собираются кормить, — сказала Алиса.

— Могут и отравить, — предупредил Пашка.

Алиса приоткрыла дверь в большую комнату. Посейдон сидел за столом, подвинув к себе один из сосудов, и мирно черпал оттуда серебряной ложкой суп. Он увидел, что дверь в туалет приоткрылась, и сказал, улыбаясь:

— Фазафахо-фадифате, а то суп остынет. И в следующий раз придумайте код посложнее. Нельзя недооценивать противника.

— Вы правы, — согласилась Алиса.

Она прошла к столу и села в кресло. Посейдон подвинул ей серебряную миску..

— Надеюсь, вы употребляете в пищу суп из креветок? — спросил он.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Я очень проголодалась.

Пашка стоял в дверях, так и не решив еще, что перевесит голод или осторожность?

Посейдон спросил:

— Суп не остыл?

— Нет, — сказала Алиса. — Очень вкусно.

— А мне так надоела морская пища! — сказал Посейдон.

Пашка осторожно подошел к столу.

— Нехорошо, — заявил Посейдон, глядя на него, — в скафандре за стол у нас не садятся.

Алиса посмотрела на Пашку укоризненно.

— Я руки вымыл, — сказал Пашка. Понятно было, что скафандра он не снимет.

— Ну, как знаешь, — сказал Посейдон.

Суп был не очень вкусный — подсоленные креветки плавали в жидком бульоне.

— Овощей не хватает, — вздохнул Посейдон. — Теплица вышла из строя, а починить некому.

Пашка сел за стол. В скафандре не очень удобно обедать. Но он делал вид, что всю жизнь обедает только в скафандре.

— А откуда вы знаете русский язык? — спросила Алиса.

— Я знаю все основные языки Земли, — ответил Посейдон.

Пашка съел несколько ложек супа, потом отложил ложку и сказал:

— Плохо питаетесь.

— Другого предложить не можем, — ответил Посейдон. — Кстати, я должен заметить, что, в отличие от Алисы, вы плохо воспитаны.

— Ваша наследница не лучше, — ответил Пашка.

— Вы правы, — сказал Посейдон. — Но что поделаешь, она последний ребенок, мы ее избаловали.

— Ребенок! — фыркнул Пашка. — Взрослая женщина!

— Даже пожилая, — согласился Посейдон. — Но для нас она ребенок.

Он подвинул к себе сосуд поменьше, снял крышку.

— Отварной осьминог, — сообщил он. Потом достал ложкой кусок белого мяса и принялся жевать. — Как всегда, недоварен.

Алиса попробовала кусочек, но прожевать не смогла. Пашка даже пробовать не стал. Так и закончился обед. Затем Посейдон поднялся и произнес:

— Вы готовы идти?

— Только не вздумайте нас казнить, — сказал Пашка. — Учтите, я буду сопротивляться.

— Молодой человек, — ответил Посейдон усталым голосов, — меньше всего на свете мне хочется вас казнить. — Он помолчал и добавил: — Но осторожность не мешает.

В столовую быстро вошел толстый Меркурий.

— Я возьму обед для доченьки, — сказал он.

— Опять капризничает? — спросил Посейдон.

Толстяк только махнул рукой и начал составлять сосуды стопкой. Потом обнял стопку и осторожно понес к выходу.

— Тяжело одному воспитывать ребенка, — вздохнул Посейдон.

— А у вашей Афродиты нет матери? — спросила Алиса.

— Мать этой девочки умерла… пятьдесят лет назад. — Посейдон отодвинул миску. — Хотите отдохнуть? — спросил он.

— Нет, мы не устали, — сказала Алиса. — Нам пора возвращаться.

— К сожалению, это невозможно. Закон велит сохранять нашу тайну.

— И сколько это будет продолжаться? — грозно спросил Пашка.

— Всю вашу жизнь, — ответил Посейдон.

— Вы хотите, чтобы я всю жизнь осьминогами питался?

— Мы же питаемся.

— Вы привыкли. А я не намерен.

— Ничем не могу помочь, — сказал Посейдон.

— Какие же вы после этого культурные люди, — воскликнул Пашка, — если вы не подумали о наших родителях?! Они сойдут с ума, когда решат, что мы погибли! У вас нет совести!

— Мы не можем думать обо всех, — сказал Посейдон. — На Земле много несчастных людей и одиноких родителей. Мы — хранители великой и древней Тайны. И мы не принадлежим себе. Я был бы рад покинуть Атлантиду. Но не имею права.

— Почему? Посейдон не ответил.

Глава 5. ПРИНЦЕССА, КУКЛЫ И СИРЕНЫ

Посейдон провел их по узкому коридору в ту комнату, где они томились первый час своего плена.

— Прошу вас не выходить, — сказал он и запер за собой дверь. — Я вернусь.

Пашка прошел вокруг стола, потом улегся на скамью.

— Не переживай, Алиска, — сказал он. — Выпутаемся. Алиса почувствовала, что устала. Она села в ногах у Пашки.

— Кто же они такие? — подумала она вслух.

— Атланты, — сказал Пашка уверенно. — Последние атланты.

— Но они знают, что такое голограмма, выходят наружу в скафандрах, говорят по-русски, как мы с тобой…

— Научились, — сказал Пашка.

— Нет, — сказала Алиса. — Я им не верю.

— Мне бы пулемет, — вздохнул Пашка. — Мы бы пробили путь наверх.

Алиса только отмахнулась. Она думала о другом. Вернее всего, у атлантов должен быть пункт связи. Обязательно должен быть. Значит, можно будет дать о себе знать… Атланты боятся, что их найдут. Значит, им есть что скрывать.

— Где наш батискат? — услышала Алиса голос Пашки.

— Он у них в ангаре, — сказала Алиса.

— Точно! — Пашка сел на скамейке. — Мы его найдем и прорвемся. Пошли.

— Куда?

— Ты забыла, что здесь есть вторая дверь. К наследнице.

— Она шум поднимет.

— Чем мы рискуем? Хуже не будет.

Пашка прошел к маленькой двери и толкнул ее. Дверь послушно открылась. За ней оказался большой зал, совершенно темный.

— Эй! — крикнул Пашка.

— Эй-эй-эй… — отозвалось эхо, отражаясь от далеких стен.

Когда эхо утихло, стало слышно, как, срываясь с высоты, по полу бьют капли.

— Хорошо, что я оказался сообразительней тебя и не снял скафандра, — сказал Пашка.

Он надел шлем и включил фонарь. Яркий луч улетел вдаль, но не нашел преграды, а рассеялся в темноте.

— Вот это да! — сказал Пашка. — Откуда же приходила наследница?

— Ау, — раздался голос справа. — Ау…

И тут же зазвучала медленная нежная песня. Она заполняла собой гулкое подземелье.

— Это вы, Афродита? — позвал Пашка.

Песня продолжалась. Они пошли направо, стараясь держаться ближе к стене.

— Стой! — крикнула Алиса.

Но Пашка уже сам увидел, что дальше хода нет — у ног был обрыв. Внизу чернела вода.

Песня прекратилась.

Пашка наклонил голову, чтобы фонарь светил вниз.

Вода была спокойна. Вдруг она всколыхнулась, и из нее показалась голова девушки. Длинные зеленые волосы расплескались по плечам. Лицо тоже было зеленым, глаза большие, словно у ночного животного.

Девушка подняла руку и поманила Пашку.

Рядом с ней вынырнула вторая.

И они запели. Они пели очень красиво, в два голоса, и при этом медленно плавали кругами, не отрывая взгляда от Пашки.

Пашка глядел на них завороженно, и Алисе пришлось вмешаться.

— Паш, — сказала она, — по-моему, это самые обыкновенные сирены, или морские русалки.

— Молчи. Не мешай!

— Когда-то моряки теряли голову от их песен и ныряли в воду. Только учти: вода здесь очень холодная.

— Ау, — позвала Пашку одна из русалок.

— Они хотят вступить с нами в контакт, — пояснил он.

Алиса вспомнила, что Одиссей заливал своим матросам уши воском, чтобы те не слушали песен сирен и не бросались в море.

— Может, тебе уши заткнуть? — спросила она.

— Не беспокойся, — ответил Пашка. — Неужели ты не видишь, что мною руководят научные интересы?

Но Алиса не была в этом убеждена. На всякий случай она встала к Пашке поближе.

Тут из темноты выплыл морской змей, размером чуть побольше дельфина, но с длиннющей тонкой шеей и маленькой головкой.

Одна из русалок ловко вскочила ему на спину, и оказалось, что у нее широкий, плоский, чешуйчатый хвост.

— Вот это да! — воскликнул Пашка. — Морской змееныш!

Он уже забыл о сиренах, потому что проблема морских змеев его занимала куда больше.

Из озера доносился плеск, веселое уханье змееныша, визг сирен.

— Обойдем озеро с другой стороны, — сказала Алиса. Вскоре они вышли на широкую площадку.

Площадка сбегала к самой воде, и там вдоль берега стояло несколько выдолбленных из камня корыт. Корыта были пусты. Возле одного из корыт сидели три сирены и тихонько выли. При виде Алисы с Пашкой они принялись выть куда громче, а одна стала стучать кулачком по краю корыта.

— Наверное, они голодные, — решил Пашка. Вдруг Алиса увидела свет.

Свет вырывался из небольшого окошка, пробитого в каменной стене. Желтым квадратом он падал на склон, и казалось, что горит окно в избушке в темном лесу.

Пока Пашка разглядывал поближе сирен, Алиса поднялась к окошку и заглянула внутрь.

Там была самая настоящая лаборатория.

На длинном белом столе стояли приборы, колбы, пульты и баренги. У одной стены был пульт с дисплеями, вдоль другой тянулись стеклянные ниши с заспиртованными обитателями морских глубин. Но с первого взгляда было ясно, что лаборатория находится в полном запустении. Приборы стояли в беспорядке, большой электронный микроскоп зарос паутиной, а на окуляре сидел большой белый паук и чистил лапы. На полу валялись разбитые пробирки. В углу на круглом белом табурете сидел старик Гермес и мирно дремал, опустив голову на грудь.

— Тише, — сказал Пашка Алисе. — Пускай спит. Нам нужно скорее отыскать батискат.

Но уйти не удалось.

По берегу озера медленно брела еще одна сирена, но без хвоста и двуногая.

Зеленые волосы скрывали лицо, а зеленое платье волочилось подолом по камням. В руке она несла бронзовый фонарь.

Сирены при виде двуногой подруги отчаянно заскулили. Та зашипела на них, видно приказывая молчать.

Она кинула опасливый взгляд на светящееся окошко лаборатории и тут заметила Алису с Пашкой.

— Ой, — сказала двуногая сирена, подобрала подол платья и, похоже, хотела убежать, но нога у нее подвернулась, и русалка неловко упала.

— Бежим, — сказал Пашка. — А то сейчас сюда сбегутся.

Сирена громко рыдала знакомым Алисе голосом.

Этот шум услышал старик, что спал в лаборатории. Он с трудом поднялся с табурета и побрел к двери.

Алиса отлично понимала, что нужно бежать, но ноги сами понесли ее к плачущей русалке. Она склонилась над ней, помогая подняться.

— Афродита, — сказала она, — вы ушиблись?

— Зачем ты меня испугала! — закричала на нее наследница. — Ты меня нарочно испугала, чтобы я упала.

— Вы ошибаетесь, — возразила Алиса. — Давайте я помогу вам подняться.

— Нет, я никогда уже не поднимусь, — сообщила наследница сквозь слезы. — У меня сломана нога.

— Пашка, — позвала Алиса. — Помоги мне. Пашка не отозвался.

Алиса подняла голову — над ней стоял старик Гермес.

Он сказал что-то наследнице на своем языке, и та в ответ разразилась длинной визгливой тирадой.

Она была так возмущена, что поднялась без помощи Алисы и принялась махать кулаками перед носом Гермеса.

Зеленый парик съехал набок.

Старик тоже кричал на наследницу, сирены выли и щебетали возле пустых корыт, эти звуки поднимались, усиленные эхом, к потолку подземного зала, и Алисе казалось, что она сидит на стадионе во время футбольного матча.

Вдруг шум как по команде прекратился.

Старик спокойно побрел в свою лабораторию, наследница замолкла, словно ее выключили. И даже русалки-сирены утихомирились.

— Ты думаешь, я его испугалась? — спросила наследница у Алисы.

Алиса нагнулась, подняла фонарь Афродиты, который, к счастью, не пострадал, и передала его женщине.

— И вовсе я не скрывалась от него, — продолжала наследница. — Я переоделась в русалку, потому что люблю изображать русалок. Иногда я даже с ними танцую на берегу.

«Где же Пашка? — тем временем подумала Алиса. — Вернее всего, он воспользовался суматохой, чтобы продолжить поиски батиската. Это правильно. У него есть фонарь. А я пока узнаю побольше об атлантах». А вслух спросила:

— Почему же вы ссорились с Гермесом?

— А они здесь все из ума выжили, — ответила наследница. — Он ходит в эту лабораторию и говорит, что там работает. А все знают, что он только спит. Он же сто лет как все позабыл. И еще смеет кричать, что я мешаю ему ставить опыты, старый дурак!

Афродита подняла подол и стала рассматривать ссадину на коленке.

— Так я и знала, — сообщила она Алисе. — Почти до крови. Когда я стану Госпожой Атлантиды, я прикажу этого Гермеса казнить. Он мне надоел. Пошли ко мне.

— Пошли.

— А где твой мальчик? Он мне нравится.

— Мальчик ушел по делам.

— У всех дела! — капризно сказала наследница. — Как только мне мальчик понравится, у него дела. Я ненавижу мужчин.

Наследница сорвала криво сидевший парик, бросила его в озеро, и сирены, толкаясь и вереща, кинулись к нему. Их глаза хищно горели в полутьме. В мгновение ока они разорвали парик на клочки.

— Они думают, что он съедобный, — засмеялась наследница и пошла прочь от озера.

— Они голодные? — спросила Алиса, поднимаясь следом за ней.

— Еще бы! — сказала Афродита. — Что осталось в озере, то и едят. Скоро друг дружку съедят. Или змееныши их скушают, или они змеенышей скушают. Все друг дружку едят.

— А почему их не кормят?

— Самим мало, — сказала наследница. — Только Гермес иногда кормит. Но он глупый, всех жалеет.

Наследница остановилась у двери в лабораторию. Старик Гермес опять задремал.

— Тихо, не разбуди, — прошептала она, — мы через лабораторию пройдем. Тут короче.

Она подошла к стеклянному шкафу, в котором лежал свернутый спиралью скелет какой-то рыбы, нажала на угол шкафа, и тот, страшно заскрипев, чуть двинулся в сторону Наследница навалилась на него животом и позвала Алису:

— Помоги. Все тут заржавело, даже противно.

Они принялись толкать шкаф вдвоем, но он не поддавался. Наследница запыхалась и отошла. Потом схватила со стола микроскоп и запустила им в шкаф.

— Ты что? — закричала Алиса.

Но было поздно — стеклянный шкаф разлетелся вдребезги, скелет рыбы рассыпался по полу, а то, что недавно было микроскопом, раскатилось по каменному полу массой мелких деталей.

— Ой! — закричал с перепугу Гермес — Наводнение, обвал!

Он вскочил, опрокинул табуретку, кинулся было бежать, потом сообразил, что случилось, и опечалился.

— Что ж вы наделали! Как теперь опыты ставить!

— Молчи, дурак! — огрызнулась наследница и со всего размаха ударила ногой по стойке шкафа. У того, видно, уже не осталось сил сопротивляться, и он упал, открыв проход. — Вот видишь, — сообщила Афродита, — с ними надо строже! Они все распустились.

— Кто? — спросила Алиса, входя за наследницей в открывшийся проход. Там было темно, и бронзовый фонарь в руке наследницы высвечивал занавески и тряпки, свисавшие вокруг.

— Все люди и все вещи, — сказала Афродита. — Когда я возьму власть, то приведу все в порядок. Все меня будут бояться. А Госпожу Геру, если не успеет помереть, казню.

— А что здесь было раньше? — спросила Алиса Ей надоело слушать, как тараторит глупая наследница.

— Театр, — сказала Афродита. — Разве не видишь? Мне отец рассказывал Я отсюда платья и парики беру.

В подводном мире было мало пыли. Только здесь, в этом проходе, ее скопилось столько, что запершило в носу И запах здесь был особый — запах пыльных тряпок.

Проход кончился небольшим обрывчиком — Алиса увидела внизу несколько рядов кресел Наследница тяжело спрыгнула вниз и поспешила по проходу между кресел. Алиса сообразила, что они спустились со сцены и оказались в зрительном зале.

— Сколько вас здесь? — спросила Алиса.

— Много, — туманно ответила Афродита. — А раньше было больше.

— Сколько?

— Ты всех видела.

«Уууух-взззвиии!» Что-то черное, чернее тьмы, широкое, плоское метнулось над головой — закачалось, зашуршали старые занавеси. Алиса присела от неожиданности.

— Не бойся, — сказала наследница, — они не кусаются.

— Кто это?

— Летучие собаки.

— Они тут живут?

— А где же им жить? Ты их не бойся. Ты камеусов бойся.

Наследница, пригнувшись, нырнула под низкую арку.

И тут они оказались в ее детской.

Когда-то там была театральная уборная. Вдоль стены шли узкие, высокие зеркала в золоченых пышных рамах, перед каждым был столик и небольшое вертящееся кресло. Кроме того, в комнате стояло несколько пышных — правда, потертых и продавленных — диванов, валялось множество ковров и звериных шкур. Но больше всего там было кукол. Фарфоровые и тряпичные, целлулоидные и деревянные, в длинных платьях и коротких распашонках, с белыми, желтыми, золотыми, черными, рыжими, зелеными волосами, а то и вовсе без волос, с голубыми, серыми, черными закрывающимися глазами и даже с пуговицами, пришитыми к розовому лицу. Одни куклы были как новенькие, а другие истрепаны настолько, что трудно угадать, какими они были раньше. Несколько самых больших кукол сидело в креслицах перед зеркалами, остальные занимали диваны, лежали на полу и под стульями. Самая маленькая куколка сидела на подушке широкой неприбранной кровати.

— Тебе нравится? — спросила наследница, зажигая светильники перед зеркалами. — Сейчас мы будем с тобой играть.

Афродита суетилась, ей очень хотелось, чтобы гостье у нее понравилось.

— Ты у кого-нибудь видела столько кукол? — спросила она.

— Нет, не видела.

— Правильно. Потому что я наследница престола великого царства. Сегодня я люблю вот эту… — Афродита схватила с дивана деревянную, грубо сделанную большую куклу в синем коротком платье. Глаза куклы были нарисованы синей краской, а розовая краска со щек почти вся облупилась. — Нравится?

— Нравится, — согласилась Алиса.

Надо признаться, что сцена была страшноватой. Пожилая, толстая, лохматая женщина прыгала по комнате, хватала кукол, совала их под нос Алисе и требовала, чтобы гостья восхищалась.

— Откуда у вас столько игрушек? — спросила Алиса.

— Это все игрушки сверху, — сказала наследница. — Когда папа был молодой, он специально их искал. Больше всего собрал с утонувших кораблей. Меня все так баловали, так любили, даже больше, чем сейчас. Когда я маленькая была, Посейдон устроил у себя в узле связи пункт наблюдения. Как только ловили сигнал «SOS» — сразу посылали туда субмарину. Корабль еще не успеет до дна спуститься, а дядя Посейдон с папой уже идут по каютам — ищут, ищут, собирают кукол, чтобы меня порадовать… — Афродита захохотала, но тут же закручинилась и добавила: — А когда субмарина сломалась, больше кукол не стало… Правда, жаль? Ведь столько тонет детей, куклы им не нужны, а мне ничего не достается.

Алиса поежилась. Она все больше убеждалась, что наследница не совсем нормальная. В бабушки годится, а всерьез думает, что осталась девочкой.

— А где ваша мама? — спросила Алиса.

— Ее камеусы сожрали, — сказала наследница, — но давно, я еще маленькая была. Только я тебе не скажу, сколько лет назад.

— Почему?

— Чтобы ты не догадалась, что мне пятьдесят лет. Или сорок. А может, двадцать.

Афродита отбросила куклу в сторону, та ударилась головой в высокий железный подсвечник без свечей, отлетела к погнутому, ободранному игрушечному паровозу и замерла.

«Где сейчас Пашка? — подумала Алиса. — Столько времени прошло, а я так ничего и не узнала».

— Возьми эту куклу, она больная, за ней надо ухаживать, — сказала наследница и протянула Алисе лысую куклу, которая долго пробыла в воде. — Качай ее и утешай, а я сделаю нам с тобой постельку.

— Зачем? — спросила Алиса. — Я не хочу спать.

— Ты будешь теперь спать со мной, — сказала наследница. — Ты всегда будешь спать со мной, или я тебя убью. Качай ребенка!

Алиса принялась покачивать куклу.

— Афродита, — попросила она, — расскажите мне про вас.

— Нельзя. Чужим рассказывать про нас нельзя.

— Закон не разрешает?

— Еще чего не хватало! — закричала наследница. — Знать не хочу этого отвратительного закона!

— Но Госпожа Гера главнее всех?

— Ой, какая ты вредная девочка! — изумилась наследница. — Ты меня все время обижаешь. Не буду с тобой дружить! Ты лишена моей милости. Отдай куклу!

Алиса протянула ей куклу.

Наследница взяла куклу за ногу и остановилась посреди комнаты в задумчивости.

— Очень странно, — сказала она. — Оказывается, мне нечего рассказывать.

— Расскажите, кто вы такие, откуда сюда попали…

— По я не знаю, откуда мы сюда попали. Мы здесь всегда! Это наша Атлантида. Она всегда была и всегда будет. Самая великая страна в мире. И я в ней самая главная!

— А почему вас раньше было много и даже был театр, а теперь мало?

— Театр был… было светло. Много света. Была субмарина, и папа брал меня на ней кататься. Мы поднимались наверх, и я видела звезды… Ты видела звезды?

— Я живу наверху.

— Жила, — поправила ее наследница. — Отсюда еще никто не уходил. — Она всхлипнула и закашлялась. — Были люди, — повторила она, — много. И мне давали конфеты. И мы делали музей… А где все это? Почему этого нет? Не знаю…

Афродита стояла посреди комнаты, раскачивая за ногу облезлую куклу. Потом уронила ее на пол.

Алиса стала размышлять, как лучше сбежать от наследницы и заняться поисками Пашки, но тут события приняли неожиданный оборот.

В детскую вошел, задыхаясь от быстрой ходьбы, толстяк Меркурий.

Он закричал что-то с порога и, не умолкая, кинулся к Афродите. Алису он не заметил — видно, принял ее за одну из кукол.

Но, толкнув ее, сообразил, что наследница не одна, испугался, схватился за сердце.

— Почему ты здесь? — спросил он у Алисы.

— Ваша дочь привела меня сюда.

— Тогда я спрашиваю: почему вы не заперли дверь? Вы что, забыли, что сегодня полнолуние и камеусы выходят из своих нор?

— Я ничего не знаю про камеусов, — сказала Алиса.

— Когда узнаешь, будет поздно, — сказал толстяк.

Он прошел к двери, которая вела в театральный зал, и запер ее на засов. Потом вернулся к той дверце, сквозь которую вошел. Запер ее тоже.

— Скажите, пожалуйста, что такое камеус, — спросила Алиса. — Я волнуюсь за Пашку. Он пошел искать наш батискат. Он же ничего здесь не знает.

Толстый Меркурий не ответил. Он попытался погладить по голове свою дочку, но пальцы запутались в ее волосах, и он с трудом выдрал их оттуда.

— Ты мне голову оторвешь! — взвизгнула наследница.

— Я пошла, — сказала Алиса. — Только объясните, где искать наш батискат.

— Не знаю, — сказал толстяк. — Уходи скорее. Мне надо утешить ребенка.

Он отворил дверь за занавеской и подождал, пока Алиса выйдет.

И тут же Алиса услышала, как щелкнул засов.

Алиса совершенно не представляла себе, куда идти. Поэтому она потеряла полчаса, блуждая по коридорам, пока не попала еще в один обширный зал.

Зал был похож… Ни на что он не был похож!

Если это была свалка, то зачем свозить сюда целые и даже ценные вещи? В полутьме вырисовывались контуры неожиданных в подводном царстве предметов. Настолько неожиданных, что порой Алиса даже не сразу узнавала их. Что это за длинный стеклянный ящик с перегородками и черным квадратом на внутренней стенке? Да это старинная телефонная будка. А это? Словно плавник гигантской акулы? Хвост самолета столетней давности. А это? Контрабас. А это? Спортивная штанга. А это? Ну что? Такое знакомое… Башня танка?

Склад? Или музей?

Конечно же, догадалась Алиса, много лет атланты собирали в морях то, что утонуло вместе с кораблями. А корабли, как известно, перевозят по морям все, что делают люди.

…Нечто громоздкое, темное, необъятное нависало над Алисой, перегораживая путь. Алиса подняла глаза и встретилась взглядом со страшной мертвой головой существа, которое висело, прибитое спиной к этой громадине.

Алиса ахнула и метнулась назад.

И тогда сообразила: перед ней стоял, подпертый бревнами, целый парусник, на носу которого под бушпритом была прикреплена деревянная фигура, как было принято делать на парусниках в давние времена.

Борта парусника поднимались на высоту трехэтажного дома. И в темноте, уходя к невидимому потолку, тянулись мачты с обвисшими серыми парусами. Как попал сюда такой большой корабль?

— Как ты сюда попал? — спросила Алиса вслух, обращаясь к деревянной фигуре. Та не ответила.

Но эхо подхватило негромкий вопрос и начало таскать, искажая, эти звуки по залу музея.

Зашуршали ткани, заскрипели доски, зазвенели медные котлы. Казалось, что вещи ожили, зашевелились, зашептались, здесь чужая, здесь живая девочка в мире умерших вещей…

И казалось, они начали сдвигаться — все ближе, ближе, — тянуть к ней невидимые лапы, чтобы не выпустить, навсегда оставить в этом промозглом, захламленном мире.

Алиса замерла, стараясь подавить ужас, который поднимался в ней. Замерли и вещи. Они подстерегали ее движение.

Алиса не знала, в какую сторону идти дальше. Она стала осторожно оглядываться, чтобы отыскать проход в лабиринте.

И тут она услышала осторожные шаги.

Кто-то медленно, крадучись приближался к ней.

Алиса сделала осторожный шаг. Еще один.

Остановилась.

Тот, кто преследовал ее, тоже остановился. Прислушивался.

Звук в этом зале распространялся так причудливо, что нельзя было угадать, с какой стороны приближаются шаги.

Скрипнула доска под чьей-то ногой.

И снова нависла тишина, которая казалась более зловещей, чем любой звук.

Стоять на месте и ждать, когда тебя поймают, было еще страшнее, чем куда-то идти.

Алиса разглядела проход между кораблем и грудой ящиков и вошла в него. Единственный светильник, горевший как бы в воздухе, над парусником, рождал длинные черные тени.

Алиса шла все быстрее, стараясь ступать на носки, но даже самое слабое шуршание подошв разносилось, усиливаясь, по музею.

Наверное, ей теперь никогда не выйти отсюда. Надо закричать. Надо позвать…

Алиса все ускоряла шаги…

И вдруг впереди она уловила быстрое движение. Кто-то увидев ее, спрятался за ящик.

Может, показалось?

Алиса бросилась назад. Только не оборачиваться…

Сзади шаги. Ее догоняют.

И тогда Алиса стремглав, спотыкаясь, помчалась вперед. Куда угодно, только убежать!

Но преследователь не отставал. Сквозь бешеные удары сердца, сквозь шум собственного частого дыхания Алиса слышала шаги.

Впереди показался яркий свет.

Скорее туда!

Но на пути Алисы возникла высокая черная фигура.

Алиса попыталась остановиться, нырнуть куда-нибудь в сторону.

Но не успела.

Человек, который подстерегал ее, быстро протянул длинную костлявую руку и схватил Алису за плечо.

— Стой! — сказал он.

Алиса забилась, как птенец, попавший в силки. Но человек держал ее крепко.

— Уходи, — сказал он громко кому-то. — Уходи и не навлекай на нас позора.

Алиса с трудом различала эти слова, голова кружилась от страха, и удары собственного сердца были как удары грома.

— Не бойся, девочка, — сказал тот же голос — Ты в безопасности.

Алисе было так страшно, что она не сразу поняла смысл этих слов. Она замерла, словно окоченела, глядя назад.

И увидела, как розовое платье мелькнуло рядом с кораблем и растворилось в темноте. И оттуда из темноты вылетела серебряная молния. Человек, что держал Алису, дернул ее в сторону и пригнулся сам.

Раздался удар и звон.

Острый загнутый нож с золотой рукоятью ударился острием о радиатор старинного автомобиля и упал на каменный пол.

— Как грустно, — произнес человек, державший Алису. — Как стыдно…

Сначала Алиса узнала голос, а подняв голову — и человека.

Это был Посейдон.

— Пойдем, девочка, — сказал он. — Она не вернется.

— Это была Госпожа Гера? — спросила Алиса.

— Да, — ответил Посейдон, — и она хотела тебя убить.

Посейдон вывел Алису из музея.

Он шел быстро, держа Алису за руку. Алиса еле поспевала за ним — ноги были как ватные. В жизни так не пугалась.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Ко мне.

Посейдон достал из кармана серого плаща большой ключ, схожий со штопором, и вставил его в почти невидимое отверстие в стене коридора. Раздался щелчок, и часть стены провалилась в пол.

— Это самое тайное место Атлантиды, — сказал он. — Мы рассчитывали на то, что даже если люди проникнут сюда, они не найдут этой двери.

В лицо Алисе ударил яркий свет. Ей показалось, будто в мгновение ока она перенеслась из Атлантиды в обыкновенную комнату обыкновенного института на Земле.

И если бы не длинная, до земли, серая тога, Посейдон был бы самым обыкновенным земным профессором, который пригласил Алису к себе в лабораторию.

Посейдон снял серый колпак, поправил ладонью неровно остриженные седые волосы и сказал:

— Сюда, в мое хозяйство, я никого не допускаю.

Он провел Алису в следующую комнату. Это был пункт связи. В линию вдоль стены на низком столе тянулись телевизионные экраны. Они были окружены овальными золотыми рамами в виде змей.

— Сколько здесь змей! — сказала Алиса. — Почему?

— Традиция, — ответил Посейдон. — Наследие Атлантиды. Атланты поклонялась Великому змею.

— Зачем эти экраны? — спросила Алиса.

— Это мониторы, — ответил старик. Он уселся в удобное вращающееся кресло и указал Алисе на соседнее. — Садись. У тебя, наверное, много вопросов.

— Да, — сказала Алиса. — У меня тысяча вопросов, но сейчас меня больше всего беспокоит, где Пашка. Он побежал искать батискат и пропал. Раньше я не так боялась, а теперь очень за него волнуюсь.

— Сейчас проверим, — сказал Посейдон.

Он протянул руку и включил один из мониторов.

По экрану побежали зеленые полосы, и Посейдону пришлось долго настраивать его, прежде чем картинка стала нормальной.

— Все в небрежении, — вздохнул Посейдон, — остался один механик, но ты же видела, в каком он состоянии.

— Вы имеете в виду Гермеса?

— У него очень плохо с памятью. И ослаб он сильно. Его только и хватает на то, чтобы латать щели.

На экране монитора был виден большой, плохо освещенный зал. Три его стены были каменными, а четвертая, блестящая, гладкая, — стеклянной. За ней плескалась вода.

— Это ангар, — сказал Посейдон. — Там, за перегородкой, наша сломанная субмарина и ваш батискат. Сейчас ты увидишь.

Посейдон нажал кнопку на пульте, и яркие прожектора загорелись в том зале, пронзая толщу воды. Алиса увидела, что за перегородкой находятся два корабля. Один из них незнакомый, похожий на акулу. Второй — батискат.

— Как видишь, — сказал Посейдон, — ваш корабль цел и в безопасности.

— А где Пашка? — спросила Алиса.

— Он должен будет сюда прийти, — сказал Посейдон. — Он уже час бродит по нашему городу.

— Вы его видели?

— Еще недавно он был в музее.

Посейдон набрал комбинацию из цифр на пульте, и на соседнем мониторе появился длинный коридор.

— Ой! — воскликнула Алиса. — Это же Пашка!

И в самом деле, по коридору шагал Пашка. Он был в скафандре, шлем откинут за спину, вид серьезный и целеустремленный.

— Он идет правильно, — сказал Посейдон. — Скоро будет у ангара. Не беспокойся.

— Пойдемте к нему!

— Не спеши. Ему сейчас ничего не угрожает.

— А Гера его не найдет? — спросила Алиса.

— Не беспокойся, мы его не выпустим из вида. А когда нужно, придумаем, как ему помочь.

— А сейчас нельзя помочь?

— Сейчас еще нельзя.

— Почему?

— У нас с тобой есть более важное дело, — сказал Посей дон.

— Спасти Пашку — самое важное дело.

— Ты ничего не знаешь!

— Я еще мало знаю, — сказала Алиса. — Но уже начинаю что-то понимать.

— Что?

— Вы здесь как мастодонты, как вымершие динозавры. Я не знаю, сколько лет вы уже живете под водой, но, наверное, вас раньше было много, а теперь почти никого не осталось. Даже ваша девочка уже старуха. Вы меня извините, пожалуйста, что я так с вами разговариваю, но мне кажется, что вы все немного ненормальные. Почему вы не поднялись наверх? Вас очень хорошо встретят У нас хорошая жизнь. Вы будете лечиться в санатории и, может, даже писать воспоминания. Представляете, как интересно — «Записки последнего атланта»! И по телевизору будете выступать. Я думаю, что вы много знаете, а если вы умрете от старости или ваш потолок рухнет, то все ваши знания пропадут.

Посейдон слушал серьезно, склонив голову, и чуть кивал, соглашаясь со словами Алисы.

— Наша последняя субмарина, — произнес он, — вышла из строя пятьдесят лет назад. Мы заточены здесь. Мы пленники Атлантиды.

— Но теперь же все изменилось! Мы поднимемся в нашем батискате!

Посейдон отрицательно покачал головой.

— Но почему же? — воскликнула Алиса. — Не так важно, кто живет под водой, а кто на суше. Это наша общая Земля, и вы должны чувствовать себя патриотами.

— Милая, наивная девочка, — вздохнул Посейдон. — Ты так ничего и не поняла!

— Чего я не поняла?

— Если я тебе раскрою тайну, меня ждет смерть. Это самый главный наш закон. И я не могу его преступить.

— А если не раскрывать тайну? — спросила Алиса.

— Если не раскрывать, то мы останемся здесь и не сможем отпустить вас. И мы умрем, скоро умрем, потому что надежды не осталось. Но и вы умрете с нами.

— Что за глупая тайна! Что за глупый, жестокий закон! — воскликнула Алиса. — Не может быть закона, который обрекает людей на смерть ни за что.

— Твоими устали говорит разум, — печально ответил Посейдон. — Но я воспитан в почтении к закону. И тот, кто правит нами, ставит закон выше жизни.

— Розовая госпожа?

— Да, Гера.

— А какое она имеет право губить вашу жизнь? Я разговаривала с Меркурием. Он так переживает за свою дочку! И в самом деле — вы слышали, как она кашляет? Ей обязательно нужно на свежий воздух, ее надо лечить, а она сидит здесь.

— Меркурий выжил из ума, — сказал Посейдон. — Мы как маленькая стайка старых скорпионов…

Посейдон включил третий монитор. И они увидели зал совета Атлантиды.

На троне-кобре сидела Гера. В руке она держала черную шкатулку.

— Так я и знал! — воскликнул Посейдон. — Она нас ищет!

Он ударил ладонью по ряду кнопок, и возник страшный шум, будто невпопад, без нот, заиграл духовой оркестр.

Алиса зажала уши.

Посейдон поманил Алису за собой, в небольшую нишу, там жестом велел сесть на стул. Потом выключил свет. Лишь огоньки на пульте да зеленые экраны мониторов чуть освещали его лицо.

Голова Посейдона наклонилась к Алисе.

— Я не могу рисковать, — прошептал он ей на ухо. — Она не должна услышать.

Голова Алисы раскалывалась от шума.

— Я боюсь ее, — продолжал Посейдон. — Она убила многих. Тех, кто хотел подняться к людям, тех, кто отказался ей подчиниться. Она безжалостна, в ней не осталось ничего человеческого.

Губы Посейдона дрожали, голос срывался.

— Я открою тебе тайну, потому что хочу, чтобы ты ушла отсюда, — продолжал он. — Иначе Гера скоро уничтожит нашу станцию. Есть такой пункт в законе: если спасти станцию нельзя и угроза раскрытия неотвратима, начальник станции обязан ее уничтожить. Как только Гера решит, что надежды нет, она это сделает. Поэтому ты должна знать правду.

И в темной нише при неверном свете экранов, под грозную, нестройную музыку Алиса услышала историю Атлантиды.

Глава 6. ТАЙНА АТЛАНТИДЫ

Три тысячи четыреста лет назад на Землю прилетела экспедиция с планеты Крин.

Мудрая цивилизация той планеты уже давно вышла в космос и овладела секретом межзвездных полетов.

Она посылала корабли во все концы Галактики. Но эти экспедиции подчинялись строгому закону: если жители какой-нибудь планеты еще не вышли в космос, если они не готовы к космическим контактам, изучение планеты должно проводиться в строжайшей тайне. Никто там не должен догадаться, что за ними ведется наблюдение. Иначе развитие планеты нарушится, и это может привести к печальным последствиям.

Когда криняне прилетели к нам, на Земле лишь начала развиваться цивилизация. Первые государства создавались в Египте, на острове Крите, в Индии и Китае. А севернее, в лесах Европы, лишь маленькие поселки охотников и рыболовов возникали на берегах рек.

Криняне были настоящими учеными — они внимательно записывали, снимали на пленку все, что происходило на Земле. На их глазах происходил удивительный феномен — рождение великой цивилизации.

Больше всего кринян интересовала Атлантида. Атлантида, слухи о которой дожили до наших дней, была богатым государством. Она лежала на островах Полинезии. Корабли атлантов бросали якоря у острова Пасхи и берегов Америки, ходили в Китай и Индию, достигали Аравии, огибали Африку и посещали Средиземное море. Но однажды, более трех тысяч лет назад, в Тихом океане произошло страшное землетрясение, и Атлантида погрузилась в глубины вод. Могучее государство пропало бесследно.

Эта трагедия происходила на глазах кринянских наблюдателей. Они ничем не могли помочь атлантам — даже их возможностей не хватило бы, чтобы остановить бедствие. К тому же строгий закон запрещал вмешиваться в дела землян.

Когда Атлантида погибла, криняне начали исследовать утонувшую страну. Они опускались в подземные храмы и пещерные города Атлантиды. Потом кто-то догадался, что из подземной части столицы атлантов можно откачать воду, сделать непроницаемые переборки и таким образом спасти часть сокровищ погибшей страны. Что они и сделали.

И тогда криняне сообразили: подводная Атлантида — идеальная база для их экспедиции. Земляне никогда не найдут ее. С тех пор — уже три тысячи лет — подземные залы утонувшей страны превращены в базу космической экспедиции кринян.

Шли годы и столетия. Каждые пять лет менялся состав станции. Ее мониторы могли наблюдать, что происходит в разных концах Земли, подводные корабли доплывали до любого уголка нашей пл’анеты, спутники снимали картины битв и праздников.

По мере того как земная цивилизация развивалась, положение кринян становилось сложнее. Людей на Земле становилось все больше, они уже освоили свою планету, росли города, строились заводы, на полях сражений грохотали пушки…

По расчетам кринян, Земля уже подходила к критической точке своего развития. Это бывает почти с каждой планетой: на ней скопилось много опасного оружия, скоро люди изобретут и атомную бомбу. Немало было в космосе цивилизаций, которые не смогли справиться с этой страшной опасностью и погибли. На других планетах удавалось преодолеть этот рубеж, запретить оружие и перейти к мирной эпохе.

На Крине понимали, что лет через двести подводную базу придется закрыть.

Если для землян триста лет — срок немыслимо длинный, то для кринян, которые живут и дольше, он не так уж велик.

И вот в апреле 1818 года в тропической части Тихого океана опустился космический корабль, который должен был забрать ученых, что прожили на Земле пять лет, и заменить их новой сменой. Смена состояла из сорока молодых, энергичных, жаждущих работы, любознательных и очень образованных ученых. Были среди них биологи, химики, сейсмологи, электронщики, был экипаж подводной лодки и даже ремонтники. Сорок человек — двадцать шесть мужчин и четырнадцать женщин.

Прилет этого корабля и наблюдал капитан фрегата «Рочестер».

Ученые приняли дела у предыдущей смены, подивились на подземные залы и храмы атлантов, обошли музей, где скапливались столетиями предметы земной цивилизации, проверили лаборатории и, собравшись в главном зале совета, вслух повторили клятву: «Никогда не преступить закон. Никогда и никому не раскрыть своей тайны. А если случится невероятное и кто-то из землян проникнет в Атлантиду, члены экспедиции должны притвориться, что они и есть атланты — чудом пережившие катастрофу жители древней страны».

Члены экспедиции много работали, изучали вашу планету, следили за тем, что происходит в мире, снимали фильмы, собирали образцы земной техники и искусства — в этом им помогало море, пожирая корабли и даря исследователям все, что было в их трюмах.

В Атлантиде была большая биологическая станция. Если какому-нибудь виду морских животных грозило истребление, то криняне брали к себе последних животных этого вида и сберегали их в своем зоопарке. Поэтому в подземном озере станции жили морские змеи, сирены и морские коровы. А семья взрослых морских змеев обитала в трещине, на дне которой скрывался вход в Атлантиду. Змеи были приручены и узнавали своих хозяев.

В этом месте рассказа Алиса вспомнила, как на них с Пашкой напал морской змей. Посейдон улыбнулся и сказал, что змей не напал. Он принял их за обитателей станции и решил поиграть.

И тут Посейдон перешел к самой главной и печальной части своего рассказа.

Прошло пять лет.

Вот-вот должен был прибыть корабль с Крины со сменой.

Ученые уже собрали материалы, которые они отвезут к себе домой, сортировали записи, паковали пленки и образцы, попрощались со своими питомцами в подводном зоопарке, облетели те места Земли, которые успели полюбить, а корабля со сменой все не было.

Месяц шел за месяцем, но никаких вестей из дома.

К сожалению, на базе не было космического передатчика. Никакой сигнал не достигнет другого конца Галактики.

Месяцы превращались в годы, годы — в десятилетия.

Ожидание перешло в отчаяние.

Если сначала была надежда, что корабль со сменой погиб в пути и вместо него прилетит другой — может, через год, может, чуть больше, — то через десять лет последняя надежда пропала. Что-то страшное случилось на родной планете исследователей…

— А когда должна была прилететь смена? — спросила Алиса.

— В 1823 году.

— Но сейчас же конец двадцать первого века!

— Мы живем под водой двести семьдесят лет!

Посейдон продолжил свой печальный рассказ.

Станция могла существовать вечно. Энергию давал термоядерный реактор, пресную воду синтезировали опреснители, море дарило пищу.

Станция-то была вечной, но ее обитатели вечными не были. Кто-то из ученых погиб, кто-то умер от болезни или сошел с ума от тоски. Одно дело работать на подводной станции и знать, что ты в конце концов вернешься домой, совсем другое — понимать, что ты никогда уже не выйдешь из-под воды, что, вернее всего, твоя родная планета погибла.

— Надо было выйти к нам, — сказала Алиса, — и все объяснить.

— Кому объяснить? — спросил Посейдон. — Представь себе, что в 1860 или в 1870 году из-под воды появляются странные существа с голубыми лицами и рассказывают, что они — пришельцы с другой планеты. Нас просто могли убить.

— Ну а позже?

— А позже мы все, кто остался в живых, стали стариками. Даже наши дети стали стариками. Да и мало детей рождалось в подводном царстве. Из первого поколения нас осталось трое: я, Гермес и Гера. Толстяк Меркурий — мой племянник. А Афродита — третье поколение. Это последний ребенок Атлантиды, она родилась всего девяносто лет назад.

— Девяносто? А она мне сказала, что ей пятьдесят лет.

— Бедная девочка молодится. Она скрывает свой возраст.

— А сколько же лет вам?

— Мне скоро будет триста лет, — ответил Посейдон. — И мой жизненный путь подходит к концу.

Он замолчал. Все так же гремел оркестр и перемигивались огоньки на пультах.

Передохнув, Посейдон продолжил свой печальный рассказ.

Чем меньше оставалось на станции кринян, тем меньше она была похожа на научную станцию. Какой смысл проводить исследования, если их результаты никогда и никто не узнает? Постепенно ломалось оборудование, приходили в негодность приборы. К концу двадцатого века на станции осталась одна действующая субмарина и ни одного летательного аппарата. Потом последняя субмарина вышла из строя. Теперь даже при желании последние жители Атлантиды не смогли бы подняться на поверхность моря. Вымер и зоопарк. Лишь сирены да морские змеи чувствуют себя привольно. Он, Посейдон, единственный из наблюдателей продолжает работу. Не потому, что она нужна, а чтобы не сойти с ума.

— Ничего не понимаю! — воскликнула тут Алиса. — Вот появились мы с Пашкой. Вы должны просить нас: «Скорее, скорее поднимемся наверх!»

— Все не так просто, — сказал Посейдон. — Ты очень молода, Алиса, и не понимаешь, как рассуждают очень старые люди. У нас есть закон. В нем написаны все правила, по которым мы должны жить. Когда-то он был полезен. Закон приказывал нам работать, закон предписывал подчиняться дисциплине и выполнять решения совета. Представь себе: под водой, на немыслимой глубине, без надежды выйти наружу живут несколько человек. У них свой мир, совсем иной, чем на Земле или на несчастной Крине. У нас здесь как бы собственная планета. И на ней, как на планете, есть правительство и есть граждане. Если у людей нет настоящего дела, они его придумывают. Мне легче других — я с грехом пополам продолжаю свои наблюдения. Старик Гермес следит, чтобы вода не прорвалась в подземелье. А госпожа Гера правит нашим миром в постоянной борьбе с толстяком Меркурием и его глупой дочкой. Они борются за власть. Не улыбайся, Алиса, ты не знаешь, что порой власть людям кажется важнее работы, даже важнее жизни. Так случилось потому, что мы — пленники собственного мира. Для Геры закон стал богом. Пока действует закон, она правит Атлантидой. Пока она правит, она жива. Сто лет назад двое из нас, зная, что Земля уже вышла в космос, хотели подняться на поверхность и рассказать обо всем людям. Гера узнала об этом. И был суд. Она потребовала на совете казни предателям за нарушение закона. Я тогда выступил против этого жестокого решения, но люди были приговорены к смерти. Я был уверен, что приговор — пустая формальность. Кто и как будет казнить своих товарищей? А на следующий день этих людей нашли мертвыми. Никто не признался в том, что совершил злодейство. Но я убежден, что их отравила Гера. Ради чего? Ради власти…

— Но неужели вы не пытались дать о себе знать? — спросила Алиса. — Тайком от нее?

— Я кринянин и подчиняюсь закону, — сказал старик.

— И вы никогда не кидали в воду бутылку?

— Что за глупая мысль?

— Мы спустились сюда, потому что нашли бутылку с вашими координатами.

— Этого не может быть!

— И все-таки было, — сказала Алиса.

Она жалела старого ученого. Он как будто закован в невидимые цепи. И не знает, что хуже: остаться и умереть здесь или уйти отсюда…

— Давайте поглядим, где Пашка, — сказала Алиса. — Он уже, наверное, в ангаре.

Глава 7. ПОБЕДА ГОСПОЖИ ГЕРЫ

С тех пор как Пашка расстался с Алисой, убежав от озера сирен, он многое увидел. И чем больше он видел, тем больше удивлялся и запутывался в своих версиях.

Он был в заброшенном театре, но не догадался, что это театр. Он видел засохший, темный сад, где шуршали ветвями мертвые деревья и рассыпались под ногами хрупкие стебли травы. Он увидел странную мастерскую реставраторов. Там когда-то старались возродить произведения искусства, найденные на утонувших кораблях, — чистили от кораллов и ржавчины, укрепляли, опаивали, восстанавливали обычные и необычные предметы: ложки, тарелки, часы, картины, скульптуры и даже одежду.

Потом Пашка заблудился, попал в нежилую часть пещерного города и с трудом нашел путь назад. Он спугнул стаю летучих собак, — видел белого подземного червя, похожего на канат…

Только на исходе часа Пашка оказался в том музее, где Алиса пережила несколько страшных минут.

Он, конечно, спешил, но когда увидел гигантский склад трофеев — задержался там, потому что заметил парусник.

Пашка много читал о пиратах и мореплавателях и потому сразу определил, что в музее стоит непонятно как перенесенный туда атлантами испанский галеон семнадцатого века «Сарагосса». На орудийных палубах галеона сохранились тридцать две пушки, в каюте капитана — мореходные инструменты, его треуголка и серебряный бокал, а в трюме — груз пряностей и китайского фарфора.

Понятно, что Пашка обследовал галеон от клотика до трюма, потерял на этом полчаса, но ничего с собой поделать не мог. Он даже поднялся на верхнюю палубу, увидел там штурвал и постоял, держась за него и воображая, что паруса надуваются над головой и пассат подгоняет «Сарагоссу» к Молуккским островам, чтобы сразиться там с голландским корсаром, что разгромил испанскую факторию…

Пашка был так погружен в собственные мысли, что не слышал осторожных шагов Алисы. И не заметил ее преследовательницу. Иначе он, разумеется, вмешался бы в ход событий. Тем более что через плечо у него висела перевязь с коротким морским абордажным палашом и он мог дать бой любому пирату.

А когда Алиса, умирая от страха, бежала по проходу между роялей, машин, ящиков, танков, статуй, тюков с бархатом, якорей, кроватей, столов, компьютеров, связок копры, Пашка, все еще воображая себя капитаном Хуаном Диего Суаресом, спускался по трапу с другой стороны фрегата.

Он слышал шаги, даже голоса, но меньше всего хотел встретить кого-нибудь из атлантов. Поэтому поспешил прочь от голосов и вышел из музея.

И вскоре он достиг цели.

Зал, в который попал Пашка, был разделен пополам прозрачной перегородкой. По ту сторону перегородки была вода. Зал был совсем пуст, если не считать сваленных в кучу каких-то баллонов и инструментов, а недалеко от перегородки — небольшого пульта, схожего с пюпитром, такой стоит перед дирижером в оркестре.

Вода за перегородкой была темно-зеленой.

Пашка включил шлемовый фонарь и подошел к перегородке.

Луч пронизывал толщу воды и высветил узкую, похожую на акулу подводную лодку. Она лежала на дне. За ней — туда луч доставал с трудом — Пашка угадал очертания батиската.

Пашка обрадовался батискату, как родному брату.

— Здравствуй, — сказал Пашка вслух.

Но как проникнуть к батискату? Как проверить, цел ли он? Как вывести его отсюда наверх?

Может, вернуться в город атлантов за Алисой?

Пашка подошел к пульту. «Проверим, как действует система, — сказал он себе. — Ведь наверняка атланты как-то выходят наружу».

Возле кнопок на пульте были надписи на непонятном языке атлантов.

Пашка нажал на крайнюю кнопку справа.

Ничего не произошло, только где-то сверху раздалось слабое жужжание, и на пульте загорелся зеленый огонек.

— Как я понимаю, — раздался голос, — ты намерен затопить наш город.

Пашка обернулся.

За его спиной, скрестив руки на груди, стояла Госпожа Гера. Ее большие черные глаза смотрели сурово, белые волосы обрамляли голубое лицо, и розовое платье мягкими складками касалось пола.

— Ты хочешь нам отомстить? — спросила женщина.

Она говорила совершенно серьезно. Пашка даже удивился.

— Почему я должен мстить? — сказал он. — Я хотел узнать, как попасть к нашему батискату.

— Пойми меня, мальчик, — сказала женщина. — Мы живем здесь вдали от всех людей, мы никому не мешаем, никого не трогаем. Нам нужно только, чтобы нас оставили в покое. Если вы выйдите наружу, вы сразу же приведете за собой своих друзей, и наша Атлантида погибнет.

— Почему? — удивился Пашка. — Если хотите, живите здесь. Но мне кажется, вы не очень хорошо живете.

— Мы живем по нашим древним законам.

— Вы, наверное, не представляете себе, как мы живем там, наверху, — сказал Пашка. — Вы оторвались от действительности. Может, в ваши атлантические времена люди враждовали, мешали жить друг другу. Но теперь на Земле мир, все сыты и даже нет армий. Вы не бойтесь. Я вам даю честное слово, вас никто не тронет. К вам будут приезжать только ученые, чтобы вас исследовать.

— Вот ты и проговорился, мальчик, — сказала розовая женщина. — Ты прав. Нас не оставят в покое. Погибнет тайна, погибнет закон, и мы тоже погибнем.

— Если бы вы заглянули наверх, то поняли бы, как вы не правы!

— Неужели ты думаешь, что мы не заглядываем наверх? Мы знаем о вас все. Мы можем увидеть любую точку Земли. Уже много тысяч лет мы следим за каждым вашим шагом!

— Значит, вы не атланты!

— Для тебя мы атланты. — Женщина вздохнула, прикрыла глаза, стараясь успокоиться. Потом сказала спокойно: — Прости, я совсем забыла, что ты всего-навсего мальчик и не знаешь действительных побуждений взрослых людей. Тебя легко обмануть.

— Меня не так уж легко обмануть, — возразил Пашка.

— Ты мне нравишься. Ты смелый мальчик.

Женщина подошла к нему и положила руку на плечо. Пашка покосился на ее руку и увидел, какие узловатые и морщинистые пальцы у Геры. И вдруг он понял, что она стара как мир, что ей много-много лет. Он хотел спросить сколько, но не посмел.

— Любопытно, — вдруг произнесла женщина. — Как все изменилось. Я в последний раз встречалась с вами, людьми, шестьдесят лет назад. Я видела водолаза. У него был совсем другой скафандр. Куда более громоздкий. На какую глубину рассчитан твой?

— На два километра, — сказал Пашка.

— Молодцы. Вы делаете большие успехи. Я помню, как люди опускались под воду только в специальных колоколах. Ты не читал об этом?

— Читал, — сказал Пашка. — Пока под колоколом был воздух, водолаз мог дышать.

— Молодец. А из чего сделан твой шлем?

— Это — полистон, — сказал Пашка.

— Дай погляжу, — сказала женщина.

Пашка удивился, но отстегнул шлем и протянул ей. Женщина надела шлем.

— Мне идет твой шлем? — спросила она с улыбкой. И что-то в этой улыбке испугало Пашку.

— Отдайте, — сказал он.

— Сейчас, — сказала женщина.

Она медленно отступала от Пашки.

Он сделал шаг следом за ней, и тогда женщина включила шлемовый фонарь. На расстоянии двух метров его свет с такой силой ударил Пашке по глазам, что тот зажмурился.

— Не надо! — воскликнул он и в ответ услышал резкий, колючий смех.

Когда Пашка открыл глаза, он увидел, что дверь в зал закрывается. Стало очень тихо. Пашка не знал, что делать.

И тут он услышал голос Госпожи Геры:

— Прощай, мальчик. Ты мне понравился, но я не могу оставить тебя в живых.

Пашка увидел, как в стеклянной перегородке открылся люк.

И в него хлынул поток зеленой воды. Он ворвался в зал так сильно, что казался толстым блестящим канатом, протянувшимся через зал. Струя воды ударила в камень и разлетелась брызгами.

Вода завихрялась по полу, и вот уже весь пол залит водой, вот она коснулась башмаков Пашки, поднялась до щиколоток… Пашка бросился к двери, за которой скрылась Госпожа Гера. Но конечно, дверь была закрыта… Вода крутилась водоворотами, быстро поднимаясь.

Там, за перегородкой, совсем близко, — батискат. Но до него без шлема не добраться.

Пашка поднял голову, выискивая, нет ли наверху отверстия… Он еще даже не успел испугаться, но был жутко зол, что дал себя провести розовой женщине.

Вода уже поднялась до колен…

Глава 8. КАМЕУСЫ ВЫХОДЯТ НА ОХОТУ

Посейдон начал последовательно, один за другим, включать мониторы.

Вот зал музея. Пусто. Вот театр — там никого. Вот покои наследницы. Наследница спит, обняв лысую куклу. Вот берег подземного озера. Сирены сидят у пустых кормушек и заунывно поют…

— Почему у вас такие странные имена? — спросила Алиса.

— Мы взяли их из древних земных мифов. Так велит закон. Никто не должен догадаться, что мы — пришельцы.

— А ваше настоящее имя?

Ответить Посейдон не успел.

На экране монитора возник зал перед ангаром Атлантиды. Все в зале изменилось. Зал был залит водой, которая хлестала из отверстия в перегородке.

По пояс в воде металась маленькая фигурка.

— Пашка! — закричала Алиса. — Что с ним? Почему он не уходит?

— Проклятие! — воскликнул Посейдон. — Она нас обманула! Она добралась до него раньше нас!

Вспыхнул еще один монитор.

Алиса увидела, что, отделенная от ангара стеклянным иллюминатором, глядит на Пашкины мучения розовая госпожа. Она улыбается и гладит Пашкин шлем, прижимая его к груди.

— Она отняла у него шлем!

— Вижу, — сказал Посейдон.

— Скорее бежим ему на помощь!

— Мы не успеем, — ответил старик.

— Не спорьте!

— Но это безнадежно.

— Пожалуйста! Я же не знаю дороги!

Посейдон кинул последний взгляд на мониторы.

Вот Пашка. Вода уже достигает ему до груди. Пашка старается стащить с себя скафандр, который тянет его ко дну.

Розовая женщина удовлетворенно кивает головой, кидает на пол шлем и быстро уходит…

Алиса первой выбежала из лаборатории Посейдона.

Старик возился с ключами, он волновался, никак не мог попасть ключом в скважину.

— Никто не тронет вашей лаборатории! — сердилась Алиса. — Не тратьте времени.

— Надо запереть. Нужен порядок. Закон запрещает…

— Хоть скажите, куда мне бежать!

— Иду, иду…

Посейдон широкими шагами пошел по коридору. Алиса хотела схватить его за руку и тащить за собой, но она понимала, что он не может идти быстрее.

— Какое изуверство! — бормотал Посейдон. — Докатиться до низкого преступления!

Алиса не слушала старика. Она представляла себе, как вода в подземелье поднимается к потолку и там, стараясь удержаться на плаву, бьется Пашка, но силы его оставляют.

— Долго еще?

— Скоро, — задыхаясь, произнес старик. — Скоро… Я не могу!

Мелькали светильники. Странные статуи улыбались Алисе в залах, летучие собаки проносились черными тенями…

— Здесь, — сказал наконец Посейдон.

Ход раздваивался перед ними: лестница вверх и лестница вниз.

— Там, — Посейдон показал на нижнюю лестницу, — вход в ангар.

И поспешил по второй лестнице наверх.

— Вы куда?

Посейдон уже стоял перед дверью.

— Мы должны перекрыть воду. А это можно сделать только отсюда.

Он распахнул дверь и с опаской заглянул внутрь.

Алиса поняла: он боится, не поджидает ли их Гера.

Маленькая комната. Пульт управления. Один иллюминатор, глядящий в ангар. Комната пуста.

Посейдон протянул руку к пульту. Алиса кинулась к иллюминатору. И замерла от удивления.

В зале не было воды!

Пол был мокрым, на полу валялись клочки водорослей, расплескалась пятном слизи медуза… Но Пашки и след простыл.

— Где он? Где? — Алиса обернулась к Посейдону, будто он был во всем виноват.

— Я сам ничего не понимаю, — ответил старик. — Кто-то перекрыл воду, включил насосы и выпустил твоего друга… Это загадка.

— Побежали обратно, — сказала Алиса. — Мы включим мониторы и найдем Пашку.

— Если я пробегу еще десять метров, — простонал старик, — я умру.

Он сказал это так искренне, что Алисе стало стыдно. Ведь в триста лет нелегко бегать по коридорам и слушать упреки какой-то девочки. Посейдон нарушил из-за нее закон, теперь ему пощады не будет. И поэтому Алиса сказала:

— Не бойтесь, я с вами. Я вас не оставлю. Мы возьмем вас наверх, и никакая Гера до вас не доберется.

Голубые губы Посейдона тронула слабая улыбка.

— Спасибо, девочка, — произнес он.

Он с трудом поднялся и медленно пошел к выходу.

Алиса кинула последний взгляд на батискат, который мирно покоился в зеленой воде, такой близкий и такой недостижимый. И вдруг ахнула: батискат медленно начал двигаться.

— Посейдон! — воскликнула она. — Смотрите!

Батискат, набирая скорость, удалялся от стеклянной стены. Вот он включил носовой прожектор, и конус света разрезал зеленую мглу.

— Этого не может быть! — произнес Посейдон. — Он не мог.

— Это Пашка! — радовалась Алиса.

— Но как? Никто не мог вывести его отсюда. Его шлем отняла Гера.

Алиса оглянулась. Шлема нигде не было.

— Пойми же, — упрямо повторял Посейдон. — У толстяка и наследницы ума не хватило бы… Да и не нужен им батискат, они хотят править Атлантидой. Старик Гермес давно в маразме… Неужели Гера?

— Конечно, — с иронией сказала Алиса. — Она сначала его утопила, а потом отнесла на батискат.

— Ничего не понимаю, — развел руками Посейдон.

— Все хорошо кончилось, — сказала Алиса, глядя, как светлым пятнышком исчезает в глубине океана батискат. — Сейчас Пашка вызывает по рации ферму на острове Яп. Через час здесь уже будут катера спасательной службы. И власть вашей Геры кончится…

— Мне страшно, — сказал старик. — Я прожил всю жизнь здесь, под водой.

— Не бойтесь, — сказала Алиса. — У нас хорошие врачи. Посейдон покачал головой…

— Врачи не всегда могут помочь, — вздохнул он.

— Пошли, — сказала Алиса.

— Куда?

— Вам надо подготовиться. Кто-то должен все объяснить нашим.

— Погиб закон, погибла Атлантида, — сказал Посейдон. — Тебе этого не понять.

— Честное слово, всем будет лучше!

Настроение у Алисы исправилось. Как хорошо, что раз в жизни Пашка оказался сознательным человеком и, вместо того чтобы самому совершать подвиги, догадался отправиться за помощью.

Если бы Алиса знала в тот момент, как она далека от истины, она бы так не радовалась…

Алиса с Посейдоном осторожно шли по коридору. Старик впереди. У него был замечательный слух, выработанный за многие годы жизни в тишине подводного мира Он шел медленно, опасаясь каверз Госпожи Геры…

Вдруг он остановился.

— Слышишь? — прошептал он.

— Ничего не слышу.

— Сегодня полнолуние, — сказал Посейдон. — Сейчас там, наверху, взошла луна…

— И что же?

— Камеусы вышли на охоту.

— Я ничего не понимаю.

— Скорее, Алиса, — сказал Посейдон. — Надо спрятаться в моей лаборатории. Туда они не проникнут…

Над головой послышался шорох, потом громкий голос Геры прозвучал в динамике:

— Внимание. Камеусы вышли на охоту. Всем запереться в помещениях. Кто успеет, спешите в зал совета.

И тут Алиса тоже услышала то, что так испугало старика. Из недр подземелья доносился шорох, будто тысячи маленьких коготков скребли по камням. Этот шорох, хоть тихий и далекий, таил в себе что-то зловещее.

Старик побежал. Алиса даже не думала, что у него остались силы так бежать.

Она бежала рядом, думая, как подхватить старика, если он упадет.

Через несколько метров они достигли двери в центр наблюдения.

Старик дрожащей рукой сунул ключ в скважину.

И тут Алиса увидела загадочных камеусов.

В дальнем конце коридора показалась серая масса. Непонятно было, из чего она состоит: смутно мелькали ноги, покачивались спины каких-то существ. Все громче был слышен шорох.

Старик открыл дверь.

— Скорее! — Он почти упал внутрь. — Запри. У меня нет сил.

Алиса взяла у него ключ и, когда запирала дверь, почувствовала, как что-то ткнулось в нес. Потом еще удар… Алиса повернула ключ. Старик сидел на полу, прислонившись к стене.

— Все в порядке, — сказала она.

— Я сейчас, — простонал старик. — Сил не осталось…

— Давайте я вам помогу.

Алиса попыталась поднять Посейдона. Он был худой и казался легким, но на самом деле поднять его было трудно… Он потерял сознание, и Алиса, задыхаясь от напряжения, приволокла его во внутреннюю комнату центра наблюдения, где был диван, — не оставлять же старика на каменном полу.

К счастью, диван был низким. Алиса опустилась в ногах у старика.

Отдышавшись, она подошла к пульту.

Вот ангар. Там пусто, никого нет.

Вот театр. Что-то темное проскочило в поле зрения монитора. Еще одна тень… но не разберешь, что это такое.

Алиса стала смотреть на следующий экран. На нем был виден берег подземного озера.

И тут она увидела первого камеуса.

Это был большой серый краб, размером с собаку. Тонкие длинные ноги делали его похожим на паука-сенокосца, только очень большого. Но, в отличие от безвредного сенокосца, у краба были длинные массивные клешни, которые он раскрывал и сводил, будто угрожал.

Не успела Алиса разглядеть первого камеуса, как следом за ним на берег подземного озера выскочили другие. Они разбежались вдоль воды, вынюхивая что-то, словно собаки.

Алиса увидела, как из озера показалось испуганное лицо сирены и сразу исчезло, как только она заметила камеуса.

Один из камеусов увидел свет в лаборатории над озером. Он скользнул в ее дверь. И принялся пробовать клешнями приборы — может, искал что-нибудь съедобное. Алиса услышала звон и хруст стекла.

Она обернулась, глядя на Посейдона. Но тот все еще лежал с закрытыми глазами и часто дышал.

Алиса хотела заглянуть в другие залы Атлантиды, но не знала, какие надо’ кнопки нажимать, и поэтому нажимала все подряд.

Включались всё новые экраны.

На одном было видно море. Солнце склонялось к воде. Алиса взглянула на часы: седьмой час. На базе уже волнуются. Нет, успокоились. Ведь там знают, что случилось.

Включился еще один экран. На нем был виден небольшой городок на берегу моря. Белый мирный городок, несколько корабликов и глиссеров стоят у причала, над улицей медленно плывет флаер… Почему этот городок заинтересовал Посейдона? Надо будет спросить.

Шорох со стороны двери отвлек Алису.

Она поняла, что это скребутся крабы.

Посейдон открыл глаза.

— Вам плохо? — спросила Алиса. — У вас есть лекарство?

— Там, — тихо сказал Посейдон. — Синий пузырек…

Алиса достала лекарство. Протянула старику.

Он прислушивался.

— Они скребутся в дверь? — спросил он. — Это стучит смерть.

— Вы о крабах? — спросила Алиса.

— Камеусы… — Старик открыл пузырек, по комнате распространился странный острый аромат. Старик поднес пузырек к носу, понюхал… — Последний, — сказал он в ответ на взгляд Алисы. — У нас была аптека, с Крины.

Камеусы продолжали царапаться в дверь.

— Откуда они? — спросила Алиса. — Из моря?

Старику стало легче. Он опустил ноги на пол.

— Спасибо, — сказал он. — Не представляю себе, как ты меня дотащила. Отважная девочка.

Посейдон встал и подошел к мониторам.

Он увеличил изображение на мониторе, что глядел на берег подземного озера, и показал Алисе крупным планом краба, который методично рвал на клочки белый халат, забытый в лаборатории.

— Они жили здесь всегда, — сказал старик. — Правда, судя по всему, раньше они были куда меньше и совсем безвредными. Их ловили, исследовали… Это особый род пещерных крабов. Они таятся в трещинах скал и питаются тварями, что живут в пещерах, — улитками, мокрицами, если повезет, летучими собаками, даже грибами, что вырастают в темноте. Когда много тысяч лет назад эти подземелья обжили атланты, крабы стали пожирать объедки, научились ловко воровать пищу, забираться в склады.

— Но ведь Атлантида утонула, — сказала Алиса, не в силах оторвать взгляда от краба, который рвал белый халат. В движениях его клешней и в выражении белых, на стебельках, глаз была холодная жестокость.

— Камеусы мечут икру и затем обволакивают ее плотной оболочкой. В глубинах трещин икринки прожили несколько лет, пока мы не откачали отсюда воду. А затем камеусы приспособились жить рядом с нами. Мы старались их извести, травили ядами Многие крабы погибали, но те, что остались, перестали бояться ядов. Мы придумывали новые способы истребления — крабы учились с ними бороться. Мы запаковывали органические продукты в специальные контейнеры — камеусы стали прогрызать металл Пока на станции было много людей, крабы отсиживались в своих трещинах и каменных норах. Но теперь, поняв, что мы бессильны, камеусы перешли в наступление. На наше счастье, крабы становятся агрессивны лишь раз в месяц, когда над океаном поднимается полная луна. В эту ночь они впадают в бешенство. В такие ночи мы собираемся в зале совета за двойными стальными дверьми, потому что обычная дверь теперь не преграда для них… Но никогда я не видел такого нашествия…

— Что же делать? — спросила Алиса.

— Остается только одно: ждать. Как только зайдет луна, крабы исчезнут — спрячутся в своих щелях.

— Скоро прибудут спасатели, а они ничего не знают о крабах.

— Крабы, к счастью, не умеют плавать.

«Странно, — подумала Алиса. — Я спешила, бежала — и вдруг остановилась. Я сижу в осажденной крепости и жду спасения. Рядом со мной очень старый человек, пришелец с другой планеты, который сотни лет жил в подводной тюрьме и не смел ее покинуть. И даже сейчас боится. А я к нему уже привыкла. Лицо у него приятное, очень усталое, но не злое».

Алиса поглядела на мониторы.

— А почему у вас некоторые мониторы показывают наш мир? — спросила она. — Вот этот показывает море, а тот — какой-то городок.

— Привычка, — сказал Посейдон. — Я ведь не только наблюдатель. Я занимаюсь тектоникой, изучаю строение Земли. Я прихожу сюда, веду наблюдения, регистрирую процессы, которые происходят в недрах вашей планеты. Работа меня спасает… Хоть она и никому не нужна.

— Теперь все будет иначе, — возразила Алиса. — Вы же знаете многое, что неизвестно наверху. Наверху вас обязательно сделают академиком, вот увидите.

— Наивно, девочка. Кому нужен выживший из ума старик? Все наши открытия безнадежно устарели. Еще сто лет назад мы знали о вашей планете в тысячу раз больше, чем сами земляне. Но ваша наука развивалась с такой скоростью, что теперь мне впору у вас учиться.

— Как жалко, что закон запрещал вам выйти к людям раньше! — сказала Алиса. — Вы бы нам сильно помогли.

— Мы изучили морское дно. Мы знаем, где под океаном находятся очаги магмы, где — запасы полезных ископаемых. Мы знаем, как предсказывать извержения вулканов и землетрясения… Вот видишь этот гавайский городок Колау? Он спокойно спит, не подозревая, что в шесть утра на него обрушится землетрясение. И не будет больше этого городка — разлетятся на куски его дома, провалится под землю эта церковь, волна цунами смоет в море порт…

— Какой ужас! — воскликнула Алиса. — И вы так спокойно об этом говорите? Даже муравейник жалко, если он попадет в лесной пожар, а вы же говорите о целом городе, о людях, которые в нем живут!

— Это закон природы, — сказал Посейдон. — Мы не вмешиваемся.

— Вы не вмешивались, вы жили, как подземные кроты! Поглядите, до чего вы докатились! Нельзя быть только наблюдателями. Люди должны помогать друг другу. Знаете, кто вы? Вы преступники. И сами себя наказали, — возмутилась Алиса.

— Если бы мы открылись вам, то ваша судьба бы изменилась. Я не знаю, была ли бы сейчас Земля лучше или хуже, — возразил Посейдон.

— Я говорю не о том, чтобы вмешиваться или не вмешиваться! — возразила Алиса. — А о том, чтобы спасти людей, если им грозит опасность! Если бы опасность грозила вашей планете или даже вашей станции, мы пришли бы к вам на помощь!

— Для того чтобы стать такими, вы должны были сами прожить собственную историю. Сами совершить свои ошибки и сами их исправить.

— Но какую же ошибку совершили люди того города, который спит? И которые погибнут на рассвете?

— Я надеюсь, что ваши сейсмологи уже догадались, что надвигается землетрясение.

— Нет, не догадались. Это ясно. Вы же видите — до землетрясения осталось несколько часов, а в городе спокойно, никакой эвакуации. Значит, о землетрясении никто не подозревает.

— Я ничего не могу сделать, — сказал Посейдон.

— Неужели у вас нет рации?

— Она давно уже вышла из строя. Да и зачем нам связь с Землей?

— Скорей бы спускались спасатели, — сказала Алиса. — Тогда мы успеем предупредить этот городок…

Она была сердита на Посейдона и на всех этих кринян. Вроде бы они говорят правильно, логично, разумно. Но все равно они неправы.

Алиса с надеждой смотрела на монитор, на котором был виден ангар. Скорей бы…

Но там было спокойно. Только один камеус выскочил в зал, быстро переставляя серые ноги, боком пробежал через него, остановился перед стеклянной стеной, вглядываясь в толщу воды. Потом побежал прочь.

Посейдон уселся в кресло перед мониторами и сказал тихо, словно чувствовал себя виноватым:

— Надо проверить, как остальные…

Но он не успел этого сделать. На мониторе, который показывал подземное озеро, в толпе крабов, суетившихся на берегу, жадно глядя на перепуганных сирен и морских змеенышей, вдруг возникла паника. Крабы бросились наверх, подальше от воды.

Вода в середине озера расступилась, и из нее показался прозрачный купол. На поверхность поднимался батискат.

Еще несколько секунд — и батискат, вынырнув из воды, замер. Можно было различить, что под куполом два человека.

Яркий свет прожектора ударил по берегу. Купол откинулся. В батискате стоял Пашка.

Глава 9. БЕГСТВО ИЗ АТЛАНТИДЫ

Алиса сразу все поняла.

Вместо того чтобы подняться на поверхность и вызвать помощь, безрассудный Пашка отправился сам совершать подвиги.

Почему так случилось?

Но для этого над рассказать, что же произошло с Пашкой Гераскиным.

… Вода уже доставала Пашке до груди, когда он понял, что больше она не поднимается. Вода не только не прибывала, она начала уходить из зала. Слышно было, как работают насосы. Тяжело дыша и чавкая, они выкачивали воду.

Вот вода уже по колено, по щиколотки… Вот последние ее струи втягиваются в решетку в полу.

Дверь в зал отворилась, и туда вошел, волоча ноги, старик Гермес. Он был в скафандре, сумка с инструментами через плечо. В руке Пашкин шлем, который унесла Гера.

— Это вы откачали воду? — спросил Пашка.

— Опять поломка, — вздохнул старик. — Везде поломки. Иду, вижу — прорвало. Да и ты остался запертый. Ох, старое все здесь, ненадежное. Попадешься невзначай, утонуть можно. Ай-ай-ай! — Старик тяжело вздохнул и протянул Пашке шлем: — Потерял, что ли?

— Спасибо.

Пашка не знал, что ответить старику. Может, признаться, что шлем отняла Госпожа Атлантиды и хотела его убить? А вдруг старик, чего доброго, сообщит Гере, что ее план не удался, — и тогда она вернется, чтобы исправить свою ошибку?

Но старик сам разрешил Пашкины сомнения.

— И чего же ты хотел, мальчик? — спросил он. — Небось домой захотелось? К маме? Пошли, провожу тебя.

И старик вывел Пашку из зала, провел узким ходом в шлюзовую камеру. Потом задраил внешний люк, спросил, в порядке ли шлем у Пашки. Пашка надел шлем, закрепил его и проверил, как поступает воздух. Все было в норме. Потом старик вытащил из инструментального ящика свой потертый и поцарапанный шлем, похожий на шлем греческого воина, привинтил его и открыл воду. Шлюз быстро наполнился, и старик Гермес открыл внешний люк. Они стояли на дне океана.

Старик побрел вперед. Они не могли разговаривать — системы связи в скафандрах были разными. Пашка уже догадался, что старик ведет его к батискату.

Пашке казалось, что прошла вечность, прежде чем они, миновав субмарину атлантов, достигли батиската. Старик остановился. Он подождал, пока Пашка открыл люк переходника, а через три минуты они уже были внутри батиската и можно было снять шлемы.

— Почему вы меня спасли? — спросил Пашка.

— Почему? — повторил старик, глядя на Пашку выцветшими серыми глазами. — Это я себя спасал.

— А я думал, что вы ничего не соображаете, — нетактично признался Пашка. — Вы всегда чепуху несли.

— Так все думают, — сказал старик. — Какая опасность от старого дурака? Этим и спасаюсь.

— Но почему?

— Потому что здесь больше жить нельзя. Но и признаться в этом — значит жизни лишиться. Вот и притворялся дураком. Пашка уселся в кресло у пульта батиската.

— Куда идти? — спросил он. — Вы знаете?

— Туда. — Старик показал пальцем направление. — Я бы сам на нем уплыл, но не знаю, как управлять.

Пашка включил прожектор и начал разворачивать батискат Именно тогда Алиса увидела, как батискат уплывает, и обрадовалась, что Пашка догадался вызвать спасателей. Старик Гермес тоже решил, что Пашка будет подниматься.

— Через триста метров выход в ущелье, — сказал он Пашке. Голос старика изменился, даже помолодел.

— И давно вы притворяетесь? — спросил Пашка.

— Давно. Если открыть мысли, Госпожа Атлантиды сразу меня со света сживет. Я все старался весть наверх дать. Я знаешь что придумал? Собирал старые бутылки, вкладывал в них записки с нашими координатами и выпускал их в море.

— Я знаю! — воскликнул Пашка. — Мы потому и приплыли сюда, что нашли такую бутылку. С координатами.

— Значит, я был прав, — сказал старик Гермес.

— А что же вы подробнее не написали?

— Я напишу, — проворчал старик, — а бутылка к Госпоже попадет. Она и догадается. Я человек старый, немощный, мне уж триста лет скоро. Я терпел и ждал. Что с дурака возьмешь? Хожу себе, чиню, латаю…

— Как хорошо, что вы успели вовремя и спасли меня.

— Я не успел. Я знал. Я как выследил, что Госпожа сюда идет, — сразу за ней. И ждал, пока она уйдет. Очень боялся, что она задержится поглядеть, как ты, потонешь.

Батискат прошел сквозь горло широкого туннеля и оказался в ущелье.

— Поднимайся, — сказал старик. — Теперь можно.

Но Пашка не спешил перевести рули батиската на вертикальный подъем.

— Подождите, — сказал он. — Нельзя оставлять Алиску. Ей угрожает ваша Госпожа.

— Так поднимись, позови на помощь!

— Нет, сначала мы возьмем Алису. Помощь может опоздать.

— Лодка твоя, ты капитан, — вздохнул старик. — Только разумнее вызвать помощь.

— Мы возвращаемся, — твердо произнес Пашка.

— Есть другой путь в Атлантиду, — помедлив, сказал старик. — Через подземное озеро. Там нас не ждут.

Старик боялся возвращаться в Атлантиду. Он нарушил закон и знал, что сделает с ним Госпожа, если он попадет к ней в руки Пашка этого понять не мог. А старик, мечтавший лишь о том, что он увидит перед смертью настоящее солнце и вдохнет свежего морского воздуха, мрачно сидел рядом с Пашкой. Он уже жалел, что спас его.

Шлюзовое устройство у озера действовало. И меньше чем через час после того, как старик спас Пашку в зале ангара, они вынырнули посреди подземного озера, перепугав и без того испуганных сирен и морских змеенышей.

— Что это? — спросил Пашка, увидев, как от луча прожектора разбегаются камеусы.

— О, горе! — воскликнул старик. — Как я мог забыть! Сегодня полнолуние! Камеусы вышли на охоту!

Эти слова старика Гермеса Алиса услышала. Их уловили микрофоны в зале подземного озера.

Алиса слышала, как Гермес объяснял Пашке, что такое камеусы. Посейдон, сидевший рядом, удивленно говорил:

— Этого быть не может! Ведь Гермес давно сошел с ума! Он ничего не понимает! Какая глупость! Нас было двое недовольных, а мы не доверяли друг другу.

Голос Госпожи Атлантиды раскатился по всему подземелью.

— Я все вижу! — кричала она. — Я вижу, какое преступление совершил ничтожный Гермес, который не убоялся моего гнева. Слушай же, предатель Атлантиды, нарушитель закона: если ты сейчас убьешь этого мальчишку, я сохраню тебе жизнь.

Алиса видела, как вздрогнул Гермес, услышав грозные слова Геры. Он опустил голову, съежился, стараясь спрятаться от разящих слов.

— Не бойся, — услышала Алиса голос Пашки. — Ничего она с тобой не сделает.

— Она всесильна, — тихо ответил Гермес.

— Зло не бывает всесильным, — возразил начитанный Пашка.

Крабы, толпившиеся у лаборатории, замерли, тоже слушая Госпожу Атлантиды.

— Я жду одну минуту, — произнесла Гера. — После этого пеняй на себя.

Посейдон включил еще один монитор. Гера стояла посреди зала совета Атлантиды, держа в руке золотой микрофон в виде змеиной головы.

— Я пойду, — сказал между тем Пашка. — Мне надо найти Алису.

— Ты не пройдешь мимо камеусов, — чуть не плача произнес Гермес — Они разорвут тебя.

— Надеюсь, мой скафандр выдержит.

Алиса обернулась к Посейдону:

— Пожалуйста, сделайте, чтобы он нас услышал. Он должен знать, что мне ничего не грозит.

Посейдон наклонился к микрофону.

— Внимание, — произнес он, — говорит Посейдон. Слушай меня, Госпожа Атлантиды! Слушай меня, Гермес, слушай меня, мальчик Паша. Алиса в безопасности. Она стоит рядом со мной. Госпожа, ты бессильна против нас. Еще вчера мы были разобщены, каждый сам по себе, и потому ты правила Атлантидой и утверждала, что ты и есть закон Твое время прошло. Я лишь жалею, что раньше не доверял Гермесу.

— Я тоже жалею об этом! — закричал Гермес, который услышал слова Посейдона.

— Ты одна, Гера, — продолжал Посейдон. — С помощью детей, которые пришли из солнечного мира, мы поняли, что единственный выход — наверх, где ветер и солнце.

— Я убью вас! — кричала Гера. Она отбросила микрофон и протянула руку к рубильнику на стене. — Я затоплю Атлантиду! Никто не выйдет отсюда живым.

— Глупости, — сказал Посейдон. — Гермес и Паша в батискате. Они не погибнут.

Гера замерла. Она поняла, что Посейдон прав.

Обезумевшая от страха потерять власть, Госпожа Атлантиды готова была убить всех. И если кто-то спасется — ее торжество будет неполным.

И тут все услышали отчаянный визг.

Вспыхнул еще один монитор. На нем была видна детская Афродиты.

Наследница сидела на кровати, прижимая к груди куклу, и отчаянно вопила. Ее отец, толстяк Меркурий, стоял посреди комнаты, подняв стул.

Им было от чего испугаться в трещине двери шевелилась клешня камеуса.

С каждым мгновением щель становилась все шире. Слышно было, как трещит дверь.

Толстяк кинулся к двери и стал суматошно колотить по ней стулом, стараясь попасть по клешне, но промахивался и лишь расшатывал дверь.

— Гера! — воскликнул Посейдон — Достань оружие. Бери лазерный бластер и спаси Меркурия с Афродитой. Ты Госпожа Атлантиды. Это твой долг — защитить кринян.

— Это священное оружие!

— Открой сейф! Наступил момент.

— Момент? — Госпожа Атлантиды задумалась. Потом тихо произнесла, словно читала: — В момент крайней опасности для станции ее начальник имеет право употребить священное оружие. Так гласит закон.

Гера открыла сейф и вынула оттуда лазерный бластер. И тут же направилась к двери.

— Вот видишь, — сказал Посейдон. — Я рад, что она вспомнила о долге.

— Вы уверены, что Госпожа Гера идет спасать наследницу и Меркурия? — спросила Алиса.

На экране монитора было видно, как Госпожа Атлантиды выбежала из двери. Навстречу ей, раскрыв клешни, кинулись два крупных камеуса.

Зеленый луч вылетел из бластера, крабы обуглились и кучками пепла рассыпались по каменному полу.

Госпожа миновала зал скульптур, потом повернула направо…

— Куда? — закричал Посейдон. — Не туда!

Камеусы, почуяв шаги Госпожи Атлантиды, кидались на нее со всех сторон. Но она резала их лучом, не останавливаясь… Она бежала к подземному озеру.

Алиса поняла: через три минуты Гера увидит батискат.

Она схватила микрофон:

— Пашка, ты меня слышишь?

— Что у вас случилось?

— Гера вырвалась из своей норы и несется вас расстреливать. Она вооружена и очень опасна. Немедленно погружение!

— Понял, — быстро ответил Пашка.

Одним движением он закрыл колпак, задраил его. Взрывая бурунчики воды, батискат быстро пошел вниз. Когда Гера, уничтожая камеусов, выбежала на берег озера, лишь водоворот на месте батиската напоминал о кораблике.

Гера выбежала на самый берег, к пустым каменным кормушкам, и начала палить по воде. Взревел раненый морской змей, вода кипела, облако пара поднялось над озером.

— Она больна, — сказал Посейдон. — Она лишилась рассудка.

Как молнии сверкали лучи лазерного бластера. Батиската и след простыл, но Гера не прекращала стрельбу, будто у нее заклинило палец.

И она не услышала — да и как в таком состоянии услышишь, — что сзади к ней подкрались камеусы.

Даже Алиса, поглощенная зрелищем, заметила их, лишь когда было поздно.

— Сзади опасность! — закричала она.

Но Гера не обернулась.

Клешни крабов рванули ее одежду.

Гера упала на каменный пол. Зеленый луч полосовал вокруг, но она не могла прицелиться — клешни крабов резали ее руки.

Алиса в ужасе закрыла глаза руками.

Потом была тишина. Только доносился визг наследницы.

— Все, — сказал Посейдон. — Ты свободна, Алиса.

Алиса заставила себя поглядеть на монитор.

Кучка тряпок и лужа крови, в которой лежал лазерный пистолет, — вот и все, что осталось от Госпожи Атлантиды.

И тут Алиса увидела, как вода близ берега расступилась.

Из воды поднимался Пашка Гераскин в скафандре.

Крабы, закончив свою кровавую трапезу, кинулись к нему, широко разевая клешни.

Но Пашка не обращал на них внимания. Он будто не чувствовал, как клешни вцепляются в скафандр, стараются разорвать его.

Раскидывая крабов кулаками, он дошел до лежавшего на камнях лазерного бластера. Быстро поднял его.

Несколькими короткими ударами луча он очистил берег от камеусов.

Потом откинул шлем и вытер перчаткой лоб.

— Алиса, — сказал он, — ты меня слышишь?

— Слышу, — сказала Алиса.

— Где Афродита и Меркурий?

— Я скажу тебе, как пройти, — сказал Посейдон.

Алиса вместе с ним следила за каждым шагом Пашки, предупреждая друга об опасности, когда из-за кулис в театре на него кинулся громадный камеус, когда еще один протянул клешню из-под кресла, когда целая толпа камеусов устроила засаду в темном проходе, пока другие штурмовали дверь в бывшую гримерную — детскую наследницы.

И Пашка, как в приключенческом романе, успел в самый последний момент. Крабы уже прогрызли дверь, и первый из них махал клешнями, отбиваясь от стула, которым защищался толстяк Меркурий.

Но на этом Пашкина работа не закончилась.

Он вызволил и Алису с Посейдоном. И они вместе вернулись к берегу озера.

Когда переходили в батискат, который Пашка поднял на поверхность, на берегу не было ни одного камеуса. Они не хотели больше рисковать. А может быть, сообразили, что люди уходят и камеусы остаются безраздельными хозяевами Атлантиды. Вряд ли они слышали, как Алиса крикнула:

— Недолго вам здесь править! Люди вернутся!

Крабы не ответили. Они не умеют разговаривать.

В батискате было тесно.

Мрачной серой птицей сидел Посейдон, прижимая к груди мешок с записями и документами. Рядом нахохлился Гермес, поставив ноги на драгоценную и никому уже не нужную сумку с инструментами, с которыми он не мог расстаться. Всхлипывала наследница и шептала отцу:

— А нас не утопят? Может, вернемся? Крабы уйдут, и мы будем жить с тобой вдвоем.

— Успокойся, — бормотал ее отец. — Нам нельзя обратно, нас некому кормить.

— Но у меня не будет своего царства.

— Папочка отыщет тебе царство…

— Я надеялась, Паша, что ты вызовешь помощь, — сказала Алиса.

— И это вместо благодарности! — Пашка задраил люк. — Я спас население Атлантиды. Что бы вы без меня делали?

— Дождались бы помощи, — сказала Алиса. — Может, даже Гера осталась бы жива.

— Геру мне не жалко, — сурово сказал Пашка. — Она бы все равно отсюда не ушла. А Меркурий с Афродитой обязательно бы погибли.

Он сел за управление батискатом и повел его к шлюзу. Кто-то постучал по корпусу. Еще… Алиса удивленно выглянула.

Рядом с батискатом плыли сирены и морской змееныш. Сирены колотили в корпус, просили не оставлять их.

— Товарищи сирены! — крикнул им Пашка. — Через несколько часов здесь будут люди. В том числе биологи. Вы для них — сокровище. Я обещаю вам, что отныне вас будут кормить только вкусно и только до отвала.

Но сирены не поняли Пашку и плыли за батискатом до самого шлюза, и их с трудом удалось отогнать, чтобы они не попали в открытое море.

Как только батискат начал подъем из трещины, Алиса, несмотря на возражения оробевшего вдруг Пашки, взяла микрофон:

— Остров Яп, — сказала она, — вас вызывает батискат-17.

— Это ты, Алиса? — раздался голос Дороти. — Ты с ума сошла!

— Простите, Дороти, мы не хотели вам доставлять неприятности. Но у нас было столько приключений!

— Какие могут быть приключения! — возмущенно ответила Дороти. — Вы же еще дети! Вы забываете, что питаться надо по часам. Вы знаете, сколько сейчас времени?

— Сколько? — виновато спросила Алиса.

— Девятый час, а вы все еще катаетесь по морю. Ужин остыл, кокосовое молоко прокисло, лепешки зачерствели. В следующий раз я оставлю вас без ужина.

— Мы летим, мы спешим! — воскликнула Алиса. — Мы везем гостей. Дороти, вы самая прекрасная, добрая и заботливая женщина на свете!

— Не подлизывайся, — сказала Дороти. — Сколько гостей я должна кормить сегодня?

— Кроме нас — четверых.

— Где же вы их нашли?

— В Атлантиде.

— Поняла, — засмеялась Дороти, — значит, это гидрологи. Скажи им, что я ставлю на огонь жаркое.

Алиса обернулась к кринянам.

Они смотрели на нее внимательно и даже испуганно. И молчали.

Им было страшно.

Батискат быстро шел наверх.

Рядом с ним плыл громадный морской змей Эмпидоклюс, который не хотел отставать от своего друга — старика Гермеса.

— Минуточку, Дороти, — сказала Алиса. — Не отключайся. Дай мне координаты сейсмической станции в Гонолулу.

— Пожалуйста. — Дороти никогда не удивлялась.

Алиса набрала координаты сейсмологов.

— Сейсмический дежурный по Гонолулу слушает, — послышался голос.

— Говорит подводная ферма на острове Яп. Мы имеем информацию, что завтра в шесть утра на острове Оаху случится землетрясение силой в девять баллов. Наибольшим разрушениям подвергнется город Колау.

— Информация достоверная? — спросил сейсмолог.

— На сто процентов. Проверьте по вашим каналам, — сказала Алиса.

— Спасибо, — сказал сейсмолог. — До связи.

Батискат прорвал поверхность воды, и последние лучи заходящего солнца ворвались в кабину.

Когда Алиса поглядела на атлантов, у нее сжалось сердце — какие это несчастные, грязные, изможденные, старые люди И чтобы жалость не отразилась на лице, Алиса улыбнулась и сказала, обращаясь к Посейдону:

— Сейсмологи благодарят вас. Вы спасли сегодня много человеческих жизней.

Маленькая змеиная голова морского змея поднялась над водой рядом с батискатом, потом показалась черная туша, короткий хвост… Поднялся фонтан брызг.

И морской змей скрылся в волнах.

Батискат взял курс на остров Яп.

Кир Булычев

РЕЧНОЙ ДОКТОР

Там был родник. Вода в нем была целебная своей чистотой и прозрачностью. Тысячу лет назад, а может, больше росло у родника дерево. Кто исцелился той водой, привязывал к ветке белую тряпицу. И дерево было так густо покрыто теми тряпицами, что круглый год, казалось, цвело.

Люди думали, что в дереве живет бог реки, которая брала начало от родника.

Потом про языческое дерево забыли. Но родник остался целебным, и еще сегодня не очень старые старики помнят, как со всей округи люди приходили сюда за водой с банками, бидонами, даже ведрами. У родника был деревянный помост, а сам он был обложен валунами.

Когда лет тридцать назад здесь начали строить новый район, пятиэтажные дома выстроились по откосу, а разбитые бетонные плиты, мусор, арматуру, мешки из-под цемента, все, что не нужно, строители сбрасывали с откоса вниз и погребли родник.

Конечно же, сколько на родник ни сваливай мусора, он все равно пробьется. Только вода перестала быть целебной, потому что родник, сам того не желая, захватывал своим быстрым стремлением крошки штукатурки и цемента, ржавчины и краски. А раз уж тот овражек стал свалкой, то и люди, которые жили в новых домах и не знали о целебном роднике, кидали туда ненужные вещи.

В июне будущего года, часов в девять утра, по пыльной улице микрорайона Космонавтов шел молодой человек, одетый просто и легко. Был он на первый взгляд обыкновенный, только, если присмотреться, увидишь, что его волнистые волосы были какого-то странного, зеленоватого оттенка.

Через плечо у молодого человека висела небольшая сумка из джинсовой ткани.

Никто на этого человека внимания не обратил Впрочем, улица была почти пустая — те, кто работал на Химупаковке или служил в городских учреждениях, уже уехали на работу, а бабушки с детьми еще не вышли на прогулку И никто не заметил, как молодой человек задержался возле сломанного тополя у шестого корпуса, достал из сумки рулон широкой синей ленты, перевязал ствол, а потом отыскал поблизости палку и приспособил ее к деревцу.

Потом молодой человек дошел до последнего дома, за которым начинался спуск к свалке, и стоял там довольно долго, рассматривая наполненный мерзостью бывший овражек и прослеживая взглядом, как сквозь бетонные плиты, консервные банки и ломаную мебель пробивается родник, как он вытекает из овражка и, робко обегая препятствия, течет к кустам, пропадая в ржавой трубе.

— Жуткое дело, — сказал молодой человек вслух и осторожно, видно не желая измарать кроссовки, начал спускаться к роднику.

Со свалки навстречу ему прибежали две бродячие собаки, что жили там, брошенные хозяевами. Они не испугались молодого человека, потому что сразу почуяли, кто он такой. Но близко не подходили — сели рядом и улыбались.

Молодой человек открыл сумку, вынул из нее небольшую штуку, похожую на пистолет с дулом-раструбом. Потом сказал собакам:

— Я начинаю.

Собаки не возражали.

Молодой человек направил раструб на ближайшую к нему бетонную плиту, на которой валялись две разбитые бутылки, несколько консервных банок и груда выброшенных за ненадобностью рваных обоев, и нажал на курок своего пистолета.

Из раструба вырвался широкий луч, невидимый под солнцем, но не совсем прозрачный. Если смотреть сбоку, то предметы за ним казались туманными и дрожащими.

Это и заметили Гарик Пальцев и Ксюша Маль, которые как раз спустились к роднику, чтобы поискать там пустые бутылки. Им не сами бутылки были нужны, а этикетки — для коллекции.

Они увидели, что над грудой плит и мусора стоит молодой человек с пышными кудрявыми волосами, одетый просто и скромно. И держит в руке пистолет с широким дулом, а из пистолета исходит почти невидимый луч. В том месте, где луч дотрагивался до мусора, мусор начинал съеживаться, таять, словно был снежный.

Молодой человек не просто держал пистолет а все время двигал им, уменьшал или увеличивал ширину и направление луча. Словно был зубным врачом, который осторожно действует иглой бор-машины, убирая сгнившую ткань зуба, но стараясь не повредить здоровую ткань.

Сильно пахло озоном. Стало теплее, от свалки до ребят доносилось шуршание и тихий скрежет. Когда самые большие плиты растворились и серый дымок над ними рассеялся, молодой человек подошел еще ближе и начал убирать завал совсем уж осторожно, часто включая и выключая свой пистолет, короткими выстрелами уничтожая то погрузившуюся в землю бутылку, то ржавую кастрюлю, то порванную шину. Одновременно он водил лучом вокруг, расширяя очищенное место.

Ребятам, которые смотрели на него сверху, не было страшно, и они хотели подойти поближе. Но молодой человек, не оборачиваясь, сказал им:

— Подождите, ближе нельзя, можно обжечься.

Минут через пять образовалась широкая, неглубокая яма, по бокам которой мусор спекся, словно края глиняной миски, а на дне ямы показались совсем старые бревна и остатки столбов, врытых в землю. Между ними была видна черная земля и песок.

Молодой человек спрятал пистолет в сумку и спустился к столбам. Там, из углубления, изливалась струя чистой воды и заполняла это углубление.

Молодой человек принялся руками разгребать черную землю, извлекать из нее лишние предметы, освобождать горло родника.

— Теперь можно подойти? — спросила Ксюша Маль.

— Конечно, — ответил молодой человек.

Он улыбнулся ребятам, откинув со лба тыльной стороной ладони прядь непослушных волос. Ксюша Маль, которая была очень наблюдательной, заметила, что волосы молодого человека необыкновенного цвета.

— Вы что делаете? — спросил Гарик Пальцев.

— Разве вы еще не поняли? — удивился молодой человек. Он вытащил из земли согнутый лом и легко отбросил его в сторону, будто это был гвоздь.

— Вы чистите родник, — сказал Гарик.

Молодой человек отгребал ладонями грязь и землю, обнажая чистый песок. И на глазах родничок начал бить веселее, сильней, и вода ярче заблестела под солнцем.

— Вы речной доктор, — сказала Ксюша Маль.

— Правильно, — сказал молодой человек. — Меня можно называть речным доктором, а еще меня называют речным богом.

— Бога нет, — сказал Гарик.

— Правильно, — согласился молодой человек. — Но я есть.

— А кто вам разрешил? — спросил Гарик.

— А разве надо разрешение, чтобы лечить и делать добро?

— Не знаю, — сказал Гарик. — Но все всегда спрашивают разрешения.

— Если ждать, то река умрет, — сказал речной доктор.

— А почему вы раньше не пришли? — спросила Ксюша.

— У меня много дел, — сказал молодой человек. — Я прихожу только тогда, когда совсем плохо. Бывают случаи, что люди сами понимают, что натворили, и исправляют свои ошибки.

Говоря так, речной доктор кончил чистить родник и, отвалив в стороны грязь, отыскал под ней вершины погрузившихся в землю серых валунов. Без заметного усилия он выкатил один за другим валуны и подвинул поближе к роднику, чтобы они его ограждали.

— Вы очень сильный, — сказала Ксюша. — А чем вам помочь?

— Я еще не знаю, — сказал речной доктор. — Но если у вас есть время, оставайтесь со мной. Мы пойдем вниз по течению и будем вместе работать.

— Давайте я домой сбегаю, за лопатой, — сказал Гарик.

— Спасибо, не надо.

Молодой человек поднялся, отряхнул ладони от земли.

— Чего не хватает? — спросил он.

Ребята посмотрели на родник. Он выбивался из песка невысоким веселым фонтанчиком, разливаясь по светлому песку. Вокруг, как часовые, стояли серые валуны.

Ожидая ответа, речной доктор вынул из-за пояса широкий нож, точными и быстрыми ударами отсек гнилые верхушки торчащих из земли столбов, вытащил из земли черные брусья, обстругал их и положил на столбы — так, через много лет, у родника снова образовался мостик.

— Ну что же вы молчите? — спросил речной доктор.

— А можно сделать еще красивее? — спросила Ксюша.

— Подскажи, — улыбнулся речной доктор и сунул руку в сумку.

— Не хватает травы, — сказала Ксюша.

Молодой человек вынул руку из сумки, раскрыл кулак — на ладони лежала кучка семян.

— Я знал, что ты так скажешь, — сказал он.

И он произнес эти слова так, что Ксюше стало приятно, что она угадала.

Речной доктор рассыпал семена по земле вокруг родника, потом зачерпнул из него ладонями воды и полил семена.

— Помогайте мне, — сказал он.

Ребята тоже спустились к роднику и стали черпать ладонями воду и поливать вокруг. Вода была очень холодная.

— А пить ее можно? — спросила Ксюша.

— Нельзя, — сказал Гарик. — Вода некипяченая.

— Можно, — сказал речной доктор. — Теперь можно. Эта вода вырывается из самой глубины земли. Она проходит через подземные пещеры, пробивается сквозь залежи серебра и россыпи алмазов. Она собирает молекулы редких металлов. В ней нет ни одного вредного микроба. Много тысяч лет люди знали, что она целебная.

Ксюша первой присела перед родником, набрала в ладошки хрустальной воды и выпила ее. Вода была холодной, даже зубы ломило, и немного газированной. В ней была свежесть и даже сладость. Потом воду пил Гарик, потом снова Ксюша.

А когда Ксюша выпрямилась, напившись, она увидела, что вокруг родничка выросла густая зеленая трава. Откуда-то прискакал кузнечик, влез на травинку и принялся раскачиваться. Зажужжал шмель.

— Ну и трава у вас! — сказал Гарик. — Такой не бывает.

— Такой не бывает, — согласился речной доктор. — Но она есть.

Гарик сорвал несколько травинок и понюхал. Они пахли травой.

И тут они услышали, как над их головами кто-то пискнул.

На кромке поросшей травой котловины, на оплавленной спекшейся границе между свалкой и родником, сидели два бродячих пса. Один молчал, а второй раскрывал рот, словно зевал, и от этого получался писк.

— Пошли отсюда! — сказал собакам Гарик.

— Почему? — удивился речной доктор. — Собакам тоже надо пить чистую воду. Псы, идите сюда.

— Они грязные, — сказал Гарик. — У них много блох и микробов. Они на свалках живут.

— Они живут на свалках, — сказал речной доктор, — потому что люди, у которых они жили раньше, выгнали их из дома. И я с этим не согласен.

— Я тоже не согласна, — сказала Ксюша.

— Я после них пить не буду, — сказал Гарик.

Речной доктор засмеялся. У него были такие белые зубы, каких Ксюше еще не приходилось видеть. И он умел угадывать мысли. Потому что в ответ на мысль Ксюши сказал:

— Я всегда пью только настоящую, чистую воду.

Собаки спустились к роднику и стали пить. Они виляли хвостами и косились на людей, потому что привыкли им не верить.

А напившись, стали бегать вокруг и кататься по траве. Гарик хотел было погнать их прочь, чтобы не мяли траву, но, когда открыл рот, чтобы прикрикнуть на них, встретился со взглядом речного доктора. Тот словно спрашивал: неужели ты сейчас их прогонишь?

И Гарик, вместо того чтобы кричать на собак, сказал:

— Все это чепуха. Вы здесь немного почистили, а завтра все снова загадят.

— Я потому вас и позвал, — сказал речной доктор, — чтобы вы все увидели и не дали больше губить родник.

— А как же мы это сделаем? — спросил Гарик. — Вы нам, может, свой пистолет оставите?

— Не знаю, — сказал речной доктор. — Честное слово, не знаю. Я думал, у вас есть своя голова на плечах.

Он посмотрел наверх. Конечно, Гарик был в чем-то прав: весь склон, до самых домов, был такой же печальный и грязный, как родник до прихода речного доктора. И лужайка вокруг родника казалась такой маленькой и беззащитной.

— Моя работа, — сказал речной доктор, — это спасение рек. И я ничего не смогу поделать, пока я один.

Они помолчали. Мирно журчал родник. Собаки улеглись на траве.

— Ну, что ж, — сказал речной доктор, — наша работа не окончена.

— А что дальше? — спросила Ксюша.

— Дальше мы пойдем вниз по течению, — сказал речной доктор, — посмотрим, чем мы можем помочь реке. Вы со мной?

— Конечно, мы с вами, — сказала Ксюша.

Ручеек пробирался, почти невидимый, среди поломанных кустов к дороге и впадал в ржавую трубу.

Речной доктор пошел первым. Он то и дело наклонялся, подбирая из воды бутылки, банки, пластиковые пакеты, кирпичи, но не кидал их в сторону, а прятал в карман своей сумки. И все эти вещи пропадали там, словно растворялись. Гарик попытался заглянуть в этот карман, но ничего не увидел.

— Вы и целый дом туда положить сможете? — удивленно спросил он.

— Нет, дом не поместится, — ответил речной доктор и засмеялся.

Вроде бы он на все вопросы отвечал просто и ничего не скрывал, но все равно он был окружен тайной, и все это чувствовали, даже собаки, что бежали за людьми, но вели себя тихо, примерно, даже не лаяли.

Речной доктор не спешил, он делал все так быстро и ловко, что трудно было уследить за его руками. Вот ему чем-то не понравились кусты, что росли у ручейка; он расправил их ветви, очистил землю под корнями — и кусты распрямились, зашуршали листьями. Проплешины между кустов и по берегу ручейка, залитые мазутом и какой-то краской, он двумя движениями пальцев очистил и засеял травой, а лужу, в которую разливался ручеек перед трубой, засыпал песком. Песок он достал из кармана сумки, куда раньше кидал мусор, и Гарик догадался, что в кармане есть какой-то преобразователь — он-то и превращает металл, стекло и кирпич в песок.

А речной доктор снова угадал его мысль и объяснил:

— Вы, наверное, знаете, что стекло и кирпич, бетон и штукатурку делают из песка, гравия и прочих таких же простых вещей. А металл добывают из руды. А я умею все возвращать в первоначальный вид. Никакой тайны.

Гарик кивнул. А Ксюша подумала: конечно, нет никакой тайны в том, что стекло делают из песка. Но есть большая тайна в том, как стекло снова превратить в песок.

Они остановились перед трубой.

Речной доктор наклонился и заглянул внутрь. Труба была не очень большая, с полметра диаметром. Внутри видны были какие-то наросты, из воды вылезали черные горбы.

— Надо почистить, — сказал речной доктор.

Гарик понял, что доктору не пролезть в трубу, и сказал:

— Погодите, я разденусь и все сделаю.

Молодой человек внимательно поглядел на Гарика, положил жесткую ладонь на его рыжие, торчком волосы и сказал:

— Спасибо, Гарик.

Ксюша подумала: «Я ни разу Гарика по имени не называла. А он его знает».

Речной доктор протянул сумку Гарику и сказал:

— Встречай меня на той стороне.

Потом мгновенно скинул рубашку, кроссовки и носки.

Ксюша все подобрала.

Из кармана джинсов речной доктор вытащил плоскую серебряную коробочку, махнул рукой, чтобы все остальные перебирались через насыпь, и сам, подобравшись и став вдвое тоньше, влез в дыру.

Гарик с Ксюшей, а потом и собаки ждали доктора у выхода из трубы. Что-то он задерживался. Вода из трубы текла темная, мутная и с каждой секундой становилась грязнее. Гарик заглянул внутрь, но там было совсем темно. Гарик хотел позвать доктора — а вдруг тот застрял? — но тут же ему пришлось отпрыгнуть от трубы: из нее полезла темно-серая скользкая масса, как будто кто-то сдавил пирожное эклер и выдавил крем.

Серая масса вывалилась из трубы с чавканьем и всхлипом, ухнула в бурую воду ручейка и перекрыла ему путь.

А вслед за грязью из трубы выполз веселый и жутко измазанный речной доктор. Он широко улыбался, и зубы его были такие же ослепительно белые, как раньше. И белки глаз белые, а остальное — «негритянское».

Речной доктор, видно, устал. Он сел на берег ручья и перевел дух.

Потом сказал:

— Гарик, дай сумку.

Гарик протянул ему сумку. Речной доктор вытащил оттуда свой пистолет, велел ребятам отойти в сторону и выжег громадную плюху грязи, что перекрывала плотиной ручеек.

Ксюша заглянула в трубу. Труба была изнутри гладкая, блестящая, будто посеребренная, и по ней тек прозрачный ручеек.

Речной доктор быстро вымылся под струей воды, падавшей из трубы, и сказал:

— Ну и дела!

— Дайте мне свой пистолет, — сказал Гарик. — Там дальше железная тачка валяется.

— Нельзя, — сказал речной доктор, как бы извиняясь. — Тут нужна осторожность. Потом я тебя возьму в ученики, научишься, сам будешь работать. Только это не очень легко.

— А мне можно в ученики? — спросила Ксюша.

— Обязательно, — сказал речной доктор.

Он снова оделся, а собаки немного пробежали вперед и остановились перед сломанной тачкой, которая перекрывала русло ручейка. Словно тоже поняли, что дальше идти нельзя — сначала надо тачку убрать. Тачку убрали быстро. Но пришлось задержаться, чтобы посеять траву на берегах ручейка.

«Странно, — подумала Ксюша, — мы прошли от трубы всего метров сто, а ручеек уже стал шире. Почему это?»

— А потому, — ответил речной доктор, — что по дороге в ручеек влились еще два родника, вы их не заметили, они на дне, а я их расчистил. А вот и третий.

Но это был не родник, а приток. Тоненький, как струя из чайника. Струя была белесой, будто с молоком, и молочная муть расплывалась по главному ручейку.

— Посмотрим, — сказал речной доктор и легко взбежал по склону, поросшему лебедой и лопухами и усеянному бутылками и банками — следами пиршеств, которые закатывали соседние жители.

Бежать пришлось недалеко. Струйка воды выбивалась из-под груды белого порошка, что был свален возле большой теплицы. Там, за районом Космонавтов, откуда начинался ручеек, шли теплицы пригородного совхоза. Весной Гарик, Ксюша и другие ребята из школы там работали. Одни пололи, другие сажали рассаду, и всем потом дали по свежему огурцу.

— Это удобрения, — сказал Гарик.

— Я с тобой согласен, сказал речной доктор. — Но это не значит, что их надо спускать в реку.

— Только их не надо уничтожать, — сказала Ксюша, увидев, что речной доктор хочет достать свой пистолет. — Они полезны.

— Химические удобрения редко бывают полезными, — сказал речной доктор. — Но если ты настаиваешь, мы их подвинем.

Речной доктор выставил вперед руки и дотронулся до груды удобрений. Груда медленно и послушно отползла на два метра. Речной доктор. Нахмурился — видно, ему было тяжело, а собаки принялись прыгать и лаять — им это понравилось.

На примятой траве осталась белая пыль. Речной доктор достал все-таки свой пистолет и сказал Ксюше:

— Не бойся.

Он буквально сдул им пыль с травы. И тогда Ксюша увидела место, откуда выбивался родничок, — трава там была мокрая, земля тоже мокрая.

— Это что вы здесь хулиганите! — услышали они пронзительный голос.

От дверей теплицы к ним бежала грузная женщина в синем халате. Она размахивала лейкой и переваливалась, как утка.

— А что случилось? — спросил ее молодой человек. Он широко улыбался и совсем не испугался криков.

— Что я, не вижу, что ли? Не вижу, да?

— А что вы видите? — спросил речной доктор.

— Ты удобрения крадешь, а мне отвечай?

— Это неправда, — сказал речной доктор. — И вы это отлично знаете.

— Знаю? А где удобрения?

— Вон там.

— А здесь чего?

— А здесь ничего.

— А было удобрение!

— Оно и есть.

— Но оно здесь было?

— Не знаю, — сказал речной доктор. — Я знаю только, что все у вас цело, ничего не пропало.

Грузная женщина растерялась. Она знала, что, бывает, удобрения крадут для своих участков. Но тут никто ничего не украл, но подвинул. А этого не бывает.

Тогда Гарик решил все объяснить.

— Ваши удобрения, — сказал он, — завалили родник. А этот родник впадает в ручей. Он размывал удобрения, понятно?

Женщина не стала слушать Гарика. Она подошла к груде удобрений и стала ее рассматривать, словно куст роз.

Молодой человек молча показал ребятам рукой: надо, мол, уходить, — и они поспешили прочь. А женщина ничего не сказала. Она все не могла понять, как можно подвинуть гору удобрений и зачем это делать. И только когда они уже вернулись к ручейку, то услышали сверху крик:

— Чтоб ноги вашей тут не было!

Как приятно было вернуться к ручейку! Он стал уже знакомым, как будто родным. Он зажурчал, заблестел под солнцем, увидев людей. Гарик встал над ним — одна нога на правом берегу, одна на левом.

— Я гигант! — закричал он.

— Уже десять часов, — сказал речной доктор. — Вам, наверное, домой пора.

— Нет! — закричали сразу Ксюша и Гарик. — Мы совершенно свободные.

— У нас каникулы, — сказала Ксюша.

— У нас все на работе, — сказал Гарик. — Мы можем хоть весь день идти.

— Ну, ладно, — сказал речной доктор. — Пошли дальше. Устанете — скажите мне.

— Мы не устанем, — сказал Гарик.

В этом месте ручеек поворачивал прочь от города и возвращался к нему уже речкой. Речка впадала в реку, на берегу которой стоял город. Но ребята не знали, да и мало кто в городе знал, что где-то далеко в лесу ручеек вольется в речку и вернется обратно в город.

Они шли по берегу прозрачного ручейка целый километр. По обе стороны тянулся кустарник, за ним огороды. Время от времени речной доктор останавливался и уничтожал хлам, который валялся в ручейке, укреплял берег, подсыпал на дно песок.

Остальные развлекались как умели. Одна из собак, рыжая, лохматая, одноухая, с вечной улыбкой на морде, выбрала Ксюшу себе в подруги и все звала ее побегать. Гарик был разведчиком и высматривал, не надвигаются ли фашистские танки.

За заводом ручеек нырнул в лес. Лес был пригородный, истоптанный, замусоренный, весь порезанный дорожками и тропинками. Но июньская листва и июньская трава были еще свежими, птицы пели весело, солнце грело, но не пекло.

На полянке стояли столы на вкопанных в землю столбах и вокруг них скамейки для отдыха. Речной доктор сказал:

— Привал. Легкий завтрак.

Он сел на скамейку, раскрыл свою бездонную сумку и вытащил оттуда большую бутылку с молоком, батон и высыпал на подстеленную газету кучу белой черешни.

— Молоко с черешней нельзя, — сказал Гарик.

Речной доктор не ответил. Он только улыбнулся и расставил на столе белые чашки.

— А может, можно? — спросил Гарик.

— Черешня мытая, — ответил речной доктор.

Затем он вынул из сумки круг толстой колбасы, половину порезал кружочками, а половину разделил пополам и отдал собакам. Они завтракали, было очень вкусно. Ксюша спросила:

— А вы где вообще живете?

— В разных местах, — сказал речной доктор.

— Я думаю, что вы инопланетный пришелец, — сказал Гарик.

— Почему, если человек работает, то все думают, что он приехал издалека? Или даже прилетел? — спросил доктор.

Никто не знал почему, поэтому доктору не ответили.

Сам доктор выпил чашку молока, и, пока его друзья ели, он обошел полянку и собрал с нее все бумажки и банки и даже залечил подрубленное кем-то дерево. Но Ксюша с Гариком уже привыкли к тому, что речной доктор все время занят, и не обращали на него внимания.

Подкрепившись, пошли дальше.

Ручеек уже стал таким широким, что через него во многих местах надо было не перешагивать, а перепрыгивать.

В лесу ему мало что угрожало, и он струился таким же прозрачным, как родник.

И тут они увидели на берегу рыболова. Самого настоящего.

Рыболов был на вид младше Гарика и Ксюши — лет семи-восьми. Вместо удочки он держал в руке палку с веревкой.

— Как ловится? — спросил речной доктор.

— Не знаю, — сказал рыболов.

Он вытащил свою удочку из воды. На конце веревки был погнутый гвоздик. Без всякой приманки.

— Так ты ничего не поймаешь, — сказал Гарик. — Где червяк?

Мальчик снова опустил веревку в воду и замер, глядя в воду.

— Чудак, — сказал Гарик. — Откуда здесь быть рыбе?

— Правильно, — согласился речной доктор. — Рыбы здесь нет. Но обязательно должна быть.

Из сумки он вынул банку. В банке было много мальков. Он опрокинул банку, и мальки серебряными стрелками разбежались в разные стороны.

— Вот здорово! — сказал Гарик. — К будущему году рыбки подрастут, а тот рыболов как раз червяка выкопает.

— Так долго ждать не надо, — сказал речной доктор. — Смотри.

В воде мелькали мальки, но они уже подросли. Одни из них обкусывали стебли водорослей, другие закапывались в тину на дне.

— Как все у вас быстро получается, — сказала Ксюша.

— Надо спешить, — сказал речной доктор.

— Эй! — раздался крик.

Они обернулись. Мальчик с палкой-удочкой прыгал на берегу, а на конце веревки блестела серебряная рыбка.

— Поймал? — спросил Гарик.

— Ой-ой-ой! — закричал мальчик и, размахивая палкой, побежал прочь. Он сам не верил в свое счастье.

Речной доктор рассмеялся.

— А вам не жалко рыбу? — спросила Ксюша. — Я думала, что вы все охраняете.

— Когда человек поймает рыбку, ничего страшного для реки нет, — сказал речной доктор. — Особенно если рыбка такая глупая, что попалась на голый крючок. Я не выношу рыболовов с сетями и динамитом и другими варварскими приспособлениями.

Они пошли дальше по берегу ручья.

Некоторые из рыбок, уже подросшие, плыли рядом с ними, серебряные в прозрачной воде.

Через полчаса они увидели, как ручеек слился с еще одним, таким же, который вытекал из чащи. Только их ручей был чистым, а тот, что вливался в него, мутным.

— Друзья мои, — сказал речной доктор. — Подождите меня здесь. Я скоро вернусь. Только никуда не уходите.

Ребята согласились. Они немножко устали. Они улеглись на берегу, на траве под ивой, а собаки сели рядом, словно охраняли их.

Солнце пригревало, и Ксюша незаметно для себя задремала.

Проснулась она от веселого голоса речного доктора.

— Подъем! — сказал он. — Все в порядке.

Ксюша вскочила. Следом за ней поднялся Гарик. Они посмотрели на ручейки. Оба ручейка были совершенно чистыми.

— А что там было? — спросила Ксюша.

— Пустяки, — ответил речной доктор. — Совсем пустяки по сравнению с тем, что нам предстоит впереди.

Он пошел впереди, и Ксюша так никогда и не узнала, что же он делал.

А что могло предстоять впереди, друзья речного доктора не знали и знать не хотели. Они были точно уверены, что речной доктор все может. И если надо речку повернуть обратно, он это сделает.

— Пустяки! — закричал, запел Гарик.

— Вынем палки, вынем камни из реки! — запела Ксюша.

— Пууустя-а-ки!

Ксюша не придумала, как петь дальше, и посмотрела на речного доктора.

— Будут рыбы косяки, а старики за лягушками полезут в тростники! — пропел доктор.

— Пустяки! — закричал Гарик.

— Воду портят подлецы и дураки! — пропел речной доктор.

— Хватит, — сказала Ксюша. — Вы плохо придумываете, и ваша песня не настоящая.

— Пустяки! — закричал Гарик.

Но Ксюшу никто не слушал. Гарик и речной доктор придумывали песню еще минут десять, пока не кончились все рифмы.

А под песню шагалось так легко, что никто не заметил, как ручей уже превратился в речку. А лес вокруг стал густым и диким.

— Надо искупаться, — сказал Гарик. Он охрип от пения.

— Сейчас будет широкое место, — сказал речной доктор. — Тут должны жить бобры. Если они не будут возражать, мы искупаемся возле их плотины.

Но к сожалению, искупаться не пришлось.

Бобровая плотина совсем недавно пересекала речку, но кто-то ее разрушил, и вода утекла через прорыв в низкой, сложенной из ветвей и земли плотине. Речной доктор очень огорчился.

— Кому это понадобилось? — спросил он сам у себя. Потом он тихо свистнул и подождал.

Ребята тоже молчали. Никто не ответил на свист.

— Вы бобров зовете? — спросил Гарик.

— Их здесь нет, — ответил доктор.

Рыжая собака вдруг начала бегать по берегу плотины, вынюхивать что-то на земле.

— Она знает, — сказала Ксюша. — Она знает, куда ушли бобры.

Собака подняла голову и тявкнула.

Вторая подбежала к ней, а потом, понюхав землю, поспешила вдоль берега.

— Пошли! — сказал Гарик.

Собаки поджидали людей на пригорке, куда вела узкая тропинка. Хоть они были дворняжками, сейчас они вели себя как настоящие гончие. Порой они теряли след и начинали бегать по кустам, но не шумели.

Собаки уводили людей все дальше от реки.

— Какие странные бобры, — сказала Ксюша шепотом. — Я и не знала, что они уходят так далеко от воды.

— Если твой дом разрушили, то надо искать другую речку, — сказал Гарик.

И тут впереди послышались голоса.

Собаки выбежали на прогалину.

Там была старая вырубка. На ней стояли толстые пни, между ними росла высокая трава и было много черничных кустов. На пнях сидели люди и мирно беседовали, передавая друг дружке бутылку с водкой. Их было трое. Они были очень довольны собой. И ясно почему: на четвертом пне лежали два убитых бобра.

— Ой! — воскликнула Ксюша. — Они их убили!

Браконьеры обернулись, хотели было вскочить, может, убежать. Но сообразили, что против них только молодой человек и двое детей.

— Валяйте отсюда, — сказал самый толстый браконьер. Несмотря на жаркий день, он был в куртке и сапогах, в которые заправлены брюки.

Он протянул руку к ружью, что стояло прислоненное к тонкой елочке, выросшей на порубке.

Ксюша и Гарик замерли, глядя на речного доктора. А спутники толстяка, молодые парни, громко засмеялись.

— Вы преступники, — сказал спокойно речной доктор. — Отдайте бобров и уходите из леса. Я не хочу вас больше видеть.

Браконьеры покатились от смеха.

— Во дает! — закричал самый молодой из них и, присосавшись к бутылке с водкой, запрокинул голову.

— Если хочешь жить, — сказал толстый браконьер, поднявшись с пня, взяв в руку ружье и делая шаг к речному доктору, — то сейчас отсюда убежишь и детишек возьмешь. И забудешь. Обо всем забудешь.

— А если не убегу? — спросил речной доктор, как всегда, улыбаясь.

— Если не убежишь, то твои детишки останутся сиротками, — сказал толстяк, а его спутники расхохотались еще сильнее. Они начали вырывать друг у дружки бутылку.

— Вы мне противны, — сказал речной доктор. И спокойно пошел к толстому браконьеру.

— Назад! — закричал тот, но отступил.

— Учтите, — сказал речной доктор, — я вас всех запомнил.

— Убью! — заревел медведем толстяк.

— Погоди, — сказал его молодой друг. — Я его без пули проучу так, что он забудет, как в лес ходить.

Он поднял с земли тяжелый сук и двинулся к речному доктору.

Обе собаки тут же кинулись на браконьера, страшно рыча. Забыли, видно, что они — небольшие дворняжки, которые никогда в жизни не бросались на людей.

Сук засвистел в воздухе. Одна из собак увернулась, а вторая не успела и с жалким визгом взлетела вверх и упала на бок возле пня. А молодой браконьер, продолжая размахивать суком, уже подошел к речному доктору.

Еще мгновение, и сук ударит его!

— Беги! — крикнул Гарик.

Но речной доктор никуда не убежал. Движения его были такими быстрыми, что никто и не увидел, каким образом он сумел вырвать сук у браконьера, перехватить его руку и так рвануть, что браконьер перевернулся, ноги его мелькнули в воздухе, он стукнулся о землю и по уши вошел головой в землю.

Второй молодой браконьер как стоял с бутылкой в руке, так и остался стоять, а толстяк бормотал:

— Сейчас стрельну! Вот сейчас стрельну!

— Ты не стрельнешь, — сказал речной доктор. — Потому что ты мерзавец, а все мерзавцы трусы. Ты думал, что втроем вы побьете и выгоните нас, поэтому и махал ружьем. А сейчас ты уже не уверен. Ты уже думаешь, как бы убежать, но сохранить добычу. А ну, отдавай ружье!

— Стрельну! — повторил толстяк, отступая.

Но речной доктор шел к нему, протянув вперед руку.

И тогда толстяк, больше от страха, чем со злости, все же выстрелил.

Выстрел был оглушительным.

Речной доктор пошатнулся.

Молодой браконьер кинул в сторону бутылку и бросился бежать. Но толстяк убежать не успел. Он сам, видно, не ожидал этого выстрела и потому стоял и смотрел на ружье.

Но это продолжалось не больше секунды. Речной доктор прыгнул вперед, выхватил ружье из руки браконьера и, взяв за ствол, так ударил прикладом о пень, что ружье разлетелось на куски. А толстяк стоял, приоткрыв рот, и силился что-то сказать, но связных слов у него не получалось, только: «А-а, а-бы, бы-вы…»

— Ой! — закричала Ксюша.

Она увидела, что речной доктор поднял руку к груди и по белой рубашке расплывается пятно крови. Кровь сочится между пальцев.

— Ты его убил! — закричала Ксюша. И весь страх у нее прошел от злости к этому толстому браконьеру.

Она кинулась на него и начала колотить кулаками в живот.

Собака, что осталась цела, пришла Ксюше на помощь и вцепилась браконьеру в брюки.

А Гарик подобрав сук, который потерял молодой браконьер, с трудом поволок его за собой, стараясь поднять и ударить им врага.

Но толстый браконьер видел только кровавое пятно на рубашке речного доктора и от страха часто моргал.

— Отойдите, — тихо приказал речной доктор ребятам и собаке. — Я с ним сам поговорю так, что он никогда в жизни больше не посмеет прийти в лес.

Слова звучали тихо, но при том слышно их было в самом дальнем конце леса. И от этих слов толстый браконьер завыл и понесся прочь из леса, спотыкаясь о корни и пни.

Речной доктор подошел тогда к оставшемуся браконьеру, рывком вытащил его из земли и кинул вслед толстяку так, словно это была ватная кукла.

И молодой браконьер послушно захромал вслед за своими друзьями.

— Скорей, — сказала Ксюша. — Скорей пошли в город. Вам надо в больницу.

— Мне не надо в больницу, — ответил речной доктор. — Я вылечусь сам. Разве вы забыли, что наш родник целебный? Только у меня к вам, друзья, просьба. Донесите до воды собаку. Ей тоже нужна помощь.

Речной доктор взял тела бобров, ребята понесли горячую, мягкую, почти неживую собаку, а вторая собака побежала впереди, показывая самую короткую дорогу к речке.

Прежде чем заняться своей раной, речной доктор опустил у самой воды мертвых бобров, сказал ребятам, чтобы положили собаку, открыл сумку, вытащил из нее розовую губку, окунул в воду и принялся протирать мокрой губкой разбитую голову собаки. Собака застонала, а речной доктор сказал:

— Потерпи, Рыжик. Сейчас все пройдет. — Он погладил собаку по спине и приказал: — Спать!

И собака послушно заснула.

— А теперь, — сказал он ребятам, — займемся мною.

Он скинул рубашку, протер розовой губкой свою грудь, выжал губку в речке, и вода вокруг стала красной. Но кровь перестала идти, и речной доктор сказал Гарику, который стоял рядом и не знал, чем бы ему помочь:

— Мое счастье, что ружье у него было заряжено картечью, а не пулей. Он меня убить мог.

— Я его выслежу, — сказал Гарик. — Он не уйдет отсюда.

— Его выдадут собственные дружки, — сказал речной доктор. — Они так перепугались, что побегут доносить на него, чтобы самим под суд не попасть.

— Можно, я вашу рубашку выстираю? — спросила Ксюша.

— Спасибо, — сказал речной доктор. — А то мне надо заняться бобрами.

— Вы будете шкуры снимать? — удивился Гарик.

— Еще чего! — улыбнулся доктор. — Я постараюсь их оживить. Их убили совсем недавно, и есть надежда, что они еще не совсем погибли.

И пока Ксюша стирала рубашку речного доктора, он вынул из сумки небольшой шприц и пробирку с голубой жидкостью. Он набрал жидкости в шприц и сделал мертвым бобрам уколы. Потом он протер их розовой губкой, смоченной водой из речки. Но бобры не шевелились.

Тем временем проснулся Рыжик. Видно, он совсем забыл, что с ним случилось, потому что казался очень веселым и бодрым.

Он подошел к речному доктору, который пытался оживить бобров, смотрел, склонив голову и подняв одно ухо, как доктор снова протирает бобров целебной водой, и вдруг оглушительно залаял.

И тут — ну прямо чудо! — один из бобров открыл глаз, сжался от страха и боком-боком сполз в воду. Второй поспешил за ним. Высунув из воды только плоские морды, они быстро поплыли к дальнему берегу.

— Спасибо, Рыжик, — сказал речной доктор. — Это называется шоковая терапия. Ты их так перепугал, что они ожили.

Рыжик вилял хвостом, а вторая собака, темная, коротконогая — видно, среди ее предков была такса, — огорчилась, что все внимание обращено к Рыжику, подбежала к речному доктору и начала тереться о его ногу.

— Возьмите, — сказала Ксюша, протягивая рубашку речному доктору. — Только она мокрая.

— Большое спасибо, — сказал речной доктор, натягивая рубашку. — Она на мне быстро высохнет. Тем более что нам предстоит сделать еще одно дело. Надо починить плотину Бобры еще совсем слабые, вода в речке упала, их домик — наружу.

Речной доктор показал похожую на большой муравейник бобровую хатку, что поднималась из воды у дальнего берега речки.

Все вместе они быстро починили плотину.

Бобры, которые уже поняли, что люди не желают им зла, стали подтаскивать к плотине сучья, которые разбросали браконьеры, когда спускали воду из бобрового затона, чтобы отыскать бобров и убить их.

— Ну вот, — сказал речной доктор, когда плотина была восстановлена. — Теперь вода поднимется, и я надеюсь, что хозяева плотины ее быстро достроят.

Они пошли дальше, а бобры остались трудиться.

Солнце поднялось уже совсем высоко, через полчаса путешественники отыскали в речке глубокое место и искупались. А потом речной доктор вытащил из сумки флягу с каким-то кисловатым, терпким соком. Все выпили по глотку, только собаки пить не стали. От этого сока сразу пропала усталость и даже жара перестала мучить. Ребята почувствовали такую бодрость, что готовы были шагать до вечера без остановки.

Но шагать без остановки не пришлось. Вскоре они вышли к тому месту, где речка протекала под мостом. А по мосту проходила железная дорога.

За много лет под мостом и по сторонам его накопилось в воде много мусора: то из окна поезда что-то кинут, то прохожий бросит с моста бутылку или банку…

Речной доктор нырял на дно и выбрасывал на берег ненужные предметы, а ребята стаскивали их в кучу. А когда, наконец, речной доктор сказал, что речка здесь стала чистой, Гарик сам достал из сумки пистолет, и речной доктор в одну минуту уничтожил на берегу кучу мусора и грязи.

— Вы не устали? — спросил он у своих спутников.

— Нет!

— Теперь начнется самая трудная работа.

Лес кончился. Дальше речка виляла по полю. Но посевы не доходили до самой реки — по обе ее стороны росли ивы. Речной доктор надел темные очки.

— От солнца? — спросил Гарик.

— Нет, — сказал речной доктор. — Наша речка стала глубокой, не все на дне увидишь. А я ничего не хочу пропустить.

Они шли по берегу, и время от времени речной доктор останавливался, нырял и извлекал из воды ненужные речке вещи. В одном месте, недалеко от деревни, что тянулась по склону, он выволок из воды несколько темных бревен. Он сказал, что когда-то здесь был мост.

— А разве бревна речке мешают? — спросил Гарик.

— Да, мешают, — сказал речной доктор. — Есть речки, особенно в тех местах, где рубят лес, которые уже умерли, потому что их дно покрыто утонувшими бревнами. Ничто не может жить в такой речке.

Возле деревни были мостки. На мостках стояла женщина и стирала белье.

Речной доктор хотел подойти к ней, потом остановился, вздохнул и сказал:

— Вот с такими людьми труднее всего. Вроде бы они не делают ничего плохого, но речке вредят.

— А чем вредят? — спросил Гарик.

— Эта женщина стирает белье с мылом. А мыло вредно для воды.

— А что же ей делать?

— Надо стирать дома, а в речке белье можно только полоскать.

— Давайте я ей все объясню, — сказала Ксюша.

— Нет, — сказал речной доктор. — У нашей речки есть куда более опасные враги. Не будем тратить время.

Женщина, видно, почувствовала, что разговор идет о ней. Она выпрямилась и спросила:

— Куда путь держите?

— Мы идем в город, — сказала Ксюша.

— А на меня что глядите?

— Вы только не сердитесь, — сказала Ксюша. — Но вы стираете белье, а мыло губит рыбу.

— Какая у нас рыба! — засмеялась женщина. — Это при стариках, говорят, здесь рыба водилась. А теперь только лягушки.

— Вы неправы, — сказала Ксюша. — Ваша речка — самая чистая в мире. Она начинается от целебного родника, и вода в ней особенная.

— Что-то я не замечала.

— Вы не замечали, — сказала Ксюша, — потому что мы речку очистили только сегодня. И рыба в ней будет.

И, как будто услышав слова Ксюши, из воды выпрыгнула рыбина размером с Ксюшину руку. Рыба исчезла в воде, и по речке пошли широкие круги.

— Видели? — спросила Ксюша.

— Ой! — сказала женщина. — Отроду не видела.

— А теперь так всегда будет, — сказала Ксюша. — Только вы, пожалуйста, не стирайте здесь с мылом. Вы дома постирайте, а здесь полощите.

Женщина смотрела вниз, где у мостков резвились рыбки.

— Чудеса, — сказала она, — чудеса, да и только. И кто это сделал?

— А вон они, видите, уходят! Это речной доктор.

— Давно пора было речкой заняться, — сказала женщина, собирая белье в корзину. — А ты спроси у своего доктора, может, он скажет нашему председателю, чтобы лесок не рубил?

— Я ему обязательно передам, — пообещала Ксюша и побежала вслед за речным доктором.

Когда она догнала его, доктор сказал, не дожидаясь, пока Ксюша начнет рассказывать:

— Спасибо тебе. Я надеюсь, что эта женщина будет вести себя иначе. А лесу я помочь, к сожалению, не могу. Я только речками командую.

— А у вас есть и лесной доктор? — спросил Гарик.

— Есть. Но он очень занят. Ему очень трудно…

Ксюша обернулась. Она увидела, что женщина стоит на мостках, прижав к боку таз с бельем. Увидела, что Ксюша обернулась, и помахала ей. Ксюша тоже помахала.

За деревней речка протекала сквозь еще один небольшой лесок. Здесь речной доктор тоже выпустил в воду банку мальков.

Лесок кончился, и когда они вышли из него, то увидели впереди высокие трубы завода и много низких корпусов.

— Вот наш враг, — сказал речной доктор.

И хотя завод был на вид совершенно обыкновенный и даже трубы его дымили несильно, ребята сразу догадались, что имеет в виду речной доктор.

— Они в нашу речку вредные вещества сливают, — сказал Гарик.

— Сейчас увидите, — ответил речной доктор.

Речка еще текла как прежде, совсем чистая, трава по берегам была зеленая, но с каждым шагом Ксюше становилось все страшнее. Она чувствовала, как вот-вот речка кончится. Ей даже казалось, что она издали видит, как речка меняет цвет там, у завода.

Ксюша не ошиблась.

Завод сам к речке не подходил. Он остался на высоком берегу. Между его высоким бетонным забором и рекой тянулись какие-то склады, а еще ниже, у самой воды, было несколько огородиков, рядами сбегали к реке кустики картошки.

Между двумя огородами улеглась толстая труба, наполовину погруженная в землю. Труба нависала над речкой, и из нее в речку лениво изливался густой поток бурого цвета. И видно было, как жуткая жижа расплывается в прозрачной воде, вытесняет ее, смешивается с ней — и дальше вниз текла уже не вода, а жидкость, которой нет названия.

Они остановились возле трубы.

Ксюша увидела, как несколько рыбок, что плыли за ними сверху, засуетились возле границы между водой и жидкостью и поспешили обратно.

Жижа, которая изливалась из трубы, была вонючей, пахла аптекой и уборной.

— Доктор! — сказала Ксюша в ужасе. — Скорее закройте трубу.

— А дальше что? — спросил речной доктор. — Они ее тут же откроют.

— Все равно что-то надо сделать, — сказал Гарик. — А то зачем мы очистили речку?

Ксюша увидела, как одна из рыбок, видно рассеянная, нечаянно вплыла в зараженную часть реки и тут же перевернулась белым брюшком вверх. И ее понесло вниз по течению.

— Что? — раздался голос — Не нравится вам наша речка?

Голос принадлежал старичку, маленькому, скрюченному, в широкополой соломенной шляпе, который стоял, опершись о лопату, посреди огорода.

— Не то слово, — сказал речной доктор. — Но неужели вам все равно?

— Нам не все равно, — ответил старичок. — Только нас никто не спрашивает.

— Разве они не видят? — спросила Ксюша, показывая на завод.

— Они штрафы платят, — ответил старичок. — Им лучше штраф заплатить, чем безобразие прекратить.

— И все молчат? — спросил Гарик.

— Почему все? Есть у нас один, он даже в газете написал.

— И что же?

— Уволили его с завода за плохую дисциплину.

— И он сдался? — спросила Ксюша.

— Он не сдался. Он глупый, он думает, что-то можно изменить.

— А где он?

— Вон там — у входа стоит.

Старичок показал вверх. Туда, где в заборе были ворота. В ворота входили и выходили люди, а возле ворот стояла маленькая фигурка с белым плакатиком.

— Пошли посмотрим, — сказал речной доктор.

Они поднялись вдоль трубы наверх, прошли вдоль бетонного забора и оказались у ворот.

Человек, на которого показал старичок, оказался мрачным, коренастым пожилым мужчиной. Он держал прикрепленный к палке плакат. На плакате было написано: «Губить природу — преступление!»

Люди шли мимо, некоторые улыбались, некоторые останавливались, некоторые укоризненно качали головой.

— Здравствуйте, — сказала Ксюша. — Вы хотите спасти нашу речку?

Мужчина сказал:

— Да, я буду здесь стоять, пока не спасу речку.

— Значит, вы наш союзник, — сказал Гарик. — Только мы не стоим, а идем. Мы сегодня уже тысячу километров прошли и всю речку очистили.

— Мне приятно с вами познакомиться, — сказал речной доктор. — Гарик говорит правду. Мы в самом деле хотим очистить речку, чтобы люди в ней могли купаться, пить воду и ловить рыбу.

— Боюсь, что ничего не получится, — сказал мужчина. — Меня зовут Петр Ванечкин. Я раньше здесь работал. Но я очень устал. Никто не обращает на меня внимания.

— Но почему? — удивилась Ксюша.

Тут из ворот выбежал очень худой человек в черном костюме.

— Освободите проход! — закричал он на Петра Ванечкина. — Вы мешаете нормальной работе. Я милицию вызову.

— Вызывай, Кузькин, — сказал Ванечкин.

— Эй! — крикнул Кузькин проходившим мимо рабочим. — Помогите мне его выгнать.

Но рабочие только засмеялись.

Кузькин начал толкать Ванечкина. Он старался вырвать у него плакат. Это ему почти удалось, но в последний момент Гарик подхватил плакат и отбежал с ним в сторону.

Кузькин хотел бежать за Гариком, но его остановил речной доктор.

— Кузькин? — спросил он. — Тимофей Викторович? Главный технолог?

— Я самый, — сказал Кузькин.

— Вот с вами я и хотел поговорить, — сказал речной доктор. — Ваш завод сбрасывает в речку отравляющие вещества. Я очень прошу вас прекратить это.

— Еще вас мне не хватало! — рассердился Кузькин. — С минуты на минуту Лодзинский из управления приедет. А мы тут безобразие допускаем. А что, если с ним телевидение будет?

— Не надо ждать, пока будет телевидение, — сказал речной доктор. — Сейчас же прекратите сбрасывать отраву.

— Производство остановить, да? — закричал Кузькин. — Народ оставить без ценной продукции? Вы — не знаю, как вас зовут, — типичный диверсант и вредитель. А ну, покажи документы!

— Ах Кузькин, Кузькин! — сказал печально речной доктор. — Я же знаю, почему вы так сердитесь. Вы же экономите на средствах очистки и за эту экономию получаете премию. Вы же ни о чем, кроме своей премии, думать не можете. Даже если вся Земля развалится, вы все равно бровью не поведете — только бы премию получить.

— Это точно, — сказал один из рабочих, что стояли вокруг.

— Есть уже шесть постановлений прекратить на заводе производство вредных для здоровья веществ. А вы с директором эти документы прячете.

— Мы не прячем! — возразил Кузькин. — Мы о рабочих заботимся. Если мы производство остановим, они зарплату не получат.

— Кузькин, я вас предупредил, — сказал речной доктор. — Я с обманщиками и вредителями природы шутить не люблю. Немедленно прекратите сбрасывать в речку вредные вещества. Вы меня слышите?

— Может, вы инспектор? — спросил Кузькин. — Тогда я скажу — инспекция у нас уже работала. У меня есть документ, что выбросы завода в пределах нормы. И штрафы мы все заплатили, как положено.

— Я не хочу смотреть на ваши бумажки, — сказал речной доктор. — Бумажками речку не спасти. К таким, как вы и ваш директор, у меня нет жалости. Вы не только убиваете речку, вы убиваете всех людей. Не сегодня, так завтра люди начнут серьезно болеть.

— Товарищи трудящиеся! — завопил Кузькин. — Вы его слышите? Он хочет остановить наше замечательное производство. Вы не полечите зарплату и премию! Ваши дети будут голодные!

Рабочие молчали. Конечно, некоторым было все равно, какая река — грязная или чистая. Другим было жалко речку. Но не настолько, чтобы из-за нее оставаться без работы.

— Хватит, надоело, — сказал речной доктор. — Я пошел.

И он быстро пошел вниз, к тому месту, где из трубы лилась отрава.

— Только без самоуправства! — испугался Кузькин. Он вытащил из кармана свисток и засвистел в него. Из ворот выглянул пожилой вахтер.

— Взять его! — крикнул Кузькин, показывая на речного доктора. — Он без документов.

Вахтер неуверенно пошел следом за речным доктором.

Но речной доктор был не один. Рядом с ним шагали Ксюша и Гарик, а следом шел Петр Ванечкин с плакатом. А в отдалении шли несколько рабочих, которым было интересно поглядеть, чем все это кончится.

Кузькин догнал речного доктора у самой реки.

Речной доктор ждал его.

— Я сейчас… Я сейчас… — Кузькин задыхался от бега и ярости. — Ты только тронь!

Но речной доктор ничего не стал делать с трубой. Вместо этого он ловко схватил Кузькина, поднял его в воздух, и тот на глазах у всех превратился в худую длинную щуку.

— Попробуй сам, — сказал речной доктор и кинул Кузькина в воду недалеко от трубы.

Все так растерялись, что стояли с разинутыми ртами. Только Ксюша и Гарик не удивились.

Щука заметалась в грязной воде, выпрыгнула, выпучив белые глаза, и отчаянно поплыла вверх, к чистой воде. Она разевала рот, била хвостом, потом поплыла к берегу — видно, хотела упросить речного доктора, чтобы он вернул ей человеческий облик.

Речной доктор стоял на берегу, сложив руки на груди, и ничего не делал.

Зато Рыжик вдруг кинулся в воду, догнал щуку — Кузькина, который неловко пытался уйти от собаки в глубину, схватил главного технолога зубами за хвост и выволок на берег. Так, держа за хвост, он притащил его к речному доктору и кинул на траву у его ног.

— Ну что? — спросил речной доктор у щуки. — Хотите еще плавать или начнете думать?

Щука закрутилась у ног речного доктора. Рыжик зарычал и хотел было снова схватить рыбину, но она превратилась в человека, и собаке с сожалением пришлось отойти.

Кузькин кашлял, хлопал глазами. Все стояли вокруг и молчали.

Наконец Кузькин пришел в себя и сказал:

— Я буду жаловаться!

— На что? — спросил речной доктор.

— Я буду жаловаться, что вы меня схватили при исполнении служебных обязанностей и чуть не погубили. Пытались погубить!

— Каким же образом?

— Сами знаете! Там дышать невозможно!

— Теперь вы знаете, каково рыбам в такой воде?

— Я не рыба! Я главный технолог.

— Послушайте, Кузькин, вы мне надоели. Если вы будете и дальше сопротивляться, то я вас заставлю эту воду пить.

Тут не выдержали нервы у зрителей.

— Ну, это слишком! — раздались голоса из толпы.

— У него же дети есть!

— Все-таки живой человек!

Кузькин сразу осмелел.

— Все будете свидетелями! — сказал он. — Мы его засудим.

— Вы, по-моему, ничего не поняли, — сказал речной доктор. — Я сюда пришел не развлекаться, а спасти речку. Для этого мне нужно, чтобы речку перестали травить. Разве это так сложно понять?

— Хулиган, — сказал Кузькин.

Тут он весь подобрался, как тигр перед прыжком, и кинулся вверх по склону, к воротам, куда как раз въезжала «Волга».

— Из управления едут, — сказал Ванечкин.

— Странный человек, — сказал речной доктор. — Я такого просто не встречал. Он совсем не испугался, что я превратил его в щуку. Он об этом сразу забыл.

— Он у нас такой, — сказал один из зрителей. — Он мать продаст за премию.

Видно было, как Кузькин подбежал к машине. Из нее вышел человек. Другой спешил к машине от ворот.

— Вот и директор прибежал, — сказал Ванечкин. — Учтите: если вам станет плохо, если на вас будут гонения, я с вами!

— Чего из-за речки переживать? — спросил один из рабочих. — Она уж лет десять как отравленная, а ничего, живем.

— Жить можно и по горло в болоте, — сказал Ванечкин. — И думать, что лучше жизни нету. Если не с чем сравнивать.

— Почему не с чем? — спросил рабочий. — Я на Черном море видел — в него тоже помои сбрасывают.

Но разговор кончить не удалось, потому что с горы спешил Кузькин с солидным подкреплением: директором и Лодзинским из управления.

— Вот он! — кричал Кузькин. — Он себе позволяет!

— Так, — сказал директор, подходя первым. — Кузькин утверждает, что вы здесь фокусы показываете, людей превращаете в рыб, чтобы испугать наших трудящихся. Так вот, отвечу вам со всей ответственностью: нас не запугаете! Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая держава.

— Попрошу документы, — сказал Лодзинский из управления. — Если вы общественность, вам надо действовать через положенные каналы. У вас есть разрешение на демонстрацию?

— По-моему, они безнадежные, — сказал речной доктор.

— Совершенно безнадежные, — согласился с ним Ванечкин.

— Может, их тоже в рыб превратить? — спросил речной доктор. — Пускай дышат тем, что в реку спускают.

— Попрошу без фокусов, — сказал Лодзинский, но на всякий случай отступил подальше.

— Начнем, как всегда, с Кузькина, — сказал речной доктор, поднимая руку.

Но тут Кузькин припустился в гору с такой скоростью, что обогнал собственный визг.

— Тогда ваша очередь, товарищ директор, — сказал речной доктор.

— Милиция! — закричал директор. — Нас превращают!

И тоже побежал наверх. За ним Лодзинский из управления. А из трубы все текла и текла страшная жижа.

— Надо остановить производство, — сказал Ванечкин. — Они не выполняют указаний санинспекции.

— А как остановить? — спросил речной доктор.

— Технологию надо менять.

— К сожалению, этого я не умею, — сказал речной доктор. — Я специалист по речкам, а не по заводам.

— Надо сделать замкнутый цикл, — сказал один из рабочих.

— А как? — спросил речной доктор.

— Чтобы ничего с завода не выливалось.

— А потом? Они его опять разомкнут?

— Пока они будут размыкать, — сказал Ванечкин, — я до Москвы дойду! Мы их остановим.

— Я попробую, — сказал речной доктор.

Он наморщил лоб, уставился на трубу и принялся что-то бормотать.

От речного доктора исходило такое напряжение, что у окружающих из пальцев посыпались искры.

И вдруг у всех на глазах труба начала двигаться. Она двигалась, как огромная змея: голова, из которой хлестала жижа, приподнялась и обернулась к заводу. Она поднималась, волоча за собой длинное тело, а грязный поток, выливаясь, потек по огороду, отчего молодые кусты картошки начали съеживаться и вянуть.

— Стой! Стой! — закричал старичок огородник. — Меня-то за что?

— Я исправлю, — сказал молодой человек. — Зато все теперь видят, что значит отрава, которую выпускает ваш завод.

А тем временем голова трубы добралась до бетонного забора, проломила его и исчезла на заводском дворе.

— А что там будет? — спросил кто-то из рабочих.

— Сейчас увидите.

Над забором стояло большое здание заводоуправления. И тут все увидели, как труба начала подниматься по стенке здания, добралась до окна на втором этаже. Разлетелись стекла — голова трубы исчезла в комнате.

— А что там? — спросила Ксюша.

— Там кабинет директора, — сказал Ванечкин.

Целую минуту ничего не происходило — видно было только, как труба все втягивается и втягивается в окно.

А потом в здании начали раскрываться окна, и из окон принялись выпрыгивать люди.

Труба уже полностью уползла со склона.

— А что дальше будет? — спросила Ксюша.

— Наш конец трубы, — сказал речной доктор, — отыскал уже второй конец, в который собиралась с завода эта жижа. Теперь жижа будет течь по кругу. Я правильно понял, что такое замкнутый цикл?

— Нет, неправильно, — вздохнул Ванечкин. — Вы плохо знаете технологию. Ведь в трубе останется только та жижа, которая там была. А новая?

Из ворот выбежали директор, Кузькин и Лодзинский из управления, все измазанные. Они попрыгали в машину, но шофер, который их там ждал, открыл дверь и из машины убежал.

— Очень плохо пахнут, — сказал Ванечкин.

Директор, Кузькин и Лодзинский принялись бегать за шофером.

— Я думаю, — сказал речной доктор, — что с такой трубой этот завод работать не сможет.

— Это точно, — сказал Ванечкин. — Придется им останавливать производство.

Он протянул руку речному доктору, попрощался с ним и сказал:

— Я поехал в Москву Пока они будут разбираться, я успею что-нибудь сделать.

Наконец Кузькин поймал шофера, втроем они затолкали его в машину, и «Волга» уехала.

— Вы бы ушли, — сказал один из рабочих речному доктору. — Они сейчас милицию вызовут. Вам придется отвечать за хулиганство.

Речной доктор словно его не слышал. Он смотрел, как одна за другой переставали дымить трубы завода.

— Ой! — воскликнул старичок огородник. — Вы только поглядите!

Они обернулись к реке.

Темная жижа исчезла — уплыла вниз по течению. И вся река была прозрачна, как горный ручей. Сверху приплыли рыбы и резвились в воде. На дне был виден каждый камешек.

А на берегах реки ниже по течению, на берегах голых и серых, на глазах вылезала из земли трава.

— Слушай, — сказал один рабочий другому. — Давай искупаемся.

И все рабочие начали раздеваться и прыгать с берега в воду.

— Лучше, чем в Черном море! — закричал один из них.

— Спасибо, речной доктор! — закричал другой.

— Мне не надо вашей благодарности, — сказал речной доктор. — Я прошу об одном: не давайте жиже из трубы снова выливаться в эту реку. Это же ваша вода!

— Не учи, сами понимаем! — послышалось в ответ.

— Пойдем дальше, — сказал речной доктор. — Меня не оставляет беспокойство. А что, если у Ванечкина ничего не получится?

Ребята молчали. Они не знали, получится у Ванечкина или нет.

— Конечно, я мог бы взорвать этот завод, — сказал речной доктор. — Но если каждый начнет взрывать, это плохо кончится.

Они хотели уйти, но их остановил старичок огородник. Он напомнил речному доктору, что тот обещал вылечить его картошку. И речной доктор сделал это без труда, за одну минуту — рабочие еще не успели из реки вылезти.

Когда речной доктор, Гарик, Ксюша и собаки пошли дальше вниз по прозрачной реке, рабочие кричали им, что они будут помогать реке. И еще советовали уходить поскорее…

Скоро завод остался позади.

За ним начался заводской поселок. В нем были пятиэтажные дома, но больше одноэтажных домиков.

У поселка река была перегорожена дамбой, чтобы получился пруд.

Видно, устроили его давно, когда еще не было завода. А теперь он превратился в большой вонючий отстойник — ни одна травинка не росла по его берегам, ни одно дерево не подступало близко. Только зеленые блины тины покачивались у берегов.

Прозрачная вода речки вливалась в пруд, и видно было, что в верхней его части вода начинает светлеть и очищаться.

— Давайте посмотрим, — сказала Ксюша, которая немного устала, — как этот пруд сам по себе очистится.

— Нет, — сказал Гарик. — Надо уходить. Ты же слышала, что они милицию позовут.

— А мы ничего плохого не сделали.

— Как не сделали? — возразил Гарик. — Все-таки целый завод остановили. И директора испачкали, и Кузькина в щуку превращали.

Он говорил «мы», потому что считал, что они все делают вместе с речным доктором. Он вообще думал попроситься к доктору в ученики. Все же интереснее, чем ходить в школу и учить таблицу умножения.

Речной доктор вроде бы их не слышал. Он осмотрел пруд и сказал:

— Ждать, пока он сам очистится, нельзя. Там на дне столько скопилось вредных веществ, что пруд и за месяц не промыть. Придется действовать.

— А милиция? — спросил Гарик.

— Будем рисковать. Может, они не догадаются сюда за нами прийти.

Речной доктор быстро пошел вдоль пруда, остановился возле дамбы, сквозь которую по бетонному желобу протекала серая речка, а потом посмотрел вниз по течению.

— Эй! — крикнул он тоненькой девушке в больших очках и противогазе, которая шла по голому берегу реки, читая журнал. — Отойдите от реки, сейчас я ее спускать буду!

— Что вы сказали? — спросила девушка. Голос сквозь маску звучал глухо.

Речной доктор показал ей рукой, что надо отойти.

Девушка не стала спорить. Продолжая читать, она пошла вверх по склону.

— Странная какая, — сказала Ксюша.

— Приготовились, спускаем пруд! — сказал речной доктор.

Он направил свой пистолет на дамбу, и в ней образовался прорыв, сквозь который с плеском и стоном понеслась вниз вода, заливая серые берега. А серая жидкость в пруду стала понижаться, обнажая такое же серое дно.

Девушка, увидев, что началось наводнение, перестала читать и поспешила к речному доктору.

— Что вы делаете? — спросила она. — И без вас дышать нечем!

— Я хочу, чтобы вы сняли противогаз.

— Это невозможно. — сказала девушка. — У нас в поселке все ходят в противогазах. Даже спят в противогазах. Товарищ Кузькин сказал, что у нас самые лучшие в мире противогазы.

— Зачем же вы все это терпите? — спросил речной доктор.

— А мы не терпим, мы привыкли, — сказала девушка. — Я даже хожу гулять на берег. Если в противогазе, то не очень противно.

— Нельзя! — вдруг закричал речной доктор. — Нельзя привыкать! Вы не смеете привыкать к грязи и ничтожеству! Вы перестанете быть людьми, если разрешите каким-то негодяям губить природу и убивать вас! Неужели вы не знаете, что человек — это только маленькая часть природы?

— Зачем же кричать? — удивилась девушка. — Я и так все слышу. Я с вами совершенно согласна. Но мы ничего не можем поделать. И если вы спустите воду из нашего пруда, то завтра в него снова нальют такую же гадость.

— А вы посмотрите! — воскликнула Ксюша. — Вы посмотрите, какая вода течет!

И только тут девушка увидела, что вместо серой грязи в пруд вливается прозрачный поток.

— Как? — удивилась она. — Неужели так может быть?

Она побежала к домам и стала кричать:

— Мама! Тетя Дуся! Галя, Валя, Маля! Идите сюда! Здесь чистая вода!

А воды в пруду оставалось все меньше.

— Эх, — сказал речной доктор, — аккумуляторы нейтрализатора садятся. Не думал я, что придется сегодня так много работать.

Он направил широкий луч на серую массу на дне, и она начала исчезать. Ее было так много, что воздух согрелся, и Ксюша с Гариком отбежали от берега. Собаки за ними: у пруда было очень жарко.

Серая тина, серый ил, серый камень, в который превратилась за годы грязь на дне, исчезали. Речной доктор спешил. Он изо всех сил нажимал на курок своего пистолета.

Над прудом стоял пар, потому что речка приносила чистую воду, и вода спешила наполнить углубления в дне.

Вскоре речной доктор скрылся за клубами пара.

А от поселка бежали люди, все в противогазах. Они боялись подойти к пруду и спешили по его берегу вверх, туда, где в него вливалась прозрачная вода.

Ксюша не знала, сколько прошло времени. Наверное, не очень много — у речного доктора пистолет мощный.

У ее ног плескалась прозрачная вода, и кипела она уже только у дамбы.

Раздался гудок.

От поселка неслись две машины — «Волга» и милицейский «газик».

Они остановились недалеко от пруда.

Первым выскочил Кузькин. За ним вылезли директор завода и Лодзинский из управления. Из «газика» вышли милиционеры и в изумлении глядели на неузнаваемый пруд.

Речного доктора они не видели, потому что он был скрыт в клубах пара, но Ксюшу с Гариком Кузькин увидел сразу.

— Вот они! — закричал он. — Его сообщники. Они одна компания.

Клубы пара рассеивались. Стало видно, что на разрушенной дамбе стоит молодой человек с сумкой через плечо. В руках у него ничего не было.

— Держи его! — Директор побежал к речному доктору. За ним — Кузькин и Лодзинский. Правда, Кузькин и Лодзинский отстали — они не хотели, чтобы их превращали в рыб.

Речной доктор стоял неподвижно. Он не смотрел на директора, он осматривал бывший пруд и был доволен. По очищенной земле текла прозрачная река.

Директор остановился возле речного доктора и сказал:

— Сдавайся, хулиган.

— Я никуда не убегаю, — сказал речной доктор.

Тут подошли два милиционера. Лейтенант и сержант.

— Что вы тут делаете? — спросил лейтенант.

— Разве не видно? — удивился речной доктор. — Я очистил ваш пруд.

— И правда, очистил, — удивился сержант.

— А завод вы остановили? — спросил лейтенант.

— Его давно нужно было остановить. Это не завод, а убийца, — сказал речной доктор.

— Вам придется пройти с нами, — сказал лейтенант.

— Осторожнее! — предупредил Кузькин издали. — А то он вас в рыбу превратит.

— Я ничего не делаю из хулиганства, — сказал речной доктор. — Я вообще очень серьезный. И я думаю, что лучше вам меня не задерживать, потому что я еще не кончил мою работу.

К ним стали подходить жители поселка. Они снимали противогазы. Первая к речному доктору подошла девушка с книжкой. Без противогаза она оказалась очень красивой, только бледной.

— Большое спасибо, — сказала она. — Вы сделали очень хорошее дело.

— Спасибо! — говорили другие жители поселка.

— Не задерживайтесь, — сказал лейтенант. Он взял речного доктора за локоть.

Жители поселка стали шуметь и требовали, чтобы доктора отпустили.

— А мы его не обижаем, — сказал сержант. — Вы нас тоже должны понять. К нам поступила жалоба, что этот человек остановил целый завод. И тут непонятно что делал. Мы разберемся, и если товарищ ни в чем не виноват — проверим документы и выпустим.

— Они правы, — сказал речной доктор. — Они на работе. Я пойду с ними и скоро вернусь.

Он снял с плеча сумку и передал ее Гарику.

— У нас еще осталось много работы, — сказал он. — Увидимся ниже по течению.

Милиционеры повели речного доктора к своему «газику». А Кузькин побежал за ними следом. Он кричал:

— Сообщников возьмите! Пока они на свободе, я не могу спать спокойно.

Но лейтенант только отмахнулся, а сержант обернулся и спросил:

— Вы дорогу домой найдете?

— Найдем, — сказала Ксюша.

Речной доктор, садясь в «газик», улыбнулся им и подмигнул.

Гарик кивнул в ответ.

Машины уехали. Жители поселка разбрелись по берегу. Они любовались речкой и с удовольствием дышали свежим воздухом. Возле ребят остались только девушка, которую звали Милой, и ее тетя Дуся.

— Пошли к нам, — сказала тетя Дуся. — Он вам кем приходится?

— Он наш друг, — сказала Ксюша.

— Небось далеко от дома вас увел?

— Нет, недалеко, — быстро ответил Гарик. Он не хотел, чтобы взрослые начали суетиться, если узнают, как далеко отсюда он живет.

— Мы пойдем вниз по реке, — сказала Ксюша. — Речной доктор будет нас там ждать.

— Не выпустят его, — возразила тетя Дуся. — Для нас он хороший человек, а завод все-таки без спросу остановил.

— Мы пошли, — сказал Гарик.

— Нет, — сказала Мила. — Я вас одних не отпущу. Хотите идти вниз по реке, пойдете со мной.

Гарик с Ксюшей переглянулись.

— Ладно, — сказал Гарик.

Все-таки лучше идти с девушкой, чем совсем одним.

— А то заходите, пообедайте, — сказала тетя Дуся.

Но Гарик ее уже не слушал. Он понимал, что теперь, раз речного доктора нет, спасателем реки придется быть ему самому.

Он сунул, не глядя, руку в сумку, и тут же его пальцы нащупали ворох семян. Гарик вытащил пригоршню семян и побежал по берегу, раскидывая их вокруг пруда. Так он добежал до прорыва в дамбе и не знал, что делать дальше, как засеять дальний берег пруда. Но тут внезапно налетел сильный порыв ветра, его пальцы сами разжались, и семена понеслись па тот берег, ровненько ложась на землю, — и всюду вокруг пруда начала подниматься зеленая трава.

И жители поселка, которые гуляли по берегу, начали хлопать в ладоши и смеяться — это было как фокус, как во сне.

А ребята с Милой пошли дальше вниз по реке.

За ними побежали собаки, которые куда-то убегали, пока речной доктор лечил пруд. И понятно: для их чутких носов запах пруда был совершенно невыносим.

Гарик время от времени запускал руку в сумку и рассеивал по берегам речки семена. И берег становился из серого зеленым.

— А кто он такой? — спросила Мила. — Он такой красивый и веселый.

— Он речной доктор, — сказал Гарик.

— А может быть, он речной бог, — сказала Ксюша, — хотя, конечно, никаких богов не бывает.

— Я думаю, он биолог, — сказала Мила. — И очень способный.

Чем дальше они спускались по реке, тем удивительнее было видеть, как на глазах она возрождалась. Если бы речной доктор был рядом, он объяснил бы друзьям, что сама вода, чистая и целебная, может лечить природу. Вот уже без помощи Гарика трава начала сама пробиваться на берегах; распрямлялись пожелтевшие раньше времени и пожухшие листья кустов; мальки, приплывшие сверху, сверкали среди водорослей, а невесть откуда приползшие раки уже рыли норы под берегом. Стрекозы носились над водой, гонялись за мушками, а синицы — за стрекозами. А лишние мертвые вещи старались исчезнуть с глаз. Ксюша собственными глазами видела, как ржавая кастрюля, которая валялась в тине, как только ее промыло чистой водой, принялась быстро погружаться в песок, с глаз долой…

Солнце уже перевалило зенит, и ребята и собаки устали, но признаваться в этом не хотели.

— А где он будет нас ждать? — спросила Ксюша у Гарика.

— Ниже по течению, — ответил Гарик.

Разумеется, он тоже не знал, где встретит речного доктора, но верил, что доктор умнее и сильнее всех, даже милиционеров. И если он сказал, что надо идти вниз по реке, значит, надо идти. Теперь Гарик был главным, у него была сумка. Он стал если не доктором, то речным санитаром.

Мила, конечно, этого понять не могла. Она речного доктора совсем не знала. Хотя он ей очень понравился. Поэтому она беспокоилась о нем совсем иначе.

— Может, пойти в милицию? — спросила она. — Мы попросим отдать нам доктора на поруки. Если нужно, я весь наш поселок подниму. Ведь люди ему очень благодарны.

— Подожди, — сказал Гарик. — Я думаю, он сам выпутается. Давай дойдем вон до того поворота. Если доктора нет, значит, надо выручать. В крайнем случае я знаю, как его освободить.

Гарик не стал говорить женщинам, как on намерен освобождать речного доктора. Это была тайна. Они бы испугались.

В сумке у Гарика, как известно, лежал пистолет. Если этим пистолетом можно разрушить дамбу или расплавить бетонную плиту, то уж стену отделения милиции или даже тюрьмы ничего не стоит. Надо только выбрать время, когда никто не смотрит, сделать дырку в стене — и доктор выйдет на свободу.

По правому берегу, по которому они шли, начали появляться дачи. Потом показался пионерский лагерь. Множество ребят выбежали к реке. Они радовались, какая в ней чистая вода, и хотели купаться. Но вожатые не пускали их в речку.

— Нельзя! — повторяла кругленькая вожатая. — Вы же знаете, река отравлена.

— Но она чистая! — отвечали пионеры.

— Это только кажется, что она чистая. Мы не знаем, какие вещества в ней растворены.

— Никаких веществ, — сказал, подходя, Гарик. — Я вам это гарантирую.

— Мальчик! — воскликнула вожатая. — Откуда ты можешь знать! Пока санитарный врач не разрешит, я не могу рисковать здоровьем детей.

Собаки словно поняли, о чем идет спор, — побежали к воде, подняли столб хрустальных брызг и поплыли от берега.

Ксюша подобрала сарафан и вошла в воду по колени.

— Девочка! Прекрати немедленно! — испугалась вожатая.

Ксюша засмеялась и бухнулась в воду. Было жарко — сарафан быстро высохнет.

И тогда дети перестали слушаться вожатую и кинулись в реку.

— Не волнуйтесь, — сказала Мила вожатой. — Я точно знаю, что река очищена. Завод перестал работать. Его закрыли.

— Вы уверены? — спросила вожатая. — Ваши дети неорганизованные, а за моих я отвечаю.

— Вы лучше сама искупайтесь, — сказал Гарик строго. — Смотрите, какая жарища.

— Купаться я не буду, — сказала вожатая. — Но мой долг идти в воду, чтобы с детьми чего-нибудь не случилось. К счастью, я в купальнике.

Она сбросила платье и осторожно вошла в воду. Сначала по щиколотки, потом по колени. Вода весело плескалась у ее ног, заманивая вглубь. И тут вожатая не выдержала. Она взвизгнула, зажмурилась и нырнула, отчего поднялся фонтан брызг.

На середине реки показалась ее голова. Голова крутилась во все стороны, и вожатая кричала:

— Далеко не отплывать! Не нырять! Не окунаться! Но все ныряли, отплывали и окунались.

— Ксюша! — позвал Гарик. — Нам надо спешить. Вылезай.

Ксюша с сожалением вылезла из воды. И они пошли дальше.

Ниже лагеря снова начался лес. Лес был молоденький, сосновый. Саженцы росли прямыми рядами. Там в речку впадала другая речушка. Путники остановились, размышляя, как через нее перебраться. Речушка была узкой, но глубокой.

Гарик увидел, что через речушку перекинуто бревно. К нему вела тропинка. Рядом с тропинкой была вывеска, прибитая к столбу

Ивановское лесничество

Заповедник

Сосновый питомник

Гарик первым перешел речку по бревну.

Бревно было тонкое, оно качалось, поэтому переходить было трудно.

— Осторожнее! — сказал Гарик Ксюше.

Он встал на берегу и протянул руку, чтобы Ксюше было за что схватиться.

Ксюша легко перебежала по бревну, но в последний момент потеряла равновесие, и Гарик еле успел схватить ее за руку.

Мила сделала первый шаг по бревну и сказала:

— Ой, я сейчас упаду.

И как только она решила, что сейчас упадет, ноги ее ослабли, она отчаянно замахала руками — и Гарик, который бросился к ней на помощь, сам чуть не упал в воду.

Быстро махая руками, словно хотела взлететь в небо, Мила ухнула в речку.

На секунду она скрылась под водой.

И тут же вода вскипела, словно Мила там встретилась с крокодилом и вступила с ним в смертельную схватку. Гарик с Ксюшей замерли от удивления, а собаки принялись носиться вдоль берега и отчаянно лаять.

Из-под воды показались две головы.

Одна принадлежала Миле, а вторая — другой девушке, которой раньше не было.

Обе головы отфыркивались, крутились, отплевывались.

Четыре руки колотили по поверхности воды, и казалось, что узенькая речка вот-вот выплеснется на берег.

Правда, девушкам ничего не угрожало — они вынырнули как раз в двух шагах от большой ивы, что росла на берегу, затеняя своей листвой темную воду речки.

Через минуту обе девушки уже были на берегу.

Обе тряслись от пережитого страха, обе обняли с разных сторон ствол ивы.

Тогда ребята смогли их рассмотреть.

Впрочем, Милу рассматривать не было нужды — она не изменилась, только промокла, и ее пышные черные волосы распрямились и прижались к голове. Зато вторая девушка их удивила.

Во-первых, она была очень бледной и у нее были зеленоватые прямые волосы точно такого же оттенка, как у речного доктора. Но и это не самое удивительное: девушка была одета в купальный костюм зеленого цвета. Он был составлен из чешуек, которые переливались перламутровым блеском.

Девушка перевела дух и сказала низким, хрипловатым голосом:

— Я думала, что умру от страха.

— А я почти умерла, — отозвалась Мила.

— Ну зачем же вы падаете людям на голову? — спросила зеленая девушка.

— Я же не знала, что вы сидите под мостиком, — сказала Мила. — К тому же я нечаянно упала.

— Я не сидела под мостиком, — обиделась зеленая девушка. — Что мне там делать? Я плыла.

— Что-то мы вас не видели, — сказал недоверчиво Гарик.

— А как вы могли меня увидеть, если я плыла под водой?

— Вы подводная пловчиха?

— Это неважно, — сказала зеленая девушка. — До свидания.

И она повернулась, чтобы снова войти в воду.

Но тут же обернулась, и лицо ее было испуганным, словно она увидела привидение.

— Где ты это взял? — сказала она, указывая на сумку, которая висела через плечо Гарика.

— Что взял?

— Сумку. Где ты взял эту сумку?

— Мне речной доктор дал, — сказал Гарик.

— Речной доктор? А, конечно, он себя так называет. Но где он сам?

— Вы его знаете? — спросил Гарик.

— Знаю, знаю! Не увиливай от ответа, мальчик. Ты украл эту сумку?

— Как вам не стыдно! — возмутилась Мила. — Речной доктор сам дал Гарику эту сумку. При мне. Гарик ему помогает.

— Значит, случилось что-то страшное! — воскликнула зеленая девушка. — Только не скрывайте от меня всей правды! Он никогда бы не расстался с сумкой. Что с ним, умоляю, что с ним? Его убили?

Ксюша поняла, что девушка в самом деле очень испугана и переживает. Может, она его сестра? У них волосы одного цвета.

— Ничего страшного. — Ксюша постаралась успокоить зеленую девушку. — Речной доктор попал в милицию. Но он скоро оттуда уйдет, мы договорились, что подождем его.

— В милицию? Разве он совершил что-то ужасное? Нет, не скрывайте от меня ничего. Лучше страшная правда, чем жалкая ложь.

И тогда Ксюша — конечно, очень коротко, в нескольких словах, — рассказала зеленой девушке, как они познакомились с речным доктором, как путешествовали по реке и что случилось на заводе, а потом на пруду.

Зеленая девушка выслушала рассказ не перебивая, только кивала и иногда вздыхала. А когда Ксюша поведала ей, как речного доктора арестовали, на глазах у нее показались слезы, сорвались с длинных ресниц и покатились по щекам. И Ксюша поняла, что слезы у девушки тоже зеленые. Хотя, может быть, на ее лицо падала тень от листвы.

— И он сказал, чтобы вы его ждали? — спросила она наконец.

— Он велел нам идти вниз по реке, — ответил Гарик.

— А где, в каком месте вы должны встретиться?

— Я не знаю.

— Все это очень плохо, — сказала зеленая девушка. — Я очень обеспокоена.

— Почему же вы о нем беспокоитесь? — спросила Мила. Ей девушка не очень понравилась.

Мила понимала, что девушка знакома с речным доктором, а Миле доктор очень понравился. И она немного ревновала и считала, что зеленой девушке совсем не стоило таиться под бревном и пугать Милу.

— Мы с ним одной крови, — ответила девушка. — Мы с ним родственники.

— А я думал, он инопланетный пришелец, — сказал Гарик.

— Не говори глупостей, — сказала зеленая девушка. — И отдай сумку. Тебе рано еще до нее дотрагиваться.

— Речной доктор мне ее дал, ему я ее и отдам, — сказал Гарик. — А вас я не знаю. И не знаю, где вы были, когда мы сражались на реке и в лесу.

— Гарик прав, — сказала Мила, которой зеленая девушка совсем разонравилась. — У нас нет оснований вам доверять.

Но Ксюша так не думала. Она понимала, что зеленая девушка говорит правду. Конечно же, она похожа на речного доктора.

— А кто вы такая? — спросила Ксюша. Но не строго спросила, не сердито, а по-дружески.

— Я здешняя русалка, — ответила зеленая девушка. — Разве непонятно?

— Совершенно непонятно, — сказала Мила.

— И вообще вы на русалку совершенно непохожая, — сказал Гарик, который не хотел отдавать сумку случайным встречным.

— А вы раньше много русалок видели? — спросила зеленая девушка у Гарика.

— Видел, — упрямо сказал Гарик. — На картинках видел. И оперу по телевизору показывали. Где ваш хвост?

— Ах, какая наивность! — сказала русалка. — Я убеждена, что ты ни одной русалки в жизни не видел.

— Это неважно, — сказала Мила. — Я тоже не видела русалок, а также не видела драконов, гномов и леших. И вообще я в эти сказки не верю.

— А в то, что обыкновенный человек может очистить пруд, который вы, люди, загубили, — в это вы поверить можете? — спросила русалка сердито.

Мила ничего не ответила, а Гарик сказал:

— Все равно вы сумку не получите. Она мне нужна для дела.

— Это еще для какого дела? — спросила русалка.

— Я вам не скажу.

— Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю, что друзей надо защищать и спасать, — сказал Гарик.

Русалка вздохнула. Она не знала, что делать дальше. Друзья у речного доктора оказались очень упрямые.

И тут ей вдруг пришла в голову тревожная мысль.

— Скажите, — спросила она, — а он давно сидит в милиции?

— Уже час, наверное, — сказала Мила. — Мы с тех пор далеко отошли.

— Час? И вы молчали?

— А что мы должны были говорить? — удивилась Мила.

— Неужели вы не понимаете, что ему нельзя так долго быть далеко от реки? Он не может жить далеко от реки! Неужели вы ничего не поняли? Где эта милиция?

— Она в городе, — сказала Мила. — За поселком.

— Так бегите туда!

— Я же говорила — нужно скорее туда бежать, — сказала Мила.

— Нет, — ответил Гарик. — Я верю речному доктору. Он мне приказал, чтобы я ждал его на реке.

Конечно, Гарику было страшно, не случилось ли чего-нибудь с доктором. Но он верил в доктора. И он хотел его слушаться. Бывает так в жизни: ты человек непослушный, никто тебе не указ. А вдруг встречаешь в жизни человека, которого хочется слушаться. Что он прикажет — сразу сделаешь. И никого больше слушать не желаешь. Так случилось и с Гариком.

— Ну как мне вам доказать! — чуть не плакала русалка.

— Пошли в милицию, — согласилась Мила. — Я пойду.

— А если они тебя не послушаются? — спросила Ксюша.

— Конечно, не послушаются, — сказал Гарик.

Он не стал рассказывать о пистолете, который способен разрушить целую дамбу и может в секунду расплавить стену отделения милиции.

Женщины, если узнают, что он замыслил, тут же перепугаются. Начнут отговаривать, скажут, что это уже настоящая война, а воевать нельзя. Что впору самому в милицию за это угодить. Известно, что говорят в таких случаях женщины. Значит, надо ничем не выдать своего решения. Затаиться. И если речной доктор сам не появится, придется тихонько сбежать, добраться до милиции, подождать, пока никого не будет рядом, прицелиться в стенку — и вот наш доктор на свободе!

— Я знаю, кого позвать на помощь, — сказала русалка. — Он нам подскажет. Идите за мной!

Русалка нырнула в речку и поплыла вниз, туда, где речка вливалась в большую главную реку. Все поспешили по берегу за ней.

— Ой! — воскликнула русалка, увидев, какая прозрачная, чистая вода в реке. — Он спас реку!

— А вы не знали? — спросила Ксюша.

— Нет, я сегодня здесь не была. И вообще, я старалась сюда не заплывать: отравиться можно.

— А вы живете в этой маленькой речушке?

— Не совсем так, — ответила русалка. — Я живу в лесном озере. А иногда в доме лесника.

Русалка не стала больше ничего рассказывать. Она сунула в рот два пальца и оглушительно засвистела. Гарик даже позавидовал. Ни один мальчишка в их микрорайоне не умел так свистеть.

— Подождем немного, — сказала русалка, выбираясь из воды и усаживаясь на берегу хрустальной реки.

— Скажите, а кто все-таки речной доктор? — спросила Мила.

— Это сложный вопрос, — ответила русалка.

И в этот момент послышался шум мотора и на берег выкатил мотоцикл. На мотоцикле сидел молодой мужчина с белыми выгоревшими волосами и с такой же бородкой. Он был одет в форму лесника — у него была зеленая фуражка со скрещенными дубовыми листочками спереди, зеленая куртка и форменные брюки.

— Ты меня звала, Нюша? — спросил он, останавливая мотоцикл.

Русалка вскочила и подбежала к нему.

— Случилось жуткое несчастье! — воскликнула она. — Речной доктор попал в милицию. Его посадят в тюрьму.

— За что? — спросил лесник.

— Неужели ты не понимаешь?

Русалка обернулась к реке. Лесник тоже посмотрел на реку и обрадовался:

— Неужели он спас нашу реку?! А я не верил, что ему это удастся.

— Мишенька! — сказала русалка. — Я же тебе говорила, что доктор не может жить вдали от реки. Это очень опасно. Но ему никто не поверит. К тому же… К тому же у него нет никаких документов.

— Но что мы-то можем сделать?

— Ты должен немедленно ехать в милицию и выручить его. Ты же работник леса. Ты можешь сказать, что доктор ничего плохого не сделал. Что он спас реку и принес огромную пользу!

— Мы можем это подтвердить! — сказала Мила.

И ребята тоже начали уговаривать лесника. Даже собаки прыгали вокруг, но не лаяли.

— Хорошо, — сказал Мишенька. — Я еду. Только не знаю, что из этого получится. Наверное, директор завода и этот вредитель природы Кузькин на него уже написали жалобу.

— Они и привели милицию, — сказала Ксюша.

— Хорошо. Ждите здесь, — сказал лесник Мишенька. — А ты, Нюша, не вылезай на солнце, перегреешься.

— Хорошо.

— Я поеду с вами, — сказал Гарик.

— Зачем? Ты отдыхай.

— Нет, — сказал Гарик. — Мне надо отдать речному доктору сумку. И вообще я могу вам пригодиться.

Гарик понял, что леснику можно будет рассказать про пистолет. Конечно, если другие способы освободить доктора не помогут. Все-таки лесник мужчина, он пистолета не испугается.

— Ладно, садись сзади, — сказал лесник.

Он развернул мотоцикл, и они помчались по тропинке вдоль молодых сосновых посадок.

Гарик держался руками за лесника. Мотоцикл так тарахтел, что разговаривать было нельзя. Главное, думал Гарик, не потерять сумку.

Через несколько минут тропинка влилась в лесную дорогу.

Лесник повернул направо, к поселку. Но проехали они совсем немного. Впереди показалась черная точка. Она быстро увеличивалась, и стало ясно, что это мотоцикл, который едет навстречу.

Мотоциклы встретились и разминулись. И Гарик принялся стучать кулаком в спину леснику.

— Обратно! — кричал он. — Обратно! Это он!

Гарик успел разглядеть, что встречный мотоцикл был синим с желтым, милицейским. С коляской. За рулем сидел сержант, который арестовал речного доктора на дамбе, а в коляске — речной доктор.

Лесник и сам уже сообразил, кого они встретили. Он развернул мотоцикл и помчался обратно. Милицейский мотоцикл съехал на обочину и остановился.

Речной доктор с трудом выбрался из коляски.

Гарик первым добежал до него. Он никак не мог найти слов, чтобы выразить свою радость. Он стал стаскивать с плеч ремень сумки и бормотал:

— Вот, там все в порядке… там все в порядке… я ничего не потерял.

Он был так рад, что ему хотелось плакать.

Речной доктор обнял Гарика за плечи и прижал к себе.

Лесник сказал сержанту:

— А мы к вам ехали. Просить за него.

— Зря, — сказал сержант. — Не отпустили бы его. Официальное обвинение. Большой убыток промышленности. Конечно, по суду, я думаю, его бы оправдали — общественность бы вступилась. Но сам понимаешь — документов у него нету…

— Так почему же ты его привез? — спросил лесник.

— А я, Миша, — сказал сержант, — свой долг служебный нарушил. Мне он сказал, что ему без реки долго не прожить, — такая у него конституция. И я ему поверил. Другие не понимают, не поверили. А я поверил. И знаешь, почему поверил? Я же на этой речке родился, рыбу ловил, купался. Я за эту речку, как за родную сестру, переживал. Я такому человеку должен в ноги поклониться, а не в тюрьму его сажать. А когда я это понял, то дождался, как все на обед пошли, открыл камеру, посадил его на мотоцикл… остальное ты знаешь.

— Ты правильно сделал, — сказал лесник. — Спасибо тебе, Пилипенко.

— Не стоит благодарности, — сказал сержант. Он пожал руку речному доктору и сказал: — Вы уж о нас не забывайте. Приезжайте. Может, ваша помощь еще понадобится. А если какие неприятности, сразу ко мне.

— Но у вас из-за меня будут неприятности.

— Не думаю, — твердо ответил сержант Пилипенко. — Документов у гражданина не имеется, так что будем считать, что его и не было.

— Но ваш лейтенант его видел.

— Товарищ лейтенант очень сочувствовал задержанному, — сказал сержант.

Он откозырял и, взревев мотоциклом, умчался обратно бороться с преступностью.

Гарик посмотрел на речного доктора. Тот был бледный, усталый, еле живой.

— Поезжайте без меня, — сказал Гарик. — Я пешком дойду. Речному доктору надо скорее окунуться в речку.

Доктор улыбнулся. А лесник Мишенька сказал:

— Не беспокойся, Гарик. Мы втроем уместимся. Садитесь сзади, товарищ доктор, и покрепче держите ребенка. Я осторожно поеду.

Они уселись на мотоцикл, лесник повел машину, объезжая ямы и рытвины на лесной дороге. Гарику было тесно, и он спиной чувствовал, как дрожит речной доктор. Как бы подбодрить его?

— Сержант молодец! — крикнул Гарик.

— Я ему очень благодарен, — сказал речной доктор.

— Человек как человек, — отозвался лесник. — Есть голова на плечах, а это главное. И сердце человеческое.

— Жалко будет, если его накажут, — сказал Гарик.

— Он об этом жалеть не будет, — ответил лесник. — Он знает, что прав, а это главное. Речной доктор спас речку, сержант спас речного доктора. Если мы будем думать друг о друге, все будет нормально.

Наклонив мотоцикл, лесник съехал с дороги на узкую тропинку. Ветви стегали по лицам. Тропинка круто вела вниз.

— Вы куда? — спросил Гарик.

Лесник не ответил. Мотоцикл рычал, съезжая по узкой, извилистой тропе. Сквозь ветви сверкнула вода.

Мотоцикл замер на берегу темного лесного озерца, окруженного соснами.

— Спасибо, — прошептал речной доктор.

Он не смог сам сойти с мотоцикла, и леснику с Гариком пришлось вести его к воде.

— Отпусти, — сказал речной доктор, зайдя в воду.

— Вы кеды забыли снять! — сказал Гарик.

Но речной доктор со всего роста упал в воду. Видно было, как под водой его тело шевельнулось, совсем по-рыбьи изогнулось — и доктор скользнул в глубину.

— Не утонет? — спросил с тревогой Гарик.

Речной доктор вынырнул посреди озера. Он смеялся — белые зубы сверкали на темном лице.

— Спасибо, Миша! — крикнул он. — Ты настоящий друг.

— Выбирайся из воды, — сказал лесник. — Твоя сестра, наверное, с ума сходит.

— Сейчас, — сказал речной доктор и хлопнул ладонью по воде.

И тут же неподалеку из воды высунулась щучья морда — такой Гарику видеть не приходилось. Размером она была больше человеческой головы.

Щука открыла рот, будто хотела что-то сказать.

— Не верь ей, — засмеялся лесник. — Опять будет жаловаться, что молодежь ее не уважает.

Речной доктор провел пальцами по щучьим жабрам.

— Что с тебя взять! — сказал он. — Триста лет — возраст солидный.

— Ей и двухсот нет, — сказал лесник. — Придумывает она.

Щука, видно, обиделась, ушла в глубину, только круги пошли по озеру.

Речной доктор в три гребка достиг берега, вылез из воды, отряхнулся, как щенок, и сказал:

— Все в порядке. Я как новенький.

Через несколько минут они добрались до дома лесника.

Русалка, Ксюша и Мила стояли перед домом, ждали. При виде речного доктора собаки залаяли, а русалка бросилась к нему, начала рыдать, зеленые слезы текли по ее щекам.

— Ну что ты! — смутился речной доктор. — Что со мной могло случиться? Погляди, сколько у нас друзей.

— Давайте пообедаем, — сказал лесник. — Я проголодался, а на детей смотреть жалко.

Он не выносил женских слез, а русалка часто плакала, потому что любила лесника и из-за этого была несчастлива. Ей очень хотелось жить с ним вместе, но подолгу без воды ей оставаться было нельзя.

Зато русалка была отличной хозяйкой. В доме лесника было чисто, ни одной пылинки, русалка умела готовить лучшие в мире фруктовые салаты и варить самую лучшую в мире манную кашу. Правда, мясной и рыбной пищи она не выносила, поэтому Мишенька тоже стал вегетарианцем.

Пока русалка готовила обед, Мила с Ксюшей накрыли на веранде стол… Потом все обедали, лесник с речным доктором обсуждали, как чистить реку ниже по течению, а за чаем Гарик нечаянно съел целую банку малинового варенья. Собакам тоже дали манной каши. Сначала они удивились, потому что в жизни такой еды не видели, но потом распробовали и вылизали миски до блеска — такая была каша!

После обеда дети легли спать и проснулись, когда солнце уже садилось. Был тихий вечер, лесник возился с мотоциклом. Мила гуляла по поляне с речным доктором и обсуждала с ним новый роман, который был напечатан в последнем номере журнала «Новый мир», русалка стирала белье.

Стали прощаться. Речной доктор обещал ребятам, что возьмет их в ученики, но не сейчас, а когда они кончат шестой класс. Мила оставила им свой адрес, чтобы приезжали в гости. А русалка подарила на прощанье Ксюше ожерелье из маленьких ракушек.

Лесник Мишенька отвез гостей на мотоцикле домой, в микрорайон Космонавтов. Он ехал медленно, чтобы собаки, которые бежали следом, не отстали.

Перед тем как попрощаться, они все спустились к роднику.

Кто-то уже расчистил среди свалки широкую дорожку. Подростки из техникума оттаскивали в сторону и складывали бетонные плиты и кирпичи.

У родника стояла длинная очередь. Люди пришли с ведрами, мисками, бидонами и канистрами. Они набирали воду из родника и несли домой. Никто не толкался, не шумел, все улыбались и были вежливые.

Вокруг родника расстилалась широкая зеленая лужайка. Гарику показалось, что она на глазах увеличивается, словно травинки отпихивали подальше серый мусор.

Подошел пенсионер Ложкин. Он принес большую вывеску. На фанере черными печатными буквами было написано:

«Вода целебная. Сорить, курить и безобразничать запрещено».

Ложкин с помощью соседей прибил вывеску к столбу.

Хотя и без нее никому в голову не приходило курить, сорить или безобразничать.

Александр Хлебников

ОТБЛЕСК ГРЯДУЩЕГО

1

Институт оказался крошечным — всего четырнадцать этажей. В парадном вестибюле, куда сходились эскалаторные дорожки к скоростным лифтам, Ракша остановился, рассматривая на стене план-схему расположения отделов. Сначала шли обычные: административный, теоретический, пресс-центр, энергоцентр. Но большую часть здания занимали отделы «Обеспечение», «Экипировка», «Вход и выход», «Адаптация», «Эвакуация», «Зона переброски».

«Было бы не лишне, чтобы кто-то раскрыл их назначение, — подумал Ракша. — Отчет о совещании лучше всего начать с рассказа о структуре института». И направился в отдел информации.

Его сотрудницей оказалась Леночка — симпатичная молоденькая девушка. Тоненькая, маленького роста — исключительно редкого теперь! — она держалась со строгой значительностью, не допускающей со стороны посетителей никакой фамильярности.

— Ракша, журналист марсианского поселения «Аэлита-2»? Великолепно! — восхитилась Леночка. — Поверите ли, просто соскучилась! Многие, предпочитая брать разъяснения у автомата, игнорируют личные контакты.

Итак, наш Институт АСВ (активной связи времен) предназначен исследовать прошлое с целью оберегать благополучие настоящего и будущего от губительных воздействий негативных явлений прошлого. Кроме того, наши десантники, которых мы собираемся забрасывать даже в отдаленные эпохи, могут оказать необходимую помощь от нашего XXII века обществу тех времен, в которых находятся. Если это не повлияет на генеральный ход истории, то есть в каких-то пределах. Каких именно — и предстоит выяснить.

— Неужели они будут выполнять и просветительские функции?

— Что вы! Конечно, нет! Любое внесение современных знаний в прошлое способно изменить объективное развитие событий. А это запрещено.

Теперь об отделах института. Они создают нужные условия для успешной работы десантников в далеких от нас исторических эпохах.

Взять хотя бы отдел «Вход и выход». Его сотрудники готовят сейчас десантника для вхождения в чужую эпоху и выхода из нее. Это наш первый эксперимент такого рода. Надо так все обосновать, чтобы для людей прошлого появление десантника выглядело вполне объяснимым и не казалось сверхъестественным. Задолго до экспедиции разработчики программ тщательно изучили сотни вариантов, пока не выбрали наилучший.

— А остальные отделы?

— Чтобы десантник не выделялся в окружающей среде, его соответствующим образом нужно одеть, обуть, вооружить оружием того времени, снабдить предметами обихода той эпохи, если требуется — соответствующими документами. Отдел обеспечения прилагает все усилия, чтобы десантник не выглядел белой вороной.

Но и этого недостаточно. Для благополучного адаптирования в прошлом он должен, разумеется, владеть и языком того народа, среди которого будет находиться, знать его обычаи, мораль, стереотипы поведения. Десантник обязан в совершенстве владеть и своим личным оружием, характерным для данной эпохи. Он должен быть и хорошим актером. Всему этому он и обучается в Отделе адаптации.

Кстати, языковой барьер, как предполагают наши ученые, может оказаться наиболее трудным. Десантники будут преодолевать его с помощью микроаппаратуры «Полиглот», включающей анализаторы языка, автопереводчик и звуковой имитатор собственной речи.

Если выяснится, что десантник сам не в состоянии вернуться, специальный датчик пошлет нам сигнал бедствия, и Отдел эвакуации сделает все возможное, чтобы нашего посланца спасти.

И вот что еще следует иметь в виду: десантник должен всегда помнить, что любое грубое вмешательство в прошлое может привести к тяжелым последствиям в будущем. И не делать ни малейшей попытки изменить какое-либо основополагающее событие прошлого.

— Извините, — сказал Ракша, — явное противоречие. Как же десантник выполнит свою миссию, если лишен права вмешательства в события прошлого, если ему противопоказана даже малейшая попытка изменить их?

— Я говорю о грубом вмешательстве.

— А разве может быть иное?

— Да, то, которое не ведет к разрыву причинно-следственных связей, ответственных за возникновение события, существенного для данного временного потока.

— Туманно. Нельзя ли пример попроще?

— Пожалуйста. — Леночка на минуту задумалась, а потом рассмеялась: — Вы знаете легенду, что якобы Наполеон проиграл решающее сражение из-за насморка?

— Знаю.

— Так вот, десантнику, если он окажется в ближайшем окружении Наполеона, надлежит действовать таким образом, чтобы ненароком не избавить Наполеона от этого злосчастного насморка. А то, глядишь, он выиграет.

Ракша улыбнулся:

— Но давайте доведем диалог до конца. А зачем десантнику вдруг понадобится внедряться в окружение Наполеона? На результат-то сражения он все равно не может повлиять.

Леночка не растерялась:

— Для того хотя бы, чтобы уберечь Анри Бейля от преждевременной гибели в русском походе, сохранить его жизнь для славы французской и мировой литературы, следовательно — и для нас с вами. Прямая защита интересов будущего.

Ракша наклонил голову:

— Сдаюсь. Признателен за интервью, которое вы мне дали!

* * *

— Сандра Николаевна Дубровина!

И в конференц-зал вошла девушка в повседневной одежде десантников — голубом комбинезоне с золотой нашивкой на груди: восьмеркой, пронзенной стрелой, — символом передвижения во времени. Подойдя к столу, за которым сидели президент Академии наук Донат Вельский, ректор института Вахтанг Тоидзе и руководители всех отделов, Сандра остановилась, ничем не выражая своего волнения, хотя, несомненно, догадывалась, что вызов на совещание такого уровня не случаен.

Пристально всматривался Вахтанг в лицо Дубровиной. Возможно, ей предстоит очутиться в ледяном аду, в таких условиях, о которых страшно и подумать. Выдержит ли там восемнадцатилетняя девушка, избалованная комфортом спокойного и мирного века? Да, она закалена, прекрасно физически развита, пройдет дополнительную психофизическую подготовку. Но не лучше ли все-таки послать мужчину?

Нет, не лучше, только что утверждал руководитель сектора, ведающего двадцатым веком. Любой десантник-мужчина, да еще молодой, будет сразу призван в армию. А Сандра, как девушка, сохранит за собой свободу передвижения. Кроме того, Сандра специалист по стране, в которую намечен заброс, только что защитила кандидатскую диссертацию.

— Сандра Николаевна, — сказал президент, — недавно в Центральном архиве случайно обнаружили маленькую картонную папку. В ней — рукописи и рисунки, сделанные четырнадцатилетним Сережей Еремеевым в Ленинграде ровно двести лет назад — в мае 1941 года. Посмотрите, она перед вами на столе.

Бережно, как святыню, взяла Сандра папку. Развязала матерчатые тесемочки и вынула из нее сложенный лист плотной бумаги. Развернула. На нем — рисунок цветными карандашами: подернутая белыми облаками земля, зеленеющая лесами, а над ней на огромном полосато-оранжевом парашюте спускается космический корабль!

Невероятно! Еще в сорок первом году ленинградский мальчик нарисовал финиш космического корабля, или, как спустя три десятилетия будут называть, спускаемого аппарата. Как Сережа догадался, что именно так вначале будут люди возвращаться из космоса? Откуда у него такое правильное предвидение космической техники?

— Изумлены? — спросил Вельский. — А вы прочтите, что в своих заметках пишет мальчуган!

Сандра раскрыла одну из тоненьких школьных тетрадок с таблицей умножения на обложке и с трудом — строчки расплылись, словно от воды, — прочитала:

«…Беляев лишь в одном ошибается: не так-то просто жить в невесомости, как он описывает. По-моему, если человек будет долго жить в невесомости, его организм так к ней приспособится, что обратного хода на Землю ему не будет. Иначе он погибнет. Такой человек должен будет до самой смерти находиться на космической станции. Вот я и гадаю: как бы ему перехитрить невесомость?»

— Удивительно, — восхитилась Сандра. — Еще в конце двадцатого века над сложнейшей проблемой адаптации к невесомости и над последующей реадаптацией бились выдающиеся ученые. А этот мальчик вполне самостоятельно, интуитивно подошел к будущей проблеме космонавтики и осознал ее сложность!

— Не только осознал, но и пытается сам решить ее, — сказал Вельский. — Посмотрите-ка на эти рисунки и схемы. А теперь взгляните на эти формулы. Они относятся уже к другой, еще более важной проблеме!

— Поразительно, — сказала Сандра. — Неужели это был проблеск…

— Да, Сандра Николаевна, теперь, после детального изучения этой папки, мы можем твердо сказать: Сережа был гений, не успевший реализовать свои способности.

— Мальчик погиб во время блокады Ленинграда при неизвестных обстоятельствах, — пояснил директор Центрального архива. — Семья, все близкие его тоже погибли. Потомков его родственников разыскать не удалось. Эта папка — все, что от него осталось. Каким образом она уцелела — неизвестно.

— Его гибель — невосполнимая потеря, — вздохнул Вельский. — Не ему ли было суждено приблизить наступление космической эры? Ведь в своих рукописях Сережа касается многих важнейших тем космонавтики. Однако нам казалось, что наше настоящее и тем более будущее гибель Сережи особенно не затронула. Да и вы, Сандра, вероятно, подумали: какая разница, на сколько десятков лет раньше или позже наступила космическая эра? Важно, что наступила! Не так ли? Но пришлось изменить мнение после того, как прогнозатор произвел экстраполирование идей, содержащихся в рукописях Сережи. Прогнозатор сделал неопровержимый вывод: оказывается, Сережа был на пути к созданию космического корабля, способного достичь околосветовой скорости. Это проблема, над разрешением которой мы безрезультатно бьемся сейчас! До вашего прихода мы обсуждали здесь, что и как сделать, чтобы уберечь гениального маленького ленинградца. По расчетам прогнозатора Сереже потребовалось бы около тридцати лет для воплощения своих замыслов с последующим проектированием КОССа — корабля околосветовой скорости. Мы размышляли и над тем, кто из десантников способен спасти Сережу. И остановили свой выбор на вас, Сандра! Но прежде чем дать согласие, трезво оцените свои силы: задание будет неимоверно трудным и опасным. Вы окажетесь в блокадном городе, подвергаемом артиллерийским обстрелам и бомбежкам. Прибавьте еще голод — предугадать невозможно, как долго затянется ваша командировка. Ваша жизнь подвергнется большому риску.

— Благодарю за доверие, я согласна! — с готовностью ответила Сандра.

— Итак, основная ваша задача — вывезти мальчика из блокадного Ленинграда.

— А до блокады разве нельзя?

— Вырвать мальчика из семьи, из привычного уклада жизни, из родного города? Исключено. Каким образом? Эвакуировать в наш век? Вне своей эпохи человек нежизнеспособен. Это всем известно. Корнями связанный со своей эпохой, он будет чувствовать себя чужеродным пришельцем и неминуемо зачахнет. Имеются у вас еще какие-нибудь соображения о предстоящем задании? Нет? Тогда обсудим детали. И прежде всего — срок заброски в Ленинград и необходимое обеспечение.

2

Вечером 21 июня 1941 года Сандра не могла уснуть. Вышла из дому, бесцельно поехала на набережную Невы.

Было по-летнему тепло, но ее знобило. Сандра словно физически ощущала, как грозно и стремительно накатывается война. Через считанные часы она черным ураганом обрушится на миллионы людских судеб, ломая их, калеча, перечеркивая планы, сокрушая мечты. Окаменеет от горя огромная страна, заголосят у военкоматов женщины, провожая любимых, и поднимется народ на борьбу, тяжелую и кровавую… Как горько знать, что предстоит перенести, не имея возможности ничего изменить…

А ночь… Какой прекрасной была последняя мирная ночь! Под тревожным сиянием высокого розовато-жемчужного неба здания казались призрачными. Деревья не шевелились; подобно театральным декорациям, они выделялись четко и резко на фоне светлого неба. Нева будто замерла, от неба почти неотличимая, такая же розовая и жемчужная.

На проспекте 25 Октября было особенно многолюдно. Белые платья женщин, обилие цветов, зеркальные витрины, отражающие светлое небо, радужная россыпь огней кинотеатров, шипение зеленых вспышек над дугами трамваев, их веселый перезвон и смех, улыбки, блеск счастливых глаз…

Вглядываясь во встречных, веселых и беззаботных, Сандра вспоминала виденные ею перед экспедицией в прошлое гигантские могилы Пискаревского кладбища. Это они, идущие сейчас по улицам, счастливые, молодые, полные жизни и надежд на будущее ленинградцы, лягут в них через какие-нибудь семь месяцев. Ей хотелось встать посреди проспекта и закричать: «Люди, завтра война! Кто не занят на производстве, нужном для обороны, — уезжайте из города! Вывозите детей, пока не захлестнула вас петля блокады!»

Нельзя кричать: скажут — сумасшедшая. Надо стиснуть зубы и молчать. Оказывается, какая это мука — заранее знать грядущее!

Не в силах больше находиться в толпе, Сандра свернула на канал Грибоедова. Теперь попадались лишь одинокие прохожие да в тени деревьев или у решетки набережной стояли влюбленные пары.

Хотя в четверг и пятницу прошли грозы, ночь была жаркая, душная. Окна домов открыты. За тюлевыми занавесками мягкое сияние матерчатых абажуров — оранжевых, голубых, желтых. Играли патефоны. Из ближайшего окна звучал мягкий тенор:

И ночами снится мне недаром

холодок оставленной скамьи,

тронутые ласковым загаром

руки обнаженные твои…

«Танго — старинный танец двадцатого века», — определила Сандра и прислушалась.

Неужели не вернется снова

этой лунной ночи забытье,

тихий шепот голоса родного

робкое дыхание твое…

Музыка — примитив, слова — суррогат поэзии. Но вопреки всему танго ей нравилось. «В нем есть тепло, задушевность… Или ошибаюсь, — размышляла Сандра, — и оно привлекает только потому, что в моем рациональном веке, стыдящемся открытого проявления душевных порывов, подобного наивного и искреннего выражения чувств никогда не услышишь?»

Сандра шла медленно. И незаметно, как в попурри, одна мелодия переходила в другую. Задумчивое танго «Дождь идет» сменялось задорным пасодоблем «Рио-Рита», а серебряные аккорды «Весеннего вальса» — озорной румбой «Кукарача».

Сандра легко узнавала мелодии, которые ранее слышала лишь в исторической фонотеке Института АСВ. Даже припоминала их названия. Но то, что раньше было для нее историей музыки далекой эпохи, вдруг обрело совершенно иной смысл. Теперь Сандра слышала эти мелодии не в записях, снятых с архивных полок, а в их первоначальном исполнении. Отвлеченное философское понятие «быть современником» неожиданно реализовалось в конкретном слуховом восприятии. Быть современником — значит быть неразрывно связанной с тем, что тебя окружает, стать частичкой, из которой складывается мир.

Несколько шагов — и новая песня:

Любимый город

может спать спокойно,

и видеть сны,

и зеленеть среди весны…

Через несколько часов должен был наступить новый день, такой же прекрасный и солнечный, как и субботний…

23 часа 35 минут. Только что, как знала Сандра из исторической хроники, народный комиссар Военно-Морского Флота Кузнецов предупредил по телефону командующего Балтийским флотом Трибуца о необходимости объявить по флоту оперативную готовность № 1, чтобы во всеоружии отразить возможное нападение…

За шторой окна на втором этаже — силуэты танцующих. Опять танец, милый в своей непосредственности:

Когда простым и нежным взором

ласкаешь ты меня, мой друг,

необычайным цветным узором

земля и небо вспыхивают вдруг…

23 часа 37 минут. Все соединения и военно-морские силы Балтийского флота начали получать приказы для перехода на готовность № 1. Война — на пороге!

После полуночи небо начало наливаться зеленью и синью, оставаясь розовым только у горизонта. Похолодало. Застегнув жакет на все пуговицы и поглубже натянув берет, Сандра продолжала кружение по городу.

«2 часа 30 минут, — подсказывала беспощадная память. — На всем протяжении советских западных границ немецко-фашистские войска закончили последние приготовления. Штурмовые отряды первой волны вторжения сосредоточены в непосредственной близости от границы. Стволы артиллерийских батарей наведены на советские погранзаставы».

Перерезая набережную, навстречу Сандре двигалась цепочка выпускников-десятиклассников. Девушки — в белых и розовых платьях значительно ниже колен, юноши — в светлых рубашках с отложными воротничками. Взявшись за руки и дружно шагая в ногу, школьники пели:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда…

Приблизившись к Сандре, цепочка изогнулась, и школьники закружились вокруг нее, смеясь, не выпуская из кольца.

— Кто вы? — спросил один из мальчиков.

— Студентка Библиотечного института.

Сандра не обманывала. Месяц назад, сразу же после прибытия в Ленинград, она представила в этот институт документы о своем переводе из московского института, была принята (но без предоставления общежития — что ей и требовалось) и теперь сдавала экзамены. Период адаптации прошел успешно.

3 часа 00 минут. Немецкие бомбардировщики к взлету готовы.

— Девушка, не хмурьтесь! Идемте с нами! — закричали Сандре из налетевшей новой стайки десятиклассников.

Ах, как гордо поглядывали мальчишки на девчонок! Они были в бордовых, светло-зеленых, голубых «бобочках» — самых шикарных трикотажных рубашках с короткими, до локтей, рукавами, в белых полотняных брюках. А на ногах у них — подумать только! — были белоснежные парусиновые туфли, начищенные зубным порошком.

Мальчишки, мальчишки, сколько вас уцелеет?… Как вы красивы сейчас!

Уже в седьмом часу утра, падая с ног от усталости, на Лиговском проспекте села Сандра в «десятку», нужный ей трамвай.

Новенький вагон был пуст и полон блеска. Сверкали только что вымытые стекла, металлические скобы и поручни. В раскрытые окна влетал свежий ветерок. Приятно пахло краской.

Вынув из карманчика пятнадцать копеек разными монетами, Сандра протянула их пожилой кондукторше, затянутой в форменную тужурку с белыми металлическими пуговицами. Темно-синий берет кондукторши был кокетливо сдвинут чуть набок. Под рукой — потертая кожаная сумка, на груди, на проволочной петле, — рулончики билетов.

— Ой, девка, пороть тебя некому, — пересчитывая монеты и отрывая билет, строго выговаривала Сандре кондукторша. — Себя бы пожалела, да и мать тоже. Мыслимо ли дело до такой поздноты гулять? На тебе лица нет, зеленая совсем! Да и милый твой хорош. Как девчонке голову кружить — так тут как тут, а домой провожать — нету, испарился, гусь лапчатый!

— Да я не со свидания, — пробовала оправдаться Сандра.

— Знамо, что с работы, со смены тяжелой. Все мосты небось развела, ни одного не оставила… Ох, девки, девки! Забот с вами сколько, пока суженого найдете… Хоть и то сказать: когда и погулять, как не в молодости?… Ты, доченька, садись-ка там, у передней площадки, — не так дует. Да подремли. Где тебе выходить-то?

— На Расстанной.

— Ладно уж, отдыхай, гулена ты милая. Когда надо — разбужу. Поехали!

И кондукторша дернула за сигнальный шнур.

«Гулена» привалилась в уголке к подрагивающей стенке вагона, не заметив, как под ритмичный перестук колес заснула. Но и во сне продолжала страдальчески хмуриться.

— Ах ты сердешная! Не везет тебе, видно, девчонке-то, — поглядывая на нее, качала головой кондукторша. — Поди, обидел кто, а тут я еще со своими поучениями… Пусть тебе хоть хорошее приснится…

А Сандре в огне и дыму снилась Брестская крепость.

* * *

Своим ключом Сандра открыла дверь и удивилась. Несмотря на ранний час и воскресенье, все семейство Анны Петровны уже завтракало на кухне. Так аппетитно пахло только что сваренным кофе и свежеиспеченными булочками, что Сандра вдруг ощутила волчий голод.

— Доброе утро, Сандра! Как раз вовремя! Садись-ка с нами за стол.

Анне Петровке никто не дал бы больше тридцати пяти лет. Всегда аккуратно причесанная и со вкусом одетая, она выглядела моложе своих лет. Оставшись вдовой после смерти мужа, убитого под Выборгом в войне с белофиннами, замуж вторично не вышла. Но духом не пала, хотя, конечно, на скромную библиотечную зарплату ей было трудно растить троих детей. Таня нынче закончила десятый класс, Сережа — седьмой, а шестилетняя Катенька ходила еще в детский сад.

— Спасибо, Анна Петровна, я уже позавтракала, — отказалась Сандра.

Ей было неловко пользоваться добротой хозяйки, зная, как она перебивается от зарплаты до зарплаты. Вот и комнатку ей сдает.

— Брось, Сандра, церемонии! Присаживайся!

— Разве только чашечку кофе, — сдалась Сандра и вышла на кухню.

— Вот и прекрасно. Сережа, подвинься да закрой книгу! Сколько раз говорила — за едой не читают. — Анна Петровна вздохнула. — Видали книгочея? Себе на горе приохотила к фантастике. Сначала всего Жюля Верна одолел, а потом — и Циолковского, что смог достать. А в результате? Табель принес — смотреть стыдно. Даже по естествознанию — посредственно! Позорище! А все почему? Из-за чтения. Не учит уроки как следует.

— Ма, разве я виноват, что мне больше математика нравится? Не то что всякие там пестики и тычинки — мура какая-то.

— А что читаешь? — поинтересовалась Сандра.

— Александра Беляева, «Звезду КЭЦ», — с сожалением закрывая книгу, сказал Сережа. — Как думаете, Сандра Николаевна, будут такие космические станции около нашей планеты или нет?

— Вероятно, будут, — улыбнулась Сандра.

Ах, если бы могла она рассказать мальчику, что в раннем детстве, потеряв родителей, погибших при аварии планетолета, была взята бабушкой на ОКП. Что ОКП означает Орбитальное космическое поселение — и названо оно в честь создателя первых космических кораблей Сергея Павловича Королева.

ОКП маленькой Сандре нравилось. Все было в нем: море с чистейшей пресной водой, окаймленное золотыми песчаными пляжами, стадионы, парки с вечнозелеными деревьями, оранжереи, поля, цветники, белоснежные пирамиды тридцатиэтажных домов с террасами, утопающими в цветах; даже небо там было совсем как настоящее, на нем умело имитировались утренние и вечерние зори, облака, дрожание и переливы ночных звезд. Но какие-то смутные воспоминания иногда нет-нет да и тревожили маленькую Сандру. Ей казалось, что она припоминает могучие раскаты грома, фиолетово-красные всплески молний, неистовость ливня, а потом, утром, после грозы, — удивительный запах мокрых тополиных листьев. И она тосковала по далекой Земле. Ей казалось, что на острове, плавающем в космосе, и запахи какие-то стерильные, чужие.

«Поверь, Сережа, нет ничего прекраснее Земли, все краски космоса меркнут перед ней!» — так закончила бы она свой рассказ…

— Мама, ты слышишь, что говорит Сандра Николаевна? — обрадовался Сережа. — А ты спорила со мной, что КЭЦ — пустая выдумка и что такие станции из-за дороговизны не станут строить. А я знаешь что надумал? На таких станциях надо…

— Сережа, не болтай за столом, — оборвала его Анна Петровна. — А ты, Сандра, не потакай ему, а то спокойно и поесть не даст. Засиживаться нам нельзя. Мы ведь через час уезжаем, уже и вещи собраны. Хотела тебе записку написать, чтобы без нас цветы поливала.

— Уезжаете? Куда? Почему так внезапно?

— К маме моей. Ночью телеграмму сестра прислала: «Мама серьезно заболела». Я уже и билеты взяла.

— А зачем детей-то с собой берете?

— Не знаю, сколько там пробуду. Не могу же здесь без присмотра оставить. Близких родственников нет, у тебя сессия. А у меня как раз отпуск. Если, дай бог, с мамой обойдется все благополучно, задержимся у нее, погостим.

— А в каком городе живет мама?

— В Житомире.

Сандра вздрогнула: вот она — первая критическая ситуация для Сережи. Не под Житомиром ли он был убит?

— Анна Петровна, — решительно сказала она, — ни вам, ни детям в Житомир ехать нельзя. Сдайте билеты.

— Почему? — поразилась Анна Петровна.

— Потому что… — замялась Сандра и замолчала.

Не могла же она заявить, что германские самолеты сегодня уже ранним утром бомбили Житомир, Киев, Севастополь! Анна Петровна все равно не поверит: откуда у студентки такие сведения? Но и отпускать Анну Петровну с детьми в прифронтовую полосу нельзя. Оттуда хлынут толпы беженцев, там немецкие самолеты наносят удары по шоссейным и железным дорогам… Как же удержать Анну Петровну от поездки? Нужна мгновенная импровизация! Скорее!

— Анна Петровна, — сказала Сандра, — позвольте поговорить с вами наедине.

— Пожалуйста, — сказала та и увела Сандру в свою комнату. — Ну, слушаю, что за секреты?

— Анна Петровна, в какой-то степени я обладаю пророческим даром. Откажитесь от поездки: она будет гибельна!

— О, да ты оправдываешь свое имя. Сандра — почти Кассандра. Но почему я должна тебе поверить?

— Не иронизируйте. Нет у меня никаких доказательств. Пока нет. Но внутренний голос говорит мне, что в полдень вы узнаете нечто такое, что заставит вас поверить мне. Подождите до полудня! В конце концов, если в полдень ничего не случится, сможете уехать и на вечернем поезде.

— Но что случится-то?

— Не знаю, но непременно что-то важное.

Повинуясь тону, которым говорила Сандра, Анна Петровна перестала улыбаться.

— Каким же образом ты предвидишь? — спросила она недоверчиво.

— Мне снятся сны, которые потом обязательно сбываются. Вещие сны. Неделю назад приснилось, что в четыре часа дня на Кирочной женщина под трамвай попала. Запомнилось — в руках у нее был молочный бидончик. На следующий день случайно в этот же час проходила по Кирочной. И что же? На моих глазах так все и случилось, как во сне видела…

— Да-а… — задумчиво сказала Анна Петровна. — Но почему нам-то нельзя ехать, тебе тоже что-нибудь приснилось?

— Вот именно! Будто вы, Таня, Катя и Сережа сидите в вагоне поезда, идущего на полном ходу. Окно открыто — колеблется шторка. И вдруг в окно пахнуло дымом! Вы подбежали к окну, высовываетесь, а впереди по всему горизонту — сплошная стена огня! Поезд стремительно мчится прямо в него. И тогда вы закричали: «Что я наделала? Теперь — не спрыгнуть, нам нельзя было ехать!» От вашего отчаянного крика я и проснулась.

— Ну и сон! — передернула плечами Анна Петровна. — Но странно как-то из-за сна откладывать поездку. Мать больна, а если что…

— Анна Петровна, зачем испытывать судьбу? Не хотите откладывать поездку — поезжайте, но только, если ничего не случится, после полудня. Пусть и смешно так думать, а вдруг сон-то, как говорят, в руку?

— Удивительная ты девочка, — заколебалась Анна Петровна и, взглянув на дверь, за которой смеялись Таня и Катя, сказала: — Ладно, послушаюсь тебя — задержусь.

— Правильно! — одобрила Сандра. Она не сомневалась, что в двенадцать часов, узнав о начале войны, Анна Петровна отменит поездку…

А теперь хоть несколько часов, но поспать…

* * *

Проехав Аничков мост, Сандра сошла с трамвая и по солнечной стороне проспекта 25 Октября пошла в сторону Адмиралтейства. Шел двенадцатый час.

По тротуару текла беспечная, благодушно настроенная толпа. Преобладали мужчины.

Сандра внимательно разглядывала идущих навстречу людей.

11.54. До официального объявления войны — шесть минут. Сандра поспешила к уличному громкоговорителю, укрепленному около гастронома № 1, или Елисеевского магазина, как его называли все ленинградцы.

11.55. В черном рупоре громкоговорителя щелкнуло, и раскатисто, весомо раздались тяжелые слова:

«Внимание, внимание! Через несколько минут по всем радиостанциям Советского Союза будет передано важное правительственное сообщение! Слушайте наши радиопередачи!»

Люди останавливались, поднимали голову, подходили к столбу. Скоро у кромки тротуара образовалась толпа человек в двадцать. Подходили еще и еще.

Их лица выдавали волнение. Международная обстановка была сложной. Ленинградцы чувствовали, что важное сообщение не будет хорошим. Тихо переговариваясь, они напряженно ждали.

12.00!

«Работают все радиостанции Советского Союза!»

— возвестил громкоговоритель. Затем необычное обращение «к гражданам и гражданкам Советского Союза» заставило людей затаить дыхание.

И вот они, страшные слова:

«Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие…»

Сандра оглянулась — люди вокруг словно окаменели. Атлетического, сложения человек слушал с таким выражением лица, будто уже увидел сраженных в атаке друзей.

«…Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством…»

Пожилая женщина, опустив голову, прижала к губам руку, словно старалась сдержать крик.

Юноша лет двадцати смотрел вперед невидящими глазами. С кем он мысленно прощался — с матерью, с невестой?

«…Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, — продолжал звучать радиоголос, — Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины…»

Сандра вдруг перестала замечать, что творилось вокруг. Охваченная чувством общей беды, она словно забыла о своей причастности к двадцать второму веку. Это и к ней относились теперь слова:

«…Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Минуту или две все оставались неподвижными.

— Господи, что теперь будет-то? — нарушила тишину женщина с продуктовой сумкой.

— Не расстраивайся, мамаша. Пойдем воевать — никого в обиду не дадим! — отрезал атлет. — Разделаем их, гадов, под орех. Недели две — и врагам крышка.

— Не скоро ли? — усомнился рядом стоявший пожилой человек. — Почти вся Европа под германцем ходит. Военный потенциал у него велик. Силища на нас прет.

— Ничего, сдюжим. Пусть через месяц, но раскатаем их как миленьких!

— Правильно! — воскликнул паренек. — Мне б винтовку!

— С винтовкой не больно навоюешь, — послышалось в ответ.

— Так у нас и танки есть, и самолеты — еще какие! — горячо возразил юноша. — Смотрели кинофильм «Если завтра война»? Там все показано, как будет.

— Пошли в райком! — сказал кто-то в толпе.

— На призывной пункт!

Люди постепенно расходились. Они были подавлены услышанным, но не растеряны.

* * *

— Вот спасибо, что отговорила ехать! Слышала выступление по радио? Твой сон и впрямь пророческим оказался! — таким возгласом встретила Сандру Анна Петровна, едва та переступила порог дома. — Сестра уже телеграмму прислала, предупреждает, чтобы я не выезжала… Спасибо тебе, Сандра. Может быть, еще что посоветуешь? Я верю тебе…

Сандра обрадовалась… Перед ней открывалась благоприятная возможность убедить Анну Петровну сделать запас продовольствия. Вероятнее всего, Сережа умер не от осколков снаряда или бомбы, а от голода, который станет главной причиной массовой гибели детей и подростков. Но вначале следует убедить Анну Петровну выехать из Ленинграда.

— Могу и посоветовать, — сказала Сандра. — Забирайте-ка, Анна Петровна, детей и уезжайте с ними куда-нибудь за Волгу, на Урал или в Сибирь. Там у вас есть какие-нибудь родственники или знакомые?

— Уезжать из Ленинграда? С какой стати?

— Мало ли что может произойти: война! Ведь граница близко, — уклончиво ответила Сандра.

— И такое ты советуешь мне, коренной ленинградке! — рассердилась Анна Петровна. — Пусть война, да мы не крысы, бегущие с корабля… Благодарна тебе за заботу о нас, но прошу впредь подобного не советовать… Кстати, знаешь, куда убежала Танюшка? Записываться в сандружинницы. «Наши мальчики, — говорит, — воевать пойдут, а нам, девчонкам, за их спинами прятаться?» Не стала ее отговаривать… Так могу ли я девочку оставить здесь одну, пока она на курсах? Да и мои руки городу пригодятся.

Тогда Сандра предприняла попытку уговорить Анну Петровну заготовить побольше продуктов. Но эта попытка также не имела успеха.

— Перебои с продуктами? У нас в Ленинграде? Такого быть не может. Да и война-то долго не продлится.

— А если война все-таки затянется? И представьте, кроме хлеба, в магазинах ничего не будет. Как тогда?

— Зачем представлять ужасы? Что-то ты не в меру перепугалась. А ты комсомолка. Не к лицу тебе делать подобные предположения.

— А если все-таки сделать?

— Скупать продукты я не буду. Можно же панику вызвать! Что произойдет, если все кинутся по магазинам? Тогда и в самом деле полки пусты будут… Нет, нет, не уговаривай, на такое я не пойду. Я не куркуль какой-нибудь, заботящийся лишь о собственной шкуре.

«Осечка, — огорчилась Сандра, — и эти доводы основательны. А ведь на совещании в Институте АСВ кто-то предлагал даже до блокады эвакуировать Сережу из города… Не учли ее руководители всей силы патриотического подъема ленинградцев».

В программе, полученной в Институте АСВ, было подробно указано, что надлежит делать ей в городе после объявления войны. Сандра заранее знала, что в Библиотечном институте разместится госпиталь, в первые месяцы войны она будет работать токарем, а затем станет бойцом спасательного комсомольского отряда.

Обо всем этом Анне Петровне не скажешь. Не объяснишь ей, что она, Сандра, не имеет права записываться ни в сан дружинницы, ни в школу радистов, потому что нельзя ломать заранее намеченную, тщательно разработанную программу, внося в нее элементы случайности.

И с каким презрением смотрела на Сандру Анна Петровна!. Вот, оказывается, и еще одно из тяжелых испытаний: ее заподозрили в трусости…

* * *

Сегодня, воскресным утром 29 июня, они провожали первые десять эшелонов с детьми, уходящие в районы Луги и Красногвардейска. Ребятишек собирались вывезти туда, где в мирное время они отдыхали в пионерских лагерях и на летних дачах детских садов.

Сандра приехала вместе с Анной Петровной проводить Сережу и Катеньку. Пятнадцать тысяч ребятишек готовились вывезти ленинградцы… под удар наступающих танковых группировок! А Сандра, зная об этом, ничего не могла сделать, ничего! Она осунулась, почернела за несколько утренних часов.

Весь проспект был заставлен вереницей трамваев самых разных маршрутов. Они подходили с двумя, тремя прицепами, доставляя все новые и новые отряды малышей. Выходивших детей встречали дежурные с красными повязками на рукавах и вели к разным концам площади, где детей собирали по районам города. Подходы к площади были запружены провожающими.

Перед группками ребятишек взрослые расступались, образуя коридор. И они шли по нему, встревоженные необычной обстановкой и потому серьезные, молчаливые. У многих за спиной рюкзачок. Белые платьица у девочек, легкие курточки у мальчиков. Зачем им теплые вещи? Ведь они уезжают лишь на лето! В лагерях и на дачах они будут в полной безопасности, а там и война кончится, дети вернутся домой. И плыли, плыли сквозь чащобу взрослых пышные бантики, голубые «республиканки» с красными кисточками, белые панамки и беретики. Самые маленькие ребятишки, трех — пяти лет, шли парами, крепко взявшись за руки. Испуганные многолюдьем, они растерянно смотрели по сторонам, но крепились, не плакали… Маленькие мужественные лениградцы!

Сандру поразила их дисциплинированность. Старшие не разбегаются, младшие не капризничают, а в духоте, на раскаленной солнцем площади стоят там, где их поставили, терпеливо ожидая команды на посадку.

С площадью что-то случилось. Частые звонки трамваев и гудки автомобилей раздаются словно в пустыне. Сияет солнце, но будто повеяло ледяным ветром — дети покидают город. Такого еще не было. И молчат взрослые. Тревожно томимые недобрыми предчувствиями, смотрят они на проходящих ребятишек.

— Московский район, на посадку! — провозгласил в рупор человек, стоящий невдалеке от Сандры. — Товарищи воспитатели, прошу следовать за мной в порядке нумерации вагонов…

Через считанные минуты маленькие зеленые вагончики были окружены плотной толпой родителей, а в открытые окна к ним перегибались дети, крича, смеясь, размахивая руками:

— Мамочка, папа, я здесь!

— Я села у окна!

— Тут не жарко!

А снизу на них растерянно смотрели матери, то ли радуясь за детей, то ли горюя — не поймешь.

— Береги себя, береги! — как заклинание твердила каждая.

— Не беспокойся, мамочка! — кричали сверху.

Сандра отчетливо вдруг представила себе, как на каком-нибудь перегоне под Лугой на эти игрушечные деревянные вагончики налетают двухмоторные «мессершмитты» и безнаказанно, словно забавляясь, расстреливают их из пулеметов. Звон стекла, брызги белой щепы. Пули пронзают дощатые стенки вагонов, как бумагу. И отчаянный крик: «Мама, мамочка!» А самолеты, сделав разворот, забрасывают эшелон бомбами. Горят вагоны и падают под откос, и все рвется зов. «Мама, мамочка!..»

Сандра, наверное, изменилась в лице, потому что Анна Петровна, взглянув на нее, испуганно спросила:

— Что с тобой?

— Голова закружилась. От жары. Сейчас пройдет.

— Сандра Николаевна, я вам подарок оставил, на вашем столе! — по пояс свесившись из окна, закричал Сережа.

— Какой подарок, Сережа?

— Роман «Прыжок в ничто» Беляева. У вас же завтра день рождения!

«Прыжок в ничто»!.. И Сережу, и Катечку, и всех ребятишек она отпускает прямиком под бомбы и гусеницы! Надо что-то предпринять — пусть хоть один шанс из тысячи!..

— Анна Петровна, извините, отойду в тень, — сказала Сандра и, миновав кольцо провожающих, поспешила к первым вагонам.

Начальник эшелона должен быть где-то там. Надо скорее его отыскать. Что она скажет — она не знала. Но понимала: только он может задержать отправку эшелона.

Она уже не шла — бежала, спрашивая:

— Где штабной вагон?

— Дальше, дальше, — говорили ей.

Поздно, не успеть. Сандра остановилась. Взгляд упал на большой ящик. Он лежал позади толпы, стоящей около вагона. Вскочила на него и звонко закричала:

— Товарищи!

На возглас обернулись. Несколько человек подошли к ней. Тогда она закричала так громко, как только могла:

— Товарищи, задержите отправление!

— Почему? Кто такая? — послышались недоуменные вопросы. Около нее закипел людской водоворот. Сверху она видела, как через толпу к ней протискиваются два милиционера в белых гимнастерках.

— К Луге и Красногвардейцу детей везти нельзя! — кричала она, уже понимая, что ей не поверят. Но остановиться не могла. Она должна предупредить, обязана. — Четвертого июля немцы ворвутся в Ригу, пятого — в Остров, девятого — в Псков! — торопливо кричала Сандра. — Десятого июля немецкие танки прорвут фронт Одиннадцатой армии и устремятся к Луге! Нельзя туда везти детей! Немедленно задержите эшелон!

Сначала ее слушали с изумлением. Потом возник грозный ропот. Последние ее слова почти заглушили яростные крики негодования:

— Замолчи, мерзавка!

— Не морочь нам головы!

— Испугать захотела? Не выйдет!

Шум прорвал мужской гневный бас:

— Братцы, это провокатор! Что вы слушаете?!

Толпа качнулась. Еще миг — и она бросится на Сандру. Выхода у нее не было — она нажала кнопку микропространственного переброса. На глазах разъяренной толпы «мерзавка», только что кричавшая с ящика, вдруг бесследно исчезла. В то же самое мгновение на другом конце города, на Кировском проспекте, на скамейке у памятника «Стерегущему», неизвестно откуда появилась девушка, до смерти перепугав сидящую там старушку.

— Свят, свят, свят! Сгинь, нечистая сила! — закрестилась она.

А девушка, с независимым видом соскочив со скамейки, быстро пошла в сторону Невы, к трамвайной остановке.

3

Домой Сандра приехала после Анны Петровны. Хозяйку она застала на кухне. Безвольно опустив руки, та сидела у немытой посуды.

— Ты видела, как шпионку поймали?

— Какую? Нет, не видела.

Женщины схватили. У четвертого вагона. Нахальная такая и, говорят, молодая. Орала, что мы, дескать, ребят под немецкие танки везем. Мол, немецкие войска скоро до Луги дойдут. Думала испугать.

— А что со шпионкой сделали?

— Сдали куда надо. Чуть не растерзали. И не жалко. Тут и так на душе кошки скребут, как там ребятишки без нас будут, а она решила на этом спекулировать. Да попадись она мне — своими руками придушила бы!

Сандра была совершенно подавлена случившимся. Несмотря на все ее усилия, Сережа вышел из-под ее опеки. Сандра винила себя. А когда вспоминала сцену на перроне, становилось совсем плохо. Как могла она забыть, что исторические события изменить нельзя? Какая глупость: вздумала отменить акцию общегородского масштаба — эвакуацию детей!

— Да, забыла сказать, — услышала Сандра голос Анны Петровны, — пропала твоя сессия!

— Почему?

— Повестки всем принесли. С завтрашнего дня — на оборонные работы. Вместе пойдем. Или испугалась?

— На какие работы?

— Щели рыть, окопы. Или подвалы под бомбоубежища приспосабливать. Завтра скажут… Ну как, пойдешь?

«Пока Сережи в городе нет, вполне могу располагать собой, — подумала Сандра. — Вот и утешение в беде: своими руками помогу ленинградцам. Хоть крошечная частичка моего труда ляжет в оборону Ленинграда!» И с легким сердцем сказала:

— Конечно, пойду!

* * *

Глинистая, плотная земля не поддавалась. Отбросив лопату, Сандра взялась за кирку. До чего же она тяжелая, будто свинцом налитая, а долбить надо. Болит поясница. Пот щиплет глаза. Острая боль в ладонях — сорванные мозоли трутся о грубый брезент рукавиц. Но остановиться нельзя: вокруг все копают. Надо превозмочь слабость, желание упасть. Надо вскидывать и вскидывать примитивное землеройное орудие труда.

Ранним утрой начальник — подполковник, судя по эмблемам на петлицах, сапер, — ставя задачу, просил:

— Товарищи, бабоньки дорогие, постарайтесь! Противотанковый ров нужен как можно скорее! Тут равнина, танкоопасное направление. Прорвутся сюда немецкие танки — и прямым ходом к Ленинграду. От вас зависит задержать их на этом рубеже!

И они старались. Шел десятый час без отдыха Короткий перерыв, чтобы поесть, — и опять за лопаты…

С трудом повернувшись, Сандра оглянулась. Вдоль рыжего, свежевыкопанного широкого рва до синеющего на горизонте леса работают тысячи людей. Во рву стоят террасами, на разных уровнях, выбрасывая наверх землю. Непрерывное посверкивание лопат и кирок… В основном здесь женщины. Тяжело им без сноровки. Да и одеты многие не для землеройных работ. Иные в изящных ботиках, туфлях. А стоять надо иногда и в воде, в холодной глинистой жиже. Но упрямо вгрызаются лопаты в неподатливую землю…

«В конце июня, июле и августе сорок первого года, — вспомнились Сандре строчки исторической хроники, — на оборонных работах вокруг Ленинграда было занято полмиллиона человек. Лениградцы вырыли 700 километров противотанковых рвов и почти 27 тысяч километров окопов. Укрепления, созданные ими, стали важным подспорьем для войск, защищающих город…»

Ныне Сандра узнала, что стоит за скупыми строчками исторической хроники. И ее наполнила гордость, что она тоже принимает участие в создании оборонительного рубежа.

«Когда вернусь в свой век, к друзьям, завидовать мне будут», — подумала Сандра и, опять берясь за лопату, крикнула:

— Анна Петровна, как вы?

— Не спрашивай, при последнем издыхании, — отозвалась та. Стоя на ступень выше, она не переставая подхватывала лопатой землю, подаваемую Сандрой, и перебрасывала ее наверх.

Выглядела Анна Петровна довольно комично, в черных резиновых сапогах, синем лыжном костюме и летней белой шляпе с широченными полями. Шутники утверждали, что этой сочинской шляпой она демаскирует весь оборонный объект.

— Не сделать ли перекур? — предложила Анна Петровна.

— Точнее, «переед» с удовольствием, — поддержала Сандра. — Но лучше со всеми. А то как-то неловко: люди копают а мы будем прохлаждаться.

С юго-запада показались два двухмоторных самолета. Быстро приблизились. Минута — и они, низко летящие, стали видны сбоку, хорошо различимы в деталях: как бы обрубленное крыло, длинная застекленная кабина, тонкий фюзеляж и необычный двойной хвост.

В двухмоторных самолетах Сандра узнала «Мессершмитты-110», самые мощные фашистские истребители. Каждый из них вооружен пятью пулеметами и двумя пушками. Сандра мгновенно оценила обстановку. Она замахала над головой лопатой и что было силы закричала:

— Ложитесь — будет обстрел! Немецкие истребители!

Женщины обернулись, засмеялись:

— Немцы? Ну и пусть себе летают. Что они, с бабами воевать будут?

Никто из них и не подумал лечь. Истребители, сделав крутой разворот, снизились до бреющего полета и понеслись надо рвом.

Рррр-ра! — с оглушительным треском разорвалось небо. Это стеганули пулеметы.

Сандра кинулась на землю. Рядом будто хлестнули длинным бичом — колюче брызнула сухая глина, по которой прошла пулеметная очередь. Черная, грохочущая тень, ударив жаркой, удушливой волной, на миг закрыла светлое небо — промчался первый «мессершмитт».

Сандра приподняла голову. Анна Петровна, окаменев от ужаса, стояла, опершись на лопату. Второй истребитель стремительно приближался.

Сандра вскочила, бросилась к Анне Петровне:

— Ложитесь!

Она хотела сбить ее с ног, но «мессершмитт» оказался быстрее Сандры. Огненные трассы полоснули по склонам рва. Анна Петровна упала.

Когда Сандра склонилась над ней, то услышала только шепот:

— Не оставляй детей…

Истребители умчались. Убитых — а их вместе с Анной Петровной оказалось восемь человек — отнесли в сторону от рва, положили на брезент.

— Не будем терять времени! За нами Ленинград, товарищи! — услышала Сандра чей-то голос.

К вечеру противотанковый ров был вырыт.

4

Сандра открыла глаза… Полумрак, жестко, тесно… «Где я? Почему с моим пробуждением не начинают голубеть стены спальни? Почему не слышно у изголовья плеска фонтанчиков и воздух не напоен ароматом цветущих яблонь? Почему постель не обеспечивает телу невесомость и приходится лежать на боку, а не парить? Почему… Да я же в чужой эпохе, в Ленинграде сорок первого года двадцатого века, — сообразила наконец Сандра. — И сегодня 8 сентября. На заводе мне дали отгул за неделю непрерывной работы».

Сандра знала, что сегодня вечером Сереже предстоит очень страшное испытание и она обязательно должна быть с мальчиком.

Пока первые итоги ее работы в Ленинграде неутешительны. Правда, Сережа с Катей невредимыми вернулись из пионерского лагеря, но это не ее заслуга — всего только везение, слепой случай… После гибели Анны Петровны становилось все сложнее и сложнее обеспечивать безопасность Сережи, особенно после 4 сентября — начала артиллерийских обстрелов Ленинграда, начала планомерного уничтожения гитлеровцами гражданского населения города.

К сильнейшей тревоге Сандры, мальчику все чаще и чаще приходилось бывать на улицах. Таня работала медсестрой в госпитале на Обводном, и вся тяжесть хозяйственных забот по дому и уходу за Катечкой легла на мальчика. Ведь Сандра тоже работала на заводе. С вечера она подробно выспрашивала Сережу, куда он завтра намерен пойти, а затем тщательно изучала намеченные маршруты его передвижения по городу.

До сих пор Сандре удавалось осуществлять режим безопасности для Сережи. Однако позавчера обстановка в городе резко ухудшилась: 6 сентября в 23 часа 27 минут произошла первая бомбежка Ленинграда. Она, как знала Сандра, ознаменовала начало воздушных налетов, которые отныне станут регулярными. Знала Сандра и то, что в сентябре в 23 налетах будут участвовать 675 фашистских бомбардировщиков. Как гласила полученная Сандрой сводка, они сбросят 987 фугасных и 15 100 зажигательных бомб.

В сентябре Ленинград подвергнется яростным артиллерийским обстрелам и бомбардировкам с воздуха. Как в таких условиях ежедневно оберегать жизнь Сережи?

Разумнее всего было бы незамедлительно вывезти мальчика и Катечку из Ленинграда. Но об этом Таня и слышать не хотела. «Мама перед отъездом на окопы взяла с меня слово из Ленинграда не уезжать. Я поклялась ей в этом!» И Таня оставалась верна клятве, какие бы доводы Сандра ни приводила. «Пока я в Ленинграде, Сережа с Катечкой будут со мной», — твердила Таня.

Так и не удалось Сандре переубедить ее. Танино упорство Сандра не могла предвидеть при планировании своих действий. Но именно оно оказалось поистине непреодолимой преградой.

Думая о том, как сломить Танино упрямство, Сандра машинально посмотрела на свое незатейливое украшение — маленькую брошь: дубовый листок из зеленоватого камня прикрывал темно-коричневый желудь. И камешки-то не самоцветы — а так, дешевая подделка под них. Но Сандра берегла ее как зеницу ока.

Однажды Таня спросила:

— Почему вы с этой безделицей никогда не расстаетесь?

— Разве не понятно? Видишь — дубовый листок, а моя фамилия — Дубровина. Это мой талисман. Оберегает от всех бед и несчастий! — отшутилась Сандра.

Так оно и было. Как бы удивилась Таня, узнав, что в маленькой броши скрыты сотни сложнейших приборов и аппаратов: и анализаторы окружающей среды, и датчики самочувствия десантника, и БП — банк памяти, управление защитным полем и микроперебросом во времени и пространстве. Ну а в самом желуде был заключен аккумулятор энергии, необходимой Сандре для возвращения в свой век. К тому же брошь служила и маяком для отыскания Сандры десантниками-спасателями, если она пропустит контрольный срок возвращения.

Нажав на зубчик дубового листа, Сандра медленно и четко произнесла:

— БП, двадцатый век, сорок первый год, сентябрь. Прошу хронику-ориентировку на 8 сентября.

После небольшой паузы зазвучал голос электронного информатора:

— Сегодня, 8 сентября, немецко-фашистскими войсками будет взят Шлиссельбург. Вокруг Ленинграда замкнется кольцо блокады.

Сегодня же вечером фашистская авиация совершит на город первый массированный налет. Цель воздушного нападения — забросав Ленинград зажигательными бомбами, сжечь его.

Вниманию десантника!

Первая волна бомбардировщиков появится над городом в 18 часов 55 минут, вторая в 22 часа 35 минут.

Предупреждаем: наиболее сильные удары авиация противника нанесет по Московскому району, Смольному и Финляндскому вокзалу. Находиться в указанное время в этих зонах повышенной опасности не рекомендуется. Особенно в Московском районе. Немецкие бомбардировщики за десять минут обрушат на него 5000 бомб!..

«Перемудрили с рекомендацией товарищи инструкторы из моего далека, — вздохнула Сандра. — Я как раз и нахожусь в Московском районе: так что же мне — дать деру куда-нибудь на Петроградскую сторону? Впрочем, тут не до шуток. Таня будет дежурить в своем госпитале. А как быть с Сережей и Катечкой, со всеми жителями нашего дома?»

— Стоп! — резко сказала Сандра. — Прошу уточнить. В оба налета 8 сентября отмечено ли попадание бомб в дом… — И она назвала адрес.

— Фугасных — нет, зажигательных — девять. Данных о состоянии дома не имеется! — прозвучал ответ.

Сандра помрачнела. Скверно, что информация неполная. Неизвестно, будет ли сожжен наш дом. Но то, что он не будет разрушен фугасками, — благо. Сережа с ребятишками отсидится в бомбоубежище, ну а зажигалками она сама вместе с другими жильцами займется.

— БП, продолжить ориентировку на 8 сентября! — распорядилась Сандра.

И опять зазвучал тихий голос:

— …Будут уничтожены огромные запасы продовольствия. Первая волна бомбардировщиков зажигательными бомбами подожжет Бадаевские склады. В них сгорят 3000 тонн муки и 2500 тонн сахара. Пожар будет длиться пять часов.

«Нет, не мука и сахар будут гореть, — думала Сандра, — сгорать будут десятки тысяч жизней ленинградцев!»

Надвигалась страшная беда, которую она не в силах была предотвратить.

Постучав, вошел Сережа.

Придав лицу беспечное выражение, Сандра сказала:

— Докладывай, как жили без меня?

Он рассказал, что на карточки сумел получить и сахар, и жиры, даже картошки достал! Что занятий в школах еще нет, но учебники он уже купил. И наконец с гордостью заявил, что уже неделю через день работает на крыше.

— Кем работаешь? — поразилась Сандра.

— Неправильно выразился, — смутился Сережа. — Надо было сказать — дежурю на крыше. Точнее, все мы дежурим. Но вообще-то разве не работа — по три часа на холоде и ветре стоять?

— Кто это «мы»?

— Группа самозащиты МПВО. В каждом доме теперь. В нашей — все мальчишки с нашего двора. Толик из второго класса, Генка — из третьего…

И Сандре не оставалось ничего другого, как попросить Сережу взять ее с собой на дежурство.

До первого налета, о котором не подозревали Сережа и его друзья, оставался всего час. Надев лыжные брюки и куртку-стеганку, не забыв приколоть к ней брошь-талисман, Сандра вышла в прихожую. Оглядев ее экипировку, Сережа одобрительно сказал:

— Годится.

По ее тонкой вязаной шапочкой остался недоволен.

— Надо более надежную, хотя бы такую, — дотронулся он до своей шапки-ушанки. — Защита от зенитных осколков. Сегодня все наши ребята сменят кепки на зимние шапки.

«Молодцы мальчишки!» — подумала Сандра.

— Но у меня нет ничего более подходящего.

— А я вам отцовскую принесу. Мама сберегла.

Через две-три минуты мальчик протянул Сандре потертую черную кожаную шапку-ушанку.

«Не я его, а он меня опекает», — подумала Сандра.

Наказав соседке по лестничной площадке в случае тревоги взять Катеньку в бомбоубежище, Сандра поспешила за Сережей на чердак.

Там уже собралось человек шесть пожилых женщин. Некоторые держали щипцы с длинными рукоятками. Мужчин пенсионного возраста было трое. И с ними Игнатий Александрович, о котором ей говорил Сережа, — симпатичный старичок с бородкой клинышком, в меховой ушанке.

— Моя помощница. У нас в квартире живет, — с гордостью доложил ему Сережа.

— Очень приятно. Нашего полку прибыло, — церемонно поклонился старичок. — А Действовать-то вы представляете себе как? Ящиков с песком на крыше нет. Так вы бомбу, если она там у вас окажется, просто скидывайте лопатой во двор. Главное — не медлите, не давайте ей разогреться.

«„Основной тип немецкой термитной бомбы, — сразу вспомнилось Сандре из памятки, которую она просматривала в Центре подготовки. — Вес — один килограмм семьсот граммов. Температура горения — две тысячи градусов“. С такими зажигалками и предстоит сражаться ребятишкам… Возникнет около ста пятидесяти пожаров — не войдет ли в это число и наш дом?»

А вслух она сказала:

— Мне уже Сережа дал полную инструкцию.

— Тогда я за вас спокоен, — сказал Игнатий Александрович и рассмеялся: — А если серьезно — сегодня, сударыня, вам предстоит боевое крещение. Налет будет непременно.

— Почему?

— А вы полюбуйтесь, какое небо! Не упустят, стервецы, такой возможности. Не вечером, так ночью. На нашу беду, еще и полнолуние.

Они вылезли на крышу.

В лицо пахнуло свежим ветром, и перед Сандрой широко распахнулась высота, по которой она так соскучилась. Ах, крылья бы ей с антигравиком! Если бы кто-нибудь здесь знал, как она любила летать!..

На зеленоватом чистом небе — редкие белоснежные облачка, розовеющие снизу от вечерней зари. Направо, на горизонте, четко различимы шпили Адмиралтейства и Петропавловской крепости. Да что там шпили! Впереди, за газовым заводом, видны даже здания Галерного острова, а еще дальше в голубой дымке проступает силуэт кронштадтского собора.

Сандра подумала о своем доме, о своем времени, столь далеком для окружающих ее людей.

Разве не фантастично для ее современников из двадцать второго века то, что она видит сейчас? На крыше — мальчишки, девчонки. Они весело перекликаются с теми, кто стоит на крышах соседних домов. А ведь им, вооруженным лишь лопатами и щипцами, сейчас предстоит вступить в противоборство с бомбардировщиками экскадрильи «Фельдмаршал Гиденбург», имевшими чудовищный приказ сжечь сегодня Ленинград!..

18.49. «А вдруг не прилетят?» — мелькнула несуразная мысль.

18.50. Пронзительно завыли паровозы, заводы. Воздушная тревога! Увы, ход истории неотвратим.

Все замерли, напряженно всматриваясь в небо.

— Вот они!

В стороне, у труб Кировского завода, светлое небо покрылось черными крапинками. Они быстро вытягиваются в черточки. И вот уже видны двухмоторные самолеты. Их много, очень много! Они наплывают, держа равнение, как на параде. Черные косяки их движутся сравнительно низко. «Хейнкели-111»? Не похоже. У «хейнкелей» острый застекленный нос и остроконечные моторы. А эти — ширококрылые, тупоносые, с тупоносыми бочонкообразными моторами… Сомненья нет: «Юнкерсы-88», бомбовая нагрузка каждого — две тонны… Сандра оглянулась. Побледнев, мальчишки стояли неподвижно, крепко сжимая лопаты — единственное свое оружие. Они могли бы еще сбежать вниз, в бомбоубежище. Но ни один не пошевелился.

Низкий утробный гул авиационных моторов нарастал, усиливался, давил. Уо-уо-уо — тяжело, с надрывом выли они.

— Ребята, держись! Маму не звать! — с отчаянной лихостью крикнул кто-то.

И сразу от грохота заложило уши: частыми залпами начали бить зенитки.

Около самолетов гроздьями — четыре, четыре, четыре! — вспухали белые клубки разрывов зенитных снарядов. Оставляя за собой черный шлейф дыма, один из «юнкерсов» заскользил вниз. Но остальные бомбардировщики, невредимые, все так же сохраняя строй, продолжали полет. Они были почти совсем над головой!

Кто-то дернул Сандру за куртку. Сережа. Он что-то кричал, указывая на разрывы. Что — в грохоте стрельбы, в завывании моторов было не расслышать. Тогда он с силой потянул ее за собой к трубе. Едва прижались к ней — крышу будто обдало шквальным ливнем. Снарядные осколки!

Сандра опомнилась. То, что сообразил мальчик, должна была предусмотреть она!

Опять защелкало. Сквозь грохот зениток прорвался противный нарастающий свист: фьююю! В разных концах ослепительно брызнуло голубое пламя. Ребята рванулись к нему. Фьююю! Что-то тяжелое ударило у самой трубы, проскрежетав по железу, и на самом краю крыши, шипя, вскинулся фонтан нестерпимо яркого пламени!

— Наша! — заорал Сережа и, опередив Сандру, с лопатой наперевес бросился к зацепившейся за водосточный желоб зажигалке. Ловко поддел — и она, густо рассыпая искры, полетела во двор. Сандра даже испугаться за Сережу не успела — по крыше ударило снова и снова. Слева вспыхнуло, справа, еще и еще! Грохот пальбы, барабанная дробь осколков!

Когда Сандра, сбросив с крыши очередную зажигалку, смогла посмотреть вниз, она поразилась: железная дорога вся светилась голубым сиянием! На ее путях одновременно горели десятки зажигательных бомб!

Невдалеке вспыхнул какой-то склад. Дымное облако затянуло крышу. Стало трудно дышать, защипало глаза. Упади еще зажигалки — не увидишь.

К счастью, волна бомбардировщиков прошла. И осколки больше не падали. Ветер разорвал пелену дыма, окутывающего дом. Кругом, куда ни посмотри, пожары.

— Завод Карпова горит! — закричал Сережа.

Со стороны Лиговки в небо рвались огромные тучи черно-желтого дыма, подсвеченные снизу багровым пламенем. Казалось, там разверзлась земля и образовался огнедышащий вулкан, взметая ввысь все новые и новые струи огня.

— Нет, то не завод, — тихо сказала Сандра. — Горят Бадаевские склады.

Ребячье воинство — усталое, в прожженных куртках — стояло, опершись на лопаты, и молча, насупившись, смотрело на зрелище бушевавших вокруг пожаров. Мальчишки и девчонки были как солдаты, вышедшие из боя. Отдавали ли они себе отчет, что совершили нечто героическое? Нет Им надо было отстоять от огня дом. Они это сделали. Только и всего.

5

Бесстрастный голос электронного информатора сообщил:

— Пятница, 19 сентября сорок первого года. Общая ориентировка. Весь день свирепые бомбежки Воздушные тревоги — шесть раз, общей продолжительностью 7 часов 34 минуты. Фашистские самолеты сбросят на жилые кварталы города 528 фугасных и 2870 зажигательных авиабомб.

Попирая общепринятые нормы человеческой морали, 19 сентября фашистская авиация намеренно атакует больницы и госпитали Ленинграда. В 16.25 на госпиталь на Советском проспекте, 50 (Сандра вздрогнула: недавно в него с Обводного перевели медсестру Таню!) будут сброшены три фугасные бомбы весом от 250 до 500 килограммов. Через три минуты в обрушенные этажи упадут еще десятки зажигательных бомб, на своих койках погибнут раненые…

У Сандры сжалось сердце. Она выключила информатор, заметалась по комнате… Какая страшная трагедия — и теперь еще Таня! «Неужели я не смогу предотвратить гибель госпиталя? Должна же я чем-нибудь существенным помочь ленинградцам!.. Неужели и эта трагедия — основополагающий фактор в ходе исторического процесса и потому мое вмешательство заранее обречено на неудачу? А если нет? Тогда что я могу? Сандра взглянула на брошь. — Я ведь располагаю энергией для возврата в свой век и для функционирования маяка… Истрачу ее — и путь в свой двадцать второй будет отрезан, а без маяка десантники-спасатели не отыщут меня, не вызволят отсюда… Я никогда больше не увижу своих современников, родных, Андрюшу… Никогда! В мире, наверное, нет более страшного и безнадежного слова, чем короткое „никогда“… Но выбора нет-раненые, Таня…»

* * *

В подъезд здания, расположенного невдалеке от госпиталя, она вбежала вместе с толпой с улицы, как только объявили воздушную тревогу. Но повернула не вниз, в бомбоубежище, а на чердак.

— Стой! — преградила ей путь дежурная с противогазом на боку и с красной повязкой на рукаве. — Туда нельзя.

— Я из противопожарного!

— У нас пока не горит.

— Связная. На вышку наблюдательного поста.

— Удостоверение!

Удостоверения комсомольского противопожарного полка у Сандры не было. Конечно, в Институте АСВ ее заранее могли бы снабдить им. Но Сандра отказалась. Из истории блокады она знала: быть бойцом противопожарного — высшая честь для комсомольцев осажденного города. Право на ношение такого удостоверения нередко оплачивалось жизнью. Очень часто юные комсомольцы наравне с пожарными вступали в схватку с огнем и погибали. Но именно они помогли спасти Смольный, Эрмитаж, библиотеку Академии наук, Театр имени А. С. Пушкина, Таврический дворец.

Было бы бесчестным, решила тогда Сандра, иметь не принадлежащее ей по праву удостоверение такого славного полка. Кроме того, полк находился на строго казарменном положении, и, числясь в его составе, она не могла бы свободно передвигаться по городу.

И вот теперь приходилось рассчитывать на собственную сметку и находчивость. Ей очень помогло, что была в ватнике, подпоясанном ремнем. Сандра намеренно замешкалась — якобы никак не вытащить глубоко запрятанное удостоверение.

— Ладно, не вытаскивай! — бросила дежурная. — Кто ваш командир полка?

— Воронов Сергей Степанович.

— Комиссар?

— Гитман.

— Правильно. Проходи!

Укромный, затененный уголок Сандра нашла у чердачного окна. Отсюда госпиталь был виден как на ладони. Приготовилась: брошь — в левой руке, пальцы правой — на зубчиках управления.

16.20. Воздух задрожал — наплывала первая волна бомбардировщиков.

«К бою!» — приказала себе Сандра.

Брошь не конструировалась как боевое оружие, поэтому пришлось ввести новую программу в блок преобразователя энергии. В этот же момент выплеснулся невидимый глазу импульс энергии, развернулся в защитное поле, стабилизировался…

Ведущий «Юнкерс-88» в головной группе уже лег на боевой курс — на госпиталь! Но сбросить бомбы не успел: какая-то могучая сила, как пушинку, отшвырнула его в сторону! Бомбардировщик едва не перевернулся, с трудом выровняв полет…

Такая же участь постигла еще несколько машин, идущих за головной. Остальные свернули с курса, растерянно заметавшись.

Сандра ликовала: «Жаль, энергию экономить надо, — испепелила бы паразитов!»

А энергия, необходимая для поддержания защитного поля, убывала катастрофически быстро.

10, 9, 8 — отсчитывал звуковой хронометр броши. При счете 0 Сандра окажется безоружной.

— Скорее, скорее, ну же! — торопила она вторую волну бомбардировщиков.

Они на подходе. Лишь бы успеть отбить их!

7, 6, 5 — как кровь из жил утекала энергия.

— Вот она, зараза, где притаилась! — раздалось за спиной Сандра, продолжая держать вытянутую вперед руку, обернулась. В лицо ударил свет электрического фонарика.

— Ребята, ракетчица здесь! Ну, гадюка, теперь не уйдешь! К Сандре с трех сторон бежали люди.

«Схватят — ничего не докажешь», — мелькнула мысль. Нажав кнопку микропереброса, Сандра оказалась на улице, вблизи госпиталя. Сверлящий, нарастающий свист бомб заставил ее распластаться на мостовой.

— Опоздала! — со стоном вырвалось у нее: в момент переброса защитное поле снялось.

Обвальный грохот заложил уши. Сандру подбросило взрывной волной, больно ударило о землю.

Приподняв голову, она увидела невообразимое. Наружная стена госпиталя вспучилась, побежали черные зигзаги трещин. Потом стена закачалась, как плохо закрепленная театральная декорация, и медленно, словно нехотя, обрушилась, выбросив бурое облако дыма, из которого пробились языки пламени.

Через уцелевший подъезд Сандра в числе первых ворвалась в ту часть здания, которая наименее пострадала. Она надеялась спасти Таню, пост которой был на третьем этаже. Может быть, он не завален?

Хаос из обрушенных перекрытий и кирпичей, дым — ничего не видно. Совсем рядом — огонь. Что-то трещит, рушится. И отовсюду пронзительные крики:

— Братцы, сестрички, не оставьте!

Горим!!!

Не щадя жизни, спасатели кидались на зов. Но разве всех вызволишь из огненной ловушки? Сандра не считала, скольких раненых вынесла. Когда очень тяжелого человека в гипсе дотащила до выхода, потолок рухнул, засыпав их искрами. Ее подхватили. На миг она потеряла сознание.

«По всей вероятности, — думала потом Сандра, — я пытаюсь преодолеть какой-то запретный порог вмешательства в микроструктуру событий. Не случайно же все мои попытки что-либо изменить заканчивались неудачей!»

6

— Тетя Сандра, проснитесь!

От Катиного шепота она очнулась, как от толчка. «Где я? В блокадном Ленинграде… Какое сегодня число? 29 января сорок второго года…»

Первые ее мысли после пробуждения были о Сереже и Катеньке: как-то они выдержат еще один день? Их эвакуация через Ладогу — завтра!

Наконец-то она выполнит свое задание. Там, на Большой земле, ребятишки будут в безопасности, их согреют и накормят Сережа будет спасен! А она… Как-нибудь дотянет до 1 февраля. Контрольный срок ее пребывания в Ленинграде закончится 31 января, и, может быть, друзья из двадцать второго века и ее спасут, вызволят из этого ледяного ада!

Никогда она не предполагала, что так долго после трагического 19 сентября задержится в Ленинграде. Казалось бы, все благоприятствовало быстрой эвакуации детишек. И действительно, дважды за эти почти четыре месяца были оформлены все документы и пропуска на эвакуацию, и дважды по непредвиденным причинам эвакуация Сережи и Кати срывалась. Завтра предстояла третья. Скорее бы завтра!

Угольно-черная темнота, ледяной воздух. В комнате градусов двадцать мороза. Центральное отопление давно не действует, а на улице под тридцать, не меньше.

Сандра спала, не раздеваясь, — в ватнике, рейтузах и толстых носках, набросав на одеяло еще целый ворох одежды. И все-таки ноги как ледышки. Сейчас, когда она очнулась, ее била крупная дрожь. В пустом желудке она ощутила резкую боль, казалось, кто-то грызет внутренности. Хоть кусай рукав куртки — пусть ватой, но наполнить бы желудок.

— Тетя Сандра! — опять донесся шепот девочки.

— Что, Катенька?

— Пора идти за хлебушком.

— Спи, рано еще.

— Я знаю — не рано.

Сандра взглянула на светящийся циферблат своих часов и удивилась: Катя права — ровно пять. В самый раз идти к булочной занимать очередь. Открывают в шесть, но к этому времени уже скапливается столько народу, что, если не придешь пораньше, простоишь несколько часов.

— Как ты догадалась, что уже пять? — спросила Сандра.

— А я всю ночь не спала — все ждала и ждала. Не уснуть совсем — животик болит… Тетечка Сандрочка, сходите скорее за хлебушком!

— Сейчас, Катенька.

Теперь надо сделать самое трудное — заставить себя подняться. Полежать бы еще… Как не хочется выбираться на холод!

«Да что же это я? — рассердилась на себя Сандра. — Нельзя распускаться!»

Как ей казалось — рывком, а на самом деле — медленным движением она стянула одеяло. Преодолевая головокружение, села, на ощупь сунула ноги в стоящие у кровати холодные как лед валенки и зажгла коптилку — фитилек в чернильнице-невыливайке. Этой же спичкой Сандра успела зажечь и бумагу, положенную с вечера в печурку поверх переплетенных подшивок журнала «Всемирный следопыт».

Ох, как не хотел отдавать их Сережа! Накануне, чуть не плача, принес их к печке, говоря:

— Здесь же Конан Дойля «Маракотова бездна», рассказы Александра Беляева и мой любимый «Хойти-Тойти»…

Но что делать, если все, что можно, уже сожгли? Настала очередь и до сберегаемых Сережей журналов…

Когда они ярко разгорелись, Сандра открыла дверцу печки. В отсвете пламени заискрился иней на потолке и в углах комнаты и стала видна Катя. Подняв воротник своего пальтишка, она села в кровати и начала раскачиваться. Таким движением малышка старалась унять терзающие ее муки голода. Она понимала, что просить поесть — бесполезно: никакой еды в доме нет.

Сандра представила себе, как, вглядываясь в ледяную черноту бесконечно долгой ночи, лежала с ней эта маленькая девочка, стараясь не беспокоить, мужественно превозмогая страдания, — и комок встал в горле.

— Катюшенька, — по-матерински обняла она девочку, — подожди еще немножко. Я скоро вернусь. Обязательно с хлебом. И мы поедим. Потерпи еще, ладно?

Малышка подняла на нее прямо кричащие от боли огромные глаза на исхудалом личике:

— Я потерплю. Только, тетя Сандра, не умирайте, пожалуйста!

— Глупенькая, как же я умру, когда у меня ты и Сережа? Нельзя мне вас одних оставить. Успокойся. Вернусь, ничего со мной не случится.

— Сандра Николаевна, разрешите, я за хлебом схожу, — предложил проснувшийся Сережа. В его глазах застыла тревога: он видел, как ослабла за последние дни Сандра.

— Не разрешаю, — строго Сказала Сандра. — Пока не работаю, от походов в очередь тебя освобождаю. Но изволь к моему приходу, когда в комнате потеплеет, встать и вымыть лицо и себе, и Катечке. Вода в ведре еще осталась.

— Вода же замерзла.

— Подогреешь. И чтобы ваши мордашки были чистыми, когда вернусь. Если задержусь — в панику не впадать. Если даже и долго меня не будет — на улицу искать не выходи. Понял? Дома жди, как бы долго я ни задержалась. И не бойся за меня.

Жаль поднимать Сережу, но необходимо. Сандре было известно, что скорее умирали те, кто, экономя силы, лежал. А те, кто в таких же точно условиях проявлял активность, выживали. Хотя, казалось, должно быть наоборот. Ведь для того, чтобы выжить, человеку нужно как минимум 2000 калорий в сутки, а если треть населения Ленинграда в декабре сорок первого имела всего 500–600 калорий, то вроде бы разумнее было избегать лишних движений и не тратить на них столь нужные калории…

Теперь, находясь в блокаде, Сандра взяла на вооружение лозунг: «Из последних сил, но двигайся!» И не давала поблажки ни себе, ни ребятишкам.

Сандра вышла на занесенную снегом лестничную площадку. Его намело сквозь щели фанерных листов, которыми забито окно. Еще в начале зимы стекла во всем доме были высажены взрывной волной близко упавшей бомбы. И потому темень на лестнице непроглядная.

Осторожными шажками Сандра начала спускаться. Ноги скользили по замерзшим нечистотам, выплеснутым на лестницу Надо крепко держаться за перила, повисая на них, чтобы не упасть. Особенно трудно удержаться на ногах там, где ступени скрыты под слоем наледи.

На площадке второго этажа Сандра перешагнула через какой-то бугор. Лишь пройдя, догадалась: труп.

Многие жильцы, не имея сил вынести умерших на улицу, вытаскивали их на площадку и оставляли в надежде, что потом они будут подобраны девушками из комсомольско-спасательных отрядов.

Еще три мертвеца лежали на площадке первого этажа. При всем желании она не могла обойти умерших они лежали на самом ходу. Наконец она открыла парадную дверь.

Лицо ожгло морозным воздухом, захватило дыхание. На улице светло: невдалеке горел пятиэтажный дом. Точнее, догорал уже третьи сутки. Его никто не тушил: воды не было. Багровые языки пламени выплескивались из черных проемов нижних окон, лениво лизали стены.

Да разве горел один дом? Небо над городом малиновое от многочисленных пожаров. С декабря они стали привычными. Не привлекая внимания, дома горели в полном безлюдье. Что особенного в их гибели, когда везде умирали тысячи людей — тихо, незаметно, как-то обыденно…

По тропинкам, протоптанным в глубоком снегу, вдоль сугробов брели люди, закутанные кто во что. Как безукоризненно выверено каждое их движение — так трудно им двигаться! Люди несут себя, словно тончайшую, хрупкую вазу. И неспроста. Упадешь — смерть неизбежна: подняться сил не будет. Идущие следом вряд ли смогут помочь — сами едва переставляют ноги, того и гляди, свалятся.

На тропинке Сандра не раз перешагивала через тела упавших и затвердевших в самых причудливых позах людей. Некоторые сидели, привалившись спиной к заиндевелым стенам. Иные лежали на боку, подогнув к груди ноги и обхватив плечи руками в тщетной попытке согреться.

У закрытой булочной уже тянулась очередь, человек тридцать. Было непонятно, как, истощенные голодом, они могли тут стоять в тридцатиградусный мороз? Как вообще не замерзли? Но, сгорбясь, сгрудившись, прижавшись друг другу, люди терпеливо ждали. Спросив: «Кто последний?» — Сандра встала за старичком, закутанным в клетчатый плед.

Не прошло и пяти минут, как она почувствовала — пальцы в рукавицах коченеют. Почему-то именно пальцы рук зимой оказались особенно восприимчивы к холоду. Они давно безобразно распухли, покраснели, на сгибах потрескались, и сгибать их было мучительно.

Морщась, она сняла рукавицы и начала массировать пальцы, пытаясь дыханием согреть их. Вроде немного полегчало, но начали застывать ноги. Ступни сводило такой болью, что лишь усилием воли Сандра удержалась от слез. И все же она охнула.

Старичок, за которым она стояла, обернулся:

— Ноги замерзли? Да ты, бабушка, не стой столбом, обезножеешь совсем. Потопай, потопай!

— Не могу, дедушка. Ноги деревянные, не слушаются.

— А у меня каменные? — возмутился старичок. — Ты через «не могу», как я. И потом, какой, к черту, я тебе дедушка? Мне же шестнадцать!

Только теперь Сандра рассмотрела, что глаза у «старичка» молодые. Лишь лицо восковое, с острыми скулами и заостренным носом. Оно и ввело в заблуждение.

— И я не бабушка: мне девятнадцать, — сказала Сандра.

— Тогда не кисни. Будем знакомы Вадик А тебя?

Сандра не успела ответить. Короткий свист — и на противоположной стороне улицы, немного в стороне, взметнулся куст оранжевого пламени — ударил снаряд. По стенам домов стегануло градом осколков!

Каким-то образом очередь не задело. Она качнулась, но продолжала стоять. Никто не хотел терять свое место.

— Проснулись, собаки фашистские! — выругался Вадик. — Раньше били по трамвайным остановкам, а теперь новую моду ввели — лупят по улицам перед самым открытием булочных.

Еще свист, более пронзительный. Оглушительно рвануло совсем рядом — во дворе! Очередь не выдержала — распалась. Люди заковыляли в разные стороны. Некоторые попытались даже бежать — откуда и силы взялись.

— К парадной! — крикнул Вадик, поворачиваясь, чтобы тоже бежать.

— Ни с места! — закричала ему Сандра. — Это «вилка»! Ложись!

— Какая вилка?

— Батарея даст залп на поражение! — крикнула Сандра и, толкнув Вадика в сугроб, упала сама.

В тот же миг близко, на их стороне улицы, полыхнуло колючим пламенем. Громоподобный удар! Воздух над головой, визжа, пробуравили сотни осколков, кося тех, кто шел или стоял. И сразу еще разрыв, еще!

Крики ужаса, мольбы о помощи, стоны раненых — и черные, неподвижные тела убитых на снегу, озаренном багровым светом пожара, медленно оседающая снежная пыль от сбитых взрывной волной снежных козырьков с фасадов домов, едкий смрад сгоревшей взрывчатки…

— Ну, старуха, ты меня удивила! — поднимаясь и отряхивая снег, уважительно сказал Вадик. — Ты кто, артиллерист? — И, не дожидаясь ответа, поспешил занимать новую очередь.

Едва снаряды стали рваться в соседнем квартале, уцелевшие после артналета, перешагивая через убитых, устремились к заветной двери булочной, чтобы поспеть первыми.

Оплакивать сраженных, стоя над ними, у них не было ни времени, ни сил, ни слез. На каждом, кто уцелел, лежал тяжкий груз ответственности за жизнь близких, для которых лишний час ожидания хлеба мог стать роковым.

Понимая это, Сандра не осуждала торопившихся к булочной за жестокость. Но сама-то она осталась вместе с подоспевшими сандружинницами носить раненых в ближайший подъезд. Раненых было много — женщин, детей, подростков.

Отброшенная взрывной волной к обледенелой стене дома, на снегу умирала девочка лет четырнадцати. И Сережа мог бы оказаться на ее месте! Когда Сандра приблизилась к ней, та, уходя в небытие, плохо повинующимся языком прошептала:

— Хлеб… мамочке и братику отнесите… Не встают они… Карточки…

Да, немецкие артиллеристы должны были радоваться. Не зря из теплых блиндажей вылезли на мороз. Их снаряды сегодня опять поразили цель…

7

Наконец-то Сандра получила хлеб: 400 граммов на свою рабочую карточку и по 250 на карточки Сережи и Кати. Целое богатство! Хлеб был почти естественного цвета, ноздреватый и духовитый. Совсем не такой выдавали в декабре и начале января. Тогда это была похожая на оконную замазку масса черно-зеленоватого цвета, сырая настолько, что сожми покрепче — потечет вода! Выпекали-то его из целлюлозы, отрубей, жмыхов, горчичной дуранды с минимальным добавлением муки.

Сейчас хлеб — почти настоящий. Как люди радовались ему! Дрожащими пальцами брали, тщательно заворачивали в тряпицу — крошечку б не обронить! — поспешно прятали за пазуху.

Здесь, в булочной, никто не решался утолить свой голод. Каждый знал: стоит откусить кусочек — и тогда не остановить себя, в минуту вся пайка будет проглочена! Нет, надо подождать до дома.

Каких усилий воли это стоило! Сколько раз она боролась с искушением съесть маленький довесок, как, например, сейчас… Скорее, скорее домой!..

Когда Сандра входила в комнату, Катя обычно восклицала: «Ура, ура! Тетечка Сандра поесть принесла!» Они растапливали печурку, почему-то называемую «буржуйкой», садились вокруг. Начиналось священнодействие. Она делила хлеб в привычной последовательности: на утро, на обед и на вечер. Потом из утреннего кусочка сушила сухарики — так хлеб делался вкуснее — и крошила их в горячую воду. Так было немного сытнее.

На этот раз Сандру встретила тишина. Сердце сжалось недобрым предчувствием.

— Катенька, я хлебца принесла! — крикнула она. Девочка не ответила. Сандра торопливо зажгла коптилку.

Дети на кроватях. Прислушалась: вроде бы дышат.

«Фу-ты, — перевела дух Сандра, — как я испугалась!»

— Ребятки, быстренько к столу, — позвала она. — Сразу будем завтракать и обедать!

Сережа зашевелился.

— Буди Катю. Ишь как разоспалась, — разжигая огонь в буржуйке, распорядилась Сандра.

— Катечка не разоспалась, — тихо ответил Сережа. — Наша Катечка умерла.

— Когда?

— Вскоре как вы ушли.

Схватив коптилку, Сандра метнулась к малышке. Девочка не дышала. Лежала, закусив ладонь. Наверное, чтобы не кричать от муки. Так и застыла.

— Что… Катенька… говорила?

— Сначала ничего. Качалась, качалась. Долго… А потом подозвала меня и попросила… — Тут голос Сережи пресекся. — И попросила: «Сереженька, миленький, дай мне карамельку!» А откуда я возьму? Так и умерла…

Сандра обняла его:

— Мальчик мой, ну, перестань, не плачь. Слышишь? Не надо. Теперь ничем ей не поможем… Встань. Тебе нужно поесть.

— Не хочу.

— Я хлеб принесла. Понимаешь — хлеб!

— Не надо, тетя Сандра. Ничего не хочется есть.

— Чего же ты хочешь?

— Чтобы вы сберегли… мои тетрадки о звездоплавании… Они здесь, под подушкой… Пошлите их в Москву… Потом, после войны, — медленно, будто засыпая, сказал Сережа.

— Ты сам это сделаешь после войны!

— Нет… я скоро… тоже умру, — убежденно сказал мальчик.

— Глупости! — воскликнула Сандра. — Не смей поддаваться слабости! Сереженька, дорогой, продержись еще немножко, все будет хорошо. Умоляю, подожди, потерпи еще самую малость!

Она тормошила его, трясла.

Веки мальчика с трудом приоткрылись:

— Не шевелите… Дайте… поспать. Веки сомкнулись.

«Отказ от еды, — вспыхнули в памяти слова инструктора Центра, — в условиях ленинградской блокады означал третью, и самую тяжелую, стадию дистрофии. Она наступала при таком истощении организма, когда уже всякая врачебная помощь оказывалась бесполезной. В третьей стадии дистрофии человека могло спасти разве чудо или необычайно сильное душевное потрясение…»

Сомневаться не приходилось: мальчик умирал. А у нее нет даже аптечки из штатного снаряжения десантника! Сама отказалась взять ее, чтобы не иметь перед ленинградцами никаких преимуществ в медицинском обеспечении, быть с ними наравне. Какая ужасная расплата за глупую щепетильность! В аптечке-то осязательно должны были быть стимуляторы, применяемые десантниками при аварийных ситуациях. Только они, пожалуй, могли бы сейчас спасти Сережу. Нужен стимулятор, немедленно! А его нет. Тогда заменитель. Какой? Скорее же…

Сандра лихорадочно перебирала вариант за вариантом. Напрасно. Да и что могла найти она в ледяной пустой комнате?

Слабый язычок коптилки не в силах разогнать мрак. Видны лишь стол, Катенька, не дождавшаяся своего хлеба. Сережа. Он еще жив, еще вьется парок дыхания у рта. Но он обречен…

Мал круг от светлячка коптилки, а дальше — черным-черно. И тишина. Полная, ничем не нарушаемая…

И вдруг возникла мысль! Стимулятором для Сережи может еще стать необычайно сильное душевное потрясение. А энергии маяка достаточно, чтобы на несколько минут включить пятый блок. Надо только не ошибиться с выбором — найти единственно правильное решение…

…На угольно-черном фоне, расшитом блестками звезд, сиял голубовато-зеленый диск Земли. Под белоснежной пеленой облаков, там, где они разрывались, угадывались очертания желтой Африки, темно-коричневой Азии, зеленоватой Австралии…

Сережа ничуть не удивился. Именно так он и представлял себе Землю из космоса.

Планета быстро сокращалась в размерах — меньше, меньше. Остался крошечный диск величиной в трехкопеечную монету — никакие детали континентов не различимы на ней… Уже планета с копеечку. Она неуклонно уменьшается, унося города, людей с их переживаниями и заботами, запах сирени, омытой весенним дождем, августовскую медно-красную луну над черной речкой, лукавый взгляд девчонки с соседнего двора, несбывшиеся мечты о звездоплавании…

«Когда человек умирает, он видит стремительно отдаляющийся диск Земли, — догадался Сережа. — Ведь умирающий навсегда улетает, оставляя на ней все. И я оставляю…»

Но Сереже не жалко. Ему хорошо и спокойно. Не терзает больше голод, не леденит холод. Ему теперь ничего не надо!

Уже погасла голубенькая бусинка Земли… Черный, непроглядный мрак… Абсолютная тишина Великого Космоса…

Но что это? Тишина нарушена. Внезапно зазвучала музыка. Откуда она, если кругом пустота бездны?… Пение какое-то…

До Сережи, едва слышимые, из немыслимой дали донеслись слова, от которых сердце встрепенулось:

День победы, как он был от нас далек,

Как в костре потухшем таял уголек…

Были версты, обожженные в пыли, —

Этот день мы приближали, как могли…

Не об этом ли, замерзая в ледяной ночи, тысячи раз мечтал он? Неужели свершилось?

Сережа прислушался… и открыл глаза. Он находился на кровати в комнате, такой же холодной и черной, как космос.

Теплится коптилка. Тетя Сандра, сгорбившись, сидит рядом, держит его руку в своей… В недоумении Сережа переводит взгляд в сторону репродуктора, висящего на стене: не оттуда ли звуки? Нет, репродуктор молчит.

А музыка усиливается, нарастает, близится! Она звучит отовсюду! И происходит невероятное. Темноту разрывает сияние солнечных лучей! В комнату низвергается сверкающий водопад света, а вместе с ним — ликующий гром оркестра и звучание мощного хора:

…Этот день Победы

Порохом пропах.

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах

День Победы! День Победы!

Комната исчезла. Перед Сережей — летняя Красная площадь. Идет военный парад. Мавзолей совсем близко. Одна за другой подходят шеренги красноармейцев в касках, совершают крутой поворот. И, брезгливо брошенные, к подножию Мавзолея летят фашистские знамена с ненавистной свастикой!

Здравствуй, мама, возвратились мы не все…

Босиком бы пробежаться по росе…

Пол-Европы прошагали, пол-Земли, —

Этот день мы приближали, как могли…

… Мчатся поезда. Паровозы — в цветах. На них транспаранты: «Встречай, Родина!» В раскрытых дверях вагонов машут, смеются… Людские водовороты привокзальных площадей… Дети, кидающиеся навстречу отцам.

К солдату в пилотке стремглав бросается молодая женщина, обнимает, повиснув на шее. Он целует ее — и крупным планом сквозь слезы сияние ее взгляда…

…Это радость

Со слезами на глазах —

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Внезапно все оборвалось: видения, музыка. Вновь — темнота, огонек коптилки, тишина склепа. Но мальчишечье сердце, взволнованное, теперь не желало останавливаться — оно билось сильно и часто! И чудо свершилось: Сережа попросил поесть! А потом он спросил:

— Тетя Сандра, потрогайте мой лоб. У меня жар?

— Лоб холодный.

— А я бредил. Слышал удивительную песню про День Победы. Даже кино про Победу видел, прямо здесь, в комнате, цветное какое-то. И такое правдивое, словно Победа уже произошла.

— А может быть, так все и будет, как ты видел? — мягко спросила Сандра.

— Вряд ли. Что Победа наша — правильно. Но красноармейцы и командиры на параде на Красной площади были в погонах!.. А песня и вправду замечательная. Больше не услышу…

— Услышишь, — ласково гладя мальчика по щеке, пообещала Сандра.

— Опять в бреду?

— В полном здравии. И когда вторично услышишь — не вспомнишь, что уже слышал ее сегодня, в сорок втором, как не вспомнишь и то, что еще в блокаде видел грядущий День Победы. Я приказываю тебе забыть все это!

И Сандра погрузила Сережу в гипнотический сон…

С беспокойством и тревогой смотрела она на уснувшего мальчика. Выдержит ли он завтра переезд через Ладогу?…

На броши замерцала красная точка — сигнал, что маяк, полностью отдавший свой резервный запас энергии пятому блоку фотеки, прекращает существование.

«Последняя ниточка, связывающая меня с родной эпохой, разорвана, — отрешенно подумала Сандра, — „сигнал бедствия“ тоже вышел из строя. Отныне никто мне не поможет».

Красная точка потухла.

* * *

Утром следующего дня Сандра на саночках дотянула Сережу до площади, откуда автобусы забирали детей и женщин для переправы через Ладожское озеро. Перед тем как везти мальчика, Сандра вынесла легкое, завернутое в одеяло тело Катеньки в сквер напротив дома — тоже сборный пункт, но для мертвых…

Сережа был без узлов и чемодана. Закутанный до глаз в шерстяной платок поверх пальто, он прижимал к себе лишь заветную папку с тетрадями по звездоплаванию. Сам идти он уже не мог.

Какой сверхгигантский труд — в мороз протащить саночки с грузом почти через весь город! Завершив его, Сандра ликовала. Еще бы! Заставив себя подняться, преодолев слабость, преодолев головокружение, когда темно в глазах и земля уходит из-под ног, она все-таки вырвала Сережу из блокады!

И как удачно, что она выбрала для его эвакуации самый благоприятный день. Несомненно, из-за мороза активность фашистской авиации упадет. Лучшего момента не дождаться!

Теперь Сандра твердо верила: через Ладогу Сережа проедет благополучно и выдержит долгий путь. Ведь, чтобы поддержать его силы, вчера и сегодня утром в горячей похлебке она скормила ему, не оставив себе ни крошки, весь хлеб на два дня. Разумеется, заверив его, что сама уже поела… А на том берегу врачи мальчику помогут!

А что касается ее самой… Иллюзий не было. Сандра прекрасно понимала: за изнурительный переход по городу ждет ее скорая и неминуемая расплата. От нее не уйдешь… Но не жалко и жизнь за то, чтобы гений Сережи сохранить людям. А мальчик будет жить. Обязательно будет!

Сандра не могла предвидеть, хотя в минуты горечи и называла себя Кассандрой, что битком набитый детьми автобус, везший Сережу, будет в щепы разнесен прямым попаданием фашистской авиабомбы, сброшенной одиночным, случайно пролетавшим над трассой самолетом. После взрыва в черной, курящейся паром полынье осталась плавать лишь папка, на которой цветными карандашами был нарисован летящий к Луне могучий космический корабль с красной звездой на борту…

Вернувшись домой, Сандра кое-как дотащилась до кровати и свалилась. Она оказалась совершенно беспомощной узницей ледяного каземата. Теперь кричи не кричи — никто не услышит ее, не спасет. Задыхаясь в темноте, хватая ртом обжигающий морозный воздух и постепенно коченея, она терпеливо ждала конца. Она прекрасно понимала, что лишенная необходимой энергии автоматика сигнала бедствия не сработает, что маяк уже отключился — и друзья на помощь не прорвутся. Оставалось выполнить последний долг.

Она взяла брошь и, признательно погладив, прижала ее к щеке. Это была единственная вещица из грядущего, ныне отрезанного от нее навсегда. В инструкции-памятке сказано: «Ни при каких условиях предмет снаряжения десантника, изготовленный в его эпохе, не должен попасть людям чужой эпохи». Это правило подлежало неукоснительному выполнению.

Ну, что ж… «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, расстаться настало нам время…»

Сандра нажала на кнопку ликвидатора.

А еще через несколько минут в комнату, освещая путь электрическими фонариками, ворвались двое.

Десантники-спасатели получили сигнал бедствия, поданный брошью-талисманом Сандры, когда та нажала на кнопку ликвидатора. Конструкторы понимали, что ликвидация броши — последнее сознательное действие десантника в безвыходном положении. Значит, ему требуется немедленная помощь. Значит, он по какой-то причине израсходовал штатный запас энергии, питавшей сигнал бедствия, и уже не может дать о себе знать. И конструкторы снабдили брошь еще одним, дополнительным мощным излучателем, о котором не знал и сам десантник. Одновременно излучатель служил и маяком для нахождения десантника в пространстве и времени.

Лучи фонариков заметались по комнате и скрестились на постели Сандры, высветив ее лицо.

— Вот она! — крикнул один из спасателей и позвал: Сандра!

Она не откликнулась.

И спасатели мгновенно четкими движениями начали спасательные работы. Каждый отвечал за свое: врач — за медицинскую аппаратуру, инженер — за техническое обеспечение. Считанные секунды — на теле Сандры установлены датчики. Минута — вокруг нее возникла прозрачная сфера, отделившая терпящую бедствие девушку от неблагоприятной среды.

«Клиническая смерть» — дал показания диагнозатор портативному электронному мозгу, и тот выдал первые команды стимулятору жизнедеятельности. Реанимационная автоматика вступила в борьбу за жизнь Сандры.

Между тем все вокруг преобразилось: повеяло теплом и темнота исчезла — включилась система комфортации микросреды обитания.

Наконец ресницы ее дрогнули — Сандра широко открыла глаза.

— Андрей… успел… — с усилием прошептала она. — Как… узнали, что я?…

Да вот решил с другом прогуляться в двадцатый век А если серьезно давно дежурили, готовы были к немедлен ному броску Лаури, свертывай аппаратуру старт через три минуты.

Он бережно поднял Сандру на руки, поразившись, какая она стала легкая, и вышел с ней на середину комнаты. Рядом с ним встал Лаури.

— Ничего здесь не оставила? — Посмотрел на девушку.

— Свое сердце, — тихо ответила она.

Евгений Коршунов

ТАЙНА «ИЗОГНУТОГО ЛУЧА»

Глава 1

Обе чугунные половины узорчатых ворот нехотя, со скрипом разъехались, уползли за замшелые стены высокой ограды, сложенной из старинного кирпича, некогда нарядного, ярко-красного, а ныне побуревшего, выкрошенного непогодой и временем. Ворота открыли вид на идеально ровную, проведенную по линеечке широкую аллею, посыпанную хрустким розоватым ракушечником. Аллея пролегала через сад — неухоженный, перевитый лианами, дышащий затхлой сыростью и наводящий на мысли о ядовитых гадах, блаженствующих во тьме его мрачного покоя. Зато усыпанные яркими цветами бугенвилии, выстроившиеся стеной вдоль аллеи, были кричаще зелены, по-весеннему юны и тщательно ухожены, аккуратно пострижены мастером-садовником.

Аллея вела к некогда белому дому, массивному, приземистому, под красной крышей старинной голландской черепицы, с галереей, нависающей над окнами в староголландском стиле. Галерея опиралась на колонны из желтоватого мрамора, а под ней, в самом центре облупившегося фасада, виднелся портал массивной резной двери, к которой вели щербатые мраморные ступени широкого крыльца — почти во всю длину фасада. Аллея ловко обтекала их, раздваивалась, охватывала дом справа и слева и смыкалась позади него. За домом она расширялась и превращалась в стоянку для двух-трех машин, а за стоянкой зеленела скучная в своей ухоженности лужайка с королевской пальмой в центре, у массивного подножия которой стояли ажурный белый столик и четыре плетеных кресла.

Леон Невелинг чуть отпустил педаль тормоза, и его темно-синий «бюик-регал», бесшумно дыша шестью цилиндрами, послушно скользнул на розоватый ракушечник. Леон поприжал тормоз, дожидаясь, пока створки ворот сползутся позади машины. Даже здесь, у себя дома, он пунктуально придерживался правил безопасности, усвоенных на службе, — прикрывать машиной ворота до тех пор, пока они не закроются: по мнению экспертов, это был один из способов не допустить, чтобы террористы-камикадзе ворвались на охраняемую территорию вслед за тобою.

Створки ворот так же медленно и все с тем же скрипом сползлись, и, убедившись в этом, Леон дал наконец своему «бюику» ход, в меру подкармливая его ненасытное шестицилиндровое чрево чуть заметными нажимами на акселератор. У мраморных ступеней крыльца «бюик» послушно свернул налево, обогнул дом, развернулся и припарковался на площадке-стоянке, словно смирный конь вернулся в родное стойло.

Его хозяин — высокий плотный мужчина лет шестидесяти, с жестким волевым лицом и солдатской стрижкой — с трудом выбрался из машины и замер, опираясь на ее крыло, словно прислушиваясь к чему-то. Потом осторожно присел — раз, другой, — морщась, отвел левую ногу назад, вперед, еще и еще раз, потом шумно с облегчением вздохнул и выдохнул и посветлел лицом: его мучал радикулит и после езды на машине обычно вступало в ногу, и надо было немножко размяться, чтобы обрести способность нормально ходить. Потом он твердым шагом направился к задней двери дома, ведущей на кухню.

Леон Невелинг предпочитал являться домой через кухню, дверь которой выходила на задний двор и всегда была распахнута настежь. Он не любил тяжелую, черного дерева парадную дверь, к которой надо было подниматься по широким мраморным ступеням, выщербленным и истертым многими и многими десятилетиями, проходить между мраморными колоннами, на которых время отпечаталось паутинками трещин и плесневелыми следами мхов и лишайников.

Дом был старый, выстроен около двухсот лет назад, но Невелинг владел им всего каких-то три десятилетия. Иметь такой дом считалось верхом респектабельности в обществе, где консерватизм определял все: отношения между людьми, социальное положение, семейные и родственные связи, карьеру. Дома, как и люди, имели здесь тщательно выверенные и нотариально заверенные родословные. Родословная Невелингов насчитывала четыреста лет — почти от самых первых поселенцев, явившихся из нищей, голодраной Европы в Южную Африку. В этой родословной был лишь один маленький изъян: у ее истоков стояли предприимчивые бродяги не из Голландии, а из Англии.

Об этом Невелинг старался не вспоминать и не думать, благо имел возможность не появляться лишний раз в кругах местной аристократии, кичившейся своим происхождением от первых поселенцев, этих каторжников, спасавшихся от разногласий с законом и моралью старушки-Европы у черта на куличиках, на самом краю света. Впрочем пройдя сквозь фильтры веков, каторжники и висельники, шулера и убийцы, мошенники и фальшивомонетчики, попы-расстриги и дезертиры облагородились и приобрели дворянский лоск, громкие титулы и имена с соответствующими титулам приставками, гербы и мифические родовые замки — словом, все, что было необходимо их наследникам в придачу к нахапанным землям и прочим благоприобретенным богатствам.

Весь этот фальшивый блеск раздражал Невелинга, человека суровой реальности и решительных действий, объективных фактов и холодного анализа, нелицеприятных выводов и трезвых оценок. Он был шефом Системы — Государственной службы безопасности.

…Пройдя через просторную, грубо, но добротно отделанную красным деревом кухню в стиле первых голландских поселенцев, Невелинг поднялся по узкой и скрипучей, до блеска натертой скипидарной мастикой лестнице на второй этаж, отпер своим ключом массивную резную дверь и очутился в низкой и просторной комнате, где приятно пахло горьковатым дымком. В высоком и просторном камине старинного красного кирпича медленно горели душистые толстые поленья, чуть слышно постреливая и посверкивая, поигрывая взрывчатыми фонтанчиками золотистых искр. Огонь лениво бросал неторопливые блики на черную от копоти, не чищенную веками заднюю стенку камина, они колебались, раскачивались, словно в каком-то медленном старинном танце, поднимались, вытягивались вверх, к дымоходу, и вдруг все разом падали как подкошенные, затем медленно поднимались опять, и во всем этом был некий сложный, завораживающий ритм.

Невелинг привычно прошел в глубь комнаты, к большому столу, тяжелая и круглая доска которого — спил гигантского ствола махагони — покоилась на массивном деревянном слоне, широко растопырившем уши и грозно поднявшем изогнутый хобот. Опять отдало в левую ногу, и Невелинг охнул, не сдержав гримасу боли. Он непроизвольно оперся костяшками пальцев левой руки на теплую, пахнущую скипидарной мастикой столешницу и обернулся к камину, переводя дыхание. Так он стоял несколько минут, утопив усталый взгляд в огне и чувствуя, как наступает расслабление и мышц, и нервов, как всего его охватывает дремотный покой. Он искренне верил, что от огня исходят какие-то флюиды, благотворно влияющие на живые существа, верил в огнетерапию, о которой прочел в молодости в какой-то книге, и в его домашнем кабинете вот уже много лет в любое время года его встречал горящий камин.

Ноге полегчало, и он прошел через кабинет в небольшую соседнюю комнату, занятую старинным кожаным диваном — неуютным, жестким, громоздким — и таким же громоздким, грубым и старым шкафом, сколоченным лет двести назад. Открыл шкаф, переоделся в легкий спортивный костюм без всяких новомодных украшений и надписей, обул растоптанные войлочные туфли и с облегчением вздохнул, словно сбросил с себя тяжкую ношу.

С удовольствием приняв душ и побрившись, Невелинг уютно устроился перед любимым камином в старомодном кресле-качалке, держа в правой руке тяжелый хрустальный стакан. Виски он пил без содовой, чуть плеснув золотистой жидкости на кубики льда, изготовленного из дистиллированной воды. Вот уже несколько лет, как врачи запретили ему спиртное, и стакан в качалке перед камином был для него теперь всего лишь данью привычке, символом незыблемости когда-то заведенного им порядка. Частью этого порядка был и час одиночества по возвращении домой из офиса.

Этот час он проводил у себя в кабинете, в который проходил через дверь, замаскированную изнутри под книжный шкаф — в ряду точно таких же шкафов красного дерева, стоящих вдоль двух стен кабинета. Перед рядом шкафов напротив камина незыблемой глыбой навечно врос массивными ножками в вековые доски натертого скипидарной мастикой пола письменный стол, старинный, украшенный затейливой резьбой. Впрочем, в кабинете мебель была вся старинная, из дорогих сортов дерева, консервативно достойная и респектабельная, как и ее хозяин.

Здесь было тихо и спокойно, лишь легко потрескивало в камине душистое дерево, и тонкий аромат его, смешанный с горьковатым дымком, почему-то наводил на мысли об осени, далекой золотой европейской осени в самом ее разгаре, когда в заботливо ухоженных парках служители сгребают в кучи опавшие листья и поджигают их и по золотисто-красным шуршистым холмикам ползут пепельно-бурые прожоги, оставляемые невидимыми язычками бледного пламени.

Невелинг любил европейскую осень и поездки в Европу старался приурочить именно к этому времени года, и всегда такие поездки восстанавливали его душевные силы и помогали отключиться от тех дел, которыми он занимался уже столько лет и по которым-то и ездил в Европу. Этому служил и обязательный час одиночества после возвращения из офиса, когда никто из домашних не осмеливался даже приблизиться к дверям его кабинета, никто не смел даже как-то дать знать, что хозяин дома явился в свое обиталище и пребывает в нем наедине с самим собою.

А через час он спускался в столовую, примыкающую к кухне и обставленную все в том же староголландском стиле, переодевшись к обеду в коричневатый твидовый костюм, плотный, грубошерстный, — о таких говорят, что им не бывает износа. Под тронутыми сединой густыми усами залегала добродушная улыбка, и вокруг серых, навыкате, водянистых глаз лучились хитроватые морщинки. Таким его в офисе никто никогда не видел. Там лицо его было жестким, холодным и взгляд был безжалостным, словно скальпель очерствевшего сердцем хирурга.

Таким он возвращался и домой, усталым и накаленным до дрожи, готовым взорваться от малейшего прикосновения, от неосторожного взгляда, от самого невинного вопроса, и спешил укрыться в одиночество у камина, как водолаз в декомпрессионную камеру, спасая самого себя от самоубийственного контакта с миром, находящимся по другую сторону роковой черты.

Час одиночества… По сути дела, это был единственный час из двадцати четырех, когда он приучил себя отдыхать, ибо даже ночью, в рваной, багровой полудреме, мозг его работал, словно машина на полуоборотах, как никогда не останавливаемая турбина, обеспечивающая жизнедеятельность какого-то сверхважного гигантского механизма. Но разве не был для страны именно таким механизмом тот, во главе которого стоял Леон Невелинг?

…Он пригубил стакан, ощутив дубовый дымок дорогого старого виски, расслабленно откинулся в кресле-качалке и рассеянно вперил взгляд в камин, глядя через огонь, лениво ласкающий обугленные поленья, на багровые блики, играющие на черном кирпичном экране. Игра эти бликов была для него подобием тихой, успокаивающей и расслабляющей музыки, она освобождала его от всего, что давило на него, делала его раскованным и свободным, и дух его воспарял, возносился и плавал где-то в эфире, наслаждаясь легкостью настоящей свободы, безгранично путешествуя во времени и пространстве.

Но сегодня что-то мешало привычному наслаждению, беспокоило, что-то подспудное, загнанное в подсознание, и он знал, что это такое, и хотел забыть об этом, избавиться, выключить из подсознания, но не мог, никак не мог, как ни старался освободиться от того, что привык оставлять в офисе — мысли и заботы, как секретные документы, захлопнутые тяжелой дверцей безликого стального сейфа.

Блики в глубине камина вдруг показались ему беспокойными, в их узорах он стал различать какие-то странные фигуры, фантастические существа корчились в сумасшедшей пляске, строили гримасы, немыслимо изгибались, сливались и разделялись, появлялись и пропадали. В глазах поплыли черные и белые пятна, задрожала зыбкая кисейная пелена, и Невелинг вдруг ясно различил фигуру человека с выставленным вперед большим животом и узкими, отведенными назад плечами. Нос птичьим клювом задирался кверху на непропорционально маленькой круглой голове. Это был даже не человек, а крупная птица, что-то вроде королевского пингвина… Пингвин… Да, да, пингвин! Именно пингвин преследовал его сегодня весь день и не покидает его даже здесь, в его одиночестве, и не нужно было обращаться к психоаналитику, чтобы понять, в чем дело, чтобы расшифровать этот отравляющий его сознание символ. Да и символ ли?

Видение расплескалось в бликах пламени, распалось в треске искр, прозрачным дымком уползло, утянулось в черноту дымохода, и на душе полегчало. Боясь, что оно появится опять, Невелинг отвел взгляд от огня и закрыл глаза, изо всех сил сжимая веки, так что все его лицо исказилось болезненной гримасой. Потом перевел взгляд на неподвижные стрелки старинных напольных часов в деревянном футляре готического стиля, стоявших в простенке между двумя окнами, зашторенными тяжелым бордовым бархатом, и вспомнил, что еще лет тридцать назад сам остановил часы, чтобы не слышать их басовитого и степенного, полного равнодушия и философской значимости боя. И вдруг усмехнулся…

«Час Пингвина», — подумалось ему, и иронические складки обозначились в уголках его твердых, крепко вылепленных губ. Да, он ждет «Часа Пингвина» — так закодирована им операция, завершающаяся сегодня вечером, самая лучшая, самая неожиданная и красивая операция, которая когда-нибудь займет достойное место в истории тайных операций Системы и увековечит в ее анналах имя Леона Невелинга.

Глава 2

Этот человек действительно был похож на королевского пингвина. На коротких ножках, обутых в неуклюжие ботинки самого большого размера, который только удалось обнаружить на складах военного интендантства, при ходьбе раскачивалось громоздкое тело с большим покатым животом и короткими толстыми руками. Маленькую лысую голову украшал массивный, похожий на клюв, красноватый нос, а глазки-пуговички — черные зрачки без глазных яблок — прятались под густыми белесыми бровями в пухлых складках кожи, подпертых наплывом жирных щек. Век у него почти не было. И когда он их даже изо всех сил смежал, зрачки жутковато поблескивали узкими угольно-черными лезвиями.

Он всегда и повсюду был в старом твидовом пиджаке неопределенного цвета — буро-коричневого или что-то в этом роде, в таких же заношенных твидовых брюках гольф, в черном тонкошерстном свитере. Военного в нем не было ничего, кроме щегольской фуражки защитного цвета и солдатских ботинок с новенькими кожаными крагами, зашнурованными такими же кожаными шнурками. А между тем он был майором, и на парадном мундире, который он ни разу не надевал и который висел в стенном шкафу его служебного кабинета, красовалась роскошная коллекция орденских планок. Об этих наградах знали лишь он и те, кто награждал.

Его сослуживцы давно отвыкли называть его по имени и так и приклеили к нему прозвище Пингвин, постепенно превратившееся чуть ли не в агентурный псевдоним. Дело дошло до того, что в секретных бумагах, касающихся его многолетней деятельности на поприще Его королевского величества секретной службы, кличка Пингвин утвердилась вполне официально, да он и не возражал, ибо по складу своего характера был человек к мелочам равнодушный.

Невелинг познакомился с ним в Лондоне в тяжелое время. Машина второй мировой войны набирала обороты. Воздушные армады люфтваффе, гитлеровских ВВС, наносили жестокие удары по Британским островам, превратили в груды развалин Ковентри, ночной Лондон бился в истериках воздушных тревог, а «лорд Хау», англичанин, перебежавший на сторону гитлеровцев, ставший диктором берлинского радио и ведущий передачи на Англию, садистски угрожал кое-чем и пострашнее обычных авиационных налетов.

Немецкие самолеты прилетали каждую ночь, шли над притаившимися, укутанными в сплошное затемнение городами и населенными пунктами и каждый раз выходили точно на цели, намеченные Берлином. Заблаговременно созданная абвером агентурная сеть работала четко. Агенты, снабженные радиопередатчиками, наводили самолеты люфтваффе на цели. Запеленговать эти радиоточки и обезвредить их удавалось далеко не всегда. А работой этой занимался Пингвин.

Леон Невелинг был к нему прикомандирован в качестве стажера. Оставшееся на другом конце света начальство решило, что ему было бы неплохо набраться ума в метрополии: кто знает, что станется через несколько лет с гигантской Британской империей и не принесет ли время восстановление справедливости, попранной сапогами британских солдат, — возрождение свободной республики буров, истинных открывателей и завоевателей благодатной Южной Африки. Тогда молодой южноафриканской республике понадобятся свои опытные «профи» (профессионалы) и в таком тонком и деликатном деле, как разведка и контрразведка.

Пингвин и его люди работали круглые сутки — впрочем, как и все, кто имел честь принадлежать к Его величества секретной службе, изощреннейшему мозговому тресту, столетиями создававшемуся отцами империи. Этот трест безотказно и преданно служил империи, и империя отдавала ему все, что только могла: лучшие аналитические и практические умы, специалистов полицейского сыска и инженеров-изобретателей, психологов, лингвистов, писателей, историков. Уже после войны многие из них гордо признавались в своих автобиографиях: в годы второй мировой служил в разведке…

Пингвин был лет на пять старше Невелинга и относился к нему с симпатией, как к младшему брату. Впрочем, этот закоренелый холостяк вообще симпатизировал молодежи.

На человеческие слабости и персональные грешки своих подчиненных Пингвин тоже смотрел сквозь пальцы, но за промахи в работе спрашивал строго, правда предпочитая не выносить сор из избы.

«Ладно, сэр, сочтемся на том свете уголечками, — обычно заключал он воспитательные беседы с провинившимися. — Все мы одной крови, как утверждает Редьярд Киплинг, я и ты…»

Говорил он все это дружелюбно, но за дружелюбием было что-то такое, от чего у его подчиненного мороз пробегал по коже: после второго прокола провинившегося без разговоров переводили куда-нибудь в другой отдел, как правило — на скучную канцелярскую работу. В отделе же у Пингвина скучать не приходилось.

— Сэр, — с загадочной улыбкой обратился он как-то к Невелингу, — не хотите ли совершить с нами… прогулку на природу? Мне кажется, что вы порядком засиделись за канцелярским столом и вам пора поразмяться. Тем более что такая поездка, как мне кажется, заслуженно нашла бы достойное отражение в отчете о вашей стажировке.

— Да, сэр! — вытянулся и вскинул подбородок Невелинг. — Разумеется, сэр!

— Отлично, — кивнул Пингвин, и его короткие руки трепыхнулись, как крылья птицы, на которую он был так похож. — Будьте готовы к поездке в любой момент, я предупрежу вас накануне.

Он еще раз загадочно улыбнулся и приподнял кисть руки, Я попять, что разговор окончен и Невелинг может быть свободен.

Прошло около недели, и ранним мглистым утром Невелинг оказался вместе с шефом на заднем сиденье старенького «форда», бегущего по пустынной дороге среди раскисших от осенних дождей лугов и невысоких пологих холмов, вершины которых были украшены аккуратными фермами, напоминающими рекламные проспекты строительных фирм. За рулем сидел рослый, щеголеватый парень в новенькой черной кожаной куртке, с румяным, по-девичьи нежным лицом, на котором, как чужие, нелепо лепились густые рыжие усы. Рядом с ним сидел еще один сотрудник их отдела — инженер-связист, худощавый человек лет сорока с угристым серым лицом. На нем тоже была черная кожаная куртка — правда, изрядно поношенная.

Они выехали ночью и были в пути уже несколько часов, долго петляли, словно запутывали следы, по сельским дорогам, иногда съезжая с них на проселок и останавливаясь, пережидая какое-то время и затем отправляясь в обратном направлении. Парень за рулем, видимо, вызубрил заранее всю эту путаницу маршрута и принимал решения, не дожидаясь ничьих указаний. Впрочем, старший в группе — Пингвин — беззаботно и сладко похрапывал на заднем сиденье, накинув на голову капюшон какой-то дурацкой, похожей на клоунскую, куртки из толстой фланели в крупную зеленую и коричневую клетку, потертую и замызганную. На глаза он нахлобучил козырек старой коричневой кепки, из-под которого уныло свисал его красноватый пингвиний нос.

Пошел крупный снег вперемежку с дождем, заплясали тяжелые белые мухи, с размаху расплющиваясь о ветровое стекло и залепляя его сплошной жидкой кашей, с трудом разгребаемой стеклоочистителями. За окнами машины все быстро белело, а тяжелое серое небо опускалось все ниже, изо всех сил придавливая продрогшие луга, холмы и как-то сразу осевшие коттеджи фермеров. Начиналась зима, самое мерзкое время года.

Миновав средневековый мостик, каменной дугой перебросившийся через вздувшийся ручей, водитель свернул направо под небольшой металлический щит на кирпичном столбе, предупреждающий, что машина въезжает на землю, являющуюся частной собственностью. Этот же щит предупреждал: «Ноу треспассинг» — «Въезд без разрешения запрещен». Однако водитель уверенно повел машину вверх, в холмы, по узкой дороге, уже застеленной белоснежным покровом.

Невелинг оглянулся и увидел, как позади машины тянутся черные следы колес и снег, идущий все сильнее, все гуще, быстро закрывает их. Через несколько минут от следов ничего не останется, и никто никогда и не подумает, что только что здесь прошла машина.

Холмы становились круче и живописнее. Дубовые рощицы, укрытые снежными одеялами, дремали на их склонах. Кое-где топорщились заросли кустов, уже совсем белых и по-зимнему нарядных. Все чаще попадались громадные, прочно вросшие в землю валуны, припорошенные снегом на макушках, а по бокам обтянутые коричневой шкурой мха. От них веяло вековой незыблемостью, и при виде их невольно приходили на ум мысли о бренности и скоротечности человеческой жизни, о ненужности суеты и никчемности страстей и желаний.

— Все там будем, только в разное время, — неожиданно вырвалось у сидящего впереди инженера.

Пингвин вздрогнул, еще во сне пожевал губами, по-младенчески причмокнул и откинул с головы капюшон. Его черные зрачки холодно блеснули, он глянул через плечо водителя вперед и довольно хмыкнул:

— Ну вот мы и приехали, джентльмены…

И сейчас же дорога круто свернула за обрывистую, скалистую щеку холма, и на просторном лугу открылась ферма — старый одноэтажный дом, сложенный из плохо обтесанного дикого камня, с высокой крышей из старинной красной черепицы, с массивными и высокими дымоходными трубами, увенчанными козырьками белой жести. Дом был длинный, и больше половины его занимали, судя по сводчатым деревянным воротам, хозяйственные помещения — склад, конюшня, мастерская. Одна из труб чуть заметно дымилась, но ничьих следов вокруг не было видно, и казалось, что на ферме никого нет. Впрочем, девственно чистый снежный покров был обманчив: снег мог скрыть все за последние полчаса.

Водитель уверенно остановил машину у низкого каменного крыльца под навесом выступающих над дверью могучих дубовых брусьев и вопросительно оглянулся на Пингвина. Тот одобрительно хмыкнул, открыл дверцу и с кряхтеньем вылез из машины, постоял, потопал, разминая затекшие ноги, и уверенно пошел к двери дома, сделав знак своим подчиненным оставаться на местах. Шел он неторопливо, по-пингвиньи переваливаясь и чуть заметно балансируя короткими руками, — прозвище свое он, несомненно, заслуживал.

Взявшись за массивную медную ручку двери, Пингвин обстукал свои солдатские ботинки один о другой, сбивая налипший на них снег. А Невелинг тем временем отметил про себя, что ручка на двери необычная, крепления — львиные лапы, позеленевшие от времени и непогоды, а середина ручки с просветом, протертым, продраенным руками тех, кто все время брался за нее входя в дом.

Бросив строгий взгляд на машину с подчиненными, Пингвин решительно распахнул дверь, чуть задержался на пороге, нарочито громко откашлялся и скрылся в доме, явно стараясь производить как можно больше шума. Водитель сразу же отпустил баранку руля, за которую все время держался, быстро расстегнул молнию на своей кожаной куртке и сунул руку за пазуху, положив ее на рукоятку пистолета, упрятанного там в наплечную кобуру.

Его звали Джорджем, и он любил пошучивать, что они с королем Георгом VI, на чьей секретной службе он имел честь ныне состоять, тезки. Перед тем как попасть в отдел Пингвина, Джордж служил мелким клерком в «Барклайз банке» и, озверев там от скуки и бульварной детективной литературы, устроился с помощью какого-то дальнего родственника — отставного адмирала — туда, где, по его мнению, била ключом настоящая жизнь со стрельбой и погонями, засадами и рукопашными схватками. И хотя в отделе все оказалось иначе и никто из сотрудников не носил при себе оружия, Джордж не расставался с четырнадцатизарядным бельгийским браунингом, твердо веря, что в конце концов настанет и его звездный час.

— Полегче, старина, — недовольно отозвался на его движение инженер и опасливо отодвинулся.

Человек сугубо штатский, он был призван на службу из недр всемирно известного концерна, несмотря на бронь, дававшуюся тем, кто работает в оборонной промышленности. Его величеству секретной службе нужны были «профи» — специалисты высокого класса и в области радиоэлектроники. А сегодня в команде Пингвина он был самой важной персоной — не по званию и служебному положению, а по своей роли в проводящейся операции. Что это за операция, Невелинг не знал. В отделе об этом не говорили, а задавать вопросы здесь было не принято. «Чем меньше знаешь, тем лучше спишь», — перешучивались иногда подчиненные Пингвина. «И тем легче будет, когда тебя прижмут на допросе», — добавил однажды Пингвин с мрачным юмором. Но по тому, как непрофессионально загадочно и многозначительно держался инженер, было нетрудно догадаться о значимости в этой поездке его персоны.

Пингвин пробыл в доме всего несколько минут и появился на крыльце в сопровождении трех парней в серых свитерах и потертых замшевых куртках на белом меху. Хотя одеты они были небрежно и не по-городскому, головы их были аккуратно пострижены с тем армейским шиком, с которым умели стричь лишь профессиональные военные парикмахеры, да к тому же еще и столичные. Парни были широкоплечи, грудь держали развернуто, подбородки — навскидку. Они были примерно одинакового роста, розовощеки, свежие лица их являли простодушие и отсутствие забот и волнений. Догадаться, что это переодетые солдаты, мог бы даже ребенок.

— Налево, сэр, — почтительно обращаясь к Пингвину, сказал крепыш, державший на правой ладони ржавый амбарный ключ, которым и ткнул в направлении вдоль стены дома, туда, где виднелись высокие сводчатые ворота подсобных помещений.

Пингвин сделал чуть заметное движение подбородком, приказывая, чтобы крепыш следовал первым, затем обернулся к машине и кивнул. Это был знак сидящим в ней присоединиться к его свите. Невелинг и Джордж выскочили первыми, а инженер проделал это неторопливо, с достоинством и значимостью. Затем все быстро пошли вдоль стены дома, дошли до амбарных ворот и остановились, дожидаясь, пока крепыш отопрет и снимет с петель массивный старинный замок. Немного повозившись, он преуспел в этом и приоткрыл правую, натужно заскрипевшую створку ворот ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Он вошел, нашарил в полутьме выключатель и щелкнул им, осветив просторное, чисто выметенное помещение, в котором стоял — радиатором к задней стене — грузовой автофургон, предназначенный, судя по надписи на бортах, для перевозки лошадей.

Следом Пингвин пропустил вдруг занервничавшего инженера, и тот поспешно устремился к задним дверям фургона, откинул короткую металлическую лестницу, укрепленную на них, поднялся на три ступеньки, достал из кармана куртки связку ключей, позвенел ею, отыскивая нужный ему, приоткрыл дверцу и юркнул внутрь, тщательно прикрыв ее за собою.

Солдаты, переодетые под деревенских парней, уверенно прошли вперед, к кабине водителя, достали оттуда два небольших, зеленого металла ящика армейского образца и подсоединили их к толстым проводам в металлической оплетке, ведущим внутрь фургона. Затем крепыш забрался в кабину и запустил двигатель. Из выхлопной трубы стрельнуло вонючим облаком, и сразу же чихнул и ровно застучал движок-генератор в фургоне, где над чем-то колдовал инженер.

Пингвин недовольно повел красноватым носом, брезгливо сморщился и перевел взгляд на дверь. Гримаса его говорила, что он не намерен задыхаться в этой душегубке и приказывает ее открыть. Джордж, не спускающий напряженного взгляда с начальства и продолжающий держать правую руку за пазухой, кинулся выполнять его молчаливое приказание, но в этот момент движок еще раз чихнул и остановился. А еще через мгновение из фургона выпрыгнул успокоенный и довольный инженер.

— Ол райт, — сказал он, переводя дыхание. Его серое лицо покрылось сплошной рябью счастливых морщинок и стало похоже на комическую губчатую маску кукольного театра. — Все в порядке, — еще раз с видимым удовольствием повторил сияющий инженер, и, прежде чем он успел захлопнуть дверцы фургона, Невелинг разглядел внутри кузова какое-то громоздкое оборудование, поблескивающее приборной доской, увитое разноцветными проводами. Успел Невелинг разглядеть и кузов фургона — он был изнутри бронирован, и у правой стенки от пола до потолка шла толстая труба, похожая на перископ подводной лодки, с такими же, как у перископа, рукоятками наведения.

— Что ж, — бесстрастно сказал Пингвин и поднес к глазам запястье с морским хронометром, — осталось набраться терпения, джентльмены!

Глава 3

Полено в камине треснуло, стрельнуло искрой, пламя вскинулось, отразившись языкастой багровой тенью на черной копоти дымохода, и Невелинг вздрогнул, словно тело его пронзило током. Круглый воротник тонкой шерстяной рубашки тянул, и он непроизвольно дернул и повертел шеей, потом, морщась, сунул за воротник указательный палец правой руки и несколько раз провел им взад-вперед между воротником и шеей, ощутив неожиданное блаженство от того, что шея освободилась от соприкосновения с шерстяным воротником. И сейчас же вспомнил это ощущение, вернее, точно такое же — испытанное сорок пять лет тому назад. Тогда, зимней ночью, на затерянной в пустынных полях старой ферме, он почти так же водил пальцем по шее, освобождая ее от давящего воротника грубошерстного военного свитера, отсыревшего от ночной непогоды и почему-то пахнущего псиной…

— Спокойнее, сэр, — покосившись на него, вполголоса сказал все замечающий Пингвин, и Невелинг понял, что он нервничает и не может скрыть этого.

Впрочем, и в голосе Пингвина слышалась непривычная хрипотца, и Пингвин время от времени коротко прокашливался, словно стараясь освободить от чего-то горло.

Они стояли в промозглой тьме у высокого колеса выгнанного во двор и выбеленного мокрым снегом фургона и изо всех сил вслушивались в ночь, надрывно постанывавшую ветром и то и дело швыряющуюся в них тяжелыми зарядами мокрого липкого снега. Даже в ночной тьме чувствовалось, как низко над землей ползут тяжелые, набухшие ледяной водой тучи, плывут, тягуче движутся сплошной массой, густой и вязкой. Еще недавно лондонцы радовались такому гнусному ненастью — оно надежно защищало их от налетов люфтваффе, но с некоторых пор бомбардировщики с черными крестами стали летать и в непогоду, которая мешала теперь разве что лишь противовоздушной обороне.

Инженер сосредоточенно колдовал у аппаратуры, установленной в освещенном изнутри синим светом кузове, над которым выдвинулась толстая, коленчатая мачта, увенчанная корзиной радара, облепленная снегом и потому хорошо различаемая во тьме. В кабине машины что-то бубнил радист — тот самый крепыш, что отпирал двери конюшни. Рация его подвывала, потрескивала, попискивала, ведя таинственную жизнь, понятную только посвященным.

Два других солдата и Джордж стояли возле кабины, задрав непокрытые головы и всматриваясь в черноту неба, холодного и непроницаемого даже для самого упорного человеческого взора.

Пингвин чуть слышно чертыхнулся, чего Невелинг никогда раньше за ним не замечал, — теперь и он уже не мог справиться с волнением.

— Если сегодня не… — начал было высказывать мысль, терзающую всех присутствующих, не совладавший с собою Невелинг.

Но радист в этот самый момент распахнул дверцу кабины и высунул наружу голову, сжатую черными кругами больших наушников.

— Сэр, — негромко и многозначительно обратился он к Пингвину. — Они идут, сэр…

Пингвин дернулся и кинулся к распахнутым настежь задним дверцам фургона.

— Есть! — стараясь сдержать себя, ломающимся голосом сказал он с ожиданием глядевшему на него инженеру. — Давай, парень! Давай!

Тот неожиданно озорно улыбнулся, заговорщически подмигнул, бросился к пульту своей установки и защелкал тумблерами. На панели пульта зажглись и замигали зеленые и красные лампочки индикаторов. Выбеленная снегом корзина радара стала поворачиваться, медленно, размеренно, настороженно, с педантичной тщательностью прощупывая, просверливая лучами-невидимками ночную мглу.

Все молчали, завороженно уставившись на медленно вращающуюся корзину радара и напряженно вслушиваясь в завывания все больше набирающего силы, все больше свирепеющего пуржистого ветра.

— Летят, — вдруг неуверенно произнес Джордж и обвел всех растерянным вопросительным взглядом. — Я их… вроде бы… их слышу? И он ткнул пальцем вверх и в сторону, туда, куда были обращены распахнутые дверцы фургона.

Ему никто не ответил, но все вокруг напряглись, окаменели.

— Слышу! — неожиданно вырвалось у Невелинга. — Я тоже слышу…

Но теперь уже все уловили дальний гул приближающихся самолетов.

Они шли где-то в глубине ночного неба, и в гуле их двигателей слышалось характерное подвывание: у-у-у, у-у-у, у-у-у.

Невелинг затаил дыхание, словно, боялся спугнуть этих незваных гостей. Впрочем, почему незваных? Званых. Именно званых!

Пингвин непроизвольно похлопал себя руками-крылышками по толстым бокам: что бы там дальше ни произошло, это уже был успех, еще одна победа, результат трудной и сложной работы, который уже сегодня, сейчас, не дожидаясь возвращения его группы в Лондон, кем-то наверняка доложен начальству — на самый верх, ибо он, человек с дурацким прозвищем Пингвин, нашел путь к спасению от немецких бомб всего самого ценного, что только есть в Великобритании. И дело было совсем не в очередном ордене, который он получит за это, — к орденам Пингвин был равнодушен, — высшей наградой было то удовлетворение, которое он сейчас испытывал, удовлетворение профессионала результатом своей работы. Он смотрел в ночную темноту, обратив разгоряченное лицо к небу, и снежинки таяли у него на лбу, на щеках, на подбородке, задерживаясь легкими кустиками на бровях и ресницах, и он смахивал их, как смахивают слезы радости. Он знал, что трудяга инженер уже выключил свою мощную аппаратуру, впервые испытанную здесь, сейчас, и самолеты уже проходят у них над головами, и вражеские штурманы приготовились к бомбометанию, уверенные, что они вышли этой ненастной ночью точно на цель.

Гул над головами усилился, самолеты люфтваффе снижались, сбрасывали скорость, проходя над фермой. Инженер, изо всех сил старающийся сдержать ликование, выпрыгнул из фургона и повернул голову, глядя вслед уходящим машинам, как человек, сделавший свое дело и, удовлетворенный, со спокойной совестью вышедший из игры.

— Сейчас начнут, — с деланным равнодушием, ни к кому не обращаясь, хрипло сказал он. — Сейчас…

Фразу он не окончил. Где-то неподалеку, за холмами, загрохотало, загремело, завыло, и красно-оранжевые сполохи заметались, забились, упираясь в низкие черные тучи, дырявя их отсветами разрывов тяжелых фугасок.

Земля глухо стонала и содрогалась, словно человеческое тело, вздрагивала от боли, причиняемой рвущим ее раскаленным металлом. Она была беззащитна, и собачье тявканье одинокой зенитки, невесть как очутившейся в этом пустынном уголке доброй старой Англии, лишь подчеркивало ее беззащитность.

Налет продолжался с десяток минут, и все превратилось разом, так же внезапно, как и началось. Гул самолетов больше не возвратился, они ушли иным курсом, освободившись от своего смертоносного груза. Но на этот раз он был сброшен на пустоши и болота… вместо большого города с военными заводами и десятками тысяч терроризированных постоянными воздушными налетами жителей, вместо цели, для которой был предназначен.

…Операция была закончена, и Пингвин дал приказ возвращаться в Лондон. Называлась она «Изогнутый луч».

…Невелинг взглянул на запястье, на старомодный морской хронометр — Пингвин подарил ему свои часы, когда после войны им пришло время расставаться: оказалось, что, ко всему прочему, он еще и сентиментален! Тогда Невелинг смотрел на него как на глубокого старика, и лишь несколько десятилетий спустя выяснилось, что разница-то в годах у них совсем небольшая. И выяснилось это менее года назад, во время последнего визита Невелинга в Лондон, визита, как обычно, неофициального и даже секретного, о котором знали лишь премьер-министр да заместитель самого Невелинга. Для всех остальных он всего лишь проводил уик-энд в Национальном парке Крюгера, предаваясь любимому развлечению — фотоохоте. Он был искренним и горячим защитником фауны, и альбомы его фотографий, посвященные жизни африканских животных, постоянно издавались в Лондоне и Нью-Йорке — разумеется, под псевдонимом.

Но на этот раз в Лондон он прибыл не по издательским делам, хотя потребность в очередной такой поездке давно уже назрела. Появление в издательстве и какая-нибудь нежеланная случайная встреча могли бы поставить под угрозу то, ради чего он оказался в британской столице, а Невелинг был «профи» и привык работать без ненужного риска, страхуясь от любых случайностей.

Нет, он не прибегал к таким глупостям, как переодевание, грим, парик, всякие там дешевые и в то же время многозначительные штучки, на которые так падки киношники и авторы детективных романов. Просто он давно, очень давно не появлялся на широкой, как говорится, публике, и если газетчики и располагали его фотографиями, то разве что двадцатилетней давности — поры, с которой он очень изменился, ох как очень! Да, годы его, к сожалению, не омолодили, и, бреясь, он каждый раз признавался зеркалу, что собственное лицо вызывает у него псе большее отвращение.

Он остановился в скромном, для людей среднего достатка, отеле и записался как Уильям Филдинг, инженер. Именно под этим именем он высадился в тот день в аэропорту Хитроу, прилетев самолетом «Эйр Франс» из Парижа. Предосторожности конспирации были не лишни — черномазые соседи его страны тоже кое-что уже умели, оказавшись способными учениками красных, да и среди белокожих европейцев и американцев у них с каждым годом появлялось все больше друзей и сочувствующих, слизняков-либералов, терзаемых дурацким комплексом вины за «кровавые дела колониализма», бог весть когда творившиеся на Черном континенте. Служба Невелинга все глубже разрабатывала этих типов, с каждым годом «розовевших» все сильнее, кое-кто из них уже даже начал помогать террористам! Честно говоря, Невелинг признавался самому себе, что, если бы им удалось внедрить своих людей в его службу, он ничуть бы не удивился, он привык относиться к противнику со всей серьезностью, как и полагается профессионалу высокого класса.

Устроившись в довольно уютном номере, переодевшись в костюм, еще два года назад купленный в одном из лондонских магазинов готового платья, достаточно старомодный (по возрасту!) и слегка поношенный, он покинул отель и неторопливо отправился в Сити, где бесцельно провел около двух долгих часов в роли праздношатающегося зеваки-провинциала. Дождавшись ленча и перекусив, он позвонил по телефону-автомату, еще с полчаса рассеянно побродил по улицам и остановил такси. А через некоторое время вышел из машины в районе Слоан-стрит, неторопливо расплатился, дав шоферу обычные чаевые, не больше и не меньше, чем принято давать сегодня в британской столице, а затем уверенно пошел по известному ему адресу и позвонил у довольно облезлой двери одного из подъездов непрезентабельного многоэтажного дома, давно не ремонтировавшегося и основательно запущенного.

Дверь сразу же открылась — его ждали. Широкоплечий молодой человек с военной стрижкой, ни слова не говоря, кивнув, пропустил его вперед, тщательно запер дверь изнутри и почтительно последовал сзади. Невелинг уверенно миновал короткий, полуосвещенный коридор со стенами, обтянутыми тканью, похожей на войлок, и вступил в просторную, залитую мягким желтым светом квадратную комнату без окон. Здесь полукругом стояло несколько потертых кресел, старомодных, но респектабельных. Тронутые патиной старинные бронзовые пепельницы были к услугам тех, кто сядет в кресла и будет курить, пепельницы, украшенные восточным орнаментом, красовались на столиках, инкрустированных потускневшим перламутром, — такие делают в Сирии и в Иордании. Обитые деревянными панелями красного дерева стены были увешаны разномасштабными географическими картами. Над массивным письменным столом, изготовленным еще в прошлом веке, висел портрет ее величества королевы Виктории. На стене напротив — портрет его величества короля Георга VI. На самом столе красовался бронзовый письменный прибор, выполненный в том же стиле, что и пепельницы. Тяжелые гардины темно-зеленого, пыльного и кое-где тронутого молью бархата прикрывали дверь слева от стола, ведущую в соседнее помещение.

Невелинг уверенно подошел к одному из кресел и уселся в него, с облегчением переводя дух. Впустивший его молодой человек почтительно кивнул и направился было к двери за портьерами, но портьеры раздвинулись, и на пороге появилась фигура, так похожая на королевского пингвина.

Это и был Пингвин. Время не изменило его, разве что нос стал еще больше, расплылся и сильнее покраснел да еще круче стал выставленный вперед живот. Правда, одет он был в темно-серый костюм-тройку от дорогого портного, явно постаравшегося по мере возможности скрыть недостатки фигуры своего клиента.

Пингвин появился с готовой улыбкой и пошел навстречу Невелингу своей знаменитой пингвиньей походкой, делая короткие неуклюжие шажки и переваливаясь с боку на бок, чуть заметно балансируя при этом руками с растопыренными пальцами.

Невелинг при его появлении вскочил с кресла и вытянулся, как он привык это делать когда-то при появлении шефа. Пингвин принял все как должное и попытался приосаниться, выпятить грудь, но ничего у него не получилось — слишком мешал живот, и он вдруг добродушно рассмеялся, видимо представив, как забавно выглядят его старания со стороны. Рассмеялся и Невелинг и пошел навстречу Пингвину, протягивая ему руку.

Так, смеясь, они и сошлись для рукопожатия и долго не отнимали рук, искренне взволнованные встречей.

— Сколько же мы не виделись, сэр? — наконец спросил Пингвин, смахивая с толстой щеки единственную слезу, выкатившуюся из щелочки правого глаза.

— Много лет, сэр, — растроганно выдохнул Невелинг — Много…

— Десятилетий, — уточнил всегда славившийся своей пунктуальностью Пингвин и, отступив на два шага назад, оценивающим взглядом обвел тяжелую фигуру Невелинга. — И с тех пор вы заметно прибавили в весе, сэр, — укоризненно отметил он и тут же, спохватившись, добавил: — Как и я…

Затем прошел мимо почтительно уступившего ему дорогу своего бывшего подчиненного и с кряхтеньем опустился в одно из кресел, сделав Невелингу знак садиться по соседству. Невелинг послушно сел, и пружины кресла под тяжестью его веса заскрипели, что опять вызвало улыбку Пингвина, видимо удовлетворенного тем, что избыточный вес отныне беда не только его одного.

— Теперь я окончательно не сомневаюсь, что вы стали большим человеком, сэр, — пошутил он, — и не сами выполняете приказы, а отдаете их. Иначе вам пришлось бы выполнить приказ шефа и немедленно похудеть.

— Да, сэр, — с шутливой исполнительностью приподнялся Невелинг в кресле, и они опять рассмеялись, полные взаимной симпатии.

— А я следил за вашей карьерой, сэр, — с одобрительной улыбкой продолжал Пингвин и уточнил: — Насколько это было возможно, конечно, при нашей с вами профессии. Вы действительно далеко пошли, и я очень рад, что в вас не ошибся.

Невелинг вежливо склонил голову.

— И еще я рад, что вы не забыли старого Пингвина… Да, да, я всегда знал, какое прозвище вы мне приклеили, джентльмены! — Он лукаво подмигнул, предупреждая возражения. — И… честно говоря, оно мне нравилось, в нем была какая-то своеобразная теплота. Впрочем, прошу извинить мою стариковскую болтливость, сэр. Я заметил за собою этот недостаток еще несколько лет назад, но стоит ли с ним бороться? Я ведь давно в отставке.

В голосе его теперь была грусть, и Невелингу вдруг стало жалко сидящего рядом с ним старика.

— Вы никогда не уйдете в отставку, сэр, — твердо сказал он. — И вы сами знаете это. Ваша организация нужна нам всем, нам, защитникам свободного мира. Вы и ваши люди много помогали моей службе, и мы высоко ценим вашу помощь и морально, и материально. И я приехал, чтобы опять просить вас о помощи. Дело крайне деликатное…

Глава 4

К обеду Невелинг спустился, как всегда, минута в минуту, ровно в восемнадцать ноль-ноль. Его жена Марта относилась к этому со всей серьезностью и приучила его к пунктуальности: завтрак и ужин он готовил себе сам и не был связан при этом никаким режимом, все зависело от времени и настроения. Но обед… Марта не доверяла его приготовление никому, даже верной немке-компаньонке, покинувшей Гамбург в 1946 году из опасения, что кто-нибудь из случайно оставшихся в живых жертв ее мужа, штурмбанфюрера СС Вилли Таубе, вздумает предъявить кое-какие счеты. Бежала она вместе с мужем, занявшимся в Иоганнесбурге куплей-продажей подержанных автомобилей, но в бизнесе удачи не имевшим и умершим разоренным. Его сотоварищи по службе третьему рейху, как и он, нашедшие прибежище на благодатной южноафриканской земле, позаботились о вдове и пристроили ее в качестве кухарки-экономки в дом Леона Невелинга, не терпевшего черной прислуги.

Марта Невелинг, происходившая из рода первых голландских поселенцев, женщина богобоязненная и домовитая, верная жена и хорошая хозяйка, жизнью была довольна — размеренной, однообразной, без особых радостей, зато и без всяких печалей. На судьбу она не роптала, хотя профессия и положение супруга предопределили ей некоторое затворничество, скрашиваемое общением с покладистой и во всем соглашающейся с ней фрау Ингой Таубе, вдовой безвременно почившего в бозе штурмбанфюрера СС Вилли. В доме вся прислуга была белой: юная горничная и старик садовник из европейцев-эмигрантов то ли из Сицилии, то ли с Корсики — мадам Невелинг в географии разбиралась слабо, хотя в школе имела по этому предмету, как и по всем другим, наивысшие оценки, полагающиеся по традиции детям из родовитых и уважаемых семей.

Всю свою жизнь Марта Невелинг провела в Претории. Здесь она родилась, здесь вышла замуж, здесь родила сына, вырастила его и отсюда же проводила в далекие заморские края для продолжения образования — в Кэмбридж.

Невелинг хотел, чтобы его сын Виктор стал истинным британцем, впитав там дух Великобритании и обретя тот лоск, который ему, Невелингу, так и не удалось обрести за те немногие годы, что он провел на далеких туманных островах, изучая науку разведки и контрразведки под руководством высококвалифицированных мастеров этого дела из МИ-6 и МИ-5 «Бритиш интеллидженс сервис». Но Виктор, окончив Кэмбридж, не пошел, как планировал отец, по военной стезе и отказался поступать в военную академию в Сандхерсте. Неожиданно для всех он отправился в Париж, в Сорбонну, где вскоре увлекся политическими науками.

В общем, страшного в этом ничего не было, такое образование открывало бы ему на родине путь к блестящей политической карьере, если бы вскоре не выяснилось, что он стал грешить радикализмом и его видели в компаниях южноафриканских либералов.

Невелинг решительно потребовал, чтобы Виктор вернулся в Преторию, но ответа не получил. Виктор вообще перестал писать домой, ограничиваясь лишь поздравительными открытками к рождеству и пасхе. И вдруг он неожиданно вернулся в Преторию, возмужавший, раздавшийся в плечах, красивый молодой человек с тем самым европейским лоском, который так хотел видеть в нем отец. Явился он в то время, когда Леон Невелинг был в своем офисе, и мать, как всякая мать в таких случаях, наплакавшись от радости, нашла в себе силы на несколько минут оторваться от своего единственного чада и набраться храбрости, чтобы позвонить супругу по телефону, по которому ей было разрешено звонить лишь в самых экстраординарных случаях, а поскольку таких случаев в жизни Марты Невелинг никогда не происходило, то и позвонила она по этому телефону вообще в первый (и может быть, в последний!) раз в своей жизни.

Невелинг невозмутимо выслушал ее восторженное кудахтанье, что-то промычал, не выразив к случившемуся никакого отношения, и положил трубку: именно в этот момент у него в кабинете находился Пингвин, сегодня же прилетевший из Лондона. Речь шла о том самом деликатном деле, ради которого Невелинг месяц назад навестил отставного английского коллегу в британской столице. И Невелинг постарался отбросить мысли, не относящиеся к этому делу, ибо твердо усвоил себе правило, когда-то внушавшееся Пингвином своим подчиненным: не путать бизнес с удовольствиями. Под удовольствиями подразумевалось все, что не являлось бизнесом. Единственная мысль, на которой он позволил себе остановиться, была о том, что, помотавшись по городам и весям, сын его, вероятно, образумился и теперь надо будет занять его чем-нибудь серьезным и соответствующим его положению в обществе. Но чем именно — надо решить позже, после того как они встретятся и дальнейшие планы Виктора на жизнь будут выяснены.

Как ни быстротечны были эти размышления, Пингвин словно прочел их.

— Ваш сын, сэр, прилетел сегодня одним самолетом со мною, — лукаво улыбнулся он, с удовольствием наблюдая, как Невелинг удивленно поднял брови. — Вылитый вы… в годы вашей молодости. Приятный мальчик, ничего не скажешь… Я узнал его сразу, как только увидел в самолете.

Брови Невелинга вежливо сдвинулись, с насмешливой церемонностью он опустил свою массивную, тяжелую голову:

— Я рад, что он вам понравился, сэр. А я вот боюсь, что его не узнаю, мы не виделись несколько лет.

— Узнаете, — так же церемонно и насмешливо успокоил его Пингвин. — Киплинг говорил: «Все мы одной крови, ты и я…» А через детские болезни — корь и скарлатину — проходят, как правило, все, И ничего, в наши дни от этого уже в цивилизованных странах не умирают.

В голосе его Невелингу послышалась какая-то многозначительная недоговоренность. «Неужели ему что-то известно о том, что Виктор путался с левыми? — сразу подумал он и тут же отбросил эту мысль: — Нет, откуда? Не может быть, он впервые увидел Виктора, узнал его по сходству, вот и все. Случайность, только случайность — и ничего больше!»

В тот день Невелинг с трудом заставил себя не нарушать раз и навсегда установленный им распорядок и появился перед домашними, проведя час одиночества в своем кабинете, зато, вопреки предписаниям врачей, хлебнул двойную порцию виски, дабы обрести равновесие духа: что бы там ни было, но он должен был признаться сам себе, что неожиданное появление сына выбило его из колеи.

К обеду он спустился спокойным и уверенным в себе, будто ничего вовсе и не произошло. Жена и сын уже сидели за грубым, сколоченным лет двести назад столом из красного дерева, уставленным того же возраста оловянной посудой. Третьей, в отсутствие Виктора, с ними вместе обычно обедала фрау Инга, но в этот раз она от обеда тактично отказалась, сославшись на мигрень.

Обедали в кухне, и Марта подавала на стол и убирала посуду сама, ибо считала это непременной и нерушимой обязанностью хозяйки дома, — эта традиция передавалась в ее роду из поколения в поколение. Вот и сейчас, заслышав тяжелые шаги грозного супруга, спускающегося в кухню по узкой и скрипучей деревянной лестнице, сна поспешно вскочила и бросилась к сложенному из дикого камня, закопченному очагу, в котором над крупными, пышущими жаром древесными углями висел на крюке медный котел с любимым хозяином блюдом — гороховым супом со свиными ножками. В доме была и современная газовая плита, но Невелинг любил, чтобы горячая пища попахивала древесным дымком, и поэтому все сначала готовилось на газе, а затем ароматизировалось в очаге.

Неторопливо спускаясь по натертым скипидарной мастикой, отполированным до блеска скрипучим ступеням, Невелинг цепким взглядом ухватывал каждую мельчайшую деталь того, что происходило внизу, в кухне. Он успел заметить, как при его появлении вдруг погасли необычно сиявшие глаза жены, как непроизвольно дернул плечом и напрягся Виктор, сидящий лицом к лестнице. И отметил, что Виктор действительно возмужал, стал шире в плечах и в то же время осунулся и побледнел, как человек, редко бывающий на воздухе.

— Вы много курите, сэр, — сказал он сыну вместо приветствия таким будничным голосом, словно их не разделяли несколько лет разлуки.

Взгляд его задержался на оловянной пепельнице, стоящей перед Виктором и полной притушенных, недокуренных сигарет.

Невелинг не курил и табачного дыма не переносил.

— Извини, отец, — согласился с ним Виктор, встал, вышел из-за стола и пошел ему навстречу.

Невелинг задержался на предпоследней ступеньке, откровенно разглядывая сына Что ж, парень пошел в него, такой же рослый, крупный, с массивной головой и жестким лицом. Припомнились его, Леона Невелинга, старые фотографии. Похож, ничего не скажешь, очень похож. Немудрено, что Пингвин с его профессионально цепким взглядом сразу узнал его.

— Из Лондона? — спросил Невелинг, идя навстречу сыну и протягивая ему свою широкую и твердую ладонь. — Долго же ты к нам сюда собирался…

Он вдруг уловил у себя в голосе заметную лишь ему нотку обиды — все-таки не сдержался, все-таки выдал себя, выдал горечь, копившуюся в нем все эти годы оттого, что сын был так далеко, и дело было не в тысячах миль расстояния, а в том душевном, углублявшемся с каждым годом отчуждении, которое не измерить никакими милями.

— Из Лондона, отец, — устало сказал Виктор и неуверенно улыбнулся.

Невелинг отметил, что рука у сына была вялой, неуверенной, и вдруг ему стало жалко Виктора, жгучая, горячая волна жалости захлестнула его сердце, но на этот раз он совладал с собою, ничем себя не выдал.

— Горох со свиными ножками, — будто ничего особенного и не происходило, констатировал он, пару раз шумно и демонстративно потянул крупными ноздрями плывшие по кухне горячие ароматы. Потом ободряюще подмигнул сыну: — Садись. Наверняка ведь давно не ел домашнего, да еще приготовленного так, как умеет готовить только. Марта Невелинг, а?

Они перевели взгляды на хозяйку, уже снявшую котелок с крюка и переливающую его содержимое в староголландскую фарфоровую супницу, стоящую на краю обеденного стола. Марта по-девичьи вспыхнула и зарделась — суровый супруг ее был скуп на похвалы, и она поняла: где-то в глубине души он сейчас размяк и грозы, которая (она так боялась!) могла разразиться над головой сына, не будет.

— Леон, Вик, садитесь же! Вы же знаете, что пищу нельзя подогревать, это ухудшает ее вкусовые качества и снижает полезность. — От волнения она произнесла стандартную фразу, которую вычитала в какой-то поваренной книге и запомнила на всю жизнь.

— Садимся, садимся, — одновременно откликнулись отец и сын и принялись рассаживаться — буднично, как будто точно так же делали это и вчера, и позавчера, и все эти умчавшиеся годы.

Пообедали быстро. Марта принялась убирать со стола и руководить сразу же появившейся в кухне горничной, а мужчины покинули кухню, вышли из дому и устроились в садовых креслах под большим и пестрым зонтом у подножия королевской пальмы.

Джузеппе, сторож-садовник, посланный хозяйкой дома, принес им из кухни старинные оловянные кружки с добрым английским элем — этот благородный напиток был такой же слабостью Леона Невелинга, как и фотоохота, и специально выписывался им из Англии.

— Так, значит, ты прилетел из Лондона, — начал Невелинг разговор с сыном и с наслаждением сделал большой глоток.

— Да, отец, — подтвердил Виктор и последовал его примеру.

— Что ж…

Невелинг помолчал, приложил к усам большой клетчатый платок, вытер клочки пены и продолжал:

— Надеюсь, образование свое ты завершил… Кембридж, Сорбонна, ну и вообще… посмотрел свет, познакомился с людьми, с идеями… А теперь? Отдохнешь дома и… что дальше?

Невелинг произнес это равнодушно, будто невзначай, и прикрыл тяжелыми веками глаза, демонстрируя полное наслаждение ледяным элем.

Виктор ответил не сразу, словно выигрывая время, поднес кружку к губам и долго, неторопливо пил, задумчиво глядя куда-то поверх головы отца. Потом поставил кружку перед собою на белый садовый стол.

— Я устал, отец, — просто сказал он. — Мне нужно сначала во всем разобраться, и прежде всего — в самом себе… Могу сказать только одно: моя родина здесь, и я не хочу больше жить человеком без родины…

— Да, я вижу, что ты действительно устал, — согласился с ним Невелинг. — Но раз ты понял, что у тебя есть родина, — это хорошо, ради этого стоило помотаться по свету. Я рад за тебя, сынок…

Он глотнул эля, сделал паузу, потом продолжал, и в голосе его стали крепнуть жесткие нотки:

— Но любить родину — этого нам сегодня мало. Право на нес нам приходится защищать, защищать с оружием в руках. И ты знаешь, от кого. Наших черных подстрекают красные. Коммунисты хотят отнять у нас родину, лишить нас земель наших предков. Но в Европе все больше сочувствуют черным. Пас предают даже наши друзья. За наш счет они хотят вернуться в Африку, которую так бездарно потеряли, и для этого заигрывают с черномазыми африканскими диктаторами, болтая ими о демократии. И если мы не защитим сами себя, если мы не будем бороться всеми средствами, придет время, и мы проиграем и станем вышвырнутыми отсюда. И если ты понял, что человек ты — ничто, не человек, а животное, тебе придется доказывать свое право на родину. Подумай об этом.

Виктор опять поднес кружку к губам, поморщился, не допив, опустил кружку:

— Я очень устал, отец. Просто устал. Не все сразу.

Глава 5

А сегодня, спускаясь к обеду, Невелинг непроизвольно задержался на верхней ступени лестницы, вдруг не увидев за столом Виктора. В кухне были лишь Марта с фрау Ингой, расставлявшие на столе, покрытом пестрой джутовой скатертью, семейные оловянные приборы. Невелинг нахмурился. За те несколько месяцев, которые прошли после возвращения сына из Европы, Невелинг привык видеть его за обедом каждый раз, когда ровно в восемнадцать ноль-ноль спускался из своего кабинета в кухню.

И сейчас, не увидев сына, Невелинг вдруг остро понял, что все эти месяцы он в глубине души боялся, что Виктор вдруг исчезнет, покинет родной дом, его и Марту, и у них нет никаких сил удержать его, и они полностью зависят от зыбкого, непредсказуемого настроения сына, от которого их все больше отделяет что-то непонятное и непостижимое, принесенное им из дальних, чужих краев.

И теперь вот кольнуло в сердце, сердце испуганно сжалось, но лишь на мгновение, и сразу же стало легко, будто с плеч свалился непосильный груз: ведь отсутствие Виктора совсем не было неожиданным. Вчера утром Невелинг сам, с глазу на глаз, в своем рабочем кабинете приказал сыну через несколько часов покинуть Преторию с секретной миссией, о которой, кроме Невелинга, во всем государстве знало лишь пять-шесть самых высокопоставленных лиц. Да, именно Виктору Невелингу было решено доверить участие в проведении операции «Час Пингвина», единственному из всех сотрудников службы, которой руководил он, Леон Невелинг. И в тот же день, вчера вечером, с наступлением темноты, Виктор покинул город, подчиняясь полученному приказу.

Да, Виктор Невелинг стал сотрудником службы безопасности через месяц после того, как вернулся в родной дом. И весь этот месяц прошел в долгих и трудных разговорах между отцом и сыном. Сначала это было похоже на разговоры глухих: отец говорил одно, сын отвечал другое, контакта не было, зато было взаимное раздражение. После первых же нескольких дней, наткнувшись на почти враждебную сдержанность сына, Невелинг понял, что в голове у Виктора сумбур и сумятица от того, чего он поначитался и понаслышался в этой растленной, ханжеской, сытой Европе, болтающей о гуманизме, об идеалах, о правах человека, пока все это не касается интересов тех, кто ею заправляет.

— Да, все эти болтуны-либералы и фальшивые борцы за демократию любят бросать камни в чужой огород, — решительно пошел Невелинг в наступление. — А если, не дай бог, власть в нашем богоданном краю действительно захватят черные? Все, что веками здесь создавали еще наши предки и что продолжаем создавать сегодня мы, рухнет, обратится в прах, как это случилось в соседних странах, где идет племенная грызня, где никто не хочет работать и каждый хочет управлять, где главная цель жизни — иметь побольше денег, цветную виллу, черный «мерседес» и белую жену… Да, эксцессы апартеида существуют, спору нет, но апартеид — раздельное развитие белой и черной общин — задуман как средство, не позволяющее одной общине доминировать над другой, дающее каждой общине развиваться по собственным внутренним законам…

Так говорил Леон Невелинг.

— Все это нам объясняли еще в школе, — возражал Виктор.

И он вспоминал, как на одном из уроков седая, в больших черепаховых очках учительница показала его классу квадрат белой бумаги, разделенный жирной красной линией пополам. Одна половина была закрашена черной краской, другая оставлена белой.

«Если наше общество будет построено так… — Учительница ловко, как профессиональная фокусница, поворачивала бумагу так, чтобы черная половина была сверху, над белой. — Тогда черные будут давить на белых, будут сверху. А вот так… — Она с той же ловкостью переворачивала лист наоборот. — Так будут давить на черных белые. Значит, надо, чтобы было вот так…»

Теперь лист бумаги был повернут по-иному: справа была черная половина, а слева белая, и жирная красная черта, казалось, вырастала из земли и тянулась прямо в самое небо, разделяя черную и белую половины листа незыблемо и неколебимо.

«Вы видите, дети, черные теперь сами по себе, мы, белые, сами по себе. Мы не вмешиваемся в их дела и не позволим, чтобы они вмешивались в паши. Это и называется апартеид, раздельное расовое развитие. Всем понятно? Вопросы есть?»

Вопросов относительно разумности апартеида ни у кого не возникало, все вопросы были давно решены дома, в семье, с папами и мамами, дедушками и бабушками. Все могло быть в жизни только так и никак по-другому: у белых своя жизнь, у черных — своя. Разве это не справедливо? Конечно же, справедливо! Потому так и шло здесь все столетиями!

И когда сейчас отец говорил, что если бы не подстрекательство коммунистов, поддерживаемых слизняками-либералами, если бы не действия черных террористов, нашедших приют в соседних странах и стремящихся превратить родину Виктора в новый Ливан, столько лет уже раздираемый междоусобной войной, то раздельное развитие общин привело бы в конце концов к установлению расовой гармонии. Виктору вспоминались решительно сверкающие очки седовласой и волевой классной дамы, которой были доверены первые годы его пребывания в школе, открытой только для отпрысков особо родовитых и избранных семей.

А Леон Невелинг упрямо старался пробудить в сыне бойцовские качества, заложенные в нем с детства, но растерянные потом в общении с европейскими слизняками, убедить его в том, что сейчас не время рефлектирующих интеллигентиков…

— Веселыми, находчивыми и смелыми хочет видеть нас жизнь, ибо она девушка и полюбит только воина, — цитировал Невелинг Нитцше, которого когда-то в молодости почитывал. — Каждый белый мужчина нашей страны должен доказать, что он настоящий мужчина и не бежит от борьбы за землю своих предков, за родину.

Леон Невелинг искренне верил во все это.

— Но ведь наша родина — это и родина черных! — вырвалось у Виктора. — Да, каждый человек имеет родину и имеет право на нее. Или черный — не человек?

— Человек? — усмехнулся Невелинг. — Как говорил великий Нитцше, человек — это всего лишь путь от животного к сверхчеловеку, это канат, натянутый над пропастью, и у нас нет выбора, мы должны пересечь по этому канату пропасть между животным и сверхчеловеком. Там наша родина, и никто, кроме нас, не имеет на нее права.

Виктор лишь вскинул на отца растерянный и удивленный взгляд.

День за днем проходили в таких беседах. И однажды Невелинг почувствовал, что говорить с сыном ему становится все легче и легче, и понял: кризис миновал, он возвращает себе сына.

Сотрудники ведомства Леона Невелинга не удивились, когда среди них появился Невелинг-младший. Такое было в порядке вещей, издавна заведенном и неукоснительно поддерживавшемся во всей государственной и партийной схеме страны, — у кормила ее должны были стоять надежные люди, консерваторы, воспитанные по образцу и подобию сменяющих друг друга поколений. Чужаки, аутсайдеры в коридоры власти попадали крайне редко и доверием так до конца и не пользовались. Зато таким, как Виктор Невелинг, было открыто все, он был настоящий продукт воспроизводства истеблишмента и автоматически вписывался в его закрытую корпоративность.

Для начала он занял невысокую должность в отделе анализа и конъюнктур, но никто не сомневался, что это только для начала. Парень, как сразу выяснилось, был головастый, истинный интеллектуал, умеющий видеть и предсказывать развитие событий на много ходов вперед и находить неожиданные и по-шахматному красивые, оригинальнейшие решения в самых скучных и неинтересных, рутинных ситуациях. Способствовало этому, конечно же, и то, что в службе он был новичком-дилетантом и на него не давил груз накапливавшихся в ней штампов и шаблонных приемов, традиций и амбиций, ошибок и идеалов. В его работе, без оглядки на авторитеты, была свежесть, смелость, дерзость, о чем его непосредственный начальник с удовольствием докладывал Невелингу. Постоянно докладывалось ему и о том, как сын постигает азы своей новой профессии. Ему специально выделили время для посещения занятий в спецшколе, где обучали всему, что нужно профессиональному разведчику, — от приемов рукопашного боя и стрельбы с двух рук вслепую — «по-македонски» — до радиодела и ориентировки на местности и всяких других штучек, без которых настоящий профессионал сегодня немыслим.

Виктор занимался старательно, с явным удовольствием, и инструкторы его хвалили. Выслушивая подобные доклады, Невелинг недовольно морщился и сердито пыхтел, демонстративно давая понять, что выслушивает их только в силу служебной необходимости, но многоопытный шеф Невелинга-младшего лишь усмехался в душе: Невелингу-старшему слышать такие оценки своего сына было, несомненно, приятно.

Коллеги по отделу, все имевшие неплохие связи и не обижаемые отношением начальства, Виктору втайне завидовали и потихоньку ворчали, что при таком отце, подчиняющемся лишь одному премьер-министру, каждый был бы семи пядей во лбу, даже при самых средних способностях, а уж если способностей чуть побольше, то вообще бы сделал феерическую карьеру.

Леон Невелинг знал и об этих разговорах, сведения о них поступали из контрразведки. Но не обращал на них никакого внимания, считая, что пар из котла должен обязательно выпускаться, а те, кто отводит душу в ворчании, до точки взрыва никогда не дойдут, надо лишь на определенном этапе снять напряжение — поощрить, повысить, продвинуть или сделать еще что-нибудь в том же духе, — мало ли существует способов купить человека, тем более за казенный счет!

Прежде чем поручить сыну операцию «Час Пингвина», Невелинг долго взвешивал все «за» и «против». Конечно, с одной стороны, в оперативной работе Виктор не имеет совершенно никакого опыта. Неизвестно, выдержат ли нервишки, не сорвется ли. Но с другой — операцию будет проводить такой матерый волк, как сам Пингвин, да и парни, которых он привез с собою на это дело, профессионалы высокого класса. «Уотчгард» — частное бюро охраны безопасности, созданное Пингвином после выхода в отставку и на пенсию, берет за свои услуги дорого, очень дорого, но работает без провалов и неудач — это исключается на все сто процентов!

Поэтому удача операции несомненна и, кроме наград и укрепления позиций Виктора в Системе, ничем сыну не грозит: многоопытный Пингвин за ним присмотрит. Но самое главное (Невелинг задерживал дыхание, когда думал об этом!) — то, что придется пережить Виктору, будет шоковой терапией: выдержит — займет свое место в строю рядом с отцом и теми, кто готов скорее умереть, чем потерять родину, землю предков.

О том, что Виктор может этого испытания не выдержать, Невелинг старался не думать, гнал от себя нежеланную, трусливенькую мыслишку. Нет, сын обязательно, обязательно пройдет через это испытание — испытание огнем и кровью, которое очистит его душу от мусора, набившегося в псе в Европе. И тогда… Тогда стареющий Невелинг постарается, чтобы через несколько лет сын занял место, которое он занимает сегодня. А он, Невелинг, сможет, наконец, со спокойной душой целиком отдаться своему хобби — фотоохоте в парке Крюгера, и альбомы с его трофеями будут публиковаться под его настоящим именем, и золотые медали, присужденные ему на международных конкурсах и выставках, посвященных защите окружающей среды, будут присуждаться фотомастеру по имени Леон Невелинг, а не мифическим псевдонимам, которые за его искусство удостаиваются этих премий сегодня. Да, имя Леона Невелинга вновь явится на белый свет… ценою ухода во тьму имени Виктора Невелинга.

Вот эти мысли были приятны и повышали настроение, им можно было предаваться в час одиночества, проводимый ежедневно у камина, они восстанавливали силы и заряжали энергией, просветляли голову и смягчали сердце. Но кроме всего этого, была и еще одна причина поручить операцию именно Виктору: секретность. Вернее — сверхсекретность! Доверить операцию можно было только самому надежному человеку, а надежнее сына Невелинг не видел никого во всей Системе, по крайней мере — на уровне исполнителей.

Виктор побледнел и как-то сразу осунулся, когда отец объяснил ему, зачем он вызвал его к себе в кабинет официально, через секретаря, и даже не предложил ему сесть: в этом кабинете не сидел никто, кроме хозяина, здесь было лишь одно, его, Невелинга, кресло, и те, кто имел честь бывать здесь, вынуждены были стоять. Так, по идее Невелинга, не любившего лишних разговоров, все вопросы решались быстрее, засиживаться было негде. Впрочем, идею эту он позаимствовал у революционеров одной североафриканской страны, решивших таким способом покончить с бесконечными чаепитиями чиновников и многочасовыми заседаниями.

Невелинг сразу же заметил волнение сына. Так оно и должно было быть. Значит, он понимает, что такое для него участие в этой операции. Сын слушал молча, опустив глаза, но, когда он на мгновение поднял их, Невелинг увидел, что в них застыл ужас. Что ж, все Должно было быть именно так, удовлетворенно отметил он. Именно так!

— Отец… я не смогу это сделать, — через силу выговорил Виктор, когда Невелинг-старший наконец замолчал. — Ведь это… это убийство!

— Да. К сожалению… — Невелинг-старший тяжело вздохнул, хмуро сдвинул кустистые брови и продолжал, понизив голос, будто разговаривая сам с собою и сам себя убеждая: — Я согласен, убийство — не метод решения проблем в цивилизованном обществе. Но эти методы нам навязали. Если мы не будем убивать, будут убивать нас. Ты знаешь, я ни разу в жизни не выстрелил даже из охотничьего ружья.

— Да, ты признаешь только фотоохоту, — криво улыбнулся Виктор, стараясь не встретиться с отцом взглядом. — И ты приказываешь убивать людей. Гитлер тоже был вегетарианец.

В последнюю фразу он вложил весь свой сарказм, на который только у него хватило сил.

— При чем тут Гитлер! — отмахнулся от этой мысли Невелинг-старший, как от какой-то чепухи. — Я воевал против нацистов во второй мировой войне и имею за это награды. Никто не скажет, что я плохо воевал. Я воевал за то, во что верил, — за свободу и демократию, за право человека жить так, как он хочет…

— А тот… те, кого ты приказываешь убить… — Виктор говорил через силу, с трудом подбирая слова и выговаривая их. — Разве они не верят в то же самое? Разве они не требуют, чтобы им дали возможность жить так, как они хотят? Ты считаешь, что нельзя убивать животных… А людей — можно?

Он поднял взгляд на отца, и теперь в его глазах были боль и тоска затравленного, потерявшего надежду на спасение животного. И Невелинг-старший вдруг ужаснулся и на мгновение пожалел, что затеял это испытание и для сына, и для себя. На мгновение, только на мгновение. Виктор должен, должен пройти через все это — ради собственного спасения, ради своей страны, ради своего народа, своего государства.

И вдруг, помимо своей воли, процитировал любимого Нитцше:

— «Государство — самое холодное из чудовищ. Холодно лжет оно. Я, государство, составляю народ».

Он встал, обошел письменный стол, отделявший его от Виктора, подошел к сыну и взял его обеими руками за безвольно опущенные плечи.

— Так надо, сынок, — тихо и мягко сказал он, глядя сыну прямо в глаза. — Когда-то и я прошел через это, теперь через это пройдешь ты. Есть вещи, которые выше нас, и мы не можем им не подчиняться. От этого нам с тобой не уйти…

Глава 6

Все это вспомнилось Невелингу в те мгновения, что он задержался на ступенях лестницы, отыскивая сына взглядом там, где с недавних пор привык видеть его во время обеда. И сейчас же полегчало: Виктора не было, сын выполнил приказ, не ослушался, а ведь он, Невелинг, все-таки в нем сомневался, боясь признаться в своих сомнениях даже самому себе.

Он улыбнулся… и облегченно вздохнул.

Фрау Инга растерялась, увидев на лице хозяина улыбку, и чуть было не выронила из рук тарелки, которые несла в этот момент от громоздкого мрачного буфета к обеденному столу. А мадам Невелинг вся засветилась, на нее упал столб солнечных лучей, и она засверкала, запылала в нем, будто золотистая пылинка.

— Ну, девушки… — весело сказал Невелинг, громко втягивая носом дразнящие запахи и довольно потирая широкие ладони, — сегодня, я вижу, вы постарались от души.

Он приподнял крышку фарфоровой супницы, расписанной синими пасторалями с ветряными мельницами, заглянул в нее, еще раз потянул носом и подчеркнуто умильно опустил тяжелые, темные веки.

— Да я вижу луковый суп! Настоящий парижский луковый суп! О, чудо!

— Мы с фрау Ингой хотели сделать сюрприз Вику, а его вот… нет, — смущенно и с извиняющейся улыбкой сказала мадам Невелинг. — Я думала, что к обеду вернется, ведь сказал — поехал куда-то за город, недалеко. А он…

— Ничего, — непривычно тепло улыбнулся ей муж. — Никуда Вик не денется, он настоящий мужчина, а настоящие мужчины частенько не ночуют дома! Завтра он будет опять за нашим столом.

И он громко захохотал, видя, как целомудренная фрау Инга заливается стыдливым румянцем.

За обедом он фривольно шутил, и в конце концов Марта стала потихоньку пофыркивать на него, не смея, однако, возмутиться, а фрау Инга, казалось, была рада провалиться сквозь землю, лишь бы только спастись от казарменного юмора развеселившегося хозяина дома. Когда же он, наконец, удалился к подножию королевской пальмы, дабы насладиться добрым английским элем, обе женщины вздохнули с откровенным облегчением, и на душе обеих было светло и празднично.

Старик итальянец, принесший эль, подал Невелингу узкий казенный пакет, прошитый толстыми нитками и запечатанный пятью сургучными печатями.

— Только что доставлено фельдкурьером, сэр, — доложил он полушепотом, преисполненный таинственности и почтения. — Я не осмелился прервать ваш отдых, сэр… Прошу простить, сэр.

Под отдыхом старик имел в виду только что завершившийся обед.

— Спасибо, Антонио, — поблагодарил Невелинг старика и отпустил его благосклонным кивком, не выдавая нетерпения, охватившего его с того момента, когда он еще издали увидел конверт в руке приближающегося с элем садовника.

Этого конверта он ждал, ждал с нетерпением, но куда позже, и то, что принесли его сейчас, ничего хорошего не сулило и могло означать, что произошло что-то неожиданное — возможно даже, провал операции еще до того, как она началась. И Невелинг весь собрался, чтобы как можно скорее понять, что можно еще спасти, что нужно немедленно сделать, если даже остался хоть один-единственный шанс на удачу.

Но прежде чем вскрыть пакет, он, не отрываясь от оловянной кружки выпил весь эль до дна и, лишь поставив ее на белый столик перед собою и привычно отерев тыльной стороной широкой и жесткой ладони пену с усов, аккуратно, одну за другой, взломал сургучные печати на желтом конверте.

Он быстро пробежал первые строки, напечатанные на листе дорогой бумаги — плотном, с казенным грифом наверху, — скользнул взглядом ниже, еще ниже, разом глотая целые абзацы, без лишних, ненужных деталей, но во всем их смысле. И, облегченно хмыкнув, откинулся в садовом кресле. Затем протянул руку к потайной кнопке, вделанной снизу в столешницу, и нажал ее. Где-то отозвался негромкий звонок, и через минуту Антонио уже спешил к хозяину с еще одной кружкой пенистого эля.

Теперь, потягивая прохладную, горьковатую жидкость, Невелинг внимательно перечитал донесение, настолько важное и срочное, что дежурный по Системе набрался храбрости передать его шефу даже тогда, когда по установившейся традиции никто не имел права его беспокоить. Исключая самых экстраординарных случаев, разумеется. Видимо, по мнению дежурного, такой случай был именно сейчас… Служба перехвата докладывала: в редакцию крупной либеральной газеты минувшей ночью позвонил неизвестный, назвавшийся офицером национальных военно-воздушных сил, и сообщил, что через сутки…

Невелинг читал и перечитывал сухие строки рапорта службы перехвата, стараясь не поддаться охватывающему его бешенству. Итак, неизвестный сообщал в газету план операции «Час Пингвина» — в общих чертах, без деталей, но все совершенно точно: против кого намечалась операция, время и место ее проведения, кем она была организована и кто ее должен был проводить.

«Так! — не поддавшись эмоциям, холодно отметил про себя Невелинг. — Позиция первая. Обнаружена утечка сверхсекретной информации. Позиция вторая. Служба перехвата реагировала молниеносно. Уже через пятнадцать минут ее представитель явился к дежурному редактору газеты — как раз в тот момент, когда тот собирался отправить снятое с магнитофонной ленты сообщение в набор. Представитель службы перехвата и военный цензор со всей строгостью предупредили дежурного редактора, никак не ожидавшего такого поворота событий, что за публикацию в обход цензуры материала, который может рассматриваться как разглашение государственной тайны или сведений, ставящих под угрозу национальную безопасность, по статьям уголовного кодекса таким-то и таким-то, а также указов и декретов номер такой-то и такой-то он, редактор, может быть осужден на тюремное заключение до стольких-то лет, или на денежный штраф до такой-то суммы, или на то и другое, вместе взятое…

Затем у редактора и у тех немногих сотрудников газеты, которые в той или иной степени были причастны к работе над сообщением мифического офицера, были взяты расписки, в которых они обязались не разглашать имеющиеся теперь у них сведения государственного значения и подтвердили, что им известно о том, что их ждет в случае, если будет установлено, что они эти сведения все-таки разгласили.

Третья позиция. О происшедшем было немедленно доложено по команде еще вчера вечером, но, пока докладная перебиралась наверх со ступеньки на ступеньку, рабочий день закончился, и шеф Системы благополучно отбыл домой, где беспокоить его было категорически запрещено. Чтобы преодолеть страх перед этим запретом и принять решение, понадобилось еще более часа. — Невелинг про себя от души выругался. — Еще полчаса старый Антонио дожидался, пока кончится обед, и вот, наконец…»

Что ж, к этому делу он вернется. Завтра с утра. Газете и всяким там бумагомарателям рты пока заткнули. Пока, на сегодня, когда операция «Час Пингвина» должна начаться и кончиться…

Он посмотрел на свой морской хронометр, потом поднял взгляд к небу, затянувшемуся мглистым дымком наступающих сумерек. Кое-где поблескивали неяркие звезды, и белая ущербная луна была перечеркнута длинным и узким, как лезвие ножа, зыбким розоватым облаком. Что ж, Виктор тоже, наверное, смотрит сейчас в небо там, где Невелинг побывал на прошлой неделе, чтобы лучше представить себе, как все будет происходить.

Он приехал туда один на стареньком «лендровере», будто бы присматривая участок земли для покупки. Район был приграничный, но спокойный, террористы сюда из-за границы не проникали, а если и проникали, то хлопот никому не доставляли — местным властям ничего иного и не было нужно.

Патрули чернокожих полицейских лишь провожали «лендровер» скучающими взглядами — в последнее время незнакомые белые здесь появлялись несколько раз, проводили какие-то измерения на местности. В этом не было ничего необычного: укрепленные районы теперь создавались по всей границе, и на ней работали группы соответствующих специалистов.

Ориентируясь по крупномасштабной карте, Невелинг довольно быстро нашел нужную точку в буше. Невысокие зонтичные акации образовывали там небольшую рощицу у подножия пологой горы Мбузини. Окрестности щетинились колючими кустарниками, переливались волнами слоновой травы, укрывавшей в своих зарослях целый невидимый, скрытый от чужого взгляда, таинственный мир животных, насекомых и растений. Здесь было тихо и мирно, и лишь колеи, оставленные рубчатыми шинами патрульных «лендроверов», свидетельствовали, что краем, куда не ступала нога человека, этот район назвать было никак нельзя.

На карте неподалеку отсюда значилась деревня, в которой был постоянный полицейский пост. Сравнительно недалеко находился и городок с несколькими сотнями белых жителей и двумя-тремя тысячами черных, с небольшим госпиталем и узлом связи. Словом, глухоманью здешние места назвать было нельзя, и это несколько осложняло операцию, но лучшее место подобрать, по словам побывавшего здесь Пингвина, было невозможно, а Пингвин знал, что говорил.

Невелинг обратил внимание на дороги. В основном это были грейдеры, но в довольно сносном состоянии. Кроме того, здесь было приличное асфальтированное шоссе, позволяющее развить высокую скорость и обозначенное на карте индексом «С». Словом, осмотром местности, выбранной Пингвином для предстоящей операции, Невелинг остался доволен.

…Он взглянул на казенный пакет, лежавший перед ним на белом садовом столике, и вдруг понял: нет, он не сможет провести этот вечер дома, не сможет пересилить беспокойство, нарастающее у него в душе с каждой минутой. И не потому, что операция, которая должна была начаться как раз в эти минуты, так волнует его своим результатом, — Пингвин действовал наверняка, всегда только наверняка! И не потому, что кто-то пытался в самый последний момент сорвать эту операцию, действуя так дилетантски, так непрофессионально.

Действительно, неужели этот «кто-то» не знал, что телефоны всех редакций, даже самых консервативных, тщательно прослушиваются и записываются, что цензура работает, как хорошо отлаженная, исключающая сбои машина, что, в конце концов, появись даже сегодня в газете то, что сообщил о предстоящей операции все тот же мифический офицер южноафриканских ВВС, этому никто бы не поверил — слишком уж фантастической показалась бы версия, слишком похожей на буйную фантазию автора какого-нибудь приключенческого боевика! И тем более в такое сообщение не поверил бы тот, против кого была направлена операция, человек, которому было суждено стать ее жертвой.

Нет, не это волновало сейчас Невелинга. Маленькая, слабенькая, но такая гнусная мыслишка, уколовшая его в самый первый момент после беглого прочтения содержимого пакета, лежащего теперь на столе перед ним, становилась все назойливей. Поначалу он отмахнулся от нее, решительно подавил ее в своем сознании — так она была абсурдна в своей дикости! Но она не исчезла окончательно, она возвращалась вновь и вновь, она жалила, жгла, и Невелинг понял, что проведет из-за нее вечер в муках и терзаниях, и есть лишь один выход, одно спасение: он должен немедленно ехать в офис, чтобы во всем разобраться самому.

Он появился в своем кабинете уже через полчаса и сразу же вызвал к себе дежурного по Системе, того самого, который взял на себя смелость направить ему домой злополучный пакет.

Дежурный явился немедленно, словно стоял в ожидании этого вызова за дверью. Он вошел с небольшим портфелем крокодиловой кожи, который держал под мышкой левой руки, придерживая его правой, готовый тотчас распахнуть портфель и выложить его содержимое на стол шефа. Был он мужчина лет сорока пяти, крепкий, мускулистый, с лицом профессионального боксера — скошенный назад низковатый лоб, приплюснутый нос, квадратные челюсти. Схожесть с боксером усиливалась короткой стрижкой на военный манер, подчеркивающей маленькие, плотно прижатые к черепу, плоские уши. И хотя на его лице невозможно было заметить ни проблеска интеллекта, в Системе он был известен как один из лучших аналитиков, которому поручались разработки самых деликатных и тонких операций. Именно под его начальством находился Невелинг-младший, а сам он был один из тех, на кого Невелинг-старший полагался больше других.

— Да, сэр! — пробасил он, войдя в комнату и попытавшись неуклюже вытянуться. — Слушаю, сэр!

— Что нового в квадрате «Зэт»?

— Объект стартовал и идет по своему курсу. Служба слежения ведет его согласно плану операции, сэр! Пока никаких неожиданностей.

— А это? — Еще больше помрачнев, Невелинг кивнул на лежащий перед ним серый пакет. — Что вы скажете об этом?

— Расследование ведется, сэр. У нас есть запись голоса того, кто звонил в газету. Решено установить тождество и…

— Значит, вы будете сравнивать с этой записью записи тысяч голосов, имеющихся в ваших досье? — раздраженно перебил его Невелинг. — А потом окажется, что ваша аппаратура исказила звук и подсовывает нам совсем не того человека, который нам нужен? Где пленка?

— Со мною, сэр. В портфеле.

— Оставьте ее мне. — Невелинг протянул руку за кассетой. — И можете идти. Я позову, когда вы мне понадобитесь!

Дежурный извлек из портфеля коробочку с магнитофонной кассетой, шагнул к столу шефа и аккуратно вложил ее в руку, протянутую Невелингом. Потом сделал шаг назад, тяжело, не по-строевому, повернулся на каблуках и хотел было уже покинуть кабинет, как голос шефа остановил его.

— Это… копия или оригинал?

— Копия, сэр! — поспешно обернулся дежурный. — С оригиналом еще предстоит работа, и я подумал, что…

— Вы правильно подумали, сэр, — оборвал его Невелинг. — И все же немедленно доставьте мне оригинал. Немедленно, вы меня поняли?

— Да, сэр! — вытянул руки по швам дежурный и наконец ухитрился щелкнуть каблуками. — Немедленно, сэр!

Глава 7

«Только носящий в душе хаос способен родить танцующую звезду. Только носящий в душе хаос… Только носящий… хаос… хаос…»

Невелинг про себя выругался и мотнул головою, пытаясь избавиться от невесть почему вспомнившегося очередного высказывания Нитцше.

Хаос… В чьей душе? В его, Невелинга, или в душе сына, Виктора? Или в думах их обоих? И при чем тут танцующая звезда? Впрочем… падающий самолет… Его ведь тоже, наверное, можно сравнить с танцующей звездой?

Он нажал на кнопку портативного магнитофона, и желтенькая кассета зашуршала, перекручивая пленку к началу записи. Это заняло несколько секунд, наконец кнопка перемотки щелкнула и выскочила в нейтральное положение. И опять, в который раз, Невелинг включил воспроизведение и услышал все тот же голос, голос человека, пытавшегося сорвать операцию. Говорил он гнусаво, явно искажая голос и коверкая слова, но смысл того, что он говорил, был ясен. Но уже не это волновало сейчас Невелинга. Пленка говорила ему то, чего, кроме него, не услышит и не поймет, пожалуй, никто в целом свете… разве еще один человек, но этот человек никогда не услышит этой записи, столько раз уже в течение часа прослушанной Невелингом наедине с магнитофоном в своем кабинете. Да, не услышит! Так решил Невелинг.

И опять ворвалась в сознание фраза: «Только носящий в душе хаос способен родить танцующую звезду… танцующую звезду… танцующую звезду…» Хаос… хаос… Нет, хаоса не должно быть. И прекратить его надо сейчас, немедленно. Сейчас не время для хаоса, сейчас, когда операция в самом разгаре, все должно быть сосредоточено на ней, только на ней!

Он опять перемотал пленку и… нажал на кнопку стирания записи. Стерев запись и убедившись в этом, он вынул кассету, аккуратно положил ее в пластмассовую желтенькую коробочку и спрятал ее во внутренний карман охотничьей кожаной куртки, в которой приехал из дому, вопреки своему обычаю появляться в офисе в строгих темных костюмах и в дорогих, неброских галстуках. Встал из-за стола, прошел к массивному книжному шкафу, заполненному переплетенными в вызолоченную гиппопотамовую кожу подшивками лондонской «Тайме» — почти за целый век! — нажал на верхний правый уголок шкафа, на вырезанную на нем виноградную гроздь. Одна из деревянных панелей стены, у которой стоял шкаф, медленно отъехала, открывая спрятанный за нею темно-серый сейф.

Невелинг, проделав сложную и только ему известную комбинацию с замком, открыл массивную дверцу сейфа и достал из его чрева тонкую казенную папку с надписью «Совершенно секретно», отнес ее себе на стол, уселся в кресло. Затем коснулся кнопки, вделанной в край стола справа, и замок двери его кабинета щелкнул, заперев дверь изнутри.

В папке было всего несколько листков, заполненных убористым текстом, и, приступая к их чтению, Невелинг невольно поморщился — это было уже не для его глаз и невольно напоминало о возрасте и об… Нет, об отставке он и не помышлял, хотя знал, что в Системе, да и не только в ней, кое-кто был бы готов занять его кресло хоть сейчас, допусти он малейший промах в той сложной игре, которую ему по роду занятий приходится вести.

Он достал из кармана куртки кожаный футляр, извлек из него очки, в которых никто и никогда его в офисе не видел и которыми он пользовался только наедине с самим собою, надел их и довольно хмыкнул: теперь яснее и виделось, и мыслилось, очки заключили его мысли в нужные рамки и направили их по нужному направлению, оградив от всего, что могло хоть как-то помешать. И хотя то, что было написано на листках, лежащих перед ним, он знал наизусть, он читал все это словно бы заново, ловя себя на каком-то болезненном интересе к человеку, пока еще живому и числящемуся в картотеке Системы под индексом К-2…

«Родился 29 сентября 1933 года в Шилембене, провинции Газа, — медленно, вчитываясь в каждое слово, водил Невелинг взглядом по тесным строчкам. — Воспитан в пресвитерианской вере, но учился в школе при католической миссии. Работал на золотых приисках в ЮАР. Затем выучился на санитара. Происхождение — из крестьянской семьи. Гордится, что его предки участвовали в восстании против португальцев в прошлом веке. Детские воспоминания о колониальной эксплуатации и притеснениях белых португальских поселенцев оставили горький след в его душе, выковали и закалили его политические взгляды, подготовили почву для его дальнейшей правительственной политики».

Невелинг еще раз перечитал последнюю фразу и невольно вздохнул: ему вспомнилась кассета, лежащая во внутреннем кармане его охотничьей куртки. А что выковало и закалило политические взгляды того, кто поднял руку на… Он резко отбросил эту мысль! Нет, это — потом, сейчас он не должен отвлекаться.

«Работал в центральном госпитале Лоренсу-Маркеша, — продолжал читать Невелинг. — С юношеских лет принимал участие в подпольной политической деятельности против колониального режима. После создания Фронта освобождения Мозамбика (ФРЕЛИМО) стал активным членом Фронта. Руководил боевыми действиями ФРЕЛИМО в провинциях Ньяса и Кабу-Делгаду…»

«Однако мои сотрудники прекрасно овладели лексикой коммунистов!» — отметил про себя Невелинг с удовлетворением. Он внушал своим людям: чтобы понять врага, надо изучить его самым доскональным образом, вплоть до его языка, вплоть до его лексики, которая помогает понять его мышление.

«В 1966 году был назначен на должность секретаря ФРЕЛИМО по вопросам обороны и военного командующего Фронтом. В 1968 году на II съезде ФРЕЛИМО избран в состав ЦК. После убийства португальской спецслужбой первого председателя ФРЕЛИМО Э. Мондлане избран членом председательского Совета. В мае 1970 года избран председателем ФРЕЛИМО. 25 июня 1975 года после провозглашения независимости Мозамбика стал президентом Народной Республики Мозамбик…»

Невелинг стал читать быстрее: «Председатель Партии ФРЕЛИМО… Маршал… Глава вооруженных сил… В 1982 году — звание „Герой Республики“, высшая награда страны…»

Перевернул листок. Оценка французов:

«Португальцы всегда считали мозамбикского президента симпатичным человеком, яркой личностью, инициатором оттепели в отношениях между Лиссабоном и его бывшей колонией. Визит в Мапуту в 1981 году тогдашнего президента Португалии генерала Рамалью Эанеша ознаменовал „историческое“… — Невелинг, в который раз споткнувшись на этом месте на кавычках, поморщился: составитель справки вдруг испугался, что его заподозрят в симпатиях к противнику, и так неуклюже доказывал свою лояльность! — …примирение двух президентов, ведь оба они участвовали в колониальной войне: Эанеш — на португальской стороне… его противник на стороне партизан ФРЕЛИМО.

Два года спустя, совершив визит в Лиссабон, Машел сразу же завоевал симпатии португальского народа, в том числе и многочисленных репатриантов из Мозамбика, которые потеряли все с предоставлением независимости новой стране.

— Я приехал поздравить португальский народ с его победой над фашизмом (намек на „революцию гвоздик“ в апреле 1974 года, которая покончила с салазаровским режимом) и сообщить ему о победе мозамбикского народа над колониализмом и фашизмом. Давайте похороним прошлое. Пусть отныне между нами будет любовь.

После этого португальцы видели в нем (в том, кого они до тех пор считали „не более чем террористом“) симпатичного, великодушного человека, обладающего большим чувством юмора. Его меткие замечания и остроты систематически подхватывались португальской печатью. Одному журналисту, который спросил у него, можно ли его назвать правоверным марксистом, он ответил:

— Не ломай себе голову, запиши просто, что я мозамбиканец».

Взгляд Невелинга скользнул в последний абзац страницы:

«…говорил журналистам, что уйдет на пенсию в 60 лет:

— Тогда у меня не будет больше сил и, динамизма, чтобы служить моей стране…»

Невелинг задумчиво закрыл папку, положил на нее тяжелую ладонь. Что ж, три недели назад этому человеку исполнилось пятьдесят три года. Интересно, догадывался ли он, что не доживет до своих шестидесяти… что никогда не уйдет на пенсию? Невелинг поймал себя на мысли, что невольно испытывает к этому человеку симпатию, и тут же ужаснулся: если это так, то что должен был испытывать Виктор, которому он Невелинг, давал читать эту папку здесь, в своем кабинете, в тот день, когда подключил к операции?

И опять он подумал о магнитофонной кассете и даже сделал движение локтем, чтобы ощутить рукой твердый предмет в левом внутреннем кармане, и вдруг почувствовал, как учащенно бьется сердце — прямо о гладкую поверхность пластмассы. Он закрыл глаза и стал дышать глубоко и ровно, чтобы успокоиться. Тело его расслабилось, обмякло.

«Я спокоен… я спокоен… я спокоен… — монотонно повторял его внутренний голос — Мое сердце бьется ровно… ровно… ровно…»

Это был испытанный прием, и действовал он безотказно. Ритм сердца послушно выправился, и он почувствовал легкость и уверенность, минутная слабость была позади, и он опять был самим собой — уверенным в себе, решительным и твердым: борьба есть борьба, сильнейший выживает, слабейший сходит со сцены.

Он убрал папку в сейф и вновь замаскировал его. Потом взглянул на свой хронометр.

«21 час 20 минут, — отметил он механически. И про себя добавил: — 19 октября… воскресенье…»

Ему не нужно было требовать доклада дежурного о ходе операции. Было достаточно того, что самолет, на котором летел К-2, был уже в пути; от замбийского города Мбалы, откуда он вылетел примерно в 20 часов, полтора часа лету или что-то около этого…

И Невелингу вдруг вспомнилась та давняя зимняя ночь в старой Англии: мокрый снег и холодная мгла, небо, лежащее прямо на земле, и Пингвин, то и дело бросающий тревожные взгляды на тот самый, что сейчас на руке у него, у Невелинга, хронометр… Инженер… тогда еще никому не известный изобретатель… Потом он стал знаменитостью, пошел в гору… Он так далеко пошел и так преуспел в жизни… А тогда — волнующийся у своего изобретения, которое должно было спасти от немецких бомб английские города и заводы… И он, совсем еще молодой человек, только начинающий приобретать профессию и делающий первые шаги своей карьеры. Как это было давно, но как ярко видится ему сегодня! Операция «Изогнутый луч» была лишь началом. В районы действия радиомаяков немецких агентов парни из МИ-5 выдвигали установки, образец которых был впервые испытан отделом Пингвина, — новое секретное оружие, забивавшее вражеские радиомаяки и направлявшее немецкие самолеты на ложный курс. Установки быстро совершенствовались, становились менее громоздкими. Вскоре для их перевозки достаточно было обычного «джипа». Они уже не нуждались в мощных генераторах — хватало обычных аккумуляторов.

В конце концов абверу удалось проникнуть в тайну «Изогнутого луча», и теперь уже немецкие установки начали сбивать с курса бомбардировщики союзников. Что ж! В этом не было ничего неожиданного, война есть война. А потом и война кончилась, и лишь через несколько лет об этом эпизоде — всего лишь одном из эпизодов гигантской битвы на просторах земного шара! — рассказал в своей книге профессор Р. Джонс. И книга его называлась «Самая секретная война».

Невелинг прочел ее несколько лет назад — он собирал и читал все книги, касающиеся его профессии. Специальная служба в его Системе знала хобби шефа и следила, чтобы все, что связано с работой спецслужб и появляется на книжном рынке, поскорее оказывалось у него на столе. Книгу Джонса Невелинг прочел и, как ему потом казалось, позабыл в текучке дел, в рутине политических интриг. И вдруг года полтора назад ему вспомнился давний ненастный вечер, гул самолетов где-то высоко над головами, над снежными тучами и багрово-оранжевое пламя бомбовых ударов по пустынным холмам. И холмы эти вдруг начали ассоциироваться у него в сознании с холмами здесь, в Южной Африке, с холмами в приграничной полосе, за которой уже много лет идет война, кровавая, жестокая, война на чужой территории, но в защиту его, Невелинга, родной земли.

Случайно ли вспомнилась ему книга Джонса? Конечно же, нет. Где-то подспудно все эти годы таилась навязчивая идея использовать «изогнутый луч» — давно забытое и потому неожиданное и новое оружие. Надо было только придумать, как это сделать с наибольшим эффектом, потому что в дальнейшем его уже не используешь. Он не сомневался, что дотошные журналисты раскопают и книгу Джонса, и саму историю «изогнутого луча» и, может быть, доберутся до самого Пингвина и его частной коммерческой службы «Уочгард» с услугами на зыбкой грани, отделяющей закон от беззакония.

И вот теперь… Он опять взглянул на свой хронометр: 21 час 25 минут. И поймал себя на мысли, что сейчас там, в далеких приграничных холмах, тоже смотрят на часы. Смотрит Виктор, смотрит Пингвин и люди из его фирмы. И нервы у них у всех, наверное, напряжены, как были напряжены они у людей Пингвина в тот далекий ненастный вечер второй мировой войны И как напряжены они сейчас у него, у Невелинга.

Глава 8

Но Пингвин на часы не смотрел. Он давно уже запретил себе волноваться. К чему? Сколько лет ему еще осталось жить? Дай бог, десяток — это в лучшем случае, а там все перейдет по ту сторону добра и зла, и не останется ничего, только прах. Десяток лет жизни — их еще тоже надо было вырвать у безжалостного времени, и сделать это нелегко. Но самое страшное для него было бы сидеть и ждать своего срока, ждать сложа руки, доживая день за днем и думая только о смерти.

Пингвин твердо верил, что направленным, сконцентрированным мысленным потоком можно не только приблизить желанное событие, но даже заставить его произойти. Или не произойти. Сейчас он занимал себя тем, что мысленно, словно радаром, нащупывал где-то в пространстве, за много миль отсюда, металлическую сигару, набитую людьми, несущимися навстречу смерти.

Серый «лендровер», стоявший за большой армейской палаткой, в которой колдовал над своей аппаратурой белобрысый мальчишка-радист, как сверхмощный магнит должен был притянуть эту сигару сюда, неожиданно для экипажа сдернув ее с выверенного и безопасного курса. Мощный ВОР — высокочастотный всенаправленный радиомаяк, установленный в «лендровере», ждал лишь приказа своего оператора, чтобы начать эту работу. А радист-оператор в свою очередь ждал приказа от тех, кто сейчас тайно следит с помощью сети радиолокационных станций за обреченным на гибель самолетом, методично отсчитывая расстояние до точки, в которой ВОР группы Пингвина сможет начать диктовать этому самолету свою волю. Только тогда, только в самый последний момент заработает аппаратура, компактно размещенная в «лендровере», и обреченный самолет наткнется на ее мощный луч, подчиняющий себе, и только себе, бортовые навигационные приборы, и послушно пойдет по этому лучу, изменив курс и взяв новый, навстречу гибели.

Нет, Пингвин не волновался. Ну что изменится, если через несколько минут на старушке-Земле станет на три-четыре десятка жителей меньше? Даже школьнику известно, что каждую секунду человечество производит на свет гораздо больше себе подобных. Да и чья жизнь вообще имеет какое-то значение в сравнении с космическими процессами, происходящими во временной и пространственной бесконечности Вселенной?

Пингвин усмехнулся. С чего бы это он стал философствовать? Может быть, оттого, что давно не участвовал лично в операциях своей конторы, засиделся в офисе, принимая деликатные заказы от клиентов и координируя их выполнение? Да, заказы были столь же деликатны, сколь и разнообразны, а порой неожиданны, как, например, этот, который предстоит выполнить сегодня. Сложного в нем ничего нет, и все могли бы сделать рядовые специалисты «Уочгарда», без его, Пингвина, личного участия. И все же в этой операции для него было нечто ностальгическое, протянувшееся в прошлое через десятилетия: ночь, черное небо, в котором вот-вот должен прослушаться гул приближающегося самолета, радиооператор, колдующий над зелеными, красными и оранжевыми огоньками приборной доски… И даже молодой Невелинг, так похожий на своего отца в ту давнюю зимнюю ночь, когда они впервые испытали первый ВОР и действие «изогнутого луча», защищая от бошей добрую старую Англию.

Конечно, аппаратура теперь куда совершеннее! Для нее уже не требуется грузовой фургон и амбар с мощным генератором. Обычный «лендровер», обычные аккумуляторы, небольшой лагерь, который можно быстро развернуть и так же быстро свернуть, почти не оставив за собою следов. Следы от палатки? А что криминального в следах от палатки? Мало ли палаток разбивают охотники, отправляющиеся на сафари, или просто любители отдохнуть на лоне природы!

Да, парней из «Уочгарда» видели здесь чернокожие охотники, проходившие вчера мимо лагеря. Ну и что же? Его парни вели себя так обычно, будто выбрались отдохнуть на лоне природы на уик-энд, — играли в бадминтон, валялись на траве, жарили на гриле мясо… Обычная компания беззаботных молодых людей, радующихся возможности провести конец недели вдали от душных и грязных городов с их расовыми проблемами и всем прочим, что отравляет жизнь и надоело до бесконечности… Можно было бы при желании объяснить и его, Пингвина, пребывание среди этих спортивного вида молодых людей: старый холостяк, тянущийся к молодежи, чтобы в ее среде забыть о грустном стариковском одиночестве…

Но какое чернокожим охотникам дело до того, чем занимаются в этой глуши белые люди? В таких случаях лучше держаться от белых подальше — они ведь не скрывают, что вооружены, израильские автоматы «узи» на виду и все время у них под руками.

Сами же парни — белобрысый, похожий на мальчишку-подростка радист Гек, улыбчатый Джей, экс-чемпион по каратэ, профессионал-наемник, Грег, бывший лондонский «бобби», массивный, внешне медлительный, но в нужный момент подобный молнии, — не скрывали, что рады очутиться подальше от нудной британской осени, ведь здесь, в Южной Африке, в разгаре была весна — радостная, буйная, с бездонным голубым небом и щедрым солнечным золотом. Но еще больше поднималось у них настроение при воспоминании о кругленьких суммах, значащихся в контрактах, заколоченных от их имени компанией «Уочгард» с анонимным южноафриканским джентльменом на оказание ему таинственный «услуги личного характера». И они в который раз мысленно благодарили бога или дьявола, все равно кого, кто свел их в разное время с компанией «Уочгард» и ее владельцем, достопочтенным и многоуважаемым Джеком Брауном — такое непритязательное имя выбрал после выхода на пенсию Пингвин, как известно, относившийся к тому, как его будут именовать, с полнейшим равнодушием. И без того сугубо гражданская его внешность на этот раз еще больше подчеркивалась бесформенной байковой курткой в оранжево-черную клетку и такого же цвета кепкой, похожей на клоунскую; даже пистолет («берета»), торчащий на животе из-за брючного пояса, не придавал ему воинственности. Впрочем, и ребята, служившие у него, воинственной внешностью не отличались. И они тоже, как и их шеф, не стремились вспоминать свое имя, полученное при рождении.

Лишь один человек в этом маленьком лагере, спрятанном в приграничном буше, все еще носил свое подлинное имя: Виктор Невелинг, 29 лет, гражданин ЮАР. Он приехал сюда на рассвете, через несколько часов после того, как лагерь был уже разбит. Свою «тойоту» — вездеход — оставил в кустах метрах в ста от палатки и появился в лагере налегке.

Пингвин сразу же заметил, что Невелинг-младший то ли чем-то недоволен, то ли огорчен, а может, и просто устал после долгого ночного пути, проделанного за рулем «тойоты». Однако, отдохнув и выспавшись, Виктор помягчел: парень он оказался любопытный и принялся расспрашивать Гека о его аппаратуре, к тому времени еще не распакованной и находившейся, в двух больших, стоящих у палатки картонных ящиках с надписями, предупреждающими, что в них стекло.

Прежде чем отвечать на его вопросы, Гек незаметно взглянул на Пингвина, наблюдающего за ними, спрашивая разрешения, и тот так же незаметно кивнул в ответ, давая разрешение на последующий разговор. Однако про себя Пингвин автоматически отметил, что Невелинг-младший далеко не профессионал — в среде профессионалов заводить такие разговоры было не принято, каждому положено было знать лишь то, чем он должен был заниматься. И непрофессионализм Невелинга-младшего явился для Пингвина неожиданностью. Дело в том, что досье на этого сынка шефа могущественной Системы велось «Уочгардом» вот уже более двух лет, с тех пор, как он попал в поле зрения агентов Пингвина в Париже как частый посетитель полуподпольных собраний АНК — Африканского национального конгресса, организации, которую Система считала главным врагом охраняемого ею режима. Появлялся он там, как правило, с индианкой, натурализовавшейся в Англии и посещающей лекции в Сорбонне. Политической активностью не отличался и среди членов АНК считался лишь сочувствующим. Скорее всего, так оно и было, но многоопытный Пингвин, не исключал и того, что этот молодой человек мог быть и еще одним агентом, внедренным или внедряемым Системой в ряды своих лютых врагов. Это было бы логично, особенно при подготовке какой-нибудь сложной и профессионально красивой операции: заставить противника поверить, что единственный сын самого шефа Системы, представитель южноафриканского истеблишмента, стал красным, — разве это не открывало бы затем для Системы самые неожиданные, самые фантастические тактические и стратегические перспективы! И, будучи в курсе этой операции, «Уочгард» при случае мог бы тем или иным способом заработать и на ней — в конце концов, это была коммерческая организация, готовая работать на того, кто ей больше заплатит. Поэтому Пингвин частенько интересовался досье на Невелинга-младшего. И когда он обнаружил Виктора, фотографии которого так часто разглядывал в досье, в самолете, которым летел в Преторию и он сам, то решил, что парень в конце концов «засветился» и теперь возвращается под крылышко папеньки. Когда же Пингвин узнал, что Виктор будет принимать участие в операции, он окончательно утвердился в своих — относительно него — предположениях. И тут же решил держать ухо востро: раз этого парня используют для особо сложных и ответственных операций, нужно быть готовым ко всему. В его практике бывали и клиенты, не останавливающиеся ни перед чем, чтобы не заплатить за работу, а то и убрать исполнителей как ненужных и опасных свидетелей. Пингвин, собственно, не очень и осуждал их неджентльменское поведение: какое уж тут джентльменство, когда обращаешься к наемным убийцам!

И при подготовке операции Пингвин завел себе за правило проверять самому лично каждую деталь, каждую мелочь, чтобы наверняка избежать любой неожиданности, особенно когда дело касается технического обеспечения. Вот и на этот раз все было доставлено сюда из Лондона после тщательной проверки — и радиооборудование, и оружие, и лагерное оснащение, даже провизия и напитки. Естественно, счета оплачивал клиент, в контракте оговаривалось все, вплоть до последней банки пива.

Невелинг-старший предоставил «Уочгарду» лишь новенький «лендровер», и парни Пингвина тщательно обследовали в этой машине каждый болт, прежде чем погрузить в нее ящики с оборудованием для предстоящей операции. Теперь в машине Пингвин был уверен, как и во всем том, что было на ней доставлено на заранее намеченное место в буше, которое, кстати, от тоже выбрал сам.

Узнав, что в операции примет участие Невелинг-младший, Пингвин вдруг испытал беспокойство. С этим молодым человеком явно могла быть связана какая-либо опасность, ведь он в этом деле был лишним, а ничего лишнего в операциях, проводимых «Уочгардом», не должно было быть. Пингвин так прямо и выложил все это Невелингу-старшему. Но клиент был настойчив: в операции должен участвовать представитель его Системы, через которого, и только через которого, будет осуществляться связь с ним, Невелингом, и координация действий с группами прикрытия после того, как операция завершится. Этот представитель — Виктор Невелинг — получит соответствующие инструкции и полномочия.

— Я надеюсь, мой сын будет вашим надежным помощником, а в дальнейшем, может быть, и верным другом, — высокопарно заявил шеф Системы, крепко пожимая руку своему бывшему учителю.

«Боже, избавь меня от друзей, а от врагов я и сам избавлюсь», — про себя пробормотал Пингвин, но вслух вежливо согласился:

— Я тоже надеюсь…

В общем-то, все это было логично и позволяло группе «Уочгарда» быстро исчезнуть с места операции, не оставив лишних следов, что было немаловажно, если учесть, какой скандал (международный! политический!) должен был разразиться немедленно после того, как дело будет сделано. А уж о Викторе Пингвин решил побеспокоиться сам.

В лагере Виктор освоился быстро. Вскоре он уже делал то, что делали все: сбросив охотничью куртку из плотной зеленой ткани, играл в бадминтон, загорал под лучами мягкого весеннего солнца, вытянувшись в шезлонге с банкой пива в руке. Не отказался и от соревнований по стрельбе — по пирамидке пустых банок из-под пива. Стрелком он оказался неважным, особенно в сравнении с профессионалами «Уочгарда», но не обижался, когда стал объектом веселых подшучиваний. Он только мягко улыбался и разводил руками: мол, ну что поделаешь; коли уж не дано, то не дано.

Улучив момент, Пингвин незаметно наведался в кусты, где стояла «тойота» Виктора, и осмотрел машину наскоро, но внимательно. Ничего особенного в ней не обнаружилось: обычная рация, автомат «узи», пара рожков с патронами к нему, в рюкзаке принадлежности туалета, пластиковый пакет с консервами. «Узи», предварительно разрядив, Пингвин принес в лагерь и вручил Виктору, по-отечески пожурив его за то, что он так легкомысленно оставил оружие без присмотра и оно могло стать легкой добычей чернокожих бродяг. Парень смутился, но согласно кивнул: возразить ему было нечего. Потом поискал взглядом, куда бы положить принесенный Пингвином автомат.

— Отнеси его в палатку, — приказал наблюдавший за ним Пингвин, и Виктор послушно выполнил его приказ.

Это успокоило Пингвина — стрельбы он не любил. И все же присутствие этого чудаковатого, как определил он Виктора, парня чем-то продолжало его тревожить, хотя теперь становилось все более не до него, приближалось время начала операции.

Парни «Уочгарда» уже распаковали и установили ВОР, наладили связь с постами раннего предупреждения, с теми, кто первыми должен был обнаружить на экранах своих локаторов мерцающую точку — цель операции — и немедленно сообщить об этом сюда, ведя цель по всему ее курсу, регулярно определяя и сообщая ее координаты в ночном пространстве.

Невелинг-младший бесцельно слонялся по лагерю. Лишь раза два он удалялся в свою «тойоту». Прокравшись следом за ним, Пингвин увидел, что Виктор работает на рации: подозрительного в этом ничего не было, поддерживать связь с Центром входило в его задачи. Раза два над ними на большой высоте пронеслась пара боевых самолетов, ближе к вечеру прострекотал легонький «Алуэт», «жаворонок», надежный вертолетик французского производства. Затем где-то далеко в буше взревел двигатель какой-то тяжелой машины.

Пингвин не сомневался, что Невелинг-младший поддерживает связь и с теми, кто командует воинскими подразделениями, подтягиваемыми или уже подтянутыми к району их лагеря в ожидании развития дальнейших событий.

— Идиоты! — выругался он вполголоса, ибо другого те, кто это делал, не заслуживали.

Разве можно было вовлекать в секретнейшую операцию столько людей, столько лишних свидетелей?

Быстро приближался вечер. И вот уже упали короткие серые сумерки, а затем всё разом накрыла глухая ночь.

…Белобрысый Гек напрягся, прижал правую руку к черной лепешке наушника, словно стараясь что-то получше расслышать, медленно повернул лицо к Пингвину и чуть заметно ему кивнул. В пестрых отсветах приборной доски его побледневшее от азарта лицо выглядело как в фантастическом фильме — зловещее лицо человека с другой планеты, мерцающее синими, красными, зелеными, оранжевыми бликами. Эти блики играли в его глазах, скользили по коже, высвечивали в ночной темноте вдруг обострившиеся черты, желваки на скулах, стиснутые губы… Он ждал приказа.

Пингвин покосился на стоящего рядом с ним Виктора и увидел, что тот в напряжении затаил дыхание. И тогда Пингвин перевел взгляд на радиста и легонько кивнул ему. Гек положил пальцы на тумблер, огоньки на приборной доске заметались, ВОР начал работу.

Теперь оставалось только ждать. Мощные импульсы, посылаемые в ночную тьму, должны были делать свое дело — так, как было рассчитано специалистами «Уочгарда», и ничто уже не могло изменить хода событий.

Виктор смотрел на Гека, склонившегося над мерцающей приборной доской, и не мог оторвать от него завороженного взгляда, как будто и его притягивала неведомая и неодолимая сила, парализовавшая волю, связавшая по рукам и ногам, лишившая возможности принимать решение и действовать. Все вокруг было нереальным: зыбкие очертания «лендровера» и палатки, тени людей вокруг него, эти перемигивающиеся, похожие на рождественские, огоньки на приборной доске ВОРа и тишина, глухая тишина ночи, разрываемая равнодушным потрескиванием цикад.

— Есть! — вдруг громким полушепотом сказал Гек самому себе. — Мы их зацепили. Они изменили курс.

И Виктор понял, что те, кто следил за полетом все это время, сообщили Геку об удачном начале охоты.

Глава 9

Виктор надеялся до самого последнего мгновения, что преступление все-таки не совершится. Что самолет в назначенный час не вылетит или вылетит без того человека, на которого его отец развернул свою охоту. Что, наконец, откажет аппаратура, привезенная бандой этого старого, уродливого англичанина. Что умные приборы самолета не подчинятся приказам ложного радиомаяка и не собьют с толку пилотов… Что убийство не будет совершено, что…

Вчера, поздним вечером покидая город, он остановился у телефона-автомата на обочине загородного шоссе и набрал номер одной либеральной газеты… Он знал, что телефоны всех газет города прослушиваются Системой, что продиктованное им на редакционный магнитофон будет, скорее всего, перехвачено и, вероятно, никогда не появится на газетной полосе. Но это был все-таки шанс — слабенький, ненадежный шанс на то, что Система, получив предупреждение о чьей-то угрозе разоблачить ее заговор, отложит операцию хотя бы на то время, которое ей понадобится, чтобы обнаружить источник этой угрозы. Чтобы сделать это, понадобится время, и время это будет и его, Виктора, временем, временем, чтобы что-то предпринять… Что — он тогда еще не знал и сам.

По телефону он говорил, стараясь изменить голос, — он не собирался стать легкой добычей профессиональных охотников на людей, тех, кто начнет охоту на него уже в ближайшие полчаса и будет продолжать ее до тех пор, пока не добьется своего.

Виктор быстро произнес несколько заранее составленных им фраз и резко повесил трубку, потом тщательно протер ее носовым платком — так, на всякий случай — и усмехнулся самому себе: в городе тысячи телефонов-автоматов, а на их трубках — миллионы отпечатков пальцев, кто будет искать, из какого автомата звонили в либеральную газету?

Он вернулся в свою «тойоту» и поспешно рванул машину с места: совсем ни к чему было, чтобы рутинный полицейский патруль, оказавшийся на ночной дороге, обратил внимание на белого человека, отъезжающего от придорожного телефона-автомата в такую пору.

Дорога была пустынна, встречные машины попадались редко, и он гнал «тойоту» по прямому и ровному, стремительному, как стрела, шоссе, и столбы белого света, несущиеся перед его фарами, упирались в самый горизонт. В лагерь Пингвина он должен был приехать после рассвета, и спешить было незачем, но быстрая езда в одиночестве успокаивала, скорость захватывала, а то, что машина была так послушна каждому его движению, придавало ему уверенность в своих силах.

Он нажал кнопку кассетного магнитофона, и ночь заполнилась светлой, прозрачной музыкой, искрящейся изяществом и благородством. Это был Моцарт, Симфония номер сорок, играл Клайдерман, этот чудо-пианист, так по-своему объясняющий нам мысли и чувства великих мастеров гармонии.

Сколько раз Виктор бывал на его концертах! И в Лондоне, и в Париже… В крохотной лондонской квартирке Виктора диски Клайдермана занимали почетное место, и как часто вечерами, в одиночестве, он вместе с Клайдерманом уходил в волшебный мир, где не было ни зла, ни насилия, ни расовых, ни классовых, ни социальных проблем, где не гремели выстрелы и не выли полицейские машины, не рвались бомбы со слезоточивым газом и не лилась кровь. И душа очищалась, и в ней устанавливалось равновесие, и являлись новые силы… Силы… для чего?

В душе его все давно уже спуталось, смешалось, она была полна проклятых вопросов, мучительных, безответных, от которых ему так бы хотелось избавиться, от которых он пытался бежать, мотаясь по европейским городам и стараясь не думать, не вспоминать о той далекой стране, которая была для него родиной. И он проклинал тот момент, когда в первый раз, на чужой земле, в Лондоне, он вдруг спросил себя: «Родина… а что это такое — моя родина?»

Его предки явились в Южную Африку четыреста лет назад, явились на чужую землю, чтобы сделать ее своей. Да, там жили дикие племена, их пришлось потеснить, но и они ведь были на этой земле чужими, пришельцами из других районов Черного континента, уничтожившими или изгнавшими тех, кого здесь встретили. И потому у предков Виктора были на эту землю такие же права, как и у чернокожих завоевателей, и разве не справедливо, что в борьбе побеждает сильнейший, разве это не закон природы? Это Виктор знал еще со школьных уроков, и ни он сам, ни те, кто его окружал, не сомневались в истинах, открывавшихся им со страниц школьных учебников.

Этот закон диктовал все. И были бы чернокожие сильнее, умнее, цивилизованнее — они бы, а не белые остались хозяевами этой прекрасной земли, богатой недрами, с таким хорошим климатом. Но белые были сильнее их, умнее и цивилизованнее. Средневековая Европа, истекавшая кровью в междоусобицах, пылавшая в кострах инквизиции, маразмировавшая в религиозных раздорах, рождала людей энергичных и злых, богобоязненных и жестоких, фанатичных и сентиментальных, рождала и безжалостно отшвыривала их от себя подальше. И они покидали родные края, чтобы навсегда забыть их на чужбине, отрекались от прошлого, чтобы жить будущим, отказывались от своей нищей родины, чтобы обрести новую — богатую, щедрую, свободную, такую, какую они создадут сами.

И кто и по какому праву сегодня считает Виктора на этой земле — земле, на которой он родился, на которой родилось и умерло столько поколений его предков, — пришельцем, чужаком-иностранцем, паразитом, пауком-кровопийцей? Кто и по какому праву хочет лишить его земли предков, выбросить в чужой, жестокий мир, где нет места существам, лишенным корней?

Все это Виктор повторял самому себе, когда читал газеты и журналы, рассказывающие о происходящем у него на родине, когда видел жуткие телекадры, снятые в Соуэто или в других трущобах, населенных чернокожими. Полицейские, стреляющие в демонстрантов, натравливающие собак на подростков и женщин, толпы чернокожих, рыдающих над гробами погибших. Это было лицо Южной Африки, страшное, залитое кровью, покрытое позором лицо его родины.

И однажды Виктор поймал себя на том, что стыдится признаться, что он южноафриканец. Это было в одном студенческом клубе в Лондоне, где он оказался совершенно случайно, в малознакомой и пестрой компании. Пестрой в буквальном смысле слова: там были парни и девушки всех цветов и оттенков кожи — белые, смуглые, черные, коричневые, желтые, был даже краснокожий североамериканский индеец, гордо именовавшийся Орлиный Коготь.

Было рождество, все веселились, пели, плясали, дурачились. Партнершей Виктора оказалась «цветная» — похожая на грациозную статуэточку студентка из Индии, натурализовавшаяся на британских островах несколько лет назад, когда это сделать было еще сравнительно нетрудно. В Южной Африке Виктор пришел бы в ужас, если бы кто-нибудь даже в шутку предсказал, что он будет сидеть за одним столом с «цветной», беспечно болтать с нею, обниматься, танцевать.

Она же поначалу удивлялась его нерешительности, но потом приписала все робости его характера и взяла инициативу на себя. В его южноафриканском акценте она не разобралась, а когда стала прислушиваться, он назвался австралийцем. Ей было на все наплевать — австралиец так австралиец, по всему было видно, что он хороший парень, а не подонок. Почему он тогда ей соврал, он и сам понял лишь на следующий день: в канун рождества у него на родине произошла очередная страшная бойня.

И опять газеты были полны ужасных фотографий, и опять на телеэкранах лилась кровь, и опять дубинки полицейских с размаху обрушивались на черные головы и холеные овчарки рвали беззащитные черные тела, и опять надрывно выли толпы на кладбищах и чернокожие священники с горящими ненавистью глазами слали проклятья белым и призывали к божьему отмщению, а белокожие, уверенные в себе мордатые парни в полицейской форме стояли, держа наготове заряженные карабины и бомбы со слезоточивым газом. «Кровавое рождество в Соуэто!» — кричали траурные газетные заголовки. «Десятки чернокожих убито и ранено! Дети за решеткой расистского режима!»

Ну как мог Виктор в такой момент признаться, что он сам фактически из тех, кто избивает сегодня чернокожих подростков и спускает овчарок на женщин, кто профессионально бьет дубинкой — да так, чтобы ломались кости, и стреляет в толпу разрывными пулями «дум-дум»? И что из того, что лично сам он не имеет ко всему этому прямого отношения! Что из того! Кровь льется, чтобы эта земля оставалась его землей, чтобы ее хозяином навеки оставался он, Белый Человек, и никто иной!

Мэри — так звали индианку — оказалась ласковой и нежной, тысячелетия древней цивилизации были в ее крови, любовь была ее божеством, и не избалованный женщинами пуританин-южноафриканец растворился в этой любви, как голубые кристаллы рафинада растворяются в пряном, кипящем глинтвейне. Они встречались каждый день, бродили по занятому самим собою Лондону, по вечерам сидели в недорогих ресторанчиках или кафе, а на уик-энд уезжали в маленькие провинциальные отели. Они были счастливы.

Он знал о нем все: об ее отце, бывшем сержанте британской королевской армии, а затем чиновнике британской администрации в Индии, о многочисленных братьях и сестрах, заботе о которых посвятила всю свою короткую жизнь ее мать, зачахшая в лондонских туманах от тоски по далекой солнечной родине и так и не дождавшаяся исполнения своей заветной мечты — увидеть дочь дипломированным медиком.

Душа Мэри была открыта нараспашку для каждого, кто нуждался хоть в самой малой толике заботы, — это было у нее от покойной матери, и она с первых же встреч уловила смятение в душе парня, с которым познакомилась в студенческом клубе в сочельник. Он так резко отличался от тех ребят, с которыми она была до сих пор знакома, — был неловок, даже неуклюж в манерах, в нем не было современного цинизма и той вызывающей развязности, которой подчеркнуто бравировали сверстники Мэри. А самое главное, в нем было нечто тревожное и непонятное, беспокоящее и притягивающее, в нем была загадка. И для ясной, пронизанной светом древней мудрости и вечной гармонии Мэри эта загадка представлялась чем-то темным и смутным, но тем притягательнее была она, эта загадка.

Мэри ни о чем его не спрашивала, и он, со страхом ожидавший ее расспросов в первые дни знакомства, немного успокоился, он жил теперь в одном измерении — одним только настоящим, только сегодняшним днем, без прошлого и без будущего, потому что, когда нет прошлого, не может быть и будущего, без корней не может быть и плодов. Но он понимал: его жизнь наполнялась за счет ее жизни, питалась и жила соками ее жизни, не отдавая ничего взамен.

В ее глазах, доверчиво и широко раскрытых, полных любви и нежной покорности, ему чудились укор, ожидание — ну когда же ты откроешься, милый… любимый… Во рту в такие мгновения становилось сухо, дыхание перехватывало, сердце сжималось. И он с силой стискивал веки — всего лишь на мгновение, чтобы отмахнуться от страшного видения, спрятаться от накатывающего на него ужаса. Сколько так могло еще продолжаться? Он чувствовал, что придет, обязательно придет неотвратимый в своей холодной логической неизбежности миг, когда все вдруг обрушится, когда ухнет и рассыплется весь этот чудесный мир, в который он пробрался, словно вор, обманув подаренную ему нежность.

И однажды он не выдержал. Это случилось февральским днем, на окраине одного маленького города неподалеку от Лондона, куда они выбрались на очередной уик-энд. Весь день по-весеннему пригревало солнце, и лужи на асфальте казались большими, новенькими зеркалами, амальгама которых только-только вышла из ванн зеркальной мастерской. Солнечные лучи пылали в них так, что было больно смотреть, и на память невольно приходило сказочное зеркало Алисы, которая прошла через него в Страну Зазеркалье.

Виктор и Мэри все утро гуляли по окрестным лугам, снег на которых почти весь стаял, и сквозь прошлогоднюю бурую траву на пригорках уже пробивалась зелень, пока еще робкая, бледная, но зелень, весенняя травка, вестник пробуждения замершей было на зиму жизни. Робкие восковые подснежники вызывали щемящую нежность своей беззащитной неуверенностью перед коварным, неустойчивым теплом, скупо изливавшимся на них со стылого неба, по которому порывистый ветер гнал обрывки хмурых серых облаков. Облака скучной темью то и дело наползали на робкое еще солнце, и тогда становилось пасмурно, сыро и холодно и все вокруг пробирало ознобом. Но затем ветер нетерпеливо срывал облака с солнца, и оно, воодушевившись, опять заливало все вокруг светом и теплом, и на душе опять становилось легко и радостно.

Они остановились у старой, причудливой, коряжистой ветлы, склонившейся над заброшенным, давно не чищенным прудом, окаймленным по берегам серой и рыхлой ледяной крошкой, но посередине уже пылающим ярко-синим зеркалом дышащей холодом воды, и Мэри откровенно залюбовалась этим маленьким кусочком деревенской Англии.

— У нас такого нет, — сказала она с грустью и тут же добавила: — Такой тихой… такой спокойной красоты…

И вздохнула.

— И у нас… — неожиданно для самого себя признался Виктор. — У нас… в Южной Африке…

Она удивленно вскинула на него глаза — черные, как уголь. Ему показалось, что взгляд ее обжег его, и он заторопился со словами, боясь, что если остановится, не выскажет все, что так терзало его все эти недели, не объяснится, случится непоправимое, страшное, что сломает всю его жизнь.

Она слушала его молча, опустив глаза и ковыряя подобранной ею сухой веткой серую ледяную кашу у кромки берега, и лицо ее было бесстрастно, какими могут быть только лица на Востоке, где люди тысячелетиями оттачивали искусство скрывать свои мысли. А ему казалось, что в уголках ее тонких губ застыла горькая брезгливость: он, Виктор, тот, кому она отдала всю свою душу, всего лишь сластолюбивый расист, решивший для разнообразия и остроты ощущений пошалить, но так, чтобы об этом никто не знал в обществе, к которому он принадлежит!.. И вот… старые вариации в духе «Чио-чио-сан»? Белый человек заводит на чужбине роман с цветной женщиной… роман нескольких недель, может быть месяцев, роман без конца… вернее — с так хорошо всем известным концом!

Он торопливо и бессвязно говорил, спешил, не понимая, что говорит, и потом уже никогда так и не мог вспомнить, о чем были его слова: наверное, о его любви к ней, о том, что именно ради этой любви он и скрывал от нее то, в чем признался сейчас, об их будущем… Она подняла на него глаза и грустно усмехнулась… Будущее? Их будущее? Какое будущее ждет у него на родине семью, в которой жена цветная, а муж белый?

Он на мгновение смешался, а затем заговорил еще горячее, заговорил о том, что больше никогда не вернется в Южную Африку, что добьется натурализации в Англии, что они всегда будут вместе…

Она слушала, и в глазах ее он видел грустную иронию и все больше чувствовал, как неубедительно звучат его слова. Но других слов у него не было — может быть, потому, что он сам еще не был до конца уверен в том, что говорил, что в глубине души еще были сомнения, которые он еще только пытался разрешить, но все еще не разрешил.

На следующий день, когда он позвонил ей домой, он узнал, что она уехала во Францию, в Париж, слушать лекции в Сорбонне.

Глава 10

Он не сразу решился отправиться вслед за нею.

«Ну и пусть! — накручивал он сам себя. — Раз решила разорвать наши отношения… пусть! Это она расистка, а не я, она бежит от меня, потому что моя кожа не такого, как у нее, цвета! Именно ей, а не мне важен цвет кожи, именно ей важно, как кто-то на нее будет смотреть, что именно будет о ней говорить, ей нужен муж такой же цветной, как она сама. Что ж! Ладно. Пройдет время, и я забуду о ней. Так будет лучше и ей, и мне».

Он твердил себе это днями, превратившимися вдруг в безумный кошмар, ночами, разрываемыми жестокой бессонницей. И где бы он ни был, что бы он ни делал, он все время думал о ней. Даже на шумной улице, в давке толпы в час пик он вдруг слышал ее голос. В метро, на эскалаторе, он пристально вглядывался во встречный поток людей, надеясь вдруг ее встретить… Вдруг… Ему вспомнилась примета из детства: если увидишь брошенный кем-то и еще горящий окурок, сразу же наступи на него, затопчи и загадай при этом желание. И желание твое обязательно исполнится. Примета шла еще от первых покорителей саванны, от простых и мудрых охотников из буша, для которых каждый непогашенный окурок, брошенный в сухую траву, мог обернуться страшной смертью, и каждый раз, когда они тщательно затаптывали этот коварный зародыш гигантского, несущегося со скоростью курьерского поезда пламени, они как бы праздновали свое спасение и начало новой жизни. Как же желание, загаданное при этом, могло не исполниться?

И, увидев, что кто-нибудь из прохожих ронял на тротуар дымящийся окурок, Виктор стремительно бросался к нему и в исступлении растирал подошвой, лихорадочно шепча про себя: «Мэри… чтобы все снова было у нас хорошо… Мэри… чтобы нам встретиться… Мэри…»

И это было то, настоящее, о чем кричала его душа и что заглушало нелепые злые фразы, которые он пытался вбивать себе в сознание, чтобы хоть как-то притупить свою душевную боль. Но боль не притуплялась, от нее не было спасения — ни в чем и нигде. И все вокруг теперь становилось все больше похожим на бред, все зацикливалось на одном, все кричало: «Мэри! Мэри!»

И он не выдержал. Во Францию он ехал как во сне, все делалось автоматически, и очнулся он, лишь обнаружив себя в коридорах Сорбонны, в толпе бородатых молодых людей и подчеркнуто небрежно, вызывающе одетых девушек, в веселом гаме молодых голосов, в звонком смехе. Да, он словно очнулся, словно вырвался из невыносимого кошмара своих последних недель, толпа завертела его, понесла, как бурная река, швыряя от берега к берегу, от стенки к стенке коридора. Это была настоящая жизнь, бурная, переполненная энергией, не знающая покоя и преград. И всюду здесь ему виделась Мэри — то ее смеющееся лицо, то ускользающая в людской круговерти фигура, и все вокруг вдруг озарялось вспышкой ее блестящих, как антрацит, глаз… Он кидался в толпу — к ней, и каждый раз это была не она. Его не отталкивали, его встречали доброжелательные улыбки девушек — он был симпатичный парень, высокий, стройный, и в лице у него было что-то такое, что тревожит и влечет… О, это был настоящий парень!

Но он лишь испуганно шарахался в сторону, и адресованные ему улыбки разочарованно гасли, но гасли лишь на мгновение — молодость не может быть без улыбок! И девушки уже улыбались другим настоящим парням.

Он встретил ее случайно через неделю после приезда в Париж в крохотном бистро неподалеку от Сорбонны, куда зашел перекусить, усталый и почти отчаявшийся. Мэри пила чай — по-английски, с молоком, степенно стоя у высокого столика в дальнем углу у большого окна и листая толстую тетрадь с конспектами. Вид у нее был очень серьезный и сосредоточенный.

Он с порога кинулся к ней и тут же, смутившись под любопытным взглядом стоящего за стойкой толстяка-хозяина, замедлил шаг, стараясь овладеть собою.

— Здравствуй, — просто сказал он, становясь напротив у столика и чувствуя, как бешено колотится у него сердце.

Она вскинула глаза, и в ее взгляде не было удивления.

— Здравствуй, — спокойно ответила она, словно они расстались лишь день назад. — Как дела?

Он лишь пожал плечами, почему-то чувствуя себя перед ней виноватым.

— Ты похудел, — продолжала она, чуть прищурившись. — И… какой-то издерганный.

Он опять пожал плечами, почувствовал, что губы его жалко дрогнули, но сумел, наконец, овладеть собою.

— Я искал тебя…

Голос его был хриплым.

— Я знаю, — как ни в чем не бывало ответила она. — Я звонила отцу в Лондон. Он сказал, что ты, вероятно, приедешь… за мною.

— Но я… — начал было он, почему-то оправдываясь.

Тогда она улыбнулась ему с ласковой снисходительностью, как ребенку:

— Да, ты не говорил моему отцу об этом. И ты даже не хотел ехать в Париж. Но мы — азиаты и умеем видеть будущее, то, что невидимо для вас, европейцев…

Она осеклась на слове «европейцев» и сразу напряглась, словно сказала лишнее.

— Я южноафриканец, — с неожиданным для самого себя вызовом твердо отчеканил он. — Я родился в Южной Африке. Но я не виноват в том, что там сейчас творится!

— А кто виноват? — сразу подалась она вперед, и глаза ее загорелись гневом.

Она захлопнула твердую обложку своей тетрадки, резко отодвинула от себя недопитую чашку, сняла с крючка на высокой ножке стола висевшую там джутовую сумку-торбу, чуть отступила назад, собираясь его покинуть, но вдруг передумала.

— Ладно. Раз уж ты меня нашел… Это судьба. Давай поговорим с тобою серьезно и выясним все раз и навсегда. Хочешь?

— Давай, — покорно согласился он и обвел взглядом крохотное помещение, все больше заполнявшееся посетителями.

— Нет. Не здесь и не сейчас, — отрезала она. — Я тороплюсь, меня ждут.

— Кто? — грубо схватил он ее за руку и сейчас же отпустил, испугавшись самого себя. — Извини… Ты права… Я действительно слишком издергался…

— Так ты все еще меня любишь… — Глаза ее стали грустными и нежными. — Чудак. Зачем тебе все это? У тебя свой путь в жизни, у меня — свой. Одно дело — рождественское знакомство, студенческий роман, другое дело… — Она умолкла, лицо ее стало серьезным. — Но сейчас я действительно должна идти. И не мучайся, дурачок, не к любовнику. Наши студенты встречаются сегодня с одним человеком из АНК. Од в Париже полулегально, агенты НИС[1] охотятся за ним и в Европе.

— Он террорист? — вскинул голову Виктор. — Террорист? Что у вас общего с этими бандитами? Ведь вы же…

Он хотел сказать — «белые», но вовремя осекся. Однако Мэри его поняла:

— Да, там будут и белые, и желтые, и такие, как я. Никому вход не запрещен, какая бы кожа у него ни была, нужно только, чтобы светлыми были мысли. И ты можешь прийти, и задавать вопросы, и выступать, и спорить, если не боишься и если тебе есть что сказать — и этому человеку, и тем, кто там будет. Так что же? Хочешь — пойдем со мною…

Это был откровенный вызов, и Виктор принял его:

— Пошли!

…Как быстра человеческая мысль и как свободна она в пространстве и времени, как неожиданны ее устремления и повороты, как вольна она и независима от обстоятельств!

Почему все это вдруг вспомнилось Виктору в ночном буше, так далеко от Лондона и Парижа, от Мэри, которую он не видел вот уже почти год — столько времени прошло с тех пор, как он вернулся в Южную Африку для выполнения важнейшего задания его товарищей по АНК — для проникновения в НИС, в Систему, которой руководил его отец.

Агенты НИС в последние годы все наглее, все решительнее действовали за границей. Они проникали в зарубежные органы АНК, становились функционерами и представителями Африканского национального конгресса, сотрудничали с западноевропейскими разведками и ЦРУ, организовывали похищения и убийства южноафриканских патриотов. Это было самое настоящее наступление, цель которого порой можно было бы сформулировать так же, как американское военное командование формулировало совсем недавно для своих солдат цель во вьетнамской войне: «Ищи и убивай!».

И руководство АНК принимало контрмеры, стремясь парализовать террористические акции Системы, этого гигантского спрута, протягивающего свои щупальца уже не только в сопредельные с ЮАР африканские страны, но и в Лондон, в Париж, в Нью-Йорк, в штаб-квартиру ООН.

…В тот вечер в Париже, в скромной студии алжирца-скульптора, собралось человек тридцать молодых людей, в большинстве своем студенты. Все они знали друг друга и поначалу встретили Виктора настороженно, но, поняв, что он хорошо знаком с Мэри, успокоились. Представитель АНК, который, как понял Виктор из разговоров, должен был сделать доклад о текущих событиях в Южной Африке, запаздывал, и собравшиеся толпились в студии среди скульптурных станков с готовыми или еще незавершенными работами хозяина, закутанными в сырую холстину, чтобы не высыхала и не трескалась глина.

Сам хозяин, бородатый верзила с плечами и руками молотобойца, пользовался моментом, чтобы поработать с бесплатной натурой, ловко орудовал стеком над кусищем голубоватой глины, положенным на площадку станка, доходившего ему до груди Он трудился над портретом рыжей толстушки и недовольно хмурился оттого, что она все время вертелась и трещала, обращаясь к бледному, длинноволосому парню в белой безрукавке с изображением массивной головы Нельсона Манделы лидера АНК, приговоренного в Претории к пожизненному заключению. Парень тянул из горлышка бутылки пепси-колу и лишь кивал в ответ толстушке, понимая, как мешают ее болтовня и вертлявость работе хозяина студии. Виктор засмотрелся было на измазанные голубой глиной тонкие и сильные пальцы скульптора, быстрыми и точными движениями удалявшие из материала все ненужное и прямо на глазах превращавшие бесформенный кусище в смело решенное подобие натуры, но тут все зашумели и обернулись к входной двери — там, на пороге, стоял человек лет сорока, в потертых джинсах и толстом, длинном темно-вишневом свитере с высоким воротником Красивые каштановые волосы спадали ему на плечи, вместе с аккуратной бородкой они делали его похожим на Иисуса Христа: лицо человека было чисто и открыто, глаза — большие и добрые, ярко-синего цвета.

Он улыбался подкупающе доверчиво, и все зааплодировали и бросились к нему навстречу, обнимая его, пожимая обе его руки, награждая дружескими тумаками…

— Это он, — вполголоса сказала Мэри Виктору, и в глазах ее были нежность и восторг — так смотрят поклонницы на кинозвезд.

— Он — ваш знаменитый поэт, был приговорен к двадцати годам, бежал из тюрьмы, зовут его Алекс… — торопливо продолжала Мэри, а сама уже двинулась к окруженному толпой гостю и потянула Виктора за руку. — Пошли, я вас познакомлю…

Имя поэта Виктору ничего не говорило, он ничего о нем раньше не слышал. Но восторженность, с какой встретила поэта Мэри, сразу же настроила Виктора против этого мессии.

И чуткая Мэри мгновенно все поняла. Схватив Виктора под руку, она на мгновение прижалась к его плечу и заглянула в глаза, улыбаясь и будто говоря: «Ну… милый… Успокойся, милый… Я — твоя… только твоя…»

И он смутился. Смутился и обрадовался: да, она была его, только его, и разлука ничего не изменила в их отношениях, просто он раньше ничего о ней не знал по-настоящему, хотя казалось, что знал все. И вот теперь, только теперь он начал ее узнавать…

Они пробились к поэту, и Мэри расцеловалась с ним, как с давним знакомым, потом обернулась к Виктору, представляя его:

— А это… мой друг Виктор Невелинг… Тоже из Южной Африки…

Виктор протянул руку и увидел, как протянутая ему навстречу рука поэта дрогнула, как глаза его потемнели.

— Невелинг? Вы, случайно, не родственник…

— Он мой друг, Алекс, — с нажимом произнесла Мэри и еще больше нажала голосом: — Он наш друг.

Тогда поэт покорно улыбнулся и крепко пожал руку Виктора:

— Рад познакомиться, товарищ. Вы давно с родины? Мне бы хотелось поговорить с вами. Можно? После всего этого…

Он явно постеснялся сказать: «После моего доклада» — и чуть смутился.

Виктор кивнул, Алекс становился ему все симпатичнее, и он поймал себя на мысли: «Хорошо, что этот парень белый!» И тут же испугался этой предательской мысли и тому, что Мэри вдруг как-нибудь поймет, о чем он сейчас подумал. Но на ум пришло и другое: он всегда считал, что террористы АНК — черные, а тут…

После собрания они долго сидели втроем в недорогом кафе в квартале, населенном почему-то преимущественно испанцами, и говорили о родине, по которой Алекс, не скрывая, тосковал. Выяснилось, что он из аристократического, по южноафриканским понятиям, рода — его предки, кальвинисты-голландцы, появились в Южной Африке куда раньше Невелингов! И у Алекса еще совсем недавно на родине было все… если бы он только захотел, чтобы все это было: положение, земли, деньги, слава. А теперь у него не было ничего.

В голове у Виктора настойчиво вертелись вопросы: ради чего Алекс, поэт-аристократ, связался с чернокожими и коммунистами? Ради чего сидел в тюрьме? Ради чего лишился родины и оказался в изгнании? Эти вопросы рвались наружу, висели на кончике языка, но что-то не позволяло их задать… ну хотя бы сегодня, в первый день их знакомства.

Мэри покинула их на несколько минут, и Виктор решил воспользоваться этим. Он все никак не мог забыть, как потемнел взгляд поэта и дрогнула его рука, когда Мэри произнесла его фамилию — Невелинг… Уже с того момента в его знакомстве с Алексом была какая-то недоговоренность, которую оба чувствовали и которая обоих смущала.

— Мой отец — Леон Невелинг, — вдруг сказал он, словно бросился в ледяную воду, и вскинул голову, ожидая реакции собеседника. Тот мягко улыбнулся:

— Значит… вы тоже из первопоселенцев… Элита! Как и мы… — И он назвал свою аристократическую фамилию. — Что ж, ваш отец — серьезный противник. И умный. Мы ощущаем это постоянно, — продолжал Алекс, помолчав с минуту. — Бороться нам все труднее… Тем труднее, чем мы ближе к победе.

— Ближе к победе? К какой победе? — искренне удивился Виктор. И тут уж вопросы, которые он так долго не решался задать, вдруг посыпались сами по себе.

Алекс встретил их спокойно, не обиделся, не удивился.

— Ну, что ж, — просто сказал он. — Мы с вами земляки, и нам есть о чем поговорить…

И тут они заметили возвращающуюся к их столику Мэри и, не сговариваясь, решили: разговор этот состоится не сейчас — потом, без нее.

Однако на следующий день Алекс не пришел на место встречи, о котором они договорились при расставании. А еще через неделю в газетах появились полупредположения-полуутверждения, что Алекс X., известный южноафриканский поэт, лауреат многих международных литературных премий, похищен агентами НИС и тайно вывезен в Южную Африку.

Глава 11

Леон Невелинг старался не думать о глупой выходке сына. У парня не выдержали нервы, сказалось болтание без надзора в слюнявой Европе, нахватался всяких там идей — человеколюбие, гуманизм, «не сотвори зла», «не убий» и всякая прочая чепуха для попов и вонючих интеллигентов. Смотрел бы лучше фильмы о Рембо, был бы настоящим человеком; только такие, умеющие за себя постоять, пробивают себе дорогу в жизни. А тут… испугался крови. Что ж, многие боятся крови, но потом привыкают — привыкнет и Виктор. Впрочем, может быть, хорошо, что он повел себя именно так, — это будет ему уроком. Все, что ни делается, — к лучшему.

Расследование, затеянное службой прослушивания, Невелинга не волновало: оно будет прекращено без всяких объяснений в интересах государственной безопасности, а что это за интересы, определяет пока, слава богу, он, Леон Невелинг.

И хватит об этом. Сейчас его гораздо больше волнует то, что в эти минуты происходит в самолете, идущем по «изогнутому лучу», направленному старым Пингвином. Жаль, что нельзя пронзать мыслью расстояние, невидимкой оказаться там, где тебе хотелось бы присутствовать.

…Но лишь через два месяца, когда Мозамбикское информационное агентство опубликовало показание самописца, установленного в «черном ящике» — контрольном приборе, фиксировавшем все, что происходило во время полета на борту самолета, следовавшего специальным рейсом Лусака-Мапуту и разбившегося на границе между ЮАР и Мозамбиком, Невелинг, как и все в мире, смог прочитать о том, что случилось в тот трагический вечер. Вновь и вновь перечитывал он сообщение, копия которого долгое время не убиралась с его стола…

«Из стенограммы разговоров между членами экипажа, а также между самолетом и диспетчерской вышкой аэропорта Мапуту (столицы Мозамбика) следовало, что экипаж был уверен, что самолет приближается к Мапуту», — говорилось в документе, опубликованном Мозамбикским информационным агентством (МИА).

Но вот заработал «изогнутый луч» Пингвина.

«19 часов 11 минут 28 секунд (по Гринвичу). Самолет меняет курс и совершает поворот вправо, повинуясь сигналу радиомаяка, который штурман считает радиомаяком Мапуту.

19 часов 12 минут 51 секунда. Второй пилот обеспокоен странным поведением приборов, но экипаж продолжает полагаться на их указания».

Затем появляются сомнения. С каждой минутой они крепнут. Установлена связь с авиадиспетчером аэропорта Мапуту, где, по мнению экипажа, через пять минут должна была быть совершена посадка.

Авиадиспетчер спрашивает, виден ли с самолета аэропорт. «Пока нет», — отвечает ему радист, добавив в ответ на следующий вопрос, что экипаж не видит огней взлетно-посадочной полосы. Однако летчики уверены, что, судя по приборам, их машина приближается к Мапуту.

«Черный ящик» бесстрастно записывает. Их переговоры с авиадиспетчером о предстоящей посадке в столичном аэропорту.

…Невелинг оторвал взгляд от строчек информационного сообщения МИА, становящихся все тревожнее и своей объективной неуклюжестью лишь подчеркивающих нарастающую напряженность событий, пролистал назад пачку листков, лежащих перед ним на письменном столе, и вновь медленно перечитал уже не раз читанные им абзацы: «Чего-то я не понимаю, — пробормотал штурман, а пять секунд спустя воскликнул: — Инструментальная система посадки выключилась… дальномер не работает!»

Невелинг выбрал синий, притуплённый карандаш (остро заточенных он не любил — они ломались при нажиме, и это его раздражало) из полдюжины разноцветных карандашей, стоявших на столе в высоком, отполированном и покрытом лаком копыте жирафа, и жирно, дважды подчеркнул вновь прочитанное.

— А Пингвин все эти годы действительно шел в ногу с техническим прогрессом, — произнес он вполголоса и одобрительно усмехнулся.

Судя по этим строчкам, установка Пингвина действовала безотказно — не только сорвала самолет с курса, но и вывела из строя его важнейшие приборы.

Что происходило затем, Невелинг знал уже чуть ли не наизусть — столько раз он читал и перечитывал этот рассказ о последних минутах операции «Час Пингвина».

— В 19 часов 21 минуту 39 секунд самолет врезался в склон горы Мбузини на скорости 211 километров в час! — не заглядывая больше в бумаги, торжественно-трагическим голосом повторил он последние строки лежащего перед ним документа.

Затем открыл его последнюю страницу и все тем же синим карандашом жирно обвел точку в конце этой фразы, задумчиво обвел ее еще раз, еще и еще, откинулся на спинку кресла, крепко зажмурился и сильно потер указательным пальцем межбровье — глаза давило от вдруг возникшего напряжения.

Да, перед ним на столе лежала запись агонии, бесстрастный документ, фиксирующий последние минуты человеческих жизней, и — сколько раз Невелинг ни перечитывал его, каждый раз это чтение вызывало в нем невольное волнение, и что-то, что было сильнее его, опять и опять заставляло его читать и перечитывать эти трагические строки.

В документе МИА не было недостатка и в комментариях действий погибших пилотов, и в предположениях относительно того, что им следовало бы делать в складывавшихся обстоятельствах. Все это уже много раз обсуждалось в прессе специалистами и журналистами, поддерживалось или опровергалось ими — задним умом все были умны и горазды давать советы…

Впрочем, до тайны «изогнутого луча» они почти докопались, что тоже нашло отражение в документе МИА. И абзацы, посвященные этому, Невелинг помнил так, словно их оттиснули у него в памяти раскаленным железом: «Первоначальная причина катастрофы заключается в повороте самолета на юго-запад, вызванном загадочным всенаправленным УКВ-радиомаяком. Если бы не вмешался этот радиомаяк, самолет продолжал бы следовать по своему маршруту.

Так что же это был за маяк? Если это был ложный маяк, то где он находился?»

Глава 12

К тому времени, когда Мозамбикское информационное агентство опубликовало свой документ, газеты уже досыта наговорились на тему о ложном маяке. Всплыла и история с такими маяками, использовавшимися в годы второй мировой войны. Что ж! Повспоминали, погадали, поговорили и позабыли — никаких конкретных доказательств того, что было совершено преступление, у газетчиков не было.

Уж об этом-то Невелинг позаботился заранее! План его был прост и циничен. И, посвящая в этот план Виктора, Невелинг-старший упивался, не замечая того, своим профессионализмом. Даже ужас, читаемый им в глазах сына, вызывал в нем холодное самовосхищение.

…Стоя перед рабочим столом отца, сидевшего в кресле, откинувшись на его высокую спинку и полуприкрыв глаза тяжелыми веками, Виктор слушал, оцепенев от ужаса, жесткие, уверенные и бесстрастные слова-приказы. На столе между ними были аккуратно разложены консервные банки и оружие — американский кольт-бульдог и израильский автомат «узи», топографическая схема, испещренная линиями, буквами и цифрами, квадратиками, треугольничками, крестиками и звездочками.

Конечно, не для Леона Невелинга, не для шефа Системы было это занятие — проводить технический инструктаж исполнителя операции, как делал он это когда-то на первых ступенях своей карьеры, но… в этой операции нужно было исключить даже малейший риск, в ней не должно было быть ни одного лишнего свидетеля! И, разъясняя ее план, Невелинг то и дело повторял эту мысль, стараясь подготовить Виктора к пониманию того, что ему предстоит сделать.

— То, что будут делать люди Пингвина, — чеканил Невелинг-старший, бесстрастно глядя в лицо сына, — тебя не должно касаться. Это их работа, и аванс за нее они уже получили. Они знают, что в район операции одновременно с ними мы направили наши специальные подразделения. Пингвин уверен, что я посылаю тебя для координации совместных действий его группы с этими подразделениями… если вдруг возникнет такая необходимость. Однако… — Он протянул руку к консервным банкам и выбрал из них коробку испанских сардин — вытянутый белый овал с темно-красной наклейкой, приподнял ее на раскрытой ладони, чуть подбросил и поймал, цепко обхватив сильными пальцами: — Главная твоя задача — в этом.

Сделав многозначительную паузу, чтобы подчеркнуть важность того, что он сейчас скажет, Невелинг холодно улыбнулся и принялся излагать главную задачу Виктора, хладнокровно отмечая про себя, как бледнеет лицо сына…

Виктор стоял не шевелясь, навытяжку — за время работы в Системе он уже успел перенять манеры ее сотрудников, в свою очередь во многом старавшихся подражать кадровым сотрудникам ЦРУ — например, тщательно и элегантно одеваться: серый костюм, белоснежная рубашка, скромный (но обязательный) галстук. А многие в добавление к брючному ремню носили еще и подтяжки — в ЦРУ это было не то чтобы модой, но чуть ли не обязательной деталью одежды.

Слова отца доносились до сознания Виктора как сквозь вату, и громче их слышался стук собственного сердца — оно билось гулко и часто, как африканский тамтам, разносящий тревожную весть о подступающей беде. Казалось, сердце вот-вот взорвется огненным всплеском, его удары отдавались в мозгу, парализуя мысли и волю, и Виктор невольно согнул в локте левую руку и на мгновенье приложил ладонь к груди, словно пытаясь спасти сердце от разрыва.

Голос отца, заметившего этот жест, осекся, но Виктор уже овладел собою и отбросил руку, и Невелинг-старший отвернулся и продолжал, будто ничего не заметил.

— Кольт и «узи» — отвлекающие детали, — говорил он, чуть подвигая оружие по гладкой и пустой поверхности стола к Виктору. Делал он это, небрежно шевельнув кистями с выброшенными вперед длинными сильными пальцами. — Эти игрушки тебе совершенно ни к чему, зато Пингвин наверняка постарается присмотреть, чтобы ты там чего-нибудь не учинил со стрельбою. Он опытен и слишком осторожен, чтобы не постараться обезопасить себя от любых случайностей. И оружие твое без присмотра, будь уверен, не останется. А это… — Теперь Невелинг-старший пододвинул к Виктору банки консервов. — Банки, будем надеяться, не вызовут у него подозрений. Твоя же задача — выбрать момент и прилепить к их машине вот эту жестянку. Хорошо бы поближе к бензобаку. Впрочем, взрывчатка в ней огромной разрушительной силы… — Говоря, он держал указательный палец прижатым к банке с испанскими сардинами. — Нужно просто приложить ее к какой-нибудь металлической поверхности, и сработает магнит, банка прилипнет так, что ее не отдерешь. Ты все понял?

— Да, — чуть слышно выдохнул Виктор.

Невелинг-старший внимательно посмотрел ему в глаза, словно проверяя, так ли это, затем удовлетворенно кивнул и медленно продолжал:

— Ты покинешь их лагерь сразу же, как только операция будет закончена. Повторяю: сразу же! Уедешь первым, пока они будут свертывать лагерь и заметать следы. Поедешь по дороге «С» — она единственная пригодна для быстрой езды. Через тридцать миль… вот здесь, — Невелинг-старший уткнул палец в лежащую перед ним карту-схему, — свернешь в буш и остановишься с потушенным светом… Дождешься, пока они проедут мимо тебя, подождешь ровно пять минут и… включишь рацию. На передачу на волне… — Он понизил голос и назвал волну. — Затем поедешь следом. Если кто-нибудь из них еще останется в живых, тогда… — Он кивнул на оружие: — Вот тогда тебе это и может пригодиться. Таков закон жизни: недобитый враг — самый опасный.

Он вперил в лицо Виктора сверлящий взгляд, и тот вдруг словно впервые увидел, сколько жесткой суровости в лице отца, сколько в нем непреклонной воли и готовности смести любую преграду. Это было лицо человека, абсолютно уверенного в своем праве повелевать и приказывать, распоряжаться чужими судьбами и, конечно же, жизнями. И Виктора обуял холодный ужас. Это было лицо Системы!

— Но ведь на месте взрыва… все равно найдут… останки, — с трудом выговорил он лишь для того, чтобы не молчать. — Начнется следствие… Налетят журналисты…

— Случается, что террористы, проникающие в нашу страну из-за границы, взрываются от неосторожного обращения с взрывчаткой, — холодно усмехнулся Невелинг-старший. — К тому же мы, слава богу, пока еще хозяева в собственном доме.

И Виктор понял, что ляпнул глупость: о каком следствии, о каких журналистах может идти речь там, где сегодня властвует ее величество Система! Ему невольно вспомнился Алекс… Ведь именно его судьба толкнула Виктора и в ряды АНК, и сюда, в святая святых самой Системы, и первое задание, которое он получил от товарищей из АНК, — было задание узнать о судьбах похищенных агентами Системы людей — похищенных за границей. И это удалось постепенно сделать — от сына шефа Системы, от Невелинга-младшего, особых секретов у его сослуживцев и даже у его начальников не было, они порой старались прихвастнуть своей осведомленностью, особенно по части работы других отделов и управлений.

Он узнал, что похищенный в Париже Алекс был напичкан наркотиками и вывезен в Преторию. Теперь «красный поэт», как именовали Алекса проправительственные южноафриканские газеты, находился в одиночке — в строжайшей изоляции, и над ним тайно готовится суд по обвинению в содействии террористам. Можно было сказать, что ему еще повезло: он происходил из уважаемого африканерского рода и младший брат его славился своими ультраконсервативными взглядами, поэтому Алексу, хоть и было решено судить его на основании закона о борьбе с терроризмом, петля палача не грозила. Зато многие другие из активистов АНК, похищенных за границей и доставленных в ЮАР, особенно чернокожие и цветные, исчезали бесследно. Обо всем этом и собирал информацию Виктор, готовясь передать ее неизвестному пока ему товарищу из АНК — тот должен был установить с ним контакт, как сказали Виктору в Париже, «в нужное время и в нужном месте».

Теперь же все могло сорваться. Виктор чувствовал, что не выдержит, не сможет хладнокровно наблюдать, как творится преступление, что-то сделает, чтобы не быть его соучастником… Но сейчас, в кабинете шефа Системы (он в этот миг не думал о Невелинге-старшем как об отце, Невелинг-старший был сейчас для него только шеф, хозяин страшной террористической машины!), в этом кабинете надо было сдержаться, сдержаться во что бы то ни стало, чтобы потом, постаравшись успокоиться, принять единственно нужное и правильное решение.

Таким решением и был звонок в газету, наивный шаг наивного, неопытного, неизощренного в работе спецслужб дилетанта. И было еще одно решение, запасное, на крайний случай…

— Еще пять минут, — полным азарта голосом сказал Гек, обернувшись к Пингвину, стоящему рядом с Виктором. — Если за эти пять минут они не сорвутся с крючка, дело будет сделано и можно будет сматываться отсюда, шеф!

Виктор напрягся, рука его незаметно скользнула на рукоятку кольта, торчащую на животе из-под брючного ремня и прикрытую курткой. И вдруг почувствовал, что в его левый бок уперся ствол пистолета.

— А ну, без глупостей, мальчик, — услышал он свистящий шепот. — Я тоже иногда нервничаю, — насмешливо и все тем же шепотом продолжал Пингвин, — и тоже иногда хватаюсь за оружие. Но стрелять друг в друга мы с твоим папенькой не договаривались. Так что сэкономить на нас ему не удастся, наши денежки ему придется выложить сполна… — С этими словами он ловко обнял растерявшегося Виктора сзади за талию, вытащил из-за его ремня кольт и сунул его себе в карман. Потом легонько подтолкнул Виктора вперед: — А теперь все в порядке. — Голос его стал насмешливым: — Извини, сынок, это на всякий случай.

Виктор в отчаянии обернулся к нему. Теперь он уже ничем не сможет им помешать. Этот профессиональный и хладнокровный убийца словно догадался, что собирался он сейчас сделать, и отнял у него последний шанс. Да, именно сейчас Виктор должен был выполнить свое решение, то самое запасное решение, которое он приберег на крайний случай: в упор расстрелять и радиста, и всю его чертову аппаратуру, чтобы потух вдруг этот проклятый «изогнутый луч», и обреченный на гибель самолет сорвался бы с крючка.

Он знал, чем это для него кончится. Он успеет выпустить лишь две-три пули, и только. И это будет конец: его тело рухнет в сухую, вытоптанную траву, изрешеченное пулями Пингвина и его бандитов. Но иного выхода не было. По дороге, когда ехал сюда, он представил себе, как встретился бы с Мэри после гибели самолета с президентом страны, поддерживающей борьбу АНК, борьбу Мэри, борьбу, в которую так недавно вступил и он, Виктор, ставший теперь соучастником убийц, нанятых от имени Системы его родным отцом.

Это было бы хуже, чем продолжать скрывать от нее, что он южноафриканец, отказываться от родины и стыдиться своей страны, залитой кровью, униженной, покрытой позором теми кому служит его отец. Виктор стиснул веки, в глазах завертелись круги, машина рыскнула в сторону, еще мгновение — и она слетела бы с серого полотна бетонки в буш, перевернулась или врезалась бы в какое-нибудь дерево, и… все было бы решено… так просто… Но инстинкт самосохранения сработал автоматически, глаза сами по себе открылись, и руки вывернули руль, машина послушно вернулась на бетон и понеслась дальше, словно перепуганный конь, уносящий седока — против его воли! — от гибельной пропасти.

Он выругался про себя, выругал себя за слабость, за бессилие, но тут же пришла мысль: а если это судьба? Если это судьба направляет его по предопределенному ему пути, если это судьба не позволяет ему уйти от предназначения — сорвать заговор, погибнуть не в бегстве, а в борьбе против заговора?

И сразу мысли пошли именно в этом направлении. Он хорошо знал, кто такой Пингвин. В банке информации, накопленной Системой, Виктор получил на него все данные: бывший кадровый сотрудник британской секретной службы, изобретателен, инициативен, энергичен, организатор многих дерзких и блестящих операций, за которые имеет высокие награды. Выйдя в отставку, создал частную службу «Уочгард», оказывающую деликатного рода услуги как частным лицам, так и правительствам. Ворочает крупными суммами и распоряжается солидным штатом высококвалифицированных профессионалов-исполнителей, сотрудничает со службами безопасности и разведками многих стран мира.

Да, такой готов к любой неожиданности, и все же надо попытаться хоть немного притупить его бдительность… Прежде всего он, конечно же, постарается прощупать Виктора — без особых подозрений, но обязательно… на всякий случай, это предсказывал и отец. Что ж, надо ему в этом пойти навстречу…

И когда Пингвин осмотрел оставленную Виктором «тойоту» и забрал оттуда «узи», да еще и пожурил его за небрежное хранение оружия, Виктор был доволен: теперь Пингвин должен успокоиться, не зная, что маленький кольт-бульдог — элегантная, надежная игрушка с коротким тупорылым стволом, — полученный от Невелинга-старшего и спрятанный под курткой, остался у Виктора. Теперь было важно не только не выдать себя раньше времени, но и не упустить тот единственный момент, когда нужно будет вступить в игру…

Глава 13

И все же в первые же часы после приезда в лагерь Виктор чуть было не выдал себя, когда принялся расспрашивать Гека о его «изогнутом луче». Это произошло помимо его воли, он сделал это, не подумав: просто не выдержал напряжения игры, в которую решил вступить. А когда спохватился, понял, что Пингвин насторожился. И тогда Виктор искренне пожалел, что в кабинете шефа Системы, при инструктаже, он растерялся и не выяснил: как будет взорвана банка с взрывчаткой, которую ему предстоит примагнитить к «лендроверу» Пингвина?

Из занятий в спецшколе он знал, что мины такого типа приводятся в действие обычно одним из двух способов: с помощью часового механизма или передачей направленного радиосигнала. В данном случае часовой механизм исключался — это было бы слишком громоздко даже при всех достижениях современной электроники. Значит, оставался радиосигнал… Но кто и когда подаст его, чтобы уничтожить ненужных Системе исполнителей и свидетелей? Центр? Мощная радиотехническая служба Системы из Претории? На такое большое расстояние? Но как в таком случае Центр определит точный момент подачи сигнала, взрыва, который уберет Пингвина и его команду, как определит, что операция завершена?

Нет, здесь что-то не так… Виктор, уединившись к вечеру в оставленной в буше «тойоте», вновь и вновь вспоминал инструктаж шефа Системы: «Ты покинешь их лагерь немедленно, как только операция группы Пингвина будет закончена. Повторяю: немедленно! Уедешь первым, пока они будут свертывать лагерь и заметать следы. Поедешь по дороге „С“ — она единственная пригодна для быстрой езды. Через тридцать миль… ты съедешь в буш и будешь там ждать, пока они проедут мимо тебя, затем подождешь еще минут пять и… и включишь рацию… на передачу на волне… (цифру эту Виктор запомнил на всю жизнь). Затем поедешь следом. Если кто-нибудь из них после взрыва останется в живых… тогда (кивок на оружие, кивок, означающий, что раненых Виктор должен будет добить) это тебе пригодится».

Вот тогда и нужно было задавать вопрос, над которым сейчас приходится ломать голову, ругал себя Виктор. А теперь остается только разгадывать загадки.

Он взглянул на рацию «тойоты», машинально протянул руку к тумблеру включения… и поспешно отдернул ее. «…Пока они проедут мимо тебя… подождешь примерно пять минут и… включишь рацию… на передачу…» — вдруг вспомнился ему жесткий, размеренный голос Невелинга-старшего.

— Включишь рацию на передачу, — повторил Виктор шепотом, — на передачу.

Значит… Значит… именно его рация, настроенная на известную ему волну, подаст сигнал для взрыва, его должен послать он, Виктор! А что, если это сделать сейчас, не дожидаясь, пока свершится преступление? Банку с взрывчаткой ему уже удалось незаметно прикрепить к «лендроверу» с адской аппаратурой. Теперь — настроить рацию на известную ему волну и подать радиосигнал смерти, упакованный в банку из-под сардин. Нет! Все это было бы слишком просто. Но почему ему приказано включить рацию лишь тогда, когда он будет от лагеря на довольно-таки значительном расстоянии? Видимо, сигнал сработает лишь на определенном расстоянии, примерно на том, которое «лендровер» на средней скорости преодолеет за пять минут. А здесь на такой близости от мины сигнал бессилен, и взрыва не произойдет. Поэтому пока можно крутить ручки настройки столько, сколько захочется.

И вдруг в груди у него вскипела шальная дерзость. Ты думал о смерти — так вот она, с тобою рядом, сыграй с нею в чет и нечет, проверь, прав ты или не прав в том выводе, к которому только что пришел. Ну, что ты медлишь?

И Виктор включил рацию… Сначала, если, конечно, в рации нет какого-нибудь смертельного сюрприза… на прием. Она была настроена на спецволну военных подразделений, переброшенных в эти дни в район готовившейся операции. Приказ гласил: маневры и отработка действий на случай массового вторжения из-за границы крупных отрядов террористов и регулярных частей армии соседнего государства. Район маневров закрыт вплоть до особого, распоряжения. И Виктор слушал, как эфир заполняли дурацкие кодированные фразы военных радистов: «Джек собирает хворост… Подбросьте муки для мельницы… У тети Элизабет разболелся зуб мудрости. Нужен дантист… нужен дантист…»

Кто-то в ответ обещал прислать муки и предлагал тете Элизабет обойтись без дантиста, кто-то сыпал нецензурщиной в адрес олухов, которые не годятся даже в сторожа на городской свалке, кто-то…

Виктор глубоко вдохнул, задержал дыхание, нашел на шкале нужную волну и… переключился на передачу. Секунда… другая… и ничего не произошло. В лагере Пингвина взрыва не прогремело. Значит, пока что расчеты его правильны. Он было обрадовался этому и тут же огорчился: как бы было хорошо, если бы все там полетело прямо в преисподнюю! И сразу же мозг пронзила иная мысль: «Но… если отъехать на какое-то расстояние, прикинув, сколько может „лендровер“ проехать по сносной дороге за пять минут, попробовать рацию на передачу раз, другой… В конце концов мина сработает!»

Он протянул уже руку к ключу зажигания, когда неожиданно раздался голос Пингвина:

— Уж не собираетесь ли вы покинуть нас, молодой человек! И в самый ответственный момент. Ай-ай-ай! Что же скажет по этому поводу мой старый коллега, ваш батюшка? И я уверен, вы нам здесь еще обязательно понадобитесь. Словом, как вы хотите, но я вас не отпущу. — И с добродушной усмешкой он кивнул на рацию: — А что в эфире? Шумно?

— Шумно, — принял его тон Виктор, поняв, что радист Пингвина тоже слушает разговоры заполнивших весь эфир военных. — Идут маневры.

Пингвин недовольно вздохнул:

— В мое время мы предпочитали тишину и не считали, что тот, кто платит деньги, может заказывать даже самую плохую музыку. Но… это я к слову. — И сразу сменил тему: — Так что пойдем?

Он взял Виктора, вышедшего из «тойоты», под руку и не торопясь направился к лагерю.

Они вышли на поляну, где стояла палатка, возле которой парни Пингвина готовились жарить мясо на гриле, и Пингвин отпустил руку Виктора, заглянул ему в глаза и понизил голос:

— У меня к тебе просьба, сынок… С этого момента рацией пользоваться я тебе запрещаю. Аппаратура у Гека — сверхчувствительная. А рация твоя, как ты сам понимаешь, источник радиопомех. Луч может исказиться, и тогда… рыбка сорвется с крючка. — Голос его окреп: — Словом, до конца операции ты к своей машине ходить перестанешь… Это приказ. Понятно?

Виктор машинально кивнул: в голосе Пингвина звучала нескрываемая угроза.

— Ну, вот и хорошо, — одобрил его реакцию Пингвин. — Так-то лучше. И вообще, я обещал твоему отцу, что присмотрю здесь за тобой… как когда-то присматривал за ним. И, как видишь, моя наука пошла ему на пользу.

Виктор отвернулся, стараясь спрятать глаза от острого, буравящего взгляда Пингвина. Ему чудилось, что Пингвин читает его мысли, что он уже понял, о чем думает Виктор и что хочет предпринять. Кольт, прижатый ремнем, больно врезался в тело, казалось, что Пингвин знает и о нем.

Весь остаток дня Виктор старался казаться как можно более беззаботным, перекидывался шутками с парнями Пингвина, весело смеялся, что-то беспечно напевал — и все время подмечал: чтобы он ни делал, где бы ни был, Пингвин внимательно наблюдает за ним, даже нежась под лучами мягкого солнца в шезлонге, прикрыв в сладкой дреме свои короткие веки.

И Виктор благодарил бога за то, что почти сразу же после своего приезда в лагерь ему удалось улучить момент и «примагнитить» мину под крыло заднего правого колеса «лендровера» — незаметно, с внутренней его стороны. Правда, теперь надежда его была только на кольт. Пустить его в ход Виктор надеялся в самый последний момент, когда погашенный им «изогнутый луч» уже поздно будет оживлять…

И вот все сорвалось. Теперь кольт был в руках у Пингвина…

Томительно текли последние минуты операции. По тому, как напрягся Гек, как судорожно вцепились его пальцы в приборную доску, Виктор понял, что именно сейчас должно произойти непоправимое. И весь он тоже в отчаянии напрягся, изготовясь к самоубийственному броску — к броску на радиста Гека и его аппарат-убийцу.

Пингвин, многоопытный Пингвин, заметил это, и сейчас же ствол кольта вдавился в спину Виктора:

— Спокойно, сынок, спокойно!

И Виктор понял, что, если он шевельнется, его не спасет ни один из приемов, освоенных им у лучших преподавателей спецшколы Системы.

Да, он проиграл. Безнадежно проиграл. Где-то в глубине ночного неба уже слышался гул приближающегося самолета. Он быстро нарастал, и вот уже вдали показались зыбкие огни. Самолет стремительно шел на снижение. В груди у Виктора все похолодело, его охватило отчаяние, кулаки его сжались…

— Спокойно, парень! — хрипло, срывающимся от волнения голосом крикнул Пингвин. — Это конец…

Рев самолета обрушил небо на землю, вихрь воздуха ударил Виктора по лицу, взметнул волосы на голове, и они вздыбились, словно от ужаса, все тело обдало жаром, пронзительный вой хлестанул по ушам — и темная громада пронеслась над ними так низко, что казалось, ее можно было достать рукой. Еще через мгновение где-то совсем рядом раздался треск рвущегося на куски железа, земля дрогнула и глухо застонала от многотонного удара. Виктор инстинктивно зажал ладонями уши, ожидая взрыва, но взрыва не было.

Уже потом он узнал, что самолет скользнул по склону горы, ломая кусты и невысокие деревья и разваливаясь на куски, — видимо, в самый последний момент летчики все-таки что-то сделали, чтобы не произошло взрыва и чтобы спасти хоть кого-нибудь из тех, кто находился в гибнущей машине… Но это Виктор узнал лишь потом!

На несколько мгновений вокруг воцарилась жуткая тишина, все вокруг словно оцепенело: и ночь, и буш, и люди. Даже цикады, неугомонные цикады, без которых ночной буш немыслим, и те замолкли, словно во внезапном шоке.

И тут же в тишине прогремел решительный голос Пингвина.

— Свернуть лагерь и уходить. Немедленно! — властно приказал он, словно стараясь взломать охватившее всех оцепенение, подстегнуть, отвлечь от того, что только что произошло, закрутить в бешеной деятельности.

И сразу же Гек быстрыми и точными движениями отключил свою аппаратуру от питания и принялся расчленять ее на узлы, готовя к упаковке в картонные ящики. Джей и Грег уже тащили к «лендроверу» кожаные сумки с заранее сложенными лагерными принадлежностями и частями палатки, тоже снятой и упакованной заранее. Бросив все это у машины, они принялись с фонариками в руках старательно прочесывать поляну — не забыли ли чего в темноте, не оставили ли каких-нибудь уличающих их следов.

— Ну, вот и все, сынок, — с облегчением вздохнул Пингвин, протягивая Виктору его кольт. — Возьми свою игрушку. Теперь — ол райт. И не расстраивайся — привыкнешь. И не такое бывает. По себе знаю: потеряешь вдруг голову… такого натворить можешь, сам потом жалеть будешь. А я тебя… так… на всякий случай… можно сказать — подстраховал.

Виктор молча взял кольт и сунул его за ремень брюк, круто повернулся и пошел к «тойоте». Ноги его были ватными, носки ботинок по-стариковски цеплялись за землю.

Он дошел до своей машины словно во сне, сел за руль, не глядя на приборный щиток, протянул руку к оставленным им в замке зажигания ключам — и не нашел их. Да, ключей в замке зажигания не было! Он тряхнул головой, стряхивая наваждение и стараясь сообразить, что могло произойти, включил в кабине свет и посмотрел на пол — может быть, ключи как-нибудь выпали? Но и на полу их не было… Кто-то забрал их. Но кто? И сразу пришла мысль: это мог сделать только Пингвин. А раз так, значит, Пингвин продолжает ему не доверять и что-то задумал. Все рушилось.

— Ну, что ж, поехали, — раздался в этот момент из темноты спокойный голос Пингвина, и он влез в кабину, тяжело плюхнувшись на сиденье рядом с водителем. — Кстати, вот твои ключи. Извини, сынок, я прибрал их… на всякий случай… В буше много чужих… А вдруг кому-то захотелось бы покататься на твоей «тойоте»?

Виктор выхватил у него ключи и поспешил завести двигатель.

— Заодно не забудь выключить свет в кабине, — насмешливо напомнил Пингвин. — Светиться нам сейчас совсем уж ни к чему. И вообще… поздравляю с удачей. — Он сам, не дожидаясь, пока это сделает Виктор, выключил свет в кабине и продолжал: — Я решил поехать вместе с тобою: парни здесь на некоторое время еще задержатся, а нам это совсем ни к чему. Да и тебе лучше не оставаться сейчас одному. Оно и понятно. Когда я впервые участвовал в серьезном деле, мне было не легче, чуть не вывернуло всего наизнанку… Ну, так чего ты еще ждешь? Поехали!

И только теперь в голове у Виктора начало проясняться. Отчаяние охватило его. Для него все было кончено. Казалось, весь мир рухнул и потеряно всё: Мэри, ее друзья, все те, кто поверил в него там, в Париже, кто надеялся на его помощь в борьбе за родину — их и его родину. Что теперь — после того, что только что произошло, — значат самые секретные сведения о судьбе патриотов, оказавшихся в застенках Системы! Что из того, что он сумел проникнуть в святая святых этого кровожадного спрута и перед ним открыты коридоры власти, высшие эшелоны режима… Теперь на нем кровь, Да, он, Виктор Невелинг, сын Леона Невелинга, шефа Системы, не сумел предотвратить преступление и сам стал его соучастником, соучастником преступления против всей свободной Африки и тех, кто борется за свободу его, Виктора, родины. И значит, он стал преступником против… своей родины.

И тут холодная ярость поднялась из глубины его души, захлестнула мозг, который сразу же заработал быстро и четко, подстегнутый ею. Он не мог больше оставаться сторонним наблюдателем. Он должен был немедленно начать действовать.

Осторожно, словно пробуя самого себя, свои силы, он тронул «тойоту» с места, включил ближний свет фар и малым ходом стал выбираться по бездорожью буша в направлении дороги «С» — осторожна, объезжая бугры и камни, стараясь не наткнуться на скрытый сухой травой пень или рухнувший ствол дерева. Пингвин удовлетворенно хмыкнул; расслабленно откинувшись на спинку сиденья, он сидел, смежив короткие веки. На лице его было полное безразличие к происходящему — он отдыхал от напряжения всех этих последних дней, приходил в себя после тяжелого боя. Виктор бросил на него быстрый взгляд, стараясь определить, не задремал ли он. Но по глазам Пингвина этого понять было нельзя: из-под смеженных коротких век в отсвете приборов стыло поблескивали узкие черные лезвия.

…Дорога «С» возникла в темноте неожиданно. «Тойота» раздвинула радиатором молодые кусты и выкатилась на хорошо накатанный красный грейдер, матово засветившийся в ближнем свете ее фар. Виктор бросил взгляд на спидометр, засекая взглядом цифры километража: отсюда (а может быть, и не отсюда, может быть, правее, а может быть, левее от места, где «тойота» выскочила на дорогу «С») предстояло проехать согласно инструктажу тридцать миль. Конечно, расстояние было приблизительным. Виктор это понимал, но проехать он собирался ровно тридцать миль, ровно тридцать миль — не больше и не меньше!

— Мы на дороге «С», — вполголоса сказал Виктор, обращаясь к Пингвину, чтобы все-таки проверить, действительно ли он расслабился и задремал или старый лис только притворяется.

— Угу, — зевнул Пингвин и сладко потянулся. — Теперь, сынок, поаккуратнее. А я уж и в самом деле подремлю… Извини, возраст…

И, как-то ловко свернувшись на сиденье и повернувшись к Виктору спиной, он сонно засопел; теперь его лица Виктор не видел.

Дорога «С» для буша была действительно хороша, местные власти за ней явно присматривали, спрямляли и выравнивали ее поверхность, подсыпали и укатывали. Свидетельством тому были площадки, стоянки для дорожной техники, попадавшиеся то на одной, то на другой стороне дороги. Они были плотно утрамбованы и оборудованы навесами из веток, под которыми можно было укрыться в самую жару и людям, и технике. Пустые железные бочки из-под горючего окружали невысокими стенками площадку с трех сторон, оставляя ее открытой только со стороны дороги и отрезая от буша.

Виктор ехал, то и дело поглядывая на спидометр, отсчитывая в уме оставшиеся ему мили и гадая, что окажется на тридцатой — такое вот придорожное сооружение или же буш. В буш съезжать не хотелось. Сейчас Виктор аккуратно объезжал каждый бугорок, каждую впадинку, стараясь, чтобы машину не тряхнуло и от встряски не проснулся бы Пингвин: тогда ему пришлось бы как-то объяснять остановку и пятиминутное ожидание, полагавшееся согласно инструктажу Невелинга-старшего. В то, что в машине что-то неисправно, Пингвин не поверил бы, во всяком случае, стал бы проверять сам, — что он хорошо разбирается в технике, Виктор не сомневался.

Конечно, лучше было бы, чтобы Пингвин все это спокойно проспал: остановку на тридцатой миле, и пятиминутное выжидание, и тот момент, когда будет включена рация «тойоты»…

«Семь… шесть… пять… четыре мили… — вел про себя отсчет Виктор, — три… две…»

Теперь, потихоньку снижая скорость, он все чаще косился на Пингвина, по-прежнему повернувшегося к нему спиной и, видимо, в самом деле спящего.

По обе стороны дороги тянулся все тот же буш, и Виктор понял, что съезжать в него с ровненького грейдера все-таки придется. Оставалось только выбрать съезд поровнее. Одно место показалось в свете фар ему подходящим, и он остановился, вышел из машины, обошел ее сзади и подошел к пологому съезду с дороги. Постоял, что-то выжидая, вытащил из-за ремня кольт, взвел курок, с оружием в руках углубился в редкие кусты, сквозь которые «тойота» могла пройти совершенно спокойно, и обнаружил за ними небольшую полянку — сюда можно было съехать с грейдера и постоять в ожидании, пока мимо пройдет «лендровер» с командой Пингвина.

Руку с кольтом, курок которого был все еще взведен, он держал в кармане куртки наготове, он почему-то был уверен, что стрелять ему придется, обязательно придется, и был готов выстрелить в любой момент… Хлопнула дверца «тойоты», и он услышал, как Пингвин, по-стариковски закряхтев, спрыгнул с ее высокой подножки. Затем зашуршали осторожные шаги по гравию на обочине, кусты раздвинулись, и в просвете появилась темная фигура Пингвина.

Они увидели друг друга одновременно и замерли. Молчание длилось с минуту.

— А ты все-таки что-то задумал, сынок? — словно констатируя это для самого себя, заговорил Пингвин первым. — Значит, я недаром не доверял тебе Но если ты хочешь, чтобы твой батюшка не узнал о твоих шашнях с красными, тебе придется со мною подружиться. — Он сделал осторожный шаг к Виктору. — Ты меня понял, сынок?

«Так вот оно в чем дело! — обожгло Виктора. Вот почему этот старый лис так принюхивался ко мне все это время!»

До «Уочгарда» что-то дошло о нем и о его друзьях; конечно же, дошло — Пингвин готовит свои операции тщательно, как никто, и его агенты действуют во всех… перспективных… (с точки зрения «Уочгарда») направлениях.

— Ну, что ж ты молчишь? Когда ведешь двойную игру, надо заранее быть готовым и к таким разговорам, как наш.

Он сделал еще один осторожный, почти скользящий шаг вперед, держа правую руку в кармане своей охотничьей куртки. И Виктору сразу же вспомнились уроки в спецшколе — стрельба из кармана, вслепую, с возможно более близкого расстояния. Он стиснул рукоятку своего кольта и невольно порадовался: короткоствольное оружие вывернуть в тесном кармане можно на доли секунды быстрее — во всяком случае, быстрее, чем «берету» Пингвина.

— Так вот, — деловым тоном продолжал Пингвин. — Раз уж ты стал агентом-двойником, то что тебе помешает работать и на третьего хозяина, например на «Уочгард»? Нам нужны свои люди и в хозяйстве твоего батюшки, и у красных. В конце концов, наше дело коммерция, а не политика. И мы готовы оказывать наши услуги тем, кто их лучше оплачивает. Мы берем дорого, но и наши «профи» на нас не обижаются. Высокие оклады и гонорары, а при выходе «с холода» — хорошая пенсия и надежные латиноамериканские документы. Так что? Договоримся?

Пингвин сделал еще один скользящий шаг вперед. «Еще один шаг, и он будет стрелять», — определил про себя Виктор.

— Ну что же ты молчишь? — говорил теперь уже без перерыва Пингвин. — Работая с нами, ты при желании можешь быть полезен всем — и нам, и твоему батюшке, и красным. Ты далеко пойдешь, если тебе уже сейчас доверили участвовать в нашей операции и даже каким-то способом убрать нас после ее завершения.

Виктор невольно вздрогнул: теперь стало понятно, почему Пингвин не поехал вместе с другими в «лендровере»!

— Не дергайся, — усмехнулся Пингвин. — Я не буду возражать, если ты выполнишь это задание вашей Системы и уберешь их всех, кроме… меня. Они уже — мятый пар, ненужные свидетели, а вот гонорар за них мы взыскать сумеем и неплохо им распорядимся. Ну, так что? Согласен?

— Нет! Нет! Нет! — выкрикнул Виктор, не в силах больше бороться с охватившим его отвращением и потеряв над собою контроль.

И тут же увидел направленный на него пистолет.

— Руки! Руки вверх! — крикнул Пингвин. — Ну! Бросай сюда твой паршивый кольт!

— Но… — поняв, что прозевал момент, попытался было еще что-то отыграть Виктор. — Если обо всем этом узнает отец…

— Узнает! Но только от меня! — оборвал его Пингвин. — Бросай кольт на землю и… — Он выразительно крутанул «беретой», приказывая Виктору вернуться к «тойоте»…

И в этот момент Виктор выстрелил не целясь, сквозь карман, как научился стрелять в спецшколе. Это произошло само собой, и Виктор потом был готов поклясться, что он и не думал убивать Пингвина. Но тот взмахнул руками и рухнул назад, отброшенный в кусты, опрокинутый навзничь выстрелом почти в упор.

Виктор в ужасе бросился к нему — Пингвин был мертв. Виктор попытался было вытащить тело из чащи колючих кустов, но колючки цеплялись за одежду убитого, словно не хотели отдавать его. И в этот момент, в момент, когда Виктор в отчаянии выпрямился, поверх кустов он видел, как по грейдеру мимо его «тойоты» пронесся «лендровер» парней из «Уочгарда». Они так спешили, что проскочили мимо стоящей на обочине пустой «тойоты». Они знали правила игры: не совать нос куда не следует и убираться от места только что проведенной акции как можно быстрее и как можно дальше…

Ну, нет, он не позволит и этим уйти безнаказанно! И Виктор, глядя вслед уносящимся в ночь задним огонькам «лендровера», сразу пришел в себя. Он кинулся к своей «тойоте», лихорадочно стал настраивать рацию, чтобы ровно через пять минут включить ее и нанести Смертоносный удар.

…Страшной силы взрыв, прогремевший ровно через пять минут, был слышен далеко окрест. Местные жители на него не обратили внимания — в районе шли военные маневры.

— Почему ты это сделал, Вик? Что толкнуло тебя? Почему?

Леон Невелинг смотрел прямо в глаза Виктору, стоящему перед его столом, на котором лежала желтенькая кассета от портативного магнитофона.

Виктор только что закончил рассказ о том, что произошло минувшей ночью в буше, точнее, о том, как он застрелил Пингвина. Обо всем остальном Невелинг-старший уже знал во всех подробностях из донесений соответствующих служб Системы. И теперь разговор шел о другом, о деле с телефонным звонком в либеральную газету.

О, сколько раз за ночь, проведенную без сна, Невелинг-старший уже проигрывал в своем воображении эту сцену, сколько раз ему слышались бессвязные оправдания сына, по глупости и интеллигентской мягкотелости ставшего на путь измены Системе и заслуживавшего тем самым самого сурового наказания. Сын наверняка должен был раскаиваться, плакать, словно малый ребенок, прося прощения у разгневанного отца, как бывало это когда-то в его не таком уж далеком детстве. И, как в те невозвратимые годы, Невелинг-старший хотел простить его. В конце концов, ничего страшного-то и не произошло: «изогнутый луч» выполнил свое предназначение, свидетели убраны, а дело с телефонным звонком закрыто приказом самого шефа Системы в «интересах государственной безопасности», и, пока Невелинг-старший жив, никто не осмелится даже вспомнить о нем. Виктор же, пройдя через все это, станет настоящим мужчиной, такие испытания не могут пройти бесследно. Но разговор с Виком должен быть суровым, а главное, решил Невелинг, надо постараться понять, почему сын решился на измену.

— Тебя должны судить за измену, — отчеканил Невелинг-старший и поднял прищуренные глаза, ожидая, что Виктор будет прятать от него свой взгляд. — За это полагается виселица.

— Я знаю, отец, — услышал он в ответ неожиданно твердый голос сына. Взгляда Виктор не отводил. — Пусть будет смерть. Теперь для меня это лучший выход. Хотя даже этим я все равно не отмоюсь от крови… От крови тех, кто погиб в самолете, от крови ни в чем не повинных людей, которых ты и те, кому ты служишь, обрекли на смерть лишь за то, что они боролись за равные человеческие права, за человеческие права для всех, независимо от цвета кожи, а значит, и за наши с тобою.

— А разве у нас нет или мало этих самых человеческих прав? У тебя, у меня, у твоей матери? — Невелинг нахмурился: нет, не таких слов ожидал он от родного сына.

— Нет человеческих прав у тех, кто отнимает их у других. И мы с тобою уже никогда не поймем друг друга, отец. Когда я приехал, я сначала еще надеялся. Думал, что ты чего-то просто не понимаешь, и если тебе все как следует объяснить…

— Мне ничего не нужно объяснять. Когда ты приехал, я понял, кем ты стал там, в Европе, ведь все эти годы я следил, чем ты там занимался. И мне было нелегко видеть все это и знать, что ты позоришь своим дурацким поведением весь род Невелингов и нас с матерью. И все же я надеялся, что в конце концов кровь предков заговорит в тебе, вся эта либеральная дурь выветрится из твоей головы, ты с честью пройдешь сквозь уготованное мною тебе испытание очистительным огнем и выйдешь из него Белым Человеком с большой буквы, таким, каким были наши предки. Но ты предал не только родину, ты предал и меня, своего отца, и мать, и весь наш род. Ты предал Великое Дело Белого Человека в Африке.

Спокойно выслушав все это, Виктор упрямо вскинул голову:

— Ну, что ж! Повторяю: я ни о чем не жалею и готов умереть. А если не умру, то знай: я буду продолжать бороться и против тебя, и против тех, кому ты служишь.

— Нет! — сорвался на крик Невелинг-старший и вскочил. — Я потерял сына, но я не подарю знамя, не подарю мученика тем, кто у меня тебя отнял! Но знай, есть наказание и страшнее, чем смерть. По праву отца я тебя приговариваю к жизни без родины, без семьи, без родных и близких. Ты отправишься в изгнание навечно.

Он лихорадочно вырвал из лежащего на столе отрывного блокнота листок бумаги с личным грифом наверху и быстро написал несколько слов. Затем резко протянул его Виктору:

— Иди, оформляй документы. На то, чтобы ты убрался из страны, тебе дано двадцать четыре часа. Прощай!

— Прощай, отец! — Виктор взял из окаменевшей руки Невелинга листок бумаги и, выходя, уже на пороге, мельком оглянулся.

— Прощай, — услышал он вслед сдавленный голос отца и увидел, что тот, сразу как-то ссутулившись и поникнув, отвернулся.

Прошло несколько месяцев. Обычным рутинным днем, вернувшись в раз и навсегда установленном часу из офиса в свой домашний кабинет, Леон Невелинг отхлебнул неразбавленного виски и откинулся на спинку своего любимого домашнего кресла, не сводя остекленевших, широко раскрытых глаз с языков пламени, лениво пожиравших в камине поленья красного дерева. На душе было пусто, зато не было уже и той боли, которая мучала его так долго — с той ночи, когда исчез его сын Виктор Невелинг-младший, исчез навсегда.

Зато в АНК появился неизвестно откуда белокожий южноафриканец, никаких данных на которого не было до сих пор в банке информации Системы. Он часто менял имя и внешность — агенты Системы сообщали из Европы, что его, очевидно, хорошо гримируют.

Что ж, по крайней мере, Невелинг-старший знал, что Виктор жив. Но почему… почему он все-таки пошел против своего отца? И чем больше хотел это понять Невелинг-старший, тем меньше понимал. Лишь однажды мелькнула мысль: а может быть, сын в чем-то прав? Но в чем?

И Невелинг-старший решительно отбросил прочь минутное сомнение. Прав был он — Невелинг-старший. И никаких сомнений в этом быть не могло.

Алан Кэйу

БИШУ-ЯГУАР

Глава 1

Бишу была ранена и бежала в родное логово, чтобы в нем умереть.

Пуля прошла немного выше ее правого плеча, скользнула по ключице, расщепила ребро и засела глубоко в толще мышц.

Бишу инстинктивно рванулась под прикрытие пятнистого сумрака сельвы. То и дело падала, когда приступы острой боли захлестывали ее, но заставляла себя подниматься и снова, подобно желтой молнии, неслась дальше.

Углубившись в чащу, она свалилась в шоке, не понимая, что произошло. С трудом дыша, запрокинула непослушную голову назад, тщетно пытаясь дотянуться языком до обильно кровоточившей раны. Затем глаза ее потускнели, и она опрокинулась на спину, судорожно рассекая лапами воздух, словно старалась загнать его в измученные легкие. Обрушившаяся лавиной боль туманила сознание. Бишу почувствовала, что умирает.

Так и лежала бы она, дожидаясь смерти, если бы не второй выстрел, резкий хлопок которого прогремел с пугающей неожиданностью. Свист пули потонул в несмолкаемом реве сельвы, но острый слух самки ягуара определил, что стреляли поблизости. Заставив себя подняться, она осторожно поползла в глубь леса, бесшумно подтягивая гибкое, мускулистое тело по мху. Она инстинктивно огибала каждую сухую веточку — та могла предательски хрустнуть, каждую кочку сухих листьев — они могли зашуршать.

Бишу не впервые спасалась от погони — этому древнему искусству она училась всю жизнь и прекрасно помнила страшную ночь, когда убили ее родителей.

…Тогда она была совсем маленьким детенышем, только недавно оторвавшимся от материнских сосцов. Она затаилась, распростершись, под кустом, как учила мать, и, словно оцепенев, наблюдала, как охотники подтаскивали к деревьям два желтых тела, испещренных неровными бурыми пятнами. Мертвых ягуаров привязали за лапы к сучьям и содрали шкуры. Окровавленные туши швырнули собакам, которые, остервенело тявкая, жадно набросились на мясо.

Охотники ушли, а Бишу еще долго выжидала, прежде чем подползти к тому, что осталось от ее родителей. Она не могла понять, куда исчез родной, столь привычный запах, не могла попять, почему вдруг оказалась одна.

Вокруг замерцали зеленые огоньки глаз, и Бишу учуяла шакалов. Двое из них осмелились приблизиться к останкам, но она резко выбросила вперед лапу с острыми, как иголки, когтями и разодрала одному из шакалов морду. Трусливые хищники убрались прочь.

По хлопанью крыльев на деревьях Бишу узнала грифов. Когда те начали слетаться к добыче, Бишу бесстрашно заметалась между ними, отчаянно кусаясь и царапаясь, пока отвратительные пожиратели падали не разлетелись.

Крупная коати, любопытная, длинноносая, с разрисованным колечками хвостом, подкралась к Бишу и замерла, оценивая ее силу. Коати миролюбивое животное, но, потревоженная, способна вступить в бой с любым противником, даже превосходящим ее по силе.

Она набросилась на Бишу без предупреждения. Та отпрянула в сторону, избежав мощных когтей, и ловко полоснула коати по длинной морде, выцарапав глаз. Покалеченная коати, истошно визжа, бросилась наутек. И тогда Бишу вдруг осознала, что осталась одна и что больше никто не придет ей на помощь.

Это было давно… А теперь за ней гнались охотники.

Лес был наполнен звуками: не умолкали крики борбетты — ярко-красного попугая, кичливо оповещавшего сельву о своем пробуждении; вдалеке слышался плеск воды, разбивавшейся о камни; вверху суматошно вопили потревоженные выстрелами обезьяны; гортанно заклохтал тукан, которого напугала свалившаяся с ветки змея; громко хлопая крыльями, взлетели криптуреллы…

Бишу напряженно выжидала, навострив уши, ловя малейший шорох. Вскоре оттуда, где вспорхнули птицы, донесся человеческий голос. Для Бишу он означал опасность.

Теперь всем поведением Бишу руководили два закона.

Первый гласил: «Прежде всего узри опасность и оцени ее». Соблюдение этого древнего закона позволяло ягуарам оставаться в живых, когда все объединялись, чтобы их уничтожить.

Второй закон был еще древнее. Он гласил: «Если смерть близка, вернись на родную землю, и тогда ты станешь частью ее».

А Бишу ушла далеко от своего леса. Долго она бежала к югу вслед за солнцем, движимая неукротимым желанием узнать, что находится за следующей горой, потом за следующей, — и так все время. Она оставляла за собой высокие горы и глубокие долины, переплывала реки и пересекала пампу.

И теперь ее окружали чужие деревья в чужом лесу.

А где-то очень далеко лежало огромное палисандровое дерево. Однажды во время паводка оно свалилось в небольшую ложбину на склоне красноватого песчаника, образовав естественное укрытие. Здесь Бишу и появилась на свет.

Из этого логова она любовалась величественной панорамой раскинувшегося внизу изумрудно-зеленого древесного ковра, испещренного красными, пурпурными и желтыми пятнами пышно разросшихся орхидей, вознесенных вьющимися и лазающими стеблями до верхушек самых высоких деревьев, ближе к солнцу. Там журчал быстрый ручей, на берегу которого она подолгу лежала, свесив лапу в воду и терпеливо подкарауливая неосторожных рыбешек. Там пролегала и тенистая тропка, возле которой Бишу затаивалась в засаде и подстерегала нерасторопных птиц. Была там и глубокая заводь, в которой несколько лет назад Бишу впервые увидела гигантских выдр — одна из выдр была крупнее, чем сама Бишу, почти семь футов от носа до кончика хвоста. Там прошло ее детство.

Родные места Бишу знала до последней веточки, до последнего камешка, а дующий вверх по склону ветер заранее мог оповестить ее о приближении опасности.

Там было логово Бишу, там она хотела умереть…

Снова послышался голос человека. Бишу приникла к земле, навострив уши. Взгляд ее скользнул по серым скалам, по крупным валунам, отбрасывающим причудливые тени на проплешины красного песка, по широким банановым листьям и загадочно переплетенным папоротникам. Впереди протянулся ствол поваленного дерева, под которым было сыро, но зато можно было спрятаться от предательских солнечных лучей. До скал, где собиралась укрыться Бишу, было еще далеко, к тому же путь к ним лежал через широкую и почти голую полосу песка. Вдруг боль застигнет ее там, на открытом пространстве? Бишу инстинктивно сознавала, что нельзя идти на такой риск.

Она попятилась и осторожно поползла, пробираясь среди кустов и легонько касаясь лапами земли, прежде чем перенести на них тяжесть тела…

Сельва никогда не молчит. Поверье о том, что животные передвигаются бесшумно, — это миф. Шевельнет хвостом ящерица — и тишину нарушает шелест сухих листьев. Крадется дикий кот — трещат веточки. Антилопа с шумом обрывает и жует листву, тапир с хрустом продирается сквозь заросли кустарника, крокодил хлюпает по грязи, обезьяны прыгают и вопят на верхушках деревьев. Сельва живая: она и вздыхает, и стонет, и поет на все голоса, а порой кричит от боли. Но сейчас, казалось, лес замер, наблюдая за агонией умирающей самки ягуара.

Боль сразила ее без предупреждения.

Очнувшись, Бишу с ужасом обнаружила, что лежит на совершенно открытом месте. Она инстинктивно рванулась в тень, но раненая передняя лапа подвернулась, и Бишу сорвалась с обрывистого берега в прозрачную, холодную воду быстрого ручья. И забилась, тщетно пытаясь подняться. Вода вокруг покраснела. Подхлестнутая видом собственной крови, Бишу, собрав последние силы, вскарабкалась по крутому склону в заросли папоротника.

Под покровом величавых плюмажей она долго лежала, дрожа от пережитого ужаса, словно осознав, к чему могло привести ее это безрассудство.

Серая стена гранитных скал высилась уже невдалеке. Гладкая поверхность тут и там морщинилась темными расщелинами и зелеными полосками лишайников.

Бишу долго изучала скалы и наконец увидела то, что искала — признаки жизни, свидетельствующие об отсутствии опасности. На нагретом солнцем выступе застыла ящерица, беспечная поза которой говорила сама за себя. Бишу, не оглядываясь, побежала к скалам и вскоре проскользнула под прикрытие развесистых деревьев у подножия гряды.

Гранитная вершина нависала теперь прямо над ней, и Бишу, напрягшись из последних сил, несколькими прыжками достигла цели и залегла, облизывая заструившуюся из раны кровь. Отсюда, с вершины, она могла окинуть взором всю живописную зеленую долину, откуда доносились враждебные человеческие голоса.

Вдалеке, почти сливаясь с пестрой зеленью полога сельвы, к небу вилась тончайшая спираль сизоватого дыма.

Именно там, Бишу знала, скрывалась смертельная опасность.

* * *

— Видишь примятую траву? — возбужденно выкрикнул молодой охотник. — Он прячется там, в кустах.

Его седовласый спутник, склонившийся над лодкой в мутной протоке, оглянулся через плечо и хмыкнул.

— Скверный получился выстрел, — сказал он. — Ты промахнулся. Да и нет у нас времени шарить по кустам — баркас скоро загрузят.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но юноша не унимался:

— Я же попал в него! Я видел.

— Так полезай за ним в кусты. Ты умеешь свежевать ягуара?

Ухмыляясь, пожилой охотник протянул товарищу длинный охотничий нож./Юноша мрачно посмотрел на нож, сплюнул и небрежно бросил винтовку на землю.

— Твоя взяла, — буркнул он. — Пусть я промахнулся. — Презрительный тон старшего раздражал его. — Долго нам еще торчать в этих дебрях?

— Нет, — спокойно ответил пожилой. Стоя почти по колени в буроватом иле, он колдовал над допотопным мотором. — Немного терпения, и наша развалюха опять поплывет.

Охотники прибыли сюда из небольшого поселка трапперов, селеньица из нескольких домиков на сваях у самой реки. Одолжив у одного из обитателей поселка лодчонку с дряхлым мотором, они отправились вверх по реке, чтобы поразвлечься охотой и убить время в ожидании, пока их баркас будет готов отчалить из поселка с грузом крокодильих шкур.

Юноша сидел на корточках, уставившись перед собой тусклым, невидящим взором, в полной уверенности, что мотору не суждено заработать, — уж лучше было остаться в поселке и напиться пинга — самодельной индейской водки.

«Застрять здесь, в этой проклятой сельве, где только и можно изредка пальнуть по какому-нибудь шальному зверю. Да еще вдобавок и промахнуться», — с горечью подумал он, а вслух сказал:

— А ведь чертов баркас не будет нас ждать.

В тот же миг мотор неожиданно чихнул и громко затарахтел.

— Что я говорил?! — торжествующе воскликнул седоголовый. — Все этот цилиндр, будь он неладен! Поехали.

Юноша схватил бутылку с остатками водки, поспешно осушил ее, швырнул в реку и зашлепал по грязному илу к лодке, с бортов которой слоями отставала некогда белая краска, обнажая прогнившие доски.

Когда течение вынесло лодку на середину протоки, он даже не обернулся и не проводил взглядом каменистый берег. Не посмотрел он и на низко раскинувшиеся над водой ветви и корни мангровых зарослей. Над буйной листвой порхали три огромные, ослепительно яркие бабочки борболетты с размахом крыльев больше восьми дюймов. Но юноша их не видел…

* * *

Дневная жара уже спала.

Лежа в укрытии, Бишу выжидала. Она совсем ослабела и боялась, что умрет, не успев вернуться в родное логово. Хотя в сельве смерть — привычное явление, Бишу не представляла себе, что это настолько мучительно. Она не понимала, что с ней происходит, не понимала, почему утратила привычную ловкость и быстроту.

Внезапно разорвавшая тишину дробь мотора барабанным боем отозвалась в ее голове. Безотчетный ужас заставил Бишу глубже вжаться в землю, слиться с лесной подстилкой. Словно в оцепенении, она дождалась, пока шум мотора не затих в отдалении, унося с собой смертельную угрозу и беспощадных врагов, оставивших ее беззащитной перед другими, не менее страшными опасностями.

Сверху, в ветвях дерева, послышалось тяжелое хлопанье крыльев. Задрав голову, Бишу увидела грифа.

Когда стало смеркаться, Бишу поднялась на непослушные, одеревеневшие лапы и, пошатываясь, побрела к далеким горам, за которыми садилось солнце. Движения ее стали замедленными и неуверенными — от былой кошачьей грации не осталось и следа. Терпеливый гриф неуклюже слетел вниз и принялся жадно клевать оставшиеся на земле сгустки запекшейся крови.

Глава 2

Спустилась ночь, и Бишу охватила дрожь. Ноющая боль то затихала, то вдруг обострялась, терзая измученное тело, и тогда Бишу обессиленно лежала, пережидая ее. В такие минуты Бишу поддерживало только сознание того, что здесь, вдали от родных мест, нельзя умирать. Какой-то удивительный инстинкт, выработавшийся у ее предков за много поколений, вновь и вновь заставлял ее вставать и гнал в направлении дома.

Наступило время охоты, и ноздри Бишу защекотали доносившиеся со всех сторон соблазнительные запахи добычи. Она учуяла близость антилопы и инстинктивно затаилась в засаде. Но движения Бишу стали настолько неловки, что антилопа заметила ее и умчалась прочь с расширенными от ужаса блестящими глазами. Бишу по инерции рванулась за ней, но, сраженная невыносимой болью, рухнула навзничь, потеряв сознание.

Так она пролежала долго, ярко освещенная лунным светом. А очнулась от прикосновения — через нее, привлеченная теплом тела, медленно переползала длинная темно-коричневая змея. Бишу знала, что эта змея не причинит ей вреда, но ощущение скользящих по шкуре холодных чешуек было омерзительным. Собравшись с силами, Бишу перекатилась на живот и отползла в сторону. «Почему змея не испугалась? — подумала Бишу. — Неужели моя беспомощность уже всем очевидна?…»

Отлежавшись, она двинулась дальше и вскоре услышала шум воды. Путь преграждала река. Бишу вспомнила, что уже бывала здесь. Река была глубокая, с быстрым течением. Надломившиеся ветки деревьев и мангровые корни-ходули неуклюже нависали над водой, почти доставая до противоположного берега.

Однажды Бишу довелось перебираться по ним через реку, которая в этом месте кишела кровожадными пираньями, собиравшимися в огромные смертоносные стаи. Бишу видела, как свирепые рыбки терзали оленя, которого она сама подкарауливала в кустах на берегу; она слышала страшные крики несчастного животного, которые внезапно резко оборвались, и наступившая потом тишина прерывалась только всплесками на поверхности реки…

Тогда Бишу преодолела водную преграду, пробравшись по мангровым корням и нависающим ветвям почти до середины реки. Оставшееся расстояние она покрыла одним гигантским прыжком и очутилась на мелководье, в мягком желтоватом иле.

А теперь… Сможет ли она влезть на дерево? Сможет ли проползти по ветви и прыгнуть на другой берег? Вряд ли. Но выхода не было, и Бишу решила попытать счастья. Хромая, она потащилась вперед от дерева к дереву, то скользя по влажному черному перегною, то устало отталкиваясь от густо покрытой опавшей листвой земли здоровыми задними лапами. Наконец Бишу спустилась к реке.

Шум воды приободрил ее. Оказалось, что Бишу безошибочно вышла к тому месту, где переправлялась раньше. Она осмотрелась по сторонам и решила, что на этот раз придется перебираться вплавь. Стоя на трех лапах и поджав больную, Бишу вгляделась в темную воду, высматривая кровожадных пираний.

Вдруг острый слух Бишу уловил необычный звук, напоминавший приглушенное кваканье. Охваченная любопытством, она повернула голову, проползла сквозь клубок спутавшихся лиан и увидела кучу гниющих листьев. Куча испускала сильный запах рыбы.

Вместе с кваканьем до ушей Бишу донесся слабый треск. Глубоко в куче гниющих листьев было крокодилье гнездо, и крокодилята выбирались из яиц, разгрызая скорлупу крошечными зубами. Квакающие звуки с каждой минутой усиливались — видимо, в гнезде было десятка три яиц, не меньше. Бишу предпочитала другую пищу, но выбирать не приходилось. И она стала подкрадываться к гнезду, оглядываясь по сторонам, не грозит ли ей опасность. Бишу, конечно, не страшны были маленькие крокодилы, которые могли только беспомощно щелкать неокрепшими челюстями, но она опасалась страшной угрозы, которая наверняка таилась где-то неподалеку.

Добравшись до гнезда, Бишу начала осторожно разгребать здоровой передней лапой листья. И тут внезапно позади нее раздались громкие хлюпающие удары, словно кто-то бил огромным веслом по воде. Бишу резко обернулась — на нее во весь опор неслась чудовищная, в двенадцать футов длиной, крокодилиха, размахивая из стороны в сторону гигантским хвостом. Мускусные железы по бокам длинной чешуйчатой шеи налились кровью и раздулись от ярости. Когда огромная рептилия ринулась на Бишу, та попыталась уклониться в сторону, но не успела, парализованная судорожной болью. Страшный удар хвоста обрушился на нее, и она кубарем полетела в воду. Тут же послышался свирепый рев, и Бишу поняла, что это самец спешит на подмогу. Пытаясь высвободиться из вязкого ила, Бишу увидела, как воду вспенивает, быстро приближаясь, жестокая морда с горящими злобой глазами. Бишу что было сил рванулась к берегу, но поскользнулась в предательском иле.

Вся вода, казалось, вскипела — рассвирепевшие рептилии набросились на обессилевшее животное. Превозмогая боль, она сумела подняться на ноги и еле успела отпрянуть в сторону — гигантская кровожадная пасть захлопнулась, как стальной капкан, у самой ее головы.

Разлапистая ветвь столетнего дерева низко нависала прямо над водой, и Бишу, сжавшись в пружину, прыгнула вверх, снова услышав, как лязгнули челюсти.

Очутившись на дереве, она проползла по толстой ветви вперед, крепко ухватилась за нее здоровой лапой, вонзила острые когти задних лап глубоко в кору и замерла, впервые ощутив себя в безопасности. Хищные глаза снизу еще долго следили за ней.

Переведя дух, Бишу подняла голову и поползла дальше по ветви, оценивая ее прочность. Добравшись почти до самого конца, ягуариха распласталась всем телом вдоль ветви, пытаясь определить расстояние до другого берега. И здоровому животному непросто совершить такой прыжок. Теперь же Бишу боялась отважиться на него. Она понимала, что не сумеет спастись от крокодилов, если те ринутся вдогонку.

Но нерешительность не лучший союзник, и Бишу, крепко сжав челюсти, бесшумно прыгнула в темноту…

Она попала на мелководье и быстро рванулась вперед, что есть сил отталкиваясь задними лапами и отчетливо слыша, как бурлит вода за спиной. Превозмогая боль, она выбралась на пологий берег и укрылась в густых зарослях папоротника. Рядом блеснула лужа, в которой беспомощно барахталась одинокая рыба, тщетно пытаясь вернуться в родную стихию. Изголодавшаяся Бишу резко выбросила вперед здоровую лапу, вытащила рыбу и жадно проглотила ее.

Наступало утро, и вот уже первые сероватые блики забрезжили сквозь густые кроны деревьев. Позже от мокрой листвы повалит пар, дневная жара заставит листья развернуться, и наступит время, когда загнанному животному придется искать более надежное убежище, чтобы спрятаться от жестоких врагов, окружавших его.

Бишу внимательно обшарила взглядом изумрудные верхушки деревьев. Она заметила грифов, слетевшихся сюда в темноте и теперь терпеливо ожидающих, когда она совсем ослабеет. Бишу понимала: стоит ей лечь на землю и заснуть даже ненадолго, как безобразные птицы, неуклюже хлопая огромными крыльями, слетятся вниз, обступят ее со всех сторон, немного понаблюдают, чтобы убедиться в ее беспомощности, и сначала выклюют ей глаза, а затем начнут алчно разрывать ее тело длинными, загнутыми книзу клювами, способными с легкостью раздробить кость.

Усилием воли Бишу заставила себя подняться и очень медленно, борясь с мучительной болью, начала пробираться сквозь заросли. Где-то там, ближе к песчаному обрыву, надо разыскать дерево с дуплом, или пещеру, или хотя бы терновый куст, который укроет ее от врагов.

Спать. Спать… Но только не здесь.

Глава 3

Когда над прекрасной равниной взошло солнце, казалось, что зеленую землю позолотили. Багряная тень медленно сползала по склонам далеких гор на смену умирающей ночи.

На бирюзовом фоне неба, по которому плыло несколько одиноких облаков, линия горизонта напоминала очертания спящей женщины. Можно было отчетливо разглядеть волнообразные изгибы ее груди и живота, волосы и согнутую в колене ногу. Обращенные в христианскую веру индейцы называли причудливую горную гряду «Девушка, которая уснула».

Однажды, много-много лет назад, рассказывали они, девушка искала в горах своего возлюбленного и очень устала. Она уснула, но в один прекрасный день ее возлюбленный вернется, и тогда девушка проснется…

Горная цепь окаймляла огромную зеленую долину, к югу сужавшуюся в глубокое неровное ущелье, по дну которого бежала быстрая речка. По берегам речки произрастали дикие гевеи, кору которых индейцы надрезали, чтобы получить каучук. Сидя в тени на корточках, индейцы терпеливо ожидали, пока корзинки наполнятся млечным соком. Потом варили его в глиняных горшках, продавали и на вырученные гроши покупали болты и гвозди, из которых мастерили наконечники для стрел и копий. Индейцев было совсем мало на всей этой огромной территории. Они привыкли таиться даже друг от друга, бесшумно пробираясь по кустам, сознавая, что вокруг только враги. Иногда казалось, что на многие сотни миль нет ни единой живой души, и вдруг в отдалении появлялась тоненькая сизая струйка дыма от костра, на котором пугливые обитатели сельвы готовили нехитрую еду. Пожелай вы подойти к костру, чтобы рассмотреть индейцев поближе, вы никого не обнаружите — индейцы, услышав шорох шагов задолго до вашего приближения, успеют бесшумно скрыться в густой сельве, словно их и не было.

Порой целые поселения, в которых обитало сорок, пятьдесят или даже сто жителей, в одну ночь оставляли свои хижины только из-за того, что где-то раздался непонятный звук или в воздухе потянуло дымом чужого костра. Придя, вы могли найти лишь несколько обветшалых жилищ, закопченных каменных очагов, сломанных плетеных корзин и выкопанных в песке лунок, служивших детям для игры в камешки.

Петляющая тропка спускалась с крутого песчаного обрыва от крохотной деревушки — нескольких глинобитных хижин, прилепившихся к вершине горы в отдалении от реки. Несмотря на то что в засушливый сезон река оставалась единственным источником воды и женщинам приходилось таскать тяжелые кувшины издалека, селение разбили на горе — это обеспечивало хоть какую-то безопасность от набегов племени, обитавшего выше по течению. Когда у этого племени случался неурожай, его воины совершали набеги на соседей за маниокой; порой они нападали, чтобы захватить оружие или женщин.

Летом женщины из деревушки, объединившись группами по десять — двенадцать человек, спускались по извилистой тропинке, привязав к поясам или к ремешкам, охватывающим татуированные лбы, глиняные горшки и кувшины. Порой их подстерегали в засаде воинственные соседи. Поэтому стало обычаем посылать за водой только старых женщин, не ценившихся у речных грабителей, которых жители деревушки окрестили словом, в переводе означавшим «жадные люди».

Для обитателей горного селения «жадные люди» были не единственной угрозой. Опасность, нависшая над отдаленным от цивилизации уголком сельвы, называлась еще одним словом, переводимым как «вырубка природных лесных массивов под новые плантации».

Насмерть перепуганные индейцы, покидая хижины, в безмолвном ужасе наблюдали за падавшими с неба машинами, из чрева которых выползали другие машины, которые ревели, как рассерженные крокодилы, только в тысячу раз громче, и, продираясь через кустарники, сокрушали вековые деревья. Преследуемые механическими чудовищами, индейцы с каждым днем отступали глубже и глубже в сельву, но спасения не было. Самое страшное происходило, когда богатый землевладелец снаряжал отряд гаучо с карательной миссией — уничтожить последних уцелевших индейцев. Как видно, жившие в каменном веке индейцы, вооруженные луками и отравленными стрелами, представляли слишком серьезную угрозу для чужеземных колонизаторов, претендовавших на эти щедрые земли. И наемники с гиканьем скакали по равнинам, размахивая смертоносными бола, мачете и ружьями, сея смерть среди индейцев, вынужденных отступать в самые отдаленные и дикие уголки сельвы. Настанет день, когда отступать им уже будет некуда…

* * *

Глядя на горы, с которых медленно сползала тень, обнажая их первозданную красоту, трудно было вообразить более чудесную и мирную картину. По предгорьям растекалось золото, изрезанное причудливыми силуэтами огромных деревьев; непроходимые кустарники изумрудным ковром расстилались по влажной от ночной росы земле.

Голубоватая змейка дыма спирально уходила ввысь, растворяясь в горячем небе. Лежа под прикрытием развесистой кроны исполинского дерева, сочные, мясистые листья которого тяжело свисали, глянцево отблескивая на солнце, индеец шевельнулся под красновато-коричневым одеялом. Приоткрыв один глаз, он следил, как дочь осторожно добавляет несколько капель обжигающей водки в жестянку с кофе; аромат излюбленного напитка и разбудил его.

Девочка была стройная и невысокая, лет двенадцати на вид, но уже достаточно женственная. На ней была грубая домотканая рубашка из яркого хлопка, а поверх плеч наброшена накидка, служившая и одеялом. Увидев, что отец проснулся, девочка радостно улыбнулась. Босой ногой она расшевелила угольки маленького костра и поставила жестянку с кофе на самый край раскаленных камней, заменявших очаг;, движения девочки были неторопливыми и точно рассчитанными.

Потянувшись, чтобы размять затекшие конечности, индеец, глядя на дочь, подумал: «Недалек уже тот день, когда моя дочь станет прекрасной женой счастливого юноши из нашего племени аразуйя. А может быть, она пойдет в миссию и научится читать, тогда она сможет устроиться на работу в городе и будет присылать домой деньги для своего отца. Она очень красивая, моя дочь».

Индеец считал себя цивилизованным человеком и к соплеменникам относился со снисходительным презрением.

Его семья довольно продолжительное время жила в одной из миссий, которую великодушные Отцы устроили на краю леса, надеясь обратить невежественных индейцев в свою странную веру. Индеец научился говорить на языке Отцов, которому обучил и свою дочь, потому что знал, что именно на этом языке, на португальском, говорили торговцы, приезжавшие за шкурками, плетеными корзинами с каучуком, коробами с орехами, кувшинами с маслом и за всем прочим, что можно купить за горстку крузейро или обменять на гвозди, одежду или прочную веревку. Индеец считал, что дочери полезно выучить язык, поскольку тогда она сможет устроиться на работу в миссии, если в индейских поселках начнется голод. В этом смысле он, пожалуй, и впрямь превосходил своих собратьев, испытывавших чувство благоговейного страха перед белыми людьми, которых и видели-то раз-два в год, не чаще.

Вся одежда индейца состояла из набедренной повязки и одеяла. Иногда он надевал на шею бусы и пристегивал к лодыжке ярко расцвеченное перо, несмотря на то, что Отцы уверяли (в чем он, впрочем, сомневался), что перо бессильно против злых духов. Он был приземист, коренаст и отличался недюжинной силой. Звали индейца Урубелава, что на языке аразуйя означало Упрямец.

Он встал, набросил одеяло на плечи, присел на корточки перед тлеющими угольками и принялся молча потягивать кофе из жестянки, наблюдая, как девчонка упаковывает их скарб и перевязывает веревкой, чтобы было удобнее нести узел на голове. Нехитрый был скарб: эмалированный котелок, запасная самодельная тетива для лука, моток прочной веревки, мешочек для кофейных зерен, старая бутылка, выменянная у торговца и наполненная спиртом, несколько наконечников для стрел, запасное одеяло и осколок точильного камня, — индеец был неприхотлив.

Покончив с кофе, Урубелава натянул на лук тетиву, которую снимал на ночь, чтобы уберечь от сырости, тщательно осмотрел связку стрел, придирчиво выискивая поврежденные. Заметив, что одна стрела погнулась, он зажал ее между ступней и, потянув обеими руками, выпрямил. Потом поднялся на ноги и сказал:

— Хорошо.

Девочка поняла, что отцу понравился кофе, и счастливо улыбнулась, сверкнув ослепительно белыми зубами. У нее были красиво очерченные темные глаза, а в фигуре угадывалась скрытая грация. В ее жилах текла кровь белого человека, признаки которой индеец сразу отметил в ее матери, когда женился на ней в год великого переселения.

Чужеродная кровь не считалась у индейцев зазорной. Напротив, благодаря ей у матери и дочери создался определенный авторитет в племени. Мать гордо заявляла, что ее отцом был моряк, огромного роста бородач со светлой кожей и черными волосами, изъяснявшийся по-португальски с непонятным акцентом и так и не удосужившийся выучить местный диалект. Урубелава с женой нарекли дочь Марикой — моряков называли «марине-рос», и родители решили, что имя девочки будет постоянно напоминать о высокой чести, оказанной им белым человеком.

Индеец подождал, пока девочка надела на шею подаренное им ожерелье из ракушек; он не мог наглядеться на дочь. Они путешествовали вдвоем, а вокруг на сотню миль не было ни души. Урубелава обернулся, обвел взором долину, перевел взгляд на удаленную изломанную линию зелени, обозначавшую реку, и сказал:

— Еще три дня, а потом мы вернемся. За работу мне дадут материю, кожаный мешок и железо для наконечников. Это выгодное дело.

Девочка кивнула, зная, что материя пойдет ей на платье, при одной лишь мысли о котором глаза ее загорались. Она счастливо засмеялась:

— Красная ткань, она должна быть красной.

Урубелава важно кивнул:

— Красная, пурпурная и желтая, как цветы на склоне горы.

Марика восторженно захлопала в ладоши, и они отправились в путь по направлению к речной долине. Идти приходилось по совершенно незнакомой местности, тут Урубелава был впервые, и он немного тревожился. Правда, ему сказали, что людей в том краю нет и что опасаться им некого.

И все-таки на сердце у него было неспокойно. Он помнил про «жадных людей» и беспокоился за дочь. Но жена сказала: «Возьми ребенка с собой. Я уже слишком стара для такого долгого путешествия, а ей уже пора учиться ухаживать за мужчиной».

Старейшины племени аразуйя согласно кивали и твердили: «Там нет людей, там некого бояться».

Предстоявшая индейцу работа заключалась в том, что он должен был сосчитать, сколько деревьев гевеи растет на берегу реки на расстоянии, которое человек проходит пешком за один день. Работу поручил один белый, собиравшийся продавать каучук торговцам в городе. Индеец отодрал кусок белой коры, чтобы отмечать на нем кусочком угля каждое встреченное дерево гевеи. «Одну черточку для каждого дерева», — объяснили ему. Еще ему сказали, что поручение очень ответственное и не всякому под силу, — вот почему Урубелава согласился. Это, а вовсе не посулы кожаного мешка и даже столь необходимых наконечников для стрел привлекло его.

Когда солнце поднялось выше и они шли босиком уже больше четырех часов, индеец снял одеяло, бросил его дочери и заботливо спросил:

— Ты не устала? Можно передохнуть.

Но девочка, мечтая об обещанном отрезе на платье, только помотала головой. Из-за жары она сбросила накидку и повязала вокруг талии. Отец с гордостью смотрел на нее. «Она уже женщина, — думал он, — скоро мне придется подыскать ей мужа из племени. Впрочем, с тканью и железом для наконечников стрел это не составит труда».

Жаркие солнечные лучи немилосердно пекли их блестящие коричневые тела. Две одинокие фигурки казались затерявшимися в бескрайней сельве.

* * *

Бишу проснулась от жары, инстинктивно осознав, что должна бы проснуться гораздо раньше. Она по привычке потянулась, и с внезапным приступом резкой боли перед ней кошмарной чередою прошли картины вчерашнего дня.

Со смешанным чувством ужаса и торжества она вспомнила крокодилов, как бы ощутила кисловатый запах гнезда с яйцами и словно наяву услышала квакающие звуки.

Блестящие коричневато-золотистые глаза Бишу заметались по сторонам, оценивая безопасность убежища. Прямо над ее головой нависало размокшее, замшелое дерево, опиравшееся на толстенный, продавленный пень, густо заросший лишайниками. Лишайники тесно переплелись с зелеными глянцевыми стеблями ползучих растений, то тут, то там испещренных островками ярких малиновых цветков. Естественное укрытие с трех сторон окружали заросли бамбука, настолько старого, что и ящерице не удалось бы проскользнуть бесшумно, а сзади возвышалась стена серого гранита. Вверху пронзительно вопили попугаи, хлопая крыльями и кичливо выставляя напоказ яркое оперение. Бишу поискала глазами грифов — там ли еще пожиратели падали?

Вдруг до ее ноздрей донесся запах свежей крови. Бишу медленно повернула голову, вглядываясь в заросли бамбука, чуткие уши уловили слабый треск… Ягуариха грозно рыкнула, и треск прекратился. В следующий миг из зарослей вылетела чудовищная птица со свирепым загнутым книзу клювом, огромными крыльями и пестрым, с черными крапинами оперением. Белоснежную голову птицы венчал раздвоенный перистый гребень. Бишу узнала орла гарпию. У нее на глазах орел взмыл высоко в небо, сжимая мощными когтями окровавленные останки обезьяны, и плавно полетел к горам. Бишу поняла, что грифов поблизости не было: стервятники боялись могучего орла и старались держаться от него подальше.

Мучимая голодом, Бишу покинула убежище. Она осторожно пробралась через коварную бамбуковую рощицу и увидела невдалеке обрыв — желтовато-коричневое пятно в ярких солнечных бликах. Снизу и немного в сторону вдоль обрыва тянулась темная тень — расщелина, Бишу хорошо помнила ее. Выше, за каймой высохших колючек, взгляду открывалась голая полоса предательского желтого песка, на котором неизбежно останутся следы ее лап. Далее — спасительная тень, быстро таявшая под наступавшим солнцем. Острый взор Бишу не упускал ни малейшей детали, оценивая возможную опасность.

Она проверила направление ветра и, повернувшись против него, учуяла запах антилопы. Припав животом к земле, Бишу поползла вперед, пятнистый хвост легонько подрагивал от напряжения.

На берегу ручья она заметила болотного оленя, который пил воду, низко наклонив голову с развесистыми рогами.

Внезапно олень встревоженно выпрямился. Все мышцы Бишу напряглись, и она резко прыгнула вперед, но уже в полете ощутила разящую боль и упала на спину, бессильно рассекая лапами пустоту и оскалив зубы в мучительной агонии.

Когда она оправилась от шока, оленя уже не было.

С трудом заставив себя подняться на ноги, Бишу, пошатываясь, побрела к обрыву, не обращая внимания ни на запахи, ни на шорохи окружавшего леса. Ее увлекало только одно желание — добраться до логова.

Достигнув подножия песчаного обрыва, Бишу внезапно поняла, что обрыв гораздо выше, чем казался. Дыхание причиняло ей боль, язык бессильно свисал, тело обмякло. Сжав челюсти, Бишу начала медленно карабкаться вверх.

Дюйм за дюймом она втаскивала свое израненное тело по крутому горячему склону. Время от времени она теряла равновесие и судорожно цеплялась здоровой передней лапой за грунт, чтобы не упасть.

Вскоре Бишу добралась до широкой площадки, где дождем размыло небольшую ложбинку, поросшую кустарником и травой, еще не утратившей влажность от ночной росы. Тяжело дыша, Бишу вползла в ложбинку и легла — двигаться дальше сил уже не осталось…

* * *

Мужчина и девочка продолжали идти вперед.

Остановившись, чтобы дать дочери передохнуть, Урубелава услышал, как поблизости перекликаются лесные индейки, и начал имитировать их зов, шлепая ладонью по губам и издавая негромкий призывный клич. Вскоре одна из птиц, высоко вытягивая шею, пришла на зов, и индеец подстрелил ее из лука.

Теперь он неторопливо, прямо на ходу ощипывал индейку. Отрезав гребешок, он бросил его дочери со словами:

— Воткни в волосы.

Вскоре они поравнялись с широким уступом, где нависавшая гранитная глыба позволяла спрятаться от палящего солнца. Урубелава бросил ощипанную птицу дочери, а сам отправился за хворостом для костра. Сложив сухие веточки, индеец ловко добыл огонь, вращая палочку с помощью обвязанной вокруг тетивы. Пока он, сидя на корточках, раздувал пламя, девочка, отойдя в сторону, выпотрошила птицу и аккуратно разделила тушку на две части — большую для отца, а меньшую для себя.

Внезапно Марика подбежала к костру с горящими от возбуждения глазами.

— Там оцелот! — задыхаясь, воскликнула она. — Вон там следы на мягком песке.

Урубелава быстро вскочил, позабыв о костре, и натянул тетиву на лук. Он уже вставил было стрелу, как вдруг опустился на корточки и осторожно пощупал следы, четко отпечатавшиеся в песке.

— Это не оцелот, — сказал он и, порывшись в памяти в поисках нужного слова, добавил: — Это ягуар. Небольшой. Наверное, самка, она идет на трех лапах и ранена — видны пятна крови. — Урубелава задумчиво погладил губу, разгадывая следы, и наконец произнес: — Она дралась — скорее всего, с крокодилом.

Глаза девочки изумленно расширились:

— С крокодилом? Здесь, так далеко от воды?

— Там, внизу, у реки, — терпеливо пояснил Урубелава и, видя на лице девочки недоумение, добавил: — Кровь темная, значит, вытекает из нутра. Какое-то животное ее очень сильно ударило. Но не змея. Будь это боа или анаконда, ей бы не выжить. Остается крокодил, другое животное не способно нанести такой удар. И это произошло недавно. Когда мы поедим, то пойдем по ее следам. Думаю, она движется очень медленно.

Девочка восторженно спросила:

— И мы продадим шкуру?

Урубелава важно покачал головой:

— Нет, больше, чем шкуру. — Поднявшись, он поскреб заскорузлой рукой подбородок и принялся рассказывать, с трудом подбирая слова: — Очень давно в городе жил торговец, который продавал разные вещи. У одного моего друга в доме долго жил ручной детеныш коати. Он брал пищу у детей из рук…

Индеец был втайне доволен, что сумел найти повод для столь длительной беседы с дочерью. Его темные глаза сияли. Потрогав синие татуированные знаки на лице, он неторопливо продолжал:

— Ну вот, мой друг продал коати торговцу, который дал ему взамен мачете — длинный нож и сказал, что купит любое животное, пойманное моим другом, и отдаст в зоопарк на берегу — это далеко отсюда… Зоопарк — это место, где животных держат в клетках, чтобы люди могли на них смотреть. Торговец пообещал, что заплатит много денег, больше тысячи крузейро, за живого ягуара.

— Тысяча крузейро? Зачем тебе так много денег? — удивилась девочка.

Индеец замотал головой:

— Не знаю. — Немного подумав, он упрямо продолжал: — Знаю только, что с тысячью крузейро я стану богатым человеком, самым богатым в поселке. Все будут меня очень уважать.

— Одному человеку не под силу поймать ягуара, — убежденно возразила девочка.

— У этой самки только три лапы, она не может быстро бежать. И она ранена. Я сделаю сеть из лиан, которые ты принесешь, а потом…

Он остановился, не зная, что произойдет потом. Урубелава понимал, что поскольку торговцы покупали живых зверей, то, значит, существует какой-то способ их отлова, но не знал какой и не хотел признаваться. «Должен же быть какой-то способ», — думал индеец. Он слышал, что детенышей забирали из логовищ, но сейчас…

— Я придумаю, как загнать ее в сеть, потом мы свяжем ей лапы и отнесем в поселок. Я пошлю в город мальчишку, чтобы он сказал торговцу, что я поймал хорошего ягуара, и торговец даст мне деньги. — Урубелава кивнул, убеждая себя в этом. — Вот как это будет…

— А деревья? Когда мы сосчитаем деревья? — напомнила девочка.

Он пожал плечами.

— На день или на два позже, какое это имеет значение? — И снова повторил, яростно тряся головой: — Вот как это будет…

Они зажарили индейку над костром, насадив оба куска на ветку. Потом съели птицу, разрывая сочное мясо пальцами, и отправились по следам раненого зверя.

Урубелава шел впереди, внимательно разглядывая следы и время от времени припадая к земле там, где было плохо видно. Девочка держалась в нескольких шагах позади. Она гордилась той легкостью, с какой отец разгадывал следы. «Мой отец необыкновенный человек», — думала она.

Миновав широкий нависающий уступ, они вышли к небольшой ложбинке, поросшей кустами. Индеец обернулся и знаком приказал дочери остановиться. Девочка послушно присела на корточки возле куста. Индеец проворно полез к ложбинке. Там склон был гораздо круче. Соскользнув обратно, Урубелава наклонился к уху дочери и зашептал:

— Она все еще там, в кустах; я не видел следов, ведущих из ложбинки. Она еле-еле ходит, ковыляет на трех лапах. Она серьезно ранена. Сильному мужчине не составит труда поймать ее.

Девочка беспомощно оглянулась по сторонам.

— Лианы… где мне найти лианы для сети?

Урубелава покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Мы сначала посмотрим, где животное.

Он осторожно полез в заросли, раздвигая кусты концом лука и держа наготове стрелу.

Девочка следовала за ним. Сердце ее так трепетало, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Внезапно индеец застыл как вкопанный.

— Животное мертво, — разочарованно произнес он.

Марика стояла у него за спиной, во все глаза уставившись на распростертое тело ягуара.

Бишу неподвижно лежала с закрытыми глазами. Возле головы запеклась лужица крови. Урубелава нагнулся, ткнул луком бездыханное тело и изумленно сказал:

— Нет, она еще жива. — Он проворно отступил назад и улыбнулся дочери: — Видишь? Я решил ее поймать, а это оказалось совсем просто.

Девочка молчала, не в силах оторвать взгляд от животного. Она думала о том, что перед ней лежит самое прекрасное животное, которое она когда-либо видела, и о том, что кто-то пытался убить его. Девочка почувствовала огромную жалость к ягуару. С тех пор как ей минуло два года, она ни разу не плакала, но сейчас на глаза навернулись слезы.

— Бедное создание, — прошептала она по-португальски, что прозвучало как «У побру бишу».

Урубелава размотал обвязанную вокруг пояса длинную веревку и снова прикоснулся к телу Бишу концом лука. Удостоверившись, что животное по-прежнему без сознания, он отрезал ножом три куска веревки: один для передних лап, второй для задних, а третий для того, чтобы обвязать вокруг шеи ягуарихи и волочить добычу за собой.

Будь у него помощник, они вдвоем привязали бы животное к шесту и несли на плечах, но Марика была слишком хрупкой. Когда она попыталась помочь, Урубелава резко прикрикнул:

— Отойди! Если она придет в чувство…

Он наклонился и обвязал конец веревки вокруг шеи зверя. Когда же стал связывать передние лапы, Бишу очнулась: она учуяла ненавистный, враждебный запах человека. С быстротой распрямляющейся пружины она слепо выбросила вперед три здоровые лапы.

Индеец опрокинулся на спину, залитый кровью, хлеставшей из глубокой рваной раны на груди. Девочка завизжала и бросилась на землю, спрятавшись под одеялом. Когда же она отважилась выглянуть, Бишу исчезла.

Урубелава, потрясенный, пытался подняться на ноги, потирая грудь окровавленной рукой. Взглянув на отца, Марика расплакалась, но он мужественно выдавил:

— Пустяки, небольшая царапина…

Четыре параллельных, обильно кровоточащих полосы тянулись от плеча до самой набедренной повязки. Индеец окинул их мрачным взглядом — боли он почти не ощущал. И попытался успокоить дочь:

— Мы вернемся к костру, вотрем в раны пепел, и они быстро заживут. Это пустяки.

Девочка кивнула, опустила глаза. Ей было стыдно за проявленную трусость. Но, обернувшись, она увидела, что отец улыбается. Указав на раны, он сказал:

— Мы расскажем всем, что на меня напал ягуар, а я ударил его луком — и он в ужасе бежал.

Когда они снова вышли в путь, Урубелава еще долго смеялся, вспоминая свою шутку, а Марика то и дело оглядывалась в ту сторону, куда скрылась Бишу. Необъяснимая грусть охватила ее.

Глава 4

«Бежать. Бежать как можно дальше», — мелькнуло в голове, когда она ощутила пугающее прикосновение человеческих рук.

Бишу мчалась так быстро, как только позволяла искалеченная лапа. И, лишь выбившись из сил, остановилась в изнеможении, с колотящимся сердцем и понюхала воздух, чтобы убедиться, что враг остался далеко позади.

Прямо над головой Бишу заметила склонившееся сучковатое дерево, на которое можно было легко забраться. Вскарабкавшись по стволу, она растянулась на высоком суку и попыталась сорвать опутывавшую шею веревку острыми когтями здоровой лапы или дотянуться до нее зубами. От веревки исходил ненавистный запах, настолько сильный, словно индеец находился совсем рядом.

Бишу долго и озлобленно сражалась с веревкой, но наконец в полном исступлении отказалась от бесплодных попыток. Глубоко вонзив в толстую кору когти задней лапы, она забылась беспокойным сном…

Внезапно Бишу проснулась и насторожилась.

Среди полуденной тиши, когда большинство животных спит и только глупые птицы нестройно верещат, ее чуткие уши уловили сигнал тревоги.

Сначала жутко закричала дурукули, крохотная ночная обезьянка, скрывающаяся днем в тени из-за своих глаз, которые не выносят света. Бишу знала, что где-то наверху, среди густых зеленых ветвей, обезьянка, высунув из дупла любопытную полосатую мордочку, боязливо поглядывала на то, что привлекло ее внимание. Это было первое предупреждение об опасности.

Потом послышался злобный рык обезьян-ревунов. Бишу знала, что ревуны сейчас перелетают с ветки на ветку, сердито дергают свои длинные бороды, рыча на вторгшегося чужака. Затем раздалось характерное хлопанье крыльев стайки вспорхнувших птиц; вскоре уже гораздо ближе послышался шорох игл дикобраза…

Наконец совсем рядом пронзительно завопил попугай, и Бишу охватил ужас из-за того, что она не чуяла и не слышала источника угрозы. Ей стало ясно: опасность грозит с той стороны, куда ветер относит ее собственный запах. Только человек мог двигаться так тихо и скрытно; Бишу поняла, что приближается индеец.

И вдруг ее уши уловили шепот.

* * *

Индейцы продвигались вдоль берега реки. Урубелава прикидывал, сколько наконечников сможет получить за проделанную работу.

Внезапно он нагнулся и уставился на пирамидки запекшейся на солнцепеке грязи, покрытые буроватыми пятнами. Присев на корточки, он потрогал пирамидки, потом подошел к куче гниющей листвы, оглянулся на оставленные в грязи следы, перевел взгляд вверх на дерево и наконец посмотрел на противоположный берег. Затем он осторожно ткнул ногой разбитые скорлупки яиц и провел рукой по длинным шрамам на груди, там, где свирепый хищник так злобно исполосовал ее… Прищурившись, он наставительно поднял палец и медленно заговорил:

— Здесь была драка. Здесь ягуар дрался с крокодилом.

Урубелава весь расплылся в улыбке, видя восторг дочери от того, что он столь искусно разгадал природу пятен крови. Указав на скорлупки, он сказал:

— Животное пришло сюда, чтобы разорить гнездо и съесть яйца. Но где-то рядом, видимо вот здесь, притаился крокодил. Он напал на ягуара — вот почему там остались пятна крови. — Урубелава надолго задумался и наконец произнес: — Мы пойдем по его следам, и, когда догоним, я убью его и сниму шкуру.

Он тщательно продумал решение, перед тем как принять его, поскольку знал, что не имеет права на повторную неудачу, чтобы не лишиться уважения дочери. Поэтому он сказал:

— Было ошибкой пытаться поймать такого большого зверя в одиночку. На сей раз я его убью ради шкуры. Так я решил.

Почему-то замысел отца не пришелся девочке по душе. Она ощутила прилив грусти.

— А как же деревья, которые мы должны сосчитать? — нерешительно напомнила она.

Урубелава широко развел руками:

— Гевеи останутся на том же месте. Деревьям не убежать от нас — Он решил, что очень остроумно пошутил, поэтому расхохотался так, что глаза совсем утонули в сети морщинок. — Только ягуар может убежать от меня, а деревья никуда не денутся и будут ждать, пока я их сосчитаю. Они не убегут, они не умеют бегать.

* * *

Зоркие глаза Бишу уловили легкое движение на высоком дереве, там, откуда надвигалась опасность; коати, паукообразная обезьяна, затаившаяся на верхушке дерева, напряженно всматривалась вниз; значит, там…

Вскоре Бишу увидела людей. Они двигались с величайшей осторожностью — впереди мужчина, а за ним девочка, — останавливаясь и выжидая после каждого шага. Мгновение, и они уже скрылись за кустами. Но Бишу наконец учуяла их запах, тот самый запах, который исходил от измочаленной веревки, все еще болтавшейся на ее шее…

И вдруг они оказались прямо под ней, беззащитные и беспомощно оглядывающиеся по сторонам, недоумевая, куда пропали следы. Бишу посмотрела вниз. Это был самый подходящий момент для нападения, для того, чтобы положить конец беспощадному преследованию. Испытанные охотничьи инстинкты, все, чему ее обучали с детства, подсказывало: настал этот миг — быстро и неслышно спрыгнуть вниз на зеленый мох спиной к солнцу и свету, метнуться к горлу одного преследователя, молниеносно рвануть разящими задними лапами, затем развернуться и броситься на второго…

Долго еще. Бишу лежала, не шевелясь, лишь время от времени поворачивая голову и осматриваясь по сторонам. Наконец она стала осторожно спускаться по стволу, стараясь не делать слишком резких движений. В солнечных бликах, чередующихся с пятнами тени, шкура Бишу переливалась яркими коричневыми, желтыми и черными красками. Казалось, вся красота тропического леса отразилась в ее облике. Если бы в этот миг какому-нибудь человеку посчастливилось увидеть ее, он бы наверняка подумал, что более прекрасного создания нет во всем мире.

Вдруг Бишу ощутила удушающую боль в горле — в шею впилась веревка, обрывок которой застрял, заклинившись между сучьями. Бишу бешено рванулась, оскалив зубы, с горящими глазами, сражаясь всем отчаянно извивающимся телом, и… сорвалась.

Петля затянулась вокруг шеи, и Бишу повисла, раскачиваясь из стороны в сторону и слепо рассекая передними лапами воздух. В глазах помутнело, и заполыхали багрово-огненные тучи, в которых растворилась ясная зелень леса; потом засверкали яркие искорки и вспыхнули ослепительные огни, и наконец разлилось давящее, пугающее красное марево, постепенно сменившееся непроницаемой серой мглой. Затем наступила тьма.

Глава 5

Когда солнце заскользило к горизонту, таинственную тишину сельвы разорвала вечерняя какофония.

Сначала послышались пронзительные вопли попугаев, громко перебранивавшихся злыми хриплыми голосами. Постепенно к нестройному гомону присоединились другие пернатые. Птицы, сидя каждая на своей ветке, казалось, возвещали сородичам: «Это моя ветка, я ее заняла, не смейте сюда соваться».

Территориальные раздоры порой затягивались до утра, случалось, шумный, но безобидный гвалт сменялся жестокими схватками, в которых в ход шли растопыренные крылья и острые клювы и когти.

Вскоре обезьяны начали возбужденно прыгать по верхушкам деревьев, на ходу срывая и тут же съедая сочные, мясистые побеги и аппетитные молодые листья. Среди обезьян выделялась крохотная, не более пяти дюймов в длину, желтая тамарина из семейства игрунковых, которую иногда называют львиной обезьянкой за пышную гриву; мелькая среди просвечивающей листвы, она злобно визжала на соседей — пушистый комочек со скверным характером. Похрюкивали пекари, вскапывая почву в поисках личинок и кореньев; безобразный тапир, негромко повизгивая, продирался сквозь сельву в поисках пальмовых орехов — он сам прокладывал себе дорогу, а не шел протоптанными тропами, как остальные животные.

Ночью рев в сельве становился оглушающим — порой путешественнику, чтобы быть услышанным, приходилось кричать во все горло; все это составляло жизнь гигантского бассейна великой Амазонки. Некоторые из мелких безымянных притоков (лишь крупные притоки, которых было больше тысячи, носили названия) разливались настолько, что исчезал из виду противоположный берег. Часто течение несло плавучие острова, которые рассыпались и исчезали во время дождей; за ночь уровень воды порой поднимался на шестьдесят футов, что влекло за собой неминуемую гибель живых существ, не сумевших найти спасение на возвышенных местах.

Тысячи белых цапель парили над водой, и их резкие крики присоединялись к общему гаму; когда птицы садились на землю и затихали, эстафету принимали хищники, так что сельва не смолкала ни на мгновение.

Раз в месяц огромная смертоносная приливная волна высотой в двадцать футов неслась вверх по течению со скоростью пятьдесят миль в час, сметая и уничтожая на своем пути все живое, — лишь тогда рев волны заглушал голоса животных.

С заходом солнца наступила блаженная прохлада. Но от шума спасения не было.

* * *

Целый день индеец искал потерянный след.

Когда он понял, что окончательно сбился, то невозмутимо разжег костер, присел на землю рядом с дочерью и уставился на пламя.

Наконец он сказал, не глядя на девочку:

— Возле деревьев-коричников — вот где я потерял след. Животное направляется к горам, но знает, что я его преследую, поэтому намеренно уклоняется в сторону, чтобы меня запутать.

Марика вскочила на ноги и, смущенно улыбаясь, спросила:

— Пойдем считать гевеи?

Урубелава пожал плечами:

— Гевеи могут подождать. Мы возвращаемся.

Они повернули обратно, только теперь индеец шел зигзагами — сто шагов в одну сторону, потом в другую, обрубая длинным ножом лианы и ветви, преграждавшие путь.

Солнце висело низко над горизонтом, и косые желтые лучи проникали в гущу деревьев, отбрасывающих причудливые, порой зловещие тени. Заметив, что дочь испуганно поежилась, Урубелава сказал:

— Не бойся, здесь нечего бояться.

Он знал, что Марика страшится темноты, поэтому, когда они поравнялись с огромной стофутовой сейбой с многочисленными стволами, растущими из могучего основания, он сказал:

— Здесь. Мы проведем ночь здесь…

Ослепительно прекрасные орхидеи облепили серую кору лесного исполина, вокруг ствола бледно-зелеными змейками обвивались тонкие, упругие лианы и исчезали в толще ветвей, переплетение которых образовывало естественное убежище.

— Принеси сухие ветки для костра, — сказал Урубелава.

Вскоре девочка вернулась, волоча увесистую ветвь высохшей капироны и большой обломок бамбука. Урубелава развел костер и быстро заснул, завернувшись в одеяло.

* * *

Намокшая от вечерней сырости веревка все больше растягивалась.

Индеец сплел ее из льняных прядей, которые переплетал, связывал, вымачивал и протирал пчелиным воском, то и дело пробуя веревку на прочность, зажав ее между большими пальцами ног и изо всех сил натягивая руками. Закончив работу он обвязал веревку вокруг дерева и принялся с силой дергать, накрепко связывая ее в местах разрыва. Работа заняла целых три дня.

Это было давно. Теперь же веревка истрепалась и обветшала, а воск местами выели насекомые. Там, где воска не было, роса размягчала и растягивала веревку; здесь и возникали слабые места.

Бишу, когда к ней возвращалось сознание, исступленно грызла ненавистную веревку. Вскоре ей удалось прочно зажать узел коренными зубами, и она ожесточенно жевала его, раздирая волокнами губу. Открытую рану облепили отвратительные клещи карапатос и мушки пиум. Одно из кровососущих насекомых ужалило Бишу особенно жестоко, и она яростно за металась, пытаясь разорвать веревку лапой.

Внезапно веревка лопнула.

Бишу рухнула на влажную землю и мгновенно откатилась под прикрытие темной тени на прохладный мох. Лишь отлежавшись, она поняла, что наконец свободна и что опасность миновала. Боль была нестерпимой, но страх был еще сильней. Собравшись с силами, Бишу, прихрамывая, медленно потрусила прочь.

Она проползла под поваленным деревом, продралась сквозь тесно спутавшиеся лианы, обогнула рощицу высыхающего бамбука, вскарабкалась на поросший кустарником пригорок, соскользнула вниз, перебежала через ручеек и поползла по влажной траве…

Вскоре она увидела огонь. Он был почти незаметен — всего лишь кучка тлеющих углей. Над углями, скорчившись, сидел индеец.

Бишу, затаив дыхание, следила за ним… Затем с величайшей осторожностью попятилась под прикрытие листвы. Она уже знала, куда спрятаться — в небольшую пещеру, которую высмотрела по пути. Пещера оказалась длинная и такая узкая, что Бишу лишь с трудом протиснулась в темный проход. В конце извилистого хода образовался естественный грот, из которого наружу вело второе отверстие. Бишу проползла в грот, потом развернулась и залегла у выхода из пещеры, наблюдая за происходящим.

* * *

Как и другие индейцы племени аразуйя, Урубелава был хорошим следопытом. А уж в упрямстве ему не было равных, о чем свидетельствовало его имя. Он знал, что ягуар начнет петлять, почуяв погоню, поэтому довольно долгое время они с дочерью шли широкими зигзагами.

Внезапно индеец замер как вкопанный. Он наклонился, поднял с земли порванную веревочную петлю и изумленно сказал:

— Это моя веревка…

Бросив оружие, он присел на корточки и начал рассматривать петлю, недоуменно вертя ее в руках. Разобравшись, в чем дело, он задумчиво произнес:

— Зверь натянул завязанную вокруг шеи веревку и перегрыз ее.

Поднявшись, Урубелава прошел вдоль цепочки следов, тянувшихся по влажной почве, и с удивлением сказал:

— Здесь и еще здесь… следы четырех лап. А здесь снова три лапы. Животное выздоравливает.

Девочка кивнула и, не удержавшись, восторженно захлопала в ладоши. Урубелава нахмурился и недовольно сказал:

— Не жалей ее. Животное это всего лишь животное.

Марика согласно покачала головой, довольная, что отец не рассердился по-настоящему.

Следы были отчетливо видны: животное бежало быстро, не пытаясь их запутывать. Следы пересекали открытую прогалину, затем исчезали в сельве, где лианы так тесно переплетались среди ветвей, что внизу царил вечный полумрак. Далее следы вели через обширную поляну, но бесчисленные насекомые вынудили индейца снова искать спасения в сельве, где крошечные ядовито-красные клещи почти не водились. Когда индеец добрался до спасительной тени, его кожа покрылась багровыми пятнами и вздулась от многочисленных укусов. Улыбнувшись дочери, ожесточенно расчесывавшей руки и ноги, он протянул ей горстку измельченных табачных листьев и сказал:

— Пожуй их, пока я поохочусь.

Урубелава пошел на шум воды. Выйдя к быстрой речке, он постоял на скале, присматриваясь, а потом ловко подстрелил на мелководье жирную корбину. Вернувшись, он отдал рыбу дочери, чтобы та ее приготовила.

Девочка выплюнула жидкую табачную кашицу на ладони и натерла ею болезненную красную сыпь и волдыри от укусов сначала себе, потом отцу. Урубелава развел костер, они зажарили и съели рыбу и пошли по следам, но вскоре снова потеряли их.

* * *

Из своего убежища в пещере Бишу заметила капибару — огромного грызуна, всего раза в два уступавшего по размерам ей самой, четырех футов в длину и в добрую сотню фунтов весом. Вдоволь налакомившись сочными водяными растениями, капибара нежилась на солнце, лежа на спине и похрюкивая от удовольствия. Бишу убила ее одним сокрушительным ударом и втащила в пещеру.

Наевшись, Бишу запрятала остатки капибары среди камней в глубине пещеры и вернулась к наружному выходу. Там она лежала спокойно и неподвижно, и лишь легкое подрагивание хвоста выдавало, что Бишу бодрствует.

На горизонте сумрачного неба начали сгущаться угрожающие темные тучи. Завизжала гиена, обнаружившая лакомую падаль — остатки трапезы крупного хищника. До ушей Бишу доносились громкие стоны ревунов, пронзительные вопли попугаев, хриплые выкрики тукана — все они возвещали, что человека поблизости нет.

Распластавшись, Бишу вылезла из пещеры. Она чувствовала себя в безопасности. Ее гордая голова опять была высоко поднята, упругие мышцы вновь заиграли.

Бишу глубоко вдохнула прохладный ночной воздух и медленно, лишь слегка прихрамывая, ушла в дебри сельвы, которая принадлежала ей.

Глава 6

Темнота наступила пугающе неожиданно. Только что светило солнце, а в следующий миг сгустились сумерки и повеяло прохладой. Небо заволокло грозовыми тучами, и через мгновение на лес обрушились потоки воды.

Вскоре образовались целые реки; они быстро неслись по красноватой земле, подмывая берега, которые обрушивались во вздувшиеся бурные потоки, образуя маленькие плавучие островки, увлекаемые дальше течением. Сначала дождь означал для Урубелавы лишь одно: следы, по которым он шел, будут мгновенно уничтожены. На мгновение его охватило чувство досады, которое, однако, тут же прошло. Дожди представляли постоянную угрозу для индейцев. Урубелава хорошо помнил, как несколько лет назад его поселок, только что заново отстроенный после пожара, был смыт разбушевавшейся водной стихией. Тогда в живых осталось только тридцать жителей поселка из ста сорока.

Поэтому первой мыслью Урубелавы было найти крупное дерево, которое устояло бы под напором воды. Столетняя сейба, к которой он бросился сначала, имела слишком слабую корневую систему и могла обрушиться, когда волны размоют землю у ее основания. Держа за руку дочь, индеец продолжал бежать, пока не наткнулся на исполинскую цедрелу, футов в сто высотой и около десяти в поперечнике. Дерево за сотни лет успело обрасти целым лесом лиан, так что индейцу, чтобы добраться до ствола, пришлось прорубаться сквозь них с помощью мачете.

Прижавшись спинами к лесному великану, отец и дочь смотрели на дождь, который хлестал по их полуобнаженным телам; капли стекали по блестящей коже, образуя у ног ручейки. Рядом с ними обрушилась багряно-красная бальзамическая мирта, сплошь заросшая пунцовыми, пурпурными и желтыми орхидеями, — они даже почувствовали исходившее от коры благовоние.

Ноги индейцев, стоявших по колени в воде, стали замерзать. Урубелава срубил лиану, перебросил ее через один из нижних суков дерева и легко, как обезьяна, вскарабкался по ней. Устроившись в развилке ветвей, он втянул наверх и дочь. Под ними яростно бурлил и клокотал водный поток, зародившийся всего несколько минут назад. Внезапно невдалеке в тучах образовался просвет, в то время как вокруг стеной лила вода, разбиваясь барабанной дробью по листьям. Но там, где косые сильные лучи солнца прорезались сквозь ливень и сельву, весь лес вдруг озарился ослепительным огнем, сначала пурпурным, а потом золотисто-желтым. Яркая зелень расцветилась переливающимся радужным багрянцем. Над сельвой повисло удивительное зарево, от которого, казалось, запылала вода. Свечение усиливалось с пугающей быстротой.

Девочка, испуганно озираясь по сторонам, начала дрожать, но отец, которому уже доводилось видеть такое, успокаивающе улыбнулся:

— Это мокрый огонь. Он не причинит нам вреда.

Зарево уже зависло над деревьями, заполыхавшими огненным золотом. Лес засиял невиданной красотой. Холодный, меняющийся разноцветный огонь окружил индейцев и, казалось, слился с ними; даже тела их отливали пламенем.

Странное свечение исчезло так же внезапно, как и возникло.

— Видишь, оно не причинило нам вреда, — сказал Урубелава таким тоном, будто все содеял сам.

Марика посмотрела вниз. Земля, по которой они совсем недавно ходили, была затоплена. Небольшой питон отчаянно боролся с бурным течением Рядом мелькали, то и дело исчезая, ноги какого-то животного. Может быть, антилопы? Дождь не утихал.

Поблизости послышался страшный треск — исполинская сейба, под которой они совсем недавно укрывались, накренилась и начала падать. Удерживаемая несколько мгновений опутывавшими ствол лианами, она пьяно качнулась, а затем, обдирая ветви, рухнула в поток. Перекрывая рев воды и грохот опрокинувшегося дерева, истошно вопили птицы — шум стоял невообразимый. Посмотрев на упавшую сейбу, Урубелава похлопал ладонью по стволу приютившего их дерева, словно уверяя себя: уж эта цедрела прочно вросла корнями в землю, ее так легко не вырвать. Внезапно Урубелава решился.

— Мы пойдем туда, к горе! — сказал он, указывая направление. — Так будет лучше.

Девочка испуганно смотрела на прибывавшую воду. Но отец был непреклонен.

— Здесь неглубоко. Мы сможем идти вброд.

Марика кивнула. Урубелава первым соскользнул вниз по лиане и убедился, что вода доходит только до пояса. Он улыбнулся, посмотрел наверх и, когда девочка стала спускаться, подхватил ее за талию, чтобы не захлестнуло водой. Небольшие волны накатывались на них, но отец и дочь медленно, проверяя каждый шаг, начали продвигаться по направлению к горе.

Вырванное с корнями дерево, вращаясь, проплыло мимо них, рядом течение увлекало мертвого грифа. Внезапно земля под ногами задрожала, вздыбилась, и они оказались только по колено в воде. Девочка испуганно посмотрела на отца и, увидев страх на его лице, заплакала. Схватив ее за руку, Урубелава закричал:

— Скорее! Мы должны бежать отсюда!

Земля пришла в движение, словно заскользила под ногами… Огромный остров тесно переплетенных лиан, кустов и деревьев, смешавшихся в невообразимом хаосе, постепенно отрывался от твердой земли. Дерево поблизости пошатнулось и рухнуло, подняв фонтан грязи и ила вывороченными корнями, образовавшими причудливый изломанный узор на фоне неба.

Урубелава подхватил дочь и понес ее на руках, то и дело оглядываясь на громоздившиеся вокруг и угрожающие падением деревья. Рядом вздыбился и рассыпался массивный грязевый вал. Внезапно кусок острова осел и исчез под водой; два огромных дерева швыряло в водовороте, как спички. Малютка-антилопа пыталась удержаться на проплывавшем мимо стволе; ее огромные глаза были испуганно расширены, а уши тесно прижаты; переступая тонкими ножками, она балансировала на неустойчивом бревне. На глазах у индейцев оно перевернулось, и антилопа исчезла под водой; на мгновение ее голова мелькнула во вспененном потоке и потом скрылась навсегда.

Остров, уносивший индейцев, наткнулся на преграду — влажный горный склон, и движение его приостановилось. Еще миг, и со всех сторон потянулись корни, чтобы соткать сеть, которая надежно прикрепит клочок земли, пока следующий ливень не смоет его. А вокруг стоял свежий запах влажной сельвы.

Воздух почернел от бесчисленных птичьих стай, и на многие мили, куда ни кинь глаз, шла жестокая битва перепуганных живых существ за выживание. Многие из них не уцелеют в борьбе со стихией.

* * *

Бишу уносил водный поток, швыряя, как игрушку, из стороны в сторону, так что она старалась лишь удерживать голову над водой. Ливень не прекращался…

Наконец Бишу наткнулась на сломанный сук и вцепилась в него когтями; когда сук засосало в грязевую воронку, она что было сил оттолкнулась и рванулась к берегу. Вдруг отрезок суши, к которому она плыла, круто осел в воду; там, где только что была твердая земля, темнела грязевая жижа, а там, где возвышались деревья, торчали покореженные корни. Тяжелая ветвь ударила Бишу по спине; она отчаянно забарахталась, пытаясь удержать голову над водой, но хватала ртом только жидкую грязь. Подсознательно Бишу слышала крики других животных — кинкажу, цеплявшихся длинными полосатыми хвостами, коати, болотных оленей, броненосцев, антилоп, агути, гигантских выдр, которых поток относил все дальше и дальше от родных мест. Ночные обезьянки дурукури жалобно хныкали и стенали, тщетно пытаясь выбраться из воды, бурлящей, как в котле. Рядом с Бишу проплыла, рассекая желтоватую мутную воду заостренной головой, крупная анаконда. Змея прекрасно чувствовала себя в родной стихии. Мимо пронесло развороченный термитник, облепленный кишащей массой белых термитов, мечущихся вниз и вверх по конусу.

Неожиданно накатившаяся волна выбросила Бишу на вновь образовавшийся берег. Бишу проползла немного и впала в забытье…

Наконец ливень прекратился, выглянуло солнце, и сельва, в которой царил полный хаос, начала понемногу приходить в себя.

Открыв глаза, Бишу поначалу даже не могла пошевелиться из-за запекшейся на боках грязи. Она с большим трудом вырвалась из плена и отряхнулась, как собака. Солнце немилосердно пекло спину, и она забралась в тень поваленного дерева.

Принюхавшись, Бишу вновь учуяла ненавистный запах человека, и дрожь испуга пробежала по ее телу. Когда задул слабый ветерок, запах исчез, потом снова появился и усилился. Бишу попятилась и залезла в гущу зарослей дикого сахарного тростника, густо оплетенного лианами.

Здесь она будет терпеливо ждать и не сдвинется с места, пока не убедится, что находится в безопасности.

Глава 7

После ливня земля освежилась, восстановила силы, и беспорядочно перепутавшиеся растения уже тянулись корнями, чтобы зацепиться за почву. Животные находили новые убежища, а птицы кружили в поднебесье, высматривая старые насиженные места. Казалось, новая жизнь возрождалась на израненной земле.

Лежа на спине на влажном теплом мху в тени вывороченного с корнями дерева лупуны, Урубелава лениво потянулся и указал вдаль:

— Видишь ту гору? Мы пойдем туда.

— Но гевеи растут внизу, у реки, — возразила девочка.

Юная индианка сидела на земле, подогнув ноги. В волосы она воткнула ярко-желтый цветок — красный гребешок подстреленной отцом индейки пропал во время ливня.

— А, гевеи… — Урубелава рассеянно кивнул и, поднявшись на ноги, проверил, не покоробился ли лук. Потом сказал: — Мне нужно найти жир для смазки лука. Подожди здесь. Я скоро вернусь.

Когда отец ушел, Марика отправилась собирать хворост для костра. Она разыскала несколько веток, которые можно было легко расщепить ножом, и разложила их на солнце сушиться Потом приволокла небольшое деревце смолистой пентаклеры, что могло гореть даже сырым.

Когда отец вернется, все для костра уже будет готово так что ему останется лишь разжечь огонь.

Урубелава возвращался, перекинув через плечо убитого пекари. По обнаженной красной груди индейца тоненькими блестящими ручейками стекал пот. Пепел давно был смыт, и шрамы побагровели. При виде собранного дочерью хвороста Урубелава одобрительно кивнул и насадил пекари на торчавший рядом корень лупуны. Содрав с животного шкуру, он выбросил потроха в воду. Сам он был достаточно осторожен, чтобы не вступить в нее, так как река буквально закипела от стаи прожорливых пираний. Индеец быстро развел костер, вырезал кусок нежного мяса и бросил дочери, чтобы та его приготовила. Затем он аккуратно срезал небольшой пласт жира и тщательно протер им деревянные части лука.

Потом он заговорил:

— Наш зверь пойдет к реке, чтобы поохотиться на раненых животных, и оставит свежие следы, и тогда я его найду. На этот раз ему не уйти от меня.

Девочка медленно нарезала полупрожарившееся мясо на тонкие ломтики.

— Ягуару вовсе не обязательно идти к реке, чтобы охотиться, — ответила она.

— Этому обязательно.

— А чем он отличается от других ягуаров?

— Тем, что это самка, и она ранена. Она не способна охотиться с прежней ловкостью, поэтому умрет от голода, если не найдет животное, которое сможет легко убить.

Индеец получал огромное наслаждение от того, что мог наставлять дочь.

— После наводнения на реке останется много умирающих животных и таких, у которых сломаны ноги или хребет, так что им не спастись даже от раненого ягуара, — сказал он. — Он это понимает, поэтому именно туда пойдет охотиться. Я сделаю плот, мы поплывем по реке и будем искать зверя. Мы найдем следы, и больше я их не потеряю.

Взяв в руки кусок мяса, он вонзил в него острые, густо посаженные зубы и принялся пережевывать с таким усердием, что растаявший жир заструился по подбородку.

— Нужно обязательно предугадывать, как поступит животное, — сказал он. — Именно потому я хороший охотник, что думаю, как поведет себя животное.

Марика знала, что отец разыщет следы и выследит прекрасное животное, а потом убьет его. И даже сознание того, что за шкуру им заплатят деньги, на которые она купит материю для платья, не радовало девочку.

Закончив есть, Урубелава сытно рыгнул и, взмахнув ножом, велел дочери:

— Отыщи хорошее бальсовое дерево, которое можно срезать. Я сделаю плот.

Девочка отправилась в лес, а Урубелава еще раз смазал лук жиром пекари, чтобы оружие не утратило гибкости. Потом он прилег на спину в тени лупуны. Было приятно поваляться на мху в тенистой прохладе, ни о чем не заботясь.

А Марика размышляла о судьбе ягуара и никак не могла отогнать прочь печальные мысли… Когда они пытались связать животное, девочке показалось, что ягуар, которого она мысленно называла «бедным созданием», очнулся и взглянул ей прямо в глаза. Ей почудилось также, что в глазах животного таилась мольба. Глаза ягуара были огромные, темно-коричневые, с длинными ресницами и очень красивые. И в этих глазах отражались смертельный ужас и боль…

Марика отыскала бальсу, от мощного ствола которой отходило множество длинных и прямых ветвей, и поискала глазами лианы, которые понадобятся отцу, чтобы связать бальсовые ветви. Она увидела несколько лиан в зарослях сахарного тростника и радостно засмеялась, так как сахарный тростник попадался нечасто, а отец любил им полакомиться.

У девочки не было ножа, и она отгрызла кусок сладкого стебля зубами. Возвратившись к отцу, возлежавшему в тени и напевавшему под нос, она сказала:

— Я нашла бальсу и лианы, которыми ты свяжешь ветви плота. Это совсем рядом, вон там.

Урубелава довольно кивнул:

— Спасибо. Я даже не говорил тебе про лианы. Я очень рад, что ты сама догадалась.

Вытащив руки из-за спины, Марика показала отцу стебель сахарного тростника:

— Посмотри, что я еще нашла.

Урубелава восторженно захохотал, взял сладкий стебель и впился в него зубами; потом он встал и обратился к дочери:

— Проводи меня. Сначала я нарежу сахарного тростника, потом нарублю лианы и бальсовые ветви, и мы построим плот и поплывем на нем, куда захотим.

Возле зарослей тростника Урубелава отдал нож дочери, чтобы она нарезала сладких палочек, а сам подошел к бальсе и начал выбирать подходящие ветви. Чтобы выдержать тяжесть двух человек, хватило бы четырех-пяти крепких ветвей. Солнце уже спустилось, и Урубелава попытался сообразить, куда их принесло потоком. Расстояние значило для него мало. Индеец не затеряется даже в бескрайней сельве, ему достаточно не забывать того, что с раннего утра, когда солнечные лучи начинают пробиваться сквозь густую листву, они должны светить в уголок правого глаза, а потом, постепенно перемещаясь, обогревать лицо. Затем, рано или поздно, он заметит на горизонте контуры горной гряды, похожей на спящую девушку, и пойдет, ориентируясь на ее грудь, а там уже недалеко до родных мест.

Глядя на бальсу, Урубелава с чувством вины подумал о гевеях, из-за которых покинул поселок, но потом решительно выкинул эти мысли из головы. Ведь он сказал дочери: «Сначала мы должны поймать животное…»

Марика принесла нож и стояла, перекинув через плечо связку стеблей сахарного тростника и ожидая, пока отец срубит бальсовые ветви.

* * *

Несколько часов назад Бишу лежала почти в том самом месте, где сейчас работал индеец.

Она наблюдала, как он дремал в тени и как его дочь отправилась в лес на поиски дерева. Девочка прошла совсем рядом, и Бишу попятилась под прикрытие зарослей сахарного тростника. Какое-то мгновение она колебалась, не наброситься ли на беззащитную девочку, от которой исходил ненавистный запах преследователей… Что-то ее удержало, и она затаилась в зарослях, лишь кончик хвоста слегка подергивался.

Когда девочка начала жевать сладкие стебли, Бишу медленно, не спуская с нее глаз, отползла назад, пока плотный ковер листвы не скрыл ее. Потом она пустилась бежать, насилуя свое измученное тело и лишь слегка касаясь земли раненой передней лапой. Бишу не щадила себя, понимая, что должна раз и навсегда избавиться от опасности, которая постоянно оказывалась рядом в тот момент, когда ее меньше всего ждешь.

Оставив индейцев далеко позади, Бишу остановилась перевести дух, но у нее тут же закружилась голова. Раны снова кровоточили. Спотыкаясь и падая, Бишу слепо потащилась к стоявшему ближе всех дереву и, цепляясь за кору, стала медленно карабкаться по стволу.

Последние силы оставляли ее. Зарычав, она глубже вонзила когти в дерево, но удержаться не смогла. Бишу упала и лишилась чувств.

Высоко в ветвях расположились грифы. Для них наступила роскошная пора. Реки и болота кишели беспомощными животными, ранеными и умирающими. Грифы успели набить ненасытные утробы падалью, но сейчас снова высматривали, не представится ли случай поживиться.

Это были большие королевские грифы, с размахом крыльев более восьми футов. Черные крылья и хвосты резко выделялись на белом оперении туловища; лысые головы были кичливо и отвратительно разукрашены в алый, желтый, пурпурный и голубой цвет. Птицы отличались недюжинной силой — острые стальные клювы, способные одним ударом раздробить череп или молниеносно выклевать глаз, служили оружием и нападения, и защиты. Над грифами кружила стая кондоров во главе с чудовищных размеров вожаком, голову которого венчал темно-пурпурный, потемневший от возраста гребень. Кондору было больше двадцати лет, и его сила и коварство соответствовали возрасту. Белые перья местами пробивались на черных крыльях, и он парил немного в стороне от остальных, как бы подчеркивая свое превосходство. Кондор отличался ненасытностью и был способен одним ударом ноги со страшными когтями разорвать горло взрослого оленя.

Кондор попал в этот лес из высоких Анд. В течение многих лет его стая терроризировала окрестные леса. Индейцы давно заприметили кондора, и многие безуспешно пытались поймать его.

У индейцев был свой метод охоты на кондоров. Они терпеливо выжидали, затаясь в укромном месте, пока по вялому, медлительному полету птицы не определяли, что ее желудок плотно набит. Тогда они взбирались на возвышавшиеся над местностью деревья и наблюдали, как отяжелевший кондор спускался в гнездо, запрятанное среди скал. Индейцы, прихватив прочные веревки, с легкостью горных козлов карабкались на труднодоступные скалы, связывали огромную птицу, пребывавшую в полном оцепенении, и торжествующе волокли в свое становище.

Там, в центре поселка, они привязывали плененную птицу за ногу к дереву, где каждый останавливался, чтобы выразить восхищение мужеством охотника-скалолаза, поймавшего столь грозную добычу. Скоро, однако, кондор погибал, как его ни кормили, и тогда простодушные индейцы печалились — они любили животных и не понимали, почему те гибли в неволе…

Старый кондор внимательно рассматривал с огромной высоты распростертое в траве тело ягуара. В сознании чудовищной птицы любое животное, лежавшее на земле и не пытающееся укрыться, было умирающим. Он видел, что крикливо разукрашенные королевские грифы уже заняли наблюдательные посты на верхушках деревьев; потом они начнут перелетать с ветки на ветку — огромные птицы не отличались храбростью и приближались к добыче, лишь уверившись в ее полной беззащитности. Но это животное не шевелилось — значит, оно было мертвым.

Кондор спикировал и тяжело приземлился. Грифы, убедившись, что находятся в безопасности, тоже слетели вниз Гигантский кондор приблизился вплотную к распростертому телу, волоча исполинские крылья и вытягивая голую шею, безобразная голова вращалась по сторонам. Он жадно уставился на закрытые глаз Бишу, выжидая. Потом проковылял вокруг и посмотрел на другой глаз, напрягая длинную мощную шею для нанесения молниеносного удара; слюна заливала острый клюв. Другой кондор — самка — присоединилась к нему Она растопырила перья, давая понять, что готова умертвить жертву. Но стоило ей сделать шаг вперед, как самец угрожающе выбросил голову в ее сторону. Самка отскочила, пронзительно заверещав; в этот миг Бишу очнулась.

Она увидела целую дюжину уродливых птиц, слетевшихся к ней; тяжелые крылья заслоняли все небо, как крылья смерти.

В следующее мгновение Бишу вскочила и начала сражаться за свою жизнь — она инстинктивно понимала, что отврати тельные стервятники осмелились напасть, чувствуя, что она умирает. Резко, с быстротой молнии Бишу выбросила вперед мощную лапу. Страшный удар поверг огромного кондора на землю. Бишу одним прыжком бросилась прямо в стаю грифов Жертва превратилась в охотника; Бишу дралась когтями и зубами, щелкая челюстями и нанося разящие удары лапами Прижав старого кондора к земле, она разорвала зубами тонкую шею. Остальные птицы, отчаянно вопя и хлопая огромными крыльями, неуклюже взлетели в воздух.

Голова старого кондора была оторвана, и из шеи фонтаном хлестала кровь. Десятифутовые крылья судорожно трепетали Бишу набросилась на погибающую птицу и начала яростно разрывать когтями туловище, утоляя мучительный голод.

Насытившись жестким мясом, Бишу прилегла в прохладной траве на краю озерка с чистой свежей водой. Ее стошнило, и она закашлялась, но нашла несколько целебных травинок и съела их, чтобы облегчить рези в животе.

Поначалу она боролась с сонливостью. Но вскоре дневная жара спала, и начало смеркаться. Птицы засыпали на верхушках деревьев, тени которых все удлинялись; хищники вылезли из убежищ и приступили к охоте. Бишу услышала крики ночных обезьян и поняла, что наступила ночь; ей было слишком тяжело открыть глаза.

Вскоре она заснула.

Глава 8

Терпение Урубелавы было неистощимо.

Для индейца завтрашний день ничем не отличался от предыдущего Следующий день, а за ним еще один и все последующие дни будут такими же, ведь сельва существовала всегда, и индейцы не знали, что время имеет пределы.

Нарубив ветви для плота, Урубелава прилег поспать — жаркому солнцу потребуется два дня, чтобы высушить ветви.

Когда много веков назад холодный климат оттеснил людей к югу, перед человеком стояла проблема выживания. Здесь ему выжить было просто. Более двадцати тысяч видов растений произрастало в бассейне Амазонки. Солнце давало человеку тепло, и всюду, где бы он ни ступал, находилась вода. Высокие деревья предоставляли тень, а кустарники с мягкой корой — одежду. Из древесины генилы человек мастерил стрелы и копья, а из прочных рыбьих костей — наконечники для оружия. Желтоватые ветки капироны служили для разведения костров, из ветвей бальсы человек делал плоты, а исполинские сейбы указывали ему направление на время странствий. Из пальмовых листьев человек сплетал хитроумные ловушки для рыбы, если же ему лень было их делать, к его услугам имелись бесчисленные парализующие яды. Здесь было великое множество фруктов и лечебных трав.

Но самое главное, здесь почти не водились опасные для человека хищники. Крокодилы не страшны, если держаться от них подальше; кровожадные пираньи представляют угрозу только безумцу, безрассудно опустившему руку или ногу в воду поблизости от их смертоносной стаи; единственный по-настоящему опасный хищник, ягуар, предпочитает более легкую добычу и редко нападает на человека. Даже насекомые, казалось, жалили только чужеземцев, чья кровь имела странный привкус; индейцев же они почти не трогали, разве что на открытых отмелях по берегам рек. Но ни один человек в здравом уме не появится на отмели, кишащей черными массами дневных москитов пиум, мушек мотука с копьевидными хоботками или отвратительных жалящих барбейро.

* * *

Марика разрезала плод хлебного дерева и накрошила ломтики в котелок. Сверху она долила речной воды, поставила котелок на огонь и присела рядом, наблюдая за пламенем и время от времени помешивая беловатую кашицу. Дождавшись, пока варево остынет, девочка обмазала им нижние ветви дерева на песке, возле которого раньше заприметила следы куропаток. Подумав про «бедное создание», Марика опечалилась, но потом вспомнила про ярко-красную ткань и спросила отца:

— Когда ты найдешь ягуара, мы пойдем считать гевеи?

Урубелава кивнул:

— Конечно. За этим мы и пришли сюда.

Перед заходом солнца Урубелава еще раз перевернул бальсовые ветви, чтобы они высыхали равномерно. Найдя плоский камень, он заточил о него свой нож. Когда сгустились сумерки, они зажарили и — съели трех куропаток, пойманных на птичий клей. День, неотличимый от всех остальных, подошел к концу, отец и дочь легли, накрылись одеялом и уснули.

* * *

На рассвете Бишу проснулась. Ее окружал аромат влажной теплой древесины и резкий запах папоротников. Инстинктивно потянувшись, она взвизгнула от боли, и тут же вместе с воспоминаниями обо всем, что произошло, к ней вернулась бдительность.

Она учуяла поблизости добычу. Желудок был пуст, и Бишу стала осторожно подкрадываться по влажной от утренней росы траве, ориентируясь на нюх. Какой-то мелкий зверек — Бишу даже не заметила кто — метнулся в сторону, услышав приближение хищника. Вскоре Бишу увидела следы тапира четыре пальца на передних ногах и три на задних. Рядом валялись наполовину съеденные пальмовые орехи. Подняв голову, Бишу услышала фырканье уродливого, с обрубленным телом, тапира, плюхнувшегося в воду. Она повернулась, чтобы последовать за ним, болезненно хромая и пытаясь подчинить своей воле не слушавшиеся лапы. Тапир двигался медленно, и она была уверена, что легко его догонит. Проковыляв по проделанному тапиром проходу в кустах и выйдя к воде, Бишу увидела, что тапир стоит на мелководье, повернув голову, и смотрит на нее.

Запах тапира был настолько сильным, что Бишу, испытывая голодные рези в желудке, бросилась в воду. Блестящую на солнце водную поверхность устилал ковер зеленых листьев и желтых кувшинок, сомкнувшихся за головой Бишу. Тапир же нырнул и больше не появлялся. Он был способен пробыть под водой довольно долго и мог вылезти на берег далеко от места, где нырнул.

Бишу с трудом выбралась на сушу.

Инстинкт заставил ее отправиться на поиски сильно пахнущего растения, которое Урубелава называл пихикапу. Как заболевшая кошка ест траву, Бишу проглотила содержащее атропин растение, чтобы облегчить причиняющие столько мук боли в животе. Вскоре она настолько окрепла, что смогла залечь на берегу, свесив в воду переднюю лапу в надежде подстеречь неосторожную рыбу. Ей посчастливилось поймать крупную черную корбину, которую она с жадностью съела. Покончив с рыбой, Бишу побежала вдоль травянистого берега, нависавшего над водой. Движения ее понемногу приобретали прежнюю упругость и изящество.

Миновав крутую излучину, Бишу услышала знакомый рев водопада; она помнила и излучину, и этот водопад. Бишу инстинктивно оглянулась на находившийся всегда в том месте муравейник и увидела, что он весь разворочен недавно пронесшимся потоком, но кишит мириадами крохотных белых муравьев. Бишу обогнула муравейник и побежала туда, где произрастала знакомая миртовая рощица. Она обнаружила, что все мирты лежат опрокинутые, а на одном из вздыбившихся к небу корней расселся крупный тукан с желтым клювом. Тукан близоруко воззрился с насеста на Бишу, смешно подергивая головой из стороны в сторону, потом внезапно сорвался в воздух, хрипло и пронзительно возвещая об опасности.

Бишу продолжала бежать, не останавливаясь и не обращая внимания на глупую птицу.

Вскоре она достигла водопада, где вода разбивалась фонтаном брызг о каменную преграду, перекатывалась через торчащие, острые, как зубы, обломки скал и круто устремлялась вниз на сотню или больше футов, вспениваясь и бурля в небольшом зеленом водоеме. Сбоку над водопадом нависала желтоватая скала в форме чаши; горстки влажной земли, чудом сохранившейся на ней, хватало, чтобы удержать корни дюжины крупных блестящих малиновых лилий, каскадом спускавшихся на длинных стеблях до самого основания водопада.

На краю каменной чаши примостился толстый темно-красный с белым гоацин, таращившийся на низвергающийся поток, словно прикидывая, сколько усилий будет стоить попытка перелететь на другой берег. Загнутыми когтями, которые проказливая природа поместила прямо на кончики крыльев, птица прочно удерживалась за поверхность скалы. Гоацин лениво повернул в сторону приближающегося ягуара голову, увенчанную ярким хохолком, поморгал длинными ресницами и, нырнув в воду, скрылся из виду. Бишу проводила птицу взглядом — еще недавно она схватила бы добычу, прежде чем неуклюжий гоацин успел бы заметить приближение опасности.

Гоацин — удивительная птица. Она терпеть не может летать и чувствует себя под водой лучше, чем в воздухе. Она способна плавать под водой, как рыба, а вылезая потом на сушу с мокрым оперением, цепляясь когтями, взбирается, словно ящерица, в свое глубокое гнездо, устроенное из палочек и сучьев в нависающих над водой ветвях.

Возле водопада грохот разбивающегося потока был нестерпимый, но Бишу обрадовалась этому шуму. Водопад, благоухающие мирты и даже развороченный муравейник значили для нее одно: приближение к дому. Запрокинув голову, Бишу увидела сотни круживших высоко в небе ибисов — алые пятна на нежно-голубом фоне, где расходились пышные белые гроздья облаков.

Валуны на краю водопада матово блестели па солнце. За ними начиналась короткая цепочка плоских камней, между которыми струилась вода; далее торчал большой острый обломок серого гранита, за которым пролегла широкая водная полоса — через нее Бишу предстояло перепрыгнуть на высокое дерево, пробивавшееся из расселины в утесе на противоположном берегу, где расстилалась сельва; а на горизонте виднелись горы.

Бишу не раз приходилось переправляться в этом месте; все было ей знакомо. Она стояла, опираясь передними лапами о плоский камень; под брюхом кипела стремнина. Бишу подтянула вперед задние лапы и на мгновение замерла, чтобы не потерять равновесие перед трудным прыжком на мокрую гранитную глыбу. Где-то невдалеке послышался надтреснутый зов попугая; пронзительно заверещала обезьяна, призывая непослушное потомство. Шум леса тонул в грохоте водопада в воздухе стояла сплошная пелена мельчайших брызг.

Бишу попробовала больную лапу, перенеся на нее вес тела. Как ни странно, боль уже отдавала в шею, и Бишу, пытаясь облегчить ее, замотала головой.

Оценив расстояние до острой глыбы, Бишу перемахнула через поток и спустя мгновение ощутила под подушечками лап холодную мокрую поверхность гранита. Она поскользнулась, но не успела испугаться, так как инстинктивно обрела равновесие; она находилась посреди стремнины — самое страшное осталось позади. Крепко упираясь широко расставленными для устойчивости лапами, Бишу оглянулась на бурлящую воду и посмотрела вниз, где у основания крутого водопада разбивалась и пенилась вода.

Там, где находилась Бишу, фронт водопада резко уходил в сторону, вправо от нее, так что она переправлялась под углом — водная поверхность была здесь гладкой, и, несмотря на быстрое течение, вода не вспенивалась. По другую сторону высилось большое дерево; Бишу прикинула, что легко сможет залезть на него.

Но сначала надо перебраться через полосу воды…

Тело Бишу подобралось для прыжка. Вытянув передние лапы и подогнув задние, она напрягла все мышцы и прыгнула, словно распрямляющаяся пружина. Она едва не сорвалась, хвост и задняя лапа оказались в воде, но Бишу преодолела сильное течение и в следующий миг уже карабкалась по мокрому стволу старого дерева.

Добравшись до развилки, она прилегла, чтобы дать отдых измученному телу, набрать воздуха в судорожно вздымающиеся легкие и унять боль в животе. Внезапно наклон ветвей, за которые она держалась, начал меняться. Одна сторона кроны медленно, как бы нехотя, кренилась к воде, другая поднималась. Бишу развернулась, пытаясь обрести равновесие, но дерево с жутким треском обрушилось и перевернулось, на мгновение зависнув над краем водопада, словно морской бог, вынырнувший из пучины Извилистые корни, казалось, судорожно ощупывали непривычную воду, тщетно пытаясь найти, за что зацепиться.

Потом вода поглотила их.

Толстый стержневой корень, годами прораставший под скалу, со зловещим скрежетом оборвался, и древнее дерево рухнуло в поток. Где-то среди ветвей, глубоко под водой, Бишу отчаянно сражалась за свою жизнь. Воздух лишь наполовину заполнял легкие, а все тело разрывалось от невыносимой боли; от давления воды раскалывалась голова — Бишу хотелось завизжать от страха и боли. Она бешено вертелась, пытаясь освободиться из объятий спутанных ветвей, которые подобно щупальцам душили ее и утаскивали под воду.

Бишу удалось вырваться, но дерево резко перевернулось, и когда Бишу вынырнула, то оказалась уже на самом краю водопада, над разверзшейся бездной, готовой поглотить ее.

Казалось, она провисела там целую вечность, прежде чем начала падать, рассекая лапами воздух. Бишу услышала отчаянный вопль и поняла, что он вырвался из ее горла.

Потом она ударилась.

Остатки воздуха вышибло из ослабевших легких, и Бишу, перевертываясь, увлекаемая водоворотом, начала тонуть в зеленой воде, чувствуя, что внутри все обрывается. Глаза были открыты, но она ничего не видела. Она ударилась о дно, и острые камни впились в затылок; потом поток выбросил ее на поверхность, и Бишу, инстинктивно успев открыть рот, заглотнула огромную порцию спасительного воздуха. Невероятно, но она была еще жива. Тело онемело и не слушалось.

Ее опять швырнуло на спину, и в легкие ворвалась вода. Перед затуманенным взором мелькнули деревья. Бишу попыталась поплыть к ним, но водоворот подхватил ее и закружил волчком. Она свернулась в клубок, зарыв голову в живот, но вода сама вырвала ее из своего плена — мощный поток подхватил Бишу и, вертя, как пушинку, бросил к берегу… И вот она уже ощутила под собой мягкий ил, и всякое движение прекратилось.

Долгое время Бишу лежала не шевелясь, не в силах заставить себя отползти в какое-нибудь укрытие. Когда она на мгновение подняла непослушную голову, все вокруг — илистый берег, деревья и кусты, желтые, алые и пурпурные огоньки орхидей и стреляющая боль в голове — слилось в мелькающий калейдоскоп.

Боль взорвалась внутри, и Бишу, не в силах дальше сдерживаться, жалобно заскулила и впала в забытье.

Высоко в ветвях сгрудилась стайка обезьян. Они разглядывали Бишу и возбужденно вопили. Один детеныш, нескольких недель от роду, жалобно хныкал. Бишу лежала, глубоко погрузившись в шоколадный ил — безжизненная, словно буровато-желтый комок спутанной мокрой шкуры. Рев бурлящей воды и грохот водопада были ей не слышны.

Глава 9

Он поклялся, что отыщет следы, и он отыскал их.

Урубелава был уверен, что один из таинственных богов, которым он изредка молился, помог ему найти следы. Сейчас, стоя по колено в черном иле, индеец перетаскивал громоздкий, но, несмотря на это, легкий плот через пороги, где стремительное течение грозило вырвать из рук и унести утлое сооружение. Урубелава знал, что впереди, ниже по течению, находится водопад, поэтому хотел заранее переместить плот на более спокойную воду.

При помощи грубого весла, которое выстругал своим мачете, Урубелава осторожно вел плот возле самого берега, где густой ил и водоросли замедляли скорость течения. Время от времени плот застревал в иле или на мелководье, и Урубелава с трудом удерживался, в то время как вода стремилась вырвать бальсовые бревна у него из-под ног.

Индеец срезал длинную лиану и бросил дочери, чтобы та привязала лиану к одной из низко нависавших над водой ветвей. Теперь плот медленно, по нескольку ярдов спускался по направлению к узкой протоке, которая отшнуровывалась от реки вблизи того места, где вода устремлялась в пропасть (в пропасти — индейцу это было точно известно — обитали лесные дьяволы).

Внезапно девочка остановилась, опустила толстенную лиану и, стоя по пояс в илистой воде, уставилась на берег. Высохшее, но все еще ярко раскрашенное крылышко погибшей птички висело подобно раскрытому вееру, зацепившись за пучок зеленовато-желтых лиан, свешивавшихся до самой воды с высоченного эвкалипта. Урубелава считал, что он ублажает злых духов приятным ароматом. Вот и сейчас он решил, что Марика, заметив эвкалипты, подумала, не стоит ли разжечь костер, чтобы духи помогли найти ягуара. Но девочка смотрела не на стройные деревья и даже не на яркие перья, которые в любое другое время обрадовали и восхитили бы ее.

В следующий миг Марика обернулась к отцу и тут же поспешно, почти виновато отвела взгляд в сторону.

— Что там, дочка? Эвкалипт? Я вижу его! — крикнул Урубелава.

Девочка не ответила, и в том, как она пыталась не смотреть на отца, было что-то неестественное, словно она старалась солгать.

Урубелава подождал, пока Марика обвязала лиану вокруг корня мангрового дерева, и пустил плот по течению. Потом, вместо того чтобы последовать за дергавшимся из стороны в сторону на конце лианы плотом, решительно направился к раскрашенным перьям. Течение было сильным, и индеец с трудом рассекал широкой грудью мутную воду. Добравшись до берега, он увидел их…

По илистому берегу вела цепочка глубоких, четко очерченных следов. Их было шесть, семь, восемь — больше, чем он мог сосчитать… Индеец сразу заметил, что одна передняя лапа едва касалась земли, а следы располагались неравномерно, как будто животное хромало. Он тихо промолвил:

— Это мой ягуар.

В лесу обитали тысячи ягуаров, но этот отличался от остальных для наметанного взгляда индейца, как один человек от другого.

Урубелава взглянул на дочь. Девочка опустилась на землю и сидела сгорбившись, удрученная, не решаясь посмотреть на отца, что опечалило Урубелаву несравненно больше, чем ложь ее молчания.

На какой-то миг он подумал, что должен ударить ее разок, не слишком сильно. Потом решил этого не делать и, несмотря на то что был очень разгневан, спокойно спросил:

— Неужели животное тебе дороже собственного отца?

Девочка заплакала, но Урубелава не знал, отчего она плакала: осознав свою вину или жалея «бедное создание». Он сказал:

— Вставай. Мы пойдем по следам.

Марика медленно поднялась на ноги, взглянула на плот и спросила:

— Мне снова тянуть лиану?

Урубелава отрицательно помотал головой и ответил:

— Нам больше не нужен плот.

— Нельзя оставлять его здесь.

— Я знаю, — сказал Урубелава. — Ведь если плот обнаружат десатитос…

Он спрыгнул в воду и одним ударом мачете обрубил лиану. Течение подхватило плот и понесло к водопаду. Урубелава расхохотался, глядя, как плот, на постройку которого у него ушло два дня, налетев на скалу, встал на дыбы, взлетел в воздух и славно завис на мгновение, прежде чем рухнул вниз и раскололся. Индеец показал пальцем на рассыпавшиеся бревна и громко крикнул, перекрывая рев водопада:

— Пусть он достанется дьяволам!

Девочка тоже рассмеялась. Ее печаль рассеялась столь же быстро, как налетела, к тому же она догадалась, почему смеется отец. На какой-то миг рассыпавшийся плот напомнил дом Акурибы, который обрушился сразу после того, как хозяин закончил его постройку. Акуриба был их соседом по поселку и делал все не так, как надо, а его обвалившийся дом уже долгое время служил мишенью для насмешек. Урубелава сказал, покатываясь от хохота:

— Дом Акурибы помнишь?

Это было одно из веселых происшествий, о которых никогда не забывали.

* * *

Когда следы исчезли на каменистой почве, Урубелава пометил последний из отпечатков, воткнув в него длинную палку, которую мог увидеть издалека. Потом он описал вокруг палки круг, внимательно разглядывая землю; ничего не обнаружив, он проделал еще один круг, большего радиуса. С третьей попытки индеец заметил в одном месте примятую траву и сломанную веточку, а немного поодаль увидел на коре дерева свежие царапины от когтей.

Урубелава воткнул в отпечатки на земле еще несколько веток, посмотрел на получившуюся линию и уверенно зашагал вдоль берега, не оглядываясь. Он знал, что дочь следует по пятам. Скоро он сбился со следа, но наткнулся на развороченный муравейник, кишащий белыми муравьями; возле муравейника на берегу виднелся сплошь облепленный муравьями рыбий остов.

Индеец приник к траве, внимательно рассматривая ее, потом сказал:

— Она лежала здесь на берегу. Она поймала корбину, съела ее и пошла туда, к белой воде возле скал. — Тут он заметил следы тапира, возле которых разглядел знакомые отпечатки лап ягуара. — Нет, — уверенно произнес он, — она не пошла к скалам. Она пыталась поймать тапира, но даже такой медлительный зверь скрылся от нее. Без еды она скоро погибнет. Животное, как и человек, не проживет без пищи; если она погибнет, ее растерзают грифы — и от шкуры ничего не останется. Мы должны торопиться…

Урубелава двигался уже быстрее, почти бегом, посматривая вверх на алых ибисов, круживших высоко в голубом небе.

Достигнув гранитного выступа на краю водопада, он присел на корточки и внимательно осмотрелся. Потом встал и, вытянув шею, посмотрел на противоположный берег.

— Вот где она пересекла реку, — указал он на цепочку камней, тянувшихся вдоль края водопада.

— Зачем животному понадобилось перебираться через реку? — изумилась Марика. — Ведь один берег ничем не отличается от другого.

Урубелава взглянул на дочь и рассмеялся:

— Ты глупая женщина. Животное спешит домой, в горы по другую сторону реки. Оно не знает, что умрет, прежде чем их достигнет. Оно не знает, что придет Урубелава со своими стрелами и убьет его. Одной стрелой, говорю тебе. — Ткнув себя в шею коротким мясистым пальцем, он добавил: — Вот сюда, в шею, попадет моя стрела. Шкура не будет испорчена.

Они стояли бок о бок и смотрели на заводь далеко внизу, куда низвергался с большой высоты водный поток. Девочка заметила, что отец перевел взгляд на цепочку камней на гребне водопада, словно оценивая расстояние между ними на тот случай, если придется переправляться. Подумав об этом, она невольно поежилась.

— Подожди здесь, — велел Урубелава.

Он вытащил мачете и пошел в лес. Вскоре он возвратился, неся в руках длинный стволик стройной цезальпинии и на ходу обрезая ветви, пока деревце не стало похоже на гигантское копье.

Сидя на корточках, Марика наблюдала, как отец, балансируя на плоском камне, потыкал шестом камни впереди, испытывая их устойчивость. Затем он легко перемахнул на серую гранитную глыбу. Глыба была скользкая от воды и мха, но индеец прочно стоял на своих сильных ногах, пальцы которых не уступали в цепкости пальцам некоторых животных. Опустив шест в воду и не нащупав дна, он поскреб рукой шрамы на груди — девочке в одиночку не преодолеть такую преграду.

Вернувшись на берег, Урубелава срезал длинную лиану и бросил один конец дочери, чтобы та повязала лиану вокруг талии. Затем, посмеиваясь над страхом Марики, он перебрался вместе с ней на гранитную глыбу. Потом, держа в руках конец лианы, легко перескочил на белые камни, настолько острые, что они поранили огрубевшие ступни его мозолистых ног. Обернувшись к дочери, он крикнул, пытаясь перекрыть грохот водопада:

— Давай! Прыгай!

Девочка послушно прыгнула так далеко и высоко, как только могла. Она почувствовала, что лиана врезалась в талию, а через мгновение ее босые ноги ощутили под собой острые камни, и она, споткнувшись, упала; но Урубелава крепко натягивал лиану и помог дочери подняться на ноги. Она порезала о камни руки, но смеялась, потому что отец тоже смеялся.

— Теперь совсем легко — два шага, потом еще один… — Урубелава потыкал шестом в воду, показывая, что дальше уже мелко.

Скоро они выбрались на мокрую траву по другую сторону реки.

Урубелава еще долго покатывался от хохота, представляя, как они могли поскользнуться и сорваться в пропасть, где обитали дьяволы. В мире индейцев не было ничего забавнее несчастья, которое не случилось.

Вскоре он поднялся на ноги и принялся рыскать по сторонам, разыскивая следы. Не найдя их, он взглянул на солнце и сказал:

— У нас еще есть время. Сначала нужно поесть, а потом мы найдем животное.

Урубелава заострил конец шеста и отправился к небольшому речному рукаву, где течение было не столь сильное, но достаточно быстрое, чтобы вода оставалась прозрачной. Он замер на берегу, держа над головой шест, как копье, и с первого же удара пронзил замечательную арапаиму, более четырех футов в длину и такую тяжелую, что ему пришлось призвать на помощь дочь, чтобы вытащить рыбу на берег. Пока Марика потрошила и чистила добычу, Урубелава разжег костер. Они насадили рыбину на шест, словно на вертел, и изжарили. Наевшись до отвала, индеец внезапно заметил кровь на ногах дочери и вспомнил про острые камни; достав пригоршню пепла, он аккуратно втер его в раны себе и дочери.

Теперь они отдохнут. Потом со свежими силами отыщут ягуара.

* * *

Когда Бишу пришла в себя, ей сначала показалось, что задние лапы отнялись — она их не почувствовала.

Задние лапы служили мощным оружием. Ими она убивала: подтянув к животу, распрямляла их с неимоверной силой словно стальные пружины. А теперь эти прекрасные лапы отказывались ей повиноваться. Бишу тихо скулила, сознавая собственную беспомощность.

Она инстинктивно посмотрела вверх, вспомнив грифов и исполинского кондора, которого умертвила с помощью задних лап.

Бишу не знала, сколько пролежала без сознания; она снова ощущала голодные рези в желудке, но понимала, что уже не в состоянии облегчить муки голода, чтобы сохранить силы, необходимые для выживания. Инстинкт выживания довлел над ее сознанием, заглушая боль, голод и остальные чувства.

Бишу заставила себя пошевелиться и, подтягивая отяжелевшее тело передними лапами, с трудом заползла под укрытие прохладных папоротников.

Рядом проползла змея, плотное серое туловище которой на спине украшали крупные ромбы, а плоская треугольная голова была снизу окрашена в ярко-желтый цвет. Это была кайсака, копьеголовая змея, способная напасть без предупреждения. Змея внимательно следила за Бишу, уставившись прямо в глаза, зрачки у нее были как у кошки. Бишу отвернулась и заползла глубже в кусты. Вытянув передние лапы, она вцепилась когтями в обломок ствола пальмы, подтянула тело и оглянулась. Змея исчезла, но Бишу даже не слышала, как она уползла. У самого основания пальмы тесно переплелись в клубок желтовато-коричневые суруруку. Бишу инстинктивно не любила змей, хотя знала, что большинство из них не причинит ей вреда. Она заметила коралито, несколько анаконд и еще одну кайсаку — любая из змей способна наброситься, если ее потревожить. Бишу боялась здесь оставаться. Она решила во что бы то ни стало выбраться из этого сырого и гиблого места.

Скользкий глинистый берег, на который предстояло взобраться Бишу, был к тому же и крут. Несколько раз она терпела неудачу — добравшись почти до середины предательского склона, срывалась и съезжала вниз. Но постепенно Бишу приноровилась: медленно подтягиваясь, цепляясь лапами за малейший выступ, она забралась на берег.

Там, наверху, она отыскала укромное место, чтобы отлежаться и передохнуть. Устроившись поудобнее, вконец обессилевшая и голодная, она мгновенно заснула.

Внезапно Бишу проснулась — до ее чуткого слуха донесся шорох. Она учуяла запах добычи: невдалеке, ничего не подозревая, несколько оленей пощипывали нежные побеги акации. Бишу поняла, что олени уже заметили ее, так как самец внезапно оторвался от еды и уставился прямо на нее — но страха в его глазах не было. Неужели она так ослабела, что даже безобидные олени поняли это? Она попыталась подняться, но ноги подогнулись, а олени умчались прочь, скрывшись в густых зарослях. Издали донесся охотничий клич другого ягура; где-то совсем рядом крикнул водяной опоссум, плескавшийся на мелководье. Бишу поползла к воде, но опоссум услышал ее приближение и спрятался. Рыжевато-коричневая обезьянка мармозетка с длинным хвостом и с мордочкой, похожей на черную маску, как у ночного грабителя, охотилась на спящих бабочек в ветвях над головой Бишу. Стайка дурукули с пушистыми хвостами и красноватым мехом отлавливала насекомых на стволаА деревьев. Глаза Бишу слезились, и она потерла голову о влажную траву.

Далеко на горизонте виднелись горы — синевато-пурпурные, с золотистыми полосками там, где их заливали последние лучи заходящего солнца. Высоко в горах за обширной равниной был дом Бишу.

Рано утром, проснувшись, Бишу учуяла родной запах. Опираясь на передние лапы, она осторожно выглянула из-под поваленного дерева, под которым пряталась. Она ничего не увидела. Тогда она медленно поползла вперед и наконец заметила их.

Совсем близко в кустах стояли и настороженно смотрели на нее два маленьких, несколько недель от роду, детенышей ягуара. Сначала они не двигались с места, потом самый смелый из них — это был самец — опасливо приблизился и обнюхал Бишу, но тут же, точно устрашившись, отступил. Подождав немного, он снова подкрался к Бишу, словно желая выяснить, почему она не отвечает на приветствие.

Второй детеныш — самка — присоединился к нему. Вдвоем они обнюхали Бишу, потом самочка вытянула маленькую лапу и легонько ударила Бишу по носу. Видя, что Бишу не хочет с ними играть, маленькие ягуарята заскулили и потрусили прочь. Вскоре они примчались обратно, с ходу налетев на Бишу и перекатившись через ее спину. Некоторое время они продолжали играть, но Бишу лежала неподвижно. Наконец ягуарята устали, принялись широко зевать и побрели восвояси — только зеленые вайи папоротников выдавали их путь.

Когда они ушли, Бишу опять заснула. Открыв глаза, она увидела, что уже наступила ночь. Муки терзавшего ее голода были невыносимы.

И вдруг появилась пища.

Сперва Бишу учуяла запах, а потом услышала шорох в кустах. Маленький самец волочил за собой ножку только что убитого детеныша тапира — тапир был совсем крошкой, не старше двух Юных ягуаров. Детеныш убил детеныша. Закон сельвы: тот, кто не может выжить, отдает свою жизнь, чтобы выжил другой. Маленький ягуар, напрягая короткие, неокрепшие лапы, подтащил мясо ближе к Бишу и сбросил на землю возле ее головы. Маленькая самочка за его спиной облизнула губы и широко зевнула во всю пасть, давая понять, что происходящее ее не интересует. Бишу вытянула лапу, подтянула свежее мясо к себе и жадно впилась в него зубами. Давно она так не пировала!

Ягуарята оставались рядом, наблюдая, как она ест. Когда взошло солнце и сельву окутал удушливый запах испарявшейся ночной влаги, маленькие ягуары незаметно ушли и больше уже не возвращались.

Наевшись досыта, Бишу забылась в глубоком сне.

Во сне она потянулась задними лапами, но даже не почувствовала, что в измученные мышцы вновь возвращаются силы. А когда спустилась ночь, Бишу медленно выбралась из своего убежища, постояла, глядя на залитый лунным светом лес, на таинственные тени и яркие пятна голубого света. Потом уверенно, лишь чуть-чуть прихрамывая, углубилась в сельву.

Глава 10

Замешательство индейца было очевидным. Он сощурился, поскреб ногтями подбородок, покачал головой из стороны в сторону и снова, в который раз, принялся рассматривать только ему видимые следы в траве, иле, на песке и камнях. Затем присел на корточки и легонько прикоснулся к земле, словно пальцы могли сказать больше, чем острое зрение. Выпрямившись, он поцокал языком и, словно не веря своим глазам, в недоумении помотал головой.

— Посмотри на эту илистую промоину, посмотри хорошенько, — сказал Урубелава и пошел вдоль заполненного грязью и илом полувысохшего рукава реки, описывающего полукруг радиусом около сотни футов, чтобы вновь возвратиться к реке…

— Понимаешь, что это значит? — спросил он, пройдя вдоль всего рукава и вернувшись обратно. — Животное, выбравшись из воды, должно было пересечь эту грязную полосу. Но здесь нет никаких следов. Мы видели, где оно переправилось через реку. Верно? Поэтому животное могло выбраться на берег только здесь, где вся земля, на которой мы сейчас стоим, окружена полоской ила, вроде той канавы, что Акуриба пытался вырыть вокруг своего дома, помнишь? — На этот раз, вспомнив про Акурибу, он даже не улыбнулся — он был слишком озадачен и обеспокоен. Урубелава продолжал: — Там, где животное проходит по грязи, оно оставляет следы, по которым его можно выследить. Я прав?

Марика энергично закивала. Великий охотник не мог ошибиться.

Урубелава широко развел руками:

— Не могло ведь животное спрыгнуть с водопада?

Девочка засмеялась и сказала:

— Все-таки ягуар спрыгнул.

Долгое время Урубелава молчал, затем мрачно промолвил:

— Именно так я и думал. Животное спрыгнуло вниз с водопада.

Сказав, он пожалел, что выдал эту идею за свою собственную, так как отступить теперь не сможет. Надо было ответить презрительным тоном: «Как могло животное спрыгнуть вниз? Ведь оно погибло бы…» Но, поразмыслив, Урубелава решил, что ягуар и впрямь мог упасть с водопада и теперь лежит, отдавшись на милость грифов или дьяволов или дожидаясь, пока придет кто-нибудь с острым ножом и снимет с него шкуру Чем больше индеец думал об этом, тем сильнее убеждался, что так все и обстоит на самом деле, а посмотрев на дочь, принял окончательное решение. Марика догадалась, куда клонит отец, и не на шутку перепугалась. Урубелава, заметив волнение дочки, успокаивающе произнес:

— Не бойся. Подожди здесь. Я спущусь вниз и посмотрю, не прячется ли там наш ягуар.

— Но там же дьяволы!

— Я сумею постоять за себя. Только найди мне юкку.

Юкка — сочное, мясистое растение ярко-желтого цвета, произрастающее по берегам рек и, по поверью, смертельно ядовитое. Пока девочка искала растение, Урубелаве удалось подстрелить тукана. Он обвязал ножки убитой птицы тонкой лианой, спустился по реке к заводи и сбросил тушку в воду, не выпуская конец лианы из рук.

Ничего не произошло. Тогда Урубелава вытащил тукана из воды, продвинулся немного выше по течению и повторил манипуляцию. С шестой попытки он добился, чего хотел: вода внезапно закипела и стая свирепых пираний набросилась на мертвую птицу. Кровожадные рыбки вмиг растерзали добычу, и Урубелава вытянул на берег все, что осталось от тукана, — на конце лианы болтался белый, дочиста обглоданный скелетик.

Бережно сжимая в руках скелетик, чтобы не повредить его, Урубелава возвратился к тому месту, где расстался с дочерью. Марика успела отыскать юкку и уже варила растение в котелке, непрерывно помешивая отвар палочкой; варево приобрело ядовито-желтую окраску. Индеец одобрительно покачал головой, присмотрелся и сказал:

— Достаточно.

Пользуясь пучком травы как кисточкой, Урубелава осторожно выкрасил белый костяк. Закончив, он подвесил скелетик на ветку, чтобы высушить, а сам уселся в тени, не проронив ни слова, пока краска не высохла. Тогда он отломил несколько блестящих желтых косточек, нанизал на обрывок тонкой лианы и повесил это ожерелье на шею. Потом приказал дочери:

— Хорошенько промой котелок, чтобы не рассердить духов. Марика уже оттирала мокрым песком пожелтевшие стенки.

Она не очень верила в духов и в ритуал с костями, но миссионер однажды поведал ей историю, как люди, которые ели из посуды, где варились стебли юкки, умерли в страшных муках… В отличие от отца, девочка не была суеверной, но на всякий случай принялась еще усерднее тереть котелок песком. Урубелава потрогал желтое ожерелье и сказал:

— Теперь дьяволы не причинят мне зла. Я хорошо защищен.

Он еще сильнее заточил лезвие мачете, время от времени испытывая его остроту ногтем, потом подошел к водопаду и начал спускаться в пропасть, куда низвергалась вода.

Грохот потока вселил в него страх. Спускаясь на шаг, Урубелава прикасался к желтым косточкам и громко бормотал.

— Юкка, юкка, юкка…

Чем ниже он спускался, тем больше боялся, начиная всерьез сожалеть, что столь безрассудно похвастал перед дочерью своей храбростью. Внизу, над водой, сияла радуга, а серые скалы, мокрые от водяной пыли, то тут, то там были покрыты зелеными ростками невиданных пышных растений. «Уж не они ли составляют пищу дьяволов?» — подумалось Урубелаве.

Крутой спуск становился все более и более предательским. Крупный валун, о который оперся индеец, внезапно пошатнулся и загрохотал вниз по склону, увлекая Урубелаву за собой. В последний миг индеец удержался, схватившись за лиану. Но при этом выпустил из рук лук. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что лук застрял в кроне высокого высохшего дерева. Урубелава с проворством обезьяны вскарабкался по стволу и вдруг столкнулся нос к носу с огромной, более семи футов в длину, серо-зеленой кайсакой. Рассвирепевшая от непрошеного вторжения змея шипела и угрожающе раскачивала головой, готовясь нанести смертоносный удар. Урубелава в панике выбросил перед собой руку с ножом и отсек змее голову. Какое счастье, что он заточил мачете перед опасным спуском! Спустившись с дерева, он побрел к воде и вдруг, пробираясь через заросли камыша, ощутил болезненный укол в лодыжку.

Урубелава перепуганно заорал, убежденный, что попал в лапы дьяволов, и схватился за ожерелье, но, вытащив ногу, увидел, что в лодыжку вцепилась смертоносная маленькая коралито, бразильская кобра; казалось, что пламя охватило ногу и быстро поднимается вверх. Он инстинктивно полоснул коралито ножом, но змея не разжимала челюсти, повиснув на ноге, словно отвратительная гигантская пиявка. Урубелава, рискуя поранить ногу, отрубил туловище и отбросил прочь голову пресмыкающегося, челюсти которого продолжали конвульсивно сжиматься и разжиматься.

Опасаясь, что в зарослях могут скрываться другие змеи, он поспешно отбежал подальше от гиблого места и ничком свалился на мокрый мох, уже чувствуя острую резь в глазах. Сделав несколько глубоких надрезов на коже вокруг ранки, Урубелава попытался отсосать яд, но укус пришелся на внешнюю сторону лодыжки, и он не сумел дотянуться ртом до болезненного места. Тогда он взял с земли острый камень и принялся исступленно колотить им по ране, подползая при этом ближе к воде.

Болела уже вся нога, а бедро угрожающе распухло, но Урубелава знал, что если бить камнем по ране, то яд выйдет с кровью наружу. Всю мякоть вокруг раны надо превратить в кровавую массу, из которой яд вытечет в воду; только не повредить при этом кость и успеть все сделать прежде, чем лишишься чувств.

Вскоре Урубелава без сил откинулся на спину, тяжело дыша и закусив губы от боли. Какое счастье, что он приказал дочери оставаться наверху! Она сейчас все глаза выплакала бы, думая, что отец умирает Урубелава знал, что Марика не поверила в магическую силу его амулета. Он благодарно прикоснулся рукой к желтым косточкам, убежденный, что только им обязан тем, что выжил. Превозмогая безумную боль, он старался не шевелиться. Шаманы всегда твердили: «Лежи спокойно, и боль пройдет».

Внезапно все тело свела судорога, и из горла индейца вырвался нечеловеческий вопль; спина непроизвольно выгнулась, и он заметался по траве, как рыба, выброшенная на берег. Боль была сильнее, чем он мог вытерпеть.

Последнее, что он увидел, перед тем как потерял сознание, были четкие и глубокие отпечатки лап ягуара в прибрежном иле…

* * *

При виде отца девочка пришла в ужас.

Пошатываясь, он выбирался наверх, нащупывая перед собой опору, как слепой. С ног до головы его покрывала черная грязь, словно один из обитавших в бездне дьяволов решил принять облик индейца. Левая нога чудовищно распухла и была покрыта полчищами крохотных красноватых муравьев. Плечи и шею облепила черная туча клещей. А у Марики даже не было под рукой пепла, чтобы втереть в укусы и ранки.

Бросившись к отцу, она обвила его могучую грудь тонкими ручонками и, не в силах сдержаться, расплакалась.

— Ничего, дочка, — пытался успокоить ее Урубелава, счастливый, что ему удалось спастись. — Это ерунда. Меня укусила коралито, но боль уже прошла. Только глаза…

Глаза Урубелавы словно заволокло белой пеленой. Он попробовал наступить на больную ногу и поморщился.

— Вот видишь, кость не сломана. Только кожа поранена — я бил по ней камнем.

Вид у раны был ужасный, но Урубелава знал, что в противном случае ему не удалось бы спастись.

Марика, все еще не в силах унять дрожь, вдруг заговорила так, как еще никогда не осмеливалась говорить с отцом:

— Нужно прекратить эту глупую охоту за ягуаром. Давай вернемся к реке. Ведь мы должны считать гевеи! Ну, пожалуйста, — взмолилась она. — Ведь животное все равно исчезло…

Урубелава вдруг ухмыльнулся:

— Животное вовсе не исчезло. — Он повернулся и указал пальцем: — Оно скрылось вон туда, где растет хлебное дерево. Я видел следы. Я оказался прав. Животное и впрямь спрыгнуло с водопада, я же говорил тебе, что оно так поступит. Но у него повреждены задние лапы. Может быть, даже сломана спина. Теперь мы легко найдем его.

Девочка снова заплакала. Урубелава поразился.

— Не беспокойся, — сказал он. — Скоро, еще до захода солнца, мои глаза будут видеть, как и прежде. И тогда… тогда мы пойдем по следам ягуара.

Всю ночь он дрожал под одеялом, а на рассвете у него страшно разболелась голова, и пришлось привязать к затылку мясистые листья агавы. Но когда солнце оказалось в зените, Урубелава отбросил повязку, срезал толстый сук, чтобы опираться при ходьбе, перекинул оружие через плечо и отправился туда, где накануне заметил следы.

Он нашел их под хлебным деревом.

— Видишь, она волочит задние лапы, — обратился он к дочери и вдруг залился веселым смехом. — И я тоже, — с трудом выдавил он, покатываясь от смеха, — совсем как она!..

Дорожка следов вела через лес на юг, к саванне. Урубелава, тяжело опираясь на палку, заковылял по следу. Марика угрюмо последовала за ним…

* * *

Спина Бишу не была сломана.

Хотя движения по-прежнему причиняли сильную боль, раны быстро затягивались. Сельва испытывает мужество животных, но и закаляет их. Время от времени Бишу поджимала больную переднюю лапу и принималась бежать на трех: всякий раз, как позволяли силы, она увеличивала скорость бега. Иногда она останавливалась, чтобы отдохнуть и перевести дух; длинный розовый язык свешивался при этом наружу и немного подрагивал, обнажая сверкающие белые зубы.

Лес постепенно редел и становился суше. Лианы попадались все реже и наконец совсем исчезли. Пропали бананы, манго и хлебные деревья; ослепительные орхидеи уступили место желтоватым лишайникам, облепившим сухие ветви. Даже лесные звуки затихли. Зато слышался мягкий шум ветра, колышущего высокую траву; Бишу он показался приветливым шепотом.

Впереди простиралась саванна — необъятная сухая равнина, заросшая желтовато-коричневой травой.

А за равниной возвышались далекие синеватые горы, в которых и было логово Бишу…

Глава 11

Девочка, нахмурясь, глядела на расстилавшуюся саванну, страшась ее, как боятся всего неизвестного. Ведь они с отцом всю жизнь провели в лесу; их дом — влажная сельва, которую они прекрасно знали и в которой чувствовали себя в родной стихии. Эта же местность, иссушенная и неведомая, таила в себе великое множество опасностей.

Саванна показалась Марике жаркой, сухой и неприветливой Девочка до конца надеялась, что отец откажется от мысли пересечь необъятную, почти голую равнину.

Урубелава сидел под деревом на опушке леса, укрываясь в тени от немилосердно палящих солнечных лучей. Костыль он поставил рядом, а сам уселся, поджав под себя ноги, — так удобнее было обдумывать важное решение, которое он собирался принять.

Индейцу нелегко было отважиться на то, чтобы пуститься в опасный путь по незнакомой саванне, хотя инстинктивно он принял это решение давно, еще когда впервые заметил, что следы ягуара ведут через сухую траву к синевато-пурпурным горам на горизонте. Урубелава втайне надеялся, что солнце зайдет до того, как он соберется с мыслями, за ночь правильное решение само придет в голову. Марика сидела рядом и вычерчивала пальцем крестообразные узоры в песке — Видя, что отец не собирается нарушить столь затянувшееся молчание, она заговорила:

— Саванна опасна. Здесь нет воды… Здесь можно обгореть…

— Вовсе не опасна, — резко возразил Урубелава: дочка как раз выразила то, чего он и сам больше всего опасался. — Просто… мы плохо знаем саванну, поэтому нам страшно.

— А гевеи растут по берегам реки, — нараспев продолжала Марика, — там есть и пища, и вода, и убежище.

— Я знаю, дочка. — Сначала он хотел ответить, что никакой настоящий мужчина не испугается опасности, но вместо этого почему-то произнес: — Какие здесь могут быть опасности? Ведь здесь никто не живет. Кто тут может жить?

Марика отреагировала мгновенно:

— Значит, мы тоже погибнем, если попытаемся пересечь саванну?

Она знала, что лесные индейцы не могли долго находиться на солнце: за несколько часов их кожа покрывалась волдырями, которые потом превращались в гноящиеся болячки…

Урубелава задумался: вдруг действительно никто не жил в саванне, потому что здесь нельзя выжить? Он медленно покачал головой:

— Нет. Много лет назад один житель нашего поселка путешествовал по саванне; он рассказал, что если взять с собой воду, то бояться нечего. Мы наполним водой котелок и возьмем с собой. Там, — он указал на отдаленную полоску деревьев, — мы найдем и пищу, и воду, и убежище.

Марика в отчаянии воскликнула:

— Такое животное, как ягуар, способно быстро пересечь саванну до того, как солнце начнет припекать. А мы?… — Она указала на распухшую, посиневшую ногу отца: — Разве с такой ногой ты сможешь быстро передвигаться?

Но Урубелава оставался непреклонен:

— Ягуар уже в саванне, а мы преследуем ягуара. Кто знает, может, он погибнет, так и не успев добраться до конца равнины. Может, он уже мертв и лежит в нескольких шагах отсюда в высокой траве. Неужели теперь мы сдадимся? Неужели мы испугаемся и упустим драгоценную шкуру? Следы видны очень хорошо, и по ним легко идти. Смотри… — Он указал на несколько примятых сухих стебельков. — Животное бежало вон оттуда, к тем зеленым деревьям. Это банановая роща, а за ней течет река. Мы тоже пойдем туда вслед за животным.

— А вдруг оно побежало обратно к реке, к водопаду?

— Нет. Разве я не объяснял тебе? Животное все время бежит по прямой линии. От гнезда с крокодильими яйцами до того места, где мы нашли останки кондора, потом к водопаду, а оттуда к саванне. Все время по прямой! Сейчас оно бежит к бананам, а потом побежит к горам, где у него логово.

Девочка обессиленно вздохнула и, стыдясь, сказала:

— Твоя дочь боится саванны.

Урубелава погладил ее по волосам:

— Не бойся, маленькая. Со мной тебе нечего опасаться.

Он по-прежнему сидел в той же позе. Марика отошла в сторону, развела костер, сварила немного кофе и, добавив в него несколько капель водки, подала отцу. Урубелава не спеша выпил напиток. То, о чем он думал, вовсе его не радовало. А что, если ягуар не только не ослабел, а, наоборот, — выздоравливает и набирает силы? Там, внизу, напротив водопада, Урубелава наткнулся на кости детеныша тапира, возле которых остались следы двух ягуарят. А вдруг ягуар настолько окреп, что уже способен охотиться вместе с другими ягуарами? Вряд ли, но ведь убивать-то (пусть такого маленького тапира) и добывать себе пропитание он уже в состоянии…

Урубелава, сам того не ведая, невольно проникся уважением к ягуару. Как сумел этот зверь преодолеть столько сложных препятствий? Вспомнив, с каким неимоверным трудом сам вскарабкался по крутому глинистому склону близ водопада, Урубелава поразился: как удалось раненому ягуару влезть на скользкий берег? Как он смог выжить почти без пищи и, не имея возможности как следует передохнуть, восстановить силы? Сколько раз он был на волоске от гибели!..

Урубелава громко выкрикнул, даже не заметив, что повысил голос:

— Мы оба сильные — ягуар и я. Но я сильнее! — Затем прислонился спиной к дереву и сказал дочери: — Мы проведем ночь здесь, а утром, как только рассветет, пойдем через саванну и догоним животное.

* * *

Бишу пересекала саванну. В высокой траве, скрывавшей ее с головой, она чувствовала себя в полной безопасности. Бишу бежала почти не останавливаясь, но жесткие, упругие стебли сильно замедляли бег. Вскоре она очутилась перед широким отложением красного глинозема и осторожно перебежала через него, высматривая, где удобнее снова юркнуть в высокую траву.

Несколько часов спустя она достигла огромного зонтичного дерева, возвышавшегося среди равнины, и на мгновение остановилась, принюхалась, нет ли поблизости воды. Воды не было. Тогда Бишу вскарабкалась на дерево, чтобы немного передохнуть и посмотреть, не сбилась ли она с пути. Она хотела спать, но опасалась врагов. Правда, в саванне ей мало что могло угрожать, но зато и укрыться было негде. Несильный ветер дул прямо в спину; Бишу инстинктивно ощущала удовлетворение от того, что с ветром не доносился запах ненавистных преследователей, так долго шедших за ней по пятам.

И вдруг шерсть на загривке Бишу стала дыбом — сзади и чуть-чуть сбоку послышался чужой запах. Далеко-далеко, откуда она бежала, по желтой траве передвигались черные точки, а ближе к ней высокая трава колыхалась. Послышался собачий лай.

Охваченная ужасом, Бишу спрыгнула с дерева и, подгоняемая смертельным страхом, словно пятнистая молния, понеслась по траве с такой скоростью, с какой никогда не бежала.

* * *

Собаки уже почуяли ее запах.

Их было десять или двенадцать отвратительных, отощавших, постоянно голодных псов. Длинная темно-коричневая шерсть совсем свалялась, а изъеденные клещами уши плотно прижимались к плоским головам с острыми мордами. Вожак внезапно остановился, откинул голову и завыл, хрипло и протяжно; остальные псы, не замедляя бега, пронеслись дальше.

Вой служил сигналом, ведь это были не обычные собаки. Их натаскали, чтобы убивать и калечить, и жестокие, озверевшие от вечного голода псы жаждали крови. Испустив призывный клич, вожак убедился, что хозяева не отстают, и припустил вдогонку за стаей, оскалив свирепые клыки.

Хозяин, смуглый и жилистый брюнет, облаченный в рубашку и брюки цвета хаки, соскочил с лошади и припал к земле, изучая следы. В следующий миг он вскочил на ноги и возбужденно завопил, обнажив белоснежные зубы:

— Ягуар! Ягуар! Ягуар!

Не дожидаясь ответа, он одним прыжком очутился в седле и вонзил шпоры в бока взмыленного пони.

Сзади во весь опор спешили его спутники, крича и размахивая над головами бола; всего гаучо было четверо, и они охотились на нанду, низкорослых равнинных страусов с двумя пальцами. За целую неделю им не попался ни один нанду, хотя и удалось обнаружить искусно замаскированное гнездо с кладкой из восемнадцати ярко-зеленых яиц; яйца они припрятали, чтобы подобрать на обратном пути.

Гаучо отличала неподражаемая грация, с которой они держались в седле, на скаку рассекая высокую траву кнутом; один из них даже ухитрялся ковырять при этом в зубах острием ножа.

Охотники услышали, что лай собак перешел в визг: псы настигали жертву. По сигналу предводителя остальные всадники рассыпались веером по равнине; сорвав бола с лук седел, они вращали их над головами, подбадривая себя гиканьем и свистом. Собаки вынудят ягуара остановиться, окружат, и тогда ремни с тяжелыми шарами собьют зверя с ног, а умелый удар ножа довершит дело. Все просто.

* * *

Казалось, что легкие Бишу вот-вот разорвутся.

Высокая трава осталась позади. Растительность стала совсем скудной и почти не замедляла бег. Всего какая-нибудь миля отделяла Бишу от спасительного леса, но почва уже заметно увлажнилась — приближались болота.

С обеих сторон Бишу настигали собаки, сзади слышались крики людей и стук лошадиных копыт. Ее раны снова открылись, но Бишу, напрягая последние силы, неслась вперед.

Внезапно пес справа от Бишу замедлил бег и отстал. Бишу мгновенно воспользовалась этим и рванула направо, на миг оторвавшись сразу от нескольких преследователей. И вдруг прямо перед ней словно из-под земли вырос вожак. Глаза горели, уши плотно прижаты, клыки ощерены, из разверстой свирепой пасти капала слюна; подобрав мощные лапы, он готовился к прыжку…

Не снижая скорости бега, Бишу оттолкнулась лапами от земли и бросилась на огромного пса. Они столкнулись в воздухе. Бишу, потеряв равновесие, упала на спину и тут же почувствовала, что острые зубы впиваются в шею… Что было силы она рванула задними лапами брюхо вожака, и искалеченная собака, истошно визжа, отлетела в сторону и забилась в агонии. Бишу перекатилась на бок и встала на ноги. Рядом лязгнули челюсти и замелькали оскаленные пасти, но Бишу проскользнула мимо не пришедших в себя после поражения вожака псов и помчалась к лесу.

Неожиданно путь преградила река. Бишу, не останавливаясь, бросилась в нее и поплыла, быстро рассекая воду передними лапами. Сзади неуклюже плюхались в реку собаки, но Бишу плавала лучше, и расстояние между ними неуклонно увеличивалось.

Она выбралась на обрывистый берег по поваленному дереву, с которого спрыгнула на землю, пробралась под густыми высокими папоротниками и начала карабкаться по валунам, стремясь выше и выше по склону… Только достигнув вершины, она остановилась и обернулась.

Снизу доносился яростный лай потерявших след собак, слышалось ржание лошадей и хриплые выкрики. Постепенно звуки стали удаляться и наконец совсем смолкли.

Бишу стояла на вершине горы из красного песчаника, всматриваясь в даль. Она все еще дрожала от возбуждения, длинный хвост чуть-чуть подергивался из стороны в сторону, а грудь то вздымалась, то опускалась.

В полном изнеможении она впала в забытье…

Глава 12

Урубелава тоже дрожал.

Никогда в жизни он не был так напуган. Лежа вниз лицом среди высокой травы, он держал за руку дочь и исступленно молился богам, таким неведомым и таинственным, что даже их имен Урубелава не знал. Одному из богов были подвластны солнце, вода и ветер, и индеец, не переставая, молил его, повторяя: «Не дай ветру перемениться… не дай ветру перемениться…»

Ветер доносил до ноздрей индейца запах собак, лошадей и ненавистных гаучо.

Урубелава слышал, как они весело смеялись и переговаривались на португальском языке, время от времени ругая собак; их отделяла от индейцев какая-нибудь сотня шагов. Они приближались со стороны реки, оттуда, где Бишу оставила следы, которые убедили Урубелаву, что ягуар действительно возвращался в сельву, неожиданно изменив направление бега.

Он лежал так тихо, что даже дыхания не было слышно. Этому искусству индеец обучился много лет назад, когда на поселок нередко нападали десатитос. Тогда маленький Урубелава прятался возле дома и замирал в одной позе, затаив дыхание, словно каменное изваяние; это умели делать все горные индейцы.

Урубелава не боялся, что их заметят, — это Марика, распростертая рядом с ним, совсем оцепенела от страха. Но если ветер переменится…

О жестокости гаучо ходили легенды. Старейшины племени аразуйя сказывали, что гаучо куда страшнее десатитос. Речные люди заставляли рабов собирать каучук и похищали чужих женщин, чтобы те рожали им детей. Но гаучо… Гаучо убивали индейцев без разбора и без пощады, бессмысленно, потехи ради.

Старейшина как-то поведал Урубелаве, сидя у костра: «Если тебе встретится в пампе человек на лошади, знай — это гаучо. Он погонится за тобой и бросит в тебя камни, привязанные на длинных ремнях. Ремни обовьются вокруг твоих ног, ты упадешь, а он затопчет тебя конем, или перережет горло, или помчится вскачь, волоча тебя за собой, пока ты не умрешь. Помни: если увидишь гаучо, прячься от него, как от десатитос, и жди, пока опасность не минует. Никогда не забывай об этом…»

И Урубелава не забывал. Он лежал, крепко сжимая руку дочери, и молил, чтобы ветер не переменился. Привлеченные запахом крови, полчища рыжих муравьев облепили изувеченную ногу индейца, но он не шевелился.

Гаучо проехали так близко от затаившихся индейцев, что Урубелава ощутил не только запах пота, но даже запах рейхао — смеси риса и бобов, которую всадники везли в сумках, привязанных к седлам. Гаучо скрылись из виду, но Урубелава все еще не смел шевельнуться. Так они пролежали с дочерью до самых сумерек.

Когда совсем стемнело, Урубелава с трудом поднялся на ноги, прислушался, принюхался к ветру, содрогнулся и сказал:

— Сейчас ночь, но мы должны как можно скорее бежать к реке, где нас не найдут эти ужасные люди.

Забыв о больной ноге, Урубелава припустил к реке; Марика легко поспевала за ним. Они добрались до родной сельвы, когда на востоке уже забрезжил слабый розоватый свет. Урубелава поспешно разыскал убежище среди кустов, куда они забились и залегли, словно животные, все еще потрясенные пережитым.

Вскоре, когда солнце прошло четверть пути по бирюзово-голубому небосводу, Урубелава уже начал улыбаться и напевать про себя. А еще через полчаса он весело хохотал, вспоминая про опасность, которой так счастливо избежал. Он сказал дочери:

— Видишь, боги всегда выручают смелого человека: всякий раз, как я попадаю в беду, они помогают мне.

Он срезал новый костыль взамен утерянного при бегстве; опасности и ужасы саванны остались позади, здесь, в сельве, индейцы находились дома. Урубелава долго бродил взад и вперед вдоль опушки, не решаясь отходить от нее далеко, пока наконец не наткнулся на то, что искал.

Он громко поцокал языком и сказал:

— Теперь ягуар бегает быстро; вот посмотри, дочка, на следы.

Когда Марика подошла, он стал объяснять:

— Видишь? За ним гнались гаучо. Они не догнали, но собаки… Собаки настигли его — вот следы крови. — Он прошел немного дальше. — Здесь собаки все еще гнались за ним, но вожака среди них уже не было… Гаучо доскакали только до леса и повернули обратно. Гаучо не могут жить в лесу. — Это показалось Урубелаве таким забавным, что он громко расхохотался. — Ты поверишь, чтобы кто-то не мог жить в лесу? — спросил он у дочери. Видя недоумение в ее глазах, он пояснил: — Все из-за лошадей. Лошади бегают очень быстро, но, если на пути встретится дерево, они не успевают остановиться, и… бам!

Он живописно изобразил, как лошадь на полном скаку врезается в дерево, и Марика покатилась со смеху.

— Совсем как Акуриба, когда ходит во сне, — выдавила она сквозь хохот.

Вдруг Урубелава перестал смеяться, а на его лице появилось озадаченное выражение.

— Как же могло раненое животное опередить лошадей гаучо? И победить собак? Нет, дочка, это не обыкновенный ягуар.

Урубелаву так и подмывало вернуться в саванну и прочитать по следам, что же в действительности произошло. Где Бишу впервые почуяла запах преследователей, что случилось потом, действительно ли ягуар убил крупного пса, у которого на передней левой лапе недоставало одного пальца… Любопытство мучило индейца, но страх пересиливал. Вот уже много дней Урубелава шел по следам ягуара и знал каждую подробность из его жизни. Теперь же в знаниях индейца образовался пробел. Он снова заговорил, не в силах скрыть беспокойство:

— Здесь остались следы крови — значит, зверь ранен. Как же он сумел вырваться? Раненый ягуар не может выдержать бой с целой сворой псов и выжить. Но он выжил. Об этом говорят следы.

Углубившись в сельву, он вскоре наткнулся на место, где Бишу прилегла отдохнуть. Он нашел наклонившееся, полуповаленное дерево со следами ее когтей и потом долго рыскал вокруг, пока не обнаружил то место, где животное спрыгнуло на землю.

Затем он с дочерью вскарабкался на высокую красную гору, и, стоя на вершине, они долго смотрели вниз, туда, где за сельвой расстилалась бескрайняя пампа; так же незадолго до них смотрела вниз Бишу.

Даже с такой высоты равнина казалась зловещей, и индеец, не удержавшись, пробормотал:

— Видишь? Мы проделали огромный путь через пампу Когда я расскажу об этом в поселке, нами все будут гордиться.

Возле ног индейцев четко отпечатались следы лап ягуара. Рядом струился небольшой ручеек; беловатая вода приятно журчала. Урубелава опустился на колени, потрогал рукой почву и заявил:

— Это глина. Мы сделаем из нее горшок для пищи.

Когда они в испуге бежали из саванны, Урубелава в спешке бросил не только костыль, но и котелок. Он решил не думать об этом, хотя котелок был металлический, покрытый белой эмалью, отколупнувшейся всего в одном-двух местах. Марина тоже не заговаривала об этом, чувствуя свою вину.

Взяв у отца мачете, она срезала острый сук и наковыряла глины. Затем выкопала возле ручья ямку, сбросила в нее глину и залила сверху водой. Пока Урубелава натягивал на лук тетиву и проверял, не погнулась ли стрела, девочка замесила босыми ногами глину до нужной вязкости и передала увесистый комок отцу.

Урубелава помял глину и одобрительно хмыкнул. Он степенно и аккуратно вылепил объемистый горшок, а Марина тем временем развела костер. Дождавшись, пока прогорят все ветви и сучья, индеец поставил горшок в горячую золу и доверху наполнил его обжигающим пеплом. Оставив дочь следить за обжигом горшка, он отправился на охоту.

В разбросанных вокруг водоемах в изобилии водилась рыба, но Урубелава искал другую добычу и углубился в сельву попытать счастья. Он наткнулся на мертвую анаконду, огромное тело которой, длиной в пятнадцать шагов, было растерзано в клочья. По следам индеец понял, что на змею напало целое стадо пекари, которые забили ее острыми копытами и довершили дело торчащими кверху клыками. Радуясь такой удаче, Урубелава пошел по следам и скоро догнал пекари, которые беспечно паслись на прогалине. Животных было в несколько раз больше, чем он мог сосчитать. Бесшумно подкравшись с подветренной стороны, Урубелава выбрал жертву и быстро, одну за другой выпустил три стрелы, пронзившие шею пекари. Дождавшись, пока стадо уйдет, он взвалил бездыханную добычу на могучие плечи и вернулся к дочери.

Освежевав тушу, он зажарил огромные куски нежного мяса прямо на пылающем костре. Наевшись до отвала, Урубелава нарезал из шкуры тонких полосок, чтобы сплести веревку, а Марина изготовила из нескольких полосок ремень для переноски горшка, который был уже почти готов.

Незадолго до полудня они вновь пошли по следам Бишу.

* * *

Пожар — обычное явление в сельве.

По необъятной богатой земле незаметно и неслышно скользили таинственные тени, мелькавшие среди кустов и деревьев. То были исконные обитатели сельвы, индейцы, для которых скрытный образ жизни был привычным. Порой можно было месяцами путешествовать и не встретить ни одного индейца.

Но можно было заметить дым от костра.

Днем индейцы путешествовали, а ночами сидели вокруг костров, тихо переговариваясь и передавая друг другу трубку На рассвете они снимались с места, оставив горевший костер. Обычно пламя постепенно затухало — обилие воды и влажного мха не давало огню распространиться. Но иногда поблизости оказывалась сухая трава, или в костер падало старое высохшее дерево, или же поднимался сильный ветер, далеко разносивший искры. И тогда начинался пожар. Порой словно весь лес казался охваченным пламенем, как гигантский костер.

Пожары никого не волновали. Что из того, что выгорит лес на сотню-другую миль? Сельва бесконечна.

Молчаливые, загадочные существа, вызвавшие пожар, незаметно исчезали. Животные, умевшие плавать, успевали спастись, добравшись до воды. Остальные, охваченные паникой, метались от одной речушки до другой, подгоняемые быстро распространявшимся пламенем. Удушливая гарь вытесняла воздух, вокруг падали горящие деревья, и борьба животных за жизнь подходила к концу.

* * *

Почуяв запах гари, Бишу проснулась; она хорошо знала, чем это грозит.

Ее уши уловили резкие, потрескивающие звуки — они были устрашающе близко. Из кустов выскочила обезумевшая антилопа; посмотрев в том направлении, Бишу увидела темное облако. Она бросилась вслед за перепуганным животным и вскоре достигла небольшой речушки. Не останавливаясь, Бишу прыгнула в воду и поплыла — холодная вода обожгла раненую шею. В воде боль от ран немного стихла.

Над головой пролетела стайка истошно вопивших пестрых попугаев, а в следующее мгновение верхушки деревьев покрылись стаями обезьян, которые, словно обезумев, сталкиваясь друг с другом, скакали с дерева на дерево. Дым сгущался, и запах гари усиливался; Бишу повернула и поплыла против течения.

С берега в воду бросился страшно кричавший, обуглившийся олень; выплыл он уже мертвый. С нависшего дерева плюхнулся в реку крупный боа-констриктор. По соседству с Бишу быстро плыли две огромные выдры.

Повсюду метались охваченные паникой животные. Бишу плыла, борясь с течением, как вдруг прямо перед ее носом обрушился объятый пламенем гигантский ствол американского ореха. Бишу с головой нырнула под воду. Когда она вынырнула, жар стал совсем невыносимым. Глотнув ртом раскаленный воздух, она, собрав последние силы, поплыла дальше.

Уже весь берег за спиной был объят пламенем. Слышались отчаянные вопли горящего живьем броненосца, пытавшегося выбраться из норы, выход из которой перегородило рухнувшее дерево, охваченное огнем. Через реку перебиралась гигантская стая саранчи; каждое из насекомых было величиной с маленького воробья. Трупы погибших прыгунчиков устлали реку плотным ковром, по которому, как по шаткому мосту, переправлялась извивающаяся колонна саранчи.

Вода почернела от сгоревших ветвей и деревьев. Казалось, саму реку охватило пламя; ветер переносил горящие ветки на противоположный берег, где вспыхивали, как лучинки, высохшие деревья.

Бишу с трудом вскарабкалась на берег. В воде спасения уже не было — воздух слишком раскалился. Задыхаясь от недостатка кислорода, Бишу устремилась вслед за спасавшимися беспорядочным бегством оленями, пекари, агути, дикобразами, обезьянами и нелетающими птицами. Внезапно появившийся из кустов ягуар заставил ее шарахнуться в сторону, но не успела Бишу испугаться, как пятнистый хищник исчез, даже не обратив на нее внимания. Дорогу перебежал оцелот, тащивший в зубах детеныша. Треск пламени и зловещий свист знойного ветра перекрывал крики-животных. В воздухе пахло паленым мясом.

Пылающая ветка упала на спину Бишу и обожгла кожу, но Бишу рывком высвободилась и помчалась дальше. Не заметив впереди узкого оврага, она на полной скорости свалилась в него, пролетев сквозь толщу раскидистых папоротников. По дну оврага текла речушка. Характерный шум подсказал Бишу, что впереди находится водопад. Она поплыла на шум против течения. Вскоре вода вокруг забурлила, и Бишу, задрав голову, увидела, что с высоты дюжины футов низвергается поток, разбивавшийся внизу об острые камни мириадом брызг. Под водопадом Бишу разглядела небольшой естественный грот, отгороженный от внешнего мира стеной падающей воды. Бишу заползла в грот и улеглась на живот, вытянув перед собой лапы и жадно заглатывая свежий влажный воздух. Сверху над входом в грот нависали гирлянды ослепительных дурманящих орхидей; алые, желтые и пурпурные цветы причудливо переплелись с ветвями акажу, красного махагониевого дерева, из которого вытягивали жизненные соки. Расцветка орхидей поражала воображение, немыслимые краски переливались, как перья сказочных птиц или крылышки тропических бабочек.

Убедившись, что в гроте ей ничто не угрожает, Бишу распростерлась на красновато-сером граните и заснула.

* * *

Урубелава тоже вышел к воде.

Сначала он уходил от огня не торопясь, так как знал, что пожары случаются часто и, если держаться от них подальше, особого вреда не приносят.

Но потом, после того как ветер переменился, индеец вгляделся в почерневшее небо, перекинул через плечо лук со стрелами и сказал дочери:

— Возьми вещи, мы должны бежать.

Девочка подобрала скудный скарб, привязала глиняный горшок и поспешила за отцом. Обернувшись, Урубелава указал рукой вперед:

— Видишь каучуковое дерево? Там глубокая вода.

Ему не приходилось бывать в этих местах, но найти воду труда не составляло — по расположению деревьев или по оттенкам зелени кроны индеец мог с уверенностью сказать: «Здесь глубокая вода», или «Там слишком много ила», или «Вода соленая, для питья не годится».

Они добежали до развесистой сапоты. Эти деревья индейцы часто легонько подсекали, чтобы получить каучук. Как и предрек Урубелава, рядом находилось озерко, окруженное скалами; многочисленные ручьи стекали в озерко, питая естественный водоем. Индеец нырнул в воду и поплыл к возвышающимся посередине озера серовато-красным гранитным скалам, напоминавшим средневековый замок, окруженный рвом. Марика задержалась, чтобы привязать к голове узел, и Урубелава нетерпеливо крикнул, чтобы девочка поторопилась. Она послушно кивнула и быстро поплыла к отцу, изящно рассекая водную гладь тонкими, но сильными руками.

Взобравшись на скалы, Марика развернула промокший узел, достала большой кусок жареного мяса, оставшийся от недоеденного пекари, и с гордостью повертела перед собой, ожидая похвалы отца; он не говорил, чтобы девочка захватила мясо с собой, она сама догадалась.

— Зачем ты взяла мясо? — недоуменно спросил Урубелава. — Мясо всегда можно найти.

Юная индианка указала на горящий лес и ответила:

— Мы не найдем здесь мясо. Оно слишком пережарилось.

Урубелаве это показалось настолько забавным, что он расхохотался и долго не мог остановиться. Разрезав мясо на две части, он принялся жевать его. Есть ему не хотелось, но дочь останется довольна, что придумала взять мясо с собой.

Они молча ели, наблюдая, как горит вокруг лес. Озерко, в центре которого они находились, было небольшим, метров триста в диаметре. Когда Марика нырнула, чтобы проверить, какова глубина, то, к своему изумлению, не смогла достать до дна.

— Что я тебе говорил? — торжествующе сказал Урубелава. — Возле каучуковых деревьев всегда глубокая вода.

Это было вовсе не так, но индейцу уж очень хотелось подчеркнуть свою правоту. Услышав поблизости шум водопада, Урубелава предложил дочери:

— Попробуй проплыть туда и посмотри, что там — озеро или река?

Марика кивнула и пустилась вплавь. Вернувшись, она восторженно сказала:

— Я видела там красные, желтые и пурпурные цветы на ветке махагонии. Они очень похожи на перья попугаев.

— Это озеро или река?

— Озеро, совсем маленькое. И водопад небольшой — в два человеческих роста. Там и растут эти яркие цветы. Какие чудные — как крылышки бабочек!

Урубелава молча кивнул, перекатился на бок и потянулся к узлу, оставленному на солнце для просушки. Обнаружив, что бутылка с водкой почти пуста, да и запасы кофейных бобов подошли к концу, он недовольно крякнул.

— Ты хочешь кофе? — спросила Марика. Посмотрев на мокрые скалы, она добавила: — Но как развести здесь костер?

Рев и треск горящего леса не смог заглушить хохота индейца. Сухое лицо Урубелавы сморщилось, зубы оскалились, а живот судорожно затрясся, в то время как душивший его хохот вырывался откуда-то изнутри короткими лающими звуками; слезы градом покатились по щекам.

Глядя на отца, Марика подумала, что никогда прежде не видела его таким счастливым. Когда он утер последние слезы, она спросила:

— А что теперь?

Он пожал плечами, все еще пытаясь отдышаться:

— Не знаю. Надо подождать, пока прогорит весь огонь.

— А потом?

Немного поколебавшись, он сказал:

— Потом мы снова попытаемся разыскать следы ягуара. Последний раз мы их видели возле хинного дерева. Мы вернемся туда.

На душе девочки снова заскребли кошки.

— А может быть, ягуар уже погиб в огне? — грустно предположила она.

Урубелава помотал головой:

— Нет, только не это животное. Ничто не может убить это животное, кроме… — Он замялся. — Только великий охотник убьет его.

Глава 13

Ни один из них не подозревал о близости другого.

Долгое время они неотступно следовали друг за другом; порой оказывались совсем рядом, а иногда их разделяло значительное расстояние. Искусство индейца и слепой случай — вот что удерживало их вместе. Теперь преследование приближалось к концу, но ни охотник, ни жертва не знали, в какой близости друг от друга они находятся.

* * *

Мягкий вечерний свет разливался над озерком. Огромный темно-зеленый полог растительности, густой накидкой окаймлявший озеро, почти полностью прогорел. Лишь несколько деревьев уцелело — их спасли водяные брызги. Лианы уныло провисли, не находя привычной опоры. Скоро их лазающие побеги дадут новые корни, и зелень начнет возрождаться. Сначала лианы, потом юные проростки и стебли, за ними — гигантские папоротники, пока сельва не приобретет первозданный облик… На это потребуется время, а сейчас уже началось разложение трупов погибших животных, покрытых слоем горячего пепла. Земля, получив обильную пищу, породит множество новых жизненных форм; здесь не было настоящей смерти — одна форма жизни переходила в другую.

Урубелава с дочерью вскарабкались на самую высокую скалу и смотрели оттуда на блестящую водную гладь. Все яркие краски вечернего неба отражались в воде, которая переливалась красными и желтыми оттенками, переходившими в медный багрянец. Картина была настолько совершенной, что непривычные индейцы не могли оторвать от нее глаз, сознавая, что подобную красоту можно увидеть крайне редко.

Покосившись в сторону водопада, Урубелава спросил:

— Когда ты увидела яркие цветы, ты не заметила рядом лианы?

Девочка кивнула:

— Там много лиан. Они свешивались прямо над водой.

— Собери узел, мы скоро пойдем. Только сначала я срежу лианы, чтобы наловить рыбы.

Заткнув за пояс мачете, Урубелава соскользнул в воду и поплыл к водопаду. Уцепившись за камни на его краю, он посмотрел вниз, на лианы. Он решил, что срежет несколько лиан, истолчет в кашицу и бросит в стоячую воду. Ядовитый сок лиан ослепит рыб, и они всплывут на поверхность, где их легко поймать руками. Индеец спустился вниз, обрубил несколько тонких побегов и оглянулся на ниспадавший водяной занавес. Потом, поддавшись внезапному порыву, аккуратно срезал с ветки махагонии несколько алых, желтых и пурпурных цветков и, тихо посмеиваясь, воткнул себе в волосы: то-то получится сюрприз для дочери! Затем начал карабкаться вверх…

* * *

Падающая сверху вода и водяная пыль уносили все запахи, и когда Бишу внезапно заметила мелькнувшую коричневую тень, то буквально окаменела. Индеец находился всего в нескольких футах! Он карабкался вверх вдоль каменистой стены водопада. Бишу ничего не стоило сделать одно движение передней лапой и распороть незащищенный живот, но она не шелохнулась. А через мгновение враг уже скрылся из виду Бишу еще долго не вылезала из убежища.

* * *

Растерев лианы в кашицу, Урубелава бросил плотное месиво в воду тихой заводи, и вскоре ослепленные рыбы начали всплывать на поверхность, беспомощно трепыхаясь. С помощью Марики Урубелава выловил полдюжины рыб, проплыл с ними до берега, где оставил свой улов запекаться в куче горячего пепла, а сам возвратился на скалистый островок к дочери.

— Там по-прежнему горячо ходить? — спросила Марика.

Урубелава кивнул:

— Немного.

Девочка посмотрела на золотистый шар солнца, спускавшегося за залитую багрянцем горную цепь.

— Значит, мы проведем ночь здесь?

Урубелава поскреб подбородок и задумался; он не знал, насколько далеко распространился пожар, поэтому сказал:

— Да, так будет лучше. Поедим рыбу, а потом ляжем спать. Как взойдет солнце, мы уйдем отсюда.

Он влез на вершину скалы и осмотрелся. В отдалении среди почерневших древесных стволов зеленела живая растительность. Слева и справа виднелись только обуглившиеся стволы, а сзади, где расстилалась саванна, просвечивала зеленовато-желтая трава. Урубелава спрыгнул к дочери и сказал:

— Земля, где мы находимся, длинная и узкая, как язык. Огонь распространился влево и вправо, а впереди его остановила река. Если мы сейчас выйдем, то доберемся до зеленого леса, прежде чем стемнеет.

— А как же рыба, которая печется в золе?

— Мы ведь уже ели сегодня, — нетерпеливо ответил Урубелава, — поэтому сейчас пойдем. Немедленно.

Марика послушно закрепила на голове узел и пустилась вплавь вслед за отцом…

Они шли вперед, пока солнце не село. Когда стемнело, они вышли на берег реки и переправились через нее вброд. На другой стороне берег пышно зарос ароматным тимьяном и мятой. Вдоль реки, насколько хватал глаз, тянулись ползучие стебли страстоцвета, унизанные множеством изящных плодов. Возле индейцев возвышалась исполинская анона черимола, и огромная стая насекомых вилась и жужжала над опавшими плодами.

— Видишь? — восторженно воскликнул Урубелава. — Нам ни к чему было ловить рыбу.

Они набрали и поели лакомых фруктов, потом разожгли костер и уснули.

Когда рано утром девочка проснулась, отец уже куда-то ушел.

Она растолкла плоским камнем последние зерна и сварила кофе.

Вскоре Урубелава вернулся и принес двух фазанов, которых подстрелил из лука. Когда он бросил их на землю, Марика спросила, не поднимая головы:

— Ты нашел следы?

Урубелава натянуто рассмеялся и, присев на корточки, ответил:

— Я встретил следы антилопы, двух коати, дикобраза, тапира, оцелота, нескольких черепах, и многих змей, и двух ягуаров… — Он сделал многозначительную паузу. — Один из них был мой ягуар. Он пересек реку, спасаясь от пожара, и побежал вдоль берега. Пытался поймать рыбу, но не сумел. Потом погнался за трубачом, но тот упорхнул от него. Можешь этому поверить? Он не смог поймать такую нерасторопную птицу! Тогда он вернулся и съел яйца в развилке дерева. Теперь он медленно бежит по направлению к горам. Наверное, израсходовал слишком много сил.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спросила Марика.

Урубелава гордо приосанился.

— Об этом рассказали следы, — ответил он.

* * *

Бишу медленно трусила к горам, приволакивая ногу.

В желудке опять ощущались голодные рези, хотя совсем недавно она съела кладку птицы трубача. Услышав трубный резонирующий звук «оу-оу-оу», Бишу незаметно подкралась к птице и прыгнула с расстояния нескольких футов. К ее изумлению, птица успела отпрянуть и, быстро промчавшись на длинных зеленых ногах, взмыла в воздух, взмахивая оливково-зелеными крыльями. Пролетев над головой ягуара, птица уселась на ветку дерева, возбужденно трубя. Бишу предприняла безрассудную попытку влезть на дерево, но птица улетела, прежде чем ягуар оттолкнулся от земли. Тогда Бишу вернулась к гнезду в развилке старого дерева и съела семь грязно-белых яиц.

Такая пища ее не насытила, и Бишу залегла на берегу, пытаясь поймать на мелководье неосторожную рыбешку, но движения ее были такие медленные и неловкие, что вскоре она отказалась от бесплодных попыток.

Забравшись на скалу, она разглядела в отдалении родные горы.

* * *

Урубелава тоже смотрел на горы.

Он вскарабкался на гигантское дерево манго, более восьмидесяти футов высотой. Зрелище открылось неописуемое: кроны окружающих деревьев слились в живописный ковер всех оттенков зеленого цвета, расшитый блестящими пурпурными и желтыми орхидеями и пунцовыми пятнами крыльев птиц. Стайка розовых цапель пролетала над изумрудной кроной развесистой голоканты, словно яркая вспышка света на зеленом фоне влажного леса.

А под горячей голубизной неба, там, где светло-серые облака собирались в грозди, далеко на горизонте виднелась гора, увенчанная высоким пиком, краски которого резко контрастировали с окружающим пейзажем. Медную, огненно-красную землю испещряли, как шрамы, широкие жилы голубоватого гранита. Подножие горы утонуло в пышной банановой роще. До горы был один день пути, не больше.

Долгое время Урубелава сидел в развилке дерева и вожделенно смотрел на стройный пик. Потом стал обдумывать, как вернуть улыбку на лицо дочери.

Он посмотрел вниз сквозь ветви и увидел Марику, которая сидела у основания дерева. Когда он позвал ее, подражая зову птицы, девочка улыбнулась. Урубелава знаком показал, чтобы она поднялась к нему.

Марика завязала рубашку потуже и полезла на дерево: когда она почти поравнялась с отцом, он протянул руку, ухватил дочь за запястье и втянул к себе в развилку.

Он сказал, загадочно глядя на дочь:

— Видишь красную гору за банановой рощей?

Марика кивнула, не понимая, к чему клонит отец.

— Там живет наш ягуар, — сказал Урубелава, не отрывая глаз от лица дочери.

— Откуда ты знаешь? — машинально спросила она, вовсе не думая усомниться в его правоте.

— Я говорил тебе, что с того самого места, где мы его впервые встретили, животное все время бежало в одном и том же направлении, верно? Там страна ягуаров. Я знаю это, потому что я охотник. — Урубелава указал на запад: — Там, где растут вон те высокие деревья, не водятся ягуары, там живут только птицы и дикобразы и нет даже обезьян. Там, — он ткнул пальцем в другую сторону, — где расположены желтые кусты, вообще нет зверей. А возле тех черных скал, где болото, могут быть пекари, и много змеи, и птиц, и тапиров, и, возможно, коати, но там нет ни антилоп, ни оцелотов, ни ягуаров. — Он снова указал на скалистый пик и уверенно повторил: — Это страна ягуаров. Там живет и мой ягуар, и туда он держит путь.

Девочка надолго задумалась, теребя пальцами подол рубашки. Потом сказала:

— Мы ведь тоже идем через лес. Но мы идем не домой.

— У ягуаров совсем по-другому, — пояснил Урубелава. — Ягуар возвращается домой, чтобы умереть.

Девочка не ответила, и Урубелава понял, что происходит то, чему он с самого начала отказывался поверить: ягуар встал между ним и дочерью.

И Урубелава ничего не мог с этим поделать. Не отступаться же от своего решения? Прекратить охоту, которая стоила ему стольких сил?

Нет, дочка должна понять: что решено, то должно быть сделано. Глупо отказываться от своих планов из-за того, что взбрело в сумасбродную детскую голову.

Глава 14

Приближалась неумолимая развязка.

Десять или пятнадцать миль рельеф постепенно повышался. За черной вулканической почвой пролегла широкая полоса песка, за которой начиналась болотистая местность, где травянистые островки чередовались с предательски топкими низинами, заполненными черной жижей.

А за болотом, отделяемый только банановой рощей, вздыбился крутой склон красного песчаника, прорезанный тут и там пурпурными гранитными отложениями. На горной вершине уже не слышался шум сельвы. Там журчали глубокие, быстрые ручьи и текли маленькие ручейки, петлявшие между деревьями и кустами. Там били прозрачные, чистые ключи и благоухали нежные цветы, там переплетались в изумрудно-зеленый полог кружевные папоротники и лианы и всегда слышался мягкий шепот листьев, колыхавшихся на ласковом ветру.

Там было логово Бишу.

Она бежала не торопясь, зная, что дом близко. Она по-прежнему испытывала муки голода, так как была еще слишком слаба, чтобы охотиться. Привычная добыча убегала от нее. Однажды Бишу спугнула коршуна и, преодолев отвращение, съела умерщвленную им птицу. Но чаще ей приходилось довольствоваться яйцами и целебными травами, которые она инстинктивно заглатывала.

Под лапами захлюпала вода. Начиналось болото.

Урубелава остановился, чтобы набрать кофейных бобов. Внезапно его внимание привлекло едва заметное движение: вдали промелькнула желто-коричневая тень.

Присмотревшись, Урубелава разглядел далеко впереди животное, которое перебиралось через гребень холма, поросшего диким гибискусом, крохотные свисающие цветки которого расцвечивали зелень кроваво-красными пятнышками.

В следующий миг ягуар исчез из виду…

Глаза Урубелавы засветились радостью победы. Он обернулся к дочери, ухмыльнулся и сказал:

— Я же говорил тебе. Она там; ты видела? Холм возвышался довольно далеко, милях в трех.

— Сейчас ягуар не торопится — должно быть, ищет пищу, — продолжал Урубелава. — Я легко догоню его.

Марика не ответила. Только тяжелый, сдавленный вздох выдал ее переживания. Урубелава взял дочь за руку:

— Если отстанешь, беги туда. — Он указал на высокую горную гряду за холмом — К голубым скалам. Видишь? Если отстанешь, я буду ждать тебя там…

Индеец бежал долго, не касаясь пятками земли, но сохранял силы для завершающего броска. На бегу он выбрал самый короткий и удобный маршрут и поэтому направлялся не к холму, за которым исчез ягуар, а прямо к отрогу из красного песчаника, куда, как он уверился, стремилось животное.

Урубелава еще не решил, в каком месте станет подстерегать Бишу. Он уже заприметил болото и знал, что для него не составит труда преодолеть эту преграду. Видел он и красный утес. «Вот удобное место, — подумал Урубелава, — там, где животное начнет карабкаться на утес…» Еще никогда в жизни он не ощущал такого прилива сил и такой уверенности в себе.

Он мог бежать так часами, без малейших признаков усталости. Он не оглядывался, но слышал, что дочь, не отставая, бежит следом.

С дерева вспорхнула стайка потревоженных карминово-зеленых попугаев. Путь индейцу преградила упавшая парротия — железное дерево; он легко вспрыгнул на широкий ствол, соскочил с другой стороны и помчался дальше по ковру зеленых иголок, осыпавшихся с исполинских араукарий. Из кустов выскочила антилопа и метнулась прочь, не разбирая дороги. Вскоре Урубелаве пришлось несколько свернуть с намеченного маршрута, чтобы обогнуть широченную колонну темно-красных муравьев, которые маршировали наперерез, по только им известному пути. Но за все время индеец ни разу не изменил скорость бега. Лишь однажды, увидев чистый родник, он на мгновение опустился на колени, зачерпнул несколько пригоршней прозрачной воды и с наслаждением выпил.

Девочка не отставала ни на шаг.

Лес поредел. Поросший гибискусом холм остался за спиной, а впереди виднелись высоко поднимавшиеся над болотом голубые гранитные скалы, к которым держал путь индеец.

Не останавливаясь, он прыгнул в жидкую болотную трясину, которая сперва была ему по колено, а потом дошла до пояса. Идти стало трудно, и, оглянувшись, Урубелава, к величайшему своему удивлению, увидел, что Марика, где вброд, а где вплавь, пробирается через болото совсем неподалеку от него.

К телу индейца присасывались кровожадные пиявки, и тысячи жалящих насекомых облепили его; дыхание участилось, и Урубелава начал ощущать первые признаки изнеможения.

Но девочка по-прежнему не отставала.

Наконец болото кончилось. Урубелава выбрался на твердую землю и прилег, переводя дух. Потом встал, подошел к маленькому озерку с прозрачной водой и окунулся с головой, очищаясь от грязи, насекомых и отдирая от кожи разбухших пиявок. Вскоре и Марика прыгнула в воду рядом с ним. Некоторое время они молча смывали грязь, а потом Урубелава произнес:

— Останься лучше здесь и подожди меня. Скоро я вернусь, и мы пойдем к реке считать гевеи.

В голосе индейца звучали нерешительные нотки. Марика, ничего не ответив, отрицательно помотала головой. А когда отец поднялся на ноги и снова пустился бежать, она последовала за ним. Крутой красный утес, где Урубелава намеревался убить ягуара, высился всего в двух милях впереди.

* * *

Ветер изменился и принес множество новых запахов.

Запахло олеандром, ощутился аромат зрелых табачных листьев, базилика, лимона и сапоты, появился запах обезьян и крокодилов, броненосцев, пекари, змей, птиц… Ноздри приятно щекотали запахи гуайявы, черимолы, свежей воды, и вдруг… ветер принес запах врага.

На мгновение Бишу охватил ужас. Она тут же вспомнила прикосновение рук к горлу, повязанную вокруг шеи веревку и инстинктивно метнулась к первому же укрытию. Кустов вокруг почти не было, и Бишу притаилась за большими красноватыми валунами. Не более чем в тысяче ярдов она увидела две человеческие фигурки, быстро бегущие по направлению к ней. Бишу огляделась по сторонам и поняла, что оказалась в западне, — путь назад был отрезан. Обернувшись к крутому склону, она понеслась вверх по камням так быстро, как, наверное, не бежала никогда в жизни. На вершине было ее логово. Там было спасение.

— Ягуар! Ягуар! — завопил индеец.

Эта был победный клич. Не замедляя бега, Урубелава сорвал с плеча лук и стрелы и помчался вперед с удвоенной энергией. Пот градом катился по груди, а соленые капли со лба заливали глаза. Марика что-то крикнула, но Урубелава не остановился и даже не сбавил скорость. Для этого рывка он и берег силы и теперь расходовал их, не жалея.

Марика стала заметно отставать. Разрыв между ними быстро увеличивался — сто ярдов, двести, двести пятьдесят… Урубелава опережал дочь уже на полмили, но по-прежнему не замедлял бега. Девочка отчетливо видела, как Бишу мчалась по голому краснозему, но по рассказам отца знала, что с такой скоростью ягуар долго бежать не может и дистанция между ним и преследователем начнет неуклонно сокращаться. Потом ягуар сделает еще один рывок, и расстояние между ними вновь увеличится. Но ненадолго… Наконец ягуар остановится, готовый вступить в бой, повернется лицом к противнику, и тогда…

Марике было страшно даже думать об этом.

* * *

Урубелава достиг подножия утеса.

Держа в левой руке лук, а в правой лучшую стрелу с металлическим наконечником, он изумленно оглядывался по сторонам. Ягуар исчез…

Меньше чем в пятидесяти шагах от индейца красный утес круто устремлялся вверх, а с вершины белым потоком низвергался небольшой водопад. Вырванное с корнями дерево лежало вдоль склона кроной вниз. Голубое небо было ярким и безоблачным. Тишину нарушал только топот шагов сзади. Урубелава обернулся и увидел Марику.

Вид дочери буквально ошеломил индейца. Бледная, в разорванной рубашке, она в изнеможении упала на землю, судорожно глотая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Урубелава на мгновение забыл о своей навязчивой идее. Он подбежал к дочери:

— Почему ты ослушалась? Я же говорил, что у нас есть время…

Девочка покачала головой, перекатилась на живот и с трудом встала на четвереньки.

— Все в порядке, со мной все в порядке… — пролепетала она. Потом опустилась на колени и, закрыв лицо руками, стала медленно качаться из стороны в сторону.

В этот миг сверху посыпались камешки. Индеец поднял голову.

Ягуар карабкался по склону утеса не более чем в пятидесяти футах от него. Животное пробиралось по узкой ложбине, круто уходившей вверх. Урубелава видел, что передвигается оно с трудом, словно каждое движение причиняет ему сильную боль. В этот миг Бишу обернулась, и глаза их встретились. Ягуар поспешил спрятаться под прикрытие нависающих лиан, но вскоре выполз из-под них, продолжая упорно пробираться к вершине. Ложбина стала совсем узкой, и Бишу, будто гигантская бабочка, прилепилась к песчанику. От индейца ее отделяло примерно шестьдесят шагов.

Урубелава вложил в тетиву свою лучшую стрелу и прицелился в темно-коричневое пятно на шее Бишу. Если стрела попадет туда, смерть наступит мгновенно.

Животное двигалось совсем медленно.

Урубелава натягивал тетиву, пока она не коснулась щеки, и твердо удерживал ее в этом положении; он чувствовал напряжение в плече и силу лука. Солнечный зайчик заиграл на острие железного наконечника.

Настал самый подходящий момент для того, чтобы спустить тетиву.

Урубелава повернул голову и взглянул на Марику. Девочка не шевелилась. Она стояла на коленях, прижав ладони к щекам, и смотрела на ягуара расширенными глазами. Девочка молчала. Казалось даже, что она перестала дышать.

Урубелава натянул тетиву еще чуточку сильнее…

Он глубже вдохнул в себя воздух. Потом медленно опустил лук к земле и осторожно ослабил тетиву. Вынув стрелу, он зажал ее в кулаке.

Сзади послышался какой-то сдавленный звук, а потом вновь воцарилась тишина. Урубелава посмотрел наверх и увидел, что животное исчезло. Должно быть, ягуар уже находился на вершине и обессиленно брел к своему логову. Урубелава повернулся и взглянул на дочь. Она отняла ладони от щек, и руки бессильно, словно плети, повисли вдоль туловища. Она неотрывно смотрела на отца.

— Я сам так решил! — гневно крикнул Урубелава. — Понимаешь? Это было мое решение!

Не дождавшись ответа, он шагнул к дочери. Поднявшись на ноги, она коснулась рукой плеча отца и уронила голову ему на грудь. Урубелава сказал, смягчив тон:

— Я мог убить ягуара. Это было легко. Но я решил этого не делать. Понимаешь? Я сам решил так.

Девочка посмотрела вверх через его плечо.

Бишу стояла на самом краю крутого утеса и смотрела прямо на них; ей удалось наконец уйти от преследования. Длинное тело четко вырисовывалось на фоне голубого неба, хвост слегка подрагивал, а голова была чуть наклонена, чтобы не выпускать индейцев из поля зрения. Еще секунду или две Бишу стояла там под золотистыми лучами солнца — самое прекрасное животное на свете, — потом исчезла из виду и, прихрамывая, побрела к родному логову. Девочка знала, что больше никогда ее не увидит.

Она обхватила отца за плечи и крепко прижалась к нему. Урубелава поразился такому необычному проявлению чувств со стороны дочери и не скрывал, что это ему приятно.

Взяв дочь за руку, он сказал:

— Пойдем. Мы вернемся к реке и начнем считать гевеи. Река далеко отсюда, нам придется долго идти.

И они пустились в путь. Потом он заговорил:

— Ты не проголодалась, дочка? Хочешь, я подстрелю птицу? А можем наловить рыбы… или набрать фруктов за болотом…

Он вспомнил про саванну, которую им предстояло пересечь, про сгоревший лес, про водопад, где его укусила змея. Потом оглянулся и с грустью посмотрел на то место, куда скрылся ягуар; Урубелава знал, что навеки расстался с заветной мечтой ради дочери, которую так любил.

Вспомнив про больную ногу, он захромал, и Марика обняла его за поясницу, чтобы помочь идти.

Они возвращались к реке — два человека, затерянные на бескрайней земле Амазонии, по которой можно путешествовать всю жизнь и не видеть ничего, кроме деревьев, рек, гор и неописуемой красы прекрасной сельвы.

Перевод с английского Александра Санина, Юрия Смирнова

Гавриил Петросян

ОДИССЕЯ МАРОК СИДАНГА

Передо мной на черном листе лежат три алые марки княжества Сиданг. На каждой из них — изображение трехгранного кинжала и головы тигра в правом верхнем углу. Эти марки-близнецы увидели свет в 1865 году и прошли с тех пор путь, который вполне можно сравнить с кровавыми биографиями знаменитых индийских алмазов.

…Они никому не принесли радости. Наверное, потому, что страсть к наживе лишает человека не только разума, но и всех других страстей… Сейчас полоса из трех марок находится у меня и, выполняя последнюю волю моего дяди, известного филателиста, я передам их в Государственную коллекцию. Пусть там найдут они успокоение и своих исследователей, а я попытаюсь рассказать историю, связанную с ними.

I

СИДАНГСКИЕ БЛИЗНЕЦЫ

Индийское княжество Сиданг, где берет начало эта история, располагалось в одном из самых горных и труднодоступных районов Юго-Восточной Азии. Раджа Сиданга не любил европейцев, но восторгался всеми без исключения новшествами, которые они приносили с собой. У него служило несколько английских советников, реорганизовавших систему управления, и повар-француз. Его армией в пятьсот воинов командовали английские офицеры.

Молодой раджа, сменивший отца на троне, окончил Оксфорд и был человеком абсолютно современным. Однако это не помешало ему отказаться не только от французской кухни, но и от многих других начинаний своего предшественника. Молодой правитель опасался, что они рано или поздно развратят его подданных и нанесут удар благополучию страны.

Особую неприязнь раджи вызвала почта и почтовые марки. Почту он повелел закрыть, марки сжечь и вернуться к испокон веков принятому здесь средству связи — голубиной почте.

Весь первый (и последний) выпуск марок Сиданга уместился в двух джутовых мешках, которые были торжественно преданы огню. От этого аутодафе удалось спасти лишь полосу из трех миниатюр — трех марок, отпечатанных на листе в один горизонтальный ряд. Их взял с собой на родину британский советник, любитель сувениров и редкостей. История сохранила его имя — он звался Гарвеем Ричардсоном.

Разумеется, бывший советник раджи не отдавал себе отчета в ценности привезенного им в графство Кент «клочка раскрашенной бумаги». Для него полоска из трех марок Сиданга была только красивым сувениром, напоминавшим о службе в экзотической стране. Однако проходили годы, и в мире выпускалось все больше почтовых миниатюр. Их покупали уже не только гимназисты и чудаки коллекционеры, но и солидные буржуа. Марки ежегодно повышались в цене, и вкладывать в них деньги становилось выгодным бизнесом. Если Ричардсон этого так и не понял, то его племянник и наследник сразу же направился в филателистическую контору Гриффитса. Он показал старому маклеру доставшееся ему сокровище, особо подчеркнув, что княжество Сиданг больше марок не выпускало, так как перестало существовать.

Ему было предложено триста фунтов стерлингов, но предприимчивый племянник Ричардсона с презрением отклонил предложение. Гриффитс понял, что его молодой клиент, не разбираясь в филателии, прекрасно чувствует конъюнктуру, и на другой день выложил за марки полторы тысячи фунтов.

Неизвестно, кто владел полосой из трех сидангских марок после Гриффитса. Но в 1912 году они оказались в коллекции знаменитого Феликса Жеррари. Жеррари сразу осознал, какая редкость попала в его собрание. Марки Сиданга не фигурировали ни в одном каталоге, ни в одном справочнике. Только доктор Винер в журнале «Филателия», ставшем, в свою очередь, библиографической и филателистической редкостью, дал их весьма краткое и довольно поверхностное описание.

Жеррари предвкушал сенсацию, которую вызовет его находка, и намеревался представить марки Сиданга коллекционерам и широкой публике на международной выставке в Париже. Но честолюбивым планам знаменитого собирателя не суждено было сбыться. Началась первая мировая война.

Жеррари скончался в Швейцарии, а собрание его, точнее, большая часть коллекции оставалась в Берлине. Французские власти конфисковали ее и продали с аукциона. Вырученная от продажи сумма (более четырехсот тысяч фунтов стерлингов) была включена в германские репарации.

На одной из распродаж коллекции Жеррари были куплены и «сидангские близнецы». Вместе с целой серией других марок, в основном индийских княжеств, их приобрел какой-то американский промышленник, явно не подозревавший об уникальности своей покупки.

В 1925 году марки Сиданга стали жертвой «великого филателистического ограбления». За день до открытия международной выставки-распродажи они вместе с сотней других редкостей были похищены в Лондоне. Бандиты убили смотрителя и тяжело ранили старика сторожа.

В 1927 году, основываясь на черновике статьи Жеррари, обнаруженной в его архиве, описание «сидангских близнецов» дал барселонский филателистический журнал. И ровно через три месяца после этого полоса из трех марок Сиданга оказалась в сейфе владельца цементного завода Фишера. Кто и когда продал их ему, осталось невыясненным. Фишер не собирался говорить об этом. Вскоре он продал марки чудаку-миллионеру Харрингтону, собиравшему исключительно первые марки стран. В 1931 году Харрингтон скончался, предварительно разорившись игрой на бирже. Когда его сестра вызвала оценщиков и предложила им приобрести коллекцию, выяснилось, что все экземпляры, представленные в ней, — искусные подделки. Сестра Харрингтона метала молнии, обвиняя во всем консультанта своего брата, некоего Хора, поставлявшего ему филателистические ценности. Однако Хор был сам настолько ошеломлен и подавлен происшедшим, что его оставили в покое.

Сестра Харрингтона продала за триста долларов альбом с фальшивками греку Павлида, владельцу антикварной лавки, которого интересовали скорее всего альбом и имя владельца курьезной коллекции, чем сами марки. Она не подозревала, что лавка на самом деле принадлежала Хору и Павлиди купил альбом по его указанию. Не знала она и того, что Хор давно уже зарекомендовал себя как весьма темный делец и аферист международного масштаба.

II

АУКЦИОН

Филателистические аукционы Циглера всегда вызывали ажиотаж среди коллекционеров, спекулянтов, маклеров и всякого рода дельцов. Раз в пять лет они съезжались в Монте-Карло из разных стран Европы и даже Америки в надежде приобрести дорогие марки, узнать конъюнктуру, поддержать связи. Аукцион обычно длился три дня.

И на этот раз к двенадцати часам зал был переполнен. В наступившей тишине аукционист объявил:

— Голубая марка острова Барбадос 1861 года, достоинством в один шиллинг. Ошибка в цвете. Известны только два экземпляра. Один в Британской королевской коллекции. Второй — в Британском музее. Перед вами третий. Кто станет его обладателем, господа? Что мы предложим за это сокровище?

Пожилой человек в пенсне, сидящий за маленьким столом рядом с молодой интересной женщиной с вьющимися пепельными волосами, вопросительно посмотрел на нее. Она едва заметно кивнула.

— Тысяча долларов, — сказал человек в пенсне.

— Мистер Смит предлагает тысячу долларов! Кто предложит больше? Тысяча долларов, только тысяча долларов…

По залу пронесся ропот. Марка стоила гораздо больше, но с владельцем крупной филателистической фирмы «Смит и K°» спорить могли лишь владельцы таких же крупных контор. Однако они предпочитали не спорить, а договариваться еще до аукциона, кому какая добыча достанется. Мелкие перекупщики и маклеры по установившейся традиции вступали в игру, когда из нее выходили крупные тузы. Они напоминали трусливых гиен, ждавших остатков львиной трапезы.

— Тысяча сто, — раздался громкий голос какого-то наивного любителя.

Зал замер. Один из людей Смита сразу же встал, чтобы узнать личность этого человека. Он явно не принадлежал к классу торговцев, и успокоенный Смит крикнул, что дает две тысячи.

— Две тысячи — раз, две тысячи — два… Продается марка острова Барбадос за две тысячи долларов — три! Продана!

Смит получил свой трофей, аукционист же продолжал:

— Две марки Пармы, тет-беш, пятнадцать чентезимо.

— Тысяча долларов, — сказал человек с рыжей шевелюрой, представитель крупной фирмы «Кедер». Марки Пармы по договоренности должны были перейти к нему.

Какой-то богатый любитель пытался торговаться, но не выдержал единоборства. За три тысячи долларов редчайшая марка Пармы досталась фирме «Кедер» и спустя три месяца была продана за пятнадцать тысяч.

Затем с аукциона пошли уже менее редкие миниатюры. Они продавались сериями. Были распроданы несколько коллекций. Торг стал оживленным, отсутствие филателистических тузов развязывало руки мелким спекулянтам.

В это время у одной из колонн зала произошла примечательная встреча. К угрюмому человеку, молчаливо следящему за торгами, подошел мужчина с багровым лицом.

— Я счастлив, что вы приехали, господин Лусто, — сказал он.

— Я приехал бы и без вашего письма, Хор, — лениво отозвался угрюмый. — Мне ни разу не приходилось пропускать аукцион Циглера.

— Поистине вы счастливчик, Лусто. Всегда держитесь в тени, но в каждой более или менее крупной фирме у вас есть свои люди. Вы не занимаетесь мелочами, не говорите ничего попусту, не ограничиваетесь чем-либо одним. Только вы, с вашим исключительным чутьем знатока, могли распознать в грязном старом полотне картину Рембрандта. Вы сорвали тогда изрядный куш!

— А, вы слышали об этом?

— Конечно, я ведь тоже слежу за тем, что происходит в мире. То была сделка века, господин Лусто. Я был очень рад за вас.

— Но вы хотели видеть меня не для того, чтобы говорить мне комплименты…

— Не только для этого. Вы правы, перехожу к делу. Может быть, мы выйдем отсюда? В парке есть уединенное кафе, оно, кажется, создано специально для нашего разговора.

Кафе, расположенное в самой глубине парка, было действительно безлюдным. Хор и Лусто сели за столик в углу, заказав миндаль и коктейли.

— Так вот, у меня есть для вас сюрприз, Лусто Хотели бы вы иметь «сидангских близнецов»?

— О-ля-ля! Надеюсь, вы имеете в виду не фальшивки из коллекции Харрингтона?

— Я говорю о подлинной полосе.

— Но мне надо быть уверенным в ее подлинности.

— Марки не со мной. Я их оставил во Франции. Если мы договоримся в принципе, у вас будет возможность убедиться, что это не фальсификаты.

— Послушайте, Хор! Карты на стол. Зачем вам продавать коллекцию Харрингтона по частям? Не будьте жадным. Жадность подводила многих. Сразу же поползут слухи, и у нас будут неприятности, очень серьезные, поверьте мне. Тем более что вы давно на подозрении. Вам нужен человек, который избавит вас от этой коллекции-обузы и купит ее сразу, оптом. Вы получите несколько меньше, но зато будете в безопасности, а ответственность за все несет покупатель, который не произнесет ни слова, откуда у него эти марки, каким путем и у кого он их приобрел.

— Именно это я имел в виду, Лусто.

— Если не ошибаюсь, Хиррингтон собирал только первые марки государств. У него было сорок пять экземпляров?

— Сорок пять! У вас феноменальная память. Она меня пугает.

— Я не хотел бы торговаться. Коллекция Харрингтона мне известна. Я даю триста тысяч долларов. Конечно, марки стоят дороже, но вам их не удастся сбыть. Я же, повторяю, рискую. Согласны?

— Согласен, — ответил Хор после паузы и закурил, сильно затягиваясь. — Вы привезете эти деньги и сообщите вот по этому адресу, — он достал визитную карточку, — где остановились. Я свяжусь с вами сам. Скажу откровенно, Лусто, меня не покидает ощущение, что за мной идет слежка.

— Вполне возможно.

— Ваше спокойствие поражает. Давайте договоримся. Если вдруг я свяжусь с вами по телефону или вы увидитесь с человеком, который будет утверждать, что он от меня, не говорите ни мне, ни ему ничего, пока мы не скажем: «Берн и Париж». Это мой пароль. Вашим пусть станет, ну, скажем, «Турн и Таксис».

— Вы помешались на детективах.

— Поверьте, мне надо быть предельно осторожным. Коллекция Харрингтона не дает спать многим. Кстати, у вас есть свой эксперт?

— Есть. Лучший из всех, кого я знаю. Но я не думаю, что вы обманете меня. Потому что тогда вы по-настоящему конченый человек.

— О чем вы говорите, Лусто! Я ведь знаю, с кем имею дело. Между прочим, у меня с собой «перевернутый лебедь». Марка не имеет никакого отношения к Харрингтону. Могу уступить ее за десять тысяч наличными.

— Вряд ли я соглашусь, Хор.

— Как хотите. Завтра с девяти до десяти я буду в гостинице. В одиннадцать часов уезжаю. Если передумаете — приходите. Что касается основного дела, то не задерживайте с ним, это в наших общих интересах.

— Через две недели я дам о себе знать.

— Очень хорошо. До свидания, Лусто. Поспешу к Циглеру Перерыв окончился, а меня там кое-что интересует…

III

ПОХИЩЕНИЕ

Было без пяти минут одиннадцать. Ровно через двадцать минут должно подойти такси. Хор еще раз выдвинул ящики — не забыл ли чего впопыхах? Вниз спускаться ему не хотелось. В последнее время он старался не показываться в людных местах — аукцион Циглера был исключением.

Чтобы убить время, Хор закурил сигарету, тринадцатую и поэтому лишнюю. Когда он бросил спичку в пепельницу, дверь отворилась и вошел человек в полумаске, с пистолетом в руках.

Выронив сигарету, Хор уставился на него.

— Немедленно выкладывай «перевернутого лебедя», или я тебя продырявлю, — прорычал бандит.

Судя по всему, вошедший был наркоманом, Хор понял, что дело принимает отвратительный оборот.

— Вы имеете в виду марку Западной Австралии? — спросил он, чтоб что-то сказать.

— Давай марку с лебедем, — прохрипел человек в полумаске.

Чувствуя, что медлить больше нельзя, Хор полез во внутренний карман, вынул бумажник и вытащил небольшой конверт с маркой. Вырвав у него конверт, бандит подошел к настольной лампе и внимательно осмотрел взятую марку. «Она», — сказал он сам себе, пряча ее в записную книжку. Затем приблизился к Хору и грязно обругал его.

— Слушай меня, — сказал он свистящим шепотом. — Ты не двинешься отсюда и просидишь на этом диване пятнадцать минут. Если ты встанешь или хотя бы издашь звук, тебя продырявят, как ситечко. Понял? — Он поднес пистолет к самому носу Хора, потом спрятал пистолет в карман и медленно вышел, как бы сожалея, что Хор молчит и не дает никакого повода пристрелить его тотчас же.

Несколько мгновений Хор сидел не шелохнувшись. Однако нельзя было сказать, что он очень напуган или удручен потерей ценной марки. Могло даже показаться, что делец от филателии удовлетворен неприятным визитом.

Ровно через пятнадцать минут Хор прикрыл дверь и тихо засмеялся. «Хорошо, что старый Спиро сделал дубликат „лебедя“, — подумал он. — Надо будет заказать еще несколько подделок. Так безопаснее». Вдруг Хор вздрогнул от осенившей его мысли.

— Тюэн, — произнес он, — вот кто мне нужен. Тюэн работает в сто раз лучше Спиро, хотя и дороже. Но «близнецы» стоят денег а риска нет, доказать почти ничего невозможно.

Взяв чемодан и не забыв потушить свет, Хор спустился вниз, где его ожидало такси. Всю дорогу до вокзала он улыбался, и шофер решил, что пассажир провернул очень выгодную сделку.

IV

ВИЗИТ К ТЮЭНУ

Деревушка Лешар лежала вдали от проезжих дорог Хор добрался сюда далеко за полдень. Выйдя из машины, он пошел по улочке к старому особнячку, стоящему на краю деревни. Вместо того чтобы позвонить, он постучал — видимо, условным стуком. Через несколько томительных для него минут дверь открылась, и Хор исчез за нею.

Он поднялся по крутой ветхой лестнице наверх, где его поджидал высохший старичок с выцветшими, ничего не выражающими глазами.

— Вот и я, господин Тюэн, — сказал Хор. — Простите, что нарушаю ваше уединение и установленные вами правила. Однако, поверьте, дело стоит того.

Старичок молчал, и по его взгляду было трудно понять, слышит ли он слова Хора. Хор вытащил из бумажника небольшой конверт с марками и положил на стол перед стариком.

— Марки выпущены в 1865 году, — продолжал он. — Мне нужна копия. Через неделю, не позднее. Подделка должна быть безукоризненной. В наших лучших традициях. Чтобы ее не отличили от настоящего экземпляра даже с помощью кварцевой лампы.

Старик молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Оно по-прежнему ничего не выражало.

— Простите, Тюэн! — поспешно воскликнул Хор. — Я оговорился, я хотел сказать, что копия должна быть идентична подлиннику. Она нужна мне для моей личной коллекции. Ничего противозаконного в моей просьбе нет.

— Вы же знаете, что я не делаю фальшивок, — сказал старик скрипучим голосом.

— Знаю, знаю, — быстро сказал Хор. — Уверяю вас, что мне нужна лишь копия. Для моей личной коллекции. Только для меня.

Старик не шевелился, и Хор, потеряв терпение, раздраженно продолжал:

— Вы слишком осторожны, Тюэн. Вы знаете меня не первый год. Можете вывернуть мои карманы — вы не найдете никакой записывающей аппаратуры. Сама марка давно снята с обращения, точнее, никогда в обращение не поступала, следовательно, законом подделка… — Тут он осекся. — Я хотел сказать — копировка… не преследуется.

— Чего вы хотите от меня? Я ничего не понял из того, что вы до сих пор говорили.

Хор сжал губы, мысленно послав старика ко всем чертям.

— Мне нужна копия этих марок, — сказал он нетерпеливо. — В моей коллекции нет таких, и я попросил у приятеля на неделю этот образец. Я давно мечтал иметь в своем собрании подобный экземпляр.

— Но я очень занят, — сказал старик голосом, лишенным чувства и тембра.

— Три тысячи долларов, — с жаром воскликнул Хор и вновь осекся под взглядом старика. Он вспомнил, что осторожный Тюэн, опасаясь подслушивающих устройств, требовал громко произносить сумму, гораздо меньшую, чем та, которая ему вручалась на самом деле. — Я хотел сказать — двести долларов, — добавил он поспешно.

Старик наконец пошевелился. Более того, он взял лежащие перед ним марки и внимательно рассмотрел их. Лицо его несколько оживилось. Но это продолжалось всего несколько секунд.

— Вы беретесь помочь мне, дорогой господин Тюэн? — вкрадчиво произнес Хор.

— Я испытываю слабость перед просьбами истинных коллекционеров, — вдруг визгливо заговорил старик. — Я помогаю им, не думая о своем отдыхе и покое.

— У меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность.

Взгляд Тюэна стал совсем жабьим. Он молча уставился на Хора. Понять и расшифровать этот взгляд было, казалось, невозможно, но Хор понял: старику нужны не словесные выражения благодарности.

— Вот здесь двести долларов. — Хор вытащил три пачки по тысяче долларов и положил их перед стариком. — Могу ли я надеяться получить заказ в срок?

— Двести долларов не такие уж большие деньги за мою адскую работу, — проверещал старик, не моргнув глазом и пряча предложенные ему пачки с банкнотами. — Но раз я обещал, то выполню свой долг. — Произнося эту тираду, он положил перед Хором лист чистой бумаги.

Хор прекрасно знал, что ему следует делать. Он написал, что получил от господина Тюэна марки за двести долларов и обязуется не выдавать их за оригинал и сохранить в своей личной коллекции. Поставив точку, он расписался и протянул лист старику.

Старик внимательно прочел написанное, бережно сложил бумагу и спрягал в одном из многочисленных карманов своей куртки. Потом он написал расписку в получении двухсот долларов в двух экземплярах, одну из которых также оставил у себя.

Хор облегченно вздохнул. Дело было сделано.

— Послушайте, господин Тюэн, почему бы вам не предложить мне чего-нибудь выпить? Я совершил долгую поездку, сделав большой крюк, чтобы повидать вас. Стаканчик виски и сэндвич мне совсем не помешают.

Старик холодно посмотрел на Хора.

— У меня нет ничего, господин Хор. Я не ожидал вас и ничем не могу вас угостить. В милях трех отсюда есть приличный ресторан с деревенской кухней. Там вы найдете все, что вам будет угодно.

Хор, возмущенный до глубины души, бессмысленно расстегивал и застегивал пуговицы на своем пиджаке. «Старая жаба, — прошептал он про себя, — гнусный лицемер, грязный обманщик, подлый скряга…»

— Дайте же мне адрес, куда я должен переслать свою работу, — сказал старик.

Наступившая за этим пауза была настолько красноречива, что вполне могла бы заменить фразу: «Уберетесь ли вы из моего дома?»

Хор внял этому настойчивому призыву и надел шляпу.

— Надеюсь повидаться с вами в нынешнем году, господин Тюэн, — бросил он, выходя.

— Вряд ли вам это удастся, — ответил старик. — Скоро я снова уезжаю в Мексику. На этот раз навсегда. Прощайте, господин Хор. Я выполню обещанное ровно в срок. — И он захлопнул дверь, как только Хор вышел за порог.

Маленький особнячок, где временно поселился великий фальсификатор, вновь погрузился в обманчивую тишину, в которой создавались фальшивые филателистические раритеты.

V

НЕЗНАКОМЕЦ ИЗ «ЭКСЕЛЬСИОРА»

Бой-лифтер открыл дверь и выпустил еще одну группу постояльцев отеля «Эксельсиор». Двое мужчин и две женщины, оживленно беседуя, направились к выходу. Другой пассажир лифта — угрюмый щеголь с бледным лицом и горбатым носом — двинулся в сторону ресторана. Шел шестой час вечера.

Мужчина с угрюмым лицом хищной птицы сел за столик в самом углу полупустого зала. Столик был скрыт от взоров посетителей двумя гигантскими пальмами. Заказ его выглядел чрезвычайно обильным, и даже вышколенный официант не смог сдержать удивления, приподняв одну из густых бровей.

Угрюмый щеголь пожелал целую кучу изысканных блюд, которые обычно не заказывают вместе, и самые превосходные вина. Подобным обедом можно было накормить целую компанию — он же, судя по всему, никого не ждал. Говорил щеголь по-французски с заметным акцентом, но определить его гражданство или национальность кельнеру не удалось.

Ему было лет сорок пять-сорок семь. Держался он хорошо, непринужденно и уверенно. Чувствовалось, что у него водятся деньги, что он не страдает от их недостатка.

…Когда оркестр заиграл модный блюз «Дарданеллы», часы показывали шесть часов тридцать минут. Именно в этот момент в зал вошел служащий с черной доской, на которой каллиграфическим почерком было выведено мелом:

«Господина Жана Лусто просят к кабине номер 3».

Человек, скрытый пальмами, равнодушно скользнул взглядом по доске, щелкнул зажигалкой и закурил небольшую тонкую сигару. Из-за соседнего стола поднялся пожилой мужчина. Несколько молодых пар поспешили к танцевальной площадке. Служитель убрал доску.

Человек, не торопясь, встал из-за стола и пружинистой походкой направился к телефонной кабине номер 3.

Он вошел в кабину, бросив настороженный взгляд в холл, где сидело несколько постояльцев отеля.

— Слушаю вас, — сказал он тихо.

— Алло! Это вы, Лусто?

— Допустим. Кто вы?

— Сначала скажите мне несколько слов, тех самых, о которых должны знать только я и Лусто.

— Турн и Таксис.

— Правильно.

— Вы тоже должны сказать мне кое-что.

— Берн и Париж.

— Как мы договоримся?

— Вы уверены, что вами еще не интересуются?

— В таких вещах уверенным быть никогда нельзя. Но пока, кажется, ничего подозрительного.

— Сегодня от восьми до девяти часов я жду вашего человека в гостинице «Руан», в номере 428. Будьте точны, я взял интересующие вас вещи из сейфа ровно на два часа. Или — или…

— Мой человек будет точным. Пароль прежний. И еще раз предупреждаю: без всяких импровизаций, иначе я рассержусь.

— Отлично. Прошу вас быть осторожным. Я не люблю шума, предпочитаю тишину.

— Я тоже. Прощайте.

Человек, отозвавшийся на имя Лусто, положил трубку и скользнул взглядом по публике, сидящей в холле. Удовлетворившись осмотром, он вновь поднял ее и набрал нужный ему номер.

— Валери, — сказал он. — Ты сейчас же возьмешь такси и подъедешь к гостинице «Руан». В номере 428 тебя будет ждать господин, который отзовется на известный тебе пароль. Арнольд пусть едет за тобой следом, но ждет тебя внизу — в номер ему входить не следует. Вы с Арнольдом не знакомы. Товар особенно не проверяй. Клиент рисковать не станет. Постарайся управиться как можно быстрее. Дело могут решить минуты. Тебе все ясно?

— Все.

— Тогда действуй.

Лусто вышел из кабины. В холле сидели несколько женщин и подросток. Довольно хмыкнув, он прошел в ресторан к своему столику.

Лусто не обратил внимания на сидящего лысоватого, полного мужчину, скрытого газетой и поглощенного чтением. Не мог он заметить и маленькой дырочки в газетном листе, через которую толстяк внимательно за ним наблюдал.

Как только Лусто скрылся за дверью ресторана, лысоватый толстяк поспешил к кабине.

— Лео, — сказал он без всякого приветствия, — наш клиент говорил с кем-то дважды по телефону. Не исключено, что с Хором. Даже скорее всего с ним. Надо усилить наблюдение за отелем «Руан». Сам он туда не пойдет, это ясно. Значит, напарник. Тот, кто приехал с ним. Ты знаешь его. Нужно перехватить передачу — так, как мы условились.

— А если мне не удастся вмешаться?

— Проследи, куда они пойдут, особенно человек Лусто. Но лучше всего кончать дело в «Руане». Такой возможности может больше не представиться. Удобный случай не долго ждет.

— Ладно, мы выезжаем. Луи там уже с утра. Если что-нибудь произошло, он дал бы знать.

— Не давай им расходиться, иногда они звереют…

— Будь спокоен и делай свое дело.

— До счастливой встречи, Лео!

VI

СДЕЛКА

Отель «Руан» сверкал неоновыми рекламами. Почти все террасы кафе, расположенных вдоль здания гостиницы, были переполнены. В холле и ресторане отеля также толпились люди, преимущественно иностранцы, — был разгар туристского сезона.

В холле стоял невообразимый шум. Портье приходилось кричать, чтобы перекрыть голоса иноязычных посетителей. Конечно, он не мог обратить внимания на молодую женщину в изысканно простом вечернем костюме и синей шляпке «фатима». Это была привлекательная блондинка с пепельными волосами.

Не дожидаясь лифта, она поднялась на четвертый этаж. В коридоре не было ни души, и, дойдя до конца его, женщина вернулась и подошла к номеру 428. Через несколько секунд она скрылась за дверью, которую ей открыл высокий и грузный мужчина лет шестидесяти, с фигурой борца, багровым лицом и приплюснутым носом.

— Турн и Таксис, — сказала женщина.

— Берн и Париж, — отозвался мужчина.

— Я от Лусто…

— Мог бы догадаться и без вашего признания. Где это он вас нашел? Никогда не думал, что у Лусто могут быть такие партнеры. Значит, не заподозрят и те, кого я опасаюсь… Меня зовут Хором, а вас?

— Валери. Мистер Хор, я уполномочена получить от вас альбом с сорока пятью марками и вручить вам пакет с обусловленной суммой…

— …То есть с тремястами тысячами долларов. Не будем терять дорогого для нас времени. Вот вам пинцет, вот лупа. Проверяйте содержимое моего кляссера, а я пересчитаю деньги. Разумеется, только для того, чтобы чем-нибудь заняться. Хотите выпить стаканчик «Виши»? К сожалению, ничего спиртного предложить не могу. Итак. «Виши»!

— Насчет «Виши» я не получала инструкций.

— Однако вы страшная колючка… Вот кляссер…

— Вот деньги. Потрудитесь не отвлекать меня разговорами минут десять. Думаю, этого времени мне хватит.

— Извольте. А ведь я знаю вас… Вы знаменитая Валери Сандомирская, лучший эксперт фирмы «Альфред Смит и K°». Как это Лусто удалось переманить вас? Кстати, он грек или ливанец?

Женщина молчала, быстро, но внимательно разглядывая марки. Минут через семь она захлопнула кляссер.

— Вы удовлетворены?

— Почти. Все подлинники, я это могу утверждать, за исключением «сидангских близнецов». Они нуждаются в специальной экспертизе. Но это уже дело Лусто.

— Вот именно. Когда я смогу еще вас увидеть?

— Спросите у Лусто.

— Но вы настоящая язва!

— Прощайте, я тороплюсь.

Она быстро спускалась по лестнице, и на этот раз отказавшись от лифта. Ни в коридоре, ни на лестнице ей никто не повстречался. Лидль на лестничной площадке второго этажа она увидела двух поднимающихся мужчин. Один из них, маленький, толстенький блондин с большими ушами, весело подмигнул ей, и она отвернулась. И тут же встретилась глазами с другим. Холодные глаза и длинные бакенбарды придавали его облику что-то зловещее, и, внутренне поежившись, Валери спустилась в холл. Не оборачиваясь, она прошла мимо человека средних лет, стоящего у дверей, сделав вид, что совершенно его не знает. Он держал в руке носовой платок и время от времени проводил им по разгоряченному лицу. Платок был условным сигналом Он означал, что за человеком следили, что опасность приближалась и нужно скорее уходить.

Отказавшись от двух первых такси, встретившихся ей за отелем, женщина остановила третью машину. Вскоре она была далеко от гостиницы «Руан», где в это время развивались зловещие события.

VII

УБИЙСТВО В ОТЕЛЕ «РУАН»

— Хэлло, шеф, это я, Лео. Говорю из отеля «Руан». У дверей торчит человек Лусто, тот самый Арнольд. Но он не поднимается к Хору. Кого-то поджидает. Ходит, курит и ждет. Может быть, Хор сам спустится к нему? Что делать? Прошло уже больше часа.

— Есть кто-нибудь у Хора?

— Мы не подходим к дверям, боимся спугнуть птичек.

— Идиоты! А если человек Лусто давно у Хора или даже уже ушел?! Кто смотрит за Арнольдом?

— Майк.

— Пусть не спускает с него глаз. Он, наверное, будет сопровождать того парня, который поднялся или поднимается к Хору. Впрочем, рисковать нельзя. Входите с Луи в номер и действуйте. Больше ждать мы не можем. Майк не проморгает Арнольда? Он должен следить за каждым его жестом, за всеми с кем он будет говорить…

Через пять минут после этого разговора в дверь под номером 428 властно и требовательно постучали.

— Кто там? — спросил настороженный голос.

— Откройте, мистер Хор! Полиция.

— Вы ошиблись, моя фамилия Стюарт.

— Полиция не ошибается. Просто вы записались в отеле под фамилией Стюарт, на самом же деле вы Хор! Откройте именем закона!

— У портье есть вторые ключи. Если вы из полиции, он их вам отдаст.

— Он уже отдал.

— Я позвоню вниз и узнаю.

Один из тех, кто стоял за дверью, прислушался к удаляющимся шагам хозяина номера 428 и сделал знак своему товарищу. Тот быстро вставил в замок отмычку…

Двое мужчин вошли в номер, и тот, кто был меньше ростом, сказал вполголоса:

— Отойди от телефона, Хор, и не вздумай валять дурака, иначе мы тебя пристрелим. Луи, поищи у него игрушку. Вот так. Револьвер тебе совсем ни к чему, Хор. А теперь сядем и поговорим, как коллеги. Причем быстро, без лишних слов. Где марки, украденные тобой у Харрингтона?

Вы сошли с ума! Я не воровал никаких марок. Я купил альбом Харрингтона у Павлиди. Они же были подделками!

— Почему же ты купил подделки?

— Надеялся удачно сбыть.

— Раз ты хочешь морочить нам голову, раз ты нас так обижаешь, то…

— Всякий разумный довод наносит вам обиду. Вы забываете, что мы не в Чикаго, а во Франции.

— Это ты забываешь, свинья! Мы все помним и все знаем. Когда должен прийти человек Лусто?

— Не понимаю, о чем вы?

— Надо уметь проигрывать по-джентльменски, Хор. Мы следили за твоими прогулками почти полгода. Лусто, надо отдать ему справедливость, фальшивок не покупает и ими не торгует. И очень не любит, когда его пытаются надуть. Следовательно, марки настоящие. Только ты да старый Харрингтон знали, что под фальшивками находились тщательно запакованные в прозрачную бумагу другие, подлинные. Страницы кляссера были достаточно толсты…

— Это какое-то недоразумение.

— Мне надоело твое запирательство. Пойми же, просто так мы не уйдем. Ты знаешь, что тебя ждет, если ты не поведешь себя по-хорошему, старый мошенник. Где марки?

— Клянусь, их у меня нет.

— Где они?

— Они уже у Лусто.

— Лжешь. Тогда у тебя должны быть деньги.

— Он переведет их на мой счет.

— Опять лжешь, Хор. Луи, поройся в вещах мистера Хора, и если он солгал, то в лучшем случае закончит свои дни в больнице.

— Ни марок, ни денег, Лео.

— Дай-ка мне вон тот саквояж.

— В нем мое белье, и только!

— Спокойнее, Хор. Тебя не спрашивают. Луи, последи, чтобы он не выкинул какой-нибудь фортель. Так… так… Вуаля! Я знал, что здесь двойное дно. Сколько тут зеленых, Хор? Ну, говори же…

— Триста тысяч.

— Ого! Прекрасная сумма! Итак, Хор, в последний раз: ты будешь говорить правду или Луи заняться тобой? Я не шучу.

— Чего вы от меня хотите?

— Слушай внимательно. Павлиди все рассказал. Он тоже пытался отмалчиваться, но Луи вывихнул ему руку, и этого оказалось достаточным. Ты вернешь марки, а если их нет, заплатишь убытки.

— Бенсону? Вы работаете на него?

— И на себя также.

— Давайте поделимся?

— Зачем делиться, когда все и так наше. Итак, кто и когда купил у тебя марки?

— Человек Лусто. С полчаса назад.

— Если ты не перестанешь лгать…

— Я говорю правду.

— Мы знали, что ты назначил свидание человеку Лусто в «Руане», и следили за ним. Он стоит внизу и еще не поднимался к тебе.

— Это был не он, а она. Ее зовут Валери. Она работала экспертом у Смита. Блондинка. В шляпке «фатима».

— Черт возьми! Так это была она! Мы ее видели, Луи, но кто мог подумать… Ну и ловкач этот Лусто.

— Вот видите…

— Заткнись. Сколько было марок в альбоме?

— Сорок пять. Все — первые выпуски стран. Харрингтон собирал только первые выпуски.

— А полоса из трех марок Сиданга? Тоже с ними, в альбоме.

Теперь скажи, зачем ты встречался в прошлом месяце с Тюэном? Трясешься! Тогда скажу я. Ты получил у него за двести долларов точную копию «сидангских близнецов». Риска никакого. Ни в одном каталоге нет их описания. Ты продал Лусто, конечно, копии?

— Да.

— Подлинники где?

— Клянусь…

— Разбей его лживую морду, Луи!

— Не надо, я все скажу…

— Ведь мы можем посадить тебя, Хор, за мошенничество, фальсификацию знаков почтовой оплаты и за торговлю похищенными произведениями искусства. Мы знаем все твои грязные делишки… Поэтому спрашиваю тебя еще раз, говори как на духу: где подлинники?

— Они лежат в сейфе, в банке.

— Не похоже, чтобы ты расстался с ними хотя бы на время, тем более что уже взял билет на самолет. Придется тебя помучить…

— Ради бога, не надо, не трогайте меня!

— Так говори скорее.

— Мне плохо. Сердце… Разрешите взять в той шкатулке таблетку… Нитроглицерин…

— А может быть, ты что-то задумал? Скажи, где марки Сиданга, и получишь нитроглицерин!

— Я умираю… Мне плохо.

— Хочешь жить — говори!

— Они… Они в каблуке моих новых ботинок…

— Проверь, Луи.

— Я умираю. Дайте таблетку…

— Подождешь… Ну как, Луи?

— Они здесь.

— Отлично. Значит, мы не зря старались.

— Послушай, Лео, он потерял сознание.

— Все к лучшему. Может быть, ему суждено умереть от инфаркта.

— Ведь это убийство?

— Чушь. Это естественная смерть. Ни один прокурор не сумеет пришить нам мокрое дело. К тому же он еще может очнуться. Ну, а нам пора уходить. Взгляни в коридор.

— Ни души. Но ведь внизу стоит человек Лусто?

— Не волнуйся. Люди Лусто болтать не будут. Возьми с собой саквояж и положи туда его ботинки. Не надо привлекать внимание полиции к предметам с двойным дном. Пошли.

VIII

ОБМАНУТЫЕ ОБМАНЩИКИ

Небольшой офис Роберта Бенсона был известен очень немногим — только избранным антикварам и торговцам произведениями искусства. Лишь они знали или догадывались, что большие антикварные магазины в Лондоне и Париже, Вене и Бейруте, Буэнос-Айресе и Милане принадлежат Бенсону и его людям.

Бенсон делал погоду в мире искусства. Он знал, что ценится сегодня и что будет цениться завтра, мог достать полотно Ренуара, мебель семнадцатого века, античные вазы, монеты Парфянского царства, статуэтки Майоля, редкие марки острова Маврикий, письма Гюго и рукописи Твена, а также многое другое, что стоило больших денег. Он мог возвысить и сделать популярным бездарного живописца, мог с помощью своих людей не дать прохода настоящему таланту. В молодости Бенсон служил мелким клерком в фирме «Соутби». Сейчас вел собственное дело, и довольно успешно.

Обычно всеми делами большого хозяйства занимались два его заместителя. Сам Бенсон вел только крупные операции и принимал в своем офисе только значительных клиентов и хорошо знакомых ему коллег.

В последнее время дела шли превосходно. Промышленники и бизнесмены ринулись на рынок искусства. Разумеется, их интересовала не живопись Рембрандта и Эль Греко, а стоимость их полотен. Инфляция, постоянные экономические кризисы и банкротства убедили богатых людей в том, что вкладывать деньги в произведения искусства гораздо выгоднее, чем покупать на них акции или хранить в банке. Приобретение картин старых мастеров и вообще старинных вещей стало равнозначно самой лучшей рекомендации в торговом деловом мире, обеспечением многих сделок. Картины и скульптуры, как и акции, через десять — пятнадцать лет приносили прибыль, и весьма значительную.

Бенсон отлично понимал психологию клиентов. Бизнесмены хотели иметь на руках вещь, которая не могла бы потерять своей денежной стоимости. Они с интересом читали рекламные объявления, помещаемые фирмой Бенсона в разных иллюстрированных журналах: «Хорошее произведение искусства в подлиннике — прекрасное капиталовложение…»

Клиентура Бенсона была солидной, но он не брезговал сделками и с мелкими маршанами — торговцами картинами, сомнительными маклерами и заведомыми аферистами. Порой выяснялось, что та или иная картина, проданная его магазинами, оказывалась не подлинником, а копией, но обычно клиенты не поднимали шума. Более того, иные из них догадывались об этом еще при покупке, но молчали, потому что фальшивые шедевры Рубенса и Тициана обеспечивали проведение разнообразных финансовых махинаций.

Обычно Бенсон являлся в свой офис к десяти часам, но сегодня пришел раньше. Он попросил секретаршу сразу же провести к нему господина Лусто, как только господин Лусто придет.

Лусто явился к одиннадцати часам. В правой руке он держал портфель из крокодиловой кожи. Секретарша провела его в кабинет шефа и плотно прикрыла дверь.

Бенсон с улыбкой приветствовал старого знакомого, вытащил из бара бутылку «Арманьяка» и наполнил бокалы.

— Итак, Лусто, вы принесли мне какую-то филателистическую редкость. Я это понял, когда вы позвонили ко мне поздно ночью. Уж не купили ли вы у братьев Стуловых марку Британской Гвианы?

— Я принес вам нечто лучшее, то, что не удалось достать когда-то вашим мальчикам. Коллекцию первых выпусков Харрингтона. Ту самую коллекцию, которая непостижимым образом исчезла и которая сейчас в этом портфеле.

— Покажите.

— Извольте. Все сорок пять, в этом же кляссере.

— Мне не хотелось бы напоминать, Лусто, что я веду честную игру и требую этого от вас. Обманутым я долго не останусь. Здесь есть фальшивки?

— Вы обижаете меня, Бенсон. Я никогда вас не обманывал.

— Правильно. Потому что боялись. Вы знали, что стало с Гийомом Пери, вашим бывшим другом, — он ведь пытался меня обмануть…

— Оставим эти неприятные воспоминания, Бенсон. Я веду себя с вами честно, и не потому, что боюсь, а потому, что наши дела этой сделкой не окончатся. Мы нужны друг другу…

— Интересная мысль. Я ее обдумаю на досуге. Но вы так и не сказали, все ли марки подлинные.

— Вы знаете, что у меня работает лучший эксперт, я переманил его у Смита. Я даю стопроцентную гарантию за все, кроме «сидангских близнецов». Мой эксперт колеблется, но не утверждает, что это фальшивка. Слишком мало данных…

— Мне нравится, что вы откровенны… Раскрою и свои карты. «Сидангские близнецы» — те, что у вас, — подделка. Несколько позднее я объясню вам, откуда у меня такая уверенность. Во сколько вы оцениваете всю коллекцию без них?

— Ровно семьсот тысяч долларов.

— Вы обезумели, мой друг! Это несерьезно.

— Серьезно, Бенсон. Вполне серьезно. В кляссере без «близнецов» сорок две марки, каждая из которых стоит от пятнадцати до тридцати тысяч.

— Еще вопрос. Во сколько бы вы оценили «сидангских близнецов», если бы они были подлинными?

— В сто тысяч долларов. Посудите сами — марка Британской Гвианы стоит пятьдесят тысяч долларов. Неужели единственная в мире полоса из трех марок Сиданга не стоит ста тысяч? К тому же они в превосходном состоянии.

— Возможно, вы правы. Итак, сколько вы хотите за свой товар?

— Сколько вы предлагаете?

— Вы мне нравитесь, Лусто. И я тоже буду говорить с полной откровенностью. Семьсот тысяч долларов я вам никогда не дам. Это чистейшее безумие. Вы сами заплатили за этот кляссер около двухсот тысяч. Я вам могу дать в два раза больше. И ни цента!

— Я заплатил за кляссер триста тысяч.

— Отлично. Пойдем на компромисс. Я выдам вам сейчас же чек на четыреста пятьдесят тысяч. И у вас остаются ваши сомнительные «сидангские близнецы», которых вы, конечно, выгодно сбудете с рук. Это мое последнее слово.

— Заведомо убыточная сделка, Бенсон.

— Не думаю. Вы читали сегодняшние газеты?

— Что вы имеете в виду?

— Непонятную смерть некоего Хора, бывшего консультанта Харрингтона.

— На что вы намекаете? Вы прекрасно знаете, что я не способен устранить даже злейшего своего врага…

— Не волнуйтесь, Лусто. Я знаю, что вы истинный христианин: любите своих врагов и ненавидите друзей… Но если вы предложите этот альбом кому-нибудь другому, а вы, кажется, собираетесь поступить подобным образом, то обязательно начнутся вопросы.

— Не начнутся, Бенсон.

— Уверяю вас, начнутся.

— Вы угрожаете?

— Я только предупреждаю.

— Я не люблю шантажа.

— Я тоже. Поэтому предлагаю вам пятьсот тысяч долларов. Если не согласны — уходите. У меня много дел.

— Согласен. Но в следующий раз я пойду к Смиту.

— Следующего раза не будет. Такие коллекции встречаются раз в пятьдесят лет.

— Вы обещали сказать мне кое-что насчет «сидангских близнецов»…

— Откуда я узнал, что они фальшивки?

— Да.

— Видите ли, Лусто, подлинник у меня.

— Что? Вы это серьезно?!

— Я могу показать. Смотрите.

Бенсон выдвинул левый верхний ящик письменного стола и протянул Лусто плотный черный лист с тремя алыми марками.

— Дайте, пожалуйста, лупу. Нет, другую. Благодарю.

Лусто внимательно разглядывал марки. Лупа подергивалась в его дрожащей руке.

— Ну, что скажете?

— Извините, Бенсон, показывали ли вы их эксперту?

— Еще нет. Однако я абсолютно убежден в их подлинности. У меня есть основания для такой уверенности.

— Должен вас с радостью огорчить. Это подделка, причем, в отличие от моей полосы, подделка очень примитивная. На подобной бумаге печатались марки княжества Сирмур, а не Сиданга. К тому же не совпадает оттенок краски. Готов держать пари, что это фальшивка из конторы Спиро.

— Или Тюэна?

— Нет. Тюэн работает гораздо тоньше. Если все-таки окажется, что мой экземпляр поддельный, то, значит, это рука Тюэна. Кстати, где вы приобрели свою фальшивку? Судя по тому, что вы еще не показывали ее экспертам, она у вас недавно и вам еще не пришлось платить за нее.

— Возможно, вы и правы, Лусто. Но меня интересует другое: где подлинник?

— Наверное, у Хора.

— Нет!

— О-ля-ля! Значит, эту фальшивку отняли у Хора, а он умер от огорчения.

— Помолчите. Длинный язык и непроверенные догадки никого не доводили до хорошего. Оставьте их при себе.

— Надеюсь, я могу оставить при себе и чек, который вы подписали?

— Конечно. Однако где находится подлинник? Как вы думаете, Лусто?

— Возможно, я вам его еще принесу. За сто тысяч долларов! И не буду просить больше. Я ведь не шантажист.

— Что вы хотите сказать?

— В номере Хора побывали ваши люди, они видели его живым последними. Вы же запугивали меня…

— Вы знаете, что я не пошел бы дальше слов.

— Теперь знаю. Между прочим, мне в голову пришла одна простая мысль…

— Какое совпадение! И мне тоже.

— Дай бог, чтобы наши мысли оказались разными. Я ухожу, прощайте, Бенсон.

— Прощайте, Лусто. До свидания, мой старый друг.

— Не огорчайтесь. Мы еще отыграемся.

Бенсон подождал, пока вышел Лусто, и в задумчивости стал прохаживаться по кабинету. Затем, видимо приняв решение, подошел к телефону и набрал номер.

IX

В НОМЕРЕ 428

В десять часов вечера невдалеке от отеля «Руан» остановился серый «пежо». Из него вышел полнеющий мужчина небольшого роста в баскском берете. Оглянувшись, он уверенно поднялся по ступенькам и вошел в гостиницу. Попросив остановить лифт на третьем этаже, мужчина поблагодарил мальчишку-лифтера и не спеша направился к буфету. Выпив рюмку анисовой и купив сигареты «Житан», он двинулся из буфета на пятый этаж, оттуда спустился на четвертый и подошел, наконец, к номеру 428. Прислушавшись и не услышав ничего подозрительного, он быстро открыл дверь.

После кончины Хора прошло четыре дня. Номер был прибран, но его еще никому не сдавали.

Человек осветил комнату маленьким фонарем. Кровать, диван, два кресла, журнальный столик, стол, стулья, шкаф. Вздохнув, он снял пиджак и принялся тщательно исследовать спинку дивана. Потом наступила очередь кресел и стола. Толстяк тихо чертыхался и громко сопел.

Прошло двадцать-двадцать пять минут. По-видимому, он так и не добрался до предмета своих поисков. Закурив сигарету, человек внимательно осмотрел ванную и подоконники и зачем-то повернул ручку крана в умывальнике. Шум воды привел его в себя, и, закрыв кран, он уселся в кресло.

Затем, вздохнув еще раз, он подошел к платяному шкафу и, открыв дверцу, посветил себе фонарем. Прямо перед собой он увидел оскаленную в улыбке физиономию какого-то чудовища, походившего на хищную птицу. Голова страшилища, освещенная дрожащим лучом фонаря, приближалась к толстяку все ближе и ближе.

Он готов был уже завопить, но железные руки сжали его горло. Покачнувшись, толстяк опустился на пол и чуть было не потерял сознание.

— Не пугайтесь, я человек из плоти, — сказало страшилище, выходя из шкафа. — Вы, по-моему, тоже, хотя и страдаете ее излишками. Работаете на Бенсона?

Толстяк кивнул головой, говорить он еще не мог.

— Вы ищете марки Сиданга, — продолжал незнакомец из шкафа. — Я ищу их тоже. Но мы рискуем ничего не найти, если будем отвлекаться. Тем не менее, любезнейший, искать буду я один, по праву первого и по праву сильного. Вы же сядете лицом к стене в это кресло. Вот так. Садитесь.

В этот момент почти бесшумно открылась дверь и в комнату скользнул еще один неизвестный.

— Входите, Арнольд, — сказал человек, вышедший из шкафа, вынимая руку из кармана. — Здесь все свои. Как я и предполагал, мои рассуждения совпали с рассуждениями Бенсона. Вы знаете этого типа?

— Кажется, его зовут Лео. Он специалист по филателии и работает на Бенсона уже лет пятнадцать.

— Он специалист не только в области филателии… Вы действительно Лео?

Толстяк кивнул головой.

— Он действительно Лео, но нам от этого не легче, Арнольд. Проследи за ним, а я продолжу поиски.

— Вы уже много просмотрели?

— В основном мебель. После меня то же сделал наш друг Лео, и с тем же успехом. Остались обои. Дай мне фонарик.

В продолжение четверти часа он прощупывал каждый сантиметр обоев. Двое других наблюдали за ним в полумраке. Вдруг Лусто (это был он) издал какое-то восклицание и, вынув из кармана перочинный нож, сделал прорез в обоях. Фонарь выпал из его рук, и он тихо выругался.

— Что случилось? — спросил Арнольд, поднимая фонарь…

— К сожалению, ничего, а я было подумал…

— Может быть, ее здесь и нет?

— Все может быть, но я поищу еще.

Прошло десять минут, в продолжение которых двое, замерев, следили за третьим.

— Баста! — сказал Лусто, соскакивая со стула. — Хор перехитрил всех и оставил подлинники в каком-нибудь банке. Пора расходиться, господа, если только наш друг Лео не желает поохотиться в одиночку.

— С меня хватит, — ответил толстяк, вытирая лицо широким платком.

— Передайте Бенсону, что мы с ним ошиблись, а лично я был самонадеян, — сказал Лусто на улице.

— Ладно, передам, — пробурчал Лео, направляясь к серому «пежо».

Машина рванулась и вскоре скрылась в переулке. Лусто и Арнольд смотрели ей вслед, пока она не исчезла за углом, а потом медленно направились к стоянке такси.

— Поедем в «Эксельсиор»? — спросил Арнольд.

— Нет, к Валери, а затем устроим маленькую пирушку.

— В честь чего, шеф?

— В честь того, что я нашел в обоях «сидангских близнецов». Хор был самым предусмотрительным хитрюгой на свете из всех, кого я знаю.

— Когда, черт возьми, вы нашли марки?

— Когда у меня выпал фонарь. Я не хотел, чтобы этот толстый Лео видел у меня марки. Как, по-вашему, он ничего не заподозрил?

— Что вы, даже я не допускал мысли…

— Хорошо. Теперь надо их скорее сплавить. И конечно, не Бенсону. Я знаю одного подходящего туза, который гоняется за такими марками, но он живет в Нюрнберге.

— Пусть к нему поедет с нами Валери, у нее есть документы международного эксперта.

— Дело не только в этом. Тот тип знает ее и полностью ей доверяет.

— За сколько вы думаете продать марки?

— Они стоят тысяч шестьдесят, но тот туз купит их за сто тысяч.

— Знаете, Лусто, мне хотелось бы, чтобы эти «сидангские близнецы» скорее ушли от нас. Приключения с ними были на грани уголовщины.

— Вы, как всегда, деликатны, Арнольд.

X

НЮРНБЕРГСКИЙ БАНКИР

Валери, Лусто и Арнольд прибыли в Нюрнберг в полдень. Такси довезло их до улицы Могильщиков, к небольшому особняку Фридриха Блюма.

Дверь открыла старая женщина в белом чепце. В ее глазах они прочли испуг и недоверие.

— Можем ли мы увидеть господина Блюма? — спросила Валери.

— Как мне сказать о вас?

— Госпожа Сандомирская с друзьями из Франции. Удивленно взглянув на нее, старушка засеменила к хозяину.

Вскоре в прихожей появился и он сам.

— Валери! Простите, что я так называю вас… Как я рад! В последний раз мы встречались ровно десять лет назад на аукционе Циглера. Вы вновь изменились, стали еще прелестней. Входите, Лусто, рад видеть вас и вашего спутника.

Фридрих Блюм, крупный антиквар, стареющий, но еще довольно крепкого сложения мужчина с пышными седыми кудрями, провел своих гостей в кабинет и усадил за стол.

— Как поживаете, господин Блюм? Как идут дела?

— Какие дела, господин Лусто, какие дела!.. Вы ведь знаете, что сейчас творится в Германии. Деньги ничего не стоят. Хороших картин никто не продает. Их только покупают. Раздобыть товар становится все сложнее и сложнее. А я старик, мне не поспеть за молодыми. Мои магазины опустели — там один только хлам. Я почти банкрот.

— Не узнаю вас, господин Блюм. Вы всегда были оптимистом.

— Я весь в прошлом… Что вы будете пить? Госпоже Сандомирской я предложу рюмочку чудесной кизиловой настойки. Вам, конечно, перно? Что предпочитаете вы, сударь? Тоже перно! Бог мой, как постоянны французы! Вы редкий гость, господин Лусто. Однако, если вы появляетесь, значит, у вас на руках что-то потрясающее.

— Вы, как всегда, угадали.

— И если вы приехали с госпожой Сандомирской, значит, предстоит сделка до десяти тысяч долларов. Боюсь только, что у меня уже не будет столько свободных денег, чтобы купить у вас весь товар.

— Это всего лишь полоса из трех марок. Вот как…

— Да, но вы давно интересовались этими марками. Они стоят тридцати-сорока раритетов.

— Неужели вы говорите о «близнецах»? Вот именно. Они со мной!

— Однако вы должны знать, что я давно не занимаюсь марками…

— Господин Блюм, я это знаю, как знаю и то, что сейчас вы охотно ими займетесь.

— А! Вы уже знаете, какие дела творятся у нас?

— Знаю и весьма сочувствую.

— Представляю, сколько вы запросите за свое сокровище. Наверное, тысяч пятнадцать. Это почти все, что у меня есть.

— Неужели вы думаете, что я стал бы переезжать границу и отрывать от дел моих друзей за пятнадцать тысяч долларов? Уверен, что вы пошутили.

— Покажите, по крайней мере, вашу полосу. Мой бог! Эта красная бумажка стоит тысяч, как будто ее создал Рафаэль или Дюрер! Они подлинные, госпожа Сандомирская?

Валери Сандомирская пила маленькими глотками настойку. Услышав обращенный к ней вопрос, она поставила рюмку и улыбнулась:

— Если бы они были фальшивыми, то меня не было бы здесь. В отличие от многих других, я зарабатываю свой хлеб честностью. Стоит мне обмануть хоть раз — и я умру с голода.

— Сколько они стоят сейчас?

— Столько, сколько за них заплатят.

— Остроумно. Самая дорогая марка в мире, господин Лусто, оценивается в пятьдесят тысяч — это единственный экземпляр Британской Гвианы.

— Здесь полоса из трех марок.

— Три марки стоят дешевле, чем одна-единственная.

— Странная логика! Я прошу за «близнецов» сто тысяч долларов, хотя уверен, что мог бы получить от вас и больше.

— Мой бог! Кто-то из нас сошел с ума! Сто тысяч за три марки? Это немыслимо! Это чудовищная цифра.

— Не люблю торговаться, господин Блюм. Если вас не устраивает мое предложение, не стоит о нем говорить. Будем считать, что мы встретились, чтобы повидать друг друга. Я поеду отсюда в Гамбург, к господину Лебу: возможно, там мне повезет больше. Но позвольте заметить, что вы совершаете ошибку. Через несколько месяцев кое-кто будет готов отдать все, что у него есть, за эти марки. Я слежу, как и вы, за политикой. Наци не позволят вам ни продать, ни увезти ваши картины. В любое время, они могут конфисковать ваши магазины и деньги. Самые умные бросают все и спасают жизнь. Вы не хотите уезжать без денег — так вложите их в марки. Марки легко спрятать и перевезти за границу. У вас будут средства, чтобы начать новое дело.

— Сколько вы хотите?

— Я уже сказал — сто тысяч долларов.

— У меня наличными только тридцать тысяч, но есть несколько превосходных алмазов.

— Я это предвидел. Сопровождающий меня Арнольд Тиссо разбирается в алмазах, как голландский меняла.

— Тогда пройдемте ко мне, в другой кабинет, и закончим эту операцию, чтобы я мог спокойно поговорить с госпожой Сандомирской. Прошу вас, господа…

Блюм провел своих гостей в большой кабинет, напоминающий антикварную лавку. Эмали, венецианское стекло, книги с рисунками семнадцатого века, картины, миниатюры — все это в беспорядке расположилось в самых неожиданных местах. Казалось, что хозяин собирался в дальнюю дорогу.

— Какой удивительный идол! — сказала Валери, разглядывая раскрашенного индейского божка. — Чего только у вас нет, господин Блюм!

— Я покупал всех этих идолов в горных селениях Перу и Боливии. В прошлом, как и сейчас, людей тянуло к экзотике. Это тоска несчастливых романтиков, отмеченных тонкостью чувств. Доставьте мне удовольствие, возьмите эту статуэтку на память о старом Блюме. Я предпочитаю видеть ее в ваших руках, чем в грязных лапах моего соседа эсэсовца Клотике. Господин Лусто, не могли бы вы предложить мне в самое ближайшее время еще несколько десятков филателистических редкостей? Я уполномочиваю госпожу Сандомирскую отобрать стоящие и сохранить их у себя. Сумму, названную вами, я передам вашему человеку. Но наличных у меня мало — только драгоценности и антиквариат.

— Я подумаю, господин Блюм.

— Думайте быстрее, а то все это может уйти. Я ведь не чистокровный ариец.

— Хорошо. Я потороплюсь. Это и в моих интересах…

Через месяц после этого разговора в номер Лусто вошел взволнованный Арнольд. Он рассказал шефу об аресте и исчезновении Фридриха Блюма, антиквара из Нюрнберга. Вместе с ним исчезли его сокровища и «сидангские близнецы».

— Очень жаль, — сказал Лусто.

— Какое нам, в конце концов, дело до этого Блюма…

— Я говорю о марках.

— Мы получили за них больше того, что они стоили бы и через двадцать лет.

— Это единственное, что меня успокаивает…

XI

ТРОФЕЙ НИКОЛАЯ НАЗАРЕНКО

Начинало светать, и группа партизан-разведчиков, наблюдавших вот уже два дня за дорогой, отошла в глубь леса, оставив трех дозорных — Юрия Бабича, Владимира Кириллюка и юного Николая Назаренко. Они залегли на пригорке и внимательно просматривали в полевые бинокли шоссе.

Взять «языка», да притом офицера, оказалось делом нелегким. Гитлеровцы появлялись, как правило, большими группами. Незаметно увести хотя бы одного из них было почти невозможно.

Командир разведчиков Аркадий Кореньков, человек терпеливый и спокойный, выжидал благоприятного момента, убежденный, что рано или поздно случай представится. Но ждать больше было нельзя…

К исходу первого часа по шоссе промчались два грузовика с автоматчиками. Потом проехала колонна мотоциклистов. И снова ни души. Бабича, Кириллюка и Назаренко должны были уже сменить, когда вдали появимся «опель-адмирал» без обычного эскорта.

Бабич дал сигнал остальной группе и, приказав Назаренко оставаться на месте, побежал к повороту за небольшим холмом, где была подготовлена засада.

«Опель-адмирал» приближался, и стало ясно, что, кроме водителя и офицера, J машине никого нет. Это был самый подходящий вариант.

…Машина, сделав полукруг, свернула за холмик, и тут только шофер-эсэсовец заметил людей в полушубках. Он сразу же понял, что перед ним партизаны, и с редким искусством развернул «опель». Он хотел было уже дать полный газ, когда увидел метрах в десяти от себя лохматого паренька с противотанковой гранатой в поднятой руке. То был Николай Назаренко, прикрывший путь к отступлению.

Гитлеровцы не пытались сопротивляться. Седой полковник явно собирался уезжать в Германию. Бойцы нашли в машине семь чемоданов. Все эти чемоданы по приказу Коренькова они взяли с собой.

На базе чемоданы открыли. Чего только не вез домой седой гитлеровец! Вышитые полотенца, варежки, простыни, меха, набор серебряных ложек, иконки. Он брал все, не привередничая.

— Ну и сволочь! — сказал Коля Назаренко. — Крохобор и гнида.

— Ты бы помолчал, — ответил Бабич. — Если нечего говорить, то помолчи. Не крохобор он, а грабитель и убийца.

— Да не учи ты меня!

— Тебя еще долго учить придется. Вот кончится война, пойдешь доучиваться…

«Язык» оказался ценным, и командир отряда решил переправить гитлеровского полковника на Большую землю. Содержимое его чемоданов перекочевало в хозяйственную часть, к старику Добровольскому. В резной шкатулке, которая почему-то привлекла внимание Коли, оказались обрывки конвертов с марками. Добровольский отдал их пареньку.

— Тебе бы соску еще сосать, — не утерпел Бабич. — Партизан, а бумажечки собирает.

— Что ты в этом понимаешь! — в сердцах закричал Коля. — Даже челюскинцы собирали марки. Президент американский, Рузвельт, собирает…

— Он бы лучше второй фронт открыл.

Обиженный Коля направился к лазарету продемонстрировать свое богатство медсестре Люде, которая относилась к нему с большей серьезностью, чем Бабич.

Через день прилетел самолет и забрал Эриха Клотцке — так звали пленного полковника. Коля переложил марки из шкатулки (которую он подарил Люде) в пустую табакерку и забыл о них.

Шла война.

XII

В ДОМЕ ОТДЫХА «ТАВРИЯ»

Весь день шел проливной дождь. Почему-то не привезли и новую кинокартину. Отдыхающие скучали, просматривали уже прочитанные газеты, играли в «дурачка», в шашки.

В музыкальном салоне собралось несколько человек, упросивших историка профессора Пахомова рассказать о своей коллекции марок.

Пахомов говорил о принципах собирания, о международных выставках, в которых участвовал, о редких марках, об интересных находках. Тема увлекла присутствующих — почти каждый из них собирал в детстве марки.

— Я признаю полезность собирания марок на определенном этапе, в определенном возрасте, — сказал один из присутствующих, — но, простите, не могу понять, что ценного, положительного, интересного находят в коллекционировании зрелые люди.

— О, марки — как любимые книги: их читаешь всю жизнь, — сказал профессор. — Спекулянтам они дают (профессор сделал ударение на этом слове) деньги. А честным людям приносят радость. Радость увлечения, радость познания, радость поиска. Я убежден, что тот писатель, тот художник или инженер, который в детстве собирал марки, живет более интересной жизнью, чем тот, кто прошел мимо них.

— Что они дали лично вам? — не унимался инженер.

— Они сделали меня счастливым. В моей коллекции семьдесят пять тысяч экземпляров. Одни из них подарены мне еще отцом и матерью, когда я был гимназистом. Другие тоже связаны с событиями моей жизни, радостными и печальными. Сначала я находил на марках названия мест, которые встречал у Фенимора Купера, Майн Рида, Буссенара, Жаколио, Жюля Верна, Эмара. Прочитанные в первый раз надписи на марках — «Онтарио», «Виктория», «Патагония», «Замбези», «Гвиана» — будили воображение, заставляли мечтать, говорили о красоте и многообразии мира, мешали мне стать сухарем и зубрилой.

Присутствующие рассмеялись, а профессор продолжал:

— Я встречал на марках портреты людей, перед которыми преклонялся, — Гарибальди, Шекспир, Гете, Платон, Фарадей, Ньютон. Марки запечатлевали события, которых я был не безучастным свидетелем, — голод в Поволжье, эпопея челюскинцев, перелет Чкалова. Я подсчитывал зубцы, научился различать способы печати и оттенки цветов. Это приучило меня к аккуратности и точности, научило понимать живопись и графику.

— Ну, хорошо, а когда вы стали взрослым? — спросил инженер.

— Когда я стал взрослым, я с особой остротой понял, как многим обязан маркам… Я просматриваю свои кляссеры, как семейные альбомы. Они помогают мне жить и встречать каждый новый день с интересом, надеждой и любовью.

— Но не будете же вы отрицать, что одновременно марки стали сейчас и грязным бизнесом. Ими торгуют, перепродают, раздувают нездоровый ажиотаж, если какая-то буква напечатана толще другой…

— Я слышал подобные упреки. Но ведь то же самое можно сказать о книгах, о картинах великих мастеров, о старинной бронзе и фарфоре, автомашинах. Послушайте, я вам процитирую один абзац из выступления нашего первого наркома просвещения Луначарского. Он сказал эти слова в Петрограде, перед советскими и иностранными учеными.

Профессор достал записную книжку, полистал ее и, найдя нужную ему запись, прочел:

— «Лучи солнца падают на вспаханную пахарем землю, и она дает прекрасные всходы. Но эти же лучи падают и на мусорную яму, и тогда под их воздействием развиваются отвратительные микробы, несущие эпидемии, заразу и смерть человечеству…»

— Скажите, Василий Петрович, а в вашей коллекции есть ценные экземпляры?… Я имею в виду очень редкие, с мировым именем, так сказать.

Этот вопрос задал человек лет тридцати, приехавший из Белоруссии. Его звали Николаем Денисовичем Назаренко.

— Разумеется, есть. Время делает редким многое. Во-первых, у меня, пожалуй, самая полная коллекция русских земских марок. Когда-то коллекционеры не принимали их всерьез и спорили, стоит ли включать в коллекцию, а сейчас за ними охотятся. У меня есть редкие экземпляры Волчанского и Лохвицкого уездов, беззубцовая марка Цейлона 1858 года достоинством в полпенни, марка Модены в восемьдесят чентизимо. Есть у меня еще одна очень дорогая мне марка. Это обычный стандартный гербовый знак на треугольном солдатском конверте. Конверт пробит пулей. Солдат погиб 9 мая 1945 года, а товарищи переслали этот неотправленный конверт мне. На многих выставках он привлекал внимание больше, чем самые уникальные миниатюры…

…Когда профессор Пахомов выходил из салона, к нему, смущаясь, подошел Назаренко. Извинившись, что задерживает профессора, он сказал, что мальчишкой воевал в партизанском отряде и однажды с товарищами захватил в плен эсэсовского офицера, у которого среди прочих вещей обнаружили пустые конверты с наклеенными марками. С тех пор они хранятся у него. Может быть, они представляют ценность, может быть, просто человеческий интерес. Он хотел бы прислать все эти марки профессору в благодарность за его прекрасный рассказ.

Профессор поблагодарил Назаренко, дал ему свой адрес и вспомнил о нем через месяц, когда получил небольшую бандероль с обещанными марками. Они не представляли никакой филателистической ценности, и Василий Петрович отложил их в специальный ящик.

XIII

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Жена уехала на дачу, и профессор Пахомов остался в доме один. Почему-то ему не захотелось сегодня уезжать из дома и немного взгрустнулось. Он подошел к письменному столу и посмотрел на фотографии сына и дочери. Они давно уже были самостоятельными, сын служил на Дальнем Востоке, дочь вышла замуж и жила в Мурманске.

Профессор перевел взгляд на полки с книгами, на картину подаренную ему старым другом — художником.

Работать не хотелось, и, чтобы отвлечься, профессор выдвинул ящик с неколлекционными марками, решив отмочить некоторые из них. Он обещал дворовым мальчишкам германские марки и теперь выполнял обещание.

Стало темнеть, и профессор включил свет. Несмотря на возраст — а скорее, именно поэтому, — марки отходили от конверта легко и быстро.

Обрывок конверта с шестью марками привлек его внимание. Откуда он у него? Память услужливо подсказала: это подарок отдыхавшего лет десять назад с ним вместе молодого человека из Белоруссии. Они принадлежали какому-то немецкому полковнику, который ими, видимо, дорожил. Марки не представляли ценности, это было совершенно очевидно. Профессор пощупал конверт и почувствовал какое-то утолщение. Сразу же запульсировала кровь в висках, интуиция старого коллекционера подсказывала, что марки на конверте — прикрытие, к которому порой прибегают.

Профессор с особой тщательностью подготовил ванночку для марок и опустил обрывок конверта в воду. Бумага набухла, но марки держались долго. Наконец они всплыли на поверхность и сразу же пошли на дно. Забыв о них, Василий Петрович бережно взял конверт пинцетом. Отогнув тонкий слой целлулоидной бумаги и еще более тонкий слой прозрачной пленки, он вытряхнул на стол полосу из трех марок. Взяв лупу, профессор увидел изображение трехгранного кинжала. Надписей не было. Подобных знаков ему видеть не приходилось.

Он сидел всю ночь за каталогами, справочниками и досье и лишь в четыре часа утра, пошатываясь от радостного удовлетворения и усталости, понял, что перед ним «сидангские близнецы» — уникальнейшая марка мира.

Он выяснил позднее, что эсэсовского полковника звали Эрихом Клотцке и марки попали к нему во время ареста известного нюрнбергского антиквара. Видимо, тот сказал на допросе о ценности марок, и Клотцке не расставался с ними, надеясь выгодно сбыть. Предпоследним владельцем «сидангских близнецов» оказался ничего не подозревающий Назаренко. Сейчас полоса попала к нему, Василию Пахомову. Он даст ее научное описание, расскажет историю. Вместе со всей его коллекцией «сидангские близнецы» перейдут со временем в музей. Они заслужили отдых. Поистине путь на небеса проходит через Голгофу.

Маленькие алые марки с трехгранным кинжалом равнодушно смотрели на него с черного листа, подобранного для них профессором. Он тоже долго смотрел на почтовые миниатюры и, наконец, вздохнув, положил в ящик секретера. «Поистине, — подумал он, — марки как лучи солнца: могут дать прекрасные всходы и могут причинить много зла…»

Сергей Устинов

ПРОИГРЫШ

Эта повесть, в основе которой лежат документальные события, посвящается полковнику милиции Баталби Сагинадзе, майору милиции Григорию Шлейферу, майору милиции Вахтангу Корсантии, капитану милиции Василию Левшакову, всем работникам Министерства внутренних дел Абхазии.

ПЕРВЫЙ РЯД

Бог весть как попал в епифановский кабинет этот кусочек зрительного зала — четыре соединенных вместе кресла с откидными сиденьями. Но стояли они очень удачно — в углу, возле окна, и, сидя в этом первом и последнем ряду, можно было прекрасно обозревать «пространство сцены», на которой, я надеялся, вот-вот начнут происходить захватывающие события. Это милое совпадение (я ведь, в сущности, приехал сюда зрителем и сразу получил место в «партере») показалось мне хорошим предзнаменованием. Усевшись, я вынул блокнот, приготовился записывать. И почти целый рабочий день мне понадобился на то, чтобы уяснить: записывать, собственно говоря, нечего.

Получив от редакции задание написать о работе уголовного розыска, я решил: сначала никаких расспросов! Только слушать, смотреть, вникать. Нет, есть словечко получше — проникаться! И вот, оказывается, день бестолкового сидения в моем углу ни на шаг не продвинул меня по пути понимания загадочной милицейской работы.

Не видно было ни следа экзотики или специфики. А больше всего обстановка напоминала самое заурядное учреждение: стучит машинка, входят и выходят какие-то люди с бумагами. Сам хозяин кабинета, майор Никита Епифанов (габаритами и солидным видом больше под стать генерал-майору), горой возвышался над своим столом. Телефонная трубка, авторучка, зажигалка — все казалось игрушечным в его огромных и мягких, как у ватного Деда Мороза, лапах. А вслед за всем этим игрушечными казались канцелярский стол, сейф в противоположном от меня углу (я поглядывал на него с затаенным любопытством) и даже капитан Зураб Гольба, маленький, стройный абхазец с большими пышными усами, то и дело заходивший к своему начальнику с какими-то мелкими, «игрушечными» проблемами: подписать запрос, заполнить очередную графу в очередном отчете. Короче, по сравнению с серьезностью задач, которые передо мной поставили, снаряжая меня в командировку, все выглядело ненастоящим.

Сделав этот грустный вывод, я, честно говоря, расслабился и перестал внимательно приглядываться и прислушиваться. Зачем? Не видал я, что ли, канцелярий? Лениво стянул с епифановского стола утреннюю газету, скучая, принялся изучать местные новости. А между тем вокруг меня что-то изменилось.

Отвлекшись, я все же боковым зрением и каким-то верхним слухом фиксировал происходящее. Вот Епифанов, почему-то встав со стула, отрывисто говорил с кем-то по телефону. Вот вбежал, схватил что-то со стола и сразу выбежал с озабоченным видом Гольба. Вот приоткрылась дверь, в ней мелькнуло нахмуренное лицо самого начальника уголовного розыска республики Котэ Абуладзе — и я вдруг остался один. Сцена опустела, все умчались за кулисы. Уж не туда ли, где и в самом деле происходят захватывающие события? Сказать, что мне стало обидно, — значит ничего не сказать. Я сидел на своем первоклассном месте, отшвырнув газету, и с ненавистью глядел на бессмысленный блокнот у меня в руках, когда дверь снова распахнулась. На пороге стоял Епифанов. Несколько секунд он задумчиво изучал меня и наконец сказал:

— Пошли в машину, корреспондент. Хотел посмотреть, что у нас за работа? Сейчас увидишь…

ЗАМКИ ВОЗДУШНЫЕ И ПЛАСТИЛИНОВЫЕ

Море начиналось в ста метрах от места происшествия.

В ста метрах от поросшего кустами оврага, вокруг которого сгрудились наши автомобили, оно сверкало и серебрилось сквозь деревья под лучами предзакатного солнца, а его огромная чаша отражала, фокусировала и усиливала в вечернем воздухе прибрежные курортные звуки. Кто-то с размаху плюхался в воду, бухал методично волейбольный мяч, звенели невнятно голоса. Иногда на дорожке, ведущей с пляжа, показывались неторопливые, разомлевшие отдыхающие в шортах, с сумками и надувными матрасами, но путь преграждал сержант в форме. Оттуда, с моря, отдыхающим видны были лишь машины и свет прожекторов, установленных в кустах по краям оврага. Наверное, они думали, что идет киносъемка.

Мальчишка лежал среди пустых консервных жестянок, арбузных корок и прочего мусора, уткнувшись лицом в землю, заострив под майкой худые лопатки. Приседая, щелкал затвором фотограф. Следователь прокуратуры, маленький человек с большим «дипломатом» в руках, на одной ноте, словно молитву, негромко бубнил помощнику протокол осмотра. Ветерок с моря доносил взрывы смеха.

— Заза Квициния, пятнадцать лет, — тихо сказал мне Епифанов. — Пропал вчера вечером, не ночевал дома, мать всполошилась. — Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне бросил: — Пойдем поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.

Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа — десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.

Маленькая, худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий плотный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, толи от смущения он постоянно тяжело отдувался, как паровоз, готовый к отправке.

— Цуца, бух, бух, клянусь, не надо тебе здесь стоять! — убеждал он ее. — Потом поедешь в больницу и все сделаешь, как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?

Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.

— Нестор Кантария, — представил Епифанов. — Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.

— Бедная женщина, — вздохнул Кантария и покачал головой. — Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный…

Обстановка комнаты — ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посередине, плюшевый мишка в углу дивана — давала понять: мол, мы не хуже других, и у нас все как у людей. Но холодно и неуютно показалось мне здесь, и не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека: Квициния-старший, крупнокостный, с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.

Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, это и имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа.

Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:

— Цуцунда, кем работал покойный муж?

— Крановщиком, — ответила она, поднимая глаза на фотографию. Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала: — Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..

— Что, не справлялась с Зазой, да? — участливо спросил Кантария.

— Почему не справлялась? — удивилась она сквозь слезы. — Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело… Пятнадцать лет парню — так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку «Адидас» надо? Надо! Кроссовки — сто рублей! — надо! При Нугзаре все было, в достатке жили. — Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо. — А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Тот через два дня вернул — не узнать. Все в царапинах, грязные. Я говорю: «Неси обратно! Пусть деньги возвращают! А у меня денег нет каждый день тебе новые кроссовки покупать!»

— Отнес? — поинтересовался Епифанов.

— Сама отнесла! — гордо сказала маленькая женщина. — И все сто рублей до копеечки получила!

— Скажи, Цуца, были у Зазы враги? — наконец приступил к делу Кантария.

— Какие враги у парня в пятнадцать лет? — удивилась она.

— Ay вашей семьи, у Нугзара?

— Нет, — покачала она головой. — Разве вы не знаете — Серго Каличава наш родственник! А с такими родственниками разве враги могут быть?

— Что-то, если мне память не изменяет, Нугзар этого родственника не слишком жаловал, а, Цуцунда? — спросил Кантария.

— Все равно, — упрямо ответила женщина. — Родственник есть родственник.

— Помогает он вам? — поинтересовался Епифанов.

— Помогает немного. Вот недавно купил Зазе магнитофон. Обещал моторку. Что он может? Сам только недавно пришел… оттуда…

— Это мы знаем, — со значением сказал Кантария и переменил тему: — Ну, а друзья у Зазы были?

— Полный двор! — грустно улыбнулась Цуца. — С утра до вечера с друзьями во дворе. Приходит из школы — и туда.

— И чем они там занимались, во дворе?

— Кто их знает… — понурилась Цуца. — Иной раз идешь мимо, сидят кучкой, о чем-то разговаривают, а бывает — кричат. Подойдешь ближе — замолкнут. Вроде пить не пьют, а что делают?… Разве матери до того? Все на мне: дом, работа, Заза… А теперь ничего этого нет… — Она снова горько заплакала. — И ведь какой хороший мальчик был мой Заза! — продолжала Цуца через минуту жалобно, сквозь слезы. — Бывало, говорит мне: «Вот вырасту, мама, заработаю много-много денег, заживем с тобой, как люди!» А как он рисовал, выпиливал, какие игрушки клеил!.. Ну кто, кто это сделал?! — в отчаянии закричала она, сжав маленькие кулачки.

Мы не могли ответить на этот вопрос и неловко молчали. Цуца между тем словно очнулась и как-то нервно засуетилась.

— А вот я вам сейчас покажу, — приговаривала она, вскочив со стула. — Вы должны посмотреть, какой был мой Заза. Пойдемте, пойдемте… — звала она, и мы, не в силах перечить, смущенно поднялись со своих мест.

Комната, куда она нас привела, была гораздо меньше и принадлежала, видимо, сыну. Здесь было больше свободы: по стенам висели портреты известных футболистов, даже целых команд, валялись сдутый мяч, велосипедный насос, стоптанные кеды. А одну стену занимали стеллажи, на которых чего только не было! Спутанные провода, паяльники, инструменты… Но самое главное — они были заставлены творениями рук Зазы. Макеты кораблей, самолетов, домики, башенки, человеческие фигурки — из бумаги, картона, фанеры, пластилина. А в углу на отдельной подставке стоял замок.

Видимо, Заза и впрямь был талантливым мальчиком. Во всяком случае, замок у него получился отличный. За пластилиновым рвом с контрэскарпами вздымалась крепостная стена, склеенная из спичек с обрезанными головками. С равными промежутками выдавались из стены сторожевые башни, сложенные из маленьких кирпичиков. А за оборонительными сооружениями высился господский дом — с богатыми парадными дверями, со слюдяными витражами в овальных окошках, с дымовыми трубами на покатой металлической крыше.

— …И представляете, там, внутри, тоже все как настоящее, — продолжала, захлебываясь, Цуца. — Зала с камином, спальни с кроватями… Это Нугзар ему все покупал — и материалы, и инструменты. А когда не стало его, так и Заза… все забросил… Вы посмотрите, посмотрите…

Потом Епифанов признался мне, что сделал это только из одной лишь вежливости: не хотелось огорчать мать Зазы. Но так или иначе, а он наклонился над замком, взял крышу и убрал ее в сторону. Так он и остался стоять с этой крышей в руках и в полном изумлении. А мы все тоже столпились вокруг и смотрели, совершенно не зная, что сказать. До тех пор, пока Цуцунда Квициния, тихо охнув, не начала вдруг оседать на пол — Нестор подхватил ее в самый последний момент.

Никаких спален и каминов под крышей не оказалось. Вместо этого в замке Зазы были грудой навалены пачки десятирублевок.

ДИРЕКТОР МЯСОКОМБИНАТА

Зазу Квицинию, мальчика, который мечтал когда-нибудь зажить, «как люди», убили выстрелом в затылок около двенадцати часов ночи.

Десяток оказалось на двадцать семь тысяч рублей. (Игрушечные спальни и камин все-таки обнаружились под ними, но были сломаны и измяты.)

При осмотре в кармане Зазы были найдены две игральные кости.

Врагов, по словам матери, у него не было. Друзей — полный двор.

Над всеми этими фактами я бесплодно размышлял следующим утром, двигаясь по направлению к Министерству внутренних дел Абхазии. Фантазировать можно было сколько угодно, но вопросов все равно получалось гораздо больше, чем ответов. Как попала такая куча денег к пятнадцатилетнему школьнику? Предположим, играл в кости. Но у кого можно столько выиграть, да еще получить наличными? Или взять само убийство: эксперт еще вчера определил, что стреляли, видимо, из пистолета. Пистолет — не детская игрушка, значит, скорее всего, здесь замешан кто-то взрослый. Зазу убили, чтобы не отдавать ему долг? Но взрослый, да еще такой, что ходит с пистолетом, мог бы просто послать мальчишку куда подальше! Когда я открыл дверь в кабинет, глазам моим предстала удивительная картина: Епифанов с Гольбой сидели за столом напротив друг друга и с сосредоточенным видом кидали кости. Я вошел как раз на возгласе Зураба:

— Одиннадцать! Отлично, просто замечательно!

— Похоже, ты прав, — прогудел задумчиво в ответ Епифанов.

Увидев меня, он приветственно воздел свою лапищу, издали смахивающую на расправленную боксерскую перчатку, и довольно бесцеремонно сообщил Гольбе:

— А вот и наш летописец пожаловал. Что будем с ним делать?

Но профессия журналиста — приставать к занятым своим делом людям, и меня так просто не смутишь. Я на всякий случай пошире улыбнулся и заявил:

— Отправьте туда, где поинтереснее.

Епифанов поднялся со стула, заняв сразу полкомнаты, и сказал загадочно, указывая на стол, где лежали удачно выкинутые Гольбой кости:

— Самое интересное — здесь! Всё, — продолжал он, рассовывая по карманам авторучку, ключи, записную книжку. — Я в прокуратуру. Кантария отрабатывает жилой сектор. Зураб едет в школу. И прошу учесть, чтобы потом не было претензий со стороны заказчика: вполне может так случиться, что ничего интересного в ближайшее время не будет. Всяких там гонок-перестрелок… Не кино. Работа у нас нудная, муторная и кропотливая. Копаем себе с разных сторон потихоньку, а бывает, выроешь здоровую яму, гору земли перелопатишь, а там — ничего. Шиш.

На этой мажорной ноте он удалился, но, казалось, пол еще какое-то время дрожал под его шагами, как перрон после прошедшего поезда.

Гольба задумчиво потеребил усы и осведомился:

— Со мной поедешь или отвезти тебя к Нестору?

— А что значит «отрабатывает жилой сектор»?

— Это значит, что он со своими оперуполномоченными ходит по квартирам и широким бредешком ловит мелкую рыбку: может, кто чего видел, может, кто чего слышал.

Поразмыслив, я выбрал школу. Но тут же самокритично отметил, что, наверное, пренебрегаю буднями милицейской работы. Что моя задача не след найти, а описать, как его ищут. Конечно, в школе можно узнать что-нибудь любопытное про Зазу и его окружение, но ведь по-настоящему копают, по выражению Епифанова, Кантария с помощниками…

Отметив это, я все-таки слабовольно поехал с Зурабом.

Были каникулы. И поэтому Циала Абасовна, классный руководитель восьмого (теперь уже девятого) «Б», вела экскурсию, как по местам прошедших боев.

— Заза обычно садился за самый последний стол в ряду, вон там, у окна, — говорила она. — Последние два года он все хуже и хуже учился, ничего не хотел делать. Это после смерти отца началось, как будто что-то сломалось в парне. Действительно, такая глупость! Нугзар совсем молодой был, сорок лет. И на тебе — инфаркт! Конечно, им с матерью тяжелей стало жить, но дело ведь не только в этом. Цуцунда ничего на сына не переложила, все на себя взяла… Вот и недавно: предлагали мы ему после восьмилетки в ПТУ пойти — все-таки стипендия, да и профессия сразу в руках. А она ни в какую. Плакала тут: пусть дальше учится, может, в институт поступит, образование получит.

Циала Абасовна со скорбным изумлением, как бы и сейчас еще поражаясь материнской слепоте Квицинии, изломала брови:

— Какой институт, еле-еле тройки вытягивал! Я уж его стыдила: «Заза, — говорю, — отец твой уважаемый человек был, бригадир, передовик, а ты кем будешь!» И знаете, что он мне однажды ответил?

— Космонавтом? — усмехнулся Гольба.

— Нет, — горестно поджала губы учительница. — Директором мясокомбината!

Зураб сунул руку в карман, вытащил две костяшки, спросил, будто бы между прочим:

— Никогда не видели у Зазы такого?

Лицо у Циалы Абасовны сразу поскучнело:

— Видала ли я? Да вы лучше спросите, был ли у меня в этом учебном году хоть один день, когда я этих проклятых костяшек не видала! Начиная с прошлой осени, полшколы просто с ума сошло, что ли! С пятого по десятый — все играют, как зараза какая-то. И кто только принес это к нам? У них это называется «зари».

— Значит, вы были в курсе, что ваши ученики занимаются игрой в кости? — уточнил протокольным голосом Гольба.

— А как же! Да у меня их дома целая коллекция! Но сколько ни отбирай, они новые приносят. Наверное, во всем Сухуми уже ни одной детской игры с костяшками не осталось, которую бы они не разорили.

— А в чем причина такого повального увлечения? — спросил я.

Она окинула меня задумчивым взглядом и ответила нехотя, словно я вынуждал ее признаться в собственном грехе:

— Причина та же, что у всех прочих азартных игр: надежда выиграть.

— Ну, азартные игры не сегодня придуманы, — продолжал я настаивать, — а ведь вы говорите, это только недавно началось. Не в ножички же играют, не в слона, не в молчанку… Может быть, это и среди взрослых так же распространено? — повернулся я к Гольбе.

Он отрицательно покачал головой.

— У нас в республике за азартные игры на деньги предусмотрена уголовная ответственность. Но наступает она только с шестнадцати лет…

— Так в чем же причина? — снова спросил я у учительницы. И добавил, пытаясь скрасить свою настырность улыбкой: — Извините, профессиональная привычка — желание обязательно докопаться до корней.

Циала Абасовна молчала, опустив глаза. Я видел, что ей тягостен этот разговор.

— Причина… — сказала наконец она. — Я ведь не социолог. Я всего лишь учительница… Вам, приезжему, это, наверное, трудно будет понять, но у нас, на юге, встречаются люди, которые не считают нужным скрывать, что у них есть деньги. Много денег. Потому что, кажется им, деньги и нужны для того, чтобы другие люди видели, как их у тебя много… Я вам не буду сейчас говорить, что они позорят нашу республику, что из-за таких, как они, чуть не каждого грузина, абхазца, свана, мегрела считают заведомо жуликом и подпольным миллионером. Я вам только скажу, что других гораздо больше. Тех, кто строит дома, пашет землю, работает на заводах! — Она подняла на меня гневный взор, на щеках ее горели два пунцовых пятнышка. — Вам я это могу объяснить, детям — нет. Когда у одного отец, как у Зазы, крановщиком работает, а у другого…

— …директором мясокомбината, — тихонько подсказал с ироничной усмешкой Гольба.

— Да, — с вызовом согласилась она. — И этот самый директор, между прочим, не за решеткой сидит, а в своем кресле — процветает и благоденствует. И сыночек его с первого класса ходит с японскими часами, а к пятнадцати годам у него есть все: мопед, моторка, импортный магнитофон. И карманные деньги. Я ответила на ваш вопрос?

— Не совсем. — Я пожал плечами. — Мне неясно только, зачем играет сын директора мясокомбината?

Циала Абасовна посмотрела на меня в упор и тяжело усмехнулась:

— У нас говорят: беден не тот, у кого ничего нет, а тот кому мало того, что у него есть.

— Ну, хорошо, — прервал нашу философскую беседу Зураб. — Меня, например, сейчас другое интересует: по каким правилам они играют, на что, какие ставки?

— Правила простые — дальше некуда. И это самое отвратительное, — устало ответила учительница. — Потому что даже здесь им не приходится думать, напрягать мозги. Кидают две костяшки по очереди; у кого больше, тот и выиграл. А на что играют Началось вроде бы с пустяков. Знаете, есть такой польский, кажется, журнал «Стадион»? В нем перед прошлым футбольным чемпионатом печатали коллективные портреты знаменитых сборных команд. Ну, мальчишки у нас все помешаны на этом футболе, покупали журналы в киосках «Союзпечать», вырезали картинки, вешали на стенку. Потом одно время все про них забыли, а тут вдруг вспомнили опять — и началось. Сначала менялись ими, потом стали менять картинки на футбольные мячи, на книжки — да мало ли на что! А потом стали и продавать. Закон рынка: спрос определяет предложение. У меня волосы дыбом встали, когда я в первый раз услышала эти цены: по тридцать, по сорок рублей за картинку! Ну и, разумеется, больше всего картинок оказывалось у тех, у кого больше было денег. Вернее, кому больше денег доставалось от родителей. Короче, при продаже один получал картинку, другой — деньги. Но обоим хотелось и деньги, и картинку. Вот тут, кажется, и началась игра в «зари»…

— С кем играл Заза? — спросил Гольба.

Она пожала плечами:

— У меня в классе восемнадцать мальчиков. И половина, по-моему, этим занимается. За всеми ведь не набегаешься: сидят где-нибудь в углу на заднем дворе, а подойдешь — раз! — и кости у кого-нибудь из них в кармане!

— Одного хотя бы назовите, — попросил Гольба. — А уж мы от него остальное узнаем.

— Пожалуйста, — пожала она плечами, всем своим видом выражая неверие в успех этой затеи. — Например, Гоча Ахуба. Только вряд ли он вам про других что-нибудь скажет.

ГУБА НЕ ДУРА

Гоча Ахуба был занят тем, что поливал из шланга белый «мерседес». Он делал свое дело сосредоточенно, стараясь, чтобы влага по справедливости доставалась каждому квадратному сантиметру роскошного тела машины. В левой руке Гоча держал наготове тряпку. Если на полированной поверхности обнаруживалось пятнышко, он пускал ее в ход мягкими круговыми движениями. Глядя со стороны на упоенного работой Гочу, я подумал, что эту обязанность — мыть на глазах у всего двора белый «мерседес» — он, пожалуй, никому не уступит. Автомобиль сверкал под солнцем, как драгоценный камень.

Зрителей Гоча заметил давно, но показать это считал, наверное, ниже своего достоинства. А может быть, он просто привык к зрителям. Парень сунул шланг в пластмассовое ведро, туда же кинул тряпку, а сам отошел на шаг и склонил голову на плечо, словно оглядывая только что созданное им произведение искусства.

— Папин? — дружелюбно поинтересовался Гольба.

Гоча наконец соизволил обратить на нас внимание. Кинул в нашу сторону холодный, полный сознания собственного достоинства взгляд и хотел было молча отвернуться, но тут заметил в руках Гольбы красную книжечку.

— Дедушкин, — пробормотал он неуверенно.

А я отметил, что уже самый вид сотрудника милиции привел Гочу в некоторое смятение. И поразился: неужели генетическое?

Мы пересекли двор и уселись за некрашеный, так называемый пенсионерский столик в тени огромного платана. Платан был старый, тоже пенсионного возраста, с облетевшей от старости корой. Полуденное солнце путалось в его густых ветвях и застревало где-то, не добравшись донизу. От толстого и гладкого, как колонна Большого театра, ствола исходила прохлада. Я вспомнил предостережения Циалы Абасовны и подумал, что это удачная обстановка для изнурительной беседы, которая, видимо, предстоит нам с представителем поколения, почитающего упрямство одной из основных человеческих добродетелей.

Мне хотелось угадать, с чего начнет разговор Гольба. Самое главное для него сейчас, это я понимал, — установить с мальчишкой контакт, вызвать на откровенность. Я пытался прикинуть, что бы я сказал на его месте. Ну, например, так, проникновенно: «Старик, мужской разговор. Ты можешь помочь нам найти убийцу?» Но тут же я ставил себя на место Гочи и размышлял так, настороженно: «Знаем мы эти штучки! Ишь чего захотел: расскажи ему про все наши дела! Найдут они убийцу, не найдут — а мне больше во двор не выйти до конца жизни…»

Я всматривался в напряженное лицо Гочи Ахубы, видел тяжелый, застывший взгляд, упрямо выпяченную вперед нижнюю губу и с сочувствием думал, что Зурабу и впрямь предстоит нелегкая задача. Но когда я перевел глаза на Гольбу, то увидел, что Зураб глядит на Гочу с безмятежной улыбкой. Потом он опустил руку в карман и извлек «зари». Костяшки небрежно покатились по шероховатым доскам стола. Выпало два и четыре.

— Сыграем? — все с той же улыбочкой предложил Гольба.

В лице Гочи появилось что-то, если можно так выразиться, барановоротное. Рот бессмысленно приоткрылся, глаза забегали. Он явно ждал чего-то совсем другого. Впрочем, надо честно признать: я тоже. Зураб между тем продолжал, лихо раздувая усы:

— Десять партий, на «американку». Условия такие: мне надо выиграть восемь, тебе — две, ничьи не в счет. Давай, не трусь!

Теперь и Гоча наконец улыбнулся в ответ. Сначала в улыбке была осторожная недоверчивость: шутит дядя? Потом в ней скользнуло хитрованское торжество: восемь к двум — вот это фора! Робкая рука его протянулась над столом и сгребла «зари», уже откровенно блеснули мелкие зубы.

— На «американку»?

— На «американку»!

Гоча хорошенько потряс кости в ладонях и размашисто выкинул на стол. Четыре и пять.

Гольба сосредоточенно взял «зари» в щепотку тремя пальцами, катнул недалеко. Пять и шесть.

— Считай! — кивнул он мне, и я, так и не поняв еще, на что он рассчитывает, но уже включившись в его игру, громко и уверенно объявил:

— Один — ноль!

Гоча выкинул один и шесть. Зураб — шесть и шесть. Гоча тоже попытался кинуть тихонько: два и четыре. Зураб — шесть и пять.

Когда я, не веря своим глазам, объявил: «Семь — ноль», у Гочи пылали щеки, а на верхней губе среди пробивающихся усиков блестели капельки пота. Неверной рукой он последний раз потянулся к костяшкам, и в этот момент Гольба прикрыл их своей ладонью.

— Стоп! — сказал он. — Тайм-аут. А то ты сейчас проиграешь мне «американку» — и что я буду с ней делать? Если только заставить тебя влезть на этот платан и оттуда прокукарекать на всю Абхазию? Вот он я какой, Гоча Ахуба, смотрите на меня, проиграл — плачу! А, нравится?

Парень засверкал глазами, у него на скулах заходили желваки.

— Ты зубы-то не сжимай! — жестко и насмешливо продолжал Гольба. — Лучше скажи: узнаешь, чьи это «зари»?

Гоча во все глаза глядел на кости. Наконец произнес неуверенно:

— Зазы?…

— Молодец! — похвалил Гольба. — Ну, а раз узнал, тогда продемонстрируем маленький опыт, хорошо известный нам из курса физики за седьмой класс средней школы.

С этими словами он вытащил из кармана магнит — металлическую дугу, одна половина которой была выкрашена в красный цвет, другая в синий. Я, кажется, уже обо всем догадался. Гоча определенно нет.

Гольба поднес магнит к «зари». Костяшки легко встрепенулись, подскочили вверх и прилипли.

— Вуаля! — сказал Зураб и перевернул магнит. Прямо на нас смотрели две шестерки.

— Заза вплавил кусочки металла в пластмассу, там, где единичка и двойка, а потом опять закрасил их краской, — деловито объяснял Гольба, но я не был уверен, что Гоча его слышит, такой у него был потерянный вид. — Дальше дело техники. Я, например, за один вечер научился бросать так, чтобы все время были пятерки с шестерками. Игра — тот же спор. А в споре, как известно, часто бывает, что один глупец, другой подлец. Неприятно, конечно, чувствовать себя глупцом… Так сколько Квициния выиграл у тебя таким способом?

Гоча молчал, разглядывая сучок на поверхности стола.

— Парень, — сказал ему тогда проникновенно Зураб. — Запомни: чем прикидываться дураком, лучше прикидываться умным. Заза у всех вас брал фору, только вы про это не знали. Ну?

— Восемьсот… — начал Гоча и дал петуха. Прокашлялся и сипло повторил: — Восемьсот рублей.

— Где взял? — строго спросил Гольба.

— Бифоник продал. «Хитачи»…

— Как объяснил родителям?

— Сказал — украли…

— Ну что ж, — подытожил Зураб, открывая блокнот. — Теперь давай поговорим о тех, кто еще проигрывал Зазе…

— Бух! — выдохнул Кантария два часа спустя, увидев записи Гольбы. — Вот этот вьюнош, Русик Матуа, был последним, с кем видели Квицинию. В десять вечера, около кафе «Ветерок». Они о чем-то спорили, громко ругались.

Он продолжал изучать список и наконец снова издал свое «Бух!».

— У нашего Зазы губа была, оказывается, не дура! Ты только посмотри, Зурико! Шесть человек — но какие люди! Я не мальчишек имею в виду, я про родителей говорю. Смотри. — Он принялся, глядя в список, загибать пальцы: — Директор гастронома — раз! Заведующий производством в хинкальной — два! Мастер на станции обслуживания автомобилей — три!

— А кто у этого Русика родители? — поинтересовался я.

— Раньше Харлампий Матуа шашлычником был, — ответил Нестор. — Шашлыками в Эшерах торговал. Потом уволился. А сейчас, говорят, пошел рабочим на ремонтный завод. Но что-то не очень в это верится…

Я слушал его и думал вот о чем. Оказывается, до того, что Циала Абасовна стыдливо боялась сказать своим ученикам, они давным-давно дошли собственным умом. И даже сделали кое-какие выводы.

«ЗЛОЮ РУКОЮ ГЛУПЦА ЛОВЯТ»

Наверное, я смотрел умоляюще, потому что меня все-таки взяли с собой на совещание к Абуладзе. Просторный кабинет начальника угрозыска республики удивил тем, что в нем не было решеток на окнах. Как же так, ведь сюда, вероятно, приводят опасных преступников? Да и положено, кажется… Когда я спросил об этом потихоньку Епифанова, он округлил глаза и сказал:

— Преступник от Котэ убежать не может. Наш начальник их гипнотизирует. Как кроликов.

Так я и не понял, серьезно он говорит или шутит.

Гольба и Кантария докладывали о результатах своей работы. Зураб сухо, как-то серо и невыразительно рассказал про нашу встречу с Гочей Ахубой: «Побеседовали… Дал фамилии ребят, с которыми играл Квициния…» Мне даже стало слегка обидно. Ведь какой тонкий и точный ход, беспроигрышный во всех смыслах, нашел он с этим парнем! Ах, была б моя воля, как бы я сейчас доложил его Абуладзе! Уж я бы, будьте спокойны, нашел способы, как сделать это поэффектней, чтобы ни одна творческая находка даром не пропала. И тут мне в голову пришло, что в том-то и есть между нами разница: моя работа — покрасивей описывать, его — находить беспроигрышные ходы. Слушая потом доклад Нестора про то, как «нашли двух свидетелей, которые видели Квицинию и Матуа в одиннадцатом часу возле кафе „Ветерок“», я пытался себе представить, что за этим стоит. Сколько встреч, разговоров, быть может тех же «тонких ходов» — и все пусто, пусто, пусто… Чтобы потом можно было сообщить одной фразой: нашли двух свидетелей.

Кантария закончил говорить, но не садился. Он переминался с ноги на ногу, желая, видимо, что-то добавить.

— Тут еще вот какое дело, Котэ Владимирович. Серго Каличава бузит…

Абуладзе поднял на него каменное лицо, сдвинув брови. Я увидел взгляд — такой тяжелый, что, казалось, он с трудом отрывает его от стола, взгляд, которым, наверное, можно было бы крушить головы врагов, как некогда в горах Сванетии крушили их своими дубинками далекие предки начальника угрозыска. Мне стало понятно теперь, что имел в виду Епифанов, и я подумал: окажись сейчас перед Котэ Владимировичем неведомый Серго Каличава, он немедленно перестанет бузить, что бы ни имел в виду под этим словом Кантария.

— Люди говорят, — объяснил Нестор, — Серго поклялся, если милиция не поймает, сам отомстить убийце. — И добавил, словно оправдываясь: — Он ведь Квицинии родственником доводится.

В кабинете повисло молчание, смысл которого я в тот момент оценить еще не мог.

— Поезжайте туда с Епифановым, — нарушил его в конце концов Абуладзе. — И поговорите. А если нет… — Он грозно замолчал. — Скажите ему: Котэ сам с ним побеседует.

Когда совещание закончилось, я спросил у Епифанова:

— Кто такой этот Каличава?

— Бандит и мерзавец, — автоматически ответил он. А потом прибавил задумчиво: — Хотя в последнее время вел себя смирно. Если хочешь, поехали с нами. Посмотришь на это наследие тяжелого прошлого.

«Наследие тяжелого прошлого» обитало в прелестном доме, розовевшем облицовочной плиткой в глубине пышного сада, отделенного от улицы затейливой решеткой. Мы позвонили в изящный звонок, и, когда на дорожке из битого кирпича показался маленький, почти совсем лысый человечишка, несмотря на жару одетый в козью безрукавку поверх байковой рубашки, с большими садовыми ножницами в руках, я решил, что это, вероятно, папа «бандита и мерзавца». Но оказалось — сам.

Прикрывая глаза от солнца ладонью, этот похожий на жевуна из известной сказки персонаж приблизился к калитке, всмотрелся в гостей, и его мелкое, бесцветное личико вдруг подернулось рябью, как поверхность лужи при легком ветерке, тонкие, бескровные губы криво разъехались в разные стороны. Надо полагать, Серго Каличава приветственно заулыбался старым знакомым.

— Какой радостный день! — воскликнул он, в преувеличенном восторге воздевая к небу секатор. — Какие люди пришли ко мне в дом!

Каличава отпер калитку и отошел в сторону, пропуская нас вперед. Его колючие вблизи глазки ощупывали меня — незнакомое, а потому таящее возможную опасность лицо.

— Гость из Москвы, — скупо отрекомендовал меня Епифанов, не вдаваясь в подробности.

— Гостям рад, проходите, проходите, — бормотал за нашей спиной хозяин. — А я тут садом занимаюсь…

Дорожка кончалась крыльцом, поднявшись по которому мы оказались на большой застекленной веранде. Через полминуты к нам присоединился Каличава, уже без секатора, но с вазой полной персиков.

— Садитесь, дорогие, — говорил он. — Сейчас закусим, передохнем…

Но Епифанов сурово сказал:

— Есть не будем. Мы по делу.

Каличава, однако, эту суровость полностью, кажется игнорировал. Все так же бодро и ласково интересовался:

— Как здоровье Котэ Владимировича? Что сам не пожаловал? Забыл? Не уважает больше?

— Это за что ж ему тебя уважать, бух, бух? — не удержался Кантария.

— Э, начальник, — лукаво покрутил пальцем в воздухе Каличава. — Хороший человек всегда найдет, за что уважать другого. Значит, закусить не желаете?

— Нет.

— Жаль. — Личико его снова стало гладким и жестким. — Я ведь вас с утра ждал. Готовился.

Епифанов и Кантария коротко переглянулись. А я догадался, что своим неожиданным заявлением Каличава, как видно, поломал сотрудникам милиции «домашнюю заготовку». И сейчас Епифанову, наверное, придется на ходу придумывать новое начало для беседы.

— Ну, раз так ждал… — задумчиво проговорил Никита. — Раз готовился… То давай начинай первым, рассказывай.

— Что рассказывать? — удивленно поднял брови хозяин.

— А вот хоть про то расскажи, почему ты знал, что мы к тебе придем! — напористо включился Кантария.

Каличава вздохнул и с простодушным видом развел руками:

— Известно всем: дерево держится корнями, а человек — родственниками. Нугзар Квициния двоюродным братом мне приходится, а как не стало его, я у мальчика вместо отца был. Вот и подумал: как можете вы не заехать ко мне, не спросить про Зазу — чем жил, чем дышал?

Говорил он вроде серьезно, а смотрел с хитрым прищуром, как бы приглашая поиграть в некую игру. И Епифанов, похоже, правила принял, уселся поудобней, спросил:

— Ну и чем?

— Хороший был парень, — ответил Каличава, поднимая очи горе, — но беспутный. Сколько раз я ему говорил: «Брось ты это „зари“, не доведет тебя игра до добра». Нет, не послушал он меня…

— Все? — выдержав паузу, холодно осведомился Епифанов.

— Все, — с тем же хитрым прищуром ответил Каличава.

— И ты думал всерьез, бух, бух, что мы за этим к тебе приедем, да еще Котэ с собой возьмем? — возмущенно закричал Кантария, но Епифанов досадливо его остановил:

— Погоди, Нестор. Все он прекрасно понимает. — И вдруг заговорил не свойственным ему скучным голосом: — Гражданин Каличава, вы подтверждаете свое вчерашнее заявление, что, если органы милиции не найдут убийцу, вы сделаете это сами, чтобы отомстить за своего родственника Зазу Квицинию?

— Я? Какое заявление? Где? Кому? — замахал руками Каличава, а в глазах его металась откровенная издевка.

— У вас так, кажется, говорят: репейник растет на скале, а слух на площади, — продолжал спокойно Епифанов. — Хорошее место выбрали вы, гражданин Каличава, для своего заявления — вчера на колхозном рынке, возле мясных рядов. Сегодня уже половина города знает.

— Зачем тебе это понадобилось? — сурово спросил Кантария.

Но Епифанов холодным тоном продолжал, не дожидаясь ответа:

— Если бы вам, гражданин Каличава, и впрямь пришла в голову безумная идея кому-то мстить, то, думаю, вы бы о ней на каждом углу не кричали. Но если, гражданин Каличава, вам что-нибудь известно про убийцу Квицинии, а вы молчите, предполагая использовать это в своих целях, например для шантажа, то вы ведь законы не хуже нас знаете. Мы свое образование пять лет получали, а вы, если память не изменяет, все двенадцать, а? Ну а если, гражданин Каличава, вы просто-напросто решили на этой печальной истории авторитет себе заработать среди определенной части населения, и особенно молодежи, то должен предупредить, что мы этот авторитет постараемся в два счета развеять. Как опять же у вас говорят: куда бы лиса ни шла — хвост за нею.

Епифанов поднялся во весь свой огромный рост, расправил богатырские плечи, посмотрел на Каличаву презрительно:

— Ишь, абрек нашелся!

Каличава тоже вскочил, тонкие губы его ходили ходуном, от бешенства побелел кончик носа. Видно было, что теперь слова Епифанова ранили его по-настоящему.

— Посмотрим, посмотрим, гражданин начальник, — бормотал он лихорадочно и вдруг вскричал: — У нас еще так говорят: змею рукою глупца ловят!

Когда мы сели в машину, я спросил Епифанова, что это за «дешевый авторитет», про который он говорил.

Никита ответил:

— Лет пятнадцать назад Каличава сколотил банду. Занимались тем, что вымогали деньги у людей, которые тоже добыли их преступным путем, в основном в торговле, в сфере обслуживания. Те, конечно, в милицию не обращались и платили Каличаве, потому что боялись. А боялись потому, что Каличава сумел создать о себе такое мнение: дерзкий, бесстрашный, но главное, если пригрозил, к примеру, убить или покалечить — сделает обязательно. Вот это и есть его «авторитет».

— А как он попался?

— Один кладовщик отказался дать ему денег. Это было самое страшное для Каличавы: сегодня один откажется, завтра — все. Ему надо было поддержать свой авторитет. Он с двумя дружками приехал к кладовщику на дачу ночью, его избили, жену и детей выгнали на улицу, а дачу сожгли. Они думали, кладовщик не захочет жаловаться, потому что его спросят, откуда у него столько денег, но тот был так зол на Каличаву, что пошел в милицию. А на следствии Каличава первым делом заложил всех своих дружков. Я ему сегодня на это намекнул — то-то он взвился! В общем, тип мелкий, но подлый. И потому опасный.

— А не может он все-таки начать мстить? — спросил я на всякий случай.

Ответил Нестор:

— Кровная месть — обычай наших предков. Сейчас, слава богу, такое почти не случается. Да и не тот он человек — лезть в петлю из-за двоюродного племянника.

Но всю оставшуюся дорогу я размышлял над словами Каличавы. Что это могло значить: «Змею рукою глупца ловят»?

ЗАБЛУДШАЯ ОВЕЧКА

Гольба чуть не налетел на нас в коридоре:

— Вот здорово, что вы приехали! Пошли ко мне в кабинет, там мамаша Квантаришвили с сыночком сидит, требует, чтоб ей отдали деньги.

— Какие еще деньги? — удивился Епифанов.

— Пошли, сам увидишь.

Я вспомнил, что Гено Квантаришвили был одним из тех пяти ребят, с которыми, по словам Ахубы, играл Заза. Кажется, это у него отец работает заведующим производством в хинкальной.

На стуле перед Зурабовым столом сидела и старательно выводила что-то на бумаге огромная костлявая женщина с растрепанными седыми волосами. В углу комнаты, не замеченный мной в первый момент, маялся кучерявый мальчишка, толстоносый, толстогубый и волоокий, больше всего похожий на заблудшую овечку. Когда наша компания вошла, женщина, отложив ручку, поднялась и с ходу, видимо по росту определив в Епифанове старшего, обратилась к нему с речью. По-русски она говорила плохо, к тому же волновалась, путала слова, иногда переходила на родной язык, тогда Кантария ей помогал. Но общий смысл сводился к следующему.

Ее олух сыночек связался с этим самым Зазой, и тот обыграл его на большую сумму. Теперь все знают, что Заза играл нечестно. Все говорят, что у него дома нашли сто тысяч. Эти деньги все равно что ворованные. Надо вернуть их тем, у кого украли.

— Сколько ваш сын проиграл?

Мать ухватила Гено длинной рукой за плечо, подтолкнула на середину комнаты.

— Гавары!

— Тысячу шестьсот рублей, — пролепетала заблудившаяся овечка.

— Когда это было?

— Месяц назад.

— Где ты взял деньги?

— Отец дал…

— Ничего при этом не сказал тебе? Гено молчал, понурив кудрявую голову.

— Видрал! — свирепо вмешалась мать. — Как Сидорова козла!

— А когда и где ты передал деньги Зазе?

— Через три дня. Возле кафе «Ветерок».

— Он был один?

— Один…

Епифанов хотел спросить что-то еще, но был прерван появлением нового лица. Это лицо необыкновенной конфигурации, все скошенное на одну сторону, а с другой будто обрубленное топором, похожее благодаря этому на чебурек и такого же золотисто-жареного цвета, просунулось в дверь и быстро оглядело присутствующих. Потом дверь открылась пошире, и в кабинет проникло пухлое тело, принадлежащее, как несложно было догадаться, Квантаришвили-старшему.

В последующие несколько минут мы стали свидетелями поразительного феномена, уникального явления в области физиогномики. Старый хинкальщик ухитрялся одновременно грозно кричать по-грузински на жену, даже ногами топать в неподдельном гневе, но при этом посылать всем остальным присутствующим стеснительные, извиняющиеся взгляды, молящие о прощении за столь бесцеремонное вторжение. Его костлявая половина сначала пробовала вяло сопротивляться, но потом покорно затихла.

— О чем он говорит? — спросил я у Кантарии.

— Костерит на чем свет стоит за то, что пошла в милицию, не посоветовавшись с ним. Он глава семьи, имеет право на уважение, — конспективно перевел Нестор.

Квантаришвили между тем закончил монолог и перевел дух.

— Извините, — сказал он по-русски, довольно отдуваясь. — Если не укажешь жене на ее недостатки, она найдет их в тебе. — И приказал: — Пойдем, Манана, и ты, Гено, тоже.

— Погодите, — остановил их Епифанов. — Если я правильно понял, ваша жена пришла сюда с просьбой вернуть деньги, мошенническим путем выигранные у вашего сына. А вы, стало быть, отказываетесь от них?

Квантаришвили замер на пороге.

— Я? — спросил он с огромным изумлением и даже ткнул себя толстым пальцем в грудь, чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто он ведет речь о ком-то другом. — Я отказываюсь от денег? — Потом он несколько секунд молчал, растерянно переводил глаза с одного из присутствующих на другого. И наконец торжественно выдал: — Да, я отказываюсь от этих грязных денег! Мы люди не богатые, но и не настолько бедны. Пусть это будет для мальчика уроком на всю жизнь! — С этими словами он довольно крепко наподдал по кудлатому затылку своего отпрыска.

Епифанов недоуменно потряс головой и спросил:

— У вас еще есть дети?

— А как же! Старший сын в армии и дочка в третьем классе.

— Ну а если завтра ваша дочка проиграет подружке в классики небольшую сумму, тысячи три-четыре, — отдадите?

Квантаришвили молчал с непроницаемым лицом, будто не понял, о чем его спрашивают.

— По-другому спрошу, — сдался Епифанов. — Вам в голову не приходило, вместо того чтобы за одного мальчишку платить другому мальчишке такие деньги, взять да и надрать обоим уши, а? Чтоб неповадно было!

В глазах хинкальщика что-то дернулось. То ли тень сомнения, то ли страха. Во всяком случае, мне показалось, что этот простой с виду вопрос очень ему не понравился. Но уже мгновение спустя он заносчиво вздернул пухлый подбородок, развернул к нам голову необрубленным флангом, так, что даже стал выглядеть молодцом — ни дать ни взять джигит, сын гор, — и гордо сообщил:

— Мужчина всегда должен отдавать свои долги. А если он не может отдать, за него платят родственники. Таков обычай.

И тут же после долгого перерыва снова осмелилась открыть рот его жена. Она сказала:

— Мы не Матуа какая. За денги лудэй убиват!

Я увидел, как одновременно встрепенулись Епифанов, Кантария и Гольба. Честно говоря, я тоже встрепенулся.

— При чем Матуа? — спросил Кантария.

— Э, — досадливо махнул рукой хинкальщик, укоризненно поглядев на жену. — Бабьи разговоры! Сегодня с самого утра болтают по дворам, что будто бы Русик Матуа за неделю проиграл Зазе чуть не восемьдесят тысяч, вот они с Харлампием и убили его, чтобы не отдавать деньги. Бабьи разговоры! — еще раз для убедительности повторил он.

Увидев, что больше никто никаких вопросов им задавать не собирается, семейка Квантаришвили торопливо ретировалась.

— Очень, очень странно, — протянул задумчиво Епифанов, глядя в окно.

Гольба и Кантария согласно кивали головами.

— Что странно? — робко осмелился спросить я.

И мне был дан самый исчерпывающий из возможных ответов:

— Всё!

ДОМИК В ГОРАХ

Дорога носила гордое название «шоссе», но это был обычный пыльный проселок. Как видно, в пору осенней и весенней распутицы она представляла собой глиняное месиво, в которое кидали для укрепления камни. И теперь, когда раствор скрепило летнее солнце, мы ехали, словно по стиральной доске, да еще поставленной под углом градусов тридцать к горизонту. Мотор ревел, пыль столбом поднималась за нашей спиной. Кантария, сидевший за рулем, болезненно ухал и бухал, каждый раз вместе с рессорами и подвесками переживал очередную яму. Епифанов бесконечно стукался макушкой о крышу, но оптимизма не терял.

— Я знаю эту дорогу, — уверенным голосом говорил он Нестору. — Через пару километров она заканчивается, и начинаются девственные альпийские луга. Вот по ним покатим, как по асфальту! — Мне он, однако, объяснял серьезно со вздохом: — Не хватает на все средств у республики. Главное — то, что связано с курортами, там надо в первую очередь строить, благоустраивать…

Вчера мы были у Никиты дома: он позвал меня на ужин. Епифанов — даром, что не грузин, не абхазец, а все-таки местный житель, родился и всю жизнь прожил на этой благодатной земле. Меня угощали мамалыгой, кукурузной кашей (в ней, оказывается, самое вкусное — хрустящая золотистая корочка, в которой эта каша печется), вяленым мясом, козьим сыром, другими местными излюбленными блюдами. После ужина пошли купаться на близкое, но невидимое в темноте море. Потом опять вернулись и допоздна сидели, тихонько разговаривая. Никита с Нестором вспоминали разные истории из своей практики.

А тихонько мы разговаривали потому, что рядом, за фанерной стенкой, спали жена Епифанова и двое его детей. Потому что маленькая полуверанда-полукомната, стеклянной перегородкой отделенная от крошечной четырехметровой кухоньки, да запроходная комнатушка, где спит его семья, — это и есть постоянное жилище руководителя группы по борьбе с особо опасными преступлениями. Обещают скоро дать квартиру, но пока… А еще раньше Нестор Кантария смущенно извинялся, что не может позвать к себе в дом, потому что дома нет — с тех пор как женился, да ребенок родился, живет на частной квартире, снимает комнату. Не хватает у республики сил, не хватает средств, рабочих рук мало, стройматериалы в дефиците…

Обо всем этом я вспомнил, когда дорога действительно кончилась. Мы свернули направо и легко покатили по небольшому, длиной метров двадцать пять, ее отростку, покрытому самым настоящим асфальтом. Асфальт упирался в чугунные литые ворота. А за воротами возвышался дом, при виде которого сразу становилось ясно, что на него-то хватило сил, средств, рабочих рук и даже дефицитных стройматериалов. Этот дом и был целью нашего путешествия. Мы приехали в гости к бывшему шашлычнику, а ныне рабочему ремонтного завода Харлампию Матуа.

Но прежде чем толкнуть затейливую калитку, необходимо сделать отступление назад во времени и вниз с горы, на которую мы только что взобрались. Вчера, после ухода семейства Квантаришвили, Епифанов, Кантария и Гольба побывали у остальных трех мальчишек, с которыми играл Заза. (Я ездил с Нестором.) Когда все снова, уже под вечер, собрались в министерстве, обнаружилась удивительная однообразность обстоятельств.

В каждом случае Квициния сам находил будущего партнера и небрежно предлагал сыграть на какую-нибудь мелочь, но мелочь реально осязаемую. Не просто абстрактные деньги, а нечто, что можно потрогать, что можно пожелать иметь: картинку с портретом сборной Бразилии, например, или импортный перочинный ножик. «Мелочь», впрочем, имела денежную стоимость, эквивалент, который заранее оговаривался. Естественно, выигрывал Заза. И чем больше оказывался его выигрыш, тем сильнее было желание партнера отыграться, тем выше становились ставки.

А потом наступала расплата. Только один из ребят попытался было добыть деньги обманом: попросил у отца тысячу рублей — якобы послать дяде с материнской стороны, который попал в аварию. Скоро он был разоблачен, но деньги ему все-таки выдали. Епифанов только закатывал глаза и мотал головой: родители всех проигравших оплатили их долги на общую сумму около четырех тысяч рублей! Ни один почему-то не воспротивился, не заявил в милицию, даже к матери Зазы не сходил пожаловаться. Но что еще более странно, еще более поразительно — все они, словно сговорившись, не желали теперь получить свои деньги назад! В их рассуждения о долге и чести Епифанов верить категорически отказывался.

Немало пришлось поудивляться и Нестору Кантарии. Еще вчера ему с помощниками надо было целый день бегать по квартирам, чтобы раздобыть хотя бы несколько крупинок информации, а сегодня она лилась буквально потоком! Правда, никто почти не мог утверждать, будто сам был свидетелем каких-то событий, но зато все охотно рассказывали, что «многие видели», как все три последних перед смертью Зазы дня он с Русиком Матуа играл в «зари» тут и там: на задворках школы, во дворе, на пляже. Назывались самые разные, чаще всего астрономические суммы, которые якобы проиграл Русик.

А еще говорили такое: у Матуа в семье чуть ли не со времен гражданской войны хранится дедовский пистолет. И решительное резюме, которое мы уже слышали от матери Квантаришвили: Русик Матуа убил Зазу Квицинию, чтобы не платить долг.

Кантария тяжко вздыхал, ухал и бухал:

— Вот бы найти того, кто первым эти слухи пустил! А то получается: все знают, а свидетелей нет! Но разве поймаешь слух за хвост… Всякий говорит — от соседа слышал…

Одно обстоятельство, впрочем, слухам противоречило: деньги, найденные у Зазы. Пять человек, считая Ахубу, проиграли ему примерно шесть тысяч. Денег, как мы помним, было гораздо больше. Выходит, Русик все-таки расплатился?

К Матуа домой мы приехали в последнюю очередь, оставив их семью, по выражению Епифанова, на закуску. Но закусывать оказалось нечем: их трехкомнатная квартира, или, как в Сухуми говорят, секция, была заперта, в окнах темно. Вот тогда соседи и рассказали нам про дом на горе.

Несколько лет назад Харлампий Матуа развелся с женой. Соседи, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщили, что развод был фиктивным. Зато он дал «обездоленному» трудящемуся шампура формальное право просить у горисполкома земельный участок за городом под застройку. На участке в поражающие воображение сроки выросла дача — практически вторая квартира семьи Матуа. Сегодня утром мать, отец и трое детей, включая Русика, погрузились в машину и отбыли. Наверно, считали соседи, туда, в горы.

…Мы толкнули калитку, и дом предстал перед нами во всей красе. Двухэтажная громада из белого силикатного кирпича сверкала многочисленными окнами в лучах утреннего солнца. Матово отсвечивала крашеная металлическая крыша. Но лично меня больше всего поразила наружная лестница, ведущая, видимо, на второй этаж: совершенно бесстыдным образом она представляла собой не что иное, как два обычных пролета и площадку между ними, из тех, которые устанавливаются в стандартных мнргоквартирных домах!

Чтобы пройти к крыльцу, следовало миновать тенистый дворик. Тень создавали большое шелковичное дерево, две или три груши; пара хилых персиковых деревцев отступала на задний план, к забору. Посреди дворика умиротворяюще журчала вода: выложенная гранитными плитками дорожка огибала небольшой, но изящный бассейн с мраморными краями. Проходя по ним, я увидел, как, змеино извиваясь, среди камней ходит кругами форель.

С громким сердитым лаем нам навстречу выскочила припозднившаяся собачонка, она заливисто гавкала и даже грозно рычала, не подпуская нас к крыльцу.

— Назад, Худыш! — послышался уверенный голос, и в дверях появился хозяин.

Харлампий Матуа смотрел на нас с высоты своего крыльца — чуть было не сказал «положения». И никакой радости не отражалось на его скуластом и смуглом, словно прокопченном на углях мангала лице при виде нежданных гостей.

— Привет, Харлампий! — помахал ему снизу Кантария. — Почему в дом не зовешь, держишь на улице?

— Проходите, — угрюмо посторонился Матуа.

Комната, в которой мы оказались, была просторной, но с очень уж низкими сводами. Епифанов едва не задевал головой потолок. Потом мне объяснили, что это распространенное здесь явление: помещение с потолками меньше двух метров по каким-то неведомо кем придуманным правилам считается уже подсобным, за этаж не идет, оплате как жилое не подлежит. Свое «подсобное помещение» Матуа превратил в гостиную: здесь была мягкая финская мебель, горели по стенам светильники, посредине стоял огромный, персон на двадцать, обеденный стол. В углу на специальной подставке помещался видеомагнитофон «Панасоник», а над ним почему-то сразу три цветных японских телевизора разных размеров, установленные пирамидкой один на другом.

— Зачем три? — не удержался, спросил удивленно Кантария.

— Бывает, по разным программам интересные передачи в одно время идут, — нехотя пояснил хозяин.

Нестор только в затылке почесал.

— Ну ладно, — сказал он, усаживаясь за стол. Мы сели рядом.

— Знаешь, почему приехали? Харлампий угрюмо молчал.

— Позови сына, — сурово потребовал Кантария.

Лицо Матуа застыло. Он сжал кулаки на полированной поверхности стола и вдруг со всего размаха ударил ими себя по лбу.

— Мамой клянусь! — закричал он, и в голосе его была неподдельная мука. — Не трогал Русик этого шакала!

— Разберемся, — прогудел Епифанов. — Но для этого одних клятв мало.

— Вы разберетесь… — с тоской и угрозой процедил Матуа. Несколько секунд он еще сидел, прижав к лицу кулаки, потом крикнул: — Мзия! Позови Русико…

Сын был точной копией отца: такой же скуластый, копченый, только без Харлампиевой заматерелости. Он остановился на пороге, глядя на нас исподлобья. Невозможно было не заметить — в глазах его прыгал страх.

— Подойди, сынок, — с болью сказал отец. — Сядь…

— Скажи, Русик, — неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, — сколько выиграл у тебя Заза?

Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.

— Пятьсот рублей, — еле слышно пролепетал отрок.

— Так, пятьсот рублей, хорошо, — ободряюще повторил Епифанов. — Отдал ты их ему?

Русик кивнул.

— А где взял?

— Я, я дал, — проворчал сквозь зубы Харлампий.

— Долг чести, да? — с плохо скрываемым ехидством поинтересовался Кантария.

— Сколько времени вы с ним играли? — продолжал доброжелательно расспрашивать Епифанов.

Парень молчал. Наверное, к этому вопросу он не был готов заранее. Он кинул отчаянный взгляд на отца, но тот сидел, обхватив голову руками.

— Люди говорят — три дня играли, так?

Русик наконец кивнул.

— И за три дня ты проиграл пятьсот рублей?

Еще один кивок.

— Когда и где ты их ему передал?

— Два дня назад. У кафе «Ветерок»…

— Он был один?

— Да.

— А о чем вы так спорили с ним, ругались?

Русик снова отчаянно посмотрел на отца.

— Скажи им, — обреченно процедил Харлампий.

— Я просил дать отыграться…

— А-а! — вдруг по-звериному завыл отец, раскачиваясь из стороны в сторону. — Отыграться хотел!

Он вскочил и, потрясая кулаками, начал выкрикивать сыну какие-то слова на абхазском. Я понял, что это ругательства.

— Отыграться хотел! — снова перешел Матуа на русский. — Мало было, да?

Сын сидел, вжав голову в плечи.

— А что было потом? — спросил Епифанов.

— Ничего, — донесся до нас еле слышный ответ. — Разошлись по домам…

— Ладно, — откинулся Никита на стуле. — Давайте теперь про другое поговорим. Давайте поговорим про пистолет.

Харлампий замер.

— Только не говори, что нет, — предупреждающе поднял палец Нестор. — Разве ты хочешь, чтобы обыск в доме делали?

Матуа безнадежно махнул рукой, сгорбясь, поднялся из-за стола и вышел, тяжело шаркая ногами. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то завернутое в тряпку. Положил на стол, развернул дрожащими пальцами. Перед нами лежал наган. Без ствола.

Епифанов осторожно взял оружие в руки, осмотрел его, передал Кантарии. Тот заглянул внутрь, поцокал языком.

— Харлампий, бух, бух, жадность тебя сгубила! Весь револьвер пожалел выкинуть, да?

— Дедова память! — прохрипел Матуа.

— Где ствол? — жестко спросил Епифанов. — Если в туалет выкинул, придется ломать.

Харлампий, кажется, понял наконец, что сопротивляться бесполезно.

— В навозную кучу сунул. На соседском участке.

— Пошли, покажешь, — поднялся Кантария. Вернулись через минуту.

— Сосед еще вчера растащил кучу по всему саду, — обескураженно пояснил Нестор.

— Ну что ж, — прихлопнул по столу ладонью Епифанов. — Поехали в министерство за металлоискателем… Когда найдем ствол, продолжим…

И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Дрожа всем телом, поднялся Русик. У него прыгали губы, и мы не сразу даже поняли, что он говорит.

— Возь-ми-те ме-ня… Эт-то я у-бил…

НЕКТО, ПРОЯВИВШИЙ ИНИЦИАТИВУ

— Да никого он не убивал! — досадливо сказал Епифанов. — Это и раньше было понятно, а уж после баллистической экспертизы… Собственно, и экспертизы-то никакой не было — эксперт проводить ее побоялся. Еще, говорит, разорвет ствол в руках к чертовой матери — так там все заржавело. Он считает, что из этого нагана никто не стрелял лет шестьдесят как минимум.

Никита в возбуждении бегал по кабинету, половицы жалобно скрипели под его ногами.

— Но почему Русик… — начал я удивленно, и Епифанов остановился передо мной. Спросил:

— Помнишь старый анекдот про сумасшедшего, который думал, что он кукурузное зерно, и поэтому безумно боялся петуха? Так вот, положили его в больницу, подлечили, спрашивают: «Ну что, теперь знаете, что вы не зерно?» Он отвечает: «Знаю!» Отпустили его домой, он выходит во двор, а там петух. Больной — назад, прибегает к врачам, весь трясется от страха. «Я-то знаю, — говорит, — что я не зерно, но ведь петух-то не знает!»

Я все еще непонимающе смотрел на него, и Епифанов, вздохнув, объяснил:

— Ты представь, там, под горой, вовсю петушится бандит и мерзавец Серго Каличава. Он ходит, распушив боевой хвост, и публично заявляет, что, если милиция не арестует убийцу, он сам отомстит за племянника. А убийца, по общему мнению, кто? Русик Матуа! Это он в три дня проиграл Зазе кучу денег, это их видели ругающимися за два часа до убийства. И последняя точка: когда я сказал про металлоискатель, парень, наверное, живо себе представил, как понаедут из города милиционеры, как будут искать на участке у соседа ствол — и найдут. Максимум через полдня об этом будет известно всем внизу, и… Ты же видел, его прямо трясло от ужаса. Он с детства слышал, какой отчаянный человек Каличава, как он всегда держит свое слово… Ну и прикинул в отчаянии, что лучше признаться в убийстве, чем самому быть убитым. Мы-то с тобой знаем, что это не так, а он на самом деле боялся! — Епифанов удрученно покрутил головой: — И знаешь, что самое неприятное? На мальчишку действительно могло при неблагоприятных обстоятельствах пасть подозрение. Если бы, например, они наган не сохранили, а выкинули бы его куда-нибудь в речку. Ну и конечно, если бы мы не предполагали, кто убийца на самом деле.

— Кто?! — выпрыгнул я из своего зрительного ряда. Епифанов довольно ухмыльнулся произведенным впечатлением и сказал с грузинским акцентом:

— Пагады, дарагой! Не все сразу. — И продолжал: — Прежде чем утверждать, надо еще уточнить кое-какие детали. Например, почему Харлампий Матуа так не хочет, чтобы мы узнали, сколько на самом деле проиграл Русик Зазе, а?

— Может быть, опасается, что его спросят, откуда такие деньги? — предположил я.

Никита с сомнением пожал плечами:

— Вряд ли. Если бы такие, как он, боялись людского мнения или таких вопросов, никто каменных особняков с бассейнами не строил бы. Они, к сожалению, здорово приспособились: не пойман — не вор! Нет, тут другое. Есть у нас некоторые соображения, я тут попросил кое-кого кое-что проверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел Гольба, а с ним еще один молодой человек лет двадцати пяти, с тонким, почти девичьим лицом.

— Ага! — обрадовался Епифанов. — Вот и наш друг из соседнего отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Познакомься, — сказал он мне, — гроза махинаторов и расхитителей капитан Валерий Бегвая.

Рука у капитана была неожиданно твердой, и таким же твердым был взгляд, который с лихвой компенсировал избыточную тонкость черт.

— Готовы? — поинтересовался Епифанов. — Ну, поезжайте. И корреспондента возьмите с собой, ему любопытно будет.

— Куда? — удивился я.

— А вот увидишь!

Вывеска на проходной оповещала, что здесь находится цех ширпотреба Сухумского ремонтного завода. Ворота были открыты настежь — заходи кто хочет. Мы и вошли.

Территория представляла собой пустырь, окруженный высоким забором, вдоль забора притулились пять или шесть одноэтажных зданий довольно убогого вида. Но когда мы толкнули дверь в одно из них, то убедились, что внешность обманчива. Здесь развернулось вполне современное производство.

Пыхтел, сверкая никелем, новенький пресс явно импортного происхождения, из-под него неумолимой чередой сыпались в большую корзину какие-то детали. В просторных емкостях булькали красители, коротко прыскал пульверизатор, за перегородкой гудели комарами сверла. Перед большим столом посередине сидели человек семь-восемь мужчин и женщин, они, как я понял, занимались сборкой готовой продукции. Едва мы успели осмотреться, как рядом с нами словно из-под земли выросла миловидная женщина с улыбкой, которая была не столько гостеприимной, сколько натянутой.

— Начальник цеха, — отрекомендовал ее нам Бегвая, а ей сообщил: — Товарищи из министерства интересуются вашей работой.

Поняв, кажется, что это не ревизия, начальник цеха улыбнулась естественней и сказала:

— Пойдемте, я вам все покажу. В этом цехе у нас делают солнцезащитные очки. Стараемся следить за модой. — Она взяла одну пару, протянула нам: — Видите, и форма, и расцветка — все как в последних импортных журналах. Отдыхающие покупают их с большим удовольствием, прямо расхватывают. Давайте перейдем в следующий цех.

В следующем цехе делали волосодержатели в виде огромных цветастых бабочек, заколки для волос, веера. В соседнем — «пекли» клипсы, серьги, штамповали ажурные пляжные сумки. Еще дальше затейливой конфигурации ткацкий станок плел из разноцветных капроновых нитей плотную рогожку — здесь шили модельную летнюю обувь.

При очередном переходе из цеха в цех я поотстал и тихонько спросил Бегваю:

— Послушайте, что за бред?! Ширпотреб должен ведь изготовляться из отходов производства! Это что — все отходы ремзавода?

Валерий тонко усмехнулся:

— В этом и есть самая загвоздка. Потом все объясню…

Он догнал миловидного начальника и попросил:

— Покажите нам, пожалуйста, склад сырья.

Вероятно, Бегвая знал, чем поразить мое воображение. И добился результата. Я, не веря своим глазам, смотрел на горы мешков в фирменной упаковке, на которых крупными буквами было написано: «Союзхимэкспорт. Полиэтилен высокого давления. Вес нетто 25 кг». А чуть ниже — Знак качества.

Мы распрощались с повеселевшей начальницей цеха и вышли за ворота.

— Насмотрелись? — поинтересовался Бегвая. — А теперь небольшой комментарий. Как видите, ширпотреб имеется, а отходы никакие не нужны. Продукция изготовляется из самого высококачественного сырья. Собственно говоря, это совершенно самостоятельное предприятие, ремонтный завод — всего лишь крыша. Так же, как эта милая женщина — всего лишь подставное лицо.

Мы сели в машину.

— Некто решил проявить инициативу, — продолжал Валерий, — сам при этом оставаясь в тени. Надо полагать, при организации этого цеха большие суммы перешли из рук в руки, но это нам еще предстоит уточнить. Не за красивые глаза поступает сюда все это дефицитное сырье. Но вот что интересно: сырье поступает не только по накладным, есть и «левое». Из «левого» сырья изготавливается, само собой, «левая» продукция. Поскольку товар расхватывается быстро (модно, красиво, они очень ревниво следят за модой — в этом залог успеха), то на место раскупленного товара по тем же накладным завозится неучтенная продукция. Этот некто, проявивший инициативу, вместе со своими людьми гребет деньги лопатой. Но мы их пока не трогаем, хотим до конца изучить все связи, все каналы получения сырья и сбыта товара.

— И этот некто… — начал Гольба.

— Человек, который оформлен здесь якобы рабочим, но на самом деле заправляет, по нашим наблюдениям, всем бизнесом. Его зовут Харлампий Матуа.

«ДЯДЕНЬКА, КУПИ КИРПИЧ!»

Епифанов встретил нас вопросительным взглядом, Гольба коротко, но значительно кивнул:

— Да, у него вполне могли быть такие деньги. И его было на чем прижать.

— Отлично, отлично! — потер руки Никита. — Я его как раз попросил зайти, сейчас он должен явиться.

В дверь постучали. На пороге стоял Харлампий Матуа собственной персоной и испытующе оглядывал нашу компанию.

— Проходите, садитесь, — предложил Епифанов. — У нас к вам, Харлампий Джемалович, всего один вопрос. Но сначала небольшое сообщение, быть может, оно поможет вам сориентироваться в обстановке. Сегодня утром родители остальных обыгранных Зазой Квицинией мальчиков уже дали следователю прокуратуры письменные показания о том, как Сергей Каличава требовал у них отдать деньги, объявив, что переводит долг племяннику на себя. Так что, думаю, с этим гражданином скоро наступит полная ясность. Хочу предупредить: у нас сейчас не допрос, так что вы имеете право и не отвечать. Отвечать вы должны будете только у следователя. Но все-таки вот наш вопрос: сколько в действительности проиграл ваш сын?

Матуа смотрел перед собой, ничего, кажется, не видя. Потом решился и сказал с некоторым даже вызовом:

— Двадцать семь тысяч рублей, чего уж скрывать…

— А не припомните ли вы, в каких купюрах вы отдали деньги?

— Почему не помню? Десятками…

— Спасибо, — поднялся во весь свой огромный рост Епифанов. — Можете идти.

И только когда дверь за Матуа закрылась, он перевел на нас откровенно ликующий взгляд.

— Ну вот и мотив убийства наконец полностью прояснился! — воскликнул он.

— Да, ты был прав, — согласился Гольба.

Я смотрел на них, ничего не понимая. А они обсуждали свои профессиональные дела, полностью, кажется, забыв яро меня.

— Первые шесть тысяч, собранные из относительно небольших сумм, Заза сразу отдал. А когда ему попали в руки двадцать семь тысяч, он, наверное, ошалел и не захотел отдавать все. Видишь, кроме этой суммы десятками, в доме ничего не было! А тут еще Заза отказался дать Русико отыграться, из-за этого они и ссорились там, у «Ветерка». Я допускаю, что он вообще решил выйти из этого дела, не играть ни с кем больше. Вот они и схлестнулись там, в овраге…

— Когда два вора ссорятся, обнаруживается пропажа, — изрек Гольба.

— Ты неправ, — заспорил с ним Епифанов. — Заза не вор. Думаю, этот бандит просто заморочил ему голову и использовал в своих целях. К сожалению, мальчишка не первый, кого поймали на желании жить получше, не прилагая слишком много времени и сил.

— Так, значит, это Каличава… — догадался я наконец.

— Разумеется, — согласился Епифанов. — У меня, например, первые подозрения появились, еще когда я услышал про магнитофон и про моторку. Уж очень не похоже было на старого разбойника делать такие подарки двоюродному племяннику. Теперь-то понятно, что это он такую долю выделил Зазе. Прямо скажем, негусто.

Вот, оказывается, что это значило: «Змею рукою глупца ловят!» Каличава занимался все тем же: вымогал деньги у тех, кто сам заработал их не слишком честным путем. Но только теперь он решил, как видно, себя дополнительно обезопасить. Теперь он как бы не чужое отнимал, а, наоборот даже, за справедливость вступался — требовал отдать родственнику долг чести! Хотя суть-то оставалась неизменной — примитивный шантаж…

И все-таки ловко он рассчитал. Все эти хинкальщики и шашлычники прекрасно, разумеется, понимали, кому на самом деле они отдают свои денежки. Потому и молчали о нем, отговариваясь древними законами чести и тому подобными штучками. Как же, вспомнили бы они про эти обычаи, если бы за деньгами явился к ним один пятнадцатилетний мальчишка!

Помните бородатую шутку? Поздно вечером на улице к хорошо одетому гражданину подходит щуплый паренек и говорит жалобно: «Дяденька, купи кирпич за десять рублей!» А когда гражданин начинает возмущаться, из-за угла появляется громила с дубинкой: «Купи кирпич, не обижай ребенка!»

И хотя мальчишки больше не было, за углом осталась тень громилы. Вот почему ни один не претендовал на то, чтобы даже после смерти Зазы им вернули проигрыш. Вот почему Харлампий Матуа не хотел, чтобы в милиции узнали, сколько проиграл на самом деле его сын. Матерый делец, он справедливо предполагал, что никто не поверит в его разговоры о чести и обычаях предков, когда речь пойдет о двадцати семи тысячах. Матуа боялся, что умные люди зададутся вопросом: на чем можно было так прижать скромного рабочего ремонтного завода, чтобы заставить расстаться с подобной суммой? И оказался прав — задумались…

А Каличава и второй раз тоже хотел поймать змею чужими руками. Он объявил, что собирается мстить, а сам стал потихонечку распространять слухи, будто убийца — Русик Матуа. И если бы не Епифанов, Гольба и Кантария…

— Сейчас поедете его арестовывать? — деловито поинтересовался я.

Но Епифанов решительно ответил:

— Нет. Арестовывать рано. Котэ прав: Каличава — старая лиса. Мы пока можем предъявить ему обвинение лишь в мошенничестве и вымогательстве. А он нам нужен как убийца. И причем с поличным.

ДОМАШНЯЯ ЗАГОТОВКА

Наша машина стояла в засаде возле здания Министерства внутренних дел. Было около двух часов пополудни, на город упала нестерпимая духота. Мы открыли все четыре двери, но это мало облегчило наше положение. Ни ветерка, ни дуновения. Я с тоской думаю о том, что всего в каких-нибудь восьмистах метрах отсюда море, море… Епифанов на переднем сиденье томно обмахивается газетой. Гольба, кажется, дремлет, опустив голову на руль. Кантария со страдальческим выражением периодически одной рукой утирает пот с лица. Другой рукой он осторожно, словно хрустальную вазу, придерживает на коленях рацию. Рация сдавленно попискивает и потрескивает. Ей тоже невмоготу эта жара.

Это не простая засада, это радиозасада. Термин мой собственный. А суть в том, что мы второй час сидим, не вылезая из раскаленной машины, потому что не знаем еще, куда придется ехать. Но что ехать придется — знаем точно. И тут рация на коленях у Нестора откашлялась и сказала далеким хриплым голосом:

— Шестой, шестой, я девятый. Второй вышел из дома, стоит сейчас на автобусной остановке. В руках желтый полиэтиленовый пакет.

И почти сразу за этим послышался другой голос, поближе и почетче:

— Шестой, шестой, я восьмой. К дому первого подъехало такси. Первый вышел с чемоданчиком в руках. По сторонам не смотрит. Садится в такси… Следуем за ними…

Четыре дверцы хлопнули одновременно. Епифанов откинул газету. Гольба запустил двигатель. Кантария прижал рацию к уху. Я забыл про море. И мы поехали.

…Вчера утром у Абуладзе снова было совещание.

— К тому, кто лягается, подходи спереди; к тому, кто бодается, подходи сзади, — сказал начальник уголовного розыска. — Грош нам цена, если не перехитрим Каличаву. Давайте все вместе думать, что он за человек, как будет себя вести.

Больше всего это напоминало обсуждение шахматной партии. «Если мы так, то он может так… так… и так… Но скорее всего — вот так. А тогда мы сюда, он сюда, мы — шах и мат!» Как всякая домашняя заготовка, она выглядела безупречно. При условии, что противник не окажется умнее и хитрее, чем ему полагалось по расчетам.

А полагалось вот что. Самой существенной уликой против Каличавы могло бы стать оружие, из которого совершено убийство. Конечно, хитрый преступник должен был бы его уничтожить. Но те, кто сейчас вступал с ним в противоборство, исходили из того, что Каличава не только хитрый, но, во-первых, еще и жадный, а во-вторых, и это главное, самоуверенный. Что благодаря этой своей самоуверенности, благодаря наглой уверенности, что он в состоянии перехитрить всех на свете, бандит может не выбросить пистолет, а лишь припрятать его до поры до времени.

Это была, так сказать, теоретическая разработка. Из нее вытекали вполне конкретные практические шаги. Мало обнаружить тайник, надо еще доказать, что оружие принадлежит Каличаве. А для этого хорошо, чтобы пистолет оказался при нем в момент задержания. Взять с поличным — так, кажется, говорил Епифанов. Это, конечно, повышает опасность самого задержания, но зато значительно облегчает изобличение убийцы. Итак, нужно добиться, чтобы Каличава извлек из неведомого нам тайника пистолет. Как?

Я сейчас сжато, почти конспективно излагаю результаты того совещания. А было оно трудным и бурным, высказывались противоречивые мнения, каждое предложение рассматривалось с учетом всех возможных последствий. Сейчас уже не помню, кто именно предложил использовать против Каличавы его собственный метод, которым он пытался затравить Русика Матуа. Кажется, Кантария. Да это и не важно. Важно, что идею, разобрав со всех сторон, наконец одобрили.

В тот же день на допрос к следователю были приглашены свидетели по делу об убийстве Зазы Квицинии. Их расспрашивали об одном: какие отношения были между убитым и Каличавой? От них не очень скрывали, что следствию известна роль Каличавы в мошенничестве с «зари» и особенно в получении долгов с проигравших. Их не просили ни о чем молчать. И можно было не сомневаться, что уже к вечеру тот, кому надо, будет в курсе этих откровений.

Дальше предполагалось, что Каличава, не дожидаясь ареста, постарается скрыться. При этом он, возможно, прихватит с собой оружие. Ну а если преступник окажется осторожнее, чем о нем думают, и пистолета с ним не будет… В таком случае, как выразился Епифанов, мы, конечно, ничего не приобретем, но уж ничего и не потеряем.

И последнее. То, что дома Каличава держать пистолет не будет, признавалось за аксиому. Или у кого-то, кому он доверяет, или в тайнике. Из близких родственников у него есть только родная сестра, которая живет в поселке Бабушары на другом конце города. Поэтому со вчерашнего вечера было установлено наблюдение за ее домом и за домом самого Каличавы…

— Шестой, я девятый! Женщина села в автобус, который идет к центру.

Епифанов взял у Нестора рацию.

— Девятый, я шестой. Обгоните автобус. Пусть на следующей остановке в него сядет наш сотрудник.

Такси с Каличавой и автобус неторопливо двигались навстречу друг другу. В сторону их возможного рандеву ехали и мы.

— Я девятый! Женщина сошла возле универмага, стоит на ступеньках у входа. В автобусе она вела себя спокойно, не нервничала, разговаривала со знакомыми, смеялась. Мне удалось коленкой прижаться к пакету. Там что-то продолговатое, но мне показалось — мягкое, пружинит слегка. Как поняли?

— Хорошо понял, — проворчал в микрофон Епифанов. А Гольбе бросил: — Давай быстрее к универмагу.

Мы остановились метрах в ста на другой стороне улицы. Отсюда было не очень хорошо видно, что происходит перед магазином: все время подъезжали, заслоняя вход, троллейбусы и автобусы. Впрочем, как я понял, в задачу Епифанова входило не столько видеть, сколько слышать.

— Я восьмой! — взволнованно сообщила рация. — Они встретились! Идут по улице!

И тут мы их увидели. Сестра оказалась на целую голову выше брата. Они прогулочным шагом шли в нашу сторону, о чем-то беседуя. Остановились. Женщина погладила мужчину по голове. Наклонилась, поцеловала в щеку. Повернулась и пошла. Желтая сумка была теперь в руках Каличавы. Он с полминуты задумчиво смотрел вслед сестре, потом вдруг быстро оглянулся по сторонам и, резко повернувшись, вошел в ближайший подъезд. Мы даже ахнуть не успели.

— Готово… — выдохнул Гольба.

Через минуту Каличава вышел на улицу. Пакета с ним больше не было.

— Шестой, какие будут указания? — загалдела рация на два голоса.

Мы все смотрели в эту минуту на Епифанова. Я заметил, как обострились черты его крупного лица, как плотно сжаты бескровные губы. Он полуприкрыл глаза, поднес рацию ко рту:

— Ждать…

Чего ждать, не понял я? Сейчас вооруженный преступник сядет в такси, которое ждет его возле магазина, и…

Каличава между тем вел себя более чем беспечно. Он, кажется, не торопился к оставленному такси. Встал в очередь за мороженым, купил стаканчик. Перешел через дорогу, уселся в сквере на лавочку, принялся есть.

— Девятый, я шестой, — нехотя, словно в задумчивости, сказал в микрофон Епифанов. — Осмотрите-ка подъезд, куда он заходил…

Каличава доел мороженое. Поднялся со скамейки. Не оглядываясь, пошел к такси.

— Шестой, я девятый. Ничего интересного. Только… круг сулугуни валяется под лестницей.

— Отлично! — воскликнул Епифанов. Теперь глаза его сверкали. — Дайте ему сесть в такси. Соблюдайте максимальную осторожность, чтобы он вас не увидел! — Он повернулся к нам и сказал с восхищением: — Вот лиса! Чуть было не перехитрил нас все-таки!

И тут я тоже, кажется, понял, что к чему. Каличава предугадал наш ход. Вернее, предусмотрел. И подготовил контригру. Если уголовный розыск следит за ним и хочет взять его с пистолетом в кармане, он предоставит милиции такую возможность. Пожалуйста, как бы говорил он, беспечно поедая мороженое в сквере, бросайтесь на меня, задерживайте! Кроме пустого желтого пакета, в котором сестра привезла сулугуни, у меня вы ничего не найдете… Милиция не бросилась. Что будет теперь делать Каличава?

…Такси подъехало к зданию железнодорожного вокзала. Каличава вылез и легко взбежал по ступенькам.

— Бегает из зала в зал… Осматривается… — тихо, скороговоркой докладывала рация. — Вошел в автоматическую камеру хранения… — И через минуту: — Выходит обратно!

— Теперь приступайте, — жестко скомандовал Епифанов.

С другой стороны площади мы видели, как маленький лысый человечек, похожий на жевуна из сказки, появился в дверях вокзала. Набычившись, он оглядел площадь и быстро стал спускаться. Вдруг я заметил, что возле такси, ожидающего его, что-то происходит. Трое курортников — двое парней и девушка-с чемоданам и сумками, из которых торчали теннисные ракетки, — открыли обе дверцы и разговаривали с водителем — видно, просили подвезти. Ребята жестикулировали, девушка кокетничала с водителем. Каличава подошел и остановился у них за спиной, засунув правую руку в карман брюк. Я перестал дышать.

Курортники о чем-то коротко переговорили с подошедшим. Один широко улыбнулся и развел руками: дескать, занято так занято. Каличава вынул руку из кармана и взялся за дверцу. Дальнейшее произошло мгновенно.

Один из парней вдруг перехватил руку Каличавы, лежащую на двери машины, второй вывернул ему другую. Девушка отскочила. Коротко скрипнув, рядом тормознула «Волга», на мгновение закрыв от нас происходящее, а когда она отъехала, на тротуаре остались лишь сумки курортников. Следующая «Волга» втянула их в себя и умчалась. Епифанов ладонью задвинул антенну в рацию, сказал устало:

— Все. Поехали в министерство.

Я понял, что карьера змеелова Серго Каличавы закончена.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Журналистские дела требовали от меня перед отлетом в Москву заехать в Гагринский район. Распрощавшись с моими новыми друзьями, я стоял на остановке и ждал автобуса. Рядом со мной затормозила ярко-красная «шестерка», сквозь сверкающее под солнцем лобовое стекло неясно виднелись смутно знакомые лица. Ба! Да это же Матуа — отец и сын! Последний раз, когда я их видел, оба находились в весьма угнетенном состоянии. А сейчас…

— Какая встреча! — радостно размахивая руками, выскочил из машины бывший шашлычник. — Какие все-таки люди работают в нашей милиции — честные, справедливые! Настоящие бойцы невидимого фронта, мамой клянусь! Русик, вылезай, поздоровайся с товарищем!

С кривоватой, но тем не менее самодовольной ухмылочкой младший Матуа выбрался на тротуар. Я подумал, что, раз сама судьба делает мне этот маленький подарок, грех им не воспользоваться, и спросил:

— Можно, я задам вашему сыну один вопрос?

— Хоть два! — щедро согласился Харлампий.

— Скажи, Русик, на что ты рассчитывал, садясь играть на такие большие суммы?

Но отец не дал ему ответить. Сказал, нахмурившись:

— На меня рассчитывал. На эту вот шею. — Он крепко похлопал себя по загривку. — Щенок, сопляк, цены деньгам не знает! Моя вина, не воспитал, как надо. Ну, ничего, поймет еще.

Я слушал, кивая головой. Я был согласен с каждым словом. И что Русик не знает цены деньгам. И что виноват в этом его отец. И с тем, что ему предстоит кое-что понять, я, вспомнив недавнюю экскурсию в цех ширпотреба ремонтного завода, тоже согласился. Только, боюсь, разный смысл вкладывали мы с Харлампием Матуа в эти слова. Надеюсь, когда я смотрел на его наследника, на моем лице не слишком отражались чувства, которые владели мной в эту минуту.

— Так, может, вас подвезти? — радушно предложил хозяин автомобиля.

— Спасибо, вон автобус идет, — ответил я.

Альберт Валентинов

ПОСЛЕДНЯЯ ПЛАНЕТА

В «Мире приключений» за 1973 год был опубликован фантастический рассказ А. Валентинова «Экзамен» о шестилетней девочке, которая спасает от уничтожения своего друга — робота.

Прошли годы. Девочка выросла и стала астробиологом. Она попала в отряд мужественных землян-цивилизаторов, работающих на планете Такрии. И открыла погребенный на дне болота космический корабль с жестокими ящерами. Только мужество и выдержка землян предотвращают кровавое столкновение с инопланетной цивилизацией. Ящеры покидают Такрию. Об этом рассказывается в повести «Заколдованная планета», которая была опубликована в «Мире приключений» в 1975 году.

Но земляне снова встретились с ящерами. И нашли с ними общий язык. Как это произошло, читатель узнал из повести «Планета гарпий», опубликованной в «Мире приключений» за 1977 год.

И вот теперь — последний рассказ, завершающий тетралогию.

Астролет выплеснулся из гиперпространства, разрывая тугой клубок беснующихся молний. В черном мешке Вселенной блеснул и погас крошечный светлячок, оставив след — бледную, размазанную полоску, вспарывающую космос навстречу одинокой звезде. Астролет вытягивался, принимая узкую веретенообразную форму, удобную для входа в атмосферу.

Автоматы цепко держали планету в поле зрения своих немигающих глаз. Над изогнутой чашей сфероэкрана плавало ее объемное изображение — ровная желтоватая поверхность, пересеченная в средних широтах серыми полосками гор.

— Кусок первозданной неорганики, как и предполагали, — сказал Штурман.

— Значит, не будем садиться, — отозвался Командир.

«Вот и все, — подумала Врач. — Как просто! Не будем садиться. Они и не вспомнили, что это последняя неизведанная планета в Галактике. Подумаешь, событие — вступить на последнюю планету!»

— А мне хочется, чтобы она оказалась обитаемой, — вслух сказала она. — Все-таки последняя тайна…

Мужчины переглянулись, и Штурман не смог сдержать улыбки. Поспешно согнав ее, он пояснил:

— Если бы эта планета могла нести жизнь, нас бы сюда не послали. В таком составе мы не имеем права на контакт. Ты знаешь нашу задачу — проложить путь в новую галактику и определить в ней несколько перспективных планет. Мы разведчики, и только.

— А если она все-таки обитаема? — не сдавалась Врач.

— Тогда мы пролетим мимо, — сказал Командир. — Особенно если она принадлежит не гуманоидам. Человечество успело убедиться, к чему приводят неподготовленные контакты.

Он погладил голову. Кожу на темени, коричневую от прожитых лет, прорезал белый рубец — свидетельство былой раны. Врач машинально проследила за его рукой и содрогнулась, поняв, какой была эта рана.

«Интересно, сколько раз он проходил обновление?» — подумала она.

Ей было трудно в этой экспедиции. Первый полет, да еще с космонавтами, имена которых знала вся Система. Приходилось все время напоминать себе, что кое в чем ее права превышают командирские, хотя редко в какой экспедиции командиру и врачу приходилось спорить из-за своих прав.

Сейчас ей очень хотелось посмотреть планету вблизи. Внезапно стены и пол рубки затуманились и исчезли. Люди будто повисли над планетой. Врач покраснела: она слишком упорно думала о своем желании, забыв вызвать экранирующее поле. И корабль тут же отозвался на него. Не сделает ли Командир замечание, что она вмешивается в его функции?

Командир бросил взгляд на панель, и от корабля отделился плотный голубой шар. Он падал на планету, постепенно перемещаясь к ночной стороне, и Врач заставила свое ложе вытянуться почти параллельно полу, чтобы следить за ним. У самой поверхности шар растекся в тончайшую пленку, покрывшую огромное пространство.

— Абсолютно бесперспективная планетка, — неожиданно сказал Штурман. — Работа для каталога.

Ему никто не ответил. Командир о чем-то думал, полузакрыв глаза, а Врач с интересом следила за пленкой, уже наполовину скрытой линией терминатора.

Ландшафт не менялся. Желтые полотнища пустынь да серые полоски гор. Будто на создание этого небесного тела Вселенной не хватило фантазии.

Пленка, собравшись в шар, вернулась на корабль.

— Не такая уж эта планетка бесперспективная, — сказал Командир, когда автомат показал результаты анализов. — Атмосфера из нейтральных газов — это как-никак феномен. Пожалуй, стоит проверить на следы пришельцев.

Штурман недовольно насупился.

— Какие у тебя основания? — сказал он. — У нас не так много времени, чтобы тратить его на какую-то… Да и кого может занести в такую даль?

— Последняя планета, — сказал Командир, покосившись на Врача. — Последняя! Окажем ей уважение. К тому же нейтральная атмосфера… В такой идеально сохраняются следы.

И опять из корабля, как тяжелая капля, выпал шар, теперь темно-багровый. Распластавшись в пленку, он пошел над самой поверхностью, колыхаясь и выстреливая в почву отростки-щупальца. Врач, которую заразило нетерпение Штурмана, поймала себя на том, что непроизвольно торопит пленку. Ей тоже стало жаль времени, растрачиваемого на этот кусок породы, болтающейся в пространстве. Ведь пребывание в Большом космосе ограничено.

Внезапно неосознанное беспокойство заставило ее поднять голову. Что-то изменилось в рубке. Что-то тревожное струилось с мягких, колышущихся стен, таилось в нервном мигании индикаторов, заставляло вздрагивать двигатели, скрытые в глубинах огромного корабля.

Женщине стало душно. Она поднесла руку к горлу, не в силах понять, откуда взялась эта тревога и что изменилось. И только взглянув на Командира, поняла, что изменилось его лицо. Он не смог подавить волнения, и чуткий организм корабля мгновенно среагировал на изменение психики. Проследив за взглядом Командира, Врач увидела, что на изображении планеты горит крохотная красная точка.

Пленка летела над планетой. Сфероэкран отчетливо показывал багровое облачко. Врачу казалось, что она различает крохотные щупальца.

— Чужеродное планете тело, — сказал Штурман. — Но ты гений! Так почувствовать! Что тебя натолкнуло?

Командир усмехнулся:

— Закон неожиданности. Какая планета должна быть последней? Наверняка та, где есть что-то интересное.

Он отвернулся, взглянул на пульт, и корабль резко наклонился, меняя орбиту. Теперь он принял форму полушария, плоского снизу. Острые струи плазмы били из его днища.

Люди следили за движением корабля по сфероэкрану. Вот черный кружок закрыл красную точку. Стены рубки исчезли.

— Но здесь ничего нет! — разочарованно воскликнула Врач.

— Занесло песком, — пояснил Командир. — Сейчас проведем съемку.

Тяжелая черная жидкость пролилась на почву и стала расползаться, придерживаясь каких-то невидимых границ. Постепенно вырисовывалась фигура, напоминающая сильно вытянутый треугольник с закругленной вершиной.

— Астролет?! — изумился Штурман, но взглянул на Командира и пожал плечами. — Нет, не может быть! Такие размеры… У него просто не хватило бы топлива, чтобы долететь сюда из ближайшей населенной области.

Жидкость забурлила. Крупные белые пузыри выскакивали на ее поверхность и взрывались, разбрызгивая песок. По долине покатился гул. Волны мутного газа мчались вверх. Они шли такой плотной стеной, что покачивали корабль и даже отодвинули его в сторону. Черная жидкость погружалась в планету, будто уходило в недра озеро странной формы, обнажая отвесные полированные берега. Потом жидкость как бы подпрыгнула и исчезла в корабле, а в глубокой яме оказалось цилиндрическое тело с нелепыми наростами на концах. Черные дыры зияли в тех местах, где обугленная броня была разорвана и закручена в страшные спирали. Песок здесь был кровавого цвета, спекшийся от удара.

— Это действительно астролет! — прошептала Врач.

Штурман покачал головой:

— Заря космического века. Какое же нужно мужество, чтобы на эдакой скорлупке…

— Я сажаю корабль, — предупредил Командир.

Огромная полукруглая гора мягко улеглась на застонавший под ее тяжестью песок. Потом из махины медленно выдулся белый шар. Он покачался на ветру, будто раздумывал, что делать дальше, и вдруг очутился на разбитом астролете. Там он тоже покачался, принимая форму груши, и всосался внутрь.

Незнакомый астролет заволокло молочным туманом. Густой вначале, он постепенно рассеялся и исчез. Вместе с ним исчезла и броня. Будто с корабля содрали кожу. Переборки, трубы, кабели, провода…

Каждый клочок пространства использован максимально. Теснота!

Белый шар неторопливо описывал по кораблю суживающуюся спираль, и стены исчезали за ним.

— Химическое соответствие? — Штурман вопросительно взглянул на Командира.

Это было важно. Анализ молекулярных структур мог подсказать, на какой планете был построен этот потерпевший аварию космический странник. Космонавты обернулись к экрану, но автомат молчал: не смог провести аналогии.

— Он из другой галактики! — воскликнул Штурман.

— Не обязательно, — возразил Командир. — Если его построили давно…

Он не успел закончить фразу, потому что в этот момент Врач испуганно закричала:

— Люди!

Мужчины изумленно обернулись. Им и в голову не приходило, что в искалеченном корабле могли остаться космонавты. С астролетом может случиться все, что угодно, но люди должны быть спасены. Для этого вдоль космических трасс разбросаны маяки, а на кораблях есть блоки спецназначения.

Их тоже было трое. Три крошечных бугорка между искореженным кнопочным пультом и остовами разбитых экранов. Впрочем, погибли космонавты, по всей видимости, не от удара, а от нейтральной атмосферы, ворвавшейся в раны корабля. По крайней мере, на трупах незаметно было следов разрушений. Они просто высохли и казались неумело вырезанными деревянными куклами, засунутыми в нелепо просторные комбинезоны. Коричневая кожа туго обтягивала выступы костей.

— Несчастные! — вздохнула Врач.

Мужчины не ответили — возможно, не слышали. Они думали о том, что ни на одной планете родной Галактики нет таких обитателей — маленьких, с огромным носом и непонятной растительностью на голове.

— Какие уроды! — опять сказала Врач, машинально включившись в зону мыслей своих спутников.

Они снова промолчали. Штурман ждал, что скажет Командир, а тот хмурил брови и бросал недоуменные взгляды на приемные воронки автоматов.

Белый шар осторожно кружил по рубке, задерживаясь над каждым телом. Потом он выбрался наружу и вытянулся в трубу, соединив оба астролета.

— Что ты делаешь? — не выдержал Штурман.

— Это не я, — сказал Командир. — Это корабль. Он переключился на спецпрограмму.

Врач изумилась:

— Разве так бывает, чтобы при живом экипаже…

— Бывает, — отрезал Командир.

Он смотрел, как из белой трубы поплыл сиреневый туман, распадаясь на мириады крохотных комочков. Они опускались на окаменевшую кожу, всасывались внутрь.

— Они шевелятся! — закричала Врач.

— Наполняются, — поправил Командир. — Ты же знаешь, как это делается.

Врач, разумеется, знала, хотя ей самой никогда не приходилось наблюдать оживление погибших. Закрыв глаза, она попыталась представить, как считывается генетический код и могучий мозг корабля стонет от напряжения, перерабатывая миллиарды сигналов и посылая миллиарды команд, согласно которым из окаменевших тканей строятся новые клетки, синтезируются белки, ферменты, вытягиваются огромные цепи дезоксирибонуклеиновых кислот… Нет, невозможно представить даже в грубом приближении эту неимоверно сложную работу. И Врач открыла глаза.

— У них белеет кожа! — воскликнула она, поражаясь, как быстро восстанавливаются разрушенные организмы.

Командир переглянулся со Штурманом.

— Проблема! — пробормотал тот.

— О чем вы? — не поняла Врач, потому что мужчины, как по команде, навели экранирующие поля, не давая зондировать свои мысли.

Командир испытующе глянул на нее.

— Корабль отключился от наших биотоков. Когда дело касается спасения жизни, машина становится автономной, чтобы никакие человеческие эмоции не помешали ей.

— Ты говоришь так, будто жалеешь об этом. Командир уклончиво повел плечом.

— Они покинули родину давно, немыслимо давно. Осколки ушедшего мира в чужой цивилизации, что их ожидает по возвращении? Вспомни, что в свое время проблема релятивизма так и не была решена. Так не человечнее ли…

— Нет! — отрезала Врач. — Не человечнее. Я никогда не дала бы согласие, а в этих вопросах существует право вето. Тем более решать за чужую галактику…

— Если бы! — вздохнул Штурман. — Они из нашей.

— Из нашей?! Но они же не подходят ни под один из шестисот двадцати восьми типов разумных! Этот крохотный рост, такой нос, растительность…

— Ты забыла шестьсот двадцать девятый тип, — сказал Командир. — Правда, люди с тех пор чуть-чуть изменились.

— Люди?! — У нее перехватило дыхание. — Вы уверены?

— Мы ни в чем не уверены. Но корабль не перешел бы на спецпрограмму, если бы дело не касалось обитателей Системы.

— Значит? — побледнев, прошептала Врач.

— Значит, это наши предки. Дети планеты-матери.

Рубка разбитого звездолета внезапно опустела.

— Все! — сказал Командир. — Они у нас. Они живы.

…Сначала проснулась боль. Чуть шевельнулась, тронула мягкими кошачьими лапами кончики пальцев на ногах, отдернула лапы. Потом еще, еще… Лапы делались настойчивее, из мягких подушечек выползали стальные когти. Миллионы когтей, и каждый впивался в тело, раздирая сосуды. Они хрустели, разбухали, открывая путь крови. Весь мир состоял из боли…

Ирина застонала. Не вслух. Губы были еще мертвы. В мерцающем сознании вспыхивали обрывки воспоминаний. Эта боль… Когда-то коммунарам загоняли иголки под ногти. Она еще в детстве читала об этом. А потом, когда выросла и проходила практику на Психее… Убийца-одуванчик! Неужели он опять метнул в нее стрелу? Нет, это было не так больно. Может, опять произошла авария звездолета и снова она со сломанной ногой ползет по коридору, длинному, как беговая дорожка стадиона, чтобы спасти корабль? Нет, все не то. Эта боль другая. От нее желтеют глаза.

Теперь ожили губы, и Ирина закричала. Ей казалось, что кричит она изо всех сил и извивается всем телом, чтобы уползти от этой невозможной боли. На самом деле она тихо стонала и непослушное тело не шевелилось. Рядом стонали ее спутники.

И вдруг боль исчезла. Ушла, оставив после себя лишь какую-то неясную тревогу, подобную той, что долго еще разлита в воздухе после уплывшей грозы. Ирина замерла, сжалась, боясь поверить, что боль не вернется. Боль не возвращалась. Ирина вздохнула и открыла глаза.

— Очнулись, — сказала Врач.

Космонавты все так же полулежали на своих невидимых ложах и наблюдали за тремя шевелящимися фигурками, плавающими над сфероэкраном.

— Думаю, говорить с ними нужно тебе, — сказал Командир. — Ты психолог и лучше нас сумеешь приблизиться к их уровню. А я пока свяжусь с Системой.

— Придется им там поломать головы! — невесело усмехнулся Штурман.

Нет, в это невозможно было поверить. Ирина смотрела на существо, стоящее рядом, огромного роста, почти безносое, с блестящей безволосой головой, и никак не могла собрать мысли. Отчетливее всего было желание зажмуриться и зарыться с головой в мягкую белую ткань, покрывавшую ее. Впрочем, это не поможет. Женщина — а это существо было, несомненно, женщиной — говорила, не раскрывая рта. Она передавала мысли прямо в мозг собеседника.

Ирина беспомощно оглянулась на своих спутников. Ай да бесстрашные космонавты! На Леона лучше не смотреть. Суровый Норман и тот побледнел. Ирине не хотелось думать, какой вид у нее. Ей было не до того. «Очень много времени прошло с тех пор, как вы покинули родину… Очень много времени прошло с тех пор… Очень много…»

Сколько же лет сейчас ее сыну? Когда она улетала, он только начинал ходить. Цеплялся за огромные пальцы отца и так смешно передвигал ножками, заваливаясь на бочок…

Она приподнялась и со страхом спросила:

— Сколько мы пролежали?

Женщина ответила не сразу. Она будто решала в уме сложную задачу, прежде чем сказать с немного растерянной улыбкой:

— Я не знаю вашей системы отсчета времени.

А лицо у нее вовсе не такое безобразное, хотя вместо носа крохотный выступ с двумя дырочками. Эта улыбка очень красит ее.

— Ерунда! — сказал Леон. — У нас действительно разные системы отсчета. То, что на их планете много, для нас пустяки.

Ирина понимает его. У Леона осталась на Земле невеста. Красивая девушка. Провожала его на космодроме. Но почему молчит Норман?

— Тем более клетки мозга, — нервно продолжал Леон. — Научно доказано, что их можно оживить максимум через десять часов.

Это логично. На миг у Ирины отлегло от сердца. Но только на миг. В следующую секунду налетели, сминая волю, страшные воспоминания. Будто чья-то беспощадная рука открыла запретный клапан. Мельком она отметила, что и лицо Леона перекосилось. Он тоже боролся с воспоминаниями. Но она не успела удивиться странному совпадению.

Такое и раньше бывало. Корабли, ныряющие в гиперпространство, не выходили из него. Космос бесконечен, и так же бесконечно число сюрпризов, подстерегающих дерзких исследователей. «Мечта» натолкнулась на коллапсар. Разумеется, не на саму звезду, обрушивающуюся внутрь себя, — она была в обычном трехмерном пространстве. Корабль попал в «белую дыру», образованную коллапсаром, — туннель, по которому из параллельной Вселенной передавалась в нашу энергия взамен материи коллапсара, уходившей в параллельную Вселенную по «черной дыре». В обоих этих туннелях время останавливает свой ход. Автопилот сообщил, что корабль падает в никуда. Это было невероятно, но приходилось верить приборам. Космонавты обречены были падать вечно. Никогда не забыть безнадежного молчания экипажа, пока Норман думал. Потом он отдал приказ собрать всю энергию в один сгусток, израсходовав ее без остатка в мгновенном импульсе двигателей, и вырваться из «белой дыры» Остальные молча одобрили план Нормана, хотя это было равносильно самоубийству. Корабль без энергии… А потом планета… и астролет, как обессиленная рыба, которую прибой швыряет на смертельные скалы. Чудо еще, что автопилот сумел сманипулировать аэродинамическими тормозами. Амортизаторы превратились в пыль. Броня лопнула, как скорлупа гнилого ореха, и синеватая атмосфера схватила космонавтов за горло…

— Почему ты молчишь, Норман?

Это спросил Леон. Он с беспокойством смотрел на товарища, чье угрюмое молчание делалось все заметнее. Норман через силу улыбнулся.

— Все в порядке, ребята. Сейчас нас накормят, и мы немного поспим.

И, будто дожидаясь этих слов, на космонавтов накинулся прямо-таки зверский голод.

Они ожидали, что им предложат какую-нибудь диковинную инопланетную пищу с необыкновенным вкусом. Ирина с невольным сожалением подумала о хорошем куске мяса по-каталонски. Сначала его тщательно отбивают, потом укладывают на сковородку, посыпают натертым сыром, обкладывают сверху кольцами лука, затем заливают майонезом. И все это ставят в духовку… И вдруг перед ней очутился именно этот кусок мяса. Перед мужчинами была другая, но тоже вполне земная пища. Расправились с ней мгновенно.

— Обслуживание как в сказке, — сказал Леон, зевая.

У Ирины тоже слипались веки. Она невольно подумала о подушке и тут же ощутила под локтем ее упругую мягкость. А как насчет одеяла? Вот и оно. Именно такое, какое привиделось, — тонкое, пуховое, в шуршащем пододеяльнике. То, что под ней что-то невидимое и упругое, не удивляло. Силовое поле — это было знакомо. Уже в сонный мозг прорвалась мысль, что забыла спросить удивительную космонавтку, кто она, с какой планеты и, главное, когда и как думает переправить их на Землю?

Но тут же мысль побледнела, растворилась в другой, успокоительной, что это не к спеху, можно спросить, когда проснешься.

Ирина и Леон спали. Они очень удивились бы, узнав, что Нормана с ними не было.

Это был странный сон. Даже наклонившись над спящими, нельзя было уловить их дыхания. И в то же время с ними происходили удивительные перемены. Кожа сделалась нежно-матовой, мышцы упругими, дыхание шире, сердца заработали легко и свободно. Люди стали моложе, чем до катастрофы.

А Норман в это время был в ходовой рубке. Он не оставил на Земле никого, чья судьба была бы ему дороже своей, и потому единственный уловил, как умело таинственная космонавтка направляет разговор, обходя одной ей известные подводные камни. Мысленно он потребовал рассказать всю правду, и она, поколебавшись, согласилась. По его совету она усыпила Ирину и Леона. И вот теперь Норман пытался осознать услышанное и не сойти с ума. Он сидел в стороне на чем-то невидимом, опустив голову, и молчал. Космонавты тоже молчали. Между ними и Норманом была стена. И они не пытались ее разрушить: сейчас это было бесполезно.

Знание давило Нормана непосильным грузом. Как рассказать товарищам? За Леона он не так боялся, но Ирина… Однажды она уже потеряла ребенка. В тот момент, когда обшивка корабля рвалась в клочья, Ирина навеки простилась с сыном. Но тогда погибала она сама. Теперь погиб он. Неважно, что когда-то, невообразимо давно, он вырос, возмужал, прожил свой век и скончался в положенный срок. Для матери он погибнет в тот момент, когда она узнает правду, погибнет тем самым малышом, которого она помнит. Дважды погибший ребенок — какая мать это выдержит!

Ирина проснулась с ощущением, какое бывает иногда в детстве: сейчас произойдет что-то необыкновенное, значительное, радостное, стоит только раскрыть глаза. И она торопливо раскрыла их. Но ничего не произошло. По-прежнему мягко дышали упругие волны, покачивая ее, как в колыбели. Леон, сосредоточенно хмуря брови, нащупывал ногами границы невидимого поля, чтобы сойти на пол. Он напоминал человека, пробующего холодную воду, прежде чем нырнуть. Все еще переполненная непонятной радостью, Ирина отбросила одеяло и рывком скользнула вперед. Она покачнулась, но удержала равновесие.

— А теперь куда? — спросил Леон.

Они стояли посреди пустого круглого зала. Леон сложил ладони рупором и, по-мальчишески подмигнув Ирине, крикнул: «Ого-го!» Тотчас стена напротив раскололась, в зал влетела женщина и мягко спланировала к ним. Земляне ахнули и попятились. Женщина улыбнулась.

— Не удивляйтесь, — прозвучал ее голос — Мозг способен на многое в процессе эволюции. Летать — еще не самое замечательное.

— Что же еще замечательней? — машинально спросил Леон.

— Вы все узнаете, — сказала женщина. — Сейчас я познакомлю вас с экипажем, а потом вы все узнаете. Но сначала вам нужно одеться.

Они уже поняли, что здесь каждый создает сам все, что ему нужно. Ирина даже зажмурилась, чтобы без помех во всех подробностях увидеть серое короткое платье со скромной отделкой и черные туфли. Выбрать цвета поярче она постеснялась, потому что женщина, появившаяся минуту назад, была одета во что-то черное, плотно облегающее тело, как гимнастическое трико. Быстро оглядев себя, она исправила кое-какие погрешности и осталась довольна. Доволен был и Леон, вернувший, не мудрствуя, свой комбинезон.

А потом пол под ними вздрогнул и поплыл, и стены исчезали на пути.

— Мы не назовем вам своих имен, — говорила женщина, пока они проплавали большими светлыми залами. — Вы все равно не сможете уловить и произнести их. Ваш язык слишком неповоротлив, а слух примитивен. Вот образец нашей речи.

Она открыла рот, и в корабле прозвучала короткая музыкальная фраза, будто большой оркестр тихонько сыграл ее. Не верилось, что человеческое горло способно на такую гармоничную полифонию звуков.

— Мы очень долго развивались…

— Когда вы отправите нас на Землю? — перебила Ирина, не задумавшись, почему вспомнила об этом только сейчас.

— Как только вы захотите лететь туда.

Ответ был четким и все же не удовлетворял. Может быть, потому, что допускал возможность, что они не захотят или не скоро захотят вернуться домой. Ирина и Леон невольно переглянулись.

— Что могло произойти на Земле после нашего отлета? — умышленно громко спросил Леон. — Ведь прошло совсем немного времени. Может, вы раса завоевателей?

Женщина, несомненно, прочитала этот вопрос, прежде чем он оформился в слова, но промолчала. И это еще больше встревожило. Тревожило также отсутствие Нормана, хотя женщина и объяснила, что он ждет их в рубке. Но почему он оказался там?

Последняя стена бесшумно растворилась, и они очутились и небольшом, по сравнению с другими, помещении. Это, судя по всему, и была рубка, хотя приборов здесь было гораздо меньше, чем в их звездолете. Несколько прозрачных панелей да непонятного назначения параболическое зеркало посредине. Но сейчас не приборы интересовали землян.

Здесь был Норман. Он молча стоял рядом с двумя гигантами, едва достигая их груди. А ведь на Земле считался богатырем. Лицо его было мрачным и измученным, а в складках дряблой кожи терялись потухшие, неподвижные глаза. Он не успел пройти обновления.

Ирина старалась не смотреть на безволосых и безносых людей корабля, чтобы не уловили в ее взгляде брезгливости. Понимала, ЧТО это эгоцентризм, недостойный покорителей космоса, но не могла себя перебороть. Люди ее эпохи еще не привыкли к разнообразию форм жизни во Вселенной. Старший из космонавтов, очевидно командир, шагнул вперед.

— Мы рады вам, люди из далекого прошлого, — сказал он, и в его голосе прозвучала теплота, так нужная сейчас землянам. — Родина шлет вам привет и просит передать, что гордится вашим мужеством. Но прежде чем вернуться, вы должны знать все. Садитесь и смотрите.

Ирина и Леон изумленно уставились на Нормана. Неужели эти гиганты сумели за такое короткое время установить связь с Землей? Но как? Через гиперпространство радиоволны не распространяются. Или они принимают их за обитателей какой-то другой планеты? И почему он назвал их людьми из далекого прошлого? Может быть, имел в виду уровни цивилизаций?

Зеркало сфероэкрана повернулось к ним. В центре его вспыхнула крохотная голубая точка. Она росла, наливалась ярким свечением, стремительно летела навстречу.

Ирина не замечала слез, катившихся по щекам. Рядом — протяни руку и коснешься — медленно вращалась Земля. Она вырастала, заполняя собой рубку. Знакомые очертания материков, мягкая синева океанов проплывали на прозрачной, словно из стекла, оболочке. А за оболочкой развертывалась жизнь какой-то чужой, совершенно не знакомой цивилизации.

«Что это? — мысленно восклицала Ирина. — Это не Земля! Что нам показывают?» И в ответ в ее мозгу прозвучал голос Командира:

«К сожалению, мы не имеем сведений о более ранних периодах. Тогда еще не был создан Центральный Мозг, вмещающий всю информацию. То, что вы видите, — последняя эпоха функционирующей Земли. Но это было уже далеко после вас».

Чья-то сильная воля подавляет ужас в душе Ирины. Ее собственную волю будто парализовало. Она может только лежать на невидимом ложе, не в силах поднять похолодевшие руки, и мысленно кричать: «Нет! Нет!»

«Да!» — равнодушно отвечает сфероэкран.

Как много людей на планете! Они заселили каждый клочок. Летающие города и плавающие города, наземные города и подводные города… Заселен Марс, освоены астероиды, вся Венера — сплошные поля, сады и пастбища. Пролетают века, и людей все больше и больше. Наконец наступает момент, когда надо либо ограничить рождаемость, либо создавать новое жилье в околосолнечном пространстве. Люди пошли по второму пути. Сотрясая космос невиданной силы электромагнитными возмущениями, сходят со своих орбит планеты. Величаво плывет гигант Юпитер. Его обгоняет Сатурн, растерявший в пути свои кольца. Спешат юркий Марс л крохотный Меркурий. Медленно, будто не веря себе, надвигается из сумасшедшей дали угрюмый Плутон. Для них выбрана орбита между Венерой и Землей. Страшные гравитационные силы рвут планеты на части, прилаживают куски один к другому. Промежутки заполняются мелочью — астероидами, кометами, метеоритами. Специальные аппараты — космические мусорщики — начисто подметают пространство, вокруг Солнца вырастает гигантское плоское кольцо. Земля включается в него последней. Родину нельзя уничтожить, и планета-мать остается единственным круглым телом в Системе. Только на ней происходит смена дня и ночи. На всей остальной поверхности — вечный день. Люди приспособились к этому, так же как и к уменьшившейся силе тяжести. Организм ответил на это увеличением размеров. Освобожденный от мелких повседневных забот, вынужденный решать гигантские задачи, мозг раскрыл свои возможности, неисчерпаемые, как Вселенная. И искусство летать отнюдь не стало вершиной его способностей…

Ирина понимает, что сына ее давно нет в живых, и все-таки жадно вглядывается в мелькающие лица. Может, сердце укажет на отдаленных потомков… Внутренним чутьем она все время ощущает на себе взгляд женщины, сострадательный и мудрый.

Сфероэкран пробежал через все эпохи, и вот уже гигантский астролет опускается на Последнюю планету, и Ирина с содроганием смотрит на коричневую мумию, не в силах поверить, что это она.

— Сколько же прошло лет? — тихо спрашивает Леон, будто это может иметь какое-то значение, и Норман, помолчав, жестко бросает:

— Миллион по нашему исчислению.

…Черным валом катится по планете ночь. Где-то за горами озаряют небо сполохи — электромагнитные разряды в нейтральной атмосфере. Трое землян сидят в каюте. Сидят и молчат. Завтра придет астролет и заберет их на Землю. Хотя она объявлена заповедником и открыта лишь для экскурсий, релятивистам сделали исключение. Они будут жить там постоянно.

— Как живые экспонаты пещерного периода, — нарушил молчание Леон.

Он сказал это без всякой связи, но никто не удивился. Все думают об одном. Они сидят в обыкновенных креслах из мягкого пластика, создать которые оказалось очень легко. И вообще на этом удивительном корабле можно создать все, что угодно… Но пока ничего не хочется. Ирина опустила голову, и ее лица не видно. Норман нервно переплетает пальцы.

— Еще, может, табличку повесят: вот, мол, какие мы были миллион лет назад, — с надрывом продолжает Леон. — Как у нас на клетках с обезьянами.

— Перестань! — хмурится Норман. — Разве в них дело? У них, во всяком случае, хватит такта. Сможем ли мы…

Ирина подняла голову. Ее лицо заострилось.

— А я не уверена, что у них хватит такта. Такта в нашем понимании. Они же не считают зазорным лазить в наши мозги и читать мысли. Я все время чувствую, что меня контролируют — то прижмут, то отпустят. Для нас наши мысли — святая святых, а им, очевидно, нечего скрывать друг от друга. И я им даже не завидую. — Она безнадежно махнула рукой. — Как бы то ни было, мы не достигнем взаимопонимания. Извечная проблема отцов и детей, только в гигантском масштабе.

— Да еще эта наружность, — вставил Леон.

— Наружность — пустяки. Это можно понять. Нос атрофировался, потому что обоняние не играет для людей никакой роли. Волосы тоже не нужны: в климате Системы они не предохраняют голову ни от жары, ни от мороза.

— А брови остались.

— Брови защищают глаза от пота, стекающего со лба. Значит, нашим хозяевам тоже знаком физический труд. Нет, я могла бы жить среди них, если бы чувствовала, что они — люди.

— То есть?! — изумился Норман. — Я, кстати, не чувствую никакой разницы.

— А я чувствую. И дело не во внешнем виде. Такриотов, например, от нас не отличишь… То есть раньше нельзя было отличить. Кто знает, какие они сейчас? И, однако, сразу чувствовалось, что это существа с другой планеты. Другое мышление, другая психология, другой дух, что ли. А эти, безносые, от нас дальше, чем такриоты. В них нет чего-то нашего… человеческого. Как паукообразные лавинии. Те ведь тоже разумные существа, однако мы так и не установили с ними контакта. И здесь не установим. А как мечтали… — Она на миг прижала руку к глазам. — Контакт с инопланетной цивилизацией, стоящей на высшей ступени развития… Нам некому передать их знания.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Норман. — Не забудь: мы должны на что-то решиться.

— Не знаю. — Ирина устало откинулась на спинку кресла. — Мне хочется… Мне вообще ничего не хочется.

— И мне, — сказал Леон. — Если бы хоть что-то сохранилось. Хоть могила, хоть полуистлевшие записи, что вот жила такая-то, была невестой космонавта, вышла замуж за другого, была счастлива. Хоть какая-то нить с нашим временем. А то ведь ничего. Мы затерялись в прошлом, как одна из бесчисленных, стершихся от времени ступенек, по которым шагала эволюция.

— У них и дорог-то небось нет, все летают, — сказала Ирина.

— Ну, дороги-то, конечно, есть… для транспорта, — задумчиво протянул Норман. — Но не в этом дело. Надо решать…

Ночь неслась над планетой, трепеща яркими крыльями-сполохами. Изредка доносились приглушенные раскаты, и дальние вершины гор проступали из мрака в ореоле синего пламени. В каюте стояла тишина.

— Надо решать, — еще раз повторил Норман. По его тону Ирина и Леон поняли, что отмалчиваться больше нельзя.

Далеко впереди, между двумя острыми вершинами, заалел край долины. Там поднималась звезда.

— Я не знаю, — сказал Леон. — Как хотите.

— Что значит — как хотите? — сердито возразил Норман. — Воздержавшихся быть не должно. Только решение, добровольно принятое всеми. Есть ли у нас вообще дом во Вселенной?

— Я как все, — упрямо повторил Леон.

— А ты? — Норман обернулся к Ирине.

— Я не вернусь! — Взгляд ее был почти спокоен. — Не вижу смысла. Вы мужчины, вам легче. Можете признать, что борьба бесполезна, и помогать здешним историкам воссоздавать картины отдаленного прошлого. А у женщины всегда есть последняя возможность — подарить новую жизнь. Но основать расу первобытных в заповеднике… Не могу! Пусть лучше нас оставят на какой-нибудь необитаемой планете.

— Я — «за»! — облегченно выдохнул Леон. — Вымрем, как рептилии.

Норман долго смотрел на своих спутников, будто увидел впервые. Потом по его лицу скользнула слабая улыбка.

— Дети! — сказал он. — Ну, будь по-вашему, хотя это и не самое мудрое решение.

Ночь отступала перед рассветом. Розовый туман скатывался с гор и полз по планете, откидывая с нее черное одеяло. Но земляне не любовались этой картиной. Они ушли в себя и не заметили, как появились обитатели Солнечной.

— Мы знаем о вашем решении, — зазвучал голос Командира. — И мы понимаем и уважаем его. Но оставить вас на необитаемой планете не можем. Человек не имеет права жить без перспективы. Родина предлагает вам другое: возьмите астролет и продолжите наш путь. Мы научим вас управлять кораблем, посвятим в наши цели. Родина назначает вас своими посланцами в новой галактике и верит, что вы не уроните знамя человечества. А потом сами решите, что вам делать. Но помните: родина всегда будет вас ждать.

Норман подошел к Командиру. Он едва достигал его груди и все-таки не казался маленьким.

— А как же вы? — спросил он.

— Мы вернемся обратно. На том корабле, что предназначен был для вас. Он уже приближается.

— Почему вы это делаете?

Командир положил тяжелую руку ему на плечо.

— Человек остался человеком и через миллион лет. — Он покосился на Ирину, и та вспыхнула. — Не смотрите, что внешне мы не такие, как вы. То, что было заложено в вас, что составляет суть человека, определяет его как вид, люди сохранили и пронесли через все эпохи. Иначе мы бы здесь не встретились.

Земляне не ответили. Замолчали и обитатели Солнечной. Предки и потомки, они встретились на краю Галактики, чтобы снова разойтись: их дороги еще не слились воедино.

— Пора! — сказал Командир. — Наш астролет прибыл Космонавты обнялись. Этот жест братского прощания прошел с людьми миллион лет. А потом земляне остались одни.

— Теперь ты веришь, что это все-таки люди? — спросил Норман, когда они заняли свои места в рубке.

Ирина смахнула непрошеную слезинку:

— Я поверила в это, когда они предложили лететь вместо себя. Я подумала: а смогли бы мы предложить такое нашим предкам — скажем, строителям египетских пирамид? Только настоящие люди способны на такую… такую…

— Мудрость! — твердо заключил Норман.

…Трое стояли на планете. Окутанные розовой дымкой, предохраняющей от нейтральной атмосферы, они молча смотрели на астролет, растворяющийся в сине-черном небе. Вот он окутался молниями, блеснул в последний раз и исчез. Тотчас в другой стороне блеснул второй астролет.

— Ушли, — вздохнула Врач.

— Они вернутся, — сказал Командир. — Просто они не смогли вот так, сразу, расстаться со своим временем и унесли его с собой. Но в конце концов они вернутся. Другого пути у них нет.

— Только мы-то до этого не доживем, — сказал Штурман.

— Какое это имеет значение? — пожал плечами Командир.

Альберт Валентинов

СЕДЬМОЕ ПРИШЕСТВИЕ

Удивительно не то, что появившиеся неизвестно откуда пятнадцать тысяч лет назад кроманьонцы, наши прямые предки, вытеснили с планеты неандертальцев, — удивителен ход эволюции этих людей Археологи стали в тупик древние поселения кроманьонцев гораздо богаче и культурнее более поздних В силу каких-то загадочных причин кроманьонцы с высокого уровня развития скатились на самый низ эволюционной лестницы, а затем снова начали подниматься.

(Из популярной лекции по археологии)

— …И нам ничего не оставалось, как переселиться на другую планету. Мы тщательно готовились к эмиграции. Даже по самым осторожным расчетам выходило, что еще двум поколениям не угрожала катастрофа. Плюс двадцать лет резервных. Но мы были уверены, что времени у нас гораздо больше. Самонадеянные недоучки!

Солон замолчал, спохватившись, что опять говорит для себя — словами, которых они не поймут. Его тоскливый взгляд утонул в глубине пещеры. Стрельнуло, выбросив сноп искр, орошенное в костер сырое полено, и на мгновение из полумрака выступили лица… Тупые, сытые рожи! Загнали медведя, наелись до полной прострации, хоть вяжи всех поодиночке. И никто не подумал оставить кусок на завтра. Завтра! Их куцые мозги порываются за сиюминутным мгновением. Да и остались ли какие-нибудь в них мысли? Может, живут уже только ощущениями? Предел их желаний — поваляться с набитым брюхом у костра на мягких шкурах. Если бы еще не расталкивал сытую дремоту этот никчемный бессильный старик… Стоит ли облекать самые сокровенные воспоминания в примитивные слова, раз они бесследно исчезают, не достигнув сознания? Так камни, брошенные в вязкую болотную жижу, не оставляют после себя расходящихся кругов.

Солон судорожно прижал ладони к глазами… Хоть на мгновение уйти в себя и не видеть этого сытого, тупого довольства. Под веками заплясали огненные зайчики — насмотрелся на пламя, — и он поспешно отнял руки, боясь, что потеряет равновесие и упадет в костер. Надо говорить, надо в последний раз попытаться разбудить их любопытство, чтобы прорвать сумеречную пленку, все более плотно затягивающую сознание жалких потомков некогда великого народа. Надо спешить, потому что сегодня он проглотил последнюю каплю напитка жизни.

— Зегвера была суровей планетой, как и любая планета, жизнь на которой развивается естественным путем. Мало лесов, и мало зверей, много камня и голой, твердой земли, из которой корни растений не могут вытянуть живительные соки. Каждая ступенька на лестнице эволюции, каждая крупица знания и могущества давалась людям ценой непрерывной борьбы и жертв. Зато человек достиг совершенства в своем развитии. Мы научили мозг работать всеми клетками, всеми до единой.

Не так, не так. Разве они знают, что такое клетки? И что такое мозг? Желудок — вот что их интересует из анатомии. Впрочем, сейчас он говорит не для них — для себя. Он должен вновь пробежать всю неимоверную дистанцию памяти, чтобы понять…

— Надеюсь, вы не забыли, как много лет назад ваши отцы уговаривали меня быть шаманом. И ваши деды уговаривали, и прадеды. Я умел летать, мог предсказать, удачно ли кончится охота, взглядом усмирял любого зверя. Мне возносили молитвы, как доброму духу племени. Еще ваши отцы приносили жертвы в мою честь, хотя я всегда протестовал против этого. А ведь каждый из вас мог бы делать то же самое, достаточно лишь вспомнить…

Может, зря он отказался быть шаманом? Не все ли равно, какими средствами вытаскивать их из пропасти!

— Ты летал потому, что в твоем теле был злой дух Богирики, — крикнул шаман Иор, и охотники зашумели, восхищаясь такой смелостью. — А добрый дух Котири победил Богирики, и теперь ты не можешь летать, Безбородый.

— Не могу?! Посмотрим.

Это было что-то новое. Впервые племя усомнилось в его возможностях. Надо им доказать… Немедленно.

Солон напрягся, зажмурив глаза. Все мускулы его застонали, но он заставил себя приподняться на локоть от пола и провисеть в воздухе несколько мгновений.

Женщины завизжали и зарылись лицами в шкуры. Даже охотники побледнели и с надеждой смотрели на Иора: найдет ли он выход?

— Когда снова придет солнце, убьем оленя и отдадим его Котири, пусть он опять победит Богирики, — заявил Иор, и всем стало легко и радостно.

— И пусть Котири сотворит побольше оленей, чтобы мы каждый день были сыты, — сказал один из охотников.

А другой со смехом добавил:

— Научи нас приваживать к пещере медведей, и оленей, и вкусных жирных кабанов, Безбородый, и мы будем слушать тебя.

— Глупцы! — с горечью сказал Солон, не боясь, что они рассвирепеют: в их лексиконе не осталось уже этого слова. — Глупцы! Все, что есть на этой планете — и оленей, и медведей, и птиц, и рыб, — все создали мы, ваши предки. Я же говорил, что мы вынуждены были искать другую родину. И мы подобрали две планеты в разных звездных системах, в точности соответствующих Зегвере по массе и количеству падающей на них солнечной энергии. Только они были совсем голые, без жизни. Мы, конечно, могли перенести на одну из них флору и фауну, взятые с Зегверы. И тогда она не отличалась бы от старой планеты. Но мы решили сделать новую родину цветущей и изобильной, жемчужиной космоса. Поэтому планете, где мы сейчас живем, была отведена роль испытательного полигона. Мы не собирались здесь оставаться надолго.

Какие-то звуки мешали Солону. Начинаясь с низких басовых нот, они тяжело отрывались от пола, причудливо переплетаясь под потолком, и опадали, чтобы тут же начать новый взлет. В такт им вздрагивало и пригибалось пламя костра, и по пещере прокатывались тяжелые волны ужасных запахов первобытной стоянки — с рождения не мытых тел, гниющих остатков пищи, экскрементов, — запахов, к которым Солон так и не смог привыкнуть.

Он приложил ладонь ко лбу и, щурясь от пламени, стал вглядываться в глубь пещеры, куда свет доходил уже слабыми отблесками. Так и есть: спят, развалившись на шкурах. Не все, но спящих будет больше и больше. Зато дети замерли, боясь пропустить хоть слово. Грязные, голодные дети в струпьях и коросте. Половине из них не суждено вырасти из-за болезни и постоянного недоедания. Даже сегодня им не хватило мяса, чтобы наесться вдоволь. Для них он и будет говорить. Может быть, хоть в одной детской душе не слова — они их не понимают, — но его страсть, его убежденность высечет искру. А если нет, он передаст эту свою убежденность будущим поколениям. Телепатически введет ее детям в генную память. И даже деформированные, преображенные, его мысли послужат людям, помогут выработать идеи добра и зла, без которых невозможен ход духовной эволюции.

— Все, что окружает разумное существо, должно служить ему: кормить, одевать, помогать работать и отдыхать. И не таить угрозы. Человек должен идти по своей планете без оружия и страха. К сожалению, природа не заботится о нуждах своих разумных детей, когда дарит жизнью планеты. — Он замолчал, вглядываясь в блестевшие из полумрака глаза. Как объяснить им великий закон мироздания? — Каждое небесное тело, будь то звезда, планета или комета, должно проходить определенные стадии развития. И уже на ранней стадии должна возникнуть органическая жизнь. Без этого небесное тело не может нормально эволюционировать. Даже, на пылающих звездах есть элементы органики, кометы просто набиты ею. Что касается планет, то на них органическая жизнь появляется чуть ли не сразу, как только сгусток газа и пыли затвердеет, примет шарообразную форму. Мы так и не сумели выяснить, какая тут связь, но лишь с появлением органики на планете начинают бушевать вулканы, вздымаются и проваливаются горы, возникают моря. Планеты, обойденные органикой, так и остаются мертвыми. Но, даруя жизнь, природа придерживается принципа суровой рационализации: ничего лишнего. Из первичных комочков, коацерватов, плавающих в первобытном океане, подчиняясь законам конвергенции, развиваются схожие между собой вещества. Рожденные из одинаковых клеток, эволюционирующие в сходных условиях, они превращаются в конце концов в считанное количество видов. Образуется единая цепь, каждое последующее звено которой питается предыдущими. Для природы большего и не требуется. Ответвлений такая цепь почти не дает. Если какой-либо вид сильно размножается или, наоборот, оказывается на грани вырождения, это бьет по всем остальным. Потому-то планеты так бедны растительностью и животным миром.

Закопченные участки стен, вырываемые из темноты пламенем, куча обглоданных костей, розово-белая вверху и все более чернеющая к основанию, застывшие лица детей, все же оживляемые проблесками мысли, — все это вдруг расплылось, размазалось в радужную пленку, растворилось в черной бездне космоса, и Солон вновь увидел эту планету такой, какой она впервые появилась на экранах, — сплошь залитая темной водой, блестевшая в лучах солнца, ждущая своего часа… Вновь рядом встали товарищи — сто мужчин и сто женщин, лучшие сыны и дочери Зегверы, впитавшие все знания и весь интеллект поколений, пра-пра-пра… этих тупоголовых.

Дерзкая и гордая идея вела их — превратить эту планету в гигантскую лабораторию, вывести на ней все возможные виды жизни и в процессе эволюции отбирать и переносить на новую родину только то, что будет служить человеку и для человека. Они не могли рассчитать в таких масштабах генетические возможности эволюции и шли методом проб и отбора. Как давно это было! Миллиард раз обошла планета-лаборатория вокруг своей звезды, а Солон отчетливо помнит, как опускались исследовательские зонды в первичный океан, как пробегали по экранам символы химических веществ и величины их концентраций. Для зарождения жизни здесь было почти все, не хватало лишь некоторых ферментов и аминокислот. Зато они были на корабле.

Корабль мчался над самой поверхностью, огибая планету по экватору, а за ним тянулся, расходясь веером, туманно-серебристый шлейф. Это в теплые мертвые воды падала органика — основа жизни. Виток за витком делал корабль, и вода под ним покрывалась тончайшей цепкой пленкой — начинались химические реакции.

А потом мощным ударом антиполя они заперли на несколько мгновений молнии в их тучах. Какая тишина нависла над планетой! Все замерло перед великим актом творения. И вдруг чудовищная молния, вобравшая в себя весь заряд атмосферы, охватила планету ветвистыми пальцами, будто хотела раздавить ее. И заветный экран в углу рубки вспыхнул торжествующим алым сиянием: на планете зародилась жизнь! А корабль взмыл вертикально вверх и растворился в координированном времени.

Это было величайшее достижение разума — координирование хода времени. Солон был еще мальчиком, когда ученые Зегверы открыли, что время не едино во Вселенной У каждой галактики, у каждой звезды, у каждой планеты время свое, и скорость его зависит от скорости небесного тела и от его массы, а ход времени — от прошлого к будущему — от направления разбегания галактик после Большого взрыва. Когда галактики остановятся в своем движении, встанет и время. Когда они двинутся назад, стягиваясь в точку Взрыва, время потечет вспять. И все процессы на звездах и планетах потекут в обратную сторону. Как образно сказал один из ученых Зегверы: «Тогда мертвецы начнут вставать из могил».[2]

Время — неиссякаемый источник энергии за счет которой живут звезды.[3] А когда звезда, превратившись в коллапсар, схлопывается, проваливается сама в себя, время останавливает свой ход. Так же неподвижно оно в тех районах космоса, где нет никаких небесных тел. Все это и дало возможность людям координировать ход собственного корабельного времени. На планете-лаборатории сменялись геологические эпохи, на Зегвере — месяцы, а на корабле — считанные дни. И космонавты застали бы родных и друзей, вернувшись домой. Вернувшись… Они были уверены, что вернутся, ведь все рассчитано. Одержимые гордостью всемогущества, они забыли, что Вселенная не знает счета случайностям.

Шесть раз выходили они из координированного времени, направляя буйное развитие неисчислимого разнообразия жизни. Меняли экологическую среду, поддерживая одни виды, убирая другие, задерживая развитие третьих, оставляя их как курьезы для будущих заповедников. В седьмой раз пришлось остаться здесь навсегда.

— Безбородый, зачем ты сотворил тапи?

Солон вздрогнул и очнулся. Опять этот вопрос, таящий угрозу. Тапи-махайрод был кошмаром племени. Люди убивали медведей и оленей, тапи убивал людей. Позавчера опять погибли двое.

— Зачем ты сотворил тапи, Безбородый?

Кто это говорит? Ну конечно, Кор, сын Иора, шамана, рыжий, жестокий и коварный мальчишка, весь в отца. Из всех детей он один не знает недостатка в еде, безжалостно отбирая куски у более слабых. К тому же, как подозревал Солон, Иор тайком подкармливал его.

Он не стал отвечать. Несмотря на немощь, он еще не полностью утратил дар предвидения. Лучше промолчать, сбить их с толку. Их внимание не может долго задерживаться на одном предмете. Каждое новое явление вытесняет из их сознания все предыдущее.

— Мы боялись лишний раз спускаться сюда с неба, — снова заговорил Солон, теперь он тщательно подбирал наиболее понятные им слова. — Там, на небе, мы не старели, здесь начинали стареть. А нас ждали на той земле, где мы родились.

Зегвера… Прекрасная суровая планета. Черные пики гор, редкие леса, животные — каждое наперечет… Здесь они долго не могли привыкнуть к тому, что можно вот так запросто есть натуральное мясо, пахнущее кровью, и корни, вырытые из почвы. Там, на родине, люди не могли позволить себе такой роскоши и ели пищу, изготовленную в синтезаторах. Родная планета… Несчастная планета двойной звезды. Страшные гравитационные силы разорвали ее на куски. Погибли прекрасные города, погибло поколение, так и не успевшее обеспечить перелет своих детей на другую планету. Если бы не этот гигантский болид, внезапно вторгшийся в систему звезд Зегверы! Его масса явилась той песчинкой, что перетягивает чашу весов…

— Зачем, Безбородый, ты сотворил тапи?

Это уже не мальчишка. Это Иор, шаман, незаметно подошел сбоку и навис над ним, опираясь на узловатую дубину. Для чего ему дубина здесь, в пещере? Испугать или… Испугать. Солон может теперь заглядывать в будущее только на пять локтей передвижения солнечной тени, но за это время, он знает, смерть не угрожает ему. Иор нагнул голову, и плечи его вздыбились безобразным горбом.

— Ты боишься, Безбородый. Мы спрашиваем, а ты не отвечаешь. Но ты ответишь, когда придет солнце. Мы все тебя спросим. И зачем тапи, и зачем грибы, после которых умирают от боли в животе, и зачем ката, у которого нет ног, но который всегда догоняет и душит, обвивая кольцами. Иди на свое место, Безбородый, и держи при себе слова, которые никто не понимает, но которые лишают силы охотника, заставляя вспоминать то, чего не знаешь. Иди, старик, и, когда уйдет ночь, ты ответишь нам.

Он шаг за шагом теснил Солона в самый дальний от костра угол, где валялись две старые потертые шкуры. В крошечных глазках под выпирающими надбровными дугами сверкало непонятное торжество. Как разительно изменились потомки! Солон даже застонал от отчаяния. Его товарищи, совершеннейшая гармония пропорций, — и эта неуклюжая обезьяна… Будто существо с другой планеты. А может, так оно и есть? Другая планета… Может, в этом и таится страшная разгадка?

Солон сел на шкуры, прислонился к холодной, сырой стене пещеры. Мозг его заработал ясно и четко, каждой клеточкой, как когда-то. Он понял, что не увидит завтрашнего заката солнца, но это его не испугало. Он даже почувствовал облегчение. Все кончено, но все было не напрасно. Да, в этом, и только в этом, разгадка: другая планета…

Время мгновенно передает информацию через любые расстояния. Разлитое по Вселенной, оно как вода в сообщающихся сосудах: в одном конце надавишь — в другом тотчас отзывается. Поэтому они узнали о конце Зегверы в тот самый момент, когда планета начала разваливаться. С остановившимся сердцем принимали они на хроноскопах последний привет гибнущей родины. Эфеназия, любимый комментатор Зегверы, не вытирая слез, включала для них то экватор, то средние широты, то полюса. Она молчала — надо ли было комментировать то, что они видели: как рвется почва и в огромных трещинах исчезают здания, машины и люди, кричащие в смертельной тоске! Но вот изображение на экранах задрожало, размазалось, пропал звук, потом мелькнуло искаженное лицо Эфеназии, и все исчезло — Зегвера перестала существовать.

Оставшиеся в живых, за тысячи световых лет от родной Зегверы, не пали духом. Каждый переживал трагедию в одиночку, но все вместе держались стойко. Свой долг им был ясен: основать новый народ. И лучше всего остаться здесь, на планете-лаборатории. Лететь к другой звезде, переносить на новую планету отобранную флору и фауну — у них не хватило бы на это сил. Правда, на этой планете таилась другая опасность: избыток растений и животных, многие из которых были отнюдь не дружественны человеку.

Как им казалось, они предусмотрели все. Двести человек образуют сто супружеских пар. У каждой пары будет по три ребенка — итого триста новых граждан, с рождения дышащих воздухом этой планеты, ставшей их родиной. Каждые двадцать пять — тридцать лет население удваивается, а дальше численность будет нарастать в геометрической прогрессии: новые поколения, освоившись на родной планете, не будут ограничивать себя в деторождении. И, владея могучими знаниями, они создадут здесь такое же гармоничное общество, как на Зегвере.

Но жизнь человека — крохотная капля в океане жизни человечества. И дети нового поколения умрут раньше, чем постигнут все знания предков. На Зегвере действовали специальные телепатические обучающие машины, без которых невозможно было удержать в памяти постоянно увеличивающийся объем информации. Чем дальше уходила в своем развитии цивилизация, тем длиннее делался срок обучения. Уже только к тридцати годам человек становился полезным членом общества со средним уровнем знаний. На корабле таких машин не было, но, если бы и были, навряд ли они справились бы со своей задачей. Питательная среда для основы знаний создается окружающей обстановкой. С первых осмысленных шагов человек проникается духом своего времени. Это фундамент, на который ложатся кирпичи знания. А здесь фундамент иной. Он приспособлен под знания грубые, примитивные, служащие лишь для поддержания жизни. И высший интеллект, накопленный эволюцией на Зегвере, ляжет на плечи людей бесполезным грузом, пока они будут делать первые шаги на пути покорения природы. Будущие поколения неминуемо постараются избавиться от лишнего груза на трудной дороге жизни. Они просто вынуждены будут это сделать. Значит… Значит, надо устроить так, чтобы эти знания сопровождали людей в их долгом пути и люди могли в любой момент почерпнуть из живой сокровищницы то, что им нужно.

У них было средство продлевать жизнь. Маленькие голубые камешки, предварительно облученные, выделяли тяжелые синие капли со странным привкусом. Одна такая капля вызывала в организме бурный процесс, заставляя обновляться все клетки тела. И человек получал в дар вторую жизнь. Но никакое благо не дается даром: у человека, лизнувшего камень жизни, менялись гиены, и он терял ряд качеств, приобретенных на долгом пути эволюции. Потомство такого человека как бы скатывалось на одну ступень к предкам. Поэтому тем, кто хоть раз лизнул камень, иметь детей запрещалось. Да и у него самого притуплялись эмоции, снижалась восприимчивость к радости, рассудок брал верх над сердцем. И он видел мир все в более и более тусклых красках. Поэтому не многие продлевали свою жизнь. Только крупные ученые, для которых весь смысл существования был в работе, шли на это. Остальные предпочитали прожить один век, но насладиться им полностью. Лишь один из пленников новой родины получал миллионы лет жизни, но он знал, что каждый последующий год будет для него тягостнее и скучнее предыдущего.

Выбор пал на самого мудрого — научного руководителя экспедиции Солона. Он должен был сопровождать сменяющиеся поколения, пока они не создадут прочную базу из полученных знаний и накопленного опыта. Первый раз он лизнул камешек, когда родился его третий ребенок, второй раз — когда этот ребенок умер глубоким стариком…

И вот Солон валяется на вонючих, прогнивших шкурах, дрожа от сырости, струящейся с каменных стен пещеры. В удушливом мраке храпят сытые, грязные дикари — тысяча шестьсот восьмидесятое поколение могучих космонавтов. Когда же, когда это началось?

Память не подвластна человеку. Прихотливо и своенравно, подчиняясь причудливым переплетениям ассоциаций, выгребает она из своих кладовых то, чему лучше быть навек похороненным, и предъявляет как грозный счет. Перед мысленным взором Солона вдруг встали белые, изгибающиеся на ветру столбы дыма над погребальными кострами. На фоне неподвижных деревьев они казались пальцами гигантской руки, в отчаянии царапающими небо. Дымок за дымком в багровой топи заката. Это умирали товарищи. Их не могли, по обычаю, расщепить на атомы в дезинтеграционных камерах, их просто сжигали. И с каждым костром между Солоном и еще живущими, будто кирпич за кирпичом, возводилась невидимая стена отчуждения. Не все его решения были одобрены, и чем меньше единомышленников оставалось, тем более сомневались остальные в правильности выбранного пути. Солон подавлял все сомнения, хотя не раз и в его сердце закрадывался страх перед будущим и зависть к тем, чей пепел развеяли над планетой. Им выпал легкий путь: они умирали с надеждой. А он крепился, продолжая периодически слизывать капли с голубых камешков, пока они, один за другим, уменьшаясь в размерах, не исчезали в его руках. Он не жил, он существовал во имя долга.

Память сделала еще один зигзаг. Погребальные дымки переплелись, сгустились, и из них выступило лицо — угловатое, почти лишенное лба и подбородка, с выпирающими скулами и приплюснутым носом, лицо, будто вырубленное неумелым каменотесом. Оно надвинулось на Солона, и он судорожно откинулся назад, вжался в стену. Но даже боль от острых камней, вонзившихся в тело, не прогнала страшное видение.

Это случилось сразу после того, как хроноскопы сообщили о гибели родины. Кажется, это случилось в тот же день. Космонавты обнаружили на планете существа, стоящие на самой низкой ступени умственного развития, но, несомненно, разумные. Они даже обликом походили на зегверцев и хотя не имели еще языка как средства общения, но уже научились звуковыми сигналами передавать необходимую информацию, в их пещерах горел огонь, который они похищали у лесных пожаров. Как протекала их эволюция? Эта проблема занимала бы космонавтов, если бы планета оставалась лабораторией. Теперь же, когда она стала родиной, присутствие чужого разума таило грозную опасность. Выросшие среди дикой и свирепой природы, такие же дикие и свирепые, они обладали большей жизнестойкостью, чем хрупкие и утонченные зегверцы. Что будет, когда эволюция поставит их на более высокие ступени? Две чуждые цивилизации на одной планете… Воспаленному воображению Солона чудились потоки крови. И он, подавив сомневающихся своим авторитетом, настоял, чтобы неандертальцев убрали с планеты. Это было деяние, недостойное высшего разума, и это было роковой ошибкой. Вооруженные парализаторами, они собирали дикарей в корабль, как собирают в мешок опавшие орехи. У них уже был опыт. Точно так же в пятое пришествие собирали они в корабль неуклюжих ящеров, когда убедились, что эти гиганты подавляют своим могуществом всю остальную жизнь планеты. Так же отправляли они на следующую от Солнца планету многие другие формы жизни, уводящие эволюцию в нежелательном направлении.

Автоматы повели корабль с усыпленными дикарями. Что произошло в космосе, почему корабль не вернулся? Удалось ли ему добраться до намеченной планеты и высадить свой страшный груз? Никто не узнает этого. Может быть, потомки, когда овладеют космическим пространством… Во всяком случае, сбылось предсказание Бийрина, инженера двигательных установок, который дольше всех сопротивлялся переселению дикарей.

— Неандертальцы нужны нашим потомкам, они будут стимулировать их эволюцию! — кричал он на последнем собрании. — Да и не только их. Вы хотите вынуть самое необходимое звено из жизни этой планеты. Потомки будут вынуждены собой заполнить опустевшее место.

Он оказался прав, Бийрин. Оказался прав, хотя все происходило гораздо сложнее, чем он предполагал.

Темнота залила пещеру, как гнилая болотная вода. Она навалилась на костер, прижала его к полу, сделав почти невидимой фигуру стража, экономно подбрасывающего сучья. Хорошо, что тучи заслонили маленькую планету-спутник, неведомо как заброшенную сюда из недр космоса. Хотя два поколения сменилось с тех пор, но люди все еще не могут привыкнуть к ее мертвенному свету. В лунные ночи они вздрагивают во сне, кричат, скрипят зубами и наутро встают с мутными глазами и жаждой убийства. Пусть они сегодня выспятся, потому что завтра…

Нет, разумеется, этого он не сделает. Мысли, обрушившиеся на него, тут же умчались прочь, но Солон испугался. Значит, завтра страх может толкнуть его на непоправимый поступок… Да и зачем он нужен будет здесь один? Трясущимися руками Солон вынул из-под шкур лучевой карабин. Одно движение пальцев, и оранжевый кристалл выдран из гнезда и заброшен в середину пещеры между спящими. Теперь грозное оружие, так часто спасавшее племя от хищных зверей, бесполезнее дубинки самого плохого охотника.

Живы ли другие племена — те, кого некому было оберегать? Каждый раз, как племя разрасталось и в радиусе двух дней пути на всех не хватало добычи, вспыхивали раздоры — и часть людей уходила. Уходили не оглядываясь, с глухим ворчанием, загнав в середину женщин и детей. Сколько раз уже было так, Солон не помнил, но ни разу никто не вернулся. Интересно, как шло их развитие?

И вдруг он понял: так же. Точно так же. Он ничего не дал племени, не мог дать. Напрасной была его жертва — мучительное существование интеллектуала среди угасающего разума. Он не мог их спасти, потому что они не могли погибнуть.

Это открытие ошеломило его, но тут же наполнило торжеством. Ради такого прозрения стоило жить десятки тысяч лет! Бийрин не мог предвидеть всего: они заполнили опустевшее место в биосфере планеты, потому что другого пути не было. И дело тут не в неандертальцах. С ними было бы то же самое, хотя, может быть, две цивилизации в невольной конкуренции эволюционировали бы гораздо быстрее. Просто высокий интеллект не может существовать в первобытных условиях, если не вооружен машинами и приспособлениями, облегчающими жизнь. Он должен либо погибнуть, либо приспособиться. И он приспособился: оставил только то, что необходимо, чтобы выжить. Ничего лишнего. И, опустившись до уровня биосферы, слившись с ней, организм эволюционирует вместе со всем окружающим. Сейчас как раз переломный момент. Люди кончили долгий путь деградации и снова начали подниматься вверх. Тому порукой — его завтрашняя смерть. Он уже мешает племени, невольно пытается вести не по тому пути, который начертала эволюция. И люди почувствовали потребность жить самостоятельно. А первое, что делают в таких случаях, — убирают с дороги старые авторитеты. Происходят качественные изменения в племенных отношениях. Шаман Иор и его сын… До этого мужчины не только не обращали внимания на своих детей, но даже не знали их. Все дети в племени были общими. И вдруг у мужчины что-то зашевелилось в сердце, заговорил голос крови. Мужчина отличил своего сына. Племя стало распадаться на семьи. Начался процесс, который через тысячи лет приведет к государству.

Так можно ли упрекать опустившихся до первобытного уровня потомков? Ведь он сам, впитавший все знания старой мудрой цивилизации, сейчас чувствует себя невежественным дикарем перед законами и загадками эволюции. Недаром древние мудрецы утверждали, что путь к истине бесконечен. И если бы не этот жестокий, бессмысленный поступок с неандертальцами, Солон умер бы с безмятежным сердцем. Но тут же он невольно усмехнулся, подумав, как будут удивляться потомки через необозримую толщу лет, когда, откопав доисторические стоянки, обнаружат, что более древние племена стояли на более высокой ступени развития, чем молодые. И как, предположив, что человек произошел от обезьяны, будут тщетно искать недостающее звено — и не найдут. И как, введя в компьютер данные и о планете, и о живых существах, ее населяющих, получат ошеломляющий ответ, что такого изобилия жизни на этой планете естественным путем развиться не могло. Какие, должно быть, появятся забавные гипотезы, чтобы объяснить эти парадоксы! Докопаются ли они до истины?

Очевидно, докопаются. Ведь им предстоит вернуть то, что вынуждены были потерять предки, включить в работу все до одной клетки мозга. И тогда они опять научатся рассчитывать относительную вероятность тех или иных событий, запоминать навечно все, что хоть раз видели или слышали, мгновенно производить математические действия с любыми числами и, наконец, летать… Вернее, перемещаться в пространстве путем переориентации молекул тела в гравитационном поле планеты. Эта способность быстрее всего утрачивается организмом, но память о ней живет долго. Еще и сейчас некоторые из этих дикарей летают во сне. Но сколько тысячелетий пройдет, пока сны станут явью! Потерять было легко, гораздо труднее — восстановить.

…Пламя костра рванулось к потолку, развернулось гигантским веером и розовой колышущейся стеной надвинулось на Солона. Это уже не пламя, это рассвет над Зегверой. Те непередаваемо нежные краски, которые льются по утрам на планету в конце жаркого периода, когда на небе все еще остаются два солнца, но они уже не поднимаются высоко над горизонтом, и прозрачные шарики росы не испаряются сразу, а долго сверкают на траве. Родная планета, не разорванная страшными силами тяготения двух звезд на безобразные куски, кувыркающиеся в черном космосе, а прежняя прекрасная Зегвера снова под ним. И он летит над ней навстречу заре, молодой и полный сил, как когда-то.

Он спешит. Его ждут. Ждут с нетерпением те, кого он оставил так много лет назад, — жена, дети, мать… Время сошлось, закольцевалось в пространстве, снова и снова возрождая всех, кто жил, и все, что ушло. Ибо время — это начало и конец всего сущего, из него все рождается, и в него все уходит… Внизу проносятся обширные плоскости гидропонных полей, ниточки рек, островки селекционированных рощ. Вдали синеет заповедный пояс — кусок первозданной природы, где человек не вмешивался в ход эволюции. Здесь интернаты для дошкольников. Дальше, дальше… Город. Пронзающие облака здания, выше любой из оставшихся гор, ввинчиваются в небо строго ориентированными плоскостями. Сотни тысяч ячеек-квартир лепятся на плоскостях, и каждая открыта свету и воздуху. Но это не его город, тот дальше, гораздо дальше. Надо прибавить скорость. Солон напрягает волю, но что-то мешает ему. Черная туча встает на горизонте и мчится навстречу, еще издали обдавая леденящим ветром. Туча окутывает его мраком, ветер тащит назад, опрокидывает, прижимает к земле. Последний луч света раскалывает мрак, и Солон видит вдали знакомые, такие родные лица. Они тоже заметили его. С радостным криком устремляется он к ним, но луч растворяется во мраке, и безжалостный ветер швыряет его в бездну.

Он открывает глаза и не может понять, сон это был или последняя вспышка умирающего организма вернула на миг былое могущество и он впрямь пропутешествовал в обратном течении времени на родную планету. Но ему не дают долго раздумывать. Заслоняя пламя костра, плотной стеной стоят охотники. Грязные, бородатые, как валуны, поросшие мхом. Они опираются на тяжелые дубины, и лица их торжественно-угрюмы. Впереди рыжий Иор. На мгновение Солон ужасается тому, что сейчас произойдет, но только на мгновение. Его путь окончен. Потомки космонавтов нашли свой поток в реке эволюции, и тянуть свое существование дальше было бы предательством по отношению к тем, чьи погребальные костры потухли давным-давно.

— Ты умрешь, — сказал Иор, и голос его гулко прокатился под сводами пещеры. — Ты умрешь, потому что ты много ешь и ничего не делаешь. Ты не можешь догнать оленя, не можешь выследить и убить кабана, а можешь только есть их мясо, отнимая пищу у молодых и здоровых. Ты даже не можешь соскрести жилы со шкур, как это делает любая женщина.

Он говорил громко, почти кричал, срываясь на визг, поминутно оборачивался к остальным, и охотники мрачно кивали.

«А ведь он боится, — догадался Солон. — Боится, потому и кричит, подбадривая себя». Он решил потянуть игру. Какое имеет значение, если он умрет чуть-чуть позже?

— Зато я много знаю, — возразил он.

— Ты ничего не знаешь, — загремел Иор. — Не знаешь, как пахнет олений след и как надо рыть ловушку для медведя. Ты знаешь только слова, которые как вода: протекают — и следа от них не остается. Не ты сотворил землю, леса и зверей. Жалкий старик с длинным языком! Это сделал добрый Котири. Солнце приходило столько раз, сколько пальцев на руке и еще один палец на другой руке, и Котири сотворил сначала свет, потом землю, потом деревья…

Солон закрыл глаза. Вот, значит, как трансформировалась в их сознании история предков. Шесть раз высаживались космонавты на землю, чтобы на седьмой остаться здесь навсегда… Первая теория происхождения жизни. Сколько их еще сменится, пока люди познают истину…

Неподотчетное воле подсознание подало сигнал опасности. Солон вздрогнул и открыл глаза. Иор медленно поднимал дубину. Ну нет, этого он не допустит. Его смерть, как и жизнь, должна служить людям. Ум дикаря трогает только необычное, только то, что может дать толчок для размышлений. Превратили же они геологические эпохи в шесть дней творения. Он даст еще один толчок.

Вопль ужаса потряс пещеру. Охотники побросали дубины и рухнули ничком. Рыжие космы Иора встали дыбом. Солон исчез. Над шкурами, где он только что лежал, вился сероватый прозрачный дымок, постепенно вытягиваясь к выходу. Иор на четвереньках бросился прочь, визжа, как женщина. Ведь он видел душу старика, вылетевшую из исчезнувшего тела, своими глазами видел, и легенды об этом пойдут отныне вместе с людьми…

…Последним усилием воли Солон расщепил себя на атомы.

Василий Головачев

КАЛИЮГА

Кемпер позвонил в семь утра, когда Алиссон еще спал: начиналось воскресенье, и ему не нужно было вставать рано, как в обычные рабочие дни.

— У телефона, — буркнул Алиссон, лениво стащив трубку с телефонного аппарата на тумбочке возле кровати; от жены у него осталась кровать, письменный стол времен войны Севера и Юга, шкаф с книгами и эта тумбочка, обитая ядовито-желтым пластиком.

— Привет, Норман, — раздался в трубке далекий голос Кемпера. — Спишь, наверное, как сурок?

— Хелло, Вирджин, — отозвался Алиссон и сел на кровати. — Рад тебя слышать, старина. Ты, как всегда, звонишь в самый неподходящий момент. Но повторяю, я рад. Откуда свалился на этот раз?

— Я в Неваде, есть тут такое райское местечко — городок Тонопа, слышал? Жара под пятьдесят, вода на вес золота. Но не в этом дело. Ты сможешь прилететь ко мне денька через два?

Сон слетел с Алиссона окончательно. Он засмеялся:

— Хватит прошлого розыгрыша, когда ты прислал мне «скелет диметродона».

Кемпер хихикнул в ответ, но продолжал вполне серьезно:

— «Скелет» был сделан на совесть, даже ты поверил, что он настоящий. Но сейчас иной разговор, да и не в настроении я, честно говоря, приглашать друга за тысячу миль, чтобы подшутить. Ты же знаешь, я работаю на полигоне и сверху высмотрел кое-что любопытное. Даже сенсационное. Короче, прилетай, по телефону всего не расскажешь. Перед отлетом позвони, я встречу. — Кемпер продиктовал пять цифр, и в трубке зачирикали гудки отбоя.

Алиссон автоматически записал номер телефона, положил трубку, посидел с минуту, потом лег. Но сон не приходил.

Вирджин Кемпер был летчиком на службе[4] и второй год работал в отряде ВВС, обслуживающем ядерный полигон в Неваде: фотометрия, киносъемка, радиационный контроль. Ему шел тридцать третий год, и парень он был серьезный, хотя и с хорошо развитым чувством юмора. Случай, о котором вспомнил Алиссон, произошел в прошлом году: Кемпер прислал Норману громадный ящик, в котором находились части «скелета диметродона» — древнего нелетающего ящера. Алиссон работал в Пенсильванском институте палеонтологии и был специалистом по «мелу», то есть по меловому периоду мезозойской эры. Посылке он обрадовался, но «скелет» оказался искусной подделкой, раскрывшей талант Кемпера в части розыгрышей. Но одно дело — прислать «останки динозавра» по почте, и другое — приглашать друга-палеонтолога на другой конец материка в гости для демонстрации какой-то сенсационной находки. Не мог же Вирджин шутить так зло: на один только билет от Питтсбурга до Тонопы придется ухлопать три-четыре сотни долларов. Что он там увидел в пустыне?

Алиссон занялся завтраком, потом позвонил Руту Макнивену:

— Салют, толстяк! Хорошо, что застал тебя в лоне семьи. Мне нужен отпуск за свой счет, примерно на неделю.

В трубке раздался смешок заведующего лабораторией:

— А место на Арлингтонском кладбище тебе не нужно? Могу уступить свое. — Макнивен шутил часто, но не всегда удачно. — Ты что, решил жениться второй раз?

— Нечто в этом роде. Еще мне нужен дозиметр, счетчик Гейгера и аптечка.

Тон Макнивена изменился:

— А как я объясню это директору? Если ты собрался в экспедицию, давай действовать официальным путем.

— Официальным не могу, мне надо срочно навестить приятеля. Придумай что-нибудь, завтра в десять я должен быть в аэропорту. Спасибо, Рут!

Не давая Макнивену опомниться, Алиссон нажал рычаг и начал обзванивать соответствующие службы по бронированию мест на самолет и доставке билетов на дом. Затем нашел карту штата и углубился в изучение географии окрестностей Тонопы. Если уж он брался за дело, то готовился к нему основательно, с тщанием опытного человека, закаленного многими жизненными передрягами.

Он был старше Кемпера на три года, но склонность к риску, порой с оттенком авантюризма, проглядывала в его облике так четко, что в свои тридцать пять Алиссон выглядел студентом, а не доктором палеонтологии и археологии с восьмилетним стажем. Мальчишеский вид уже не раз подводил его. На третьем году совместной жизни жена вдруг попыталась командовать им, упрятать под каблук, из-за чего и произошел раскол семьи. Тем не менее Алиссон не потерял ничего из того, что ценил: независимость, тягу к приключениям и мальчишескую улыбку.

* * *

В понедельник утром Алиссон упаковал в саквояж дозиметры, щуп, пинцеты, молоток, нож, набор пакетов и в десять утра вылетел на «Боинге-747» компании «Эйр Пенсильвания» в Лас-Вегас, откуда самолет местной линии за два часа без приключений доставил его в Тонопу.

Кемпер ждал его возле трапа, загорелый, худой, улыбающийся ослепительной улыбкой киноактера. Волна выгоревших до желтизны волос падала на его жилистую шею, скрывая старые шрамы. Одет Вирджин был в летный комбинезон, сидевший на нем, как собственная кожа.

Они обнялись.

— Полагалось бы отвезти тебя сначала в отель, — сказал Кемпер, отбирая саквояж Алиссона и показывая рукой на стоящий неподалеку «джип». — Но у меня изменились обстоятельства. Сейчас мы поужинаем, ты расскажешь о себе — и в путь.

— То есть как в путь?

Ошеломленный Алиссон безропотно дал усадить себя в машину. Кемпер сел рядом, и «джип» резво побежал по бетонному полю к левому крылу аэропорта — длинному бараку из гофрированной жести.

— У нас с тобой всего два дня плюс сегодняшний вечер на все изыскания. В четверг намечается очередное испытание… э-э… одной штучки…

— Не мнись, что вы там взрываете?

Кемпер засмеялся, останавливая машину так, что Алиссон едва не проломил головой ветровое стекло.

— Всего полсотни килотонн под названием «Тайгершарк», и, что главное, совсем недалеко от того места, куда я тебя везу на экскурсию, милях в пятнадцати. Поэтому-то нам и надо поторопиться.

Они спустились в полуподвал и поужинали в столовой для летнего состава аэропорта, рассказывая друг другу последние новости.

— Ну а чем ты занимаешься в настоящее время как ученый? — поинтересовался Кемпер, не страдающий отсутствием аппетита.

— Пишу трактат о пользе вреда. Причем уже второй.

— А если без шуток?

— Я вполне серьезно: занимаюсь теорией пользы вреда. Ты уже слышал, наверное, что динозавры вымерли около трехсот миллионов лет назад?

— Ну, раз их нет сейчас, то, очевидно, вымерли.

— Есть несколько гипотез, определяющих причины регрессии рептилий: вспышка сверхновой звезды недалеко от Солнца, долгая галактическая зима — из-за попадания Земли в полосу пыли и так далее. Все эти факторы нанесли непоправимый ущерб фауне и флоре нашей планеты, не так ли? Ну, а я пытаюсь доказать, что такой вред чрезвычайно полезен для эволюции приматов и вообще прогрессирующих форм жизни.

— По-моему, это ерунда.

— «Истина ничуть не страдает от того, что кто-либо ее не признает» — так сказал Шиллер. Ты его не знаешь.

Алиссон улыбнулся:

— Раз шутишь, значит, дела твои идут неплохо. А за то, что вытащил из города, спасибо. Я, действительно, никуда в последнее время не выезжал. По теории моего непосредственного шефа Макнивена, город наносит организму человека комплексную травму, и надо бывать в нем как можно реже. Так ты мне скажешь, наконец, зачем вызвал?

— Увидишь сам. — Вирджин расплатился за ужин, и они снова залезли в «джип».

Самолет Кемпера стоял в ангаре под охраной мрачного капрала ВВС предпенсионного возраста. Вирджина здесь знали, и проблем никаких не возникло, никто даже не спросил, кто с ним летит, куда и по какому делу. Алиссон оглядел самолет: моноплан фирмы «Локхид» с выпирающим брюхом, с блямбой на носу — локатором в обтекателе — и дюжиной конвейеров на подвесках под крыльями.

Кемпер помог другу устроиться в кабине за сиденьем первого пилота, и через полчаса они взлетели в сторону низко опустившегося солнца. Алиссон и сам не любил проволочек, но и он был поражен, как быстро Вирджин принимает решения и, главное, претворяет их в жизнь.

* * *

Алиссон не слышал, как их самолет дважды окликали по радио посты радиолокационного охранения полигона. Он задумался над глубокой «философской» проблемой: какая причина побудила его принять участие в очередной авантюре Кемпера? Дружили они с детства, и всегда заводилой во всех похождениях был Вирджин.

Они почти не, разговаривали, хотя Кемпер дал шлем с ларингофонами и пассажиру. Лишь когда солнце зашло и внизу перестали встречаться огни — свидетели вторжения человека в жизнь гористой пустыни Невада, — Вирджин окликнул Алиссона:

— Не уснул, старина? Скоро будем на месте. Я там давно высмотрел площадку и на своем «ишаке» сяду с завязанными глазами, так что не дрейфь.

— А я думал, будем прыгать с парашютами, — меланхолически пробормотал Норман.

Кемпер фыркнул:

— За всю жизнь я прыгал с парашютом всего два раза, третий уже лишний. Смотри вниз, вправо по борту градусов десять.

Алиссон напряг зрение и через минуту в хаосе коричнево-черных бугров и рытвин под самолетом разглядел маленькое облачко зеленовато-желтого свечения.

— Что это?

— То самое, из-за чего я тебя оторвал от комфортного туалета. Держись крепче, сейчас немного протрясет.

«Ишак» резво завалился влево, нырнул вниз, земля и вечереющее небо поменялись местами, но ненадолго. Когда Алиссон сориентировался, самолет уже катился по твердому грунту, подпрыгивая на неровностях почвы, вонзая вперед столбы прожекторного света. Остановился, пробежав метров двести. Кемпер выключил моторы, и наступила пульсирующая тишина.

— На место пойдем завтра, — сказал Вирджин, снимая шлем. — Посиди, пока я поставлю палатку.

— К черту, — сказал Алиссон, проведший в воздухе в общей сложности одиннадцать с лишним часов. — Я усну и так. Разбудишь завтра к вечеру. Что там светилось так красиво? Радиация?

— Фон, конечно, выше, чем везде в пустыне, кроме «нулевых точек»,[5] но в костюмах, которые выдаются нам на время испытаний, мы пройдем. Отдыхай и не забивай голову вопросами, сам все увидишь и пощупаешь.

Алиссон кивнул и провалился в сон. Он не проснулся даже тогда, когда Кемпер перенес его из кабины в палатку и впихнул в спальный мешок.

* * *

Летчик поднимался первым, и Алиссон видел только склон горы и подошвы его сапог. Несмотря на включенные системы терморегуляции, оба обливались потом, облаченные в блестящие антирадиационные балахоны с яйцевидными шлемами. Идти мешали россыпи крупных валунов, собиравшиеся в длинные моренные гряды.

Солнце еще не встало, но было уже светло, рассвет в горах занимался рано. Воздух на высоте двух тысяч семисот метров был прозрачен и чист.

— Не понимаю, — пропыхтел Алиссон.

— Ты о чем? — обернулся Кемпер.

— Не понимаю, зачем ты сорвал меня с места.

— Если бы не эти камни, мы были бы на месте.

— Это не камни — эрратические валуны.

— Какие валуны?

— Принесенные и обточенные ледником. Видимо, ледник был мощный и растаял недавно — не больше двух десятков тысяч лет назад.

Кемпер взобрался на гребень перевала и показал вниз:

— Вот оно, чуть ниже, видишь?

Алиссон остановился рядом, перевел дух.

С этой стороны склон горы без единого намека на растительность уступами спускался в долину древнего водного потока — сейчас там тек ручей с густой коричневой водой, а на площадке первого уступа располагался длинный каменный вал необычной формы с выступающими из камней толстыми дугами и столбами серебристого и белого цвета. Что-то он напоминал, этот вал; смутные ассоциации пронеслись в голове Алиссона — где-то он видел нечто подобное, странно знакомое и волнующее. Он достал бинокль, подкрутил окуляры.

Кемпер щелкнул футляром дозиметра.

— Фон вполне сносный — двадцать два рентгена. Вблизи будет около сорока, но я долго прохлаждаться там не собираюсь, покажу кое-что — и назад. Отсюда, кстати, видно лучше. Ну, что тебе эта осыпь напоминает?

— Кладбище динозавров? — сообразил Алиссон, у него даже дух захватило. — И ты молчал?!

— Во-первых, мог бы и сам догадаться, что я не поволоку палеонтолога в горы любоваться рассветом, а во-вторых, здесь не стадо динозавров, а всего один.

Алиссон хмыкнул скептически, но чем дольше рассматривал останки, тем больше убеждался, что Вирджин прав. Перед ним лежал наполовину забитый землей и камнями скелет чудовищного, неизвестного науке гиганта, достигавшего в длину не менее двухсот метров! Колосс лежал на спине, раскинув лапы (их было почему-то пять, как показалось Алиссону) и откинув назад голову, почти полностью скрывавшуюся в почве. Форма конечностей была, в общем-то, понятной, мало отличающейся от известных Алиссону форм скелетов древних пресмыкающихся, но все же хватало и деталей, назначение которых было неизвестно палеонтологу с первого взгляда. И еще пятая конечность, не хвост — хвост был виден: сорока метровой длины, из позвонков размером с туловище человека, с шипами, раздваивающийся на конце, — а именно скелет лапы, странной, напоминающей скелет зонтика.

— Вот это да-а! — сказал наконец Алиссон, опуская бинокль. — С ума можно сойти! Или это потрясающее открытие, сенсация века, или снова твои шутки.

Кемпер засмеялся:

— Как говорил Дидро: неверие первый шаг к философии. Скептицизм — худшее из мировоззрений, хотя, с другой стороны, ученый обязан быть замешан на изрядной доле скепсиса. Пошли, покажу главное.

Они спустились на сто метров ниже и приблизились к полузасыпанному, вернее, наполовину вылупившемуся из почвы скелету отжившего свой век исполина. Обошли кругом, прислушиваясь к треску счетчика Гейгера в руке Вирджина: радиация вблизи скелета достигала сорока пяти рентген в час.

Цвет костей был серебристо-белым, словно они были покрыты инеем, но пальцы Алиссона в перчатке защитного комбинезона ощутили твердый монолит, похожий на гофрированную сталь. Кемпер остановился возле пятиметрового бугра с тремя ямами, расположенными на одной линии, и стукнул в макушку бугра кулаком.

— Череп полностью в земле, придется очищать. Чувствуешь, какая громадина? Что тебе ковш двадцатитонного экскаватора!

Алиссон с дрожью в коленях погладил торчащий из-под каменной осыпи снежно-белый шип, похожий на бивень мамонта.

— Что-то не припомню подобных находок… да и не знаю, могли ли такие гиганты жить на Земле. Он же должен был весить не менее тысячи тонн! Как он себя таскал?

Кемпер пожал плечами:

— Спроси у него самого. Факты — упрямая вещь. А теперь загляни сюда.

Летчик взобрался на груду камней, протиснулся между двумя изогнутыми столбами и посторонился, пропуская палеонтолога вперед. Счетчик Гейгера в кармане его комбинезона заверещал сильнее.

Алиссон остановился на краю громадной ямы, метров двадцати в диаметре, окруженной частоколом наклонившихся серебристых столбов, — это явно была грудная клетка исполина, внутри которой свободно уместился бы железнодорожный вагон. В центре ямы, глубина которой достигала семи метров, среди крупных и мелких камней выдавались три граненые глянцево-черные выпуклости, заросшие щетиной отсвечивающих серебром шипов. Над ними струилось марево нагретого воздуха, словно они были металлическими болванками, вынутыми из электропечи после нагрева. Макушки двух бугров, похожих на многогранные кристаллы, были срезаны, открывая отблескивающие зеленым внутренности. У Алиссона внезапно родилось ощущение, что эти черные «кристаллы» — живые, и он сглотнул ставшую горькой слюну.

Кемпер отобрал у него фотоаппарат, сделал несколько снимков и завернул аппарат в освинцованную пленку.

— Давай за мной вниз, самое интересное там, у этих яиц, но задерживаться возле них нельзя — там рентген сто, если не больше, наши «пингвины» такую радиацию не удержат.

Они спустились в яму, прыгая с камня на камень, пот заливал глаза, но вытереть его мешало стекло шлема. Температура воздуха в яме держалась на уровне семидесяти градусов по Цельсию.

Кемпер подошел к одному из многогранников, поверхность которого украшал рисунок трещин, нагнулся к отверстию, заглянул и тут же уступил место Алиссону. Тот наклонился над горячим щетинистым боком «кристаллической опухоли» и остолбенел. «Опухоль» на самом деле оказалась верхним концом огромного яйца, заполненного прозрачно-желтым желе, в котором плавал «желток» — светящийся нежно-зеленым светом, свернувшийся в комок… зародыш! Из переплетения каких-то жил, лап и перепонок на Нормана глянул пристальный, немигающий глаз!

Алиссон с трудом оторвал взгляд от этого странного, завораживающего, нечеловеческого, да и не звериного, а, скорее, птичьего глаза, в котором, однако, пряталась не то боль, не то смертельная тоска.

— Идем отсюда, — потянул летчик Алиссона за рукав. — Потом придем еще раз, с лопатами и кинокамерой, возьмем образцы.

Палеонтолог словно в ступоре последовал за ним, но на полдороге к подъему из ямы вернулся и еще раз заглянул внутрь чудовищного яйца — теперь было совершенно очевидно, что это именно яйцо с живым зародышем! Как специалист Алиссон знал, что его коллеги не раз находили яйца динозавров, но окаменевшие. Живых яиц не находил никто, он был первым…

— Я не хотел заявлять об этом один, — сказал Кемпер, когда они выбрались наверх, на уступ, и смотрели на останки монстра. — Да и времени, честно говоря, не было, второй месяц испытания идут одно за другим, передохнуть некогда. Мой напарник заболел, и я позвонил тебе. Кстати, когда я нашел скелет, яйца были, целые, дырки в них появились только неделю назад.

— И ты никому ничего не говорил?!

— Зачем? Здесь никто не ходит, никто не летает, кроме спецбригады, обслуживающей полигон, так что сохранность тайны обеспечена. Интересная зверюга была, а? И радиация ей нипочем!

— Похоже, она сама была радиоактивна. — Не обращая внимания на стекающий по лицу пот, Алиссон снова достал фотоаппарат и доснял пленку до конца. — Любопытно, что помогло скелету выбраться на божий свет? Судя по базальтам, это ларамийская складчатость, конец «мела» — начало палеогена…

— Опрлзень, — сказал Кемпер. — Все четыре уступа образованы оползнями, последний и обнажил скелет. Это же полигон, каждый взрыв трясет землю не хуже, чем природная стихия.

— Мезозойская эратема, — бормотал Алиссон, не слушая друга; он все еще находился в трансе. — Фанерозой… Ни триас, ни юра, ни «мел» не могли породить таких гигантов… Невозможная вещь… Даже бронтозавры не могли жить только на суше и большую часть жизни проводили в воде, а ведь весили они всего около ста тонн… Понимаешь?

Кемпер развернул палеонтолога спиной к своему открытию и повел обратно к самолету.

— Рад, что ты заинтересовался находкой, но пора и отдохнуть.

— Радиация… — продолжал бормотать Алиссон. — Может быть, все дело в радиации? Просто перед нами результат мутации, обособленная экологическая ниша? Чем не гипотеза? Впрочем, любое живое существо на Земле должно быть приспособлено к ее гравитации, это закон. Что ж, выходит, этот предвестник апокалипсиса не подчинялся законам физики? Как он таскал свое тысячетонное тело? Никакие мышцы не в состоянии этого сделать, и никакие кости не выдержат такой вес.

— Снова ты о своем. Вот он же, перед тобой, можно пощупать руками. У него кости словно из металла. Я пробовал отломать кусочек — не смог. Попытаемся взять анализы под вечер, когда немного спадет жара. Я буквально плаваю в поту, никакой регуляции в этих саванах, врет реклама…

* * *

Они с наслаждением сбросили с себя «пингвины», вымылись пропахшей пластиком и железом водой из бака, переоделись в сухое.

Алиссон никак не мог успокоиться, у него от волнения дергалось веко, а он, растирая глаз, все бормотал что-то, исписывая страницу за страницей своего корреспондентского блокнота, привезенного из Стокгольма месяц назад. Кемпер только посмеивался над проснувшимся в палеонтологе профессионалом.

В шесть часов вечера они предприняли еще один поход к скелету неизвестной твари, которой Алиссон дал название суперзавр — сверхящер. Полюбовались на плавающих в зеленом желе зародышей, готовых вот-вот явиться на свет, и попытались откопать череп суперзавра, утонувший в обломочном материале почти по шейные позвонки. Но во-первых, в скафандрах работать лопатой было неудобно, изыскатели вспотели уже через две минуты; во-вторых, для освобождения черепа нужен был по меньшей мере ковшовый экскаватор, потому что Алиссон определил длину головы суперзавра метров в пятнадцать; и в-третьих, радиация возле скелета была выше защитных свойств «пингвинов», предназначенных для работы в горячих зонах атомных реакторов подводных лодок с радиацией не выше сорока рентген в час.

И все же Алиссон сумел уловить характерные особенности строения черепа зверя и, придя в лагерь, набросал сначала его эскиз, а потом и конструкцию головы ящера. Получилось нечто экзотическое, непривычное, ни на что не похожее. Алиссон не поверил себе и сделал необходимые расчеты, но рисунок не изменился: голова суперзавра представляла собой сложный агрегат из трех подвижных рыл с рогами, причем глаз у этого монстра было тоже три — один спереди и два по бокам. Хотя вполне могло случиться, что отверстия, которые Алиссон принял за глазницы, служили для других целей.

— Ну и урод! — пробурчал потрясенный Кемпер. — Он больше похож на бурильную установку, чем на живое существо. Ничего похожего на твоих обычных динозавров.

— Обычных… — Алиссон усмехнулся. — Ты говоришь так, будто сызмальства охотился на них с луком и копьем. Знаешь, сколько видов зверья репродуцировала природа в мезозое? Около ста пятидесяти тысяч! А мы знаем, вернее, рассчитали облик всего около трех тысяч видов, то есть два процента, а раскопали и реставрировали и того меньше. Никто не может себе представить, какие чудища жили в те времена.

— Но мы же наткнулись на одно из них…

Алиссон покачал головой:

— Не уверен.

— Что?! Ты хочешь сказать, я этого монстра смастерил своими руками?

— Нет, не смастерил, сие не под силу и всему нашему институту, но у теня мелькнула мысль: вдруг наш сверхящер… не является жителем Земли?

Кемпер перестал помешивать в котелке суп из концентрата, варившийся на походной спиртовой горелке.

— Ты не оригинален. В свободное время я почитываю научно-популярную литературу и знаю, что такое панспермия. Хочешь сказать, что спора или яйцо этого зверя выпало на Землю из космоса — и он здесь родился? Лично мне нравится первая гипотеза: суперзавр — детище мутации. В истории Земли столько белых пятен, что нет смысла искать пришельцев там, где их нет. Природа — великий творец. Во всяком случае, богу с ней не сравниться.

Алиссон с проснувшимся любопытством слушал летчика, вдруг открыв в нем качества, которых еще не знал: любознательность, начитанность и способность к философским обобщениям.

— Бога нет, — сказал он. — Вернее, я в него не верю.

— Я тоже. «В мире столько безумия, что извинить бога может лишь то, что он не существует».[6]

— Не помню, кто сказал, что безумие — это избыток надежды.

— В таком случае я безумен сверх меры. — Кемпер налил в алюминиевые тарелки дымящийся суп. — Я настолько безумен, что надеюсь дожить до старости.

Алиссон покачал головой, но продолжать разговор не стал. Мысли вернулись к находке, и его снова увлекла пропасть тайны, которая крылась в появлении на свет суперзавра с живыми зародышами. Поужинав, он поднялся на небольшую пирамидальную скалу и оглядел окрестности «посадочной площадки», где приземлился их «беременный ястреб», как называл самолет палеонтолог.

Серо-белую твердь каменной пустыни уже расчертили длинные черные тени от удивительных геологических структур — даек, напоминающих огромные, будто воздвигнутые человеческими руками коричневые стены, ориентированные, как спицы гигантского колеса. Это были остатки древних лавовых потоков, излившихся через трещины в эпоху вулканизма и горообразования. Конусообразные зубовидные скалы — штоки — застыли сторожами древних вулканов, конусы которых были разрушены эрозией. Сплюснутый багровый овал солнца падал за горизонт в пелену пыли. Белый шрам — след высотного самолета делил чашу неба пополам и вонзался в солнце оперенной стрелой охотника-великана. Алиссон вдруг ощутил — не услышал, а именно ощутил — тишину пустыни: громадное пространство вздыбленного камня будто замерло в ожидании чего-то ужасного.

— А вообще-то странно, — раздался над ухом голос Кемпера.

Алиссон вздрогнул, оглянулся.

— Ты о чем?

— Странно, что в таком хаосе отыскалась приличная ровная площадка, и как раз в самом интересном с точки зрения геолога месте.

— Насчет геолога не знаю, а с точки зрения палеонтолога — точно.

— Вот я и говорю. Пошли, еще разок посмотрим издали на нашу золотую жилу и ляжем спать. Завтра утром я должен быть в воздухе, испытание ровно в двенадцать по местному. Побудешь один, а потом я за тобой прилечу.

— А тут оставаться не опасно? Если до эпицентра всего пятнадцать миль…

— Не дрейфь, взрыв подземный, тряхнет маленько, и все. Но если не хочешь оставаться, я возьму тебя с собой, хотя это прямое нарушение инструкции.

— Хорошо, останусь. Но тебе придется связаться с одним человеком в Питтсбурге, он нам понадобится.

— Кто он?

— Питер Маклин, биолог, неплохой парень… кстати, брат моей жены. Хотя он в этом не виноват.

Кемпер пожал плечами.

Антирадиационные костюмы надевать не стали, взяли только фонарь, дозиметр и фотоаппарат, зарядив его особочувствительной пленкой. Стемнело, когда они влезли на перевал и увидели мягкое, переливчатое, желто-зеленое облако свечения над полуутопленным скелетом суперзавра. Сами кости светились зеленым, а порода, земля и камни вокруг — желтым, лишь изредка в этой желтизне просверкивали алые и вишневые искры, словно тлеющие угли или сигареты. Смотреть на эту световую феерию можно было, не отрываясь, всю ночь, но Кемпер знал пределы риска.

— Очнись, Норман, здесь фон небезопасен, а лишние рентгены мне ни к чему, да и тебе тоже.

Алиссон настроил фотоаппарат, сделал с десяток снимков, и они побрели назад, высвечивая дорогу фонарем.

Перед сном Алиссон выглянул из палатки, и небо, запотевшее вокруг обломка луны перламутровым туманом, показалось ему твердым, как кость.

* * *

Кемпер улетел в десять утра, оставив Алиссону палатку, костюмы, запас концентратов и винтовку.

— А это зачем? — вяло поинтересовался Норман, которого всю ночь мучили кошмары; проснулся он в дурном расположении духа.

— Никогда не знаешь, что найдешь, что потеряешь, — усмехнулся летчик. — Пусть лежит в палатке, тебе все равно ее на себе не таскать. Захочешь посмотреть «нулевую точку» — вот тебе бинокль, забирайся на горку повыше и смотри, направление — норд. Хотя вряд ли что-нибудь увидишь, кроме разве что гейзера наэлектризованной пыли.

Самолет Кемпера, издали действительно похожий на пузатую птицу, взлетел и скрылся за облаками. В пустыню вернулась тишина, подчеркиваемая редкими посвистами ветра. Алиссон вздохнул и принялся за работу.

За два часа он успел облазить скелет суперзавра, взять образцы почвы в пластиковые пакеты, сфотографировать все детали, уповая на то, что фотопленка выдержит кратковременное пребывание в радиоактивной зоне, и с благоговейным ужасом полюбовался на зародышей внутри зловещих коконов: оба показались палеонтологу явно подросшими за ночь и теперь упирались в стенки яиц подобием лап и хвостов.

Нагруженный ворохом впечатлений, Алиссон вернулся в лагерь, вспотев так, что рубашку и штаны пришлось выжимать. Он торопливо переоделся в сухое, захватил бинокль, собираясь залезть на одну из ближайших скал-штоков, как вдруг издалека донесся нарастающий рокот, и над палаткой низко пролетел военный вертолет. Алиссон видел, как пилот с изумлением смотрит на лагерь и трясет головой. Вертолет едва не врезался в склон горы, сделал пируэт и вернулся, завис над площадкой, подняв тучу пыли. Сел. Открылась дверца, из кабины вывалился пилот в черной форме, с вычурным шлемом на голове и, подбежав к Алиссону, закричал, перекрывая шум двигателей своей машины:

— Какого дьявола ты здесь торчишь, идиот?! Через три минуты «час ноль»! Тебе что, жить надоело?!

— Я бы не сказал, — пожал плечами Алиссон. — Разве «Тайгершарк» лежит под нами?

Пилот на несколько секунд онемел, потом схватил Нормана за руку и поволок за собой. Алиссон вырвал руку, он ничего не понимал.

— В чем дело, мистер торопыга? Занимайтесь своим делом, я вам не мешаю.

Летчик смотрел на него, будто встретил разговаривающего осла.

— Парень, ты понимаешь, что говоришь? Ты из какого ведомства? Что-то я тебя раньше не встречал…

— Я тебя тоже, — буркнул Алиссон. — Меня привез Кемпер.

— Вирджин? Так ты не из бригады яйцеголовых? Чтоб я сдох! Как же вас пропустили на территорию? Что ты здесь делаешь? — Рука летчика потянулась к кобуре пистолета.

— Я русский шпион, — сказал Алиссон. — Хочу украсть секрет приготовления сдобного теста из радиоактивной пыли.

— Не шути, весельчак, не то пожалеешь, что родился. Отвечай на вопросы, когда тебя спрашивают.

— Я палеонтолог. Мой друг Кемпер обнаружил здесь скелет динозавра… пригласил меня. А что, разве сегодняшние подземные испытания чем-то отличаются от других?

Пилот вздрогнул, бросил взгляд на часы.

— О господи! Он же не знал… Осталось полминуты, не успеем взлететь. За мной! — заорал он так, что Алиссон едва не оглох, и бросился под защиту ближайшей серо-коричневой стены-дайки. Перепугавшийся Норман помчался за ним, понимая, что попал в переплет.

— Чего не знал Вирджин? — спросил он на бегу.

— «Тайгершарк» отменили, — прокричал летчик. — Вместо него сегодня испытывают подкритический «Аутбест». Худшего случая вы с Кемпером выбрать не могли.

Они залегли в углублении под монолитным выступом какой-то черной породы, летчик вспомнил о брошенном вертолете, высунулся, но тут же втиснулся обратно.

— Ну, все, перевод в другую часть обеспечен, черт бы тебя побрал!

— А что такое — подкритический? — рискнул спросить Алиссон, машинально отсчитывая оставшиеся секунды.

— Глубина залегания заряда в пределах максимального выброса. То есть вспыхнет под землей, но макушка взрыва вылезет на божий свет. А это означает, что в момент взрыва в пределах двадцатимильной зоны радиация будет на два порядка выше естественного фона… Все, время!

Где-то глубоко в недрах земли словно упал и разбился стакан — первый звук, коснувшийся слуха. За ним донесся длинный рыдающий стон, будто под неимоверной тяжестью рвались мышцы и сухожилия, ломались кости у атлета-тяжеловеса, пытавшегося справиться с весом всей планеты. А потом началось: удар, гул, треск, визг! Алиссона кинуло вверх, вниз, закачало, как на волнах, придавило. Ему показалось, что откололась скала, но это был вертолетчик, тяжелый, как его вертолет, и такой же твердый.

Встряска длилась всего пять секунд.

Гул стих, земля перестала качаться, эхо взрыва улетело умирать в пустыне.

— Встань с, меня, шкаф, — невежливо проговорил Алиссон, нащупывая шитику на темени.

Летчик вылез из убежища, прищурился на солнце и стал отряхиваться.

— Вот теперь можешь посмотреть… если еще есть охота.

Охота у Алиссона была. Сопя, он вскарабкался на скалу и в стороне, где прогремел ядерный взрыв, без бинокля увидел ровное серо-желтое поле до горизонта, пушистое, как туманная пелена. Пыль, понял он. Это же пыль! Но почему такой ровный слой?

— Собирайся, приятель, — буркнул, появляясь на скале, пилот; на пелену пыли он даже и не взглянул. — Полетишь со мной, на базе выясним, кто тебя сюда закинул, Вирджин или нет. — Глаза летчика вдруг остановились. — А это еще что такое?

Алиссон перехватил взгляд пилота, и у него непроизвольно сжались мышцы живота: над россыпью каменных обломков, курившихся пылью, торчало нечто желто-оранжево-зеленое, по форме напоминающее богомола. Он приник к окулярам бинокля и отчетливо увидел свой оживший эскиз суперзавра с кошмарной, словно сошедшей с полотен Иеронима Босха, головой: три костяных, обтянутых бородавчатой кожей нароста — не то рога, не то хоботы, не то носы, три рога сверху, три кружевных перепончатых нароста по бокам головы и под ней и один узкий и длинный глаз с вертикальным зрачком… Детеныш суперзавра переступил на месте, и Алиссон понял, что у него не четыре и не пять ног, а шесть! Плюс какой-то омерзительный выступ на груди, похожий на беловатую опухоль.

— Родился! — глухо пробормотал Норман, бледнея.

Пилот выхватил у него бинокль. Знакомое выражение изумления проступило у летчика на лице, привыкшем носить маску субординации и стандартной готовности выполнить приказ.

— Откуда здесь это чудище? О, да их два!

Рядом с первым детенышем суперзавра появился второй, почти его копия, только чуть иной расцветки.

— Они же с жирафа ростом! Ты видишь? — Ошеломленный пилот растерянно оглянулся на Алиссона. — Откуда они взялись?

— Взрыв… — пробормотал Норман, думая о своем.

— Что?! Взрыв синтезировал этих тварей?!

— Нет, радиация… волна излучения ускорила… Вернее, иницировала спусковой механизм рождения… недаром и скелет радиоактивен.

Пилот прислушался к чему-то, вдруг выругался, сунул Алиссону бинокль и начал спускаться с крутого бока скалы. Палеонтолог очнулся. С юга летел еще один вертолет, летел зигзагами, то опускаясь, то поднимаясь выше. Он искал исчезнувшего напарника.

Пилот добрался до своей машины, винты которой продолжали ленивый холостой ход, и, очевидно, связался со своими по радио, потому что второй вертолет, с двумя подвесками серебристых контейнеров, повернул в их сторону и сел рядом с первым.

Алиссон поискал глазами родившихся суперзавров, но склон осыпи был пуст, отвратительные создания скрылись за скалами. Возможно, они хотели есть…

* * *

Кемпер прилетел через час, злой и неразговорчивый. Он застал палеонтолога в компании вертолетчиков, оживленно обсуждавших какую-то проблему.

— Хелло, Вирджин, — помахал рукой один из них, без шлема, белокурый и круглолицый. — Этот парень утверждает, что он твой друг.

— Хелло, Пит. Какими ветрами вас сюда занесло? Вы же барражируете западную зону.

— Если бы не Боб, — Пит указал на летчика, первым увидевшего Алиссона, — от твоего приятеля остались бы рожки да ножки.

Кемпер мрачно погрозил кулаком небу.

— Я еще разберусь с этим сукиным сыном Рестеллом! Он должен был предупредить меня о замене по крайней мере за три дня.

Пит засмеялся. Он был молод, улыбчив и обаятелен.

— Рестелл — генерал, тебе к нему не добраться. Если хочешь сорвать злость на ком-нибудь, двинь по шее… да хотя бы Боба, ему это полезно.

Пилот, спасший Нормана, не принял шутки:

— Забирай своего приятеля, Вир, и сматывайся, не то вам обоим не поздоровится. Если Рестелл узнает, что в зону испытаний проник посторонний, он скормит тебя тем двум тварям.

— Каким тварям? — не понял Кемпер.

Пилот вытаращился на него:

— Брось разыгрывать, разве не ты их нашел?

— Они вылупились, — пояснил Алиссон, которому уже надоело быть ходячим справочником. — Детеныши суперзавра вылупились из яиц, мы их только что видели.

— Не приведи господи встретиться с ними нос к носу! — пробормотал Боб. — В общем, я буду вынужден доложить шефу о находке. Вас я не видел, — повернулся он к Алиссону. — Вирджин доставит вас в Тонопу, а там…

Алиссон отрицательно покачал головой:

— Это наша находка… Вирджина и моя. То, что она на территории полигона, не имеет значения. В научных кругах она произведет сенсацию!

— Как хотите, мое дело предупредить. Вряд ли Рестелл допустит сюда гражданских яйцеголовых.

Пилот откозырял, махнул второму летчику, и они разошлись по своим вертолетам. Через несколько минут металлические стрекозы, сделав круг над скелетом суперзавра, умчались на запад.

— Тебе это в самом деле грозит неприятностями? — спросил Алиссон, глядя вслед вертолетам.

— А черт с ними! — философски заключил Кемпер. — Работу я найду, не так уж много на свете летчиков, налетавших пять тысяч часов над радиоактивными вулканами. Не о том речь. Рестелл действительно может просто выставить нас отсюда, и тогда плакали наши денежки.

— Если бы только денежки! Это же открытие колоссального значения! Я не преувеличиваю, в науке подобное рождение динозавров из уцелевших яиц беспрецедентно! Но самое главное… — Алиссон остановился, задумавшись.

Кемпер ждал, посматривая то на него, то на свой неказистый, пузатый самолет. Наконец он не выдержал:

— Ну и что главное?

— Земная природа не могла репродуцировать таких чудовищ. У них трехлучевая симметрия, три пары ног… кости не минерализуются…

— Опять ты за свое. Сам же говорил, что никому не известно, сколько видов живых существ прошло по Земле за сотни миллионов лет. Просто твой суперзавр восприимчив к радиации, и каждый всплеск излучения от взрывов добавлял свою дозу к уже полученной, пока не сработал механизм включения наследственной информации. Знаешь, сколько в Неваде длятся атомные испытания? Более тридцати лет. Давай-ка лучше подумаем, что будем… — Кемпер не договорил.

Алиссон рывком обернулся.

Из-за черно-коричневой стены-дайки в сотне метров от них вытягивался вверх кошмарный силуэт суперзавра. Трехрылая голова размером с туловище человека, в ромбовидной броне, с массой неаппетитных деталей — наростов, бородавок, шипов — плавно поднялась на пять метров над скалой и остановилась, вперив в людей взгляд единственного глаза. Затем появилась желто-серая лапа с шестью членистыми пальцами-когтями, вцепилась в гребень скалы, за ней другая. Чудовище повернуло морду налево, на его виске пульсировал выпуклый кожистый нарост. Этот нарост вдруг лопнул внизу и оказался клапаном, приоткрывшим еще один глаз, круглый, с белым ободком и черным зрачком-щелью, но словно закрытый полупрозрачным бельмом.

— Мамма миа! — сказал Кемпер севшим голосом.

Бельмо на глазу суперзавра сползло вниз, открыв зеленоватое глазное яблоко с плавающим по нему зрачком: ящер мигнул. А затем он как-то по-птичьи быстро и гибко повернул морду к людям, нижнее рыло его выдвинулось вперед, как жвалы у насекомого, клапан, прикрывавший его, отогнулся вниз, из круглого отверстия беззвучно выметнулся голубоватый луч и впился в камень недалеко от замерших друзей; фонтан искр, шипение, треск, клуб дыма фонтаном выстрелил вверх…

Алиссон опомнился уже за самолетом Кемпера.

Летчик обогнал его, но вернулся к палатке и выдернул оттуда винтовку. Теперь оба, судорожно дыша, спрятавшись за стойками шасси, выглядывали из-за укрытия. Суперзавр не имел намерения преследовать их, он в таком же темпе, медленно и плавно, как на гидравлической тяге, перевалил через скалу, поискал что-то среди камней и уполз назад, показав свой по-насекомьи худой, но костистый и бронированный, как у древних динозавров, зад.

Кемпер отложил винтовку, сел и вытер потный лоб. Поглядел на Алиссона.

— Ты хотел что-то спросить?

— Только одно: где тут туалет?… — буркнул Алиссон. Кемпер затрясся от смеха, потом фыркнул и сам Норман.

Хохотали минуты три, потом Алиссон встал на подгибающихся ногах, помял пальцами икры.

— Ты всегда бегал лучше меня, но если эта зверюга выглянет еще раз, я в Тонопу прибегу первым. Готов биться об заклад.

Кемпер вытер слезы и сплюнул.

— Боб прав, Рестелл никого сюда не допустит, и твоим красавцем-суперзавром будут заниматься военспецы. Видал, как он в нас… лазером! Представляешь, каким он станет, когда вырастет?

Алиссон покачал головой, с сожалением констатируя, что находка уплывает из рук. Но его деятельная, склонная к авантюризму натура жаждала приключений и требовала не сдавать позиции. Первооткрывателями суперзавров были все-таки они с Вирджином, этот факт не мог бы отрицать даже всемогущий генерал Рестелл, начальник ядерного полигона Невады. И Норман решил остаться, несмотря на уговоры Кемпера вернуться в Тонопу и сообщить о находке в прессу.

Любопытство ученого оказалось сильнее инстинкта самосохранения и предвидимых осложнений с властями. К тому же Алиссон никогда не бросал начатое дело, с какими бы трудностями ни встречался.

* * *

Обещанные вертолетчиком неприятности не замедлили нахлынуть.

Уже к вечеру на площадке, приспособленной Кемпером под ВПП, сели пузатые вертолеты десантников, одетых в спецкостюмы, и дюжие молодцы в мгновение ока оцепили район со скелетом суперзавра и его ползающими детенышами. Затем прилетела группа экспертов из Таунского военного научного центра, среди которых, к счастью для Алиссона, оказался и палеонтолог Питер Кеннет, с которым он был знаком еще с университета. Только содействие Кеннета и позволило Алиссону остаться, после чего его включили в состав исследовательского отряда в качестве специалиста по фауне мезозойской эратемы.

А дальше события начали развиваться по нарастающей, в темпе брейк-данса, так что ни у кого не осталось времени спросить, что делает на атомном полигоне Норман Алиссон, палеонтолог тридцати пяти лет от роду, не являющийся штатным сотрудником команды генерала Рестелла.

«Крошки»-суперзавры росли не по дням, а по часам, обшаривая скалы, ущелья, каменные россыпи в поисках пищи, — так, во всяком случае, расшифровали их поиски исследователи. К концу второй недели с момента рождения суперзаврики достигали уже пятнадцати метров в высоту и сорока в длину. На людей и их технику они не обращали никакого внимания, только однажды отреагировали на появление рентгеновского излучателя для просвечивания пород. Алиссон был свидетелем происшествия, он работал — когда это удавалось — возле скелета взрослого суперзавра, освобождая его от камней, песка и глины, измеряя, зарисовывая, фотографируя каждую кость.

Когда прибыл вертолет с рентгеновской установкой, оба «малыша», высматривавшие что-то в скальных обнажениях к северу от своего «родильного дома», тут же поползли на «запах» церия-139, который был источником излучения в установке. Они передвигались примерно со скоростью быстро идущего человека, сочетая грацию и пластичность робота-погрузчика с резкими, неожиданными поворотами хищного насекомого и пируэтами не менее хищной птицы. При движении они крошили камень, задевая скалы твердыми шипами на лапах или шпорами на хвостах. По расчетам вес их уже достигал сорока тонн, хотя до сих пор было не ясно, что служит им источником питания.

Один из суперзавров, прозванный Стрелком за постоянную демонстрацию лазерного луча, достиг места посадки вертолета первым и, не обращая внимания на отпугивающую стрельбу — охранники палили изо всех стволов не только вверх, но и в ящеров (пули отскакивали от их бронированных панцирей), — с ходу ударил по наполовину выгруженной из грузовой кабины платформе с установкой своим голубым лучом. Экипаж вертолета и грузчики разбежались, суперзавр спустился к машине, раздавив по пути тягач. Вместе с прибывшим собратом, которого нарекли Тихоней, они исполнили вокруг вертолета сложный танец и удалились к северной границе определенной ими самими зоны. Когда летчики и специалисты, готовившие рентгеновскую установку к работе, вернулись, оказалось, что контейнер с радиоактивным церием превращен в слиток металла, а сам церий исчез. Дозиметрический контроль показал, что радиоактивность в районе вертолета и вообще в тех местах, где прошли сверхящеры, гораздо меньше, чем на других участках почвы.

Эпизод с рентгеновским микроскопом еще больше заставил Алиссона утвердиться во мнении, что суперзавры — пришельцы из космоса, чьи споры случайно оказались занесенными на планету космическим ветром. А через некоторое время в этом убедились даже твердолобые снайперы из охраны Рестелла, умеющие нажимать на курок пистолета, карабина или автомата.

Ровно через месяц после своего появления на свет суперзавры вдруг покинули зону отчуждения, которую исползали вдоль и поперек, нигде не выходя за пределы пятимильного круга с центром в районе скелета их матери (или отца — кто разберет?), и направились в пустыню по направлению к месту недавно прогремевшего ядерного взрыва. Ни пулеметно-автоматный огонь, ни атака огнеметов, ни залпы реактивных минометов не остановили их и не повредили. К этому моменту уже было известно, благодаря стараниям Алиссона, Кеннета и коллег-экспертов, что материал костей суперзавра представляет собой сложный полимер на основе боросиликатных соединений с включениями гадолиния. Этот материал был прочнее любого металла, не боялся высоких температур и не поддавался ни одному методу обработки, кроме резания плазменным лучом с температурой плазмы выше десяти тысяч градусов.

Работать вблизи радиоактивного скелета в антирадиационных скафандрах было очень нелегко, тем более что все время приходилось быть настороже, чтобы не прозевать появление «младенцев», но ученые терпели, сделали все, что было в их силах, и добыли массу невероятной, сенсационной информации. Главный же вывод, зревший подспудно день ото дня, сделал Саймон Берч, председатель комиссии, созданной из специалистов военных лабораторий Пентагона и высокопоставленных сотрудников Совета национальной безопасности. На пресс-конференции в Тонопе, куда были впервые допущены журналисты и корреспонденты центральных газет, он заявил, что полученные результаты позволяют считать родиной суперзавра не пустыню Невада, не Землю вообще, а космос!

После этого сенсация вспыхнула и загорелась буйным пламенем на страницах прессы всего мира, вызвав приток энтузиастов, жаждущих познакомиться поближе с панспермитами,[7] как стали называть молодых суперзавров.

Однако поток этих самодеятельных «исследователей» быстро иссяк, когда стало известно, что панспермиты излучают, как могильники радиоактивных отходов, до двухсот рентген в час, да еще и владеют мощным грайзером — гамма-лазером, луч которого был виден из-за эффекта переизлучения. А потом информация о суперзаврах вдруг исчезла со страниц газет и журналов, как по мановению волшебной палочки, будто перекрыли питающий сенсацию кран. Впрочем, так оно и было: спецслужбы оценили попавший в их руки живой раритет и его влияние на военную науку и нажали на соответствующие кнопки. С этих пор суперзаврами вплотную занялись профессионалы военных лабораторий, давно вырабатывавшие наравне с простыми и надежными еще и самые экзотические способы умерщвления себе подобных. Все гражданские специалисты были выдворены с территории полигона под клятву молчать обо всем, что они видели.

К удивлению Алиссона, его оставили в спецгруппе, видимо считая, что опытный палеонтолог сможет еще быть полезен. Остался и Кемпер, пересевший из кабины своего самолетика-развалюхи в кабину вертолета «Ирокез». Виделись они редко, но находили способ связи, когда обоим становилось тошно от постоянной гонки и недосыпания.

Суперзавры в это время достигли эпицентра взрыва — там зияла неглубокая, но широкая рыжая воронка диаметром в пятьсот метров. Они долго рыскали кругом, вспахав пустыню не хуже, чем сотня тракторов с плугами. Что они искали, одному богу известно, но после пахоты оба еще больше подросли и вытянулись в длину, а радиация «нулевой точки» практически исчезла, упав ниже уровня естественного природного фона.

Смотреть на драконов даже издали было жутко, никто на Земле и в кошмарных снах никогда не видел подобных созданий, и недаром один из летчиков-наблюдателей сошел с ума, когда посадил свой самолет слишком близко от монстров. Стрелок плюнул в него гамма-лучом.

Панспермиты явно эволюционировали: у них выпадали «лишние» рога и шипы, цвет кожи изменился на серый, она стала гладкой, блестящей, отражающей свет, как множество полированных металлических зеркал, зато на спинах появились какие-то гребенчатые наросты, названные по аналогии крыльями. Вес пришельцев достиг пятисот сорока тонн, и они теперь при движении проделывали широкие борозды в любой почве, в том числе и на голой скале.

В контакт с людьми они не вступали, а определить на расстоянии, разумны они или нет, было невозможно. Поэтому ученым-биологам и палеонтологам дали срочное задание определить по скелету суперзавра и останкам яиц, обладал ли он интеллектом. Алиссон отнесся к заданию скептически, но сомнениями поделился вслух только с Кемпером.

— Понимаешь, — сказал он летчику, когда тот нашел его под вечер с флягой виски «Чивас-Ригал», — мозг у суперзавра был, хотя и располагался не в голове, а на животе и у основания хвоста. По размерам он равен человеческому, однако объем мозга — еще не доказательство мыслительного процесса. Мозг тиранозавра тоже был больше человеческого, тем не менее интеллект этого хищника не превышал интеллекта современного крокодила.

— Ты выглядишь как после марафона… или трех бессонных ночей подряд. Много работы?

— Не то слово. Я забыл, когда ел и спал вовремя и спокойно. Ясно, что суперзавр свалился к нам на Землю из космоса, но почему он не смог размножиться еще в те времена, не создал популяции? Что ему помешало? Вся история мезозоя пошла бы иным путем…

Кемпер беспечно пожал плечами:

— По-моему, все очень просто: он мог жить только в условиях высокого радиоактивного фона. Рождение суперзавров в Неваде, где фон из-за испытаний выше, чем в любом другом месте земного шара, тому подтверждение.

Алиссон внимательно посмотрел на собеседника.

— Наверное, ты прав, — изрек он наконец. — Кстати, такое совпадение весьма символично: это кошмарное существо, ярко выраженный носитель вселенского зла, с виду хотя бы, аналогов которому не нашло даже человеческое воображение, могло родиться только здесь, на ядерном полигоне, призванном совершенствовать орудия уничтожения рода человеческого, и только в нашу эпоху, эпоху зла и насилия. — Алиссон зябко потер руку об руку.

— Калиюга, — пробормотал Кемпер.

— Что?

— Калиюга, с древнеиндийского — эпоха греха и порока, началась за три тысячи лет до нашей эры. Но я с тобой не согласен.

— В чем?

— Суперзавр, конечно, страшен, слов нет. — Вирджин передернул плечами, коротко рассмеялся. — Даже когда о нем вспоминаешь — и то мороз по коже! Но я не назвал бы его носителем вселенского зла, это чисто психологическая оценка, сформированная нашим, человеческим страхом. Может быть, с его точки зрения, именно мы, люди, являемся носителями зла Смотря с какой стороны поглядеть.

Алиссон вскрыл жестянку с кока-колой, достал бутерброды в целлофане.

— Где они сегодня?

— Ползут по направлению к Уилер-Пик, из-за чего спецы Пентагона стоят на ушах.

— Почему? Боятся, что панспермиты не вернутся в «резервацию»?

— И этого тоже, но главное, что в сорока девяти милях от Уилер-Пик готовится очередное ядерное испытание по программе «Черный огонь»: в шахте на глубине в полмили упрятана миленькая штучка мощностью в двести пятьдесят килотонн.

— Ты хочешь сказать… — Алиссон перестал жевать.

Кемпер кивнул:

— Соображаешь. Суперзавры учуяли радиацию заряда Помнишь, как они сожрали контейнер с церием для рентгеновского интроскопа?

Алиссон присвистнул.

— В таком случае им каюк. Твой Рестелл не станет ждать, пока драконы полезут в шахту, он их уничтожит.

— Не знаю, — вздохнул Кемпер, мрачнея. — Что-то мало верится. Если бы ты их видел! — Он внимательно посмотрел на осунувшееся лицо палеонтолога. — Не жалеешь, что я тебя сюда притащил? Рассчитывал подзаработать, а вместо этого получилось…

Алиссон покачал головой, в свою очередь вглядываясь в лицо друга с запавшими глазами, обветренное, с острыми, туго обтянутыми кожей скулами.

— Тебе, я вижу, тоже достается. А я получил больше, чем хотел, — удивительную, хотя и жутковатую тайну, перевернувшую умы. К тому же шеф обещал мне за информацию золотые горы… А жаль, если Рестелл их уничтожит…

Они вышли из алюминиевого домика, одного из десятка ему подобных, в котором жили члены экспедиции. Снаружи было жарко, душно, несмотря на порывистый ветер, приносивший из пустыни запахи раскаленного камня, гудрона, сгоревшего пороха и пыли.

Где-то в пятидесяти милях отсюда пробивали свою дорогу в скалах ужасные, ни на что не похожие, несчастные существа, случайно возрожденные злой волей человека и совсем не случайно приговоренные этой же волей к уничтожению…

* * *

Суперзавры достигли Уилер-Пик спустя двое суток.

С холодным и жутким спокойствием они расстреляли танковый взвод, вызванный Рестеллом и переброшенный по воздуху для охраны подготовленной к взрыву шахты, прошли минное поле и огненную напалмовую полосу, спустились в долину с палаточным городком, откуда были спешно эвакуированы инженеры и рабочие-строители. Рестелл вынужден был приказать бригаде охраны полигона обстрелять район дивизионом реактивных установок залпового огня.

Когда стена земли, раздробленного в щебень камня, пыли и дыма осела, взорам наблюдателей-вертолетчиков, среди которых был и Кемпер, предстали живые и невредимые с виду панспермиты, деловито расширяющие устье шахты. Взрывы ракет, начиненных обычным ВВ, были для них не более чем комариные укусы для человека.

Генерал Рестелл недаром заслужил репутацию жестокого и решительного человека, способного на любые средства ради достижения цели, но и он не отважился отдать приказ нанести по месту предполагаемого испытания бомбовый удар. Пока он созванивался с Вашингтоном, пока министр обороны совещался с начальниками штабов и президентом, суперзавры добрались к нижнему залу на дне шахты, где был установлен контейнер с ядерным зарядом.

В центр управления полигоном срочно прибыли представитель Пентагона адмирал Киллер и сенатор Джайлс, председатель сенатской комиссии по делам вооружений. Они успели насмотреться на деятельность суперзавров сверху, прежде чем те скрылись под землей, и оценили их мощь, упорство, неземное величие и потрясающее уродство; хотя, если разобраться, вопрос красоты и уродства спорен, а для животного мира термин «красота» и вовсе означает целесообразность формы тела, гармонию функциональной деятельности, доведенную эволюцией до совершенства. После этого потрясенные адмирал и сенатор принялись звонить каждый в свои колокола, в том числе и президенту, всколыхнув застоявшееся болото самоуспокоенности и уверенности в национальном превосходстве над любым противником.

На полигон прилетела целая бригада высокопоставленных официальных лиц под руководством заместителя министра обороны по научным исследованиям и разработкам. Она застала суперзавров уже в пути: панспермиты проникли в зал с ядерным устройством — никто не рискнул его взорвать — и похитили урановый зародыш и контейнер-бланкет со смесью дейтерия и трития. Что произошло под землей на глубине в полмили, никто, конечно, не видел, но когда после ухода ящеров в развороченную шахту спустились каскадеры-ядерщики, они обнаружили изуродованные останки оборудования и пустую скорлупу камеры, где находился заряд. И ноль радиоактивности.

Суперзавров пытались задержать на выходе из шахты: устроили ракетно-пушечный ад, применили боевые лазеры, но все было напрасно — бронированные колоссы прошли огневую завесу без видимых усилий и остановок. Похоже, страха они не знали.

Спустя сутки беспрерывных совещаний и полетов над неутомимо ползущими через пустыню и еще более подросшими сверхящерами над Невадой появился бомбардировщик В-1В и сбросил на них вакуум-бомбу класса «Зеро».[8] Взрыв превратил уголок дикой горной местности со множеством острозубых скал, пещер, ям, стенок и барьеров в идеально ровный круг диаметром около километра, в пыль раскрошив все, что возвышалось над землей больше чем на сантиметр. И все же панспермиты уцелели.

Сначала наблюдатели подумали, что звери убиты: они распластались на голой скальной площадке и не двигались, вцепившись всеми шестью лапами в камень. В лагере, следовавшем за пришельцами в пределах радарной видимости, среди военспецов вспыхнуло ликование, длившееся полчаса ровно. Но суперзавры опомнились, зашевелились, пришли в себя, забавно ощупывая друг друга хвостами. Несколько часов они сидели на месте, занимаясь какими-то таинственными приготовлениями, — может быть, залечивали раны, — а потом вдруг один за другим сбили три вертолета с наблюдателями, кружившие на двухкилометровой высоте. Летчики погибли. С этого момента сверхдраконы не подпускали к себе никого ближе, чем на восемь километров, и увеличили скорость бега. Когда эксперты установили направление их движения, в лагере началась тихая паника: чудовищные твари через три-четыре дня должны были достичь каньона возле Коннорс-Пик, где шла подготовка к еще одному подземному ядерному испытанию в рамках «Черного огня». Как мрачно пошутил адмирал Киллер, пришельцы явно были «агентами Кремля», которые решили сорвать программу СОИ любыми средствами.

Шутка адмирала вызвала неожиданный резонанс в мире, выйдя за пределы штата Невада. У журналистов соцстран она вызвала ироническую улыбку, а корреспондентов радио и телекомпаний самих США обуял гомерический хохот. На страницах газет и журналов появились десятки фельетонов, насыщенных убийственным ковбойским юмором, статей и рассказов «очевидцев». Обыватель тоже хохотал над хлесткими фразами типа: «Еще никто и никогда не воевал с динозаврами, но Америка и в этом опередила мир, подтвердив свое историческое предназначение», обыватель пересказывал анекдоты и слухи и веселился, находясь в абсолютном неведении относительно реальных обстоятельств дела. К сожалению, и в политических кругах не нашлось деятеля, кто трезво оценил бы обстановку и сделал надлежащие выводы. В Пентагоне, да и среди администрации страны, все еще бытовало мнение, что военные вполне контролируют положение и вся эта шумиха вокруг двух оживших реликтов эпохи мезозоя не стоит выеденного яйца.

* * *

Суперзавры прошли последний ракетный заслон перед шахтой в ущелье у Коннорс-Пик и через день уничтожили ядерный заряд, предназначенный для испытаний рентгеновского лазера с ядерной накачкой. К этому времени их рост достиг сорока трех, а длина от носа до кончика хвоста превысила двести метров. Они были гораздо больше не только самых крупных живых существ на Земле, но и превосходили все созданные человеком передвигающиеся по суше механизмы. В Пентагоне все еще искали оружие, способное уничтожить монстров, испытывая на панспермитах весь имеющийся в наличии арсенал, в том числе экспериментальный, биологический.

Прозрение не наступило, даже когда ни лазерные пушки, ни электромагнитные снаряды с высокой скоростью полета, ни ядохимикаты и самые страшные из животных и растительных ядов не оказали на чужих зверей никакого воздействия. Суперзавры раздавили еще две шахты с подготовленными к взрыву устройствами, и полигон опустел. Рестелл, не дожидаясь разрешения сверху, отдал приказ эвакуировать оставшиеся установки. Но на границе штатов Невады и Юты располагался секретный завод по переработке урановой руды, и суперзавры повернули туда. Страна перестала хохотать и затаила дыхание. Рестелл получил официальное разрешение применить для уничтожения чудовищ атомную бомбу.

И лишь один человек из всех причастных к этому делу догадался, к чему может привести ядерный взрыв, — Норман Алиссон.

Он нашел Кемпера возле одного из вертолетов в компании летчиков, обменивающихся впечатлениями последних рейдов на северо-восток Невады. Это был передовой отряд наблюдателей, следовавший за суперзаврами по пятам на минимально возможном расстоянии. В компании царил дух бравады, непритязательного юмора и снисходительного терпения: каждый ждал своей очереди рассказчика, отвечая смехом на неуклюжие остроты других. Алиссон послушал с минуту треп очередного остряка и выдернул Вирджина из толпы.

— Вир, надо помешать ядерной атаке на суперзавров.

В глазах Кемпера погасли искорки смеха. Он повертел пальцем у виска.

— Ты что, совсем свихнулся там, у скелета? Кстати, как ты сюда попал?

— С почтой, — отмахнулся Алиссон. — Если не остановить бомбардировку, произойдет нечто ужасное.

Кемпер внимательно оглядел напряженное лицо друга, покачал головой:

— Это невозможно.

— Но это необходимо, пока еще есть время. Помнишь, какими родились панспермиты?

— Конечно. Футов по двадцать…

— Дело не в размерах. Они двигались не так, как сейчас, гораздо медленнее и плавнее. А когда сожрали начинку рентгеновского интроскопа — радиоактивный церий, сразу стали активнее, повеселели. Помнишь?

Кемпер неуверенно почесал затылок:

— Да вроде бы…

— Это факт. Каждый раз, как они находили очаги радиации, в «нулевых точках» или в шахтах, подготовленных к испытаниям, скорость их жизни убыстрялась, я проверил. То есть вне зон с повышенным радиоактивным фоном они мерзнут, остывают. Понимаешь? А чем больше мощность излучения, тем выше темпы их роста, активность, скорость процессов обмена, реакция, сила. В сочетании с практической неуязвимостью… Представь, что будет, когда взорвется бомба: они наконец-то насытятся энергией и… черт знает, куда отправятся потом и что натворят.

Летчик хмыкнул, искоса поглядывая на еле сдерживающего волнение Алиссона, начертил носком ботинка женский профиль и стер.

— Логично. Хотя я и не верю, что суперзавры выдержат ядерный взрыв. А велика все же потенция у природы! — воскликнул он вдруг с восхищением. — Моей фантазии никогда бы не хватило нарисовать таких монстров! Живые атомные поглотители! Их надо оставить в живых хотя бы для того, чтобы они очищали землю от радиации. Экономический эффект будет колоссальный! Неужели в космосе могут обитать еще более жуткие формы жизни?

— По-моему, одни мы с тобой и способны удивляться, — хмуро проговорил Алиссон. — Даже в среде ученых любопытных романтиков — один-два на сотню, все больше прагматики, меркантильные дельцы да расчетливые препараторы. Не отвлекайся, думай, что делать.

Кемпер снова почесал затылок и превратился в деловитого и рассудительного человека.

— Нужен деятель масштаба государства, который может убедить Пентагон отменить атаку. Рестелл не годится, он зажат рамками устава, и кругозор его узок, к тому же он не станет вас слушать. Адмирал Киллер? Не знаю, мне он не понравился: эдакая высокомерная жердь с благородной сединой, да и фамилия у него чертовски убедительна.[9] Может быть, Джайлс?

— Кто это?

— Сенатор, председатель комиссии по делам вооружений. Похож на борца-профессионала, но не дурак, судя по отзывам. Попробуем прорваться к нему.

Кемпер вскочил и, не оглядываясь, пошел к фургону с радиостанцией. Алиссон, давно привыкший к манере Вирджина ставить задачу и тут же ее решать, поспешил следом.

Летчик задержался в фургоне на две минуты.

— Порядок, я выяснил: Джайлс и вся его свита находятся сейчас у Коннорс-Пик, изучают следы наших милых динозавриков. Жаль, что замминистра обороны уже улетел, а то можно было бы обратиться к нему.

Не давая Алиссону опомниться, Кемпер энергично зашагал к вертолету, крикнув на ходу в толпу развлекающихся пилотов:

— Боб, я по вызову Рестелла, буду через час-полтора, предупреди майора, когда вернется.

Через несколько минут они были в воздухе. Мощный двухвинтовой «Ирокез» понес их над угрюмым морщинистым телом пустыни на юго-запад, к горному кряжу Коннорс-Пик. Через весь каменный щит, то пропадая в нагромождениях скал, то появляясь на ровной поверхности, тянулись рядом четыре характерных борозды — следы проползших здесь драконов.

Все сорок минут полета молчали. Только сажая вертолет возле шеренги таких же машин с одной стороны и стада бронетранспортеров — с другой, Кемпер спросил:

— Ты уверен в своих расчетах?

Алиссон выдержал его взгляд.

— Это не расчеты, это логика и прогноз. Но я уверен, что не ошибся в выкладках.

Пробиться на прием к Джайлсу оказалось очень и очень непросто.

Под конец двухминутной речи, которую Алиссон держал перед сенатором, он заметил среди присутствующих известного физика, лауреата Лоуренсовской премии доктора Хойла и сбился, кое-как завершив выступление. Однако именно доктор Хойл и поддержал идею Алиссона.

— Я тоже думал над этим, — признался вдруг этот коротышка с помятым, заурядным лицом, но умными и живыми глазами. — По правде сказать, я не верю, что панспермиты выдержат ядерный взрыв. Каковыми бы ни были их способности поглощать и аккумулировать излучение, радиацию такой плотности и в таком широком диапазоне им не переварить, они захлебнутся. С другой стороны, мы о них почти ничего не знаем, поэтому правомочна любая гипотеза. Да и жаль терять такие объекты для исследования. Сверхассенизаторы, стопроцентно утилизирующие самые страшные из отходов человеческой деятельности — радиоактивные шлаки, нужны человечеству не меньше, чем ядерное оружие. А что вы предлагаете, доктор Алиссон?

— Давайте порассуждаем, — сказал хрипло Норман. — С большим процентом вероятности, будем говорить так, суперзавры привыкли жить в радиоактивной среде с очень большой интенсивностью излучения. Судя по тем данным, которыми мы располагаем после изучения останков их спор и скелета взрослого ящера, они чувствуют себя прекрасно даже при излучении в тысячу рентген в час. Чем меньше интенсивность, тем им холоднее, тем медленнее идут процессы обмена и уменьшаются запасы энергии.

— Логично, — кивнул Хойл. — Вы предлагаете создать вокруг них зону без излучения? Как это сделать практически? Но допустим, мы создадим такую зону, заэкранизируем. Как вы заставите их находиться в ней? До того момента, как у них кончатся жизненные запасы?

— Охлаждение… — Голос сел, и Норман вынужден был повторить. — Надо попробовать охлаждение…

Хойл первым догадался, в чем состояла идея палеонтолога.

— Верно! — воскликнул он. — Глубокое охлаждение! Давайте-ка попытаемся заморозить их, понизить температуру воздуха вокруг них хотя бы до точки замерзания азота. Думаю, недостатка средств для подобных экспериментов наши бравые водители, оплот мира и процветания, не испытывают.

Последние слова доктор произнес с иронией, отчего Алиссон проникся к нему симпатией. Хойл был одним из тех ученых, которые довольно резко выступали против вывода оружия в космос и против ядерных испытаний.

— Лаборатория Винса в Льяно, которая занимается генераторами холода, совсем недавно испытала свои «коулстоидж» в горах, — сказал Джайлс — Я читал отчет. За три минуты один генератор превратил в лед участок горной реки длиной в триста ярдов. Благодарю за отличную мысль, доктор Алиссон! Но почему вы все время хмуритесь?

— Да жалко мне их! — с досадой сказал Алиссон.

— Кого, простите?

— «Малышей»! Они-то не виноваты, что родились здесь, в Неваде. К тому же мы сами спровоцировали их роды.

Джайлс с изумлением посмотрел на помрачневшего палеонтолога.

* * *

Спустя сутки на полигон в район Коннорс-Пик были доставлены из Льяно серебристые контейнеры, похожие на цистерны для горючего, — экспериментальные криогенераторы мгновенного действия, детище одной из секретных лабораторий, работавших над применением любых изобретений в военных целях.

Алиссон все еще гостил у Кемпера, слетав с ним раза два на патрулирование у границы зоны поражения — в девяти километрах от неутомимо двигающихся к намеченной цели суперзавров. Он знал, что готовится операция двойного удара: вместе с бомбометанием криогенераторов рассчитывали сбросить и ядерную бомбу, если холод не остановит ползущих гигантов. Еще через день все было готово для начала операции.

И тут суперзавры остановились. До завода «Эр-зет», перерабатывающего руды ураноторианита, оставалось еще пятьсот с лишним километров.

Замерли в ожидании «непогрешимая» военная машина Пентагона, бездумно потрясающая мускулами, обслуживаемая компанией бравых ребят из всех родов войск, и коллектив ученых и инженерно-технических работников, призванный объяснить все тайны природы и поставить их на службу богу войны. Гипотезы одна невероятнее другой кипящей пеной обрушились на головы благодарных слушателей, с помутневшими взорами и раскрытыми ртами внимавших ораторам. Одна из них была интересна, выдвинул ее молодой биолог из Пенсильванского университета: перехватив радиоразговоры, суперзавры поняли, что их хотят уничтожить, и остановились посовещаться, что делать дальше. Таким образом, гипотеза предполагала наличие у неземных драконов разума.

— Вот увидите, — размахивал руками биолог, — они через день-другой пойдут на контакт, сдадутся в плен и примут все наши условия.

В другой гипотезе утверждалось, что драконы просто оголодали и отдыхают, в третьей — что они решили не идти к заводу из-за недостаточного запаса энергии, все-таки на двухсоткилометровый переход ее ушло немало. Были еще и четвертая, и пятая, и двадцать пятая гипотезы, и все они оказались несостоятельными.

На третий день таинственного сидения почти в полной неподвижности в глубокой вулканической воронке панцири суперзавров почернели, стали трескаться, словно хитиновая скорлупа личинок майских жуков, и из этой «скорлупы» выползли обновленные, похудевшие, в ярко-оранжевой броне панспермиты. У них теперь почти отсутствовал хвост, а жуткие наросты на спине превратились… в громадные перепончатые полупрозрачные крылья! Когда один из драконов, словно пробуя, расправил эти крылья, все смотревшие телепередачу в лагере ахнули, пораженные красотой вспыхнувших бликов и радуг.

— Я почему-то ждал подобной трансформации, — признался Кемпер Норману; они смотрели телевизор у себя в палатке. — Вспомнил рассказ одного из наших фэнов про куколку. Правда, от того, что у них выросли крылья, драконы не стали намного красивее и симпатичнее.

— Зрелище притягивающее и одновременно отталкивающее, — согласился Алиссон. — Но меня больше пугает, что они способны приспосабливаться к чужим условиям. Прогрессируют, исчадия ада, причем с такой быстротой, какая и не снилась нашим земным организмам. Что-то будет дальше?

— Как ты думаешь, они взлетят?

— Вряд ли, уж больно велика их масса, никакие крылья не потянут, да и энергии для полета нужно уйма. Я вообще думаю, что это не крылья.

— А что?

— Ну-у… фотоэлементные батареи, например, для подзарядки внутренних аккумуляторов от солнечного излучения. Или зонтик для защиты от ядерного взрыва.

— Шутишь.

— Нисколько. Они приспосабливаются, а механизмами приспособления ведают инстинкты, которые ничего не делают впустую. Крылья для таких махин в нашей жиденькой атмосфере были бы явной ошибкой эволюции, создавшей сверхъящеров.

Алиссон оказался прав.

Когда панспермиты раскрыли крылья и просидели без движения еще двое суток под солнцем, ученые сошлись во мнении, что крылья — поглотители солнечной радиации. Но главная сенсация открылась позже, когда суперзавры, утолив энергетический голод, снова двинулись в горы по направлению к «Эр-зет». Слетевшиеся к останкам их скорлупы, как воронья стая, армейские эксперты и ученые обнаружили под скорлупой… два пятиметровых свеженьких яйца, излучающих радиацию, как обнаженный атомный реактор, и похожие на граненые кристаллы хрусталя!

Вот тут-то впервые Алиссон и почувствовал страх, сначала необъяснимый, темный, словно внушенный кем-то, а потом ему нашлось основание: суперзавры несли реальную угрозу всему живому на Земле, потому что размножались, откладывая яйца. Дай им подходящие условия при их неуязвимости — и через несколько десятков лет от рода хомо сапиенс не останется ничего, кроме следов его деятельности, да и то ненадолго. Попытается ли природа после этого воспитать на Земле новый разум? Хотя бы в этих чудовищах — полуящерах, полунасекомых, полуптицах?

* * *

В понедельник утром 2 сентября на полигон прибыл президент. Понаблюдав на экране телемонитора за ползущими, все сокрушающими на своем пути панспермитами и рассмотрев в бинокль их странные, похожие на сростки кристаллов яйца, он скомандовал начать бомбардировку.

С аэродрома базы ВВС «Найтхилл» стартовал сверхзвуковой бомбардировщик В-111 и, достигнув цели за полчаса, с высоты в десять километров сбросил три серебристых контейнера размером с железнодорожную цистерну. Спустя положенное число секунд контейнеры распустили бутоны парашютов и опустились в точном соответствии с расчетом компьютеров бомбометания — вокруг крушащих скалы гигантов. В ту же секунду сработали замки криогенераторов, и от всех трех цистерн взметнулись ввысь султаны искрящегося белого тумана.

Туман в несколько секунд расползся по площади круга с центром под замершими суперзаврами, утопил их по брюхо, стал подниматься вверх, как пена в кастрюле с закипевшим молоком, и наконец накрыл их с головой. С высоты беспилотного вертолета с телекамерами было теперь видно только громадное пухлое облако в месте падения криогенераторов, продолжавшее увеличиваться в размерах.

Над пустыней внезапно пронесся шквал, подняв в воздух тонны пыли и песка: переохлажденная масса воздуха породила барометрическую волну из-за резкого падения давления. Над облаком стала конденсироваться влага, и вскоре весь район, обезображенный как естественными вулканическими взрывами миллионы лет назад, так и искусственными, скрылся под пеленой тумана. Впервые в пустыне за многие годы прогремел гром не взрыва, а от самой обыкновенной молнии.

Алиссон вместе с остальными оставшимися не у дел специалистами смотрел за происходящим на экране армейской телесистемы. У него от волнения мерзли ноги и все время тянуло сказать какую-нибудь «умную» фразу, но он сдерживался. Кемпер улетел на задание, а с другими летчиками и зубрами науки разговаривать не хотелось.

Туман рассеялся только через два часа с четвертью, открыв жадным взорам людей изменившийся до неузнаваемости ландшафт: в радиусе километра поверхность плоскогорья была покрыта сверкающей коркой льда, превратившей застывших без движения суперзавров в ледяные изваяния.

В толпе, окружившей телемонитор, послышались крики ликования и одобрительный гул. Техника не подкачала, исполнители не подвели, оказались на высоте, да здравствует головастый парень, придумавший затею с охлаждением! Знай наших, боже, храни Америку!

Один лишь Алиссон, тот самый «головастый» парень, не радовался вместе со всеми, ему было жаль несчастных драконов, абсолютно чуждых всему земному, страшных, сильных, не знавших пределов своей мощи, но столкнувшихся, на свою беду, с жестокостью и беспощадностью повелителя Земли, который тоже не знал пределов, и прежде всего пределов своей злобы, цинизма и ненависти к любому, кто не подчинился его воле — будь то природа или себе подобное существо. Впрочем, поправил себя ради иронической объективности Алиссон, такое возможно не только в свободной и великой стране, но и в любой другой, способной защищать свои интересы всеми доступными ей средствами.

— А ты чего не радуешься, приятель? — хлопнул Нормана по плечу детина в куртке на молниях. — Здорово мы их приморозили! А выйдем в космос — всех гадов передавим!

«Дурак — зародыш конца мира», — подумал Алиссон словами Тэффи, но вслух сказал другое:

— Бедный Йорик!..

* * *

Лед на панспермитах растаял к утру, но они не шевелились, став из ярко-оранжевых тускло-желтыми. Однако даже такие — неподвижные, молчаливые, мертвые — они внушали ужас, отвращение и одновременно благоговейный трепет своей несхожестью с земными формами жизни, мощью и неземным уродством. При долгом созерцании чудовищ человека вдруг поражала мысль о невероятной, чуть ли не противоестественной приспособляемости жизни к любым природным условиям, готовности выжить любой ценой: либо ценой отказа от разума — и тогда возникали колоссы вроде динозавров на Земле и суперзавров в космосе, либо ценой приобретения разума — и тогда появлялись существа вроде людей, сильные только волей к победе и умением переделывать условия существования…

Примерно такие мысли бродили в голове Алиссона, когда его вместе с другими «яйцеголовыми» доставил к застывшим тушам на вертолете Кемпер.

Это была третья группа специалистов, направленная в район замороженных панспермитов после того, как военные обстреляли драконов ракетами и ничего не произошло.

От застывших колоссов, да и от земли, от каменных складок несло могильным холодом, с близких холмов дул пронизывающий ветер. Поправляя прозрачные шлемы, пояса и рукавицы антирадиационных комбинезонов, ученые и эксперты разошлись вдоль погрязших в каменной осыпи тел, каждый со своими приборами и инструментом. Им разрешалось работать возле суперзавров не более сорока — пятидесяти минут, потому что тела ящеров излучали около двухсот сорока рентген в час.

Вообще-то Алиссону делать здесь было нечего, но он не хотел оставаться в лагере и упросил организатора экспедиции взять его с собой. Теперь он пожалел, что не остался в теплой палатке: выдержать пытку холодом даже в скафандре с подогревом больше десяти минут не было никакой возможности.

Кемпер понял состояние друга раньше, чем тот пожаловался на непогоду. Он отвел Нормана в кабину, дал ему поддеть под балахон свитер и второй шлем с наушниками, и Алиссон повеселел.

— Знаешь что, давай попробуем взобраться? — внезапно загорелся он, кивая на суперзавров.

Кемпер поглядел на живые некогда горы, загородившие половину небосклона, и… согласился.

— Только возьми фотоаппарат, запечатлеем друг друга на память, такого трофея не было ни у одного охотника. Хотя мне их тоже немного жаль, как-никак мы их крестники.

Они вооружились связками веревок, кошками, карабинами для зажима бечевы и выступили в поход. «Покорение трупов» решили начать с одной из лап средней пары, где было больше шансов уцепиться за неровности рельефа.

Суперзавры, очевидно, при внезапном похолодании пытались сжаться, сохранить тепло, закрыться своими перепончатыми крыльями да так и застыли, прижимаясь брюхом к земле, втянув хвост, стискивая передними лапами шею и уронив голову. И все равно высота их холки — кружевного «воротника» на шее — достигала шестидесяти метров, высоты двадцатиэтажного дома!

Вблизи броня сверхящеров оказалась пластинчатой, состоящей из выпуклых граненых ромбов, полупрозрачных, словно шлифованные драгоценные камни. В глубине каждой пластинки горел тусклый желтый огонек. Кемпер постучал щупом по броне, вызвав тонкий, поющий, стеклянно-металлический звук.

— Сезам, откройся! — пробормотал Алиссон, невольно съеживаясь, ожидая, что гигант шевельнется в ответ и оставит от них мокрое место.

Но все оставалось по-прежнему. В наушниках рации гнусавил голос руководителя группы, дающего указания экспертам.

— Ходят слухи, — обронил Кемпер, с некоторым сомнением глядя вверх, на крутой круп суперзавра, — что наш знакомый доктор Хойл обратился к русским с предложением поломать голову над проблемой суперзавров, и какой-то русский физик предложил нашим воякам хорошую идею.

— Не слышал. Что за идея?

— Чтобы удержать драконов в «загоне» — скармливать им понемногу в центре Невады радиоактивные шлаки, отходы топлива из ядерных реакторов. Неплохая идея?

— Неплохая, но подана слишком поздно.

— В том-то и дело, что физик предложил ее до бомбардировки драконов криогенераторами. Ну что, поехали?

Под верещание счетчика Гейгера Кемпер первый полез на согнутый крючкообразный палец лапы, судорожно вцепившийся в скалу.

Никто не обратил внимания на действия «альпинистов», каждый торопился сделать свою работу, зная, что второй раз попасть сюда будет очень сложно.

Подъем был не очень трудным, однако «скалолазы» очень скоро поняли, что грани выпуклых чешуек брони суперзавров не только твердые, но и чрезвычайно острые. Сначала Алиссон, неловко повернувшись, начисто срезал каблук сапога на левой ноге, потом Кемпер порвал ткань скафандра на колене, и, наконец, порвалась веревка, неудачно скользнувшая по острой шпоре на сгибе «локтя» суперзавра. Пришлось сбавить темп подъема, и Алиссон подумал, что у них не останется времени на спуск, когда будет дана команда рассаживаться по вертолетам.

И Кемпер подумал о том же, но отступать было не в его правилах.

Они взобрались уже на первый горб суперзавра, от которого начинались гребенчатые наросты, переходящие в крылья, когда Алиссон вдруг обратил внимание на мерные звуки, даже не звуки — сотрясения, ощутимые руками и ногами, исходившие из тела ящера. Палеонтолог остановился и прислушался: глухой, едва слышимый удар, короткое сотрясение брони, тишина пять секунд и снова удар, сотрясение…

— Господи!.. — пробормотал он.

— Что? — оглянулся Кемпер, шедший на четыре метра выше. — Поднимайся, чего остановился? Не успеем добраться до головы.

— Погоди… Прижмись к шкуре и послушай.

Летчик приник грудью к уродливому выступу, замер, потом спросил, не меняя позы:

— Что это?

Алиссон сел, его не держали ноги, и сказал глухо:

— Вероятно, это его сердце, Вир. Он жив, черт возьми! Надо немедленно уходить… дать сигнал… он может очнуться в любую минуту.

— Не паникуй. — Кемпер и в этой ситуации не потерял присутствия духа. Нащупав пряжку ларингофона на шее, он позвал: — Берринджер, майор Берринджер, где вы?

— В чем дело? — послышался в наушниках бас командира звена вертолетов. — Кто меня зовет?

— Пилот Кемпер. Сэр, немедленно дайте сигнал тревоги и заберите людей.

— Что за шутки, Вирджин?

— Сэр, шутками здесь не пахнет. У него бьется сердце!

— У кого? У Растелла?

— Идиот! — вырвалось у Алиссона. — Майор, оставьте свой юмор, у суперзавра бьется сердце, понимаете?! Он жив! Включайте тревогу и эвакуируйте людей, пока…

По телу ящера пробежала судорога, едва не сбросив «восходителей» с тридцатиметровой высоты. В эфире наступила полная тишина, сменившаяся через мгновение паническими криками. А еще спустя мгновение леденящий душу вопль сирены перекрыл все остальные звуки.

— Держись! — рявкнул Кемпер, цепляясь за веревку.

Толчок поколебал корпус суперзавра — это выпрямилась передняя правая нога, еще толчок — пошла левая. Два толчка подряд, затем серия металлических ударов следом, визг раздираемого камня, и над вцепившимися в наросты на шкуре панспермита людьми вознеслась его кошмарная голова!

Где-то взревели двигатели вертолетов, прозвучали автоматные очереди: у кого-то не выдержали нервы.

— Делай, как я!

Кемпер заскользил по веревке вниз, до бедра суперзавра. Затем оттолкнулся от него и снова заскользил вниз. Алиссон без колебаний последовал за летчиком.

Им удалось кое-как спуститься на землю, но убежать они не успели: пансперсмит — это был Стрелок — повернул голову в их сторону.

Две минуты (Алиссону показалось, что прошла целая вечность) они, не двигаясь, смотрели друг на друга — люди и чудовищный пришелец; боковые глаза-радары суперзавра были закрыты, а центральный отсвечивал прозрачной влагой, словно ящер плакал. Но в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы, ни ненависти, только недоумение и боль. Волна судороги пробежала по его телу, подняв металлический перезвон.

Суматоха у вертолетов улеглась, крики стихли, два из них поднялись в воздух, за ними третий. Суперзавр перевел взгляд на них, но не сделал ни одного выстрела из своей носовой «гамма-пушки», потом снова повернулся к оставшимся землянам, дернул крылом и… отвернулся! Вернее, повернулся к начинавшему просыпаться напарнику.

— Пошли, Норман, — едва прохрипел Кемпер. — Кажется, он нас отпустил.

— Зачем? — подчеркнуто спокойно осведомился Алиссон. — Мы никуда не успеем уйти.

— Почему? Если тихонько отойти к ущелью…

— Я не о том. Драконы нас, может, и не тронут, они более великодушны, чем Рестелл и компания.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что операция «Двойной удар» вступила в завершающую стадию.

— А-а… — сказал, помолчав, Кемпер. — Я и забыл. Но, может быть, Джайлс и… этот, Киллер, не станут бросать атомную бомбу? А? Подождем?

— Что нам остается?

Обменявшись улыбками, они отошли на две сотни метров, сели на камни и стали наблюдать за действиями суперзавров, не знавших за собой никакой вины, кроме факта рождения в неположенном месте в эпоху, которую сами же люди назвали «калиюга»…

Виктор Суханов

МИНИ-ФУТБОЛ НА МАРОСЕЙКЕ

В те не очень сытные послевоенные времена не существовало словосочетаний вроде «мини-юбки» или «мини-футбол». И было бы странным, если бы тогда кто-нибудь их придумал. Но если после ужасов только что закончившейся войны сверхукороченные женские одеяния не входили в число повседневных людских забот, то игра, получившая позднее название «мини-футбол», была весьма популярна. На пустырях и во дворах, от крайнего севера до крайнего юга обутое, полуобутое или босоногое несовершеннолетнее мужское население с большим азартом гоняло ногами мячи на небольших площадках, к которым сегодня можно было бы применить слово «мини». В этих футбольных баталиях твердели, закалялись характеры игроков, вырабатывались их стойкие жизненные позиции.

КИСАРОВКА

Свою футбольную мини-команду имела, разумеется, и Кисаровка — старый двор, находившийся в самом центре Москвы. Кисаровка протянулась вдоль Маросейки, отделенная от улицы длинным двухэтажным, а в одном месте даже трехэтажным домом, углы которого загибались в Петроверигский и Большой Спасоглинищевский переулки. В наши дни нумерация этого дома обозначается через тире: 6–8. Но до войны и в первые послевоенные годы тире не признавалось, и дом все называли «шесть дробь восемь».

Первый этаж дома 6/8 был занят продуктовым магазином, столовой, пошивочной мастерской и отделением милиции. Второй этаж, где родились и жили почти все герои этой повести, был поперек, но разделен на несколько коммунальных квартир. Каждая имела узкий длинный коридор посредине, уборную с чугунным унитазом, маленькую кухню с умывальником, железной дровяной плитой, множеством примусов-керосинок и от тридцати до пятидесяти жильцов. Зато на просторном чердаке сплошных поперечных перегородок не было, и собиравшиеся там иногда местные мальчишки могли спокойно перемещаться меж боровов и печных, труб от Спасоглинищевского переулка до Петроверигского и обратно.

С южной стороны Кисаровку подпирало несколько ветхих каменных флигелей. Между ними были проходы в нижние дворы, уступами спускавшиеся к Солянке. Для несовершеннолетнего мужского населения Кисаровки важнейшим из этих дворов была Пуговка: там сохранилось большое ровное место и там играли в футбол.

ПУГОВКА

Первым на Пуговку пришел Витька из 56-й квартиры дома 6/8. Он отыскал восемь хороших кирпичей, по два на каждую штангу, и обозначил ими ворота. Затем тщательно измерил расстояние между кирпичами и сдвинул их так, чтобы длина ворот была одинаковой.

Придирчиво осмотрев площадку, Витька убрал с земли большой осколок бутылки. Поле было готово для игры.

Он сел на скамеечку, чудом сохранившуюся с довоенных времен, и стал ждать ребят.

На стене дома, отделявшего площадку от Спасоглинищевского переулка, красовалась крупная надпись: «Стадион УПВ». Ее намалевал самый хулиганистый парень из дома 2/4, прозванный за туповатую широкую физиономию Бегемотом. Бегемот придумал способ издеваться над слабонервными соперниками своей дворовой команды. Тому, кто приходил на Пуговку поиграть в футбол первый раз, он пояснял, что означают буквы УПВ:

— Если читать слева направо, — нехорошо осклабившись, гнусавил Бегемот, — то будет: «У нас попробуй выиграй!» А если справа налево, получается: «Выиграл — попробуй уйди!» Живым! — мрачно добавлял он и мастерски сплевывал сквозь зубы.

Для знавших Бегемота не было секретом, что, несмотря на внушительные размеры и зверскую физиономию, он был отчаянным трусом и, как многие трусливые, обожал покуражиться над слабыми, когда чувствовал свою безнаказанность.

Сегодня ребятам с Кисаровки как раз предстояло играть с командой соседнего дома 2/4, тянувшегося по нижней части Маросейки от проезда Серова до Большого Спасоглинищевского переулка. Парни в этой команде были все великовозрастные и здоровые — в прошлый раз кисаровские им проиграли. Витька тогда сначала стоял в воротах и не пропустил ни одного мяча. Потом он перешел в нападение, а место голкипера занял несколько неуклюжий, но добросовестный Юрка Трусов. Команда не возражала, зная, что у Витьки молниеносная реакция и умение обрабатывать мяч в одно касание. А вот бегать долго он не мог: быстро уставал.

В той игре Витька забил гол сразу. Получив пас слева от Леньки Плиева, он точно ударил ногой по летящему мячу, и тот мгновенно оказался в воротах противника. Вратарь даже не шелохнулся. Тогда защитники устроили новоявленному нападающему плотную «опеку», и Витька, пытаясь уйти от них, скоро полностью выдохся. Тем временем Юрка пропустил подряд три мяча. После игры кисаровские попросили сыграть матч-реванш. Капитан команды дома 2/4, по прозвищу Бобыля, снисходительно согласился.

— Все равно продуетесь! — небрежно бросил он.

Кисаровские промолчали.

БУТЕРБРОД

— Если бы ты не отдал сегодня за марку Ваське Голдобину свой бутерброд с маслом, ты бы так быстро не устал, — сказал Витьке после игры Ленька Плиев.

У Леньки была неприятная привычка сразу говорить в лицо то, что думал. За это многие его не любили. Недоброжелатели называли его Осетриной. Прозвище прилипло к пареньку с раннего детства, еще с довоенных времен, когда он старательно объяснял всем и каждому, что по национальности он осетин. А так как по малолетству Ленька еще не справлялся со словами, у него получалось: «Я осетиина». Малыша немедленно окрестили Осетриной, благо перед войной это «рыбное» слово было еще в обиходе. Но все, кто знал Леньку поближе, называли его только по имени, так как уважали за отзывчивый и справедливы, характер.

— Бутерброды ты кончай отдавать! — продолжал между тем Ленька. — А марок я тебе и так достану, у меня коллекционер есть знакомый, обещал поделиться дублями. Еще у Федора старый альбом лежит, может, он его тебе подарит.

Федор Степанович Махаев, одинокий тридцатилетний человек с пробитой осколком мины грудью, из-за чего он часто болел, жил в 58-й квартире и дружил со всеми мальчишками Кисаровки.

— А Голдобин твой — гад, каких мало! — добавил Ленька. — Я бы на твоем месте никаких дел с ним не имел. Марка, которую он тебе за бутерброд дал, считай, ворованная!

— Откуда знаешь?

— У них в квартире до войны дядя Голдобы жил. Брат матери. Говорят, хороший был человек. Он с фронта не вернулся, без вести пропал. А комната его до сих пор пустует. Мать Васьки с управдомом договорилась и комнату эту заняла, а вещи брата в угол сложила. Так Васька потихоньку от матери дядин альбом с марками стащил и теперь распродает коллекцию…

— Точно?

— В их квартире Галка Гуреева живет. А она никогда не врет. Она мне и рассказала.

Ленька не заметил, что при последних его словах Витька слегка покраснел. Красивая, сероглазая Галка Гуреева из 239-й женской школы была предметом его тайных воздыханий, о чем никто не знал.

— Оказывается, — говорил Ленька, — старшая Галкина сестра Нина того соседа, что с войны не возвратился, очень любила и сейчас любит, ждет до сих пор. А у Нины сам знаешь, какая внешность — любой замуж возьмет… Только она всем отказывает…

— Ладно, Леня. — Витька овладел собой. — Васька мне и самому сильно не нравится. Не удержался я, когда он мне марку показал. Зебра на ней нарисована. Понимаешь, зеленая марка и крупным планом — серая зебра на фоне саванны! «Компания де Мозамбик». А у меня — ни одной португальской колонии! Я предложил Ваське поменяться на Бельгийское Конго — ну, знаешь, марку с африканскими хижинами и копьями по краям. Он скривился и говорит: «Давай лучше бутерброд и бери марку».

Ленька засопел:

— Если бы Голдоба голодным был… А то твой хлеб с маслом он тут же продал Мишке Резникову — тот всегда есть хочет, и у него как раз деньги были.

— Лень, а ты не знаешь, зачем Ваське деньги?

— Ну, во-первых, он жадина, а во-вторых, хочет спекулировать по-крупному. Потому и с Бегемотом дружит. А Бегемот хуже шакала. Он, — Ленька понизил голос, — свел Ваську с дядей Яковом из шестидесятой квартиры.

ИНВАЛИД-СИЛАЧ

Витька присвистнул. Дядю Яшу основательно побаивались. Взрослые старались избегать разговоров о нем, а мальчишки с затаенным страхом и определенной долей почтительности называли его меж собой Сильвером — по ассоциации с главарем-пиратом из «Острова сокровищ». Внешнее сходство действительно было: хотя дядя Яша и имел обе ноги, он сильно хромал на левую. Старухи на кухне рассказывали, что ногу эту дяде Яши повредили в момент рождения. Он и считался инвалидом от рождения и поэтому имел «белый билет», то есть от воинской службы его освободили пожизненно. Нога у дяди Яши была сильно искривленной, но если не видеть его во время ходьбы — не догадаешься, что он калека. Витька однажды наблюдал, как этот инвалид, раздетый по пояс, колол во дворе дрова. Могучие бицепсы борца, бычья шея и спина из бугров мышц… Можно было подумать, что это молотобоец.

Побаивались Якова, однако, не из-за его физической силы. Мальчишки улавливали порой обрывки разговоров взрослых, из которых явствовало, что дядя Яша человек далеко не простой и водит компании с разного рода темными людьми, которые при надобности могут и убить, не моргнув глазом. Впрочем, в большой коммунальной квартире ничего не скроешь, и, наблюдая за типами, которые приходили к Якову, мальчишки сами могли строить кое-какие предположения.

ФЕДОР

Упоминание о Якове насторожило Витьку еще и потому, что вчера вечером впервые с неожиданной ненавистью отозвался о хромом Федор Махаев. Дело было так. Федор последние дни плохо себя чувствовал и почти все время лежал в кровати. Витька забежал к больному после школы, чтобы сварить кашу, кисель и покормить его. Настроение у Федора было хуже некуда, похоже, он всерьез подумывал о смерти. Витьке все это активно не нравилось. Федора искренне уважали все кисаровские мальчишки за внутреннюю порядочность и за то, что он всегда помогал пацанам, когда они что-нибудь мастерили из дерева. До войны Федор был отличным столяром-краснодеревщиком.

Жил Федор в узкой десятиметровой комнатке, был холост и старался избегать женщин. Он не мог простить им всем измену одной из них — его бывшей невесты: она вышла замуж вскоре после того, как он ушел на фронт. Только к Нине Гуреевой относился бывший столяр с искренним уважением. Видимо, за ее верность погибшему жениху. Мальчишки часто и запросто заходили к Федору, порой чтобы просто посоветоваться с ним о своих делах.

— Столяр я столяр, пока еще не помер, — шутливо напевал он, завидев юных гостей.

Иногда на Федора нападала грусть, и он начинал рассказывать ребятам об обороне Ленинграда, о страшной блокадной зиме, когда ослабевшие, голодные люди, которые делали все, что только могли, для фронта, не выдерживали и падали, умирая прямо у станков или на улице. Но все держались до конца, добавлял Федор, знали, что умрут, а человеческого достоинства не теряли и делились друг с другом, чем могли.

О блокаде мальчишки слушали с большим интересом, они ведь тоже пережили в Москве голод и холод зимой сорок первого — сорок второго годов. Тогда, чтобы спасти родных от гибели, они обшаривали все чердаки окрестных домов в поисках дощечек и деревянных брусков. Это был единственный вид топлива, доступный в ту зиму. Но ребята отлично понимали, что лишения их семей не шли ни в какое сравнение со страданиями ленинградцев.

Когда Федор начинал говорить о блокадных временах Ленинграда, он вдруг менялся, становился собранным, торжественным, и голос его слегка звенел:

— Никогда, ребятки, слышите, никогда фашисты не смогли бы захватить Ленинград. По крайней мере, пока был жив та-м хоть один человек…

— Неужели не было в Ленинграде подонков? — как-то спросил Федора Витька.

Тот помрачнел:

— Были, конечно, и такие. — И вдруг взорвался: — Один из них в нашем доме живет. Будь у меня автомат, я бы эту хромую мразь расстрелял! Встречался я с ним там, в блокаду. Завмагом где-то работал, сволочь! У умирающих старух ценности большие, золото, бриллианты на продукты выменивал! А взамен золота продуктов давал так мало, что старухи все равно от голода помирали… Ненавижу! — скрипнул он зубами.

Витька сразу понял, что речь идет о хромом дяде Яше.

— Какие люди там погибли! — продолжал Федор. — А эта гадина выжила. Гады, они всегда живучие! Мне когда осколком мины грудь пропороло, я сознание потерял. Так бы и остался на том поле навечно, если бы не Сашка и Колька… Оба, тоже раненные, вытащили меня из-под обстрела. А через три месяца одной бомбой обоих убило. В первый же день, как из госпиталя на фронт возвратились! Ну почему так?

Почему? Витька и сам не раз задавал себе этот вопрос. Почему в их квартире с войны не вернулись самые лучшие? И в их числе отец…

НЕЗНАКОМЕЦ

Витька еще раз осмотрел площадку — вроде бы все в порядке. Потом заглянул в проулок, откуда со стороны Спасоглинищевского должна была появиться команда дома 2/4. Ребят пока не было видно, но в конце проулка, у ворот, показался незнакомый высокий, худой мужчина в кителе без погон. Он заметно хромал. В руках у него была сумка.

«Чего это он сюда идет? — подумал Витка. — Выпивать, что ли, собрался в укромном месте? Или хочет сократить путь и залезть по насыпи в наш двор?»

Незнакомец приблизился. Стало видно, что щека его изуродована большим шрамом, придававшим лицу свирепое выражение. У Витьки заныло в груди: может, бандит?

Хромой подошел к Витьке, поздоровался, спросил:

— В футбол играть собираетесь? — Голос у него оказался неожиданно мягким и добрым. — Я тоже когда-то очень любил играть в футбол. А теперь вот полноги потерял, не поиграешь…

Витька взглянул на ноги мужчины и сразу догадался, что левый ботинок у него надет на протез. Еще Витька заметил, что незнакомец совсем не пожилой, как ему показалось вначале, а всего лет на десять старше его, Витьки.

— Меня зовут Николаем, — продолжал между тем хромой, — а тебя?

— Виктором.

— Хорошее имя. Победитель. Во время войны нужное. Да и в футболе полезное. Если не возражаешь, я посижу тут на скамеечке и посмотрю, как вы будете играть. До войны я тоже на Пуговке мяч гонял. Жил отсюда неподалеку.

Витьке захотелось сказать Николаю что-то приятное, но, не найдя слов, он вдруг неожиданно для себя спросил:

— А вы где здесь жили?

Николай почему-то замялся, потом ответил:

— Рядом, в Петроверигском переулке.

— Окно нашей комнаты выходит в Петроверигский переулок, а вход в квартиру с Маросейки, и еще два черных хода во двор есть, — сообщил Витька.

— Знаю я твой дом. Напротив Резинтреста.

— Точно. Дом этот, в котором Резинтрест, все солнце нам заслоняет. Я птиц хотел себе завести, только они без солнца погибнут. У нас с мамой комната на месте старого черного хода сделана: семь с половиной метров в длину, четыре в высоту и метр восемьдесят пять в ширину. Как пенал.

— Смешная комната, — засмеялся Николай, — зато, раз узкая — значит, теплая.

— Это точно! Она нас с мамой в войну спасла. Дров не было, дощечками топил, которые по чердакам собирал. Поэтому совсем не замерзли.

— А отец где?

Витька помрачнел:

— Погиб он. На фронте, в сорок втором году.

Николай замолчал, думая о чем-то своем. Потом заговорил снова:

— Я вот не погиб, а инвалидом стал. Да еще в плену побывал, а это хуже, чем смерть. Бежать все-таки удалось, потом снова воевал, пока не ранило. — Неожиданно новый Витькин знакомый заговорил о другом: — Я видел, как вы в прошлый раз играли здесь в футбол. Смотрел со стороны Гучкова сада. Ты играл хорошо, у тебя дар футбольный есть, а вот устаешь ты быстро.

— Это я голодный был, — смутился Витька. — Вообще-то я всегда быстро устаю. А тогда перед игрой бутерброд свой одному гаду за марку отдал колониальную.

— Почему гаду? — удивился Николай. — Ты добровольно отдал?

— Добровольно. Только не знал, что марки у него хуже, чем ворованные. Родственник его с войны не вернулся, без вести пропал. А Васька, гад, альбом того родственника украл и теперь оттуда продает. Разве можно так делать? Невеста того парня до сих пор ждет, ни на кого не смотрит, а племянник марки крадет.

— Невеста, говоришь, ждет? — думая о чем-то своем, сказал Николай. — Хорошая, наверно, невеста.

— Красивая. К Нинке многие сватались, а она всех прогнала.

— Нинка, говоришь? Где же она, такая стойкая, живет?

— В доме десять, рядом с нашим домом на Маросейке.

— Хороший ты паренек, Витька, — вдруг сказал Николай. — А марки я до войны тоже собирал. Много набрал.

— И колонии были?

— Еще какие! Эритрея — антилопа там с длинными рогами, Итальянское Сомали — гепарды с утеса на самолет глядят, Французская Западная Африка с леопардом, Мадагаскар сиреневый с головой африканца, Золотой Берег с негром, бьющим в барабаны, — да чего только не было! — Николай заметно оживился. — И Мозамбик с зеброй был у меня. Зелено-серая марка… — Вдруг он резко сменил тему разговора: — Виктор, я про футбол с тобой хочу поговорить. Вот ты устаешь быстро. А я могу тебе помочь, чтобы ты не уставал.

— Как же вы мне поможете? Мама говорит, надо мясо есть и спать побольше. Спать еще можно, а мясо — где его взять? — рассудительно заметил Витька.

— Я сам после ранений плох был. Может, долго еще был бы слабым, да отвар один мне дали. Чудесный отвар! Всего треть стакана выпьешь — и, если больной, тут же хорошо себя почувствуешь, а коли здоровый, то сразу сил прибавляется. Быстрее всех бегать будешь.

— Так не бывает!

— Бывает, еще как! Давай попробуем! Только, чтобы бегать, не уставая, отвар надо пить несколько дней подряд.

Заметив на Витькином лице недоверие, Николай улыбнулся:

— Ты не бойся! Это из очень редких трав отвар, и лекарство туда одно добавлено. Такой отвар, если продать на рынке, огромных бы денег стоил. Ну, что-то вроде женьшеня, только гораздо сильнее. Слыхал про женьшень?

Про женьшень Витька слыхал. Мать рассказывала, что корейцы и китайцы золотом платили за этот корень, который вроде бы омолаживал человека. А Николай, сразу видно, человек хороший.

— Ладно, — согласился Витька. — А когда вы мне отвар дадите?

— Сегодня, после игры. Я здесь рядом живу.

Со стороны Кисаровки послышался молодецкий запев:

Узнай, родная мать,

Узнай, жена-подруга,

Узнай, далекий дом и вся моя семья,

Что бьет и жжет врага

Стальная наша вьюга,

Что волю мы несем в родимые края!

Пение прервалось громким свистом, и наверху в проеме забора возникли головы Леньки Плиева, Вовки Попова, Борьки Медведева, Юрки Трусова и других Витькиных товарищей по команде, которые были его одноклассниками и соседями по дому. Ребята начали дружно скатываться с насыпи вниз на Пуговку. Почти одновременно со стороны Спасоглинищевского переулка показалась команда дома 2/4. Эти тоже шли с песней, горланя во всю мочь:

«Соловей, соловей, пташечка,

канареечка жалобно поет!»

МИНИ-ФУТБОЛ

Еще утром во время большой перемены в 661-й мужской средней школе, где в полном составе учились футболисты Кисаровки, состоялось экстренное собрание команды. Обсудили тактику предстоящей после обеда игры. Поскольку ребята с Нижней Маросейки были физически сильнее, кисаровцы решили сразу же начать игру мощным штурмом ворот противника и забить ему побольше голов, пока не опомнился.

Когда началась игра, этот тактический замысел себя оправдал. Уже на первой минуте Витька прорвался с мячом к воротам соперников. В связке с ним, в трех метрах сзади, бежал Володька Попов. Имея перед собой защитника и вратаря, Витька бить по воротам не стал, а, перепрыгнув через мяч, пяткой отдал его Володьке. Тот спокойно послал мяч в правый нижний угол. То был знаменитый прием, позаимствованный Витькой и Вовктэй из книжки «Вратарь республики». Через две минуты Борька Медведев аккуратно поднял мяч прямо па голову Леньке, и Плиев забил второй гол. Соперники обозлились. Они не привыкли проигрывать. Начался штурм кисаровских ворот. Почти расшвыряв защитников, Бегемот вышел один на один с вратарем, и тот не смог удержать попавший в него мяч. Счет стал 2:1.

Еще через десять минут — 2:2. Команда с Нижней Маросейки торжествовала.

Витька, которого плотно «опекали» два рослых защитника, еле дышал. Он уже не мог бегать, а сердце, казалось, колотилось где-то в горле. Витька направился было к своим воротам, чтобы сменить Юрку Трусова, но передумал. Он решил немного отдохнуть, не бегая напрасно за мячом. Кисаровцы поняли его маневр и какое-то время старались держать мяч в центре поля, пока Витька не почувствовал себя лучше. Он без труда отобрал мяч у Бегемота и с непостижимой для окружающих скоростью помчался к воротам противника. Никто в обеих командах и понять ничего не успел, как Витька забил гол. 3:2!

— Сейчас я этому вертлявому зайцу покажу! — угрожающе зашипел Бегемот, вновь начиная игру с центра поля. — Все ноги переломаю!

Но стоило противникам лишь чуть отпустить мяч, как Витька вновь завладел им. Однако на этот раз забивать сам не стал, а, уйдя в угол площадки, принялся выманивать на себя защитников, непрерывно обводя их. Как только напротив ворот в выгодном положении оказался Борька Медведев, Витька дал ему передачу точно в ноги. Борис остановил мяч и хладнокровно левой забил его в ворота. Вконец обалдевший вратарь, отчаянно пытавшийся перед этим уследить за мельканием Витькиных ног, не смог парировать удар. Счет стал 4:2.

Теперь Витька перешел в защиту. Он снимал мяч с кончика ноги соперника и отдавал кому-нибудь из своих. Рассвирепевший Бегемот, не понимая, что происходит, отчаянно пытался забить кисаровцам мяч. Получив пас, он в очередной раз ринулся на защитников. Те малость дрогнули, опасаясь столкновения с крепким парнем. Однако тут же Бегемот увидел перед собой Витьку. Радостно хрюкнув, он мгновенно наметился изо всех сил ударить по Витькиному колену ногой, обутой в тяжелый ботинок. Такой удар должен был надолго вывести из строя новоиспеченного быстрого форварда.

В тот момент, когда Бегемот замахнулся ногой, Витьке показалось, что здоровенный ботинок сейчас вдребезги разобьет его колено. В какие-то доли секунды он успел отдернуть ногу, и ботинок прошел сантиметрах в двух от нее. Вслед за ботинком последовала вытянутая нога Бегемота, потом его туловище. Не встретив в воздухе сопротивления, Бегемот упал на землю.

«Ах, ты так! — подумал Витька. — Получай еще один!»

И он, легко обойдя всех защитников, забил пятый мяч.

В центре поля, громко стеная, валялся Бегемот, сильно растянувший ногу. Остальные очумело смотрели на Витьку.

— Ну, ты даешь! — хмыкнул Вовка Попов. — Ты, как стриж, туда-сюда летал!

— Бутерброд Голдобе не отдал, вот и бегаю, — не совсем уверенно ответил Витька, только сейчас почувствовав неодолимую усталость.

— Мы тебя готовы кормить бутербродами два раза в день, если будешь так играть, — серьезно сказал Борька Медведев.

Все рассмеялись. Никто не обратил внимания на Леньку Плиева, который в пяти шагах от Бегемота сделал странное движение ногой, будто хотел что-то втереть подошвой в землю.

Капитан команды Нижней Маросейки Петька Бобыля подошел к Бегемоту, помог ему встать, потом объявил:

— Встреча переносится. Из-за травмы ноги у нашего игрока…

— Который не сумел разбить ногу нашему игроку, — громко сказал Ленька Плиев.

— Недельки через две вас устроит? — продолжал Бобыля. — Раньше Бегемот все равно не поправится.

— Устроит! Устроит! — закричал за всех Вовка Попов. — Пусть подлечится! А то опять никому ногу сломать не сможет!

Ребята с Нижней Маросейки угрожающе загудели.

— Ладно! Кончай базар! — осадил их Бобыля. — Через две недели продолжим на этом месте.

СНАДОБЬЕ

Ребята разошлись. Витька сказал, что остается со своим знакомым Николаем, который, как и он, собирает марки. Николай все это время молча сидел на скамеечке. Витька подошел к нему.

— Как себя чувствуешь? — спросил Николай.

— Еле ноги передвигаю!

— Упорный ты, паренек! Усталость смог преодолеть! Это не у всех получается. Пойдем, подлечу тебя малость.

— А это не вредно? — на всякий случай спросил Витька.

— Конечно, нет. Я одновременно биолог и врач Поэтому ничего опасного для пациента позволить не могу. А идти совсем недалеко. Я в Малом Спасоглинищевском комнату снимаю.

— А вы не знаете, почему переулок называется Спасоглинищевским?

Витьку давно интересовал этот вопрос.

— Место тут глинистое, холм из глины. Наверно, церковь Спаса была. А знаешь, откуда название Маросейка?

— Нет.

— Украинское подворье в этих местах размещалось. И улица называлась Малороссейка. Постепенно московский говор переделал ее в Маросейку.

Они медленно двинулись по проходу к переулку и не видели, как в это же время со стороны Кисаровки на Пуговку спустился Ленька Плиев. Он не спеша вышел на площадку недалеко от того места, где упал Бегемот, нагнулся и что-то поднял с земли.

Николай и Витька уже приблизились к высокому красивому дому, фасад которого выходил на Ильинский скверик, когда Николай вдруг сказал:

— Я вот что хочу сообщить тебе, Виктор. Лекарство, о котором я говорил, очень редкое. И рецепт его не мною придуман. Тут такая история случилась… В плен я попал под Ленинградом. Контужен был, бомбой оглушило. Очухался уже у немцев. Ну, они меня в лагерь отправили. Там рядом со мной на нарах оказался один профессор, химик. Еще не старый, но очень больной… Петров его фамилия, а звали Иван Петрович. Он знал, что скоро умрет, и перед смертью взял с меня клятву: если живым останусь и доберусь до своих (а мы как раз побег готовили), то разыщу в Москве, в Малом Спасоглинищевском переулке, его жену, расскажу ей о последних днях мужа и постараюсь довести до конца одну его научную работу Я ведь биолог, с последнего курса на фронт ушел… Короче, Петров много экспериментировал с веществами, которые убыстряют жизненные процессы в организме и дают ему дополнительную бодрость и силу. Оказывается, его дед, тоже ученый, занимался этими же вопросами. Так вот, дед этот много путешествовал по Китаю, Тибету, Египту и привез оттуда рецепты древних — как продлить жизнь, избавиться от старческих недомоганий. Дед изучал воздействие на человеческий организм женьшеня и других растений — их называют аралиевые. И еще золотого корня, мумиё. Он оставил интереснейшие записи! А Иван Петрович еще до войны изучил эти записи и стал переводить их на язык химических формул… — Николай замолчал — видно, воспоминания разбередили его.

— Ну и что, выздоровел Иван Петрович? — Витьке не хотелось верить в смерть такого человека.

— Да нет, умер… А мы, десять человек, во время работ недалеко от лагеря сбежали. Один из нас был местный, он и вывел всех в леса… Потом к партизанам попали.

— А дальше?

— Дальше… — Николай нахмурился. — До партизан все десять дошли. Только немцы вскоре выследили наш отряд и стали брать в кольцо. У фашистов специальные полицейские части были, по борьбе с партизанами… Очень жестокие. Эти части даже не из немцев формировались, а из разных предателей. Еле мы тогда вырвались из того кольца, и, кроме как к линии фронта, некуда нам было податься. Стали с боем прорываться к своим. Место там страшное — Мясной бор. До конца жизни не забуду. Всё простреливалось. Из нашей десятки до своих только четверо доползли… Меня тогда почему-то пощадило. Потом снова воевал в регулярной армии, а под конец войны ранило снарядом. По госпиталям повалялся, ногу ампутировали, лицо зашили. Когда выписали, в Москву подался, жену Ивана Петровича отыскал, вот у нее комнату и снимаю.

Они вошли во двор большого дома в Малом Спасоглинищевском переулке, поднялись на третий этаж. Николай открыл своим ключом дверь квартиры. Хозяйки не было. Витька прошел вслед за Николаем в комнату, уставленную застекленными шкафами. В одних стояли книги, в других — стеклянные банки с притертыми пробками. На письменном столе его внимание привлек микроскоп. Над столом висела рамка с фотографией худощавого, усталого человека с грустными добрыми глазами.

— Садись, — пригласил Николай. — Понимаешь, главный компонент снадобья — я тебе сейчас его дам — приготовил сам Иван Петрович. Еще до войны. Я это лекарство только завариваю и настаиваю, как он меня научил. Правда, лекарства у меня осталось совсем немного. А сам я целиком приготовить его не могу. Пока.

— А как его делать, знаете?

— Знаю, да не все. Тут лаборатория нужна. Да съездить еще придется в два места: в Астрахань и на Алтай.

— Зачем?

— Основная химическая формула лекарства мне известна. Только дома эту химию не сделаешь. Специальное оборудование требуется. Получается вещество, которое как бы ускоряет все процессы в организме человека и оздоровляет тело. Если человек болен, лекарство сразу же как бы встряхивает организм. И придает ему новые силы. А чтобы лекарство не принесло вреда, в настойку надо добавлять отвар из двух растений, очень редких.

— Каких?

— Одно растет только под Астраханью, в дельте Волги, и собирать его можно всего дней десять в году, когда оно цветет. А второе — корень, встречающийся лишь в горном Алтае. Корень этот найти непросто…

— Как же быть?

— Не знаю. Что-нибудь придумаем.

Николай достал с одной из полок литровую бутылку.

— Держи, это тебе на две недели. Чтобы ты в следующий раз помог своей команде хорошо сыграть. А половину оставь на случай, если заболеешь. Это лекарство поможет сразу выздороветь. Больше дать не могу — самому иногда требуется, и для опытов тоже надо.

— Бабушка моя травами умела лечить. Особенно у кого печень болела…

Николай пытливо посмотрел на Витьку.

— А ты кем быть собираешься? Не врачом, случайно? А то мне помощники нужны! Лекарство это делать. Оно многим людям страдания облегчит.

— Я не знаю. У нас в классе только Валька Гавалло хочет в медицинский, а все остальные — в Бауманское… — Теперь уж Витька внимательно посмотрел на Николая и, поколебавшись, добавил: — Ракеты нам надо делать…

— Какие ракеты?

— Учитель физики у нас, Николай Васильевич Пашков… Может, слышали? По-моему, это лучший учитель, какие только бывают. И физику мы знаем здорово. Николай Васильевич сказал так: «Будет новая война или не будет, зависит от вас. Научитесь делать такие ракеты, чтобы они могли долететь до любого места на земном шаре, и никто тогда не посмеет напасть на нашу страну! А ракеты такие сделать можно. Нужно только упорство и чтобы каждый понимал простую истину, что от него зависит мирная жизнь страны!» Класс наш особенный: у всех отцы погибли на фронте. Вот мы и обещали друг другу: сделать, когда вырастем, такие ракеты, что войны не будет… Я, наверное, смешно говорю? Но если бы вы знали нашего Николая Васильевича…

— Николая Васильевича, Витя, я знаю. И очень уважаю. Он ведь до войны в моем классе тоже преподавал. И мы тоже все его любили. Он тогда как-то сказал, что теоретически можно сделать гиперболоид инженера Гарина и с помощью его луча сбивать самолеты… Хотя Пашков по образованию инженер, а лучшего педагога у нас не было.

— А вы заходите к нам в школу! Вот Николай Васильевич обрадуется!

Николай, хромая, подошел к окну. Голос его зазвучал глухо:

— Не знаю, Витя. Тяжело мне без ноги себя показывать… Никак привыкнуть не могу.

— Напрасно вы это, — тихо сказал Витька. — Можно, я к вам еще зайду?

— Заходи, рад буду!

ИМПЕРИАЛ

Уже темнело, когда на Пуговку, ковыляя и охая, вновь пришел Бегемот. В руках у него была толстая палка, служившая костылем. Бегемот принялся ходить взад и вперед по площадке, временами ковыряя палкой землю. Он что-то искал. Видимо, поиски оказались безрезультатными, потому что Бегемот грязно выругался и отправился восвояси.

В это же самое время в комнату-пенал, где обитал Витька с матерью, зашел Ленька Плиев. Порывшись в карманах, он вытащил оттуда желтую монету и молча положил ее на стол. Витька взял монету в руки. На одной стороне ее был изображен двуглавый орел, на другой — мужской профиль.

— «Пятнадцать рублей, — прочитал Витька вслух, рассматривая монету. — 1897 год. Николай II императоръ и самодержецъ всеросс. Чистаго золота 2 золотника».

— Ну и что все это значит? — обратился он к Леньке, по-прежнему хранившему молчание.

— Бегемот обронил, — ответил тот. — Это когда он тебя по ногам садануть хотел, да не получилось. Я монету сразу в пыль втер, а потом подобрал. Сегодня утром соседка наша, тетя Шура Пчелина, на кухне рассказывала: вчера в Старосадском переулке старуху одну обокрали. У нее двенадцать царских золотых пропало, по пятнадцать рублей каждый… Тетя Шура говорила, если золотая монета достоинством в пятнадцать рублей — это империал называется. Значит, самая большая золотая монета. Другие — по десять, по семь с половиной и по пять рублей. Так вот я подумал, а не Бегемот ли тут замешан?

— Серьезно! Что делать будем? Может, в милицию сдадим золотой? И все объясним?

— А потом нас зарежут! Нет уж! Старуху ведь не просто ограбили, ее чуть не убили. Она на третьем этаже живет, а окно рядом с пожарной лестницей. Вор вечером в окно по лестнице влез, бабка на кухне была. А когда вернулась, видит — в комнате кто-то в маске. Он к ней как подскочит — и по голове! Когда она очнулась, уже никого! Старуха из бывших, у нее, оказывается, в металлической банке из-под черной икры двенадцать золотых хранилось.

— Дела! — Витька глубокомысленно посмотрел на монету. — «Люди гибнут за металл»! Ты говорил, Бегемот с хромым дядей Яшей связан. А тот в Ленинграде, в блокаду, выменивал у умирающих старух золото и бриллианты на продукты!..

— Откуда знаешь?

— Неважно. — Витька решил не выдавать Федора. — Может, нам последить за Бегемотом?

— Если это связано с хромым, то опасно. У него подручные есть. Я двоих видел: морды такие — убить запросто могут.

— А где ты их видел?

— У Толика Нуждина в шестидесятой квартире. Я ему книгу отдать зашел. А Сильвер в соседней комнате живет, и к нему как раз двое пожаловали. Ну, типы! В зоопарке показывать можно.

— Знаю, я тоже их раза два встречал.

Толик говорил еще, что у Сильвера печь новая, очень красивая. Он свою голландку разломал, сам сложил новую русскую печь и украсил синими изразцами — на каждом картинка. Он эти изразцы где-то в старом особняке раздобыл. Толик специально ходил к Сильверу в комнату эту печь смотреть. Говорит, здоровенная! Сильвер на ней спит, а внутрь залезает париться. Врачи вроде ему прописали ногу в печке и на печке греть.

— Я что-то русских печей ни у кого в городских квартирах не видел. Может, он в этой печке золото и бриллианты прячет? Те, что в Ленинграде наворовал?

БОРОВ С СЮРПРИЗОМ

— Знаешь, — предложил Ленька, — давай сделаем так: возьмем пустые стаканы, залезем на чердак и над комнатой Сильвера будем слушать потолок и печной боров. Я знаю: если пустой стакан приложить к стенке, услышишь, что говорят в соседней комнате. С чердака тоже можно услышать, что внизу говорят. Только по потолку надо тихо ходить, чтобы хромой не учуял.

— Нет, давай лучше сначала к Толику зайдем, в его комнате всегда слышно, если кто к хромому заходит. Тогда мы с тобой сразу по пожарке — на чердак и послушаем. Завтра уроков много, а послезавтра зайдем.

Толик так и не понял, зачем к нему пришли Витька и Ленька. Ленька для чего-то начал агитировать его записаться в кружок юных техников, открывшийся в городском Доме пионеров в переулке Стопани. Что есть-де смысл. Но Толика техника мало интересовала, он всю свою сознательную жизнь возился с птицами.

Неожиданно за стеной раздались громкие голоса.

— Что это? — притворно спросил Витька.

— У дяди Яши гости, — ответил Толик.

— Ладно, — вдруг заторопился Ленька, — не хочешь с нами в кружок техников — записывайся в юннаты. Там тоже секция есть.

Толик не успел даже согласиться, а Витька с Ленькой уже выбежали через черный ход во двор и по пожарной лестнице взобрались на чердак. Фонарика у них не было, и пробираться по темному чердаку оказалось непросто. К счастью, новый боров над комнатой дяди Яши заметно выделялся. Он был значительно крупнее других.

Ребята приложили к кирпичам борова стаканы, но услышали лишь невнятные звуки. Слов не удалось разобрать и тогда, когда стаканы приложили к полу чердака. К тому же неясные голоса вдруг совсем смолкли.

— Наверное, ушли, — прошептал Витька. — Пойдем, не получилось!

Они успели сделать несколько шагов, когда какой-то неясный звук заставил их замереть. Оба, как по команде, присели за толстое подстропильное бревно. И в этот момент в борове, около которого они только что стояли, открылось что-то наподобие двери, и из образовавшегося отверстия вылезла черная фигура. В руке она держала электрический фонарик. Ребята затаили дыхание. Оставив отверстие открытым, фигура двинулась в противоположном от ребят направлении. Подсвечивая себе фонариком, она принялась копаться на полу чердака метрах в сорока от затаившихся ребят. Потом не спеша вернулась к борову и исчезла в нем, закрыв за собой дверь.

— Это был Сильвер, — тихо сказал Ленька, — в черном халате с капюшоном. Наверное, чтобы сажей меньше вымазаться. Вот почему у него такая большая печь и здоровый боров. Там потайной ход на чердак вделан.

— Давай завтра, как придем из школы, осмотрим, что он там делал, сейчас все равно ничего не видно. Фонарик бы достать!

— Я попробую, — пообещал Ленька. — У Борьки Медведева есть. После школы на Пуговке играем, а потом — сюда.

СИЛЬВЕР

Внутри широкого дымохода отдельные кирпичи выступали из стены наподобие винтовой лестницы. Спустившись по ним, хромой Яков вылез из печи в комнату на расстеленную на полу клеенку. Потом снял с себя измазанный сажей черный капюшон, халат, шаровары, перчатки и старые ботинки. Все это вместе с клеенкой сложил в сумку, которую засунул в отверстие под печью. Затем бережно развязал принесенный сверху газетный сверток и вынул из него необыкновенно красивый серебряный ларец.

Только что спрятав в тайник на чердаке тридцать золотых монет, Яков не удержался и вытащил этот ларец из сундучка, вделанного в пол чердака. Хотелось снова полюбоваться на сокровища, спрятанные там, хотя Яков и понимал, что держать их в комнате опасно. Лучше бы, конечно, ларец с сокровищами закопать, как закапывал он стеклянные банки с золотыми монетами, — тайник на чердаке служил лишь перевалочным пунктом. Но расстаться с ларцом даже на время было выше его сил.

Поставив ларец на стол, Яков, прежде чем открыть его, еще раз мысленно прикинул: с сегодняшними тридцатью у него уже девятьсот сорок пять золотых монет. Десять монет принес вчера Бегемот, а двадцать — сегодня Шуня и Шип. «Оба Ша», как он их называл, сумели устроить «обыск» у одного жулика-торговца, адрес которого дал им Яков. Хозяин квартиры во время «обыска» был на работе, а перепуганная семья безропотно выложила деньги и драгоценности. Как и договорились, «оба Ша» взяли себе все, кроме золотых монет. Теперь до заветной тысячи не хватало только пятидесяти пяти золотых…

* * *

Порой Яков даже спрашивал сам себя: на кой черт нужна ему тысяча? Но остановиться уже не мог. Это была давняя детская мечта — накопить тысячу звонких золотых. Тогда, в детстве, эта идея стала как бы наивной компенсацией его ущербности, попыткой приподнять себя в собственных глазах. Ведь слишком часто ловил хромой мальчик чужие презрительные или сочувственные взгляды, брошенные в его сторону. В то время он только что прочел арабские сказки, в них было много волшебства и золота. И стал мечтать, как с помощью волшебства превратить свою искривленную ногу в нормальную, однако скоро понял, что волшебство не поможет, поскольку в жизни его нет. Зато есть золото. Оно имеет силу даже в его стране, хотя и меньшую, чем в других государствах — капиталистических. А тут обожавшая Якова старая тетушка подарила ему в день рождения царский золотой — десятирублевик с изображением Николая II. Единственный золотой, который чудом у нее оказался и чудом сохранился.

Подержав в руках золотой, маленький Яша вдруг решил, что у него будет их ровно тысяча. Этой тысячью он стал бредить. Иногда ему снилась большая горка монет на столе, от которой исходило золотое сияние, делавшее его стройным, сильным, имеющим власть над людьми. Просыпаясь, он понимал вздорность сновидений, но желание скопить заветное число золотых не проходило.

В школе он учился лучше других, был первым в классе по математике, физике и английскому языку, но поступать в институт после десятилетки не захотел. Быть инженером с его ногой? Чтобы все сочувственно или злорадно глядели вслед, когда он пойдет по цеху? Для его больного и гипертрофированного самолюбия это казалось нелепым и жалким.

Неожиданно для всех Яков пошел работать в торговлю, где быстро начал делать успехи. И деньги. Правда, свою неофициальную финансовую деятельность он тщательно скрывал. И почти не имел забот. «Почти», потому что перед войной воспользовался предложением начальства временно перевестись в Ленинград. Так, на всякий случай. Где-то нечисто сработал пьяница замдиректора продовольственного магазина на Маросейке, большого магазина, который окрестные жители по привычке называли Белов — по имени прежнего дореволюционного владельца.

В подвале у Белова по инициативе Якова (о том, что ему поступает часть денег за операцию, никто не знал) стали варить пряные рассолы для кильки. Килька в пряном рассоле стоила намного дороже, чем обычная. С базы же привозили в основном бочки с обычной килькой. В нее добавляли пряный рассол и продавали уже совсем по другой цене. Зарабатывали на этом весьма неплохо. Но какие-то слухи просочились наружу. Тогда Яков велел «помочь» алкоголику замдиректора, непосредственно занимавшемуся операцией «Жилька», удариться в пьяный загул, и не меньше чем на месяц, пока все окончательно не успокоится. А сам отправился в Ленинград.

Шел январь 1941 года…

* * *

Яков подошел к буфету, вынул бутылку с остатками водки, вылил содержимое в стакан, залпом выпил, крякнул, закусил колбасой с черным хлебом. Вытер о полотенце руки, открыл серебряный ларец. Внутри на черном бархате лежали в специальных отделениях три драгоценности.

Он мог любоваться ими без конца. Каждая была уникальна.

В первом отделении поблескивал массивный золотой браслет-змея. Тончайшая работа, выделана каждая чешуйка. Горящие красные глаза из старинных рубинов. Он вспомнил старуху. У нее тоже, казалось, был красный отблеск во взгляде. А глаза на старом, морщинистом лице совсем не выцвели.

— Я сделаю вас богатым человеком, — холодно, с внутренней брезгливостью сказала она. — Очень богатым. Вам даже не понять, какое это богатство. Впрочем, сегодня этого уже никому не понять. А мне нужно жить. — Бывшая княгиня усмехнулась: — Собственно, мне жизнь не нужна. Но и умереть мне сейчас непозволительно. Внучка у меня, Оленька. Не захотела уезжать из Ленинграда, меня одну бросить. Четырнадцать лет. Сирота. Поэтому нужны продукты, много продуктов. Ее хочу спасти, а кроме меня, никто этого не сделает. Даже если достану ей продукты и умру, она все равно погибнет. Продукты обязательно раздаст другим, а потом сама умрет от голода. Я ее знаю. У нас в семье подлецов не было. А буду жива — подкормлю Оленьку понемногу. Для начала вот вам змея. — Она вынула откуда-то золотой браслет. — Здесь ценно не золото, во много раз ценнее работа всемирно известного старого мастера. Любой музей заплатит за змею баснословные деньги. В мирное время, конечно.

— А оно наступит, мирное время? — не удержался Яков.

— Конечно! — отрезала старуха. — Этого только трусы да сами немцы не понимают. Потому как чересчур уж рационалисты. И с теми, кто действует иррационально, им не совладать. Никак им не сообразить, почему люди стоят насмерть, вместо того чтобы спасать свою шкуру. Впрочем, немцев еще мои прадеды били. На Чудском озере.

Яков не совсем понял тираду княгини, но переспрашивать не решился. Старуха внушала уважение и что-то похожее на боязнь… Он навел справки у знакомого сотрудника Эрмитажа, и тот подтвердил, что змея работы старинного мастера действительно стоит огромных денег. Таких, о которых Яков не мечтал.

Тогда он принес старухе продукты.

— Я дам вам еще две вещи, — сказала та, глядя на него немигающим взглядом. — Обе, как и первая, фамильные ценности моего княжеского рода. От этого рода теперь остались только я да внучка. Если б не война, отдала бы все в музей. Обе вещи XVIII века — времен светлой памяти императрицы Елизаветы Петровны, никогда никого не казнившей и любившей повеселиться. Когда она умерла, в казне осталось две тысячи дорогих платьев и… пять рублей денег. Нас, баб, на престол лучше не пускать.

Яков промолчал. Старуха продолжала:

— Зато таких драгоценностей, какие делали в годы царствования Елизаветы Петровны, давно уже не умеют делать. Цены им нет. Да и кто нынче цену эту понимает! Ты собери продукты. Много. Столько, чтобы мы с Оленькой до лета дожили. А летом, даст бог, внучку эвакуирую. Тогда и помирать можно. Лишь бы она выжила. Хоть кто-то из нашего древнего рода должен выжить.

Суровая старуха вытащила серебряный ларец и открыла его. В двух отделениях лежали две необыкновенные броши, третье, видимо для змеи, пустовало. Одна брошь была в виде золотой вазы, наполненной цветами. Каждый цветок — из драгоценных камней. Вторая брошь — золотая веточка. Взглянув на нее, Яков обомлел: изумительной работы изумрудные листочки, обрамленные бриллиантами. Такой изящной красоты он никогда не видел.

Голод еще только надвигался, и он не побоялся почти ополовинить свой запас продуктов, чтобы получить обе драгоценности. И ничуть не жалел. Впрочем, и того, что у него оставалось, было много. Со старой княгиней Яков больше не встретился и не знал, умерла она или нет. Но это его уже не интересовало. Он и раньше-то относился с презрением к другим людям, а теперь, когда голод начался по-настоящему и смерть ходила вокруг, стал еще безразличнее и равнодушнее к горю других. В это страшное время блокадного Ленинграда для Якова наступила пора бурной деятельности, золотые денечки, как говорил он сам себе. Золотые в прямом смысле, поскольку золото само плыло к нему в руки со всех сторон. Разумеется, в обмен на продукты. А продуктов у него было все еще вдоволь.

«Газеты надо читать, и читать внимательно», — усмехался он про себя.

Он действительно всегда внимательно читал газеты. Настолько внимательно, что начал с весны 1941 года систематически накапливать продукты. Постепенно создавал большие запасы того, что не портится: постного масла, консервов, риса, гречки, манки, пшена, макарон, сахара, шоколада, меда, чая, портвейна, водки. Доставал все самого лучшего качества — это было нетрудно, поскольку в Ленинграде он заведовал продовольственным магазином…

Яков понимал, что война вот-вот начнется, но никогда не думал, что она дойдет до Питера. Он ожидал больших затруднений с продуктами, но ему и в голову не приходило, что будет блокада и голод. 22 июня 1941 года он привез в укромное место, на всякий случай, еще одну солидную партию продуктов, а заодно запас керосина, мыла, спичек, свечей. Он никогда и никого не впускал в свою просторную комнату в коммунальной квартире, так как боялся, что могут обнаружить его продовольственный склад. Все же часть продовольствия хранилась у него на окраине города. Там, в деревянном домике на тихой зеленой улочке, он снял перед войной у знакомой доброй старушки комнату, в которой поставил чемоданы и ящики с непортящимся продовольствием.

Старушку, хозяйку дома, он немного подкармливал, чтобы, не дай бог, не померла, — нельзя же было лишиться такого удобного места для хранения продуктов и ценностей. Золото и ювелирные изделия он зарывал в землю в подполе.

Однажды Якову дали адрес старого одинокого ученого, у которого имелась коллекция золотых монет. Прихватив с собой три банки сгущенки, пачку манки, сахару, чая, несколько сухарей и бутылку с керосином, он отправился в названную ему квартиру. Дверь оказалась незапертой. Высохший старик лежал на кровати в холодной комнате, и поначалу Якову подумалось, что хозяин умер. Но тот вдруг открыл глаза и внимательно посмотрел на нежданного гостя.

Яков не стал ничего объяснять. Он прошел на кухню, вскипятил воду, напоил старика крепким чаем со сгущенным молоком и сухарями. Потом сказал без обиняков:

— Я оставлю вам продукты, но взамен подарите мне вашу коллекцию монет.

Еле шевеля губами, старик ответил:

— Берите, мне она уже не нужна. Постарайтесь только не разделять монеты. После войны любой музей заплатит вам за нее большие деньги.

«И этот тоже! — мысленно поморщился Яков. — Почти умер, а думает о том, что будет после войны! Значит, верит, что мы победим…»

Яков усмехнулся, поймав себя на слове «мы»… Старику он вежливо сказал, что учтет его пожелание. Хозяин квартиры протянул руку к старинному буфету.

— На нижней полке портфель, — чуть слышно прошептал он. — Рукописи из него выньте, оставьте, а золото берите…

Яков открыл портфель. В одном отделении был толстый альбом-кляссер, специально для хранения монет, и в нем — золотые разных стран. В другом — две общие тетради. Открыв первую, он прочитал: «Я полагаю, что сад — это неба частица, где правят боги: ведь травам дано самую смерть победить».

Яков оглянулся на старика, тот лежал в забытьи.

«Тебе уже никакие травы не помогут», — подумал Яков и, прихватив портфель со всем его содержимым, вышел.

Дома он достал купленный когда-то иностранный «Каталог наиболее популярных монет мира» и стал разбирать свою добычу. На первой странице кляссера был вставлен английский пятифунтовик с изображением святого Георга, побеждающего дракона. 1911 год. В каталоге против этой монеты стояло слово «редкая».

Яков одобрительно почмокал губами: редкая — это хорошо. На следующей странице — две французские монеты: полустертая сорокафранковая времен Первой Империи и хорошо сохранившаяся двадцатифранковая с профилем Наполеона III. На третьей странице — сразу десять двадцатифранковых золотых с галльским петухом. Далее следовали две итальянские монеты 1912 года — в 100 и в 50 лир. Яков полистал кляссер. Бюст египетского короля Фуада на золотой монете в 100 пиастров. Дата чеканки — 1922 год. Монета выглядела совсем новенькой. Хищная птица на пятидесятипесовой мексиканской монете. Профили датских королей Фредерика VIII и Христиана X на золотых кронах. Больше всего было немецких монет по десять и двадцать марок конца XIX века и времен царствования Вильгельма II, а также бельгийских двадцатифранковиков Альберта I. Несколько золотых не были описаны в каталоге.

Монет оказалось ровно сто. Яков разложил коллекцию на столе и долго любовался ею. Потом взялся за тетради. В первой, насколько удалось ему разобрать, были дневники путешествий по восточным странам — Китаю, Тибету, Индии. Яков отложил тетрадь и раскрыл наугад вторую.

«Некоторые лечат зубную боль довольно странным способом, — прочитал он, — натирают чесноком внутреннюю сторону запястья. Потом, мелко накрошив чеснок, плотно прибинтовывают его к пульсу руки. Когда зубная боль ощущается на правой стороне, чеснок привязывают к пульсу левой руки, и наоборот».

Неужели помогает? Яков перевернул страницу.

«В странах Среднего Востока, — прочитал он далее, — практикуют удивительное лечение ангины. Берут большую лягушку и подносят ее ко рту больного, которого заставляют дышать прямо на земноводное. Больному почти сразу становится лучше. Такое лечение применяют, когда заболевший не может есть, пить и даже говорить. Минут через десять — пятнадцать лягушку отпускают. Утверждают, что она после этого умирает, а больной полностью выздоравливает. Лечение лягушкой широко распространено среди знахарей в Персии».

Интересно было бы узнать, каких лягушек или жаб они используют? Ведь кожа некоторых жаб очень ядовита. Может, этот яд убивает микробов ангины? Или же все это — сплошное шарлатанство?

Яков продолжал листать тетрадь. В одном месте наверху страницы крупными буквами было написано: «Жуд-Ши». Ниже пояснялось, что «Жуд-Ши» — врачебная наука Тибета, но родилась она в Индии во времена самой глубокой древности. «В тибетских преданиях, — читал Яков, — сообщается, что Божество. Сертуб научило небожителя Самбо-Лха ста тысячам способов лечения. Кроме того, заботясь о благе человечества, Сертуб передал тайны лечения своему сыну Нюрбе, а тот — двум врачам. Врачи, в свою очередь, научили искусству лечить больных бога Йндру. У Индры было семь учеников: Всезнающий, Лучезарный, Весьма Лучезарный, Родившийся из конечностей, Победитель всех, кроме небожителей, Подающий милости и Странствующий. Все они были известны под именем семи мудрецов небесного пространства, или семи риши. Позднее небесные риши передали тайны врачевания восьми земным риши, отсюда и пошла тибетская медицина».

— Глупости! — проворчал Яков, но стал читать далее.

Одно место его особенно заинтересовало. Раздел назывался «Жуд-Ши о пищевых веществах».

«Свежее масло, — было написано в тетради, — имеет прохлаждающие и укрепляющие свойства, улучшает вид и придает бодрость, излечивает расстройство жизненных процессов желчи и понижает температуру, в то время как старое масло излечивает душевнобольных: буйных, тихих и обморочных. Старое масло лечит также раны и язвы. Вареное масло освежает память, улучшает способности, укрепляет пищеварение, способствует долголетию…»

— Сейчас кусочек любого масла может спасти человека от смерти, — буркнул Яков и хотел захлопнуть тетрадь, но передумал и продолжил чтение.

Автор описывал, как по правилам тибетской медицины можно лечить болезни, давая больному рис, крупы, разные сорта мяса — конину, говядину, баранину, верблюжатину, ослятину. Оказывается, мясо каждого животного имело свои особые качества, которые использовали тибетские врачеватели.

Последний раздел тетради назывался «Напиток долголетия».

— Ну-ну! — хмыкнул Яков. — Придумают же!

«Многие утверждают, — писал автор записок, — что у древних ариев существовал напиток, дающий бессмертие. Арии называли его „сома“, а иранцы — „хаума“. Приготовлялся он из растения, но в наше время никто не знает точно, из какого. О соме имеется много упоминаний в древних индийских книгах. Там утверждается, что она давала колоссальную силу, продлевала жизнь и исцеляла от болезней.

В Тибете и Индии я спрашивал многих монахов и жрецов, из чего делают сому. Ответы были разные: эфедра, которую у нас именуют „калмыцкий ладан“ или „степная малина“, горная рута, грибы, конопля. Один индус сказал мне, что сома, которую делают нынче из эфедры, конопли или красных мухоморов, это совсем не божественный напиток, дающий бессмертие. Это, скорее, хмельной напиток экстаза, вредный для здоровья. А древнюю сому приносила с горы царь-птица Гаруда, тело у которой было из золота, а крылья сверкали ослепительно красным цветом. Гаруду называли еще Шьеной, Саеной, Симургом. Индус добавил, что тайну настоящей сомы могут знать только высоко в горах Непала или в Тибете… Позднее близ Сиккима я получил следующий удивительный рецепт долголетия».

Далее следовала запись, которую Яков не смог разобрать…

* * *

В комнате раздался густой бас старинных напольных часов, отбивавших время. Бой прервал ход воспоминаний. Яков встал, походил по комнате.

«Странный человек! — лихорадочно думал он. — Ездил куда-то в дикие места Китая и Индии, собирал древние рецепты, чтобы лечить болезни и продлевать жизнь людям. Разве люди этого заслуживают? Вон скольких уничтожили железом, огнем и голодом во время войны! Я вот выжил, потому что умный. А на других мне плевать, ведь не я же развязал эту бойню. Я и сейчас не дурак… — Яков про себя усмехнулся. — Понимаю, что из Москвы пора сматываться. Слишком уж тут становится опасно. Куплю доадик где-нибудь на юге… Может, в пригороде Одессы, у моря. Там можно будет спокойно жить, безо всяких комбинаций. Денег у меня больше, чем надо. И золото порциями туда перевезу. В земле спрячу. Золото любит землю. И хранить его лучше поглубже в земле, а то наделает бед… А здесь ох как нехорошо! Я ведь всегда чувствую, когда нехорошо…»

Якова тревожил Бегемот. Было же сказано дураку: в комнату к старухе лезть, только когда она выйдет из дома, а не на кухню. А Бегемот толком не проверил, и в результате пришлось ему бабку стукнуть. Теперь та может навести на след… Еще больше обеспокоился Яков, когда сегодня Шип пересказал услышанное в очереди о том, как была ограблена бабка в Старосадском переулке. Получалось, что Бегемот взял двенадцать золотых, а ему отдал только десять… Выходит, обманул, гад. Засветится где-нибудь, паршивец, с монетками, и потянется ниточка к нему, Якову, — ведь это он направил Бегемота в Старосадский…

«Надо будет вызвать сукина сына на правилку, — решил Яков. — И потом оборвать все следы. Пусть „оба Ша“ этим займутся».

Он походил по комнате, придумывая, как лучше убрать Бегемота. Потом все же перерешил: нет, гнев уму не товарищ! За сопляком мокрый след потянется, а теперь это совсем ни к чему Надо скорее исчезать.

ИЗРЕЧЕНИЕ ЛУКСОРИЯ

Всего три раза пил Витька настой, подаренный ему Николаем, а почувствовал себя значительно лучше.

В тот день на уроках он совсем не устал и домой из школы почти бежал. По дороге решил зайти сначала к Николаю и сообщить, что лекарство здорово помогает.

Николай внимательно выслушал паренька, потом несколько разочаровал его:

— Это, Витя, поначалу всегда так бывает, сил много прибавляется. Через несколько дней все войдет в норму. Уставать во время игры все равно будешь. Но не горюй! Лекарство тебе поможет на ноги потверже встать, а дальше сам старайся! Тренируйся! — Он помолчал, что-то обдумывая Потом добавил: — Существует еще одно лекарство, похожее. Может, даже посильнее этого. Только рецепт пропал, наверное Иван Петрович дал мне в лагере один ленинградский адрес. Я, когда в Питер после партизан попал, зашел по этому адресу, только опоздал. Дед Ивана Петровича, оказывается, путешествовал по Китаю и Тибету не один, а со своим другом, который особенно увлекался тибетской медициной. Она, кроме трав, еще разные минералы использует Этот второй путешественник должен был оставить родственникам в Петербурге описания своих странствий. В них он приводил рецепт тибетского снадобья, которое дает людям здоровье и силу. Когда я разыскал дом этих родственников, там уже никого в живых не осталось. Друг Ивана Петровича тоже, кажется, был ученым. Куда девались тибетские записи, никто не знал. Может, найдутся…

— А что это за изречение в книжном шкафу? — спросил Витька, чтобы что-то сказать. Он показал рукой на листок, приклеенный изнутри к стеклянной дверце шкафа.

— Это слова ученого, жившего в VI веке и изучавшего свойства трав. Родился он в Северной Африке, и звали его Луксорий. Иван Петрович очень интересовался этим ученым и его рецептами.

Николай прочитал вслух изречение, красиво начертанное черной тушью:

Я полагаю, что сад — это неба частица, где правят Боги: ведь травам дано самую смерть победить.

МИНИ-ФУТБОЛ ДВА

На сей раз кисаровские собирались играть с сильной командой Солянки. Однако нормально провести намеченную встречу не удалось. Вместе с игроками Солянки на Пуговку пришли двое крепких парней, которые начали показывать окружающим, как надо бить по воротам. Били они действительно красиво, сильно и точно. Парней знали все. Это были Леонид и Василий — игроки настоящей взрослой футбольной команды. Мячи, пробитые «настоящими футболистами», лихо влетали в ворота. Сменявшие друг друга вратари-любители никак не могли их взять. Вскоре желающих стоять на воротах не осталось. Тогда распалившийся Василий неожиданно предложил:

— Сыграем! Мы с Леонидом, и дайте нам одного в ворота, троих на поле. Остальные играют против нас… в любом количестве.

Кисаровские не успели ответить, как вратарь команды Солянки Мишка Быков, крепко сбитый паренек, по прозвищу Бычок, шагнул к Василию. За ним еще трое его товарищей по команде.

— Своих бросаете! — презрительно процедил сквозь зубы Вовка Попов. — Давай к нам, ребята, составим сборную!

Двое оставшихся футболистов с Солянки присоединились к кисаровской команде, в которой теперь оказалось восемь человек.

— Виктор, ты сможешь сыграть так же, как в прошлый раз? — спросил Витьку Вовка Попов.

— Попробую, — неуверенно ответил тот.

— Тогда становись на место центр-форварда, я буду справа, Борька левым крайним, а Ленька правым инсайдом.

Витька подбежал к портфелю, оставленному у лавочки, незаметно глотнул снадобья, потом снял пиджак, благо сентябрьский день выдался теплым, и положил его на портфель. Голова вдруг закружилась. Видимо, лекарство подействовало сразу. Витька присел на лавочку. На площадке, подбросив вверх монету, разыграли ворота.

— Вить, давай сюда! — крикнул Борька Медведев. Головокружение прошло. Витька почувствовал прилив сил.

Стараясь сдерживать свою прыть, он нарочито медленно подошел к Вовке Попову, стоявшему в центре площадки.

— Начинаем мы! — крикнул Вовка.

— Начинай ты! Мой второй удар, — поспешно сказал Витька.

Как только мяч коснулся Витькиной ноги, Василий в мгновение ока оказался рядом с Витькой и… опоздал. Витька сам не ожидал, что сможет так быстро среагировать. Он спокойно «щечкой» левой ноги послал мяч вперед и немного вправо мимо приближавшегося Василия, затем догнал мяч и повел его дальше, к воротам Бычка. Другие игроки увидели, как Витька с непостижимой скоростью обошел Василия и очутился прямо перед Леонидом. Тот бросился навстречу, не сомневаясь, что отберет у быстрого паренька мяч, но встретил пустоту. За какие-то сотые доли секунды до, казалось, неминуемого столкновения со взрослым футболистом «быстрый паренек» резко паснул сам, себе влево, прыгнул вслед за мячом и повел его на ворота. Бычок заметался, но когда Витька метров с семи резко ударил — он даже не успел среагировать. Счет был открыт.

— Это что за юное дарование? — несколько сконфуженно спросил Леонид у ошеломленного Василия, но тот только недоуменно пожал плечами.

Теперь мяч в игру вводили оба «настоящих футболиста» Витька отошел в глубь площадки, ближе к своим воротам. Он решил больше не стараться забивать, а лишь отобрать мяч и ввести на удар своих. Это ему удалось не без труда, но Василий озадаченно охнул, когда у него с ноги аккуратно был снят мяч и при этом не произошло никакого столкновения с противником. Через несколько секунд выведенные вперед Борька Медведев и Вовка Попов забили второй гол.

Не ожидавшие такого поворота событий «настоящие футболисты» несколько растерялись, чем воспользовался Ленька Плиев, забивший третий гол.

Наконец мяч попал к Леониду, который спокойно обвел двух кисаровских футболистов и уже замахнулся, чтобы ударить по воротам, как вдруг схватил мяч в руки и поднял его над головой.

— Хватит, пацаны! — неожиданно крикнул он. — Умотали вы нас! И что за народ пошел такой стремительный! А ты, вундеркинд, — обратился он к Витьке, — приходи к нам на стадион «Динамо», тренер очень обрадуется тебе…

Василий почему-то тоже расхохотался.

«Как же, обрадуется, держи карман шире! — подумал Витька. — Зря я пижонил, какой из меня футболист? В биологи надо идти, помогать Николаю».

С насыпи со стороны Кисаровки почти свалился запыхавшийся Толик Нуждин. Он подбежал к Леньке Плиеву и Витьке.

— Федору Махаеву совсем плохо! — выпалил он. — Я сейчас от него! Ночью температура была сорок, утром спала, он так ослаб, что шевельнуться не может. И белый весь. Говорит, помирает.

В 58-Й КВАРТИРЕ

Подхватив портфели, Витька и Ленька помчались вслед за Толиком. Квартира Федора имела только один вход — во дворе рядом с пожарной лестницей на чердак. Через пять минут ребята уже были у больного. В узкой комнате с одним окном стояли кровать, маленький буфет, шкаф для белья и обеденный стол с двумя стульями. Федор лежал на кровати с таким выражением лица, будто уже собрался покинуть этот мир. Он слабо улыбнулся ребятам:

— Попрощаться пришли? Спасибо!

— Вылечить пришли! — неожиданно резко ответил Витька. — Лекарство вам принесли, оно сразу поможет!

Ленька и Толик с удивлением посмотрели на Витьку, но промолчали.

— Мне уже ничего не поможет, — тихо проговорил Федор — Да и не надо помогать, кому мы нужны, инвалиды!

— Нужны, Федор Степанович, нам нужны, а лекарство принесли на самом деле хорошее.

Витька достал из портфеля бутылку и наполнил ее содержимым половину чистой чашки, стоявшей на столе. Потом поднес питье Федору.

— Что ты мне даешь? — спросил больной.

— Выпейте, — убежденно сказал Витька. — Это настой из трав. Честное слово, сразу полегчает.

— Ну, давай, мне уже терять нечего. — И Федор медленно выпил жидкость.

Несколько минут он лежал неподвижно, закрыв глаза. Витька испугался: вдруг случится что-то страшное? Ленька и Толик по-прежнему молчали. Наконец Федор открыл глаза. И улыбнулся:

— А ведь правда, Вить, сразу же хорошо стало. Что за лекарство?

— Я же сказал: настой из редких трав.

В дверь постучали. В комнату вошла Нина Гуреева, а с ней миловидная темноволосая девушка.

— Извините, — сказала Нина. — Я узнала, что Федору нездоровится, вот мы и пришли помочь по хозяйству. Это Оля, моя подруга. Вместе работаем на фабрике.

Внешность Ольги Витьке понравилась, и он украдкой еще раз взглянул на нее, чтобы получше рассмотреть. Явно хороший человек. Лицо, правда, немного грустное, но глаза серьезные и добрые.

— Виктор, — усмехнулась Нина, — по-моему, ты не туда смотришь! Ты лучше на сестру мою, Галку, смотри, а Ольга старше тебя, и мы ее если и будем сватать, то, по крайней мере, Федору.

Ольга сильно покраснела.

— Шучу, шучу, — поспешно сказала Нина. — Наша Оля — ленинградка, она очень воспитанная и деликатная.

— Ох уж эта Нина! — раздался слабый голос с кровати. — Сама небось замуж не выходишь, а других сватаешь!

— Вышла бы я за него, за суженого моего! — неожиданно пропела Нина и погрустнела.

— Толик, Леня, по-моему, мы здесь не нужны. — Витька встал. — Женщины теперь самостоятельные, им можно доверять больных. Они за войну даже варежки вязать научились, а заодно и укрепления строить. Пусть и здесь строят свои укрепления, вяжут-плетут свои сети…

Он увернулся от шлепка, которым попыталась наградить его Нина, и выскочил за дверь.

Вечером, когда Витька снова зашел проведать Федора, тот протянул ему свой альбом с марками.

— Хочу подарить тебе. Леня говорил, что ты увлекаешься, а я уже поостыл.

Витька стал было отказываться от щедрого подарка, но Федор прервал его:

— Возьми, Витя! Любое увлечение человека, если оно не идет во вред другим людям, надо приветствовать. Порой в увлечениях человек себя и проявляет. Это хорошо, когда кто-то марки собирает, — значит, любознательность не утрачена. А человек любознательный к широким знаниям стремится и может стать не только путешественником, но и хорошим ученым или инженером… Посмотри, какие это марки!

Он раскрыл альбом. Витька увидел треугольную фиолетово-оранжевую марку, на которой был нарисован всадник на верблюде, а рядом — пеший с копьем. К ним приближались вооруженные люди на лошадях.

— «Овоск», — прочитал Витька латинские буквы. Внизу были цифры: «1893-94». — Никогда не слышал о такой стране. Где это? — спросил он Федора.

— Это французская колония в Африке, там, где Сомали. А вот посмотри еще! У тебя вряд ли есть эти марки.

Федор перевернул несколько страниц альбома и показал три марки Парагвая. На одной, коричневой, был изображен голубь с письмом в клюве, на другой, фиолетовой, — одномоторный самолет и, наконец, на третьей, светло-зеленой, — пятиконечная звезда с расходящимися лучами. Вокруг звезды — венок, по его краям — два больших крыла. На всех трех по-испански было написано: «Авиапочта». Витька замер от восторга. Парагвай вообще отсутствовал в его коллекции.

— Я иногда думаю, — сказал Федор, — какой же путь приходится порой совершить марке, прежде чем она попадет в чей-то альбом. Сколько разных историй могли бы поведать эти кусочки чужеземной бумаги, если бы умели говорить! Открой альбом на Португалии.

Витька перелистал листы с марками из Перу, Польши, Пуэрто-Рико и нашел Португалию. На странице были наклеены восемь красивых марок с кораблями и цифрами 1498–1898. На двух марках были еще большие крылатые ангелы, а на одной корабль держало на руках огромное существо с торсом мужчины и русалочьим хвостом.

— Эти марки выпущены в честь четырехсотлетия открытия Васко да Гамой пути в Индию, — пояснил Федор. — Но интересно не это. Я говорил тебе, что товарищи мои, Коля и Саша, вытащили как-то меня, беспамятного, с поля боя. Незадолго перед этим Коля, мой земляк, подарил мне эти восемь марок, зная, что до войны я увлекался филателией. А к нему марки попали очень интересно. Был он как-то в увольнении в Ленинграде. Нас тогда с фронта на переформирование отозвали. Шел Николай вечером по улице и видит: умирает в сугробе человек, уже немолодой. Николай его поднял, привел в сознание, дотащил до дома, где тот жил, и накормил своими запасами. На другой день снова отпросился в увольнение и пошел узнать, как спасенный себя чувствует. А у того в гостях капитан первого ранга. Сын, оказывается. Николаю говорит: «Спасибо, что отца моего спасли! Больше я ему помереть не дам! Не было меня несколько недель, он оголодал и чуть не замерз». Потом протягивает Николаю кляссер, а в нем вот эти восемь марок: «Возьмите, пожалуйста, от меня на память. Мне эти марки подарил капитан португальского корабля, которому мы помогли во время шторма, когда он управление потерял и чуть о скалы не разбился. У португальцев, оказывается, эта серия с Васко да Гамой что-то вроде талисмана: у кого она есть, тот в море не погибнет, поскольку да Гама сумел вернуться из своего путешествия живым».

Николай начал отказываться, а капитан ему: «Возьми! Я от чистого сердца даю! Подарок от чистого сердца всегда пользу приносит». Николай марки взял, потом подарил их мне. Тоже от чистого сердца, потому как я все-таки живым остался… И марки уцелели. А Колю моего бомбой убило… С пикирующего бомбардировщика. Его и Сашку даже похоронить не успели, немцы тут же заняли этот участок.

Виктор промолчал — да и что в таких случаях можно сказать! Неожиданно он вспомнил о дневном визите девушек к Федору.

— Как вам Оля показалась? — спросил он и тут же сам ответил: — Правда, хорошая девушка?

— По-моему, очень хорошая! — улыбнулся Федор. — Обещала еще зайти.

МАЛЫЙ СПАСОГЛИНИЩЕВСКИЙ

Малый Спасоглинищевский — переулок коротенький, и с одного его конца хорошо видно, что делается на другом. Поэтому, как только Витька с альбомом под мышкой завернул в переулок, он увидел, что слева, из ворот дома, где жил его новый знакомый Николай, вышли не спеша двое мужчин, в которых он сразу признал приятелей Сильвера, приходивших в 60-ю квартиру. Не раздумывая, Витька юркнул в подворотню и, не дыша, затаился у стены. Двое, это были Шип и Шуня, спокойно прошли мимо затаившегося Витьки, продолжая разговаривать:

— Кончать их не обязательно! Наденем маски, как любит Хромой. Инвалида сразу по голове! Он слабак! Потом свяжем! А бабку просто связать и пытать, где у ней ценности. Не может быть, чтобы у профессорской вдовы да не было драгоценностей!

— Так что? Справимся вдвоем? — спросил Шуня.

Шип захохотал.

Слышавший все это Витька испугался. Как только двое завернули за угол, он пулей выскочил из ворот и помчался к Николаю.

— Я сейчас двоих встретил, — задыхаясь, начал он с порога. — Они кого-то ограбить хотят! Мне показалось, вашу квартиру!

— У нас только что двое монтеров были, счетчики проверяли, — спокойно сказал Николай.

Витька описал встреченных им Шипа и Шуню и спросил:

— Они?

— Похоже, — нахмурился Николай. — Но ты не беспокойся! Я в милицию сообщу. Да и «монтеров» этих так просто в квартиру теперь не пущу!

Тут Витька вспомнил про альбом, который держал в руке:

— Посмотрите, какой мне сегодня подарок сделали!

Они прошли в комнату, где жил Николай, и стали листать альбом. Увидев серию, посвященную четырехсотлетию плавания в Индию Васко да Гамы, новый Витькин знакомый вдруг задумался, а потом попросил:

— Кто подарил тебе этот альбом, уточни.

— Сосед по дому. Он еще до войны марки собирал. А у этой серии особая история…

И Витька пересказал услышанное от Федора.

— Повтори, как зовут твоего соседа по дому и в какой квартире он живет? — попросил Николай совсем тихо.

— В пятьдесят восьмой, — ответил удивленный Витька. — А зовут его Федором.

— Обширный, Витя, у тебя круг знакомств, как я погляжу, — неожиданно почему-то засмеялся Николай. — И все хорошие люди!

ЧЕРДАК

На следующий день футбола на Пуговке не было. После уроков Витька и Ленька отозвали в сторону Борьку Медведева и ввели его в курс событий. Рассказали, как Сильвер вылезал из потайного хода в печи и что-то прятал на чердаке. Про золотой, выпавший из брюк Бегемота, говорить пока не стали. Затем Борька сбегал домой за электрическим фонариком, и все трое полезли на крышу.

По пожарной лестнице Витька поднимался последним. Уже собираясь нырнуть вслед за ребятами в слуховое окно чердака, он окинул взглядом двор и увидел, что в ворота вошел Бегемот. Витька на секунду задержался. Что-то в движениях Бегемота было странным. Он двигался неуверенно, словно раздумывая, идти ему дальше или нет. Витька поспешил за Ленькой и Борисом, которые были уже около борова над комнатой Якова.

— Где? — громко спросил Борис.

— Тише! — зашипел Ленька. — Если он дома, то может услышать. Вить, посвети вон в том углу, он там копошился.

Но как ребята ни освещали угол, ничего подозрительного они не увидели.

— Должен быть у него здесь тайник! — тихо горячился Витька. — Иначе зачем же он лазил сюда и ход в печи сделал. Давай стропила осмотрим!

Осмотрели стропила и подстропильные бревна. Ничего. На всякий случай осветили боров печи. Еле заметная щель свидетельствовала о выложенной кирпичами двери…

— Наверное, у двери металлическая рама, — заметил Борис — Деревянная может загореться.

Открыть дверь не удалось.

— Ладно, пошли вниз, пока нас не засекли, — шепотом сказал Витька.

Яков всегда отличался тонким слухом. Он сразу же уловил, что на чердаке кто-то есть. Без малейшего шума двигаясь по комнате, он облачился в свою «печную форму» и ловко, по-кошачьи, поднялся, в боров. В этот момент до него донесся Витькин голос: «Должен быть у него здесь тайник! Иначе зачем же он лазил сюда и ход в печи сделал».

У Якова захолонуло в груди: «Ах, стервецы! Выследили!» Но тут же успокоился: «Это же пацаны, в милицию они ничего пока не сообщили, успею смыться. Сейчас же!»

Он подождал, когда ребята ушли с чердака, и осторожно вылез из борова. Подошел к тому месту, где мальчишки пытались найти тайник. Под толстым подстропильным бревном сгреб в сторону опилки. На полу обнажилась доска. Аккуратно вынул часть доски из хитроумных пазов. В углублении виднелась крышка вделанного в пол металлического ящика-сундучка. Яков вставил в замочное отверстие ключ и открыл ящик. Внутри лежали тридцать золотых монет царской чеканки и несколько пачек денег. Он взял все, оставив на всякий случай только пачку в пять тысяч рублей. Потом снова закрыл тайник и набросал сверху опилки и мусор.

АРЕСТ

Спустившись в комнату, Яков быстро собрал котомку. На дно ее положил обернутый в простыню серебряный ларец с драгоценностями, рядом — переложенные газетной бумагой золотые монеты и пачки денег. Сверху — кое-что из теплой одежды, буханку хлеба, батон колбасы и бутылку водки. Еще раз оглядел комнату.

— Чуть не забыл! — спохватился он и, подойдя к буфету, вытащил из небольшого ящичка две толстые тетради.

Сначала он сунул было тетради в котомку, потом снова вынул их и начал потрошить, приговаривая:

— «Но для счастья своего не бери себе его. Много, много непокою принесет оно с собою…» А с деньгами, — добавил он вполголоса, — болеют только дураки да развратники, а умному никаких снадобий не потребуется…

Он аккуратно сложил груду бумажных листков на шесток, полил их керосином из стоявшей в углу комнаты бутылки и поднес к бумаге горящую спичку.

— С деньгами катай в Париж и Китай, — снова пробормотал он, вороша кочергой догоравшие листки.

В дверь тихо постучали. Яков замер, прислушиваясь, не зная, бежать обратно через печь на чердак или нет. Потом сдавленным голосом спросил:

— Кто?

Из-за двери донеслось робкое:

— Это я.

Он узнал голос Бегемота, о котором совсем забыл. Он же сам вызвал мальчишку на правилку. Эх, не время сейчас! Надо скорее смываться! Но раз пацан пришел, придется повоспитывать.

— Сколько золотых взял у старухи? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Яков вошедшего.

— Двенадцать, — ответил тот, запинаясь.

— Почему отдал десять?

— Думал два оставить на развод… Чтобы потом еще добыть.

Какое-то смутное воспоминание мелькнуло у Якова: ведь сам тоже начинал с одного золотого… Но он тут же отогнал сентиментальные мысли и жестко сказал:

— Давай остальное!

Бегемот вдруг повалился на колени:

— Не убивайте! Век служить буду! Одну монету потерял, а вторая — вот!

Дрожащими руками он вытащил из нагрудного кармана золотой и положил на стол.

Яков вдруг почувствовал холодок в груди.

— Где потерял, паскуда?

— В футбол на Пуговке играли. Там и выпал, — всхлипнул Бегемот.

— Нашел кто?

— Не знаю, я ногу повредил. Потом пришел — ничего нет. Бегемот продолжал всхлипывать.

— Подбери сопли! Еще раз обманешь — пришью! Учти: если попадешься и про меня кому-нибудь в милиции вякнешь, в тюрьме тебя достану! А сейчас катись. Благодари бога, что некогда сегодня мне с тобой возиться. А то бы у нас другой разговор был.

Бегемот ушел. Яков повременил, взял котомку, прислушался. Потом стремительно подскочил к печи, накинул на себя черный халат и бесшумно полез в трубу. В этот момент в дверь комнаты сильно застучали.

— Откройте! — донеслось из коридора, но Яков был уже в борове. Он отпер дверцу и осторожно спрыгнул на пол чердака. В тот же миг в лицо ему ударил луч света. Одновременно кто-то крепко схватил за руки. При свете электрических фонариков он увидел, что окружен людьми в милицейской форме.

— Из-за щенка прошляпил! — зло прошипел он и выругался.

СОВЕЩАНИЕ

Аресту Якова предшествовали следующие события в доме 6/8 по улице Маросейке. Спустившись по пожарной лестнице во двор, Витька, Ленька и Борька решили сразу же зайти к Федору и рассказать ему о непонятных делах на чердаке. Уже в коридоре ребята услышали громкий голос, доносившийся из махаевской комнаты. Постучав и первым открыв дверь, Витька увидел, что около лежавшего в кровати Федора сидит на стуле Николай и, оживленно жестикулируя, что-то рассказывает.

— Привет, Виктор! — весело сказал Федор, взглянув на дверь. — Это ты, говорят, помог мне встретиться с другом моим Николаем, которого я давно считал погибшим. Великое тебе спасибо! Здравствуйте, ребята!

Это приветствие было адресовано уже Леньке и Борьке.

На какой-то момент Витька оказался в центре внимания и по просьбе своих приятелей коротко рассказал, как познакомился на Пуговке с Николаем, как получил от него настой из трав, чтобы лучше играть в футбол, и как, в свою очередь, отдал этот настой Федору, желая, чтобы тот побыстрее поправился. Потом Витька перешел к истории восьми португальских марок и признался, что сам удивляется, почему ему сразу не пришло в голову, что Федор и Николай однополчане. Неожиданно Витька спохватился:

— Федор Степанович, мы же за советом серьезным пришли!

— Давай лучше я расскажу по порядку! — вмешался Ленька. — Мы нашли золотую монету! Это раз! Монету потерял Бегемот, который имеет какие-то темные дела с Сильвером, то есть с хромым дядей Яшей из шестидесятой квартиры. Это два! В Старосадском ограбили старуху, у нее взяли золотые монеты, похожие на ту, что мы нашли. Это три! У хромого дяди Яши из комнаты сделан потайной ход на чердак, ход находится внутри печи. А на чердаке Яков что-то прячет. Это четыре! Вот мы и думаем, что Бегемот с хромым Яковом обокрали старуху, а на чердаке прячут золото!

— Плевако! — убежденно сказал Федор, обращаясь к Николаю. — Почти Цицерон! А рекогносцировка интересная получается… — И, подражая Леньке, начал перечислять: — Старуху, скорее всего, ограбил Бегемот. Это раз. По Ленинграду я знаю, что Яков приобретал золотые монеты. При этом ничем не брезгуя. Это два! Если этот парень ограбил старуху по приказу Якова, он должен был отдать ему все золото. Это три! Все он не отдал, хотя бы потому, что одну монету потерял. Это четыре! За то, что парень не отдал Якову все золото, тот может с ним жестоко расправиться, даже приказать своей шпане убить его! Это пять! Вот тут серьезно! Бандиты сейчас совсем обнаглели. Николай только что рассказал, как сегодня милиция взяла двух жуликов, пытавшихся ограбить квартиру, где он живет… Оказывается, это ты, Виктор, его предупредил.

— Да, — вдруг заволновался Витька, — когда мы сегодня на чердак полезли, я видел Бегемота. Он как раз во двор к нам зашел. Я еще удивился: он шел медленно и будто чего-то боялся. Он, наверное, с черного хода шел в шестидесятую квартиру. К Хромому.

Лицо Федора дрогнуло.

— Вот что, ребятки! Бегом вниз, в отделение милиции в нашем доме! Прямо со двора заходите! Сегодня дежурит дружок мой, Алексей Петров. Пусть срочно перекроет чердак и выход из комнаты Якова. Торопитесь, а то вашего Бегемота-обормота в живых может не быть!..

ЭПИЛОГ

В только что открывшемся на Солянке коммерческом магазине бутылка молока стоила двадцать пять рублей. Дорого, но зато молоко можно было купить в любое время. Мать оставила Витьке ровно двадцать пять рублей, попросив в коммерческом купить молока. Спускаясь по Большому Спасоглинищевскому, он увидел, что навстречу ему поднимается раскрасневшаяся Галка Гуреева, которая напевала вполголоса что-то веселое.

— Галина! — почти строго спросил ее Витька. — Чем это ты тут занимаешься? В стороне от проторенных к дому путей?

— Вообще-то это не твое дело! — задорно ответила Галка. — Но сегодня у меня хорошее настроение, и я прощаю твою беспардонность. Сестру замуж выдаю.

От неожиданности Витька открыл рот и ошарашенно уставился на Галку.

— Но ведь она же ждала своего жениха! — наконец вымолвил он.

— И можешь себе представить, дождалась! — торжествующе сообщила Галка. — Того самого, которого ждала. Он пришел к ней. Сказал, что узнал от мальчишек, что его ждут. Изувеченный весь, раньше стеснялся показаться, а узнал, что ждут, и пришел. Нинка так обрадовалась, так обрадовалась — он ведь для нее самый лучший, даже с увечьями. Уж я — то ее знаю.

— И теперь они женятся?

— Ага. А потом уедут. Сначала в Астрахань, оттуда на Алтай. Он врач и хочет обязательно найти какие-то травы.

— Я знаю, — засмеялся Витька, — его Николаем зовут!

Ему вдруг почему-то стало очень весело и радостно: это ведь он нечаянно помог Николаю найти свою невесту. Неожиданно для себя Витька выпалил:

— А ты смогла бы так же верно ждать кого-нибудь, как твоя сестра? Например, меня?…

Галина серьезно взглянула на него:

— Если заслужишь… Правда, все говорят, что мы с сестрой очень похожи…

* * *

…На этот раз кисаровские проиграли команде с Нижней Маросейки. Витька опять играл в нападении и сразу забил два гола. Соперники, похоже, памятуя о прошлом матче, его побаивались. Но Витька быстро устал, и робость противников прошла. Они перешли к мощным контратакам. Бегемота, разумеется, не было, но, к удивлению всех, команда дома 2/4 заиграла даже лучше без своего центрального нападающего. Бегемот хоть и забивал голы, но вносил нервозность. Кисаровцы сразу почувствовали, что соперники играют дружнее, чем обычно. Вскоре в ворота Юрки Трусова влетели один за другим три красиво разыгранных мяча. Кисаровцы кое-как нейтрализовали дальнейшие атаки противника, но большего сделать не могли. Игра так и закончилась — 2:3 не в их пользу.

После игры Петька Бобыля подошел к Юрке и насмешливо пропел:

Эй, вратарь, готовься к бою!

Часовым ты поставлен у ворот… —

И добавил: — Все-таки кишка у вас тонка! Ничего у вас не получится!

— Это ты зря, Бобыля! — сказал подошедший Федор, который перед этим сидел на скамеечке, наблюдая за игрой. — Ты не поверишь — у этих ребят многое получится. У них есть главное: совесть и чувство ответственности. Знаешь, от тягот войны некоторые потеряли совесть и научились только выживанию за чужой счет. Но это ведь не все. У большинства из нас совести стало только больше. Мы научились помогать друг другу. На фронте небрежно подстрахуешь друга — его могут убить. И виноват будешь ты. А кисаровские ребята — с совестью, у них мечта есть: они хотят подстраховать страну, на случай, если новая война будет. Так что не заносись шибко, Бобыля, эти друзья если и не обыграют твою команду на футбольной площадке, то наверняка обыграют ее во многом другом…

Вот такой неожиданный монолог произнес тогда Федор Махаев, стоя посредине футбольной мини-площадки на Пуговке. Об этом монологе не раз вспоминали ребята много времени спустя, поскольку кое-что в речи Федора оказалось пророческим.

Действительно, никто из них не стал футболистом. Биологом тоже никто не стал. Из всего класса один Валька Гавалло поступил в медицинский, поскольку был одержим идеей найти лекарство против рака. Но ведь Валька и в футбол никогда не играл. По принципиальным соображениям. Все остальные игроки кисаровской футбольной команды, за исключением троих, успешно сдали трудные экзамены и были зачислены в Высшее техническое училище имени Баумана, самый престижный институт того времени. Когда училище было окончено, бывшие футболисты с Маросейки попросили направить их всех на предприятие известного Генерального конструктора, руководившего работами по созданию гигантских ракет, защищавших нашу страну. Просьбу одноклассников удовлетворили. Трое из команды — Ленька Плиев, Борька Медведев и Вовка Попов, — отказавшиеся подавать вместе со всеми документы в Бауманское, неожиданно пошли в другой институт — геодезический. Их жизненные планы раскрылись позже, когда стало известно, что эти трое, окончив факультет оптики, начали активно заниматься лазерами…

* * *

Через много лет бывшие одноклассники и товарищи по кисаровской футбольной команде собрались на традиционную ежегодную встречу. Неожиданно Витька объявил, что будет держать речь.

— Знаете, ребята, — начал он, — я иногда думаю, что футболу на Маросейке мы обязаны очень многим. Это он помог нам выработать в себе упорство, взаимовыручку и, как сказал когда-то Федор, чувство ответственности и порядочности.

— Виктор, что-то тебя потянуло на торжественность, — заметил Вовка Попов.

— Скорее, на сентиментальность. Старею, значит. Футбол на Пуговке был прекрасным моментом нашей жизни, и порой я чувствую себя вратарем, готовым в любой момент сбить, пусть с помощью новейшей техники, чужой мяч, направленный в ворота нашего общего дома.

— Никакие личные заслуги не спасут от критики тех, кто всерьез начинает говорить о серьезных вещах, — весело объявил Борька Медведев. — Тебе, Витька, все-таки надо было пойти в биологи и воссоздать то снадобье, которое помогало забивать голы и молодеть. А то Николай с Ниной так и не смогли восстановить точный рецепт старого профессора. Хотя, если судить по их фотографиям, на которых эта пара выглядит явно моложе нас, они умудрились найти для себя на горном Алтае способ не стареть.

— Наверное, всему свое время, — отозвался Витька. — Когда мы были мальчишками, вопрос о бессмертии не входил в число актуальных. А не допустить новой войны можно было только одним способом — самим создать мощнейшее оружие для защиты Родины. Вот мы с вами и создавали его. Кто знает, может, только сейчас наступает время биологии и генетики. Твой сын, Борис, моя дочь, дочь Федора и Ольги учатся не на ракетном факультете Бауманского, а на биофаке МГУ. Это же не случайность! Возможно, они будут в числе тех, кому предстоит вступить в новую эру человеческих открытий и отношений. Эру омоложения.

Конрад Фиалковский

«ЭЛЕКТРОННЫЙ МИШКА»

Я купил его сыну на день рождения. Фея взмахнула волшебной палочкой, и робот-автомат принес светящийся изнутри перламутровым светом саркофаг-коробку, в котором он спал бестревожным перламутровым сном. Фея мило улыбнулась мне и произнесла профессионально отработанным мелодичным голосом:

— Мне кажется, что ты будешь доволен им.

Я кивнул и в свою очередь улыбнулся ей.

— Ты пришел к нам один, без сына, поэтому я не стану рассказывать, что мишку нельзя обижать, нельзя выкручивать ему лапы, выковыривать фотоэлементы и вырывать конденсаторы, но не забудь передать это сыну.

— Не забуду, — заверил я ее. — Ты можешь быть спокойна. Я постараюсь относиться к нему, как к собственному ребенку.

— В таком случае мне очень приятно, что мой воспитанник приобрел себе заботливого отца. Тебе надо будет только переделать его программу так, чтобы он называл тебя папой.

Теперь мы оба засмеялись, и мне пришло в голову, что кто-то очень хорошо знает свое дело, если принимает на работу в Дома сказок таких очаровательных фей. Она взмахнула на прощанье волшебной палочкой, и я оказался на бесшумно скользящей к выходу движущейся дорожке. Толпа маленьких детей, до этого момента окружавшая меня и с завистью рассматривавшая мишку в коробке, со смехом рассыпалась и перекочевала к большому видеотрону, на экране которого был изображен полосатый диск Юпитера. Он висел неподвижно и, как видно, был нужен только для того, чтобы мужской голос рассказывал зрителям, как Томек-космонавт преодолевает верхние слои его атмосферы. На другой стороне экрана в лучах видеотронного солнца переливалась видеотронная гора из стекла. Она тянулась вверх на тысячи метров и имела идеально ровную поверхность, по которой, напоминая ползущую по оконному стеклу муху, без видимых усилий взбирался принц в скафандре инопланетянина. За горой темнел дремучий лес, взятый взаймы у «эры дымящихся фабрик». Между пнями, поросшими пушистым мхом, деловито сновали электронные гномики с красными светящимися колпаками. На окраине леса, возле избушки бабы-яги, стоял автомат, в обязанности которого входило отвечать на все вопросы детей, окруживших его и, как видно, уже имеющих немало неразрешенных проблем. Если бы существовал такой же автомат для взрослых, можно представить, какая очередь создалась бы вокруг него…

Я вышел. Внушительных размеров андроид[10] в доспехах средневекового рыцаря вежливо попрощался со мной при выходе, напоследок поинтересовавшись, не оставил ли я в Доме сказок своего ребенка. Он, видимо, не привык иметь дело со взрослыми, наведывающимися сюда без детей. Нет, я не потерял своего ребенка. Мой сын на этот раз остался дома. В эту минуту он, скорее всего, сидел перед видеотроном, следя за перемещающимися по экрану изображениями. Это было его обычным послеполуденным времяпровождением. Мне кажется, что правы те психологи, которые не советуют забирать детей в определенном возрасте с Земли. Мой сын прилетел на Марс слишком рано или слишком поздно. На Земле остались его друзья, с которыми он играл в космонавтов, приспосабливая окрестные холмы под необследованную территорию таинственной планеты; остались наш сад, где он знал каждый куст, и дом с раздвижными стенами, источающий аромат сандалового дерева. На Марсе дети были совсем другими: они предпочитали автоматы путешествию босиком по траве. Поэтому я и купил ему электронного мишку.

— Мы назовем его… Ну, скажи, как его можно назвать? — спросил он меня, когда мы открыли коробку, извлекли из нее инструкции и добрались до места, в котором было написано: «Перед тем как привести мишку в движение, ему необходимо выбрать имя, которое и будет навсегда закреплено в свободных клетках его программы». — Ну так как? — повторил он, когда я не ответил.

— Может быть, Катион? — предложил я. Он раздумывал с минуту.

— Нет, такое имя подходит живой собаке, но не мишке. Его имя должно быть обычным.

— Тогда придумай сам что-нибудь.

— Это мог бы быть Боб… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Превосходно, пусть это будет Боб.

Я нащупал спрятанную в шубке кнопку питания, и, когда темные глаза мишки вспыхнули зеленым светом, я выразительно произнес:

— Тебя зовут Боб. Встань!

Словно подброшенный невидимой пружиной, мишка выскочил из коробки. Небольшая, с метр ростом, фигурка, забавная мордочка с рыжевато-бурой шерсткой… Он встал, осмотрелся, а потом снова нырнул в коробку, достал из нее щеточку и принялся расчесывать свою взлохмаченную шерсть. Покончив с этим занятием, он, слегка заикаясь, обратился к сыну:

— Я т-теперь твой мишка?

— Да.

— А это кто? — Он показал лапой на меня.

— Мой папа.

— Эт-то хорошо.

— Послушай, — предложил я сыну, — может, обменяем его на другого? Посмотри, он ведь сильно заикается.

— Совсем немножко и только иногда, когда меня слишком долго не включают. У других мишек дефекты намного серьезнее. Я знал одного мишку, у которого на лапе было напряжение более ста вольт, он был неудачно сконструирован, он всем старался подавать лапу.

— Ну что, обменяем? — повторил я вопрос.

— Не соглашайся. Я умею играть в мяч, р-решать задачи по математике, подражать голосам. Могу ра-разобрать видеотрон.

— Ну так как?

— Пусть остается этот.

— Сразу видно, что ты славный мальчик. Я буду тебе хорошим мишкой. Ты скоро убедишься в этом.

Так мишка остался у нас. Это был удивительный автомат. Не раз меня приводила в недоумение загадочная прихоть неизвестного конструктора, вмонтировавшего в детскую игрушку такую гибкую и сложную систему.

В том, что это был не обыкновенный стандартный автомат из тех, что производятся серийно для игр с детьми, я был совершенно уверен с самых первых дней. Мишка проявлял некоторые черты человеческого характера, которые доступны только наиболее совершенным автоматам. Например, он был ленивым. Разумеется, он повиновался любой команде, исходящей от нас, но при этом старался выполнить ее таким образом, чтобы потратить как можно меньше времени, избегая ненужной суеты, так свойственной большинству автоматов. После того как он совершал требуемое действие, он мог часами оставаться в неподвижности или спать. По прошествии некоторого времени я обнаружил, что он в определенном смысле привязан ко мне и всегда готов оторваться от меланхоличного созерцания своих мохнатых лап, чтобы сопровождать меня, когда я поднимался из-за стола и направлялся к пультам управления вспомогательными мнемотронами.

Однажды под вечер я сидел в своем кабинете и бился над разрешением проблемы управляемых полигравитационных полей. Мишка, как всегда, когда сын уже спал, составлял мне компанию, забравшись в угол и сидя в нем неподвижно. Время утекало час за часом, однако, несмотря на это, я почти не продвигался вперед. Пульт управления уже несколько раз сигнализировал мне, что память перегружена, недвусмысленно давая понять, что задачу необходимо решать с помощью мнемотрона большей емкости. Склонившись над экранами, я почти не обращал внимания на то, что делается в кабинете. Неожиданно я услышал характерное покашливание. Я поднял голову — передо мной стоял мишка.

— Ты все еще не спишь, Боб?

— Я редко сплю.

— Как это понимать? Ведь у тебя в программе предусмотрено чередование сна и бодрствования.

— Да, но программа не должна быть для меня неизменной Я могу ее регулировать.

— И ты это делаешь? — с недоверием спросил я.

— В допустимых пределах, конечно.

— И не спишь?

— Нет.

— А чем ты занимаешься по ночам?

— Думаю, решаю задачи…

— Может быть, ты доказал теорему Пифагора?

— Нет, но я нашел решение твоей задачи с управляемыми полигравитационными полями.

— Ты шутишь?

— Н-нет, н-на самом деле. Вот результат.

На простейшем функциографе, который он держал в лапе, были написаны какие-то вычисления. В первый момент я хотел вытолкать его из кабинета. Я бьюсь над сложнейшей задачей в течение нескольких часов без какого-либо результата, как вдруг заявляется самонадеянная детская игрушка и выписывает из своего маленького мозжечка готовое решение. Тем не менее я сдержался. Ведь это был всего-навсего автомат, к тому же мишка моего сына.

— Спасибо, — коротко сказал я. — А теперь иди в комнату.

Я отложил функциограф в сторону и вернулся к задаче. Результат я получил только под утро, когда большой купол марсианской базы уже белел в первых лучах восходящего солнца. Он был идентичен решению мишки.

— Боб, Боб! — позвал я.

Он появился через минуту, передвигаясь своей неторопливой походкой.

— Как тебе удалось ее решить? — спросил я. — Ведь такая сложная задача под силу только мозгу с большим объемом памяти.

Он молчал.

— Отвечай! — приказал я.

Безусловное повиновение человеческой воле было основополагающим началом заложенной в нем программы.

— Такой мозг сконструирован в строгом соответствии с принципом поливариантного процесса мышления. Соответственно его емкость мышления значительно шире, чем у аналогичных автоматов других конструкций…

Я застыл в изумлении, потому что хриплый низкий голос, который произносил эти слова, нисколько не походил на его обычный заикающийся слог.

— Что ты сказал? — только через минуту спросил я его шепотом.

— Я н-ничего не говорил. — Теперь мишка заикался, как обычно.

— То есть как ничего? Повтори!

— Я н-ничего не говорил.

— Нет, не это. Что ты сказал перед этим?

— Н-не понимаю.

Это было похоже на правду. Этот голос существовал за границами его сознания. Он не знал о нем ничего определенного. Слова, которые он произнес, были скорее похожи на цитату из руководства по прикладной кибернетике. Какой-то бред про поливариантное мышление. Я подошел к видеофону и набрал номер Тана, одного из моих коллег-кибернетиков. Он специализировался на теории неорганического мышления и должен был знать об этом больше.

— Тан, это Андрей. Скажи мне, пожалуйста, ты слышал что-нибудь о поливариантном мышлении?

Приветливая улыбка сошла с лица кибернетика. Только в этот момент я заметил, что Тан сонный и небритый. По всей видимости, я вытащил его из постели. Тем не менее он нашел в себе силы доброжелательно улыбнуться мне. Тан был известен своей вежливостью, и сейчас я на собственном опыте удостоверился в этом.

— К сожалению, Андрей, я затрудняюсь припомнить что-нибудь подобное. Откуда ты вообще взял это название?

— Я услышал его от автомата.

— Это, наверное, автомат для кибернетического программирования? Тогда спроси у него ответ на этот вопрос.

— Нет, это не кибернетический автомат.

— А что же в таком случае?

— Мишка моего сына.

— Что?

— Ты не ослышался. Мишка моего сына.

— Но это невозможно. Ведь это совершенно примитивный автомат.

— Я сам в недоумении, Тан.

— Андрей, — произнес Тан после минутной паузы, — а может, ты слишком много работаешь в последнее время? Люди уже просыпаются, а ты до сих пор еще не ложился.

— Послушай, Тан. Я говорю это серьезно. Жаль, что ты не веришь.

— В это трудно поверить. Но я все равно попробую разыскать что-нибудь о поливариантном мышлении в главном каталоге кибернетической информации. Если мне удастся, я немедленно дам тебе знать.

— Спасибо, Тан.

— Спокойной ночи, Андрей. Тан улыбнулся и исчез с экрана.

Я повернулся к столу, но мишки в кабинете уже не было. Он сидел перед дверью детской комнаты и так безмятежно спал, как будто ничем другим в эту ночь и не занимался.

Время шло, и я почти забыл эту историю. Мишка не подавал поводов к упрекам. Самым удивительным было то, что и товарищи моего сына относились к нему без оттенка пренебрежительного превосходства, как к другим автоматам. С поразительной быстротой он решал все их школьные задачи, и на протяжении столь продолжительного времени, что я категорически запретил ему это. Потом мишка проявил себя астрономом, и они с сыном долгие часы просиживали у радиотелескопа. В любое время дня и ночи он мог без запинки назвать точные сферические координаты всех звезд. Но меня особенно поражала невероятная целенаправленность его действий. Если он шевелил левой лапой, можно было быть уверенным, что в будущем это обязательно чему-нибудь послужит.

Шла всего вторая неделя пребывания мишки в нашем доме, когда я вдруг заметил на функциографе сына несколько вычерченных эллипсов с разными эксцентриситетами и одним общим фокусом. Заинтересовавшись невиданной фигурой, я спросил у сына:

— Что ты начертил здесь?

— Это не я, а Боб.

— Но что это такое?

— Гипотетическая планетная система Формальхаута-альфа созвездия Летающей Рыбы.

— Откуда он это знает?

— Боб все знает! — ответил он мне с уверенностью, которой я не мог не поразиться.

— Я бы на твоем месте не торопился принимать на веру рассказы мишки, которых у него в памяти наверняка не один десяток. Все мишки должны что-нибудь рассказывать детям. Но это не значит, что такой взрослый мальчик, как ты, должен верить любой сказке, которую они рассказывают.

— Не верь, если ты не хочешь, но это совсем не сказка, — упрямо возразил он.

— Ты думаешь, что это соответствует истине?

— Нет, это только гипотеза Гладстона. — Он посмотрел на меня так серьезно, как может смотреть на старого профессора молодой научный работник.

— Кто тебе это сказал?

— Боб.

— Боб! — воскликнул я громко. Он появился через минуту.

— Это действительно планетная система Формальхаута?

— Так утверждает Гладстон в своей гипотезе. Свое предположение он основывает на характерном смещении полос гравитационного спектра этой звезды.

— Боб, — спросил я тихо, — откуда тебе известно о гипотезе Гладстона?

— Я обладаю определенными знаниями в этой области, оставленными мне для популяризации космологии.

— Кем оставленными?

— Оставленными в моей программе.

— В каких пределах ты знаешь космологию?

— В рамках начального курса как минимум.

Под впечатлением этого разговора я сочинил в своем кабинете телеписьмо и послал его с благодарностью в адрес Дома Сказок. Ответ я получил в тот же день. Дом Сказок выражал свое удовлетворение тем, что у меня нет причин для недовольства электронным мишкой и что благодаря моим стараниям он смог подняться до такого высокого и не типичного для других автоматов уровня реализации интеллектуального потенциала. Меня просили сообщить подробнее все кибернетические операции, которым я подверг мишку, чтобы добиться максимальной степени реализации при относительно небольшом объеме памяти.

Так стало ясно, что ни я, ни Дом Сказок не могли считать себя виновниками в появлении уникального мишки. Но так как гении среди автоматов, так же как и гении среди людей, не возникают сами собой, Дом Сказок направил запрос на Землю, чтобы она проверила, откуда и каким образом появляются на свет электронные мишки. Ответ должен был поступить через несколько месяцев. Не так просто отыскать в многомиллиардной массе жителей Земли тех, кто имел непосредственное отношение к электронному мишке, появившемуся несколько месяцев назад на Марсе.

Потом по видеотрону попросил о встрече Тан, и мы условились на полдень. Он, как всегда, появился вовремя. Мы прошли в комнату сына. Он с мишкой оживленно обсуждал последнюю серию какого-то космического видеопутешествия, в которой сбросивший скорость корабль уже переходил с параболической орбиты на эллиптическую. Тан некоторое время с интересом прислушивался к их разговору. Потом шепотом спросил у меня:

— Как его зовут?

— Кого, сына?

— Нет, автомат.

— Боб.

Он слушал еще минуту, не прерывая разговора, потом неожиданно позвал:

— Боб, иди сюда!

Автомат повиновался без промедления.

— Что такое эллипс? — спросил Тан.

Боб, не задумываясь, отчеканил определение.

— А я не понимаю. Объясни мне.

Боб принялся терпеливо, слово за словом, объяснять так, как нерадивому ученику объясняют простое задание. Тан оборвал его:

— Ты считаешь, что достижение других галактик на звездолетах возможно?

Автомат с минуту колебался, но все же ответил:

— Я не знаю. Мне необходимы все данные, чтобы сделать точные расчеты.

За одним вопросом посыпались другие. Это продолжалось довольно долго. Мой сын не выдержал, и спросил у меня:

— Когда он уйдет, чтобы мы с Бобом закончили расчет?

Тан ответил моему сыну улыбкой и задал мишке последний вопрос:

— У тебя есть рефлекс повиновения?

— Нет, — ответил мишка.

— Хорошо, ты можешь вернуться к своим расчетам. А мы, — он посмотрел на меня, — пойдем в кабинет.

— Пока это только мое предположение, — сказал он мне в кабинете. — Но мне кажется, что мозг мишки был забракован после психического контроля системы как возбудитель нестабильности поведения и отправлен на склад. Там в него, судя по всему, вмонтировали большое количество стабилизирующих элементов, ограничивая его возможности и одновременно увеличивая устойчивость. — Та, говорил так, будто сам лично присутствовал при сборке автомата. — Помнишь, я задал ему вопрос о возможности достижения других галактик? Каждый нормальный мишка ответил бы в строгом соответствии со стереотипными программами, что это возможно, однако этот мишка потребовал данные для расчетов. Мне кажется, что он не всегда рассказывал сказки.

Я не стал вызывать кибернетический автомат и не разобрал мишку на части. Я вполне мог сделать это, если бы не представил себе недоуменный взгляд диспетчера: «Ты вызываешь автомат для ремонта детской игрушки? Неужели ты думаешь, что нам больше нечем заниматься?»

Я бы, конечно, стал объяснять ему, что речь идет совсем не о ремонте, что наш мишка особенный и слишком превосходит другие бытовые автоматы, чтобы быть простой игрушкой, но я сомневаюсь, чтобы это добавило диспетчеру веры. Во всяком случае, я ничего не предпринял.

Тем временем мой сын и мишка превратились в неразлучную пару, проводя время либо в обсерватории, либо в пустыне за базой, где в марсианских камнях кристаллы кварца блестели точно так же, как в земных, из моего детства.

Где-то под конец марсианской зимы, когда холмы на горизонте потемнели от пробивающейся растительности, контроль радиосвязи Марса зарегистрировал перехват серии сигналов, которые, судя по пеленгу, передавались с наши базы.

Ремо, руководитель секции связи с Землей, вызвал нас к себе. Я относился к этой секции, поскольку исполнял обязанности главного инженера второй смены.

— Это вздор, — сказал Ремо. — Кому и зачем понадобилось передавать что-то в космос? Они, как всегда, неточно запеленговали сигналы с ракет и теперь ищут виновного. Вы же знаете, как они там работают… Я понимаю, что им нужно показать результаты деятельности своего отделения, но зачем вмешивать в это нас?…

— Рапорт указывает точное время и подписан самим Твером…

— Они ввели его в заблуждение. Попросту обманули. Это банда, которая прилетела с Земли сразу после окончания института. Им все еще кажется, что Марс — это таинственная планета, на которой происходит только то, чего не может происходить на Земле. Вы не знаете, как это бывает? Мы все прошли через это.

Никто не возражал, потому что Ремо прожил на Марсе столько лет, сколько все остальные вместе. Ответ на вопрос был подготовлен нашим стажером. Он не содержал ничего обидного для авторов запроса, однако намек, чтобы нас оставили в покое, получился достаточно выразительным.

В течение нескольких дней после этого ничего не случилось, пока не пришла информация с Земли. Радиоконтроль Марса после нашего совета переслал запись сигналов в Межпланетный институт шифров. Текст послания не отличался пространностью и содержал в себе всего три слова: «Трансфер реализован частично», зато сам шифр был настолько сложным, что институт одновременно с расшифровкой прислал благодарность за интересную и впервые встречающуюся в его практике систему шифра.

На втором собрании Ремо продолжал настаивать на своем мнении, однако теперь он был не так уверен в себе. После собрания он вызвал меня в кабинет.

— Видишь ли, Андрей, я в это не верю, но меньше всего хочу, чтобы кто-нибудь мог упрекнуть меня в легкомысленном отношении к делу. Я считаю необходимым посоветоваться с тобой, как убедить их, что сигналы исходят не от нас.

— Трудная задача. Мы почти ничего не знаем об этих сигналах.

— Однако что-то мы все-таки знаем, — сказал Ремо, и я понял, что он сам не уверен, что с нашей базы не передаются сигналы.

— У меня есть мысль… — начал я и замолчал, потому что как раз в этот момент в дверях кабинета появился мишка.

— С-сын ждет тебя, — сказал он, заикаясь, как обычно.

— Сейчас иду, — ответил я и вдруг заметил удивленный взгляд Ремо. — Что с тобой? — спросил я его.

— Не понимаю… Ума не приложу, как входной автомат пропустил эту игрушку?

Замечание было простым, но неожиданным. Я уже привык к постоянному присутствию мишки и не обратил на это внимания. Но Ремо был прав. Входной автомат его кабинета не должен пропускать ни человека, ни автомат без специального разрешения.

— Как ты сюда прошел? — спросил он мишку.

— Обыкновенно. На двух лапах, — ответил Боб.

Ремо покраснел и выбежал из кабинета.

— Что случилось? — спросил я мишку.

— Твой сын обжег руку током высокой частоты.

— Что-нибудь серьезное? Проводи меня.

— Ничего страшного. Можешь закончить разговор.

— Как это произошло?

Мишка не успел ответить, потому что в кабинет вернулся Ремо. Он был бледен.

— Автомат… Автомат получил разрешение на пропуск этой игрушки. От кого? Я спрашиваю тебя, от кого?

— Во всяком случае, не от меня, — сказал я.

— Тогда от кого? Может, ты знаешь?

— Я вошел… и все.

— Это я вижу. Но откуда…

— Ремо, ведь это обыкновенная игрушка. Он не может этого знать. Наверное, опять произошло какое-нибудь замыкание в центральном мозге базы. Это может случиться.

— Но не должно.

— Согласен с тобой, но ведь автоматы ненадежны.

— Они не должны быть такими!

— Разумеется, однако давай закончим наш разговор. Я должен идти, потому что мой сын обжег себе руку током.

— Хорошо, но ты, кажется, что-то предлагаешь.

— Я смонтирую у себя в кабинете автономную сигнализацию, реагирующую на передачу сигналов внутри базы. Что ты об этом думаешь?

— Пожалуй, неплохая идея. И все равно я не верю, что сигналы повторятся.

Мы с мишкой вышли и отправились к сыну. Автомат первичной помощи уже осмотрел его руку. Сын даже не взглянул в мою сторону, когда я подошел к его креслу.

— Я должен учиться, — сказал он.

— Похвальное стремление, но что подвигло тебя к этому умозаключению?

— Я не способен сделать самые простейшие вещи, и даже Боб смеется надо мной.

— Где ты обжег руку? — спросил я.

— Не скажу.

Он упорно избегал смотреть мне в глаза.

— Пойми, надо обязательно устранить дефект. Иначе он может причинить неприятности многим.

— Не скажу, — упрямо повторил он.

— Как хочешь. Тогда ты, Боб, расскажи: где это случилось?

— Не знаю, — ответил Боб.

И в этот момент я перехватил взгляд сына. Во взгляде, который он устремил на Боба, кроме удивления, можно было обнаружить нечто похожее на страх.

Оборудование для приема внутренних сигналов базы я установил сразу в двух местах: один комплект в кабинете, другой — возле пульта мнемотронов. Я предполагаю, что мною в этом случае владели сугубо практические соображения. Оборудование было несложным, его установка не представляла особых трудностей, но работать с мнемотронами, одновременно прислушиваясь к сигналам из кабинета, было по меньшей мере неудобно. Позже в видеотронном зале мне сказали, что мной руководила изощренная интуиция опытного инженера, не привыкшего доверять автоматам. Но это, пожалуй, было уже преувеличением.

Далеко за полночь я сидел в своем кабинете, склонившись над очередными диаграммами, когда мое внимание отвлек посторонний шум, доносящийся из зала мнемотронов. Я прислушался. Сомнений быть не могло — работала установленная мной система сигнализации.

Когда я уже бежал по коридору к центру трансляции сигналов базы, то вдруг вспомнил, что оборудование, установленное в моем кабинете, не сработало. В первый момент я подумал, что в спешке неправильно смонтировал его, и разозлился на себя, потому что не переношу неаккуратности в работе.

Дежурный андроид центра пропустил меня, когда я произнес пароль. Я подумал, что тот, кто вошел сюда раньше меня, должен был знать его и, следовательно, принадлежал к персоналу базы. Я бежал теперь по коридору к залу трансляции, но его двери отказались пропустить меня. Я дернул рычаг — безрезультатно. Двери были заблокированы — заблокированы из центра управления базой. Я понял, что мой противник, который находился там, внутри, и с помощью нашей антенны передавал сигналы в космос, имел доступ к центральному мозгу базы. Этого стоило испугаться. Тем не менее я по привычке действовал точно и расчетливо.

Я побежал назад по коридору к входным дверям, открыл их и заблокировал таким образом, чтобы их было невозможно запереть по команде из координирующих систем базы. Потом я посмотрел на андроида. Я решил, что в моем распоряжении должен остаться хотя бы один автомат. Я подскочил к нему и вырвал усики приема центральных сигналов. Он дернулся, но не решился напасть на меня, потому что я был человеком. Затем я попытался связаться по видеотрону с Ремо, но связи уже не было. Центральный мозг базы заблокировал информационные каналы. Я ожидал этого. Теперь мне оставалось только сделать то, что инструкция предусматривала для крайних случаев, когда опасности подвергалась жизнь обитателей базы. Я дернул на себя рычаг чрезвычайной тревоги. Стальная нить, скрепленная пломбой и поддерживающая его, натянулась, но выдержала мое усилие. Тогда я навалился на рычаг всей тяжестью тела. Нить наконец лопнула, ранив меня в руку. Почти одновременно я услышал нарастающее завывание сирены. Вой сирены сопровождался еще одним характерным звуком. По наружному коридору к центру трансляции приближались автоматы. Они не могли причинить мне вреда. Я был человеком. Однако они могли вывести из строя мое оборудование и единственный андроид. Могли… если получали команды из центрального мозга базы.

У меня не было с собой оружия. На базе никто не носит оружия. Я вырвал из рук андроида газовый резак, затворил двери и заблокировал их, чтобы помешать автоматам беспрепятственно проникнуть в центр, и вместе с андроидом побежал по коридору к залу трансляции. Двери открылись. Мне это показалось подозрительным.

— Иди! — приказал я андроиду.

Автомат повиновался моим словам без колебаний. Он сделал шаг в дверной проем. Сверху на него упал черный провод. Я увидел вспышку-разряд, после которого андроид превратился в неподвижную груду металлолома.

Провод закачался. Я не стал дожидаться, пока он снова заползет наверх. Я высунулся из-за дверей и нажал на кнопку включения резака, одновременно передвигая рычаг регулировки на отметку предельной мощности. Я услышал пронзительный скрежет. Это был… мишка, наш мишка. Он упал на пол, попытался встать, но я продолжал направлять огонь на него до тех пор, пока панцирь не лопнул с тихим треском и игрушка не стала неподвижной. Только бурая шерсть на смешной и симпатичной мордочке продолжала гореть. Теперь мне не надо было объяснять, почему не сработала сигнализация в моем кабинете.

И вдруг… я увидел сына. Он сидел на полу, бледный и несчастный.

— Мы с ним только играли… — прошептал он.

* * *

Центральный мозг базы был открыт нашим взглядам. Причудливое сплетение проводов венчала мозаика серых, неправильной формы кристаллов.

— Это здесь, — сказал Тан.

В руке он держал небольшой плазменный нож. Конец ножа горел голубым пламенем. Описывая одной рукой с ножом небольшие полуокружности, он протянул другую к проводам и достал два кристалла, на вид ничем не отличающиеся от остальных.

— Готово, — сказал он. — Нам повезло, что мы успели.

— Ты полагаешь, что они могли угрожать всей базе?

— Теоретически это вполне возможно. Ведь центральный мозг управляет почти всеми системами базы.

— Но как эта игрушка…

— Прежде всего, зачем? Кому все это предназначалось? А сама игрушка, кстати, один из самых сложных автоматов, с которыми мне приходилось встречаться. Стоит принять во внимание сравнительно небольшой объем автомата по сравнению с объемом, который использовался только для хранения кристаллов до установки их в центральном мозге базы. — И он показал рукой на разбросанные на полу бесформенные серые куски.

— Ты думаешь, что эти кристаллы были спрятаны внутри мишки?

— Я проверил. Первое сообщение было передано после того, как был установлен первый кристалл.

— О чем говорилось во втором сообщении?

— Дословно: «Весь трансфер реализован».

— Следовательно, следующих сигналов уже не должно быть?

— Да. Мишка продолжал бы играть с твоим сыном, а мы бы даже не подозревали, что центральный мозг базы запрограммирован на определенную последовательность сигналов, содержащихся в других кристаллах.

— Кому все-таки были адресованы эти сообщения?

— Этого мы пока не знаем. Но не ломай голову. Скоро все станет известно. Несколько миллионов людей в эту минуту заняты поисками адресата. Вся информация о нашей базе поступает в видеотронный зал.

— Я не успел просмотреть ее.

— Жаль. Все считают тебя героем, защитившим одинокую марсианскую базу от вторжения из космоса.

— Они явно преувеличивают.

— Как всегда. Не может быть и речи о нападении из космоса. Этот мишка, хоть и отличался чрезвычайно сложным устройством, все же обычный земной автомат.

— Ты уверен в этом?

— Больше чем уверен. В конструкции были частично использованы некоторые типовые схемы, производящиеся серийно для нужд астронавигации.

— Вот откуда его знания в этой области.

— Скорее всего. В этих кристаллах должен содержаться значительный объем информации, хотя их и использовали для других целей.

Я с минуту размышлял. Я не был уверен, что мне стоит спрашивать об этом, но все-таки задал вопрос:

— Скажи, Тан, каким образом он мог попасть сюда? Ведь он всего-навсего автомат.

— Ты забываешь о своем сыне, Андрей. Он провел его сюда. На этом и основывался расчет конструктора автомата. Пока еще неизвестного нам конструктора. Дьявольски хитрая уловка — заключить эту систему в детскую игрушку. Очень легко увлечь маленького человека какой-нибудь игрой и с его помощью проникнуть в помещение центрального мозга базы. Твой сын поднимает панцирное покрытие, а игрушка несколькими точными движениями, рассчитанными специальной программой, устанавливает первый кристалл — назовем его приспосабливающим. Его задачей становится подготовка незнакомого мозга — в данном случае центрального мозга нашей базы — к внесению настоящего информационного кристалла. Он должен быть принят структурой мозга так, чтобы не произошло никаких нарушений в системе сигнализации.

— А потом?

— А потом подобным же образом устанавливается информационный кристалл, и функциональные характеристики жизнедеятельности мозга несколько видоизменяются.

— Хитрое изобретение. — Я хотел еще что-то добавить, но в эту минуту вошел Ремо.

— Теперь нам известно, откуда у нас появился мишка, — провозгласил он.

— Все-таки раскопали того, кто его сотворил?

— Нет, он сам заявил об этом.

— И кто же он?

— Профессор Таропат.

— Тот самый, из Института психики автоматов? Несколько лет назад я слушал его лекции. Но сейчас ему должно быть уже около ста лет, — сказал Том.

— Восемьдесят с небольшим. Несколько лет назад он отошел от активной научной деятельности и занимается теперь только собственной маленькой лабораторией где-то в Австралии.

— Зачем ему все это понадобилось?

Ремо пожал плечами:

— Похоже, только для того, чтобы доказать, что автоматы могут представлять опасность для людей. Он твердит об этом уже много лет.

Юрий Вигорь

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЗРАК ГРАФА НАРЫШКИНА

Не знаю, как вы, но лично я никогда не испытывал особого пристрастия к щекотливым романтическим историям. Нет, выдумывайте все, что вам будет угодно, ведь недаром сказал поэт: «Над вымыслом слезами обольюсь…» Но не преступайте границ реальности, не напускайте зря лишнего тумана и мишурного блеска, вводя в заблуждение доверчивого читателя. И уж будьте уверены, я не стал бы зря занимать ваше время рассказом о загадочной смерти графа Нарышкина на охоте, который услышал, коротая время в егерской сторожке Альфонсиса Бразайтиса, если бы эта история в недалеком прошлом не послужила на руку кое-кому из незадачливых браконьеров. Впрочем, тут кроется толика вины и самого Альфонсиса, ибо кто, как не он сам, распространял неоднократно сомнительную легенду?

Примите во внимание, что живет Альфонсис один-одинешенек в глухом лесу, поскольку остался вдовцом, а дочь после свадьбы уехала в Пудожский район к мужу. Бразайтис — человек добрейшей души, немного сентиментален и подвержен мнительности. Выходя на охоту, он придает значение всяким малейшим приметам и может заранее совершенно уверить себя, что ему нынче выпадет удача. Долгими зимними вечерами он заполняет досуг резьбой по дереву, мастерит из сучков и веток чертей и леших, которыми увешаны все стены его сторожки. Произведениями искусства многочисленные поделки Альфонсиса не назовешь, но, надо отдать должное, в них чувствуется фантазия и немалый вкус автора.

Прежде чем продолжить этот драматический рассказ, позвольте коснуться нескольких существенных подробностей.

Окрестности литовского городишка Йонишкиса не без основания считают с давних пор вотчиной благородных европейских оленей. Здесь их и впрямь превеликое множество, и они беспечно разгуливают целыми стадами по лугам и пастбищам, ревностно опекаемые егерями.

В сентябре, в самую жаркую пору гона, над даунаравскими лесами по ночам стоит неумолчный страстный стон быков, вызывающих соперников на поединок. Бои идут горячие, и на лесных опушках слышится мощный треск рогов.

Альфонсис уверял меня, что лет двести назад впервые завез сюда оленей граф Алексей Петрович Нарышкин, в молодые годы заядлейший охотник, гуляка и хлебосол. Позже, при Павле I, его отлучили от столичного двора за какие-то прегрешения. (Поговаривали, что граф имел связь с орденом иллюминатов, хотя принадлежал он к масонской ложе так называемых черноголовых, которые проповедовали всеобщее братство без государства и церкви. В ту пору был разоблачен заговор, и, хотя Нарышкин сам пострадал, на заседании ложи пришли к выводу, что именно по его вине тайна оказалась раскрытой. Так ли это на самом деле — нам трудно судить, да и не столь важно для нашего рассказа).

Обширное имение графа находилось в близлежащем от Йонишкиса местечке Жагарэ. И по сей день сохранился почти не пострадавший от времени величественный ансамбль дворца, надворных построек и служб, исполненных в готическом стиле. Рядом разбит чудесный парк, и до самой окрестности местечка Жагарэ тянутся липовые аллеи, которые перерезает сегодня широкая и оживленная автомобильная магистраль.

Судя по слухам, граф Нарышкин, живя на широкую ногу, держал десятка четыре свор борзых и гончих, а в прекрасной конюшне красного кирпича, увенчанной шпилями по двускатной крыше с башенками, было не меньше трехсот отменных скакунов.

Специально доставленные из Булонского леса олени жили в огромных, обнесенных сеткой вольерах среди соснового бора. Каждый год граф велел выпускать молодняк на волю, и по прошествии времени олени расселились по всей округе.

Приезжавшие в имение гости старались перещеголять друг друга в стрельбе из ружей и луков, причем частенько охотились без зазрения совести и в вольерах, но сам старый граф, презревший на склоне лет светскую суету и одолеваемый меланхолией, если и развлекался охотой, то исключительно в лесах на вольную дичь, как истый спортсмен. У его светлости имелась отменная коллекция ружей, стрелял он, надо сказать, превосходно и мог дать фору любому что в состязаниях из английского лука, что из арбалета.

Осенью Нарышкин частенько отправлялся налегке, с дву-мя-тремя егерями, подстеречь на реву красавца-рогача; подолгу, бывало, сидел на вышке до захода солнца, а в полнолунье нередко охотился и за полночь.

Само собой разумеется, никто из местных жителей, даже богатых помещиков, не смел и появляться в графских лесах с ружьем или луком, а если, паче чаяния, егеря встречали такого дерзостного смельчака, на него тотчас пускали свору собак, которые безжалостно рвали браконьера в клочья. На этот счет граф был чрезвычайно строг и жесток, забыв масонскую заповедь о всеобщем людском равенстве и единении с природой, хотя в остальном считал себя вполне добродетельным.

Полагаю, что нет особой необходимости излагать частные подробности жизни графа Нарышкина, тем более его загадочное прошлое, о котором он не любил распространяться. Обратим внимание лишь на то, что в тот роковой день, о каковом ниже пойдет речь, граф, как обычно, поехал развлечься охотой с тремя егерями, но без собак. Свою любимую английскую кобылу он оставил у дороги и велел слугам дожидаться близ опушки, пока не даст условленный сигнал рожком, а сам налегке с ружьем направился через чащу к поляне в глубине леса, где высился на столбах замаскированный скрадок.

Еще в сумерках послышался громкий одиночный выстрел, после чего вацарилась гнетущая тишина, а затем вдруг раздался душераздирающий крик.

Егеря некоторое время находились в недоумении и полной растерянности, поскольку сигнала рожком не было. Потом один из них высказал резонное предположение, что, видимо, какой-то бродяга случайно забрел на поляну, а рассерженный граф сгоряча пальнул для острастки: неповадно будет впредь шататься в недозволенных местах и пугать оленей. Крутой нрав Нарышкина, нервозность и щепетильность на охоте многим хорошо известны. На его совести была не одна человеческая жизнь, а уж запороть ослушавшегося егеря плетью составляло сущий пустяк. Поскольку условленного сигнала нет, то и следует благоразумно и терпеливо его дожидаться. Возвращаться же назад без добычи — не в правилах графа. К тому же он страшно честолюбив и не пожелает ударить в грязь лицом перед гостившим в имении бароном Готтерингом.

…Альфонсис именно на этом интригующем месте неожиданно прервал свой рассказ. За окном сторожки тревожно залаяла собака. Альфонсис накинул куртку и вышел с фонариком глянуть, кто пожаловал в такое позднее время. Метрах в трехстах от загородки, где жил прирученный им олень, стояли две кормушки, к которым по ночам приходило стадо и спокойненько кормилось, зная, что здесь им ничего не грозит. Уж где-где, но тут браконьеры ни за что не отважились бы стрелять и даже глухой ночью предпочли обойти этот край леса стороной.

Альфонсис вернулся минут через двадцать, заметно встревоженный чем-то, и проговорил глуховатым, срывающимся голосом:

— Кто-то пытался подкрасться к кормушкам и спугнул оленей. Странно, странно… Неужто опять он?

— Кто именно? — усмехнулся я. — Не призрак ли графа Нарышкина?

— Призрак не призрак, а только поглядим, что скажешь после, — обронил он с мрачным видом, отправился на другую половину избы и принес длинную стрелу с кованым наконечником в зазубринах. Древко стрелы у основания было в следах черной, запекшейся крови.

Я решил, что Альфонсис намеренно разыгрывает меня и для пущего эффекта подогревает страсти. Сделать такую стрелу и насадить на нее наконечник, откованный сельским умельцем-кузнецом, пара пустяков.

— Ошибаешься, — сказал Бразайтис с хмурым выражением лица. — Наконечник и в самом деле старинный. Мне довелось найти такой же в Жагарэ пару лет назад, когда рабочие копали траншею для ремонта водопровода. Вот погляди… — Он достал с полки жестяную коробку и вынул оттуда ржавый наконечник, по форме и характеру зарубин он весьма походил на тот, что был на стреле.

— Но само древко стрелы ведь сравнительно недавно сделано, — заметил я.

— Похоже на то, — кивнул он. — Так вот, именно этой стрелой убит две недели назад олень вблизи моей кормушки. Дело произошло так. Отправился я в тот вечер на соседний хутор, где живет со своей старухой Лаймой старый Витое. К ним из Каунаса приехали зять с дочерью; я довожусь ей крестным отцом. Ну, Витас меня и пригласил, зная, что буду рад повидать Элиту. Отужинали мы, разговоры пошли про то да про се, о городской жизни. Время еще не позднее, но у меня на душе, понимаешь ли, что-то неспокойно, не сидится, и все тут, домой тянет. Распрощался, поблагодарил за угощение и пошел неторопливо к себе, коротая путь наторенной тропинкой через лес. Вдруг слышу — впереди топот копыт. Замер, притаился за елью. Стадо оленей пронеслось почти рядом со мной, но один из них неожиданно свалился замертво. Подхожу, а он язык вывалил и уже не дышит. «Что за диво? — думаю. — С чего бы ему вдруг помереть на бегу? И не стрелял ведь никто». Склонился над ним и глазам своим не верю — торчит в боку под лопаткой вот эта самая стрела. Потом неподалеку еле слышно треснула за деревьями ветка. Пригляделся — мелькнула вроде чья-то тень. Я закричал: «Стой, стрелять буду!» Хоть и безоружный, а решил взять на испуг. Да где там! Треснула опять ветка в чаще, но уже гораздо дальше. Я бегом в ту сторону. Догнать, конечно, не догнал, пустое дело — преследовать в ночном лесу На другое утро обнаружил на том месте чьи-то следы — свежие и глубокие отпечатки сапог размера сорок пятого, не меньше. Здоровущий, видно, детина. С таким повстречаешься безоружный, так небось не, поздоровится.

— Выходит, этот неизвестный стрелял по оленю из лука? — спросил я, немало озадаченный всей этой историей.

— А кто его знает, из лука или арбалета, — протянул с сомнением в голосе Альфонсис — Но факт, как видишь, налицо, и есть вещественное доказательство. — Он еще раз внимательно оглядел стрелу и пощелкал по древку пальцем. — Может, этот типчик следил в тот вечер за мной, видел, что, переодевшись в чистое, ушел из дому. Решил — вернусь не скоро, задержусь в гостях, а он тем часом спокойно поживится олениной. У кормушек здесь место почти открытое, лунной ночью хорошо видно на полсотни шагов, бей любого рогача на выбор. Попасть-то он попал точнехонько под лопатку, но бык подвернулся могучий и крепкий на рану. Сам знаешь, благородного оленя редко удается свалить с ходу наповал. Смертельно раненный кабан иногда и заверещит от боли, но олень хоть кровью будет обливаться, а изойдет молча. Иной раз бык с пробитым пулей сердцем метров сто еще одолеет, забьется в чащобу и там уже рухнет замертво. Мне доводилось бить их наповал только при прямом попадании в голову или шею у позвоночника. Выстрел этот трудный, требует сноровки и точного глаза.

— Судя по всему, твой ночной разбойник тоже обладает верным глазом, если сумел выцелить в темноте под лопатку, — проронил я. — Как видно, большая практика…

— Черт его знает, кто он такой, язви его душу, — закурил, чтобы унять волнение, Альфонсис — Подобных случаев браконьерства с луком или арбалетом в наших лесах давненько, со старых времен не было. Поди расскажи егерям с соседних обходов, так не поверят и еще, чего доброго, на смех поднимут, скажут, опять я диковинную историю присочинил, и уж не продолжение ли это легенды про смерть графа Нарышкина. Нет, ну почему именно на моем обходе надо было такому случиться! — воскликнул он запальчиво. — Неспроста это, видно, неспроста. — Альфонсис задумчиво поглядел в окно, где над сумрачно маячившими деревьями, по которым пробегали порывы ветра, отчетливо проступил серп месяца. — Меня больше всего интересует, откуда у него стрелы с этими старинными наконечниками — снова заговорил он. — Кроме как в окрестностях Жагарэ, их, пожалуй, нигде не сыщешь. Допустим, он бывший спортсмен, хорошо стреляет из лука, но к чему вся эта мистификация?

— Почему ты заключил, что он именно бывший спортсмен? — перебил я. — Может, просто в свое удовольствие стреляет, набил руку…

— Не исключено. Но какого дьявола ему браконьерить в нашей глуши? Я уже на всякий случай навел справки: ни в Йонишкисе, ни в Шауляе стрельбой из лука никто не занимается, спортивных секций подобного рода нет. А ехать специально из Вильнюса или Каунаса сюда на ночную охоту — чистейший абсурд! Ей-богу не возьму в толк, зачем ему все это! Ну, убьет он, допустим, оленя, так куда потом столько мяса девать? На себе ведь из леса не унесешь, а продать в окрестностях некому, деревенские жители сразу заподозрят недоброе, сообщат мне первым делом.

— Думаю, что оленина ему ни к чему. Охотится скорее ради трофея. Достать сейчас лицензию на рогача не просто, — заметил я. — Ты рога убитого оленя куда дел?

— В сарае лежат. Акт составил, тушу увезли на мясокомбинат.

— Вот и положи рога на видном месте у кормушек.

— Думаешь, придет, польстится?

— Как знать, — проронил я. — А вдруг.

— Ну, поймаем его, так ничего ведь не докажешь после. Скажет, валялись, ну и подобрал.

— Это уже другой вопрос. Главное, узнать, кто он.

— Я вот подумываю: а не решил ли кто меня намеренно попугать? — высказал предположение Альфонсис — Есть такие в округе, что давно таят на меня зло, мечтали бы выжить отсюда.

— Подозреваешь кого-то конкретно?

— Да много ли толку в бездоказательных подозрениях… Третью неделю мучаюсь этой загадкой, ночами почти не сплю, прислушиваюсь к малейшему шороху на дворе. Твой приезд для меня не только большая радость, но и моральная поддержка. Хотя выслеживать этого типа я не вправе просить тебя, — печально вздохнул он. — Рискованно!

Надо ли объяснять, что продолжил свой рассказ Альфонсис без особого воодушевления; давняя история загадочной смерти графа Нарышкина невольно сплелась у него в голове со странным происшествием в ночном лесу. Кроме того, как я уже говорил, человек он крайне мнительный, к чему располагает постоянное одиночество, и у него незаметно выработалась привычка разговаривать вслух с неким воображаемым собеседникои. Впрочем, кому какое дело до его чудачеств. Вернемся к тому роковому дню, когда старый граф выехал на свою последнюю охоту. Услышанное от Альфонсиса я постараюсь передать вкратце и без излишнего сгущения красок, потому что многое, как мне кажется, можно приписать домыслам рассказчика. Хотя я и сам люблю иной раз приукрасить охотничьи истории, но никогда не злоупотребляю вымышленными деталями в ущерб правде.

…Оставшись один в скрадке, граф Нарышкин пребывал в превосходном настроении и не мог даже предполагать о грозившей ему опасности. Он прислушивался с трепетным сердцем к не столь отдаленному реву быков, малейшему треску в чащобе, где глубину леса уже окутывала мглистая вечерняя дымка. День истекал, окрашивая небо тревожными, багровыми отблесками заката, солнце почти скатилось в пологую низину за холмами, трава наливалась влажным матовым блеском.

…Как и у всякого охотника, чувства графа были в эти минуты особенно обострены, в крови закипал азарт, а все неприятные мысли и осадок после недавнего разговора с бароном Готте-рингом отлетели куда-то прочь.

Барон являлся влиятельным деятелем ордена иллюминатов франкмасонской ложи. Организация эта отличалась деспотическим характером, жестким способом воздействия на своих членов, взаимным надзором и шпионством, не брезгуя никакими способами для достижения своих целей. О давней связи Нарышкина с орденом иллюминатов, казалось, все давно забыли. Готтеринг остановился проездом и лишь между делом намекнул в разговоре о необходимости помочь крупной суммой в каком-то новом предприятии. Граф отказался наотрез, хотя причиной тому была отнюдь не его скупость. Барон не настаивал и пожелал ему с самым благодушным видом и мягкой улыбкой на лице счастливой охоты в этот вечер.

…Наконец на поляне показались две оленухи. Они бесшумно вышли из ельника и принялись пощипывать траву, а вскоре следом за ними появился крупный бык с мощными ветвистыми рогами.

Граф приложил ружье к плечу и хотел уже выстрелить, но олени как по команде внезапно метнулись к чаще и скрылись. Что-то их напугало. Нарышкина это немало озадачило и раздосадовало, но тут он увидел нечто странное и диковинное, заставившее его опешить. Шагах в сорока из зарослей можжевельника выглянула кабанья морда, увенчанная оленьими рогами, причем они мерцали зеленоватым блеском, словно натертые фосфором. Чудище хрюкнуло, чуть сместилось вправо и уставилось на графа светящимися в сумерках глазами.

Нарышкин перед охотой никогда не пил, зрительным галлюцинациям подвержен не был и хотя отличался авантюрным складом характера, но никогда не страдал мнительностью и позорным малодушием. Повстречайся ему леший или сам дьявол и помешай случайно в охоте, он бы и их, не задумываясь, отхлестал плетью или угостил зарядом картечи.

Граф сообразил, что кто-то решил над ним дерзко пошутить или напугать, а посему, ничтоже сумняшеся, вскинул ружье и пальнул чуть повыше кабаньей морды. Раздался вопль, кусты затрещали, послышалась какая-то возня… Нарышкин злорадно ухмыльнулся и достал рожок, намереваясь подать сигнал своим егерям. Он успел еще услышать, как тонко пропела спущенная тетива, но в следующую секунду его отбросило неожиданным страшным ударом в шею, и все окружающее поверглось в мрак. Смерть была легкой, мгновенной, но так и осталась загадкой для егерей, которые уже под утро стали обыскивать тщательно всю поляну. Следы чьей-то крови, обнаруженные в кустах, вскоре терялись, а дальше удалось найти лишь отпечатки копыт двух лошадей.

Неожиданное событие потрясло всех в округе. Высказывали противоречивые предположения, но до истины так и не доискались.

Графа похоронили рядом с часовней и о печальной истории его гибели, наверное, вскоре забыли бы, если бы не странное обстоятельство: по ночам в даунаравском лесу раздавался чей-то предсмертный вопль, а на могильной плите графа то и дело проступало кровавое пятно. Жители ближайших деревень утверждали, что в сумерках на глухих дорогах появляется диковинный всадник в графском облачении, скачущий во весь опор на взмыленном коне. И хотя вреда он никому не чинил, ходить в одиночку в лес побаивались, а приближаться к роковой поляне и вовсе не отваживались…

— И ты, здравомыслящий человек, веришь во всю эту чушь? — засмеялся я, когда Альфонсис закончил свой рассказ.

Он хотел что-то возразить, глянул за окно, где царила непроглядная темень и по-прежнему бесновался ветер, но потом, очевидно, решил, что спорить со мной бесполезно, и махнул рукой.

— Не я ведь сам все это сочинил. От стариков довелось слышать. Легенда не легенда, а только и впрямь побаивались раньше браконьерить ночью в наших лесах. Были случаи, пропадали лихие охотнички, будто сквозь землю проваливались. Как говорится, ни слуху ни духу… А ты выйди один сейчас в лес, поброди часок-другой по обходам.

— Просто так, без особой необходимости? Но это же глупо, — пробормотал я.

— Днем мы все горазды не верить в байки, но недаром ведь есть пословица, что ночью у страха глаза велики. Я хоть и не робкого десятка, а вот не идет у меня из головы история с убитым оленем, не успокоюсь, пока объяснения не найду.

Кажется, Макиавелли сказал: «Привидения величественнее вдали, чем вблизи». Смешно предположить, что Альфонсис распространял легенду о смерти Нарышкина с целью запугать деревенских браконьеров, но незаметно для него самого она укоренилась в сознании и как бы обрела реальность.

— Послушай, а не уехать ли тебе на недельку погостить к дочери? — предложил я. — Разгар охотничьего сезона миновал, в отпуске ты не был два года. Думаю, если все объяснить директору охотхозяйства, он пойдет тебе навстречу. Сторожку закроешь на замок. Я же тем временем поживу у Витаса и попробую что-то предпринять. Есть у меня одна идейка. Использую в качестве приманки твоего прирученного оленя. Ручаюсь головой — останется цел. Думается мне, все это дело рук какого-то приезжего. Слишком мудрено местным браконьерам охотиться с луком, да и практика нужна, чтоб хорошо стрелять. Ну а ежели объявится призрак графа Нарышкина, — усмехнулся я, — то, смею тебя уверить, и ему не поздоровится.

На другое утро Альфонсис получил согласие директора, а после обеда сел на рейсовый автобус и укатил в Пудожи. Перед тем мы распространили слух, что он уезжает дней на десять по срочному вызову к дочери.

Перво-наперво я наведался к егерю соседнего обхода Келе Жемайтайтису, рассказал вкратце о ночном приключении и попросил помочь. Сядь мы на ночь в засаду у кормушек, олени ни за что не подойдут, учуют издалека, но прирученный бык-трехлеток будет спокойнехонько кормиться. В пору гона он еще проявлял какое-то беспокойство, отвечал на призывный рев быков, но теперь страсть в нем перегорела. Оставалось принять меры, чтобы таинственный лучник не ухлопал его за здорово живешь. Мы решили сделать для оленя некое подобие кольчужки из старой, порядком задубевшей шкуры, прикрепили к ней изнутри пару металлических пластин. Правда, вызывало опасение, что стрела может угодить не под лопатку, а в бок или в шею.

Ночь выдалась лунная, небо объяснело перед легким морозцем, хотя снега все еще не было. Осень выдалась затяжная и сухая.

Кела затаился у поваленного дерева в дальнем конце поляны, а я шагах в ста пятидесяти среди густого ельника. Боясь шевельнуться и закурить, мы проторчали там, как идиоты, до пяти часов утра, порядком-таки иззябли, но затея не принесла результата.

— Ты меня хоть убей, а не верю я россказням Альфонсиса, — ворчал всю дорогу Жемайтайтис, пока мы добирались к хутору. — Вечно он что-нибудь учудит или сочинит, а потом окажешься дураком, доверясь его сказкам. Ты бы только послушал его, когда заявится в охотничий пивной бар в Йонишках и начнет плести всякие небылицы. Мужикам занятно, а он раззадорится и так и сыплет разные охотничьи истории про похождения графа Нарышкина. То как охотился на слонов и носорогов в Африке или как обстрелял на гусином пролете какого-то шейха, турецкого посла. Ну, чисто барон Мюнхгаузен, да и только. У него уже пунктик на этот счет, словно Нарышкин был его дальним родственником.

Раз приехали к нам за кабанами из Эстонии, надо было отловить двадцать голов молодняка. Альфонсис и вызвался тут как тут помочь. Говорит: «Для меня это пара пустяков, плевое дело. Зайдут они в кормушку, а мы дернем веревку и захлопнем ворота». Назначил меня директор к нему в помощники. Ладно, подстерегли мы таким манером стадо сеголетков. Но как в клетки посадить? Альфонсис командует: «Лезь на крышу, отдирай доску и кидай на них сеть. Запутаются — по одному без труда переловим». Ну, оторвал я доски, а когда бросал сетку, нечаянно пряжкой ремня зацепился. Кинулись кабанчики со страху кто куда и меня заодно вниз стянули. Я барахтаюсь на земле, ору: «Отворяй скорей ворота!» Еле живой из-под них выбрался. А после надо мной же потешались, расписал Альфонсис, что едва в лес не уволокли зверюги, не поспей он вовремя на выручку.

Следующую ночь мы тоже просидели в засаде напрасно. Стоило немалых трудов уговорить Жемайтайтиса пойти караулить в третий вечер, да к тому же он схватил насморк и беспрестанно чихал.

Уже глубоко за полночь, когда меня начинало клонить в сон, неподалеку послышался легкий хруст ветки, потом мелькнула чья-то тень, быстро переместилась вправо и застыла у высокой сосны рядом с опушкой.

Чу-у-онг… — тихо, мелодично пропела спущенная тетива. Я опрометью кинулся в ту сторону, включил мощный фонарь и, не упуская из виду стрелка в балахоне, крикнул: «Стой!» Он попытался бежать, но я пальнул для острастки в воздух, а тут подоспел на помощь и Жемайтайтис.

— Лопни мои глаза, матка бозка, да это же Йозас, Йозас Пляшкайтис! — воскликнул он с удивлением. — Сын нашего председателя райпотребсоюза. Как ты здесь оказался, черт возьми? Ну и Робин Гуд! Накостылял бы я тебе шею…

Перед нами был верзила почти двухметрового роста с длинными светлыми волосами, ниспадавшими из-под капюшона на лицо. Видя безвыходность своего положения, Йозас не стал сопротивляться и разом как-то сник, утратив свою недавнюю воинственность.

Мы повели его в сторожку Альфонсиса. Он покорно брел, сутулясь и понуря голову, не глядя по сторонам и нисколько не удивляясь, что стоящий у кормушки олень не пострадал.

— А погляди, попал-таки, шельмец, — заметил Жемайтайтис, когда подошел к быку.

Стрела пробила старую шкуру возле лопатки и, застряв наконечником в шерсти, болталась сбоку. Олень не обращал на нее внимания, стоял задрав голову и косился на нас зеленоватыми зрачками.

Я отпер дверь сторожки, зажег свет и оглядел с любопытством рослого и широкоплечего парня. Держался Йозас спокойно, хмурил слегка брови над глубоко посаженными глазами на угловатом, вытянутом лице и то и дело ерошил пятерней волосы, ниспадающие на бледный и узкий лоб.

— Ну и задал ты нам хлопот! — сказал я. — И зачем, черт возьми, тебе понадобилось убивать оленя, да еще стрелой из лука? Решил поупражняться на живой мишени? Бывший спортсмен, что ли?

— Я в Каунасском университете в сборную входил, — ответил он без тени хвастовства и тут же добавил в свое оправдание: — Специально ведь не промышляю этим делом. Так… Взбрела дурь в голову. Романтика. Хотелось заполевать оленя, как в старину. Обещал подарить одной девушке…

— Ох и уделал бы я тебя за эту романтику! — вспылил Жемайтайтис — Из-за тебя, сукиного сына, простуду схватил. Убивать таких романтиков надо! Как в старину, без суда и следствия. Амба! Нарышкин бы с тобой живо расправился. Ишь Робин Гуд выискался! На тебе, бугае, пахать можно, а занимаешься чепухой. Довел Альфонсиса до нервного расстройства. Он тебя той ночью за призрака принял. И ведь надо же, не поленился сделать наконечник под старину… Небось рассчитывал, что старик перепугается и не решится преследовать?

— Так нет… Это вы зря. Не собирался запугивать, — моргал с виноватым видом белесыми ресницами Йозас — Надоумили его россказни, ну и решил… Он ведь мнительный… Плел в охотничьем баре всякие небылицы, а все слушают развесив уши… Меня просто смех тогда разбирал. Но к чему, думаю себе, переубеждать старика? Это ведь его излюбленный конек… А хотите, расскажу, как все доподлинно было на последней охоте Нарышкина? Я ведь учился на историческом, работаю в Шауляе в музее и изучал архивы. Сохранился чудом протокол заседания ложи иллюминатов, датированный 1809 годом. Масоны не намеревались убивать Нарышкина. Барон Геттеринг нанял двух людей с целью добыть у него путем шантажа и вымогательства тридцать тысяч талеров. Но когда граф застрелил одного из них, напарник переусердствовал со страху, хотя после поплатился жизнью. До известного времени подоплека эпизода убийства графа оставалась в тайне, пока секретные бумаги иллюминатов в 1812 году не попали в руки властей… Перед этим Геттеринг был арестован.

— Ладно, не забивай нам баки, еще один историк объявился! — перебил его Жемайтайтис — Надоело слушать про этого Нарышкина. В общем, так, одним штрафом не отделаешься. Никуда мы тебя отсюда не выпустим. Дождешься возвращения Альфонсиса. Пусть сам и решает, как с тобой быть. Призрак ты или живой — ему видней. А пока посидишь в чулане под домашним арестом. Лично я бы с тобой долго не церемонился.

Решительный вид Жемайтайтиса, предстоящие неприятности не на шутку встревожили Йозаса, хотя он крепился и безропотно просидел всю ночь в чулане. Легко себе представить, что происходило в его душе. Утром мы позвали его к завтраку, но он и не подумал притронуться к еде, сидел с сумрачным и убитым видом, однако не просил о снисхождении.

После обеда я отправился на почту и отбил телеграмму Альфонсису, что злосчастный призрак пойман и дожидается с нетерпением его возвращения в чулане сторожки.

На другой день утром Альфонсис приехал.

Я пытался вообразить предстоящую сцену, удивление старика, возмущенные упреки, но, как видно, недостаточно знал этого чудака и не смог угадать, как повернется дело. Узнав, что Йозас историк, егерь жадно выслушал кучу подробностей про графа Нарышкина и некоторое время пребывал в глубокой задумчивости. Потом поспешно отправился в сарай, принес рога убитого оленя и положил перед Йозасом.

— Забирай их, парень. Иди, — проронил он глуховатым голосом. — Пусть олень будет на твоей совести. Протокола составлять не буду.

— Да ты что, спятил, старик! — воскликнул Жемайтайтис — Завтра над тобой же смеяться будут. А что скажешь директору?

— Это уж мое дело. Что надо, то и скажу, — буркнул Альфонсис.

На другой день Йозас Пляшкайтис сам явился в дирекцию охотхозяйства и заявил, что должен уплатить штраф.

О подробностях всей этой истории никто из завсегдатаев охотничьего бара в Йонишках так и не узнал. Но что удивительно. Альфонсис с той поры перестал рассказывать всякую всячину про охотничьи похождения графа Нарышкина.

Элеонора Мандалян

ПОСЛЕДНИЙ МАЛЬЧИК

От резкого толчка Мальчик проснулся. Сел. Казалось, кровать все еще покачивается… В доме было тихо. Все спали. Видно, приснился плохой сон. Мальчик посидел еще немного, свесив тонкие, с выступающими косточками ноги, тревожно вслушиваясь в тишину. Никаких звуков, кроме привычного, монотонного жужжания кондиционеров, слышно не было. Он посмотрел в окно. Большая Медведица и Полярная звезда привычно и мирно поблескивали из темноты. «Значит, приснилось», — окончательно решил он и, спрятав ноги под одеяло, уткнулся в подушку.

Наутро он и не вспомнил про ночные страхи. Ведь у него было столько интересных дел! Отпихивая ногами валявшиеся повсюду игрушки, он спустился в парадную столовую и оттуда прямиком выскочил в сад.

Небо нежно розовело, освещая все вокруг ровным, спокойным светом. Каждое утро Мальчик поливал сад, выращенный его собственными руками. Здесь круглый год цвели восковыми крупными цветками гордые гладиолусы и желтые нарциссы, сильно и пряно пахнущие левкои и разноцветные звезды петуний, огненно-рыжие любопытные настурции и празднично раз-наряженные, тяжелые георгины, неприхотливые флоксы и заносчивые ирисы, золотые шары, вознесшиеся над другими цветами, и, конечно, розы.

Мальчик ухаживал за цветами, аккуратно срезая отцветшие головки, подвязывая хрупкие стебли, выпалывая сорные травы. Тут же, в саду, в тесных клетках жили его друзья: горластый белый Какаду с желтым хохолком, тихая, задумчивая Обезьянка, Олененок и Филин, всегда смущавший Мальчика своим пристальным человеческим взглядом. Стоило Мальчику появиться в саду, Какаду гортанно приветствовал его: «Доброе утро, дружок!» И животные тотчас пробуждались от сонного бездействия, не спуская глаз с Мальчика, который и вправду был их единственным другом… Небо уже ярко светилось над головой, когда Мальчик, полив цветы и накормив животных, вернулся домой. А за завтраком Мама вдруг спросила:

— Вы почувствовали ночью толчок?

И лица всех — Отца, Дедушки, Старшего брата — стали напряженными. Мальчик вспомнил о своем внезапном пробуждении и понял, что это был не сон.

Но чтобы успокоить остальных или по какой-то другой причине, Дедушка сказал:

— Я ничего не почувствовал. Тебе показалось.

А ведь Дедушка давно страдал бессонницей и, когда остальные спали, бродил по дому, скрипя половицами. Он был большой, грузный, дряблый. На всех смотрел из-под густых бровей подозрительно и недовольно. Массивные перстни прочно засели на его пальцах. Атласный халат, казалось, вот-вот лопнет на необъятном животе.

— Конечно же, вам все показалось, — повторил Дедушка, с хрустом вонзая искусственные зубы в тост из искусственной муки.

— Уж не твои ли Драконы, Дедушка, подкапываются под наш дом? — поинтересовался Мальчик.

Дедушка рассердился:

— Оставьте в покое моих Драконов! Они кормят, одевают и развлекают вас. Без них вы все были бы беззащитны и беспомощны.

— И тем не менее они пожирают и поганят все вокруг, — с тихой яростью сказала Мать.

Это была бледная, худая женщина, выглядевшая значительно старше своих лет, с редкими волосами и землистым цветом слишком тонкой, слишком сухой кожи.

— Если нас не склюют черные Коршуны твоего мужа, моих Дракончиков можете не опасаться, — усмехнулся Дедушка, многозначительно подняв мясистый короткий палец.

— И все же я уверена: подземный толчок — их работа. Больше некому, — стояла на своем женщина упрямо, но без всякого выражения. Эти пустые, ни к чему не ведущие споры ей давно надоели. — Когда-нибудь они сожрут и нас.

Разговоры о Коршунах и Драконах возникали в доме за каждой трапезой. Мальчик слышал их со дня своего рождения уже двенадцать лет, но никогда не видел ни тех ни других. Они снились ему по ночам огромными всесильными чудовищами, могучими и ненасытными. Он часто думал о них и никак не мог понять, почему, вопреки опасениям Матери, они не только не нападают на семью, но, наоборот, задабривают подарками.

После завтрака Мальчик обычно снова спешит к своим друзьям, любуясь цветами и яркой зеленью сада. Если есть настроение, плескается в бассейне или катается по аллеям на велосипеде. И даже в полдень, когда небо особенно ярко, жарче не становится. Приятная, мягкая прохлада не меняется ни днем, ни ночью. «Давно не было облаков», — вспомнил Мальчик за завтраком. И, будто по заказу, появились облака, легко скользящие над головой и исчезающие за кронами садовых деревьев.

«Здр-р-равствуйте, др-ружок!» — тоскливо зовет из клетки Какаду, и Мальчик идет на зов с тихой улыбкой на бледных, бескровных губах. И снова Филин, уже в который раз, смотрит прямо в глаза с немым упреком или обожанием — не понять. И снова грустная Обезьянка прижимается к прутьям клетки, прося почесать ей головку, а Олененок, который на самом деле очень старый, больной Олень, тянется узкой мордой, выклянчивая взамен искусственного корма пучок свежей травы.

…Мальчик задумчиво сидел на земле перед своими клетками, когда вернулся Старший брат, как всегда, покрытый потом и грязью, обвешанный автоматами, саблями, арбалетами.

— А-а, это ты, Малыш! — бодро приветствовал его Старший брат.

Он был худой и длинный, с белым лицом, бесцветными глазами и волосами. Ему исполнилось двадцать лет, но выглядел он незрелым юнцом. И казалось странным, как он может таскать на себе сразу столько оружия.

— Ты, кажется, скучаешь? А я чудесно провел день. — Он с грохотом сбросил оружие на землю. — Подрасти еще немного, и я буду брать тебя с собой на войну. Вдвоем куда веселее.

— Ты воюешь каждый день, — заметил Мальчик, даже не улыбнувшись Брату. — Зачем ты это делаешь?

— Как зачем?! — искренне удивился тот. — Чтобы быть настоящим мужчиной: сильным, храбрым, непобедимым. Ты тоже обязан учиться воевать. Мужчины в нашей семье всегда были воинами, как я…

— Или хозяевами черных Коршунов, как Папа?

— Это одно и то же, — усмехнулся Старший брат.

Мальчик не понимал связи между военными играми Брата и черными Коршунами Отца, но он уже привык, что его не во все посвящают.

— А по мнению Дедушки, например, в будущем мне следует заняться Драконами. Так кого же мне слушать?

— Какой ты еще глупый! — пожалел его Старший брат. — Без Драконов не было бы ни Коршунов, ни войны.

Мальчик только пожал плечами и отвернулся к цветам, таким нежным, радостным, благоуханным.

— Ты как будто не из нашей семьи, — рассердился Старший брат и, подобрав оружие, ушел в дом.

«Да! Мне противны твои автоматы и сабли! — пробормотал про себя Мальчик. — Противны чванливые разговоры про Драконов и Коршунов. Неужели нельзя обходиться без всего этого? Только Мама понимает меня. Одна только Мама. Но ее никто не слушает».

А ночью снова тряхнуло, да так сильно, что кровать откатилась от стены на середину комнаты. Посыпались с полок вещи. Слышно было, как внизу, в столовой, летит из шкафов и со звоном бьется посуда. Включились от толчка механические игрушки и с шумом стали носиться по комнате.

Насмерть перепуганные домочадцы собрались в верхней гостиной. Снова задрожали стены, раскачалась люстра. Пол поехал из-под ног, накренился. Казалось, потолок вот-вот рухнет.

— М-мама, ч-что это? — стуча зубами, прошептал Мальчик.

— Должно быть, землетрясение. — Мать с трудом выкарабкалась из-под опрокинувшегося на нее кресла.

— Дедушка! Ты снова утром скажешь, что все это нам приснилось?

Дедушке было не до внука: Отец и Старший брат тщетно пытались поднять его с пола — он был слишком тяжел и неповоротлив. Мальчик растерянно смотрел на валявшиеся повсюду осколки, на перекошенные, съехавшие со своих мест картины. Остаток ночи прошел в напряженном ожидании, но землетрясение не повторилось. А наутро они заметили, что стены их дома дали трещины.

— Что же теперь делать? — сокрушалась Мать, и в ее глазах, устремленных на Дедушку, были упрек и негодование.

— Придется, видно, остановить Драконов, — мрачно сказал Отец.

Он не побрился сегодня, и седая щетина покрыла его впалые щеки. Обычно тусклые глаза горели тревогой.

«Так вот оно что! Значит, все-таки Драконы, а не землетрясение», — насторожился Мальчик.

— Никогда! — отрезал Дед. — Об этом не может быть и речи. Да мы просто не выживем без них.

Все время эти недомолвки, иносказания… Взрослые скрывают от него что-то очень важное. Раздосадованный, Мальчик вышел в сад, свою единственную отраду, и замер. Вместо привычной прохлады его встретил сухой зной, а воздух, вдруг утратив прозрачность, затуманился и стал едким. Мальчик бросился к своим цветам. Они поникли. Животные суетились, проявляя беспокойство.

Мальчик помчался обратно в дом, крича, что с садом происходит что-то неладное. Все поспешили в сад, остановились в растерянности, переглянулись. По их лицам нетрудно было догадаться, что они-то прекрасно понимают, что происходит вокруг.

— Да-а, — мрачно сказал Дед, почесав толстый загривок. — Вот этого я не ожидал. Я был уверен в нашей неуязвимости.

— Ты слишком близко подпустил Драконов, — вздохнул Отец.

— У меня не было другого выхода, — пробормотал Дедушка, и Мальчик удивился, куда девалась его неизменная самоуверенность.

Старший брат, запрокинув голову, озирался по сторонам, внимательно к чему-то прислушиваясь. Наконец он воскликнул:

— Это там! Слышите?

Все умолкли, сосредоточенно глядя в направлении его вытянутой руки. И тотчас уловили тонкий свистящий звук. На фоне потускневшего неба Мальчик увидел длинные тугие струйки не то дыма, не то пара.

— Там трещина! — забыв о присутствии ребенка, заключил Старший брат.

— Как! Треснуло небо?! — поразился Мальчик, и его темно-карие большие глаза наполнились ужасом.

Все трое озадаченно переглянулись.

— Шел бы ты лучше домой, — строго сказал Отец. — Не до тебя сейчас.

— Но мои цветы!.. Они завяли.

— Думаю, цветы уже не спасти. Да это и не самое страшное.

— Зачем ты… — попытался остановить его Дедушка. Отец безнадежно махнул рукой:

— Чего уж там! Скрывали, сколько могли. Теперь все равно все узнает.

Мальчик стоял подле взрослых и больше не задавал вопросов. Он понял одно: на них надвигается большая беда. И не важно, как она называется.

В этот день умер Филин. Его рыжие человеческие глаза никогда больше не посмотрят на Мальчика пристально и преданно. Мальчик прижал к груди безжизненный комочек перьев и долго ходил с ним по поникшему саду, тщетно пытаясь передать ему частицу своего тепла. К вечеру погибли старый Олененок и грустная Обезьянка, и Мальчик уже не пытался спасти их. Зной, несмотря на позднее время, все усиливался, а зловонный, слезоточивый воздух густел на глазах. Какаду ерошил перья, шумно дышал открытым клювом и выглядел совсем несчастным. Мальчик поспешил укрыться в доме, захватив с собой попугая.

К счастью, дома было по-прежнему прохладно — кондиционеры работали исправно. И Какаду, казалось, немного приободрился, долго, жадно пил воду и даже разгрыз несколько синтетических орешков.

Вся семья собралась в столовой, но никто не притронулся к еде. Мальчик понял, что они обсуждали что-то очень важное и умолкли при его появлении. Однако, помолчав, они не выдержали и заговорили снова. И он наконец узнал, что от подземных толчков лопнул стеклянный купол, отделявший их дом и сад от внешнего мира. И теперь этот самый «внешний мир» просачивается сквозь трещину в сад, убивая цветы и животных…

Мальчик с грустью подумал, что еще сутки назад он понятия не имел о том, что живет под куполом, что ясное, жемчужное небо и облака, плывущие по нему, были лишь обманом, иллюзией.

Купол был так хитроумно построен, что к закату он медленно тускнел и угасал, покрываясь желтыми светящимися искорками, по которым они с Матерью изучали созвездия. Выходит, созвездия тоже были искусственными? И он никогда-никогда не видел настоящего неба, солнца и звезд? Очень редко, раз или два за год, «с неба» проливался вниз легкий, прохладный дождик. Мальчик даже не догадывался, какое множество водоочистительных систем скрывалось в метровых стенах изгороди, чтобы на сад мог пролиться этот изумительный дождь. Он не знал, что бесчисленные канальцы и устьица тщательно соберут с земли излишки воды и снова подадут их в очистительные устройства для следующего дождя, который будет скуднее и короче предыдущего. И вот эта совершенная по замыслу система дала трещину, все сразу нарушилось, и маленькая семья их оказалась на краю катастрофы…

А ночью, когда Мальчик боялся уснуть в тревожном ожидании новых землетрясений, послышался тяжкий вздох. Он вскочил, щелкнул выключателем. В комнате никого не было. Разбуженный светом Какаду недовольно взъерошился.

— Это ты вздыхал? — спросил его Мальчик. Какаду засунул голову под крыло.

«Почудилось», — решил Мальчик, погасил свет и снова лег. Вздох повторился. Более явственный. Более тяжелый. Спустив ноги в темноту, Мальчик сел на постели.

— Кто тут? — спросил испуганным шепотом.

— Я-а-а, — выдохом прошелестело из-под ног.

— К-кто — я?

— Зем-ля-а-а.

Мальчик съежился. Ему стало страшно. А снизу снова обреченно вздохнули.

— О-охо-ох-о-ох-х. Беда, Мальчик, беда…

Мальчик хотел вскочить, включить свет, позвать на помощь, но тело вдруг стало чужим и непослушным. Он не мог пошевелиться.

— Уходите отсюда поскорее, иначе вы все погибнете, — снова послышался гулкий голос, будто доносившийся из колодца или из подвала. — У меня не хватит сил удержать вас. Я слишком ослабела, а под домом зияет пустота.

Пол слабо вздрогнул, как если бы по чьему-то гигантскому телу прошел озноб, и все смолкло. Придя в себя, Мальчик бросился к родителям, разбудил их.

— Вставайте!!! Вставайте!!! — возбужденно кричал он. — Нам надо бежать отсюда.

— Не мешай спать, — рассердилась Мама.

— Здесь мы все погибнем, — стоял на своем Мальчик.

— Отстань и иди к себе, — сонно пробормотал Отец, отворачиваясь к стенке.

Мальчик не мог сказать им, что с ним разговаривала Земля, ему все равно не поверили бы…

— Шел бы ты лучше спать, — посоветовала Мать строгим голосом. И тихо, грустно добавила: — Нам некуда идти, сынок. Так что оставь нас в покое и постарайся уснуть.

Мальчик понуро вернулся в свою комнату, но уснуть не смог. Утром за завтраком его пожурили за ночной переполох. А потом мужчины все вместе отправились к Драконам за помощью, потому что только они могли починить расколовшийся купол. Мать проводила мужчин до ворот, к которым Мальчику не разрешалось даже приближаться. И вдруг все четверо в ужасе отпрянули, захлопнув ворота. Мальчик бросился к ним. На него не обратили внимания.

— Все заполнено Океаном! — возбужденно говорил Отец. — Мы жили в километре от берега, а сейчас там… кругом вода.

Мальчик даже не знал, что жил в километре от берега, и никогда не видел Океана.

— Океан перешел в наступление. Я предвидел это, — сказал Дедушка, не казавшийся больше таким тучным. За последние два дня он сразу похудел, и теперь кожа дрябло свисала с его щек и подбородка. — А все твои Коршуны!

«Коршуны сильнее Океана? — удивился Мальчик. — Разве может такое быть?»

— Там есть хоть крохотная тропинка? — поинтересовалась Мать. — Нужно спешить. Нужно уходить отсюда, иначе нас затопит.

Ведь Земля предупредила его. А он — их. Они не поверили. Они все проспали.

— Ждите нас здесь и следите за Океаном, — сказал Отец. — Если он опередит нас, бегите в горы. — И мрачно добавил: — Ворота можно не запирать — Мальчик все равно теперь все узнает, к тому же купол лопнул, нарушив герметизацию, а Океан гонит нас прочь из единственного надежного пристанища, и шансы выжить практически равны нулю.

— Займитесь срочно вещами, — подсказал Дедушка, — будем брать только самое необходимое. Не успеете — бегите прочь с пустыми руками.

И они скрылись за воротами.

— Пойдем в дом, ты поможешь мне собраться, — сказала Мать.

— Лучше я послежу за Океаном, — возразил Мальчик, — и крикну тебе, если он слишком приблизится.

Мать согласилась, и он впервые в жизни ступил за ворота.

Зной, еще более нестерпимый, чем в саду, разом навалился, завладел всем телом. Темная, тусклая завеса, низко провисшая над землей, не имела ничего общего с тем сияющим куполом, который Мальчик по наивности принимал за настоящее небо. Солнечный диск едва просвечивал сквозь густые клубы дыма. В нескольких шагах от дома была вода. Она пенилась и булькала — иссохшаяся земля жадно поглощала ее. Мальчика поразило такое огромное количество воды. Когда он был маленьким, Мать среди прочих прекрасных сказок часто рассказывала ему об Океане, полном серебряной рыбы, удивительных морских животных, подводных цветов и кораллов…

Он бросился к Океану, с надеждой всматриваясь в его мутные воды, но так ничего и не увидел: ни рыбешки, ни водорослей. Разочарованный, Мальчик отвернулся от Океана и только теперь заметил колоссальную свалку, закрывавшую собой полнеба, — свалку из устаревших, поломанных подарков Драконов, пустых жестяных банок, бумажных упаковок, бесчисленного множества заржавевших, искореженных автомобилей и не разобрать, чего еще.

«Так это о ней говорила Мать, что свалка похоронила под собой два континента?»

Поморщившись, Мальчик обошел высокую изгородь с другой стороны. Перед ним открылось небольшое каменистое плато, на котором стоял их дом, и подступавшие с Востока горные хребты грязно-серого цвета — ни деревца, ни травинки, ни каких-либо других признаков жизни. Одна только голая, покрытая толстым слоем копоти, растрескавшаяся земля, которую еще не успела поглотить свалка.

На душе Мальчика стало вдруг невыносимо пусто и одиноко. Слезы выкатывались из его глаз и тут же, на щеках, испарялись в сухом, горячем зное — он даже не понимал, что плачет.

На грани Океана и суши показались какие-то странные существа. Они быстро приближались, и у Мальчика вспыхнула радостная надежда, что на Земле, кроме них, еще кто-то обитает. У существ были маленькие тела, очень длинные шеи и огромные головы. Они проворно вскарабкались на ближайшую гору и, разинув страшные пасти, вонзили зубы в скалу. Тревожась за сына, Мать вышла следом за ним за ворота и тоже завороженно следила за странными существами.

— Мама! Это и есть Дедушкины Драконы? — спросил Мальчик.

— Нет, сынок, это их дети, — улыбнулась Мать. И, устав от бессмысленной лжи, сказала: — Однажды в сердцах я окрестила Драконами заводы и фабрики Деда за то, что они опустошают нашу Землю, поедая ее недра, душат ее свалками, отравляют отходами. На Земле давно уже нет ни чистой воды, ни чистого воздуха. На ней ничего не растет и никто не живет, кроме нас, горемычных. А мы все никак не можем отказаться от их услуг, хоть иначе их теперь не называем, как Драконами… А те, что на горе, — всего лишь землеройные роботы. Они готовят площадку для нашего нового дома. — И Мать добавила, тяжело вздохнув: — Как будто можно спастись от Океана, если уж и он вышел из терпения. Как будто можно жить в этом мертвом мире, дышать этим ужасным ядовитым воздухом.

Мальчик, который всего лишь несколько дней назад был счастлив, ухаживая за любимыми животными, выращивая свой сад, глядя в сияющее, ясное небо, не мог поверить своим ушам, не мог принять увиденное.

— Не отчаивайся, сынок. — Мать притянула к груди его голову, погладила по тонким волосам и снова попыталась обмануть: — Над нашим будущим домом, на горе, мы построим новый, еще более высокий купол с искусственным Солнцем и воздухом… Ты опять разведешь цветы… Вот только животных вряд ли удастся найти.

— Но я не хочу так жить! Не хочу! — закричал Мальчик, вырываясь из рук Матери. Он плакал так горько, что горячий воздух не успевал высушивать его слезы. — Значит, ты обманывала меня, рассказывая, что Океан полон рыбы, а в тенистых зеленых лесах олени и зайцы, лисы и волки… ежи, медведи, белки, что там день и ночь поют быстрокрылые, сладкоголосые птицы?

— Да, мальчик мой, обманывала, — сурово глядя ему в глаза, призналась Мать. — Нет на свете больше лесов. Нет ни зверей, ни птиц. Мертв Океан, и оттого он особенно страшен. — Она обернулась, чтобы взглянуть на Океан, и вскрикнула: — Боже мой! Наш дом!

Накренившись набок, дом вместе с расколотым куполом наполовину скрылся в размытой водой, провалившейся земле.

— Наши вещи… — простонала Мать, пряча лицо в ладонях. — Все погибло… Все.

— Что погибло, Мама? — не по-детски зло усмехнулся Мальчик. — Дедушкины Драконы сделают для нас новые столы и стулья, новые постели и игрушки. И — ты сама только что сказала — построят новый дом.

— Но Океан, раз уж он проснулся, может затопить все его заводы и фабрики, и тогда о нас некому будет позаботиться.

— А почему Океан проснулся? Почему вдруг двинулся на сушу?

— Все из-за папиных черных Коршунов, сынок. Они изменили климат на всей планете. Это по их вине наступила такая жара. А ядовитый дым от фабрик не дает теплу испаряться. Мы давно уже ждали и этой беды. От жары ледники на полюсах начали быстро таять, и Океан больше не помещается в своих берегах.

— Если уж ты решила мне все объяснить, скажи, что это за Коршуны, — попросил Мальчик. — Это тоже твоя выдумка?

— Нет. На сей раз папина. Он с гордостью называл Коршунами атомные и водородные бомбы, которым посвятил всю свою жизнь. Он понастроил полигоны по всей планете. Он испытывал свои бомбы под землей, под водой и в космосе, пока атмосфера не перестала быть пригодной для жизни. Видишь, как мы выглядим? Разве мы рождены такими! У меня было красивое розовое лицо и пышные густые волосы. У меня были искрящиеся глаза, и я очень любила смеяться. Мы все смертельно больны, мой мальчик. А ты уже родился больным. Больше у меня никогда не будет детей. Ты — последний, понимаешь? Последний во всем мире!

— Но я не хочу быть последним!..

Они стояли вдвоем, последние Мать и Сын, смотрели, как погружаются в волны Океана останки их дома, и даже не пытались спасти хоть что-нибудь из того, что было им дорого. А черные клубы дыма стелились над самой землей, будто стремясь окончательно раздавить ее. Из-за их завесы снова возникли машины-роботы. Они несли в стальных челюстях искусственные бревна для нового дома. Рядом с ними карабкались в гору, подстегиваемые прибывавшими водами Океана, Дедушка, Отец и Старший брат Мальчика.

— Они возвращаются, с ними ничего не случилось! — обрадовалась Мать. — Пойдем к ним. Скорее! Здесь оставаться опасно.

Мальчик послушно полез на гору и сел на краю скалы, наблюдая за роботами. Постепенно ему это наскучило, и он стал следить за Океаном, успевшим смять и потопить не только дом, но и купол и теперь принявшимся за свалку.

«Что же делать? Как спасти несчастную умирающую Землю? — размышлял Мальчик, тяжело дыша и изнывая от зноя. — Брат хочет, чтобы я воевал, как он, всю свою жизнь. Отец хочет, чтобы я строил полигоны и запускал черных Коршунов. А Дедушка собирается научить меня управлять Драконами… Они никогда не’откажутся от своих занятий. Они считают себя законными хозяевами Земли даже теперь, когда им больше нечего пить, нечего есть, негде жить и нечем дышать. Если бы я смог уничтожить фабрики, полигоны, оружие Брата, они создали бы все заново, потому что не умеют жить по-другому». Он вспомнил, как тяжко вздыхала этой ночью Земля, как, умирающая, изнывающая, пыталась предупредить его об опасности, спасти своих же мучителей… «Милая Земля! Чем я могу помочь тебе?!» — в невыразимой тоске мысленно взывал Мальчик.

И вдруг Земля ответила:

— Я — твоя Мать. И твой Отец. И Старший брат. И Дедушка. И ты сам. Все вы — дети мои и плоть моя. Погибну я — погибнете и вы. Поэтому я должна спасти себя для вашей будущей жизни. Но мне придется отнять у вас память. Лишь тебе одному я сохраню память в назидание. Пока люди вспомнят все снова и примутся за прежнее, пройдут тысячелетия, и я успею передохнуть, восстановить силы, залечить раны…

Мальчик даже не успел ей ответить. Дрогнули скалы — и раскололись. Наружу вырвалось пламя и поднялось до самого неба. По склонам потекли алые реки, они с шипением сливались с вздыбившимся стеной Океаном. С глухим ревом колебалась почва и уходила из-под ног. Низвергались в пучину осколки горных хребтов. И мутный день превратился в беспросветную ночь, будто солнце навсегда покинуло планету и унеслось в космические просторы.

Сколько времени продолжалось это светопреставление, определить невозможно. Но в конце концов все вокруг стихло.

Распогодилось.

На нежной влажной зелени густых зарослей играли лучи ослепительно ясного утреннего солнца. Небо резало глаза празднующей свободу голубизной. Воды родника, прозрачного, как само небо, весело журчали, перебегая с камня на камень. В его струях сновали юркие серебристые рыбешки, и воздух полнился птичьим гомоном.

Вдохнув чистый, прохладный воздух, Мальчик с ликованием огляделся по сторонам: у входа в пещеру Мать, сидя на корточках, шила рыбьей иглой шкуру леопарда. Ее густые длинные волосы были спутаны, а глаза сияли, как воды родника. Рядом Дед, помолодевший и подтянутый, самозабвенно шлифовал каменный наконечник для копья. А Отец, продубленный сизым загаром, в одной набедренной повязке, сосредоточенно высекал искру для костра… Из зарослей появился Старший брат, тоже мускулистый и загорелый. С победным кличем он выволок на стойбище здоровенный бивень мамонта…

Андрей Яхонтов

КРОШКА МИХЕЛЬ

Мидас багрово клонился к горизонту, заходил за магнитные фиолетовые облака, слепяще отсвечивал в давно не мытых, пыльных окнах почты. Крошка Михель сидел на скамеечке — два врытых в почву столбика и доска поверх — поставленной очень удобно: бревенчатая стена строеньица служила ей спинкой. К этой стенке-спинке Крошка Михель и прижимался, елозил по ней лопатками, с удовольствием ощущая, как излучаемое тепло нагретых Мидасом бревен проникает сквозь брезентовую робу и рубашку, разливается по телу. Клонило в дрему. Теперь он мог позволить себе приятное забытье: долгий путь позади, до заветного момента совпадения с Макаей — целая ночь, можно сказать, вечность, так что вполне уместно подремать…

Сквозь прищуренные, с защитными ресницами веки он смутно различал большущий куст, как они окрестили единственное местное растение, и с огорчением убеждался: зрение сильно ухудшилось, он почти не видит тепловых оттенков коры и листьев, все сливается в сплошное коричневое пятно. Крошка Михель помнил это деревце еще молоденьким — тонким и гибким, с нежно акварельной кроной и гуттаперчевыми прожилками ветвей. Тогда он и сам был молод и гибок, подкатывал к почте на легкой спортивной машине, модно одетый, ослепительно выбритый, взбегал на крыльцо, брал под руку Сондру, и вместе они шли в кино. Вся их тогдашняя команда, все пятнадцать человек, которые прибыли сюда в погоне за удачей и богатством, выглядели превосходно, были полны головокружительных замыслов и надежд. Победители жизни. Хозяева будущего…

В те дивные, пьянившие миражами грядущих успехов дни Крошка Михель верил, что сделает с этой богом забытой крохотной планетки, которой и на звездных картах-то не отыскать, с этой уже тогда допотопной, с древними телефонными трубками почты один-единственный звонок. Коротко сообщит: все в порядке, дела завершены, вылетаю домой.

Но лет и зим прошло ох сколько — четырнадцать, еще семь, еще четырнадцать… Сперва казалось глупым бросать идущее в руки везение. Потом… Ах, как вовремя всегда надо уметь остановиться! Добывать и разыскивать столетние мощные стволы было все труднее. Цены на них падали. Приходилось забираться глубже и глубже в чащу. Зрение от ядовитых испарений ухудшалось. Особое, подаренное рождением на Макае зрение, способность улавливать тепловое свечение, отличать древесину, которая еще долго проживет, от умирающей — такие деревья лучше и не трогать…

Товар расходился все труднее. Денег не хватало. Накопленное истаивало и улетучивалось. Теперь из заработанного он едва выкраивал на ежедневную жизнь и лишь крохи откладывал — даже не на билет, а на короткие, до умопомрачения куцые звонки домой.

Крошке Михелю расхотелось спать. Он смотрел на постаревший вместе с ним куст и думал: тоненькая лоза превратилась в корявое, с наростами и шишками, безобразное чудище. Прошла жизнь… Куста, и его, чужака на этой планете.

А была ли она — здешняя его жизнь? Была постоянная, изнурительная неизвестность. Был страх, что не будешь сыт, одет, обут. Шестой раз он ехал на переговорный пункт и шестой раз боялся опоздать. Что, если снова изменились правила и заказ на связь с «занавешенными» планетами принимают заранее? Вдруг нарушились сроки совпадения галактических плоскостей? Газет в их глушь не доставляют уже три года, а откуда еще взять необходимую информацию? Да и цела ли сама почта? Что, если пункт перевели, перебросили в какую-нибудь более оживленную точку?…

Покосившийся, с проржавевшей крышей домик стоял на месте, дверь была распахнута, и Крошка Михель с облегчением перевел дух. Вылез из вездехода, закурил трубочку — гадкая местная трава вместо табака! — и, как был, пыльный, нечесаный, ввалился внутрь. Здесь его ждал сюрприз. Вместо седой Сондры за желтым пластиковым барьерчиком сидела молоденькая рыжая девица. Вместо Сондры, с которой его столько связывало! Когда-то он всерьез подумывал взять ее в жены. Завести семью. Детей. Но Сондра не согласилась, потому что знала: скоро ему возвращаться, а она не бросит дом, старуху мать и младшую сестру. Потом ему стало не на чем ездить на свидания: продал машину. Встречаться с Сондрой они стали реже… Потом… Да что попусту травить душу… Пока они, пятнадцать приехавших добровольцев, работали, и мечтали, и были сильны, все было хорошо. А ушли силы… Нет, никому еще не удавалось перехитрить судьбу!

Новенькая рыжая девица встретила его неприветливо. И заказ не могла принять толком, была не в курсе графика межзвездного противостояния. Долго водила пальцем по таблице пересечений и совпадений, ничего найти не умела, к тому же все время отвлекалась на звонки приятельниц и приятелей, которым объясняла, что будет дежурить неделю.

— Где Сондра? — спросил он.

— Больна, — отмахнулась девчонка. — Уж три года…

С грехом пополам отыскала нужную графу, соединилась с центральной справочной, после чего сообщила:

— Вам еще ждать-ждать… Но заплатить лучше сейчас, чтобы они там знали о гарантированности заказа…

Какие они все недоверчивые, эти молодые… Будто он сделает заказ и скроется. Сядет в свой вездеход и почешет назад. Знала бы девчонка, как неохотно его отпускали, как он клялся, что через день возвратится, клянчил вездеход, потом горючее, а ему отказывали и смеялись при этом… Полдня пути в дребезжании разболтанных деталей и опять-таки в страхе, что вот сейчас полетит колесо, выйдет из строя двигатель…

Крошка Михель достал кошелек, и тут выяснилось: цены на усложненные переговоры поднялись на десять процентов.

— Это сколько же? — стал мучительно соображать он.

Девушка подсчитала на машинке со скрипучими клавишами, назвала точную сумму. Он такой не располагал. Лихорадочно начал прикидывать, что делать: мчать назад за недостающей мелочью или сократить время разговора?… Конечно, огорчился. Но как быть? Не одалживать же у неприветливой рыжей… Выйдя на улицу, достал и — в который раз — перечитал бумажку, где по пунктам, чтобы не сбиться (а такое с ним вполне ’могло произойти от волнения), был заготовлен перечень вопросов:

здоровье мамы,

здоровье брата,

есть ли в его семье прибавление?

На обратной стороне листка, тоже по пунктам, изложено то, что должен сказать о себе:

чувствует себя неплохо хочет их всех увидеть,

по-прежнему не женат,

снова обязательно позвонит через семь лет,

когда планеты окажутся на одной прямой и,

значит, возникнет возможность связи.

Что ж, ту часть, где речь о себе, вполне можно сжать. Или проговорить быстрее. Это и будет недостающая минута…

Мидас окончательно скрылся за голубым горизонтом. Лишь слабое свечение напоминало об ослепительной планете, благодаря которой в жизни Крошки Михеля бывали не только темные дни, но светлые ночи.

Из открытого окна доносился веселый голос рыжей дежурной. Шутила, рассказывала кому-то про женихов, нет от них отбоя… Все-таки странная девчонка. Как удивленно распахнула глаза, когда он стал втолковывать: три минуты четырнадцать секунд будут находиться планеты на одной прямой, и разговор может продолжаться три минуты четырнадцать секунд…

Он и ждал этого разговора, и страшился его. Ведь за семь лет произошло столько всего… Конечно, переписывался с домом регулярно: три открытки в год — столько раз приходил и улетал с Макай грузовой контейнер. Последнее известие получил совсем недавно. Но в письме можно что-то скрыть, утаить. Звонок — совсем другое. Они знают, что он будет звонить, ждут, собрались всей семьей… И если кого-то не окажется там, среди них, если чей-то голос он не услышит…

Крошка Михель тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли. Нет, такого не должно случиться. Мама, конечно, старенькая, но, судя по бодрым ответам во время последнего разговора, еще вполне ничего; брат, конечно, устает на работе, но еще молод; жена брата больна, поэтому и детей у них нет, но она лечится, первое время Михель высылал ей деньги на врачей и лекарства…

Из кабины вездехода Крошка Михель взял пакет с орешками — свой обед и ужин. Может быть, предложить угощение телефонистке? Пригласить ее разделить с ним скромную трапезу и тем расположить, а затем вызнать о Сондре и ее сестре, о том, как живут на других планетах и что вообще происходит во Вселенной? Общением с закупщиками, которые приезжали на делянки, не больно-то утолишь жажду новостей, подробностей о межгалактических конфликтах, личной жизни правителей и знаменитостей мира искусств… К тому же последние разы те сыпали именами, которые ничего ему не говорили и ничего для него не значили.

Он снова вошел в тесную комнатушку, загроможденную двумя переговорными кабинами и огромным механическим столом для сортировки документации, кажется вышедшим из строя еще в прошлый его приезд. Украшала стол старинная чугунная чернильница в виде ракеты с отбитым носиком. Девушка говорила в трубку:

— Прогуляли всю ночь. Наверное, я все же выйду за него… Ах, молодость, молодость…

Крошка Михель дождался, пока она закончит, и улыбнулся:

— Я принес кое-что… Орехи, горный сайпан…

Она наморщила лоб, долго смотрела непонимающе, потом прыснула:

— Вы что, дедушка? Кто же сейчас это ест? После того как над нами просыпался этот порошок… Только из банок. Запаянных банок… Идите, дедушка…

Он не понял, о чем она, о каком порошке, к тому же вдобавок увидел свое отражение в стеклянной двери кабины. Маленький замухрышка в затасканной робе… Это Сондра к нему привыкла, не замечала невзрачности, могла понять, посочувствовать, утешить, а молодость беспощадна. Крошкой его прозвали в давнее время, с годами он как бы еще уменьшился: высох, ссутулился, ходил, низко опустив голову… В их бригаде был Крошка Антуан, но этого наградили кличкой в шутку, на самом деле он был огромен, высок и толст, силой был наделен неимоверной, Крошку Михеля сажал на ладонь и поднимал одной правой, как гирю.

Крошка Михель стал пятиться, с досадой отмечая обидную неуклюжесть своего отражения. Так, пятясь, вышел на крыльцо, спустился по скрипучим ступенькам к скамеечке, открыл пакет и стал без аппетита жевать.

Оранжево зажегся в темноте прямоугольник окна, вокруг него сразу закружилась мошкара. С куста, зажужжав, сорвался жук-рогоносец, плюхнулся в траву возле ног Крошки Михеля. Всходило солнце, наступала ночь. Крошка Михель надел темные очки, чтобы отчетливее видеть кипевшую вокруг опасную ночную жизнь. Главное было не допустить укуса ночной бабочки-вампира.

Вдруг послышались шаги. Рыжая дежурная шла к нему. Села на скамейку, заговорила:

— Вы, наверное, обиделись? Вы разве не знаете о катастрофе? Весь порошок, что везли на Тюбан, рассыпался в зоне дождей, до сих пор бродит в атмосфере. Каждый дождь — это отрава. Мы едим теперь только привезенные продукты.

Он пожал плечами.

— И про войну ничего не знаете? Я вам сейчас расскажу. Все началось из-за любви. Там у главного дочь-красотка…

— Что с Сондрой? — спросил он.

Девушка поскучнела:

— Совсем не поднимается. Наверное, будет умирать.

Как легко и спокойно она об этом говорила!.. Сорвала травинку, но грызть раздумала. Видно, боялась отравиться.

— А ваш переговорный пункт закрывать не собираются?

— Переведут, конечно, — сказала она. — Клиентов нет. Сидеть неделю ради одного-двух заказчиков… Кому надо, тот проедет и до Самуэльса, верно?

Крошка Михель не ответил. И подумал, что через семь лет просто не найдет пункта, откуда сможет позвонить. В Самуэльсе он не бывал ни разу и дорогу туда не знал.

Девушка доверчиво делилась:

— Никто не хочет тут работать. На отшибе. Далеко. Аппараты ломаются, механиков не дозовешься… Так вот, о дочке этого, главного…

Он и хотел ее выслушать, и не мог. Зачем она сказала про механиков? Вдруг именно сейчас какая-нибудь деталь выйдет из строя?…

— А то, что вы здесь сидите… Если позвонят…

Она глянула на него с сожалением.

— Не бойтесь, я услышу…

Поднялась, ушла. Рыжие волосы мелькнули в проеме двери. Только тут он вспомнил, кого ему напомнила девушка… Ну да, невесту. Его невесту, которую он оставил там, в прошлом, на Макае. Такая же стройная, рыжая. Перестала писать через год. Не захотела ждать. Сейчас, наверное, нянчит внучат. А он вот один. Совсем один.

Он тогда написал ей резкое, злое письмо. Правда, так и не отправил, не пожелал напоминать о себе. А со временем стал даже посмеиваться над той своей вспышкой: в конце концов неверная оказалась права, хороша бы она была, если бы решила остаться ему верной. Но с другой стороны, если бы ждала… Как знать, как знать… Быть может, он бы превзошел себя, придумал способ… Вырвался к ней… Ведь он любил… Что с ним было, когда брат сообщил о ее свадьбе…

Бедная Сондра, с которой он познакомился четырьмя годами позже, приехав позвонить первый раз, понять не могла: почему Михель так не любит женщин, почему не верит ей?…

Сондра, Сондра… Надо бы исхитриться и навестить ее… Но как?

В свое время соседи, те, с кем он прибыл сюда много лет назад, советовали не тратиться на телефонную болтовню. Оплата четырех сеансов в сумме составляла стоимость билета. Не до самого дома, до перевалочной станции на Лимбде. А оттуда обычными рейсовыми перелетами, нанявшись механиком, можно добраться до Тауна. На Тауне найти работу и накопить на билет до Макай. И ждать-то недолго: двадцать восемь лет. Почти все так и поступили. А он… Нет, он не мог. Забыть голоса родных? Не слышать их целых тридцать лет? Да как такое возможно?

Конечно, обо всем надо думать заранее. Если следовать осторожной логике, то послушай он совета еще раньше — и совсем не летал бы на эту дикую, жуткую планету. Но он никогда не умел жить расчетливо, копить, откладывать…

И потом, он всегда верил, что вернется домой. И сейчас в глубине души продолжал надеяться, что везение не покинуло его. Пусть он еще не заработал на обратный билет. Однако в жизни все так стремительно меняется… Никто не знает, что ожидает его в следующий момент… Он звонит, а ему объявляют: «Михель, твой брат разбогател! Мы просто не знали, хочешь ли ты возвращаться. Если захочешь — высылаем деньги».

Или скажут иначе: «Разбогател, но не настолько, чтобы прислать денег на возвращение. Но уж посылку с теплыми вещами и любимым домашним хлебом собрать сумеем…» Или так: «Разговор короче на минуту? Эту минуту мы вполне можем оплатить…»

Крошка Михель улыбнулся, он любил помечтать. Спрыгнул со скамейки, прошелся вдоль стены. Вовсю светило солнце. Он поколебался, однако поднялся на крыльцо. Старался не шуметь, но, как ни придерживал дверь, она все же скрипнула.

— Извините, — сказал он.

Девушка рассеянно глянула на него и перелистнула страницу. Она читала. Это успокоило его. Серьезная, хорошая девушка…

— Не буду вам мешать… — И вернулся на скамеечку.

Может быть, пригревшись, он задремал. А может, снова сладко грезил, позабыв обо всем.

Когда выплывший из-за сопок Мидас окрасил облако в розовый цвет, Крошка Михель не сразу сообразил, что это рассвет. Дурное предчувствие, по мере того как он понимал, что наступило утро, превращалось в страшную, душераздирающую догадку. Он вскочил, споткнулся, почти на четвереньках вскарабкался на крылечко, толкнул дверь. Со скрипом, почти с визгом она распахнулась…

Девушка спала, положив голову на толстую книгу. Рот телефонистки был приоткрыт, из уголка стекала струйка слюны. На пульте у изголовья бесшумно мигала красная лампочка переговорного вызова. Крошка Михель понял все. Он чуть не завопил, не затопал ногами, он едва сдержался, чтобы не подбежать, не тряхнуть эту горе-дежурную, не дернуть ее за рыжую прядь… Но девушка спала так безмятежно и улыбалась во сне…

— Семь лет, — пробормотал он. — В лучшем случае — семь…

И тихо вышел.

Багровый Мидас поднимался над горизонтом.

Хэрри Кемелмен

ПРОГУЛКА ПОД ДОЖДЕМ

Во время своего выступления на обеде, устроенном Ассоциацией приверженцев честной власти, я свалял дурака, и Ники Уэлт, подсев ко мне в «Голубой луне», где мы оба иногда завтракаем, вдоволь надо мной поиздевался, едко анализируя мой промах. Дело в том, что, произнося речь, я допустил непростительную вольность — отвлекся от заранее подготовленного текста и начал критиковать заявление, с которым выступил в печати мой предшественник на посту окружного прокурора. Из этого его заявления я сделал ряд выводов, хотя и вполне логичных, но тем не менее вызвавших негодование бывшего прокурора, который не преминул тут же обвинить меня в передергивании фактов и мошеннической манипуляции законами логики.

Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как я, будучи выдвинут Партией реформ на должность окружного прокурора, бросил преподавание на юридическом факультете, так что политика была абсолютно еще не знакомой мне игрой. Этим я и пытался оправдаться перед Николасом Уэлтом, на что Ники, никогда не оставлявший со мной своего менторского тона (он был профессором на кафедре английского языка и литературы в здешнем университете), ответил так, словно перед ним не окружной прокурор, а студент-второкурсник, выклянчивающий отсрочку зачета по курсовой:

— Это не оправдание.

Мы с ним почти ровесники, Ники старше меня на каких-нибудь два-три года, ему и пятидесяти нет еще, тем не менее он всегда разговаривает со мной, точно школьный учитель, раздраконивающий тупого ученика. Со своими абсолютно седыми волосами и морщинистым, как у гномика, лицом он выглядит намного старее меня, и, пожалуй, именно поэтому я всегда кротко сношу его невозможный тон.

— Помилуй, но ведь с точки зрения логики мои выводы были просто безупречными, — взмолился я.

— Дорогой мой, да будет тебе известно, что, хотя процесс общения людей между собой стал бы почти невозможен, не делай они выводов, большинство так называемых логических умозаключений оказываются, как правило, ложными, — ласковым голосом поучал меня Ники. — Особенно часто неверными умозаключениями грешат юристы, руководствующиеся стремлением не столько понять, что именно пытается сообщить говорящий, сколько догадаться, о чем же это он старается умолчать.

Взяв счет, я медленно поднялся из-за стола.

— Ты, вероятно, имеешь в виду перекрестный допрос свидетелей в суде. Но ведь, если выводы, сделанные из показаний свидетеля, логически неверны, противная сторона всегда может опротестовать их.

— При чем тут логика? — возразил Ники. — Вывод может быть вполне логичным и вместе с тем абсолютно неверным.

Он направился вслед за мной в проход между столиками, и мы подошли к кассе. Я оплатил счет и принялся нетерпеливо наблюдать, как Ники роется в своем старомодном кошельке, выуживает одну за другой монеты и кладет их на прилавок рядом со счетом; наконец он убедился, что мелочи для оплаты не хватит, сгреб монеты обратно в кошелек и, с едва уловимым вздохом вынув из особого отделения банкноту, нехотя передал ее кассиру.

— Дай мне любое предложение из десяти-двенадцати слов, — продолжал он развивать свою мысль, — и я построю тебе логическую цепь из таких выводов, о которых ты и думать не думал в тот момент, когда формулировал свое предложение.

В кафе заходили новые посетители, и, поскольку перед кассой стало тесно, я счел за благо выйти на улицу и обождать там, покуда Ники не закончит расплачиваться с кассиром. Помнится, меня слегка позабавила мысль о том, что Ники, может быть, не заметил моего ухода и продолжает вовсю разглагольствовать наедине с собой.

Когда он вышел на тротуар, я сказал ему:

— Пройти пешком девять миль — не шутка, в особенности по такому дождю.

— Да, конечно, — согласился было он по рассеянности, но затем вдруг резко остановился и пристально посмотрел на меня. — Что это за дичь ты несешь?

— Это не дичь, а предложение из одиннадцати слов, — возразил я и снова повторил всю фразу, загибая после каждого слова по пальцу.

— Ну и что из этого?

— Ты же обещал, что, если тебе дать фразу из десяти…

— Ну да, конечно! — Он окинул меня подозрительным взглядом. — А где ты взял эту фразу?

— Она просто взбрела мне на ум. Давай строй свои выводы.

— Ты это что, серьезно? — Глаза его заискрились насмешкой. — Ты на самом деле этого хочешь?

Так вот он всегда: сперва бросает мне вызов, а после разыгрывает удивление, когда я этот вызов принимаю. Я разозлился:

— Начинай, или прекратим весь этот разговор.

— Полно тебе, — примирительно сказал он, — стоит ли из-за этого сердиться? Итак, м-м-м, позволь-ка, ты сказал: «Пройти пешком девять миль — не шутка, в особенности по такому дождю». Совсем негусто, не очень-то разгуляешься.

— Тут одиннадцать слов, — упрямо повторил я.

— Ну что же… — Ники отважно ринулся в бой. — Вот тебе первый вывод: говорящий выражает недовольство.

— Допустим, — неохотно согласился я, — хотя это слишком очевидно и вряд ли можно назвать выводом.

Он нетерпеливо затряс головой:

— Следующий вывод: дождь оказался непредвиденным обстоятельством, в противном случае было бы сказано так: «Пройти пешком девять миль — не шутка», безо всякого «в особенности».

— Согласен, — сказал я, — хотя и это весьма очевидно.

— Первые выводы всегда очевидны, — огрызнулся Ники.

Я не стал с ним спорить. Рассуждал он не очень-то уверенно, и мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я злорадствую.

— Дальше: говорящий — не атлет и не любитель туристских походов.

— Требую разъяснений, — заявил я.

— Опять-таки это «в особенности». Говорящий хочет сказать, что не девятимильная прогулка под дождем, а вообще девятимильная прогулка — одно лишь расстояние, заметь, — не шутка. Девять миль не такая уж и громадная дистанция. Играющий в гольф, например, покрывает больше половины такого расстояния, прежде чем мяч побывает в восемнадцати лунках. А ведь гольф, — лукаво добавил он, подразумевая тот факт, что я играю в гольф, — это игра стариков.

— Твое объяснение, — возразил я, — справедливо лишь для обычных условий. Но ведь возможны и особые обстоятельства. Говорящий, например, может оказаться солдатом в джунглях; в этом случае и без дождя девять миль — весьма солидный крюк.

— Конечно, — саркастически поддакнул Ники, — кроме того, говорящий может оказаться инвалидом без ноги, не менее вероятно также, что это аспирант, который свою диссертацию о юморе начинает с перечисления всего несмешного. Так вот, послушай: прежде чем продолжать, я хочу сделать несколько оговорок.

— Это еще зачем? — осведомился я.

— Я получил эту фразу, так сказать, в вакууме, в отрыве от контекста, не зная, кто и по какому поводу произнес ее. В обычном же разговоре предложения неразрывно связаны с определенной ситуацией.

— Понятно. И какие же оговорки ты бы хотел сделать?

— Во-первых, давай условимся, что цель этой девятимильной прогулки исключает легкомысленные намерения со стороны говорившего, то есть речь идет о прогулке, которая действительно имела место и была совершена вовсе не с целью выиграть пари или что-нибудь в этом роде.

— Вполне резонно, — согласился я.

— И еще одно условие: прогулка эта была совершена здесь.

— Здесь, в Фэрфилде?

— Не обязательно в Фэрфилде. Я имею в виду близлежащую округу вообще.

— Согласен.

— Раз ты согласен с моими оговорками, значит, ты должен согласиться и с моим выводом, что говорящий не атлет и не любитель турпоходов.

— Так уж и быть. Валяй дальше.

— В таком случае вот тебе еще вывод: прогулка была совершена либо очень поздно ночью, либо ранним утром — скажем, между полуночью и пятью или шестью утра.

— С чего ты взял?

— Обрати внимание на дистанцию — девять миль. Мы живем в очень густо населенной местности. Ты обязательно наткнешься на какой-нибудь городишко, не пройдя и девяти миль по любой из наших дорог. В пяти милях отсюда расположен Хедли, в семи с половиной — Хедли-Фоллз, Гротон находится в одиннадцати милях, однако на пути к нему, всего в восьми милях, лежит Ист-Гротон. Параллельно дороге на Гротон ходит электричка, а на других дорогах имеется автобусное сообщение. Движение по всем идущим от нас автострадам более чем оживленное, так что тащиться пешком девять миль под дождем можно лишь ночью, когда автобусы и пригородные поезда не ходят, а водитель случайной попутки не рискнет в такую несусветную пору посадить к себе незнакомого человека.

— А может, ему не хотелось, чтобы его видели? — предположил я.

Ники снисходительно улыбнулся:

— Неужели ты думаешь, что в общественном транспорте, где все пассажиры обычно сидят, уткнувшись каждый в свою газету, он обратил бы на себя больше внимания, чем плетясь по автостраде пешком?

— Ладно, я не настаиваю, — довольно резко ответил я.

— Тогда как тебе понравится такой вывод: говоривший шел не из города, а в город.

Я утвердительно кивнул:

— Похоже, что так оно и было. В городе он в конце концов смог бы найти какой-нибудь транспорт. Ты это имел в виду?

— Не только это, — сказал Ники. — Расстояние тоже следует принять в расчет. Пешком девять миль… Девять — цифра точная.

— Я что-то не улавливаю твоей мысли.

Он снова превратился в раздосадованного педагога.

— Предположим, ты говоришь, будто прошел десять миль или проехал сто. Это может означать, что на самом деле ты прошел расстояние порядка восьми — двенадцати миль или проехал где-то около девяноста — ста двадцати. Короче говоря, десять и сто — круглые числа. Ты мог пройти, конечно, и ровно десять миль, хотя в такой же степени вероятно, что ты прошел около десяти миль. Если же говорят о девяти милях, то я вправе думать, что тут названа точная цифра. В большинстве случаев мы гораздо точнее знаем расстояние от того или иного населенного пункта до города, чем от города до какого-нибудь населенного пункта. Спроси, к примеру, горожанина, далеко ли живет фермер Браун, и он, если знает Брауна, ответит: «В трех или четырех милях отсюда». Но если ты спросишь самого фермера, далеко ли от его дома до города, то услышишь такой ответ: «Три и шесть десятых мили — самолично проверял по спидометру, и не раз».

— Слабовато, Ники, — прокомментировал я.

— Но вкупе с твоим собственным предположением насчет возможности подыскать какой-нибудь транспорт в городе…

— Хорошо, хорошо, убедил, — сказал я. — Засчитывается! Будешь продолжать?

— Да я только еще начал входить во вкус, — прихвастнул он. — Говорящий направлялся в определенное место, куда ему необходимо было поспеть к определенному сроку. Это не тот случай, когда человек спешит за помощью из-за того, что у него поломалась машина, рожает жена или кто-то пытается вломиться к нему в дом.

— Ты это брось, — возразил я. — Поломка машины — как раз самая вероятная причина. А точное расстояние он мог знать, заметив при выезде из города последнюю цифру на счетчике спидометра.

Ники отрицательно покачал головой:

— Чем переться девять миль под дождем, он бы свернулся калачиком на заднем сиденье и проспал до утра. Во всяком случае, не отошел бы от машины, а пытался остановить проходящий мимо транспорт. До города-то девять миль! За сколько он мог пройти их?

— Часа за четыре, не меньше, — прикинул я.

— Да, никак не меньше, принимая во внимание дождь, — согласился Ники. — Мы уже пришли к выводу, что дело происходило поздно ночью или ранним утром. Положим, машина вышла у него из строя в час ночи. В город он мог прийти не раньше пяти. В это время уже наступает рассвет, на дороге масса автомобилей. Чуть позже начинают ходить автобусы, первые из них прибывают в город около пяти тридцати. Кроме того, если нужна помощь, нет резона тащиться до самого города, достаточно добежать до первого телефона. Нет, все-таки у него в городе наверняка было какое-то дело, приуроченное к периоду времени до пяти тридцати утра.

— Почему же тогда он не приехал заблаговременно и не обождал? — спросил я. — Он мог бы сесть в последний автобус, приехать около часу ночи и дождаться назначенного времени. Вместо этого он топает девять миль под дождем, а ты еще говоришь — не атлет.

Мы подошли к административному зданию, в котором находится мой кабинет. Обычно споры, начатые в «Голубой луне», обрываются у этого места, но сейчас, увлеченный аргументацией моего товарища, я пригласил его на минутку к себе.

Когда мы уселись, я спросил:

— Так что же, Ники, почему он все-таки не приехал загодя?

— Конечно, удобнее было бы приехать заблаговременно, — отвечал Ники. — Но раз он этого не сделал, нам остается предположить, что либо какие-то дела помешали ему сесть на последний автобус, либо он где-то ждал условленного сигнала — телефонного звонка, например.

— Стало быть, ты полагаешь, что на период времени между полуночью и пятью тридцатью утра у него было намечено какое-то дело?

— Время можно определить намного точнее. Значит, так: ему требуется четыре часа, чтобы покрыть указанное расстояние. Последний автобус уходит в половине первого ночи. Если он не воспользовался этим автобусом, но вышел вскоре после его отправления, следовательно, он пришел к назначенному месту только в четыре тридцать утра. С другой стороны, если бы он сел на первый утренний автобус, то приехал бы около пяти тридцати. Из этого следует, что в город ему надо было попасть где-то между четырьмя тридцатью и пятью тридцатью.

— Ты хочешь сказать, что если бы он намеревался попасть в город до четырех тридцати, то сел бы в последний ночной автобус, а если бы хотел поспеть туда после пяти тридцати, то поехал бы первым утренним?

— Совершенно верно. И еще один момент: если он ожидал какого-то условного сигнала — скажем, телефонного звонка, — то получил его не позднее часа ночи.

— Понимаю, — согласился я. — Если прибытие в город приурочено к пяти утра, а ему требуется четыре часа, чтобы одолеть эти девять миль, он должен был отправиться в путь около часа.

Задумчиво и молчаливо Ники кивнул. По какой-то необъяснимой причине мне не хотелось прерывать его раздумья. Я отошел к большой карте нашего округа, висевшей на стене, и стал внимательно ее рассматривать.

— Да, ты прав, Ники, — заметил я, не оборачиваясь. — Куда ни пойди от Фэрфилда, обязательно попадешь в какой-нибудь населенный пункт, расположенный ближе чем в девяти милях отсюда. Мы находимся как раз посреди целой кучи городишек.

Он тоже подошел к карте.

— Это не обязательно Фэрфилд, — тихо промолвил он. — Возможно, говорившему требовалось попасть в один из близлежащих городишек. Давай-ка проверим Хедли.

— Почему именно Хедли? Что можно делать в Хедли в пять утра?

— В пять утра там останавливается и набирает воду экспресс из Вашингтона.

— Верно, — сказал я. — Когда у меня бессонница, я слышу, как проходит этот поезд, а через пару минут часы на методистской церкви бьют пять. — Я вернулся к столу посмотреть расписание. — Из Вашингтона экспресс отправляется в ноль сорок семь, в Бостон прибывает ровно в восемь утра.

Ники прилип к карте, карандашом измеряя расстояние.

— Как раз девять миль от Хедли до гостиницы «Олд Самтер», — объявил он.

— «Олд Самтер»? — эхом отозвался я. — Но ведь это опрокидывает все наши теории. С транспортом в этом месте так же просто, как и в любом городе.

Ники отрицающе затряс головой.

— Машины постояльцев находятся там за оградой, а ворота открывает сторож, который непременно запомнит человека, берущего свою машину в столь поздний час, — ведь порядки в этой гостинице весьма консервативные. Говорящий мог ждать в своей комнате, пока ему не позвонили из Вашингтона и не передали сведения о каком-то лице, едущем в экспрессе; возможно, что ему сообщили номер вагона и места. Потом он мог незаметно выскользнуть из отеля и пешком отправиться в Хедли.

Я загипнотизированно уставился на него.

— Пока локомотив набирает воду, — продолжал Ники, — совсем нетрудно проникнуть в вагон, а если знаешь к тому же номер купе и места…

— Ники, — со зловещим выражением в голосе прервал я его, — в период избирательной кампании я ратовал за строжайшую экономию, но теперь как окружной прокурор я намерен растранжирить деньги налогоплательщиков на междугородный разговор по телефону. Это глупо, безумно, но я действительно собираюсь звонить в Бостон!

Его маленькие голубые глазки заблестели, он облизал губы.

— Давай! — произнес он хриплым голосом.

* * *

Я опустил трубку на рычаг телефона.

— Ники, — проговорил я, — это, наверное, самое невероятное совпадение во всей истории сыскного дела. Прошедшей ночью в экспрессе из Вашингтона убили человека! Труп обнаружен спустя примерно три часа после наступления смерти, то есть убийство произошло как раз в Хедли.

— Так я и предполагал, — последовал его ответ. — Но это ты зря насчет совпадения. Как попала к тебе эта фраза?

— Да так, она просто… взбрела мне на ум.

— Не могла она просто взбрести! Подобного рода фразы не приходят в голову просто так. Если бы ты преподавал язык, да еще столько, сколько я, то знал бы, что, когда человека просят составить предложение из десяти слов, получается что-нибудь вроде «Я люблю молоко» с дополнениями типа «потому что оно полезно для здоровья». Твое предложение относится к какой-то определенной ситуации.

— Право же, я ни с кем не разговаривал с самого утра. И в «Голубой луне» находился все время с тобой.

— Тебя не было рядом со мной, когда я платил в кассу, — недовольным голосом заметил он. — Ты никого не встретил, пока ждал меня на улице?

Я отрицательно покачал головой.

— Я ждал тебя не больше минуты. Вообще-то, пока ты выковыривал мелочь из кошелька, в «Голубую луну» зашли двое мужчин, и один из них нечаянно толкнул меня, поэтому я и решил, что лучше подождать на улице.

— А прежде ты их не встречал?

— Кого?

— Тех двоих, что вошли. — В его голосе опять появились желчные нотки.

— Нет; они мне абсолютно незнакомы.

— Они разговаривали между собой?

— Кажется, да… Конечно же, разговаривали. Еще бы, они были настолько поглощены своим разговором, что не заметили и толкнули меня.

— Случайные посетители редко заглядывают в «Голубую луну», — констатировал Ники.

— Думаешь, это они? — спросил я, начиная волноваться. — Я бы их, пожалуй, узнал, если бы снова увидел. Его глаза сузились.

— Может быть, и они. Их должно быть по крайней мере двое. Один выследил жертву в Вашингтоне, узнал номер места в поезде, другой совершил убийство. Тот, из Вашингтона, должен был приехать сюда после: если убили с целью грабежа — для того, чтобы разделить добычу; если без ограбления — чтобы расплатиться с сообщником.

Я потянулся за телефонной трубкой.

— Прошло менее получаса с тех пор, как мы покинули «Голубую луну», — продолжал Ники. — Они в то время только входили туда, а обслуживают в этом кафе чрезвычайно медленно. Тот, что шел в Хедли пешком, должно быть, умирает от голода, да и другой, пожалуй, не лучше — наверняка всю ночь гнал сюда машину из Вашингтона.

— Если произведете арест, немедленно позвоните мне, — распорядился я по телефону и повесил трубку.

Пока мы ждали, никто из нас не проронил ни слова. Мы слонялись по кабинету, избегая глядеть друг на друга, словно совершили нечто постыдное.

Наконец раздался телефонный звонок. Я схватил трубку и выслушал сообщение. Потом сказал «о’кей» и повернулся к Ники.

— Один из них пытался убежать через кухню, но Уинн предусмотрительно поставил охрану у черного хода, и голубчик попался.

— Похоже, наши подозрения оправдываются, — произнес Ники с ледяной усмешкой.

Я молча кивнул. Ники взглянул на часы.

— Боже мой! — вскричал он. — Ведь я хотел сегодня пораньше взяться за работу, а сам потерял уйму времени в разговорах с тобой.

Он подошел к дверям, и тут я его окликнул:

— Послушай, Ники, а что же все-таки ты пытался мне доказать?

— Что цепь выводов может быть построена по всем правилам логики и тем не менее заключение будет ложным, — ответил он.

— А-а-а…

— Над чем это ты смеешься? — с ехидцей в голосе поинтересовался Ники, но тут не выдержал и сам рассмеялся.

Ярослав Голованов

ГДЕ ЖИВЕТ «МОРСКОЙ ЗМЕЙ»?

Мы живем на нашей планете среди вопросительных знаков, которые щедро и повсюду поставила перед нами природа.

Бернар Эйвельманс

Квартира действительно была замечательная. По стене извивалась узорчатая шкура большого питона. На полках рядом с толстыми, тисненой кожи корешками старинных книг поблескивали золоченые черепа разных животных. Тут же фантастические картины известной французской художницы Алики Ватто. Широкие окна выходили на Сену, за которой поднималась Эйфелева башня и открывалась панорама парижских крыш, в ту пору еще не обезображенная тупой коробкой небоскреба Монпарнас. Хозяин квартиры, живой, быстрый, с короткой модной тогда стрижкой, был не похож на ученого, скорее — на спортсмена, а с учетом шкуры и черепов — на охотника. Приветливо улыбнулся, крепко пожал руку, представился:

— Бернар Эйвельманс…

Так в 1964 году познакомился я с этим очень интересным человеком, смелым ученым, профессором Королевского института естествознания в Брюсселе. Бельгиец по национальности, Эйвельманс жил в Париже. Впрочем, и в Париже его застать было не легко — он много путешествовал, и разве что работа над новой книгой могла удержать его в этом кабинете с видом на Эйфелеву башню.

К моменту нашего знакомства мне был известен его трехтомник «По следам непризнанных животных», наделавший много шума в зоологическом мире. В науке о живом много белых пятен, утверждал Эйвельманс в своих книгах. Существуют десятки неизвестных нам млекопитающих, птиц, рыб. Открытие планеты Земля продолжается — вот основная мысль труда бельгийского зоолога. И конечно, первый мой вопрос к нему был:

— Скоро ли выйдет четвертый том?

— О четвертом пока не думал, — засмеялся Эйвельманс. — Новая книга будет называться «Гигантский морской змей».

И Эйвельманс рассказал мне удивительные вещи…

За последние триста лет более тысячи человек видели некое морское чудовище, единодушно называемое «морским змеем». В течение всего XIX века, да и в нашем столетии, почти каждый год приходили сообщения о встречах с неведомым морским зверем. Его видели рыбаки, моряки и пассажиры многочисленных судов, люди разных профессий — ученые, писатели, путешественники. Подробно описываются эти встречи, внешний вид животного и даже его повадки.

Животное появляется в самых различных местах: у берегов Северной Америки, Норвегии, Англии, близ Португалии, возле Азорских островов, у берегов Западной Африки, Шотландии, Северной Франции, в Индийском океане, в Красном и даже в Средиземном морях.

Вплоть до 1945 года количество очевидцев «морского змея» не уменьшилось, но все реже говорили о его сходстве со змеей. Чаще упоминались такие названия, как морской дракон, морской жираф, гигантский угорь, морской лебедь.

Во время первой мировой войны бывали случаи, когда «морской змей» становился невинной жертвой. Капитан немецкой подводной лодки, участвовавшей в сражении в 1915 году у атлантических берегов Франции, сообщал в рапорте, что, после того как был подорван английский пароход «Иберион», экипаж заметил необыкновенное животное, бившееся в агонии. Его тело, напоминавшее крокодила, с четырьмя перепончатыми лапами, было длиной около двадцати метров, голова удлиненной формы.

В феврале 1950 года судья Браун проводил зимний отпуск на острове Ванкувер, в Виктории. Он шел вдоль берега вместе с женой и дочерью. Вдруг его жена увидела огромное животное, поднимающееся из воды.

«Моя жена первой заметила чудовище, — рассказывал позже Браун репортерам. — Животное тут же исчезло, но потом вновь появилось, приблизительно в ста метрах от берега. Его голова, похожая на голову змеи, поднималась над поверхностью воды на полтора метра. Темного цвета шея была длиной около двух метров, толщиной сантиметров в тридцать. Вероятно, животное было очень крупным. Нам показалось, что оно смотрело на нас и затем погрузилось в воду. Плавало чудовище очень быстро, так как оно показалось вскоре уже метров за триста.

Я видел животное три раза. В один из моментов оно показалось прямо перед нами. Не было сомнений, что это морской змей. Я думаю, что чудовище достигало в длину десяти — двенадцати метров. Оно было похоже на громадную змею…»

— Мне кажется, — заметил Эйвельманс, — крупные морские животные змеевидной формы не обязательно должны носить название «морского змея». Эти животные, неизвестные еще науке, могут быть разных видов. Сомнительно, чтобы этот монстр принадлежал к пресмыкающимся, для которых характерно при движении перемещение тела в горизонтальной плоскости, что противоречит большинству наблюдений за «морским змеем». Весьма вероятно, что это млекопитающее. Ведь киты или тюлени перемещаются как раз в вертикальной плоскости. А скорее всего, речь идет не об одном, а о многих видах, о целой группе неизвестных науке и весьма отличных друг от друга животных.

Голландский зоолог Удеманс предполагал, что «морской змей» — неизвестная порода длинношеего тюленя. Этой же точки зрения придерживаются английские зоологи Мид-Уолдо и Николл. Датчанин Бруун считает его гигантским угрем. В 30-х годах датские океанографы во время плавания исследовательского корабля «Дана» выловили личинку угря длиной в 1 метр 84 сантиметра. Не взрослый угорь, а именно личинку! Если предположить, что эта личинка-гигант растет пропорционально обычным личинкам, то взрослый угорь этой таинственной породы должен быть в длину метров двадцать — тридцать. Поэтому гипотеза Брууна вполне правдоподобна. Наконец, директор Лондонского аквариума профессор Буленжер утверждает, что «морской змей» — это ящер, сохранившийся с времен мезозойской эры. И это тоже похоже на истину. Существо, пораженное немецкой подводной лодкой, например, очень напоминает огромного ящера-тилозавра, известного по окаменелым скелетам.

— Итак, видите, какой спектр. — Эйвельманс развел руки, как это делают обычно не очень правдивые рыбаки, рассказывающие о своей добыче. — Тюлени, угри, ископаемые крокодилы, но никак не змеи. Я убежден, что, кем бы ни оказался «морской змей», это не змея.

Что касается внешнего вида чудовища, то описания этого существа, которые на первый взгляд кажутся чрезмерно фантастичными, при спокойном анализе находят вполне научное объяснение. Например, упоминавшаяся многими наблюдателями грива. Но ведь подобие гривы есть у котиков. Кроме того, за гриву можно принять дыхательные органы. Науке известна так называемая полосатая лягушка, «волосы» которой составляют часть органов дыхания.

Не противоречат логике и сообщения о больших глазах «морского змея». Большие глаза характерны для обитателей больших глубин. Их ничтожная освещенность заставила природу наделить жителей этой страны вечной ночи огромными глазами, способными улавливать самые маленькие порции света. Можно привести много примеров большеглазых глубоководных существ, но я просто не хочу утомлять вас латынью зоологических названий.

Логично и сочетание гривы с большими глазами. Именно так должно, очевидно, выглядеть млекопитающее, живущее на больших глубинах и лишенное поэтому возможности часто подниматься для дыхания на поверхность.

Когда речь заходит об облике «морского змея», я всегда предпочитаю получить хотя бы самый беглый и неумелый рисунок, нежели самое подробное описание. Как расположены глаза относительно рта? Этот, казалось бы, второстепенный вопрос имеет для зоолога принципиальное значение. У млекопитающих рот всегда впереди глаз, у пресмыкающихся линия рта заходит за глаза. В этом случае рисунок будет куда красноречивее описания.

Рисунок — это хорошо. Но еще лучше самому видеть «морского змея» или поймать его. И сразу лавина вопросов: где? когда? как?

Оказалось, что стихийное и противоречивое на первый взгляд нагромождение сведений в собранных мною материалах без труда поддается систематизации и позволяет сделать любопытные выводы. Я проанализировал в этих сообщениях географические координаты наблюдений «морского змея», их даты и температуру воды. Оказалось, что «морской змей» — обитатель средних широт, его редко удавалось наблюдать в полярных и тропических областях Мирового океана. Возможно, что некоторые его типы мигрируют из Северного полушария в Южное и обратно. Чаще всего его удавалось наблюдать в Северном полушарии в период май-сентябрь, а в южном — октябрь-март. Тип «морского змея» с гривой, в отличие от других типов, встречается в более холодных районах почти круглогодично.

Эти скромные выводы, построенные на обработке статистических данных, пожалуй, единственное руководство для тех, кто задумает начать охоту на «морского змея». Что касается более конкретных рекомендаций, то наиболее интересные наблюдения различных типов загадочного животного отмечены: в 1956 году — в районе острова Ньюфаундленд, в 1956 году — у берегов Южной Африки, в 1960 году — у острова Новые Гебриды. В 1962 году часто наблюдали неизвестное существо с гривой в районе бухты Кадборо на острове Ванкувер. Не раз за последние полвека сообщения о гигантском «морском змее» поступали из Чесапикского залива на восточном побережье США.

Итак, на вопросы «где?» и «когда?» мы более или менее приблизительно все-таки ответить можем. Остается — «как?».

Американские ученые предлагают установить в океане ловушки двух типов: сети и металлическую ловушку в виде усеченной пирамиды, с люками снизу — для донных животных и сверху — для рыб, к сетям и ловушкам предполагается прикрепить поплавок с флагом и радаром. Сеть и ловушка всплывают автоматически, когда морская вода растворит специально подобранный сплав грузил.

Лично я скептически отношусь и к сетям, и в ловушкам, равно как и к охотникам с батискафами, подводными «блюдечками» и другими подобными аппаратами. Надежда на слепой случай, как мне кажется, не дает оснований верить в успех охоты. Было бы гораздо полезнее установить в некоторых перспективных прибрежных районах вертикальную трубу, расположив в ней наблюдателей на разных глубинах. Это не отпугивало бы интересующих нас животных и позволило бы провести наблюдения, которые являются первым и необходимым этапом любой охоты, вне зависимости от того, кого вы собираетесь поймать — полевую мышь или «змея».

Многолетние споры ученых, существует ли «морской змей», — позади. Сейчас всех волнует другой вопрос: что он собой представляет?

…Когда мы расставались, были густые сумерки и на Эйфелевой башне зажглись фонарики. На прощанье Эйвельманс обещал мне прислать свою книжку, когда она выйдет, и сдержал слово: через три года я получил из Парижа увесистую бандероль, в которой оказалась толстая — 750 страниц — книга, название ее я услышал в день нашего знакомства — «Гигантский морской змей».

Но может ли животное, причем животное не просто крупное, но (подчеркиваю!) гигантское, столь долгое время оставаться неизвестным науке?

Упоминавшийся Эйвельмансом датский океанограф Антон Бруун, отдавший многие годы экспедициям на исследовательском судне «Галатея», писал: «Нам известно не более половины тех видов животных, которые населяют Мировой океан». Половины! Да что там вид, когда до нашего времени сохранились неизвестные типы!

Науке было известно тринадцать высших систематизированных категорий животного царства. Человек, например, относится к типу хордовых вместе со всеми рыбами, актиниями, пресмыкающимися, птицами и млекопитающими. С акулой и воробьем его роднит спинная струна (или хорда) — основа всего скелета, а также то, что нервный ствол лежит на спинной, а сердце — на брюшной стороне тела. Открыть новый тип в зоологии — это все равно что открыть новую планету Солнечной системы в астрономии. Так вот, оказывается, океан прятал от нас до недавнего времени еще один, четырнадцатый тип!

Один из тралов, поднятых на палубу «Витязя» во время его первого рейса в 1949 году, принес с четырехкилометровой глубины Охотского моря пеструю груду трепещущей рыбы, шевелящих лучами морских звезд и других животных. Зоолога Артемия Иванова заинтересовали существа самые невзрачные: роговые трубки, длина которых измерялась подчас несколькими сантиметрами. Внутри трубок находилось нитевидное животное, наделенное специальными присосками, которые позволяют ему достаточно быстро двигаться по своему роговому домику и даже высовывать наружу венчик-щупальце, напоминающий бороду. За этот венчик их и окрестили погонофорами, что значит «носящими бороду».

Находка Иванова не была новостью. Еще в 1889 году знаменитый французский зоолог Морис Коллери, плавая на голландском исследовательском судне «Зибога» в морях Малайского архипелага, обнаружил этих «бородачей». Большой специалист по кольчатым червям, Коллери понял, что перед ним нечто новое, но что именно, ученый сказать не мог.

Обработав данные своих экспедиционных исследований, он опубликовал статью, в которой описал загадочное животное и дал ему название зибоглинум. Много лет спустя советский зоолог Павел Ушаков во время одной из экспедиций на Охотском море вновь столкнулся с роговыми трубками зибоглинума. Ушаков предположил, что перед ним один из представителей так называемых многощетинковых червей, но на всякий случай решил проконсультироваться по этому вопросу с известным шведским зоологом Йогансоном. Два экземпляра пойманных Ушаковым животных были высланы в Швецию. Изучив их, Йогансон пришел к выводу, что существа в трубках не входят ни в один из известных ему классов. Шведский зоолог и дал им имя погонофор.

Советский ученый Иванов впервые взялся за обстоятельное изучение этого вида животных. Снова и снова менял он свой кабинет в Ленинградском университете на экспедиционную каюту. В его руках уже было около семидесяти видов погонофор. Их внутреннее строение принципиально отличается от строения всех других животных. Имея мозг и сердце, они лишены рта и кишечника. Органами дыхания и пищеварения служат… щупальца.

Но кто же они такие, наконец? К какому типу живых существ принадлежат?

После десяти лет упорных исследований Иванов пришел к выводу, что существует не тринадцать, а четырнадцать типов животных. Погонофоры образуют отдельный тип!

Пожалуй, только зоолог может в полной мере оценить важность этого открытия. Известный советский океанограф, член-корреспондент АН СССР Лев Зенкевич сказал тогда, что открытие, сделанное Артемием Ивановым в зоологии, можно сравнить с открытием нового континента в географии. Гром аплодисментов раздался в лондонском зале, где проходил в 1958 году Международный зоологический конгресс, когда Артемий Иванов кончил свой доклад о погонофорах. Через три года труд ученого был удостоен Ленинской премии.

Почему эта история представляется мне принципиально важной в нашем разговоре? Ковер из трубок погонофор был однажды обнаружен учеными «Витязя» на глубине всего в 150 метров. Какие же «невидимки» прячутся от человеческих глаз в тысячеметровых толщах воды, мире огромных давлений, неизвестных низких температур и вечного мрака!

Французский физиолог Фонтен помещал простейшие организмы в барокамеру и создавал в ней давление в 650 атмосфер. Погибали даже бактерии. В 1948 году шведский океанолог Ганс Петтерсон, глава экспедиции на судне «Альбатрос», познакомившись с опытами Фонтена, выпустил книгу, в которой утверждал, что на глубине более шести с половиной километров жизнь отсутствует.

Действительность опровергла все эти гипотезы. Уже в 1949–1952 годах ученые «Витязя» и датской экспедиции на «Галатее» показали, что в океане нет мертвых зон. Погружения батискафа Пиккара подтвердили этот вывод.

Да, животный мир бездны беден, но он существует. По подсчетам специалистов, из 140 тысяч известных науке морских животных на глубине 5–6 километров можно найти лишь 600–700, а в океанских впадинах — только 120 видов. Трал, опущенный на глубину 10 189 метров, принес 108 животных, принадлежащих четырем различным группам. Ученые советских ихтиологических экспедиций, исследовав уловы с различных глубин, установили, что губки встречаются до глубины 7 тысяч метров, морские звезды — до 7230, креветки — до 9 тысяч, морские анемоны, брюхоногие и двустворчатые моллюски — до 9300 метров. На дне океанских впадин обитают многощетинковые черви, офиуры и голотурии.

Глубоководные рыбы, поднятые со дна Зондской впадины, (7130 метров) поражают своим обликом даже видавших виды зоологов. Вот «плавающая пасть». Трудно назвать ее рыбой: к огромному рту природа приделала маленькое тело. Пещерные рисунки наших далеких предков рассказали нам о страшном саблезубом тигре. Но мало кто знает, что и сейчас у Филиппинских островов встречается саблезубая рыба. Зубы ее так длинны, что высовываются наружу даже при закрытом рте.

Те немногие люди, которым посчастливилось совершать путешествия в пучины океана, рассказывают, что вечная ночь глубин иллюминирована живыми огнями. «Несколько раз неизвестные организмы так ярко светились, что свет их на несколько секунд слепил мне глаза, — пишет в своих воспоминаниях о погружении в батискафе у Бермудских островов Вильям Биб. — Часто количество светящихся точек было так велико, что напоминало звезды в ясную безлунную ночь; непрерывное движение мешало сосредоточить взгляд, но, сделав усилие, мне удавалось проследить перемещение созвездий, что позволяло определить очертания рыб».

У некоторых рыб светится вся поверхность тела, у других отдельные участки на голове и кончике хвоста. Они могут зажигать и гасить свои огни. Есть рыбы, светящиеся красным, синим, зеленым светом. Отдельные вспышки света по своей силе превышают общую освещенность в двести, а подчас в тысячу раз. Только некоторые из этих рыб известны ученым. Но уверенно можно сказать, что в этом мире вечного мрака и живых огней они составляют ничтожное меньшинство.

Впрочем, чтобы доказать, насколько ограничены наши знания о животном мире океана, вовсе не обязательно опускаться на многокилометровые глубины или долгие годы исследовать ни на кого не похожих погонофор.

В апреле 1957 года в Северной Атлантике трал советского траулера поднял на палубу диковинное существо. Плоское полуметровое тело, непропорционально большая пасть с рядом длинных острых зубов, торчащие из спины тонкие нити с утолщениями на концах. Рыбаки доставили редкую добычу в Мурманский полярный институт. Ученые распознали в ней редкий экземпляр так называемой рыбы-удильщика, впервые описанной в середине прошлого века норвежским ихтиологом Гольбелом. Свое название рыба оправдывает повадками опытного рыбака. Длинный отросток — это живая удочка, на конце которой в виде приманки светится маленький шарик. Наиболее любопытные рыбы, привлеченные этим светом, становятся добычей коварного хищника. «Если вообразить себе человека с подобным отростком, — писал в книге „Тайны морских глубин“ немецкий исследователь Ганс Бауэр, — то из его головы должен был бы торчать слегка изогнутый прут длиной 1,5–2 метра». Сам же удильщик искусно избегает рыболовных снастей. Примерно за сто лет удалось поймать лишь около двадцати экземпляров.

Необыкновенно редким уловом в свое время мог похвастать капитан маленькой яхты «Самба» Чарлз Томпсон. Это случилось в феврале 1913 года у островов Флорида-Кис, на одном из самых шумных и оживленных морских перекрестков, под боком у флоридских курортников. С яхты он заметил огромное животное, тихо плывущее у самой поверхности. Капитан приказал опустить шлюпку и, вооружившись гарпуном, подплыл к нему вместе с одним из пассажиров яхты. Каково же было его удивление, когда он увидел, что это не кит и не акула, — существо, на которое он собирался охотиться, вообще не было похоже ни на кого из известных ему морских великанов. Секунду спустя гарпун вонзился в бок загадочного животного.

Чудовище «впряглось» в шлюпку и с огромной скоростью понеслось вперед. Могучие плавники и удары гигантского хвоста вздымали океанские волны. Томпсон мог перерубить канат, привязанный к гарпуну, но ему было жаль расставаться с удивительной добычей. Он держал наготове топор, решив применить его только в том случае, если животное попытается нырнуть в глубину. Но оно не могло или не хотело нырять.

Гонка в своеобразной упряжке продолжалась много часов. Наконец чудовище перестало сопротивляться, его подтянули к борту яхты и добили из ружей. Установили, что громадина весом в двенадцать тонн, длиною в четырнадцать метров имеет жабры, а ее спинной хребет состоит, как и у акулы, не из костей, а из хрящей. Дискуссии ученых оказались бесплодными: классифицировать животное никто не взялся.

С тех пор прошло семьдесят шесть лет. За это время удивительное существо ни разу не было поймано. Капитану Томпсону может позавидовать любой охотник: его добыча — единственная в своем роде.

А пурпурных, голубых и желтых рыб, которых отлично разглядел Вильям Биб через иллюминаторы своей батисферы на глубине 760 метров, так и не удалось поймать никому. Только по его рассказам знаем мы об этих существах, прозванных «радужными щуками Биба», которые плавают стоймя: вверх головой.

В конце декабря 1958 года мне как корреспонденту «Комсомольской правды» довелось быть в своей первой журналистской командировке на борту научно-исследовательской подводной лодки «Северянка». Это был ее первый рейс. Подолгу сидел я у иллюминаторов, вглядываясь в мутноватую зеленую толщу воды, освещенную рассеянным светом мощного прожектора. Признаюсь: мне не повезло, ничего интересного я не увидел. Иногда быстро мелькала какая-то мелкая рыбешка или царственно медленно проплывала медуза цвета табачного дыма — и все. Но уже во втором рейсе через этот иллюминатор видели странное существо. Никто из участников экспедиции не смог его классифицировать. Прозрачное тело морской незнакомки, по форме напоминающее лилию, было покрыто оранжевыми и другими разноцветными точками. От тела отходили два пятнистых тридцатисантиметровых щупальца.

В ноябре 1976 года удачливые рыбаки исследовательского судна Центра подводных работ военно-морского флота США поймали акулу совершенно неизвестного вида. Длина тела — 3,5 метра, вес — 748 килограммов. Опять гигант! Интересно, что полость рта этой удивительной рыбы выстлана серебристой пленкой, напоминающей биолюминесцентную ткань светящихся рыб средних глубин. Таким образом, новая акула интересует не только ихтиологов, но и физиков. Ведь над тайной живого света ученые бьются уже не одну сотню лет.

Сообщения о невероятных находках в царстве Нептуна появляются регулярно. Обратимся к совсем недавнему прошлому.

Средиземноморье. Самый изученный водоем планеты, самый судоходный, с самыми густонаселенными берегами. И тем не менее… В 1986 году на песчаный берег залива Поликасто в Тирренском море (оно входит в систему Средиземноморья) прилив выбросил десятиметрового (!) спрута. Ничего подобного местные рыбаки никогда не видели и о таком чудовище никогда не слышали.

Следующий великан предстал перед не менее ошеломленными рыбаками на другом конце Европы — у берегов норвежского озера Хамарейя. Это был угорь длиной в человеческий рост и весом 28 килограмм. Такого тут тоже никогда не видели.

В одном из труднодоступных районов Китая специальная экспедиция обследовала озеро, о котором давно ходили легенды как об обиталище каких-то водных чудовищ. Ученые установили, что в водоеме действительно живет около шести десятков гигантских существ длиной до десяти метров. Предполагают, что эти великаны из породы осетровых, но точно пока сказать нельзя.

Ну хорошо, все эти твари хотя и поражают своими размерами, но все-таки являются представителями известных видов. А вот в том же 1986 году у побережья японского острова Исе поймали осьминога, у которого вместо полагающихся ему восьми щупалец оказалось двадцать пять! Некоторые ученые считают, что этот небывалый осьминог — жертва генетических мутаций, причина которых кроется в загрязнении прибрежных вод. Действительно, неподалеку от того места, где поймали этого «многонога», в океан спускают отходы гальванического производства. Но вот другое сообщение, из далекой Новой Зеландии, славящейся чистотой своей природы. Тут уж подозревать генетику, вроде бы нельзя, тем более что мутант не укладывается в известные генетические нормы: это медуза, похожая на морскую звезду, и в то же время морская звезда, похожая на морского ежа. Ученые отнесли фантастическое существо к отряду иглокожих. Установлено, что у него нет рта, а питательные вещества оно всасывает всей поверхностью своего «живота» — нижней части тела.

Столь же фантастическое существо наблюдали в Тихом океане и французские исследователи из Института моря. На глубине 2500 метров в их батискаф ударилось 2,5-метровое создание весьма странного вида. Примерно около четверти часа оно позволяло себя разглядывать через иллюминатор, дрейфуя рядом с батискафом. Это было неизвестное головоногое с «ушами». Никто никогда до этого «ушастика» не видел.

А теперь спросим себя: что же невероятного в том, что в наши дни в просторах океана живет еще одно неизвестное науке существо, которое условно называют «морским змеем»? Просто гигантской рыбе капитана Томпсона и мешкороту повезло больше, чем «морскому змею». Они нашли случай представиться ученым и воочию убедить их в том, что действительно существуют.

Беседуя с Эйвельмансом, я поймал себя на мысли, что мне неспециалисту, мнение которого в спорном вопросе о «морском змее», разумеется, ничего не значит, больше всего по душе гипотеза английского профессора Буленжера: «змей» — переживший свою эпоху мезозойский ящер.

«Погодите, — вправе остановить меня скептически настроенный читатель. — Я могу с вами согласиться, что океан хранит еще многие свои тайны. Но при чем тут допотопные ящеры? Могут ли они на столь долгий срок пережить свою эпоху, сохраниться десятки миллионов лет?»

Могут. Говорю это смело, поскольку факт этот доказан абсолютно точно.

Деревянный настил палубы траулера был скользким от воды и рыбьей чешуи, и девушке приходилось держаться за локоть капитана Госена, чтобы не упасть. Капитан подвел ее к брезенту, на котором, поблескивая вороненым боком, лежала полутораметровая рыба. Девушка внимательно и долго рассматривала ее. Она видела немало диковинок, но такое…

На следующий день из южноафриканского города Ист-Лондон в Англию ушло письмо.

«Уважаемый д-р Смит! — писала девушка знакомому профессору ихтиологии. — Вчера мне пришлось ознакомиться с совершенно необычной рыбой. Я сделала очень приблизительную зарисовку. Надеюсь, вы сможете помочь мне с классификацией. Рыба покрыта плотной чешуей, настоящей броней, плавники напоминают конечности, покрыты чешуей и оторочены кожными лучами…»

Жена профессора Смита рассказывала потом, как испугал ее вид мужа, стоявшего в оцепенении с приложенным к письму листком бумаги, на котором была нарисована странная рыба.

Волнение ихтиолога было понятно: он узнал в рыбе целаканта, обитавшего в морях 300 миллионов лет назад.

Экземпляр такой рыбы попал в сети возле устья Чалумна 22 декабря 1938 года. Прошло четырнадцать лет, прежде чем рыбак Ахмед Хуссейн, житель деревушки Домони на острове Анжуан в группе Коморских островов, поймал еще одну латимерию — так назвали чудо-рыбу в честь девушки из краеведческого музея в Иет-Лондоне — мисс Кортэнэ-Латимер. С декабря 1952 по июль 1955 года на Коморских островах выловили еще семь целакантов-самцов, а затем двух самок, из которых одна несла в себе яйца. (До этого некоторые ученые считали эту рыбу живородящей.) Особенно повезло руководителю итальянской экспедиции Франко Проспери, который, плавая с аквалангом у подножия кораллового рифа к востоку от острова Майотта (Коморские острова), наткнулся подводой на цела-канта. Ученому удалось сделать тогда фотоснимок уникальной рыбы. Через некоторое-время целаканта сняли с помощью подводной кинокамеры. Прошло еще несколько лет, и кистеперых рыб стали отлавливать регулярно и продавать различным научно-исследовательским институтам. Один экземпляр есть в Москве, в Институте океанологии имени П. П. Ширшова Академии наук СССР.

Итак, доисторическая кистеперая рыба живет и в наши дни. Нет никаких оснований не верить рассказам очевидцев, которые видели «морского змея»; это существо, к какому бы виду оно ни принадлежало, самим фактом своего существования вовсе не ниспровергает никаких зоологических и биологических основ, а лишь говорит об уникальной пластичности живых организмов, способных приспособиться к значительным изменениям среды обитания. А впрочем, столь ли значительны были эти изменения? Да, конечно, за десятки миллионов лет изменялись и течения, и температурные режимы, и газовый состав, и соленость, но все эти изменения происходили более медленно и плавно, чем изменения окружающей среды на суше. И если реликтовые животные и растения, намного пережившие эпоху их давнего расцвета, сумели сохраниться до наших дней на суше, то, как мне кажется, допустить существование подобных реликтов в Мировом океане есть еще больше оснований. И история с целакантом лишь укрепляет меня в этом мнении. Не поймай мы целаканта, допустить, что он живет на Земле, не менее фантастично, чем допустить, что на ней сохранились плезиозавры и тилозавры. Встреча с тилозавром даже более вероятна: возраст целакантов 300 миллионов лет, а тилозавра можно было встретить и 150 миллионов лет назад.

До сих пор не существует бесспорной теории, объясняющей быструю (в геологическом отношении) гибель гигантских ящеров и многих видов других животных и растений примерно 65 миллионов лет назад. Недавно группа ученых Калифорнийского университета в Беркли создала новую модель древней зоологической катастрофы. По их мнению, причиной ее явилась пыль, образовавшаяся в результате столкновения нашей планеты с астероидом диаметром около десяти километров. У новой гипотезы есть немало поклонников, но и в критиках тоже нет недостатка. Если предположить, что калифорнийцы правы и астероид действительно стал злым роком эры динозавров, то и в этом случае толща воды Мирового океана наверняка была лучшей защитой от пыли, чем воздух, а потому опять-таки вероятность дожить до наших дней у морских монстров выше, чем у сухопутных. То же можно сказать и рассматривая другую гипотезу, которая объясняет быструю гибель чудовищ резким повышением фона радиации, вызванного также неким космическим катаклизмом. Океан более стабилен во всех отношениях, и если уж ящеры дожили до наших дней, их надо искать в океане.

— После того как поймали целаканта, — сказал мне директор Института океанологии имени П. П. Ширшова Академии наук СССР, член-корреспондент АН СССР Андрей Монин, — я не вижу ничего невозможного в том, что в океане живут неизвестные науке чудовища. Нам почти неизвестен животный мир ультраабиссали (глубины более шести километров. — Я. Г.). Туда практически никто не заглядывал. Спуски тралов исчисляются лишь десятками. По некоторым глубоководным желобам — всего по одному спуску. В этом нетронутом мире могут сохраниться очень древние обитатели планеты. Вспомните хотя бы историю с неопилином. Сейчас во всем мире их поймали штук пятьдесят. И мы гордимся, что около двадцати — в коллекции нашего института…

Уже упоминавшееся датское научно-исследовательское судно «Галатея» в мае 1952 года у западных берегов Мексики подняло с глубины 3590 метров трал, в котором оказалось десять с виду ничем особенно не примечательных ракушек с живыми моллюсками внутри. Эти действительно весьма скромные на вид существа вызвали у океанолога Хенинга Лемхе почти шоковое состояние. Он не верил глазам своим. В ракушке сидел живой неопилин, моллюск, который появился на Земле примерно полмиллиарда лет назад и считался вымершим за много десятков миллионов лет до появления первых млекопитающих! А совсем недавно зоолог Джон Арнольд из Гавайского университета обнаружил неподалеку от Гонолулу гнездо древнейшего моллюска с оплодотворенными яйцами. «Ископаемый» живет и плодится!

К этому можно добавить замечание кандидата биологических наук Сергея Клумова по поводу датской находки:

«Наверное, только специалистам-зоологам известно, что еще один ныне живущий плеченогий моллюск — лингула — также ведет свою родословную от предков, расцвет которых относится к силурийскому периоду, то есть времени, отстоящему от нашей эпохи всего на „каких-нибудь“ 400 миллионов лет…»

Так почему же не здравствовать плезиозавру, который по сравнению со «старичками» неопилином и лингулом выглядит просто «юношей»?!

Бернар Эйвельманс был не совсем прав, когда говорил, что «морского змея» наблюдают лишь последние триста лет. Есть и более ранние свидетельства. Еще Аристотель писал о чрезвычайно редких животных, похожих на стволы огромных деревьев, которых видели в море рыбаки. В Румынии найдена мраморная античная скульптура, изображающая «морского змея» с гривой. В «Истории северных народов» Олауса Магнуса, датированной 1555 годом, можно найти такие строки: «Все, кто плавает вдоль берегов Норвегии, рыбачит здесь или торгует, соревнуются между собой в рассказывании историй о большой морской змее, которая живет в подводных скалах близ Бергена».

Не могу удержаться, чтобы не добавить еще несколько фактов более позднего времени. В мае 1833 года канадские офицеры видели голову, похожую на змеиную, она «была высоко поднята над водой и то высовывалась далеко вперед, то откидывалась назад».

Пятнадцать лет спустя моряки английского фрегата «Дедалус» зарисовали «змея», около получаса сопровождавшего их корабль. С 1818 по 1848 год таинственного морского незнакомца видели 82 раза в разных районах океана. Несмотря на весьма скептическое отношение некоторых ученых к рассказам очевидцев, «морской змей» был наконец признан наукой: в 1892 году в Лондоне вышла в свет книга директора зоологического сада в Гааге доктора Удеманса, озаглавленная «Гигантский морской змей». Это был первый научный обзор 187 тщательно отобранных наблюдений очевидцев. Через одиннадцать лет «змея» впервые увидели люди науки. Этими «избранниками Нептуна» оказались английские зоологи Э. Мид-Уолдо и Майкл Джон Николл, плывшие у берегов Бразилии на яхте «Валгалла».

Капитан советского промыслового судна Леонид Горячий видел в океане в мае 1973 года неподалеку от берегов Тасмании неизвестное животное с головой, похожей на лошадиную, и большими, «как блюдца», глазами.

Кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Тихоокеанского института рыбного хозяйства и океанографии (ТИНРО) А. Кузьмин рассказал, что в Тихом и Индийском океанах между 25 и 35 градусами южной широты советские рыбаки и моряки не раз наблюдали странное животное, которое они прозвали «китом-долгоносиком». Судя по описаниям, этот светло-коричневый гигант длиной до шести метров не похож ни на кита, ни на дельфина, ни на плавуна или бутылконоса, зато очень напоминает ихтиозавра. Интересно, что тела «долгоносика» часто и не видно, опытный глаз профессиональных людей сразу отметил, что следом за плывущим животным оставались две цепочки круговых завихрений воды. Киты всегда создают только одну цепочку таких завихрений, которые обычно называют «блинами». «Блины» «долгоносика» были не круглые, а эллипсоидные и создавали иллюзию кипящей воды.

Кузьмин прямо пишет: «Моряки видели живого ископаемого ящера… Мало того, можно даже сказать, какого: сопоставление палеонтологических сведений со свидетельствами очевидцев позволяет предположить, что в юго-западной части Тихого океана обитают представители или плезиозавров, или же мезозавров, считавшихся вымершими в верхнемеловую эпоху мезозоя, примерно 60 миллионов лет назад».

Плезиозавр. Мезозавр. Я взял старые, довоенные книги по палеонтологии. Тогда лишь считанные ученые интересовались «морским змеем» и мало кто слышал о нем, так что о «навеянном образе» говорить не приходится.

Итак, плезиозавр, ящер, достигавший девяти метров длины! «Тело его походило на корпус подводной лодки с прикрепленными четырьмя ластами, — читаю в книге известного английского зоолога и палеонтолога Э. Рей-Ланкестера „Вымершие животные“ (русский перевод 1936 года). — Шея у него длинная, как у лебедя, голова продолговатая с могучими челюстями, вооруженными многочисленными заостренными зубами. Он умел плавать так же хорошо под водой, как и на поверхности воды, и питался не только рыбами, но также, вероятно, мог схватывать с берега маленьких ящеров и птиц».

Мезозавров окрестил так великий французский палеонтолог Жорж Кювье, который в 1808 году добыл первый экземпляр скелета ящера в каменоломнях под городом Маастрихтом на реке Мезе (Маасе). Позднее ими много занимался и составил полное описание этих «змеевидных» морских рептилий, достигавших в длину 7,5 метра, американский палеонтолог Коуп. Внешне они похожи на плезиозавра: та же длинная шея, зубастая пасть, ласты-конечности.

Наконец, тилозавр, тот самый, потомка которого подбила немецкая подводная лодка в 1915 году. Вот как описывает нападение этого чудовища американский палеонтолог Чарлз Штернберг в своей книге «Жизнь охотника за ископаемыми» (русский перевод вышел тоже в 1936 году).

«Внимание! Приближающийся враг заставил насторожиться это чудовище. Оно двигает четырьмя мощными ластами, оно с угрожающим свистом выбрасывает раздвоенный язык. Это шипение — единственный звук, которым оно выражает тревогу. Гибкая шея и угревидный хвост начинают извиваться, как тело змеи, и грузное тело животного бросается вперед со все возрастающей скоростью, рассекая воду, которая пенится по бокам и длинными волнами разбегается позади.

Огромное существо налетает на противника, словно быстро несущаяся яхта, своим мощным тараном-клювом оно пронзает сердце и легкие врага и оставляет плавать окровавленное тело. Затем, подняв в воздух голову и передние ласты, оно вызывает на бой все живые существа, над которыми оно господствует».

Согласитесь, что во всех этих описаниях проглядывает очень много общего с нашим героем — «морским змеем».

Теперь, в свете всего вышесказанного, уже несколько иначе видится и многолетний спор о так называемом лох-несском чудовище, о Несси, как ласково называют этого гипотетического монстра в Шотландии.

Суть этого спора сформулировать очень легко. Одни люди — будем называть их (чисто условно, разумеется) фантазерами — считают, что в шотландском озере Лох-Несс до сих пор живут неизвестные науке чудовища. Другие — назовем их скептиками — убеждены, что этого быть не может. Лох-Несс — крупнейшее озеро Шотландии. По форме оно напоминает наш Байкал, но несравненно меньше: длина около 40 километров, ширина до 2 километров, глубина до 325 метров. Уровень озера на 15 метров выше уровня моря, отстоящего от него на 13 километров. По данным геологов, озеро — бывший морской фиорд, который в результате деятельности ледника был отделен от моря 10–11 тысяч лет назад. Дно скалистое, с трещинами и подводными пещерами. Вода пресная, темная, никогда не замерзает. В озеро втекает семь рек, вытекает одна. Лох-Несс богато рыбой, там ловятся даже такие деликатесы, как лосось, угорь и форель. Это самый большой пресноводный водоем Великобритании.

А теперь давайте размышлять.

Прежде всего, может ли существовать в озере вообще какое-либо крупное животное, безразлично какое?

Скептики утверждают, что не может, поскольку проходивший ледник должен был это животное уничтожить. Но ведь мы не знаем, как, собственно, происходило образование Лох-Несса, неизвестна динамика его превращения из фиорда в озеро. Ледник не экспресс: он движется не месяцы, не годы, а века. Известны случаи, когда в пресноводных водоемах Сибири и Канады сохранились тюлени и другие представители чисто морской фауны, несмотря на то что все они подвергались воздействию ледников.

После опубликования моей статьи о Несси в «Комсомольской правде» я получил письмо от москвича И. М. Горлина, который выдвигает интересную гипотезу: возможно, что Лох-Несс не является постоянным местом обитания чудовища. «Это место или одно из мест на планете, куда эти существа в определенное время приплывают для того, чтобы, вероятнее всего, принести потомство, а затем покидают его, уходя в морские просторы» Горлин рекомендует поискать подземную реку, которая может соединять озеро с морем. Что ж, не вижу в этом предложении ничего невероятного.

Гораздо более серьезный аргумент не в пользу Несси, чем ледник, — законы существования живых сообществ. В беседе со мной один из крупнейших специалистов по морским млекопитающим, член-корреспондент Академии наук СССР Алексей Яблоков сказал:

— Не существует ни одного вида живых существ (за исключением человека, который сегодня подчиняется не только биологическим законам), численность которых была бы постоянной. Она все время колеблется, все время катятся «волны жизни», как назвал их замечательный наш биолог Сергей Сергеевич Четверяков. У млекопитающих численность периодически меняется в 10-100 раз, у насекомых, саранчи например, — в миллионы раз. Чтобы выдержать эти колебания и выжить, любая популяция животных должна насчитывать несколько сотен экземпляров, иначе вид непременно затухнет. Если в Лох-Нессе живет лишь несколько животных, они не способны сохраниться по эволюционным законам популяционной динамики на протяжении значительного числа поколений. Несколько Несси не могли протянуть 10–11 тысяч лет. Все это заставляет меня сомневаться в их существовании. Однако, относясь скептически персонально к Несси, я считаю, что сегодня нет оснований сомневаться в возможности существования в океане крупных рептилий, поскольку уже обнаружено довольно много представителей животного мира той же древности…

Закон есть закон, тут Алексей Владимирович, конечно, прав. Но тогда получается, что весь вопрос не в том, живет или не живет Несси в озере, а в том, сколько их там.

Английские экологи подсчитали, что размеры и запасы биомассы в озере в принципе могут гарантировать выживаемость рода Несси. Таким образом, неизвестно, сколько животных живет, но, если их настолько много, что они могут в принципе избежать видового исчезновения, озеро их прокормит. А врагов в озере у Несси, надо полагать, нет. Итак, постепенно вырисовывается очень важный вывод: некое большое животное в Лох-Нессе в принципе жить может, не нарушая при этом биологических законов.

Пойдем дальше, не теряя здорового скептицизма. Если даже и доказано, что крупное животное может существовать в Лох-Нессе, это вовсе не означает, что оно действительно там существует. Известна крайняя точка зрения: не существует. Вообще там ничего нет. Все это розыгрыш хитрых шотландцев, которые зарабатывают большие деньги на доверчивых туристах, покупающих сувениры.

Что предприимчивые шотландцы зарабатывают на Несси деньги, и немалые, — истинная правда. Если раньше дело ограничивалось забавными игрушками и всевозможными сувенирами с изображением чудовища, то теперь несси-бизнес стал куда солиднее. На воду озера летом 1985 года была спущена туристическая яхта «Атлантис», оснащенная радарами и сонарами. За поимку чудовища назначен приз в размере десяти тысяч фунтов стерлингов. Несмотря на то что билет на яхту стоит очень дорого, недостатка в пассажирах нет. С учетом того, что нам известно о внешнем виде «морского змея», русская присказка подходит буквально: шотландцы эксплуатируют Несси и в хвост, и в гриву.

Но если все сведения о Несси лишь розыгрыш местных жителей, зарабатывающих на сенсации деньги, то почему в этом розыгрыше принимают участие люди, вообще никакого отношения к Шотландии не имеющие и от встреч с Несси никакой выгоды для себя не извлекающие? И длится этот «заговор шутников» уже сто лет! Поверить в это мне труднее, чем в Несси.

На позициях решительного отрицания Несси стоят многие ученые. Директор аквариума Лондонского зоопарка прямо сказал, что налицо «поразительный пример массовой галлюцинации». Английский натуралист Кристофер Болл пишет: «Не исключено, что на фотографиях запечатлен кусок затонувшего дерева или какой-нибудь другой предмет». Доктор Бертон считает, что это сгусток водорослей. Пусть так, но что заставляет бревна и водоросли двигаться со скоростью 16, а по другим данным — 25 километров в час, ведь именно такие скорости неизвестных предметов (или тел?) зафиксировали ультразвуковые сонары. Напомню: сильных течений в озере нет. И что это за бревна и водоросли, которые то всплывают, то погружаются?

Значительно больше серьезных аргументов против Несси у профессора Ярославского государственного университета П. Г. Ошмарина. Приведу отрывок из его письма: «Биологический смысл поведения, при котором животное высоко над водой поднимает голову на длинной шее, заключается в том, чтобы видеть опасность на поверхности воды или на суше. Если так делала Несси, то она должна была часто появляться над водой или даже выходить на берег. Если же это водное животное, как китообразные, то оно не должно было высовываться из воды: для него пища, враги — все в толще воды; для общения с себе подобными у него должна быть сигнализация, действующая в воде, как у китообразных и рыб. В этом случае приведенные фотографии — мистификация». Ученый из Ярославля считает, что среди «очевидцев», которые видели Несси, не так уж много лгунов. Скорее, эти люди — жертвы собственных искренних заблуждений.

«…Надо терпеливо и настойчиво продолжать изучение лох-несской загадки, используя при том такие методы исследования, которые бы не привели к преждевременной гибели этого существа (или существ)», — пишут в комментарии к популярной статье член-корреспондент Академии наук СССР А. Жирмунский и доктор геолого-минералогических наук Е. Краснов.

Терпеливое и настойчивое изучение лох-несской загадки продолжается, по сути, непрерывно уже четверть века. Если говорить о серьезных работах, их начали сами англичане еще в 1960 году, когда специалисты из Кембриджа и Оксфорда впервые применили новейшие для того времени сонары, разработанные британской фирмой «Маркони». Какие-то непонятные движущиеся объекты в озере были обнаружены, но вопросов оставалось значительно больше, чем удалось получить ответов. Затем Несси занялись американцы. Роберт Райнс в 1971 году расставил под водой микрофоны, которые при шуме включали прожекторы и фотоавтоматы. Первые снимки 1972 года были довольно туманны, и Райнс упорно совершенствовал свою аппаратуру. В 1973 году на озеро приехали японцы. Во Франции они заказали специальные подводные лодки с гидроакустическими приборами, привезли ружья, стреляющие анестезирующими зарядами. Но лодки застряли где-то в пути, фотокамеры оказались непригодными, бесконечные организационные неурядицы измучили японцев, и они уехали ни с чем. Тем временем неутомимый Райнс совершенствовал свою систему, и в 1975 году ему удалось получить снимки, которые вызвали всемирный интерес. Они публиковались и в советской печати, а в Англии их обсуждению было посвящено даже заседание британского парламента. Что очень важно, эти снимки не противоречат ни фотографиям Несси, сделанным в 1934 и в 1966 годах, ни устным показаниям очевидцев. Несмотря на расплывчатость изображения, на них можно разобрать и массивное тело обитателя озера, и длинную шею, и короткий хвост, и даже плавник. На следующий год — 1976-й — на озере работали уже две американские экспедиции — около сорока ученых, техников и подводников, оснащенных подводными фотокамерами, высокочастотными сонарами, фиксирующими любой твердый предмет в воде, и даже маленькой подводной лодкой, которая, впрочем, оказалась совершенно беспомощной. Дело было поставлено солидно: комплексная экспедиция исследовала геологию озера, его фауну, флору, гидрологические режимы — короче, все, что могло бы дать полную картину жизни этого водоема.

Главным достижением этих экспедиций стали сонарные картинки, на которых в 15–17 метрах от поверхности воды были зафиксированы какие-то движущиеся тела длиной от 10 до 13 метров.

Один раз сонар разглядел два тела, движущиеся рядом. Записан и косяк маленьких рыбешек, которые, судя по всему, спасались от преследования. Участник одной из экспедиций канадский палеонтолог доктор Кристофер Макговен говорил тогда:

— После получения этих картинок мы уже не можем более делать вид, что речь идет о мифе или легендарном существе. Что-то, по-видимому, живет в озере, но мы не знаем, что это за зверь.

Несмотря на обнадеживающие успехи, руководитель одной из экспедиций Эмори Кристоф сделал весьма осторожный и, на мой взгляд, правильный вывод: «Мы должны подождать, пока не получим новые данные. Если бы мы сейчас стали предаваться диким фантазиям, то поставили бы под удар всю научную работу».

Прошло еще некоторое время, и вот 5 февраля 1979 года — новая сенсация: по английскому телевидению был продемонстрирован минутный любительский кинофильм, снятый некой миссис Смит, которая отдыхала на берегу озера вместе с семьей. Из воды торчало нечто напоминающее маленькую голову на длинной шее. Муж миссис Смит подтвердил: да, отчетливо видел голову…

Райнс упорно работал на озере Лох-Несс почти двадцать лет. Англичане начали волноваться: истинно английского монстра мог обнаружить американец. Поэтому летом 1982 года была организована новая английская экспедиция, проработавшая на озере белее четырех месяцев. Англичане применили новейшие ультразвуковые локаторы. Им удалось сорок раз (!) запеленговать крупное тело, двигающееся под водой, причем на значительной глубине. В частности несколько раз «ультразвуковую тень Несси» зафиксировали на глубинах от 68 до 114 метров. Большие пресноводные рыбы, обитающие в озере, не заходят на такие глубины. Руководитель экспедиции Адриан Шайн заявил:

— Хотя нам не удалось увидеть чудовище, исследование странных звуков, которые удалось записать на магнитофонную пленку, дает основание предполагать, что их испускает какое-то неизвестное животное… Мы почти уверены, что Несси существует, и, чтобы доказать это, снарядим новую экспедицию, которая продолжит исследования Лох-Несса…

Шайн еще более осторожен, чем его американский коллега Кристоф. Он считает, что знаменитая фотография 1934 года — подделка, а Несси — никакое не чудовище, а «скорее всего — гигантская черная форель, обитающая в озере и достигающая порой внушительных размеров».

Кроме солидных, хорошо оснащенных экспедиций, без устали работали различные более мелкие и бедные группки энтузиастов, а то и просто нетерпеливые одиночки. Недостатка в выдумках не было. Шотландец Стивен Хойтл сконструировал специальную сеть для отлова Несси. Американец Дуэйн Маршалл предложил сфотографировать Несси с помощью специально отдрессированных дельфинов. В курортном английском городке Блэкпуле некий Стивен Уайтл построил из стекловолокна трубу-ловушку диаметром около шести метров. Ее подвешивали на плавающей платформе, посадив внутрь трубы рыб для приманки. Но огромную «нессиловку» чудовище игнорировало. Национальное криптозоологическое общество США предложило установить на берегах Лох-Несса фотороботов, наподобие тех, которые охраняют американские банки.

В 1984 году Роберт Райнс пытался получить новые, более совершенные сонарные картинки, но, увы, безрезультатно. Как всегда после неудачи, страсти стали вроде бы утихать (интерес к Несси, если изобразить его графически, — весьма изломанная кривая, сплошь составленная из пиков и пропастей), как вдруг американец Эрик Беньорд заявил, что он видел не просто Несси, а Несси с тремя детенышами, и не в иллюминаторе специальной подводной лодки, а из окна прибрежного отеля!

На гребне новой волны общественного интереса к загадочному существу Адриан Шайн начал, как он и обещал, подготовку к новой экспедиции. Она приступила к работе 3 октября 1987 года. 37-летний Шайн получил в свое распоряжение целый флот: 24 судна, оснащенные мощными сонарами, видео- и фотокамерами для подводных съемок и современной компьютерной техникой. В экспедиции принимали участие около ста человек. Бесспорно, это было самое крупное и наилучшим образом подготовленное наступление на тайну Лох-Несского озера.

Уже через десять дней с начала работы экспедиции один из катеров с сильным сонаром, плававший в южной части озера, отметил на глубине 170 метров «необычайно сильный контакт», то есть зафиксировал некое крупное тело. При повторном прохождении этого места оно не было обнаружено, что позволяет предполагать, что тело это движется…

Такова новейшая история Несси.

Пора поразмышлять.

Из анализа всех сообщений вырисовывается такой портрет Несси: длина от 6 до 10 метров, довольно массивная шея с маленькой головой, относительно короткий хвост, две пары плавников. А теперь читайте: «Шея при жизни была, по всей вероятности, толстая и тучная при основании, туловище — широкое, брюшная область между передним и задним поясом конечностей укорочена, короткий хвост расширен при основании». Это описание плезиозавра, которое дал по его скелету американский палеонтолог доктор С. Виллистон сто лет назад, ничего не зная о Несси. Примерно тогда же немецкий ученый И. Вальтер писал: «Странную форму плезиозавра сравнивают со змеей, продетой сквозь туловище черепахи».

Мне кажется, что, судя по всем кино- и фотокадрам, по всем устным описаниям Несси, на Земле не было и нет существа более похожего на нее, чем плезиозавр.

И еще один аргумент скептиков: «Ну почему именно Лох-Несс? Почему чудовищ нет в других озерах?» Оказывается, есть немало сообщений, подобных лох-несскому диву.

Биолог Нейл Басе приводит 27 рассказов местных жителей о том, что в шотландском озере Лох-Морар живет змееподобное существо длиною более 13 метров. Первые упоминания о нем относятся к 1887 году. В четырех озерах Ирландии также наблюдали какое-то неопознанное крупное животное. Последний раз его видел на озере Глендарри студент Гей Данвер совсем недавно. В Исландии существует легенда о чудовищах скримслах, обитающих в озерах острова. В Канаде местные жители называют их по-другому. В озере Океанаган живет Огопого, в озере Похенегамук (всего в 160 километрах от Квебека) — Поуник, первая публикация о котором относится к 1874 году. Последний раз Поуника видели в 1957 году.

В одном из больших озер — озере Стурше — шведской губернии Емтланд, как утверждают местные жители, тоже обитает одна из «родственниц» шотландской Несси. Впервые ее увидели еще в XVII веке. — В 1894 году было создано общество по отлову монстра. Чудовищу ставили ловушки и капканы с приманкой в виде молочных поросят и нежнейших телят, но монстр на наживку не клюнул. Тогда из Норвегии выписали китобоя с гарпуном, но и китобой уехал ни с чем. Тем не менее легенда (если это легенда) оказалась живуча и постоянно подпитывается все новыми и новыми свидетельствами очевидцев. Член совета губернии Емтланд Л. Каллеберг утверждает: «Я сам и моя жена видели животное несколько раз. Оно выглядит как серая многометровая змея». Только 1985 год дал около 500 свидетелей, которые «что-то видели». Правда, размеры шведского монстра настораживают: 30–40 метров. Не много ли? Или, как говорится, у страха глаза велики? Реальное это существо или сказочное, но на всякий случай в 1986 году шведский национальный совет по охране природы объявил, что чудовище находится отныне под охраной закона: параграф 14 нового постановления запрещает охоту на него. Газеты справедливо отметили тогда, что вне зависимости от того, существует или нет шведская Несси, в стране стало одним заповедником больше, и это замечательно!

По примеру шотландцев шведы тоже стали разворачивать, туристический бизнес вокруг своего чудовища, но ему здорово помешал профессор геологии Кент Ларсон, который заявил, что все это враки, а пузыри, которые якобы пускает таинственная тварь, — просто выход газа из расщелин на дне озера. Но ведь, согласитесь, и профессоры геологии могут ошибаться…

Есть сообщения, весьма, впрочем, туманные, что крупных неизвестных животных видели в норвежском озере Сандес-ватнет около города Нарвик, уже за Полярным кругом, и в горном озере неподалеку от деревни Асахи-Мура на японском острове Хонсю. Приведу один пример из отечественных сообщений такого рода.

Жители Карапыстакской долины утверждали, что в горном озере Кок-Коль обитает чудовищный змей, похожий на одногорбого верблюда. «Я решил проверить эту легенду, — пишет действительный член Географического общества СССР Анатолий Печерский, который живет в селе Мерке Меркенского района Джамбульской области в Казахстане. — Обследовал несколько здешних озер, пытаясь найти признаки змея, и не нашел.

Узнав об этой истории, мой сын Володя уговорил меня еще раз побывать на озере. И вот 24 июля 1975 года перед нами открылось одно из красивейших озер — Кок-Коль, лежащее в огромной воронке с крутыми берегами, густо заросшими деревьями и кустарником. Оставив снаряжение, я спустился к воде и принялся наблюдать за птицами, которые, не обращая внимания на наше внезапное появление, продолжали вылавливать что-то из воды. Но вот они насторожились. И вдруг, цепляясь за воду крыльями, в испуге шарахнулись в разные стороны.

Я никак не мог понять причину птичьего переполоха. Но вот в 7–8 метрах от меня озеро покрылось рябью. Потом появились слабо различимые контуры каких-то зигзагов, они усиливались. И на гладкой поверхности озера вода заколебалась. Явственно выделились извивы, в точности передающие движение под водой огромного тела, длиной 15 метров. Голова, шириной около метра и длиной более двух, стояла неподвижно, как и кончик хвоста. Испугавшись, я вскарабкался на крутой берег за ружьем, на ходу предупредив Володю, который издалека тоже заметил странное волнение и уже поднимался вверх. Вооружившись, я снова возвратился на берег и увидел, что змеевидные извивы стали настолько ясными и мощными, что о них разбивались небольшие волны от подувшего ветра. Так продолжалось несколько минут, и вскоре змей начал погружаться…»

Довольно туманное описание. Когда появилась и исчезла голова? На что она похожа? Вы помните рассказ Эйвельманса: взаимное положение пасти и глаз может дать специалисту возможность точно классифицировать неизвестное животное. Я не подвергаю сомнениям правдивость описанного приключения, но как тут не вспомнить нашумевшую историю с другим озером — озером Ворота в Якутии.

В 1961 году были опубликованы дневники Виктора Твердохлебова, начальника одной из геологических партий. Вот отрывок из его записи, сделанной 30 июля 1953 года в районе озера Ворота:

«…Предмет плыл — и довольно быстро. Это было что-то живое, какое-то животное. Оно двигалось по дуге: сначала вдоль озера, потом прямо к нам. По мере того как оно приближалось, странное оцепенение, от которого холодеет внутри, охватывало меня. Над водой чуть-чуть возвышалась темно-серая овальная туша… отчетливо выделялись два симметричных светлых пятна, похожих на глаза животного, а из тела его торчало что-то вроде палки…

Мы видели лишь небольшую часть животного, но под водой угадывалось огромное, массивное тело. Об этом можно было догадаться, видя, как чудовище движется: тяжелым броском, несколько приподнявшись из воды, оно бросалось вперед, а затем полностью погружалось в воду. Перед нами был хищник, один из сильнейших хищников мира: такая неукротимая, беспощадная, какая-то осмысленная свирепость чувствовалась в каждом его движении, во всем его облике… Сомнения не было: мы видели „черта“ — легендарное чудовище здешних мест».

К сожалению, версия Твердохлебова не подтвердилась: никто и никогда не видел «одного из сильнейших хищников мира».

Природа бесконечно щедра на выдумки. Но следует помнить, что, как и во всякой науке, в биологии существуют свои законы, преступать которые не дано никому, даже живому плезиозавру. Это прежде всего те экологические запреты, о которых говорил Алексей Яблоков. Именно они делают весьма проблематичным существование любого крупного животного в относительно малом пространстве ограниченного водоема долгое время. Но полностью исключать возможность существования озерных чудовищ, мне кажется, не следует. По мнению профессора Г. Вахрушева, в мезозойскую эру могли существовать наряду с морскими и озерные пресноводные виды плезиозавра. И тогда чудовища, о которых рассказывают очевидцы, могут оказаться их потомками.

Проявляя здоровый скептицизм, я вовсе не хочу вслед за профессором П. Г. Ошмариным упрекать кого-либо в преднамеренной лжи. Чаще это действительно искреннее заблуждение. В 1962 году я, как и многие люди, увлекающиеся живыми загадками нашей планеты, был уверен, что час «морского змея» пробил, что всем спорам теперь конец. По всему миру радио, телевидение и редакционные телетайпы разнесли тогда весть о найденном на диком тасманском берегу гигантском животном, покрытом кожей, столь толстой и крепкой, что ее не брал ни нож, ни топор. Профессор Моллисон, дважды выезжавший к «месту происшествия», утверждал даже, что мясо животного цвета слоновой кости нечувствительно к высокой температуре.

Тасманский бум достиг своего апогея, когда профессор Моллисон окончил изучение образцов с трудом добытого им мяса в одной из лабораторий Сиднея. При помощи электронной аппаратуры удалось установить, что мясо тасманского монстра состоит на девяносто процентов из студенистого белка. Моллисон и слушать не хотел ни о гигантском скате, ни о туше кита. Для изучения уникальной находки была снаряжена экспедиция. «Чудом» оказалась протухшая часть китовой туши.

Загадка «морского змея» — не частная зоологическая проблема. От ее решения изменились бы наши представления об эволюции земной фауны и возможностях ее приспособляемости, наши знания динамики развития жизни на планете в целом. Но вся загвоздка в том, как же все-таки решить эту жгуче интересную загадку?

— Вам покажется странным, но мы в чем-то знаем сегодня обитателей океана хуже, чем знали их сто лет назад, — сказал Алексей Яблоков. — Мы реже бываем на палубе: сидим в каютах над своими микроскопами. Наши корабли пыхтят, стучат, воняют нефтью, и мы еще хотим что-то увидеть. Да и вообще, я с трудом представляю себе, как можно организовать охоту на чудовище в океане.

— Надежды нет?

— Надежда есть всегда…

Сегодня мы еще больше верим в то, что жизнь готовит нам в океане не меньше диковинных сюрпризов, чем под небом других планет. И невольно позавидуешь тем, кому предстоит рассказать людям о встречах с удивительными обитателями бездны, тем смельчакам, которые смогут ответить на вопрос: где же живет «морской змей»?

Ярослав Голованов

КОГДА ИСЧЕЗЛИ МАМОНТЫ?

И возможно, что за небосклоном

Он живет среди звездных миров -

Не записанный магнитофоном

Околевшего мамонта рев.

Михаил Светлов

Еще перед войной, когда я был совсем маленьким мальчиком, передавали радиопостановку по роману Артура Конан Дойла «Затерянный мир». В финале герои романа, вернувшись в Лондон с таинственного плато, населенного доисторическими чудищами, демонстрируют на ученом собрании птеродактиля — летающего ящера. Одно неловкое движение, и ящер вырывается на волю. Все бросаются к распахнутому окну и видят: страшное, зубастое существо, расправив свои кожаные крылья-перепонки, летит над лондонскими крышами. Внизу пешеходы, автомобили, двухэтажные автобусы, суетливая жизнь огромного города, а над ними — чудовище. Дух захватывает! Уж не знаю, детская ли впечатлительность или достоинства радиопостановки тому причиной, но этого птеродактиля на фоне башни Большого Бена я запомнил на всю жизнь. И с тех пор всегда не оставлял меня вопрос: могли ли сохраниться до наших дней существа, которых мы считаем вымершими?

Мамонты жили в Москве. И много! Палеонтолог К. К. Флеров написал для Музея истории и реконструкции Москвы картину «Мамонты в Лужниках». Они действительно бродили там, где недавно горел Олимпийский огонь: когда строили спортивный комплекс, не раз наталкивались на кости мохнатых слонов. В Зарядье нашли бивень, в Рублеве — челюсть, в Лихоборах — зуб, на улице Чкалова — тазовую кость. В Москве жило много мамонтов. Да что Москва! На гигантских пространствах от Пиренейского полуострова до Колымы бродили их стада. По подсчетам большого знатока мамонтов, заведующего отделением истории фауны Зоологического института Академии наук СССР, доктора биологических наук, профессора Н. К. Верещагина только на крайнем северо-востоке Сибири за пятьдесят тысячелетий последней ледниковой эпохи жило около двухсот миллионов мамонтов.

Люди узнали о мамонте раньше, чем о каком-либо другом ископаемом животном. Еще в 1692 году амстердамский бургомистр Витсен, вернувшись из путешествия по Северо-Восточной Сибири, писал о мамонтах в своих путевых заметках. В том же Амстердаме издал свою книжку и Избранд Идее, посол Петра I в Китае. Там тоже говорится о сибирских мамонтах.

Царь Петр I, необыкновенно любознательный человек, да к тому же одержимый собирательством разных редкостей, организует первую в истории экспедицию за мамонтами, издает указы, предписывающие разыскивать животных, которые носят «мамонтовые рога».

И уже в 1727 году Д. Г. Мессершмидт украшает Кунсткамеру костями мамонта, найденными им на Индигирке. Мамонты — в переписке Вольтера с Екатериной II, донесениях бесстрашного Ермака, в докладе Осипа Шамахова — тунгуса-охотника, который в 1739 году в смерзшейся глыбе земли и льда нашел труп мамонта. Медленно ползло по инстанциям донесение тунгуса, и только в 1806 году узнал о нем в Якутске М. И. Адамс — адъюнкт зоологии Академии наук. К этому времени песцы и медведи оставили зоологу лишь скелет, который он с великим трудом перевез в Петербург, смонтировал и в 1808 году выставил для всеобщего обозрения. Сейчас подобным скелетом могут похвастать многие музеи, но тот, в зале на Васильевском острове, был первым.

В течение всего XIX века в Сибири регулярно, примерно каждые пять лет, находят гигантские скелеты, огромные, круто изогнутые бивни. Но вот весной 1901 года в докладе якутского губернатора Скрипицына речь идет уже не о скелете, а о туше. Охотник-ламут Семен Тарабыкин нашел на реке Березовке тушу! Сообщение сенсационное, на организацию специальной экспедиции выделяется 16 300 рублей, и в начале мая 1901 года (довольно оперативная подготовка) эта экспедиция во главе со старшим зоологом Петербургского зоологического музея Отто Герцем трогается в путь.

Петербург-Москва-Иркутск — по железной дороге. Далее на подводах до села Качугского в верхнем течении Лены, через Верхоленск в Шигалово. Потом на лодках и на пароходе до Якутска.

Тут все известные средства передвижения кончились. Впереди лежал путь в три тысячи километров. Три тысячи километров девственной тайги, болот и рек, — право, путешествовать здесь не легче, чем по амазонской сельве. После короткой остановки в Верхоянске пошли дальше. В конце июля начались метели. Ночью мороз достигал тринадцати градусов, но экспедиция упорно шла вперед. Наконец 11 сентября Герц и его группа прибыли на место находки, совершив подлинный подвиг во имя науки.

Как раскапывали березовского мамонта, расчленяли, упаковывали, везли и привезли наконец на Университетскую набережную в Петербурге, рассказывать можно долго — это настоящая эпопея, «мамонтиада». Результат налицо: редкий гость Ленинграда не зайдет ныне в Зоологический музей, где под стеклянным шатром, сидит в той самой позе, в которой застигла его смерть, березовский мохнатый слон — долгое время единственное в мире чучело мамонта.

Редчайшая находка оказалась далеко не последней. В 1907 году на берегу речки Санга-Юрях нашли труп мамонта с хорошо сохранившимся хоботом. В 1924 году — новая находка на реке Большая Бараниха, хобот тоже был цел. Его изучение еще раз подтвердило: мамонт не предок современных слонов, это самостоятельный вид.

Президент Акамедии наук СССР академик В. Л. Комаров в конце 30-х годов подписал специальную листовку «О находках ископаемых животных», в которой призывал охранять их останки и сообщать о них ученым. Одно из таких сообщений пришло в 1949 году с Таймыра. Специальная экспедиция обнаружила там прекрасно сохранившийся полный скелет мамонта с остатками сухожилий, кожи и шерсти. Сейчас, благодаря интенсивному освоению ранее трудно доступных районов Сибири и Крайнего Севера, список подобных находок пополняется почти ежегодно. В 1970 году Н. К. Верещагин исследовал захоронение нескольких сотен мамонтов на реке Берелех. В 1977 году в устье реки Дима обнаружили замороженную, прекрасно сохранившуюся тушу полугодовалого мамонтенка, которого так и назвали — Дима. В конце лета в долине заполярной реки Юрибей найден наиболее полный экземпляр самки мамонта двенадцати-пятнадцати лет от роду. И так далее…

Как и почему погибли все эти животные, как в предельно короткие (с эволюционной точки зрения) сроки с лица Земли исчезло многомиллионное стадо, у которого в животном мире практически не было, не могло быть врагов?

Судьба мамонтов интересовала ученых. Петербургский академик Л. И. Шренк считал, что мамонты просто вязли в глубоких снегах, которые затем превращались в лед. Проницательный В. Н. Татищев полагал, что раньше в Сибири был более теплый климат и погубило мамонтов похолодание. Академик А. Ф. Миддендорф считал, что мамонты гибли в южных, более теплых областях, а их кости великие реки Сибири выносили на Север. С ним спорил знаменитый полярник Э. В. Толль, который считал, что мамонты жили на Севере и реки тут ни при чем.

При всем разнообразии точек зрения на причины исчезновения мамонтов в основе их лежит нечто общее: погубили их изменения среды обитания. И современная наука — во всяком случае, довольно многочисленная группа геологов, климатологов, палеозоологов и других специалистов — придерживается той же точки зрения. Только, в отличие от Татищева, эти специалисты считают, что погибли мамонты не в результате похолодания, а, наоборот, в результате потепления.

Советский ученый А. А. Величко установил, что во время последнего оледенения, которое окончилось примерно десять — двенадцать тысяч лет назад, от Британских островов до Аляски шла, перекрывая многие тогда не существующие проливы и мелководья, обширнейшая зона тундростепи. «Эта тундростепь, удобряемая лёссовой пылью, кормила миллионы полосатых слонов и сотни миллионов разнообразных копытных, — поддерживает это мнение и Н. К. Верещагин. — Малоснежье, обилие солнца, сухость и холода, отсутствие жалящих двукрылых — все это способствовало процветанию хоботных, копытных, грызунов (сусликов, сурков, леммингов) и хищных — пещерных львов, медведей и росомах… Мамонт и его „спутники“, обладая мощным одеянием, были крайне адаптированы к сухому холоду и могли переносить лютые морозы при наличии доступного корма, то есть в условиях малоснежья… В современной тундре Ямала, Таймыра и Приморской низменности Якутии мамонтам, лошадям, носорогам, овцебыкам и бизонам нет места. Летом здесь все заболочено, покрыто мхом и низкорослой осокой, кишат мириады комаров, зимой все засыпано плотным глубоким снегом, особенно в долинах рек, где еще сохранилась кормовая кустарниковая растительность…»

Иными словами, бывшая кормилица тундростепь исчезла под влиянием тепла и многоснежья.

Итак, современные исследования геологов, палеогеографов, археологов и зоологов привели к парадоксальному на первый взгляд выводу: мамонты, волосатые носороги, лошади и бизоны погибали и исчезали не от похолодания, а от потепления климата в конце последней ледниковой эпохи.

В основе «климатической» гипотезы, объясняющей исчезновение мамонтов, много данных геологических, метеорологических, палеозоологических, сила этой гипотезы как раз в ее комплексном, широком подходе к проблеме. И все-таки при внимательном знакомстве с этой гипотезой возникают вопросы, на которые не так легко найти ответы.

Почему мамонты и их «спутники» пережили периоды потепления, предшествующие последнему ледниковому периоду, а нынешнее потепление пережить не смогли? Например, после сурового зырянского похолодания около 50 тысяч лет назад наступило так называемое каргинское потепление. К этому времени относится знаменитый березовский мамонт. По остаткам растительной пищи, обнаруженным в его желудке, установили, что климат действительно был мягче, теплее, растительный мир более богат и разнообразен. Березовский гигант погиб, но миллионы других пережили это время. На смену ему 25 тысяч лет назад пришло так называемое сартанское похолодание, которое 10–12 тысяч лет назад сменилось новым потеплением, в котором мы сейчас и живем. Резонный вопрос: почему мамонты пережили 25 тысяч лет каргинского потепления, «отдохнули» от болот, снегопадов и комаров в милое их сердцу сартанское ледниковье и тут же, «как сраженные космической катастрофой», — по словам советского ученого, исследователя Сибири С. В. Томирдиаро, — сразу вымерли в начале следующего потепления?

Вместе с мамонтами, по утверждению «климатической» гипотезы, вымерли, не сумев адаптироваться в новых условиях, шерстистые носороги, бизоны, дикие лошади, сибирские сайгаки. Хорошо, но почему сумели адаптироваться современники мамонтов овцебыки, которые не только пережили потепление, но ныне искусственно расселяются в Канаде, на Аляске, в Норвегии, на Шпицбергене и американском острове Нунивак? Уже существуют небольшие фермы, где овцебыки превращаются в домашних животных. В мае 1975 года на острове Врангеля выпустили небольшое стадо в двадцать голов, привезенное с Нунивака, а недавно обнаружили там четырех молоденьких овцебыков. Таким образом, овцебык сумел пережить катастрофу потепления, и сегодня, в условиях вроде бы неблагоприятных, стадо его увеличивается.

Почему сумели выжить в сравнении с мамонтом куда более слабые, незащищенные северные олени? Н. К. Верещагин объясняет, что олени уцелели «благодаря способности перемещаться на большие расстояния — летом в тундру к морю, спасаясь от комаров, а на зиму — в лесотундру и тайгу на ягельные пастбища». Выработав подобный кочевой образ жизни, олени спаслись. Но что мешало кочевать мамонтам? Тем более что мамонты жили не только в холодной тундростепи. Академик Е. Н. Павловский считал, что мамонт никогда не был «полярником». Мамонты могли жить и в лесотундре, и в тайге — это прекрасно известно специалистам, изучавшим ареалы их распространения, так что мигрировать, перемещаться в районы с климатом для них более благоприятным мамонты могли и, очевидно, делали это.

Ленинградские специалисты по мамонтам В. Е. Гаррут и В. Б. Дубинин в результате изучения многих найденных бивней мамонтов установили, что мамонты могли питаться и в снежные зимы. Они головой разгребали снег, обнажая скрытую под ним травянистую и кустарниковую растительность.

Значит, мамонты сумели приспособиться к обильным снегопадам периода последнего потепления? Во всяком случае, им, вооруженным мощными бивнями, это было сделать легче, чем северному оленю с его копытцами.

Большинство из обнаруженных костей мамонтов датируется 60–12 тысячелетиями до нашего времени, то есть как раз временем существования холодной тундростепи. Возраст, например, мамонтенка Димы — более 44 тысяч лет. За такое время климат мог претерпеть серьезные изменения. Сторонники «климатической» гипотезы утверждают, что последние мамонты исчезли 10–12 тысяч лет назад, то есть практически сразу, как только потепление началось, в течение одного-двух тысячелетий. Но могут ли в такой ничтожный для климатологии срок произойти столь резкие и губительные перемены на гигантских пространствах от Пиренеев до Аляски?

Человеческая память убеждает нас, что всякие коренные климатические изменения происходят медленно и плавно. Сильно ли изменился климат Европы за последние две тысячи лет, отличается ли погода нынешнего Рима от погоды времен Цезаря? Существенно не отличается. Почему 10 тысяч лет назад произошел столь резкий скачок? И был ли он, этот скачок? Палеоботаник Е. Д. Заклинский, проведя в 1954 году анализ спор и пыльцы, найденных в отложениях рядом со скелетом таймырского мамонта, пришел к выводу, что климат и состав растительности во времена жизни этого мамонта, погибшего еще до наступления послеледникового потепления, близки современным.

Однако допустим: резкий климатический скачок 10–12 тысяч лет назад был. Но ведь выяснилось, что мамонты жили позднее! Например, кости, найденные на Украине у села Межирич, принадлежат мамонту, жившему 6–7 тысяч лет назад, и за это время, по мнению ученых, климатическая и геоморфологическая обстановка там существенно не менялась.

Таким образом, если климатический скачок и был, мамонт, пусть с большими потерями, но все-таки сумел его преодолеть и жил в эпоху, по природным условиям близкую к современной. Внимание! Это очень важный для дальнейших наших рассуждений вывод: современный климат мамонту не противопоказан.

…Подобно тому как Ленинградский зоологический музей гордится чучелом березовского гиганта, Киевский палеонтологический музей Института зоологии АН УССР гордится своим уникальным экспонатом: реконструированным жилищем человека эпохи палеолита — самого древнего, если не считать естественных пещер, человеческого жилища на территории нашей страны. В нем жили охотники за мамонтами. И основу для строительства очень часто составляли именно мамонтовые кости.

Поселения людей эпохи палеолита открыты в Киевской, Черниговской, Воронежской и других областях страны. Только на Украине известно около пятисот мест поселений древнего человека. При изучении пяти таких мест, в которых стояло всего одиннадцать жилищ, были обнаружены кости трехсот двадцати четырех мамонтов! Так наряду с «климатической» гипотезой, объясняющей быстрое исчезновение огромных животных, возникла новая, «охотничья» гипотеза: мамонты не вымерли — мамонты выбиты человеком.

Ученые уже давно обратили внимание на то, что время от времени обнаруживаются огромные «мамонтовые кладбища», где на малой площади лежат кости многих животных. Такие «кладбища» были открыты во Франции, Австрии, Чехословакии, у нас — на Украине и в РСФСР. Существовали легенды, по которым мамонты, почувствовав приближение смерти, уходили умирать в какое-то ими облюбованное место. Кстати, то же самое говорили об африканских слонах. Однако раскопки и анализ находок доказали, что это не «кладбище», а мусорные ямы охотников за мамонтами, что рядом, если поискать, непременно найдешь следы пребывания человека, а если повезет — и остатки человеческих жилищ. На Берелехе Н. К. Верещагин нашел, например, самую северную (71 градус северной широты) стоянку палеолитического человека, который жил здесь 10–11 тысяч лет назад.

Возможно ли такое? Человек палеолита, еще слабый, вооруженный примитивнейшим оружием, и огромный зверь, способный раздавить первобытного охотника, как муравья, убить одним движением хобота.

Да, это была нелегкая добыча. Надо было точно знать пути мамонтовых стад, рыть глубокие ямы-ловушки, тщательно их маскировать, продумывать систему загона животных в эти ловушки и способы отделить мудрых старых вожаков от неопытного, более доступного молодняка. Надо было убить огромного зверя, расчленить его тушу, перетащить мясо к стоянкам, где охотников ждали женщины и дети. Да, это была очень нелегкая добыча. Но желанная! Сразу получали много мяса, отличные большие кости, которые шли на постройку каркаса жилища, и теплую большую шкуру, чтобы накрыть этот каркас, и прекрасные крепкие жилы, которыми можно было шить шкуры. И даже гладкие белые косточки, на которых можно было рисовать. Все шло в дело, так что стоило потрудиться!

По сегодняшним нашим понятиям легче было бы сделать каркас такого жилища из жердей, чем из бивней, тем более что подсчеты показывают, что на сооружение хорошего и довольно просторного жилища требовались кости двадцати — двадцати пяти мамонтов. Но бивни прочнее дерева. Бивни — вот они, готовые, а дерево надо свалить без пилы, без топора — каменным ножом. Бивни там, где охотники, а где взять жерди в степи? Не носить же их, кочуя с места на место, с собой (лошадей нет), тем более что на новом месте будут новые мамонты, новые бивни. Кстати, народы Севера, живущие в безлесной тундре, широко применяли кости мамонтов, китов, моржей для своих строительных нужд. Итак, мамонт — это благополучие, это пища и тепло, это жизнь.

«Можно утверждать, — писал академик АН УССР И. Г. Пидопличко, один из самых энергичных защитников „охотничьей“ гипотезы, — что в условиях долин таких рек, как Днепр и его притоки, мамонты длительное время составляли экономическую основу позднепалеолитического человека… Истребление мамонтов было настолько интенсивным, что в конечном итоге привело к полному уничтожению этих животных».

Пидопличко считает, что в лесной и лесостепной зоне европейской части нашей страны жило стадо мамонтов примерно в полмиллиона голов, которое могло быть уничтожено за одно тысячелетие. Он приводит красноречивый пример: за двадцать лет (1857–1876 годы) с помощью ловчих ям, копий, луков и лишь отчасти огнестрельного оружия была убита пятьдесят одна тысяча африканских слонов. При подобной интенсивности охоты мамонтов в европейской части СССР можно было бы выбить всего за двести лет.

Украинский академик предполагает, что промысел мамонтов ускорил приобщение человека к оседлому образу жизни, земледелию и скотоводству. «… Ко времени исчезновения последних мамонтов на равнинах Восточной Европы, — пишет Пидопличко, — люди уже умели не только ловить рыбу, но и начали осваивать основы животноводства и земледелия. Переход к этим формам хозяйства был единственным путем самоспасения после того экономического кризиса, который возник вследствие хищнической охоты на мамонта и в конечном итоге его истребления».

У «охотничьей» гипотезы нашлось немало союзников. В исчезновении мамонтов считает виновным человека и профессор Аризонского университета Пол С. Мартин. Американский палеобиолог долго спорил со своими учеными противниками, утверждавшими, что первобытному охотнику было не под силу совершить это черное дело. На помощь ученому пришел доктор Джеймс Э. Мозиманн. Этот специалист по биологической статистике, работающий в Национальном институте здравоохранения, где установлена большая современная электронно-вычислительная машина, составил для нее сложную программу, возможно более полно отражающую взаимоотношения человека палеолита с окружающей его средой. Разумеется, можно оспаривать некоторые исходные данные, заложенные в основании всех расчетов: темпы прироста народонаселения, численность тех или иных животных, — но все эти сведения взяты не с потолка, они отражают современные знания биостатистиков. ЭВМ подтвердила: мир палеолита просто не успел выработать по отношению к человеку эффективные оборонительные рефлексы. «Охотничья» гипотеза нашла свое, пусть приблизительное, математическое подтверждение.

Итак, две гипотезы: сибирская «климатическая» и украинская «охотничья». И та и другая, на мой взгляд, весьма логичны, подкреплены серьезными исследованиями, а главное, вполне могут сосуществовать и дополнять друг друга. В самом деле, не логично ли предположить, что обе причины — и неблагоприятные изменения условий существования, и интенсивное истребление человеком — привели к исчезновению мамонтов? И вот теперь мы подошли наконец к вопросу, поставленному в заголовке: когда исчезли мамонты? Может быть, для палеонтологов и историков точное определение этого рокового срока и не столь уж важно, но признаюсь, что меня лично во всей этой истории больше всего интересует именно дата: когда с лица Земли исчез последний мамонт?

Сторонники «климатической» гипотезы, как вы помните, говорят: 10–12 тысяч лет назад. И. Г. Пидопличко убежден: уцелевшие от истребления особи жили и позже позднепалеолитического времени, как редкий вид мамонты существовали в Восточной Европе до начала техноцена, то есть до начала письменно-исторических времен, а в Среднем Поволжье мамонтов можно было встретить еще в первом тысячелетии нашей эры.

Хорошо, это Европа, Поволжье. А в Сибири? Плотность населения в европейской части страны всегда была (и есть) выше, чем в Сибири, а значит, охотничий фактор действовал за Уралом вроде бы слабее. 10–12 тысяч лет назад так, очевидно, и было. Однако именно в исторически не столь уж отдаленные времена мамонтовая кость стала предметом оживленной торговли и составляла чуть ли не основу восточносибирского экспорта. Из документов явствует, что только в Китай за последние 250 лет было продано 50 тысяч мамонтовых бивней. По старым коммерческим сводкам до первой мировой войны экспорт бивней из Северо-Восточной Сибири составлял около 32 тонн в год, что соответствует примерно 220 парам бивней. И бивней хороших, не сломанных, без трещин. Сделаем такое допущение: пусть из каждых трех обнаруженных скелетов два имели бивни «товарного вида», то есть отвечали требованиям купцов-перекупщиков. Но тогда получается, что скелеты мамонта в Северо-Восточной Сибири находили каждый день! Не много ли? Не чересчур ли щедра тайга и тундра к собирателям бивней?

И невольно возникает вопрос: а может быть, мамонтовую кость не только искали, но и добывали? Может быть, охота, окончившаяся на берегах Волги две тысячи лет назад, продолжалась на берегах Индигирки и Колымы еще несколько веков? Ведь еще так недавно Сибирь изобиловала «белыми пятнами», на которые действительно никогда не ступала нога европейца и которые по своим природным условиям вполне могли быть местом промысла мамонта. С появлением огнестрельного оружия подобный промысел уже не требовал столь больших массовых усилий, которые затрачивали люди палеолита. С другой стороны, все преимущества подобной охоты, прельщавшие доисторического охотника, сохранялись и даже усиливались: мясо шло в пищу и на кормление ездовых собак, шкуру тоже можно было пустить в дело, а бивни — продать. Причем продать очень выгодно: пара бивней высшего качества стоила в Якутии в 1910 году до тысячи рублей. Это были очень большие деньги. Так, может быть, как раз прибыльность этой фантастической охоты заставляла якутов и тунгусов, эвенков и ламутов не рекламировать свои охотничьи угодья, окружать сведения о мамонтах туманом мистических запретов? Считалось, например, что достаточно не только дотронуться до трупа, но даже увидеть труп мамонта, чтобы на этого человека и всю его семью свалились всевозможные несчастья, бедствия, болезни и даже смерть. Мамонт — великий секрет жителей Сибири, и я не удивлюсь, если завтра где-нибудь отыщут скелет мамонта с пулевым отверстием в черепе.

Секрет секретом, но когда о мамонтах в Сибири говорят, то говорят как о существах хорошо известных, почти как о современниках. Сотрудник сектора археологии и этнографии Института общественных наук в Улан-Удэ А. Тиваненко писал мне: «Я мог бы сообщить вам о многочисленных легендах и сказаниях древних и не очень древних народов Восточной Сибири (эскимосов, эвенков, якутов и др.)… где рассказывают о мамонте, как о животном, являющемся неотъемлемой частью их жизни, наравне с лосями, медведями и т. д.». Существуют полулегендарные рассказы о шкурах мамонтов, которые якобы продавались в начале нашего века. На вопрос, откуда так точно известны все детали внешнего облика мамонта, образ которого и сегодня вдохновляет северных резчиков по мамонтовой кости, можно услышать: «Мне его описывал мой дед».

Любопытно, что отголоски всех этих удивительных признаний слышатся не только в Сибири, но и по ту сторону Берингова пролива. Газета «Нью-Йорк геральд» писала, что президент США Джефферсон, заинтересовавшись сообщениями о мамонтах, идущими с Аляски, в самом начале XIX века отправил к эскимосам своего эмиссара, который вернулся со специальным оружием для охоты на мамонтов. О подобном оружии говорилось и в статье одного путешественника, вернувшегося с Аляски, опубликованной в 1899 году в Сан-Франциско. Он видел такое оружие с изображенным на нем лохматым слоном, который хорошо известен эскимосам-охотникам. Эмиссар президента Джефферсона утверждал и вовсе фантастические вещи: по словам эскимосов, мамонтов еще можно встретить в глухих районах на северо-востоке полуострова. Не эти ли сообщения навеяли Джеку Лондону тему его рассказа «Пережиток третичной эпохи», в котором великий охотник Немврод убивает последнего мамонта, мстя за гибель любимой собаки Клуч и ее необыкновенно породистых щенков?

Что же получается? Следуя мысли Михаила Светлова, чье четверостишие стоит в эпиграфе, записать на магнитофон рев мамонта мы не успели, но на фонограф Эдисона могли бы успеть!

Противники «охотничьей» гипотезы в ответ на все подобные сообщения говорят: «Итак, вы утверждаете, что мамонт, его строение, повадки, весь его образ жизни хорошо известны или были известны в самом недавнем прошлом охотникам северных народов. Но почему тогда рядом с этими достоверными данными существует не меньшее количество легенд и рассказов, повествующих о существе весьма далеком от известного вам мамонта? Ведь даже землетрясения объясняют тем, что „под землей ходит мамонт“. Его называют, например, земляным быком, у которого на голове растут рога и который живет под землей и умирает, увидев солнечный свет. По-видимому, эти легенды произошли в результате обнаружения обнажившихся скелетов и туш мамонтов: вылез из земли, увидел свет и испустил дух. А рога, которые путают с бивнями, еще раз убеждают в том, что живых мамонтов никто не видел и не помнит. Что-что, а облик известного ему животного охотник-профессионал воспроизводит в мельчайших деталях. Вспомните наскальные изображения мамонта в пещере Комбарель. С какой изумительной точностью он нарисован! Тот неизвестный древний художник эпохи палеолита видел его, а нынче бивни путают с рогами. Не видели никогда, потому и путают…»

Действительно, легенды о мамонте-кроте, мамонте — подземном быке могли возникнуть там, где сами эти животные давно исчезли, а их трупы и кости находили в земле, на обрушившихся склонах и речных промоинах. В этом, безусловно, есть своя логика. Однако не все так просто, как кажется на первый взгляд…

Изучением корней легенд о мамонте-быке занялся мамонтовед-любитель, молодой челябинский биолог Н. П. Авдеев, с которым мы находимся в многолетней переписке. В недавних своих письмах Авдеев рассказал о том, что во время своей самодеятельной экспедиции в Тобольскую область он обнаружил в местном архиве интересные сведения, опубликованные в начале нашего века в «Ежегоднике Тобольского губернского музея». В частности, в составленных по указанию Петра I «Известиях Лоренца Ланге о Сибири и сибирских инородцах» 1719 года говорится: «В окрестностях г. Енисейска и дальше в Мангазее встречается один весьма удивительный сорт костей, находимых по берегам рек и в прилегающих к ним пещерах и похожих на слоновую кость. Утверждают (местные жители), что под землею жило чрезвычайно большое животное и называлось мамонтом, оно не могло (говорят они) переносить ни света, ни воздуха. По их мнению, оно носило на середине головы один рог, которым срывало перед собой землю и который есть именно названная кость, подобная зубу слона и находимая в Сибири. Некоторые глубокомысленные естествоведы причисляют это животное, мамонта, к бегемотам; в XI главе книги Иова дано описание его и указывается очень точно на подобное этому животное. Коренные зубы суть из такого вещества, которое снаружи подобно кости, а изнутри металлу, и твердо, как камень. Что бегемот охотно скрывается в тени и грязи, согласуется с местами в Сибири, где находят мамонтовую кость. Эти места представляют собой большей частью болота, влажные и поросшие густыми кустарниками…»

Как видите, все тут совпадает с легендой в ее классическом виде: живет в земле, не терпит солнечного света, рог на голове — короче, не нужно быть зоологом или мамонтологом, чтобы прийти к однозначному выводу: и по внешнему виду, и по образу жизни это не мамонт!

Однако обычно подобные легенды считались как бы карикатурой на мамонта, образ которого время и человеческое невежество столь причудливо трансформировали, а Авдеев так считать не стал. Рассказы стариков-охотников, полуистории-полулегенды, бытовавшие среди местных жителей, все больше убеждали его в том, что путать они не могли, что речь идет о каком-то другом существе, а если и есть путаница, то только в названии: это другое существо тоже часто называют мамонтом. Вскоре, однако, выяснилось, что у рогатого быка есть свое древнее имя — весь. И тогда Авдеев подумал: очевидно, мамонт и весь — это разные животные.

Сопоставляя легенды и охотничьи рассказы, Авдеев обратил внимание на то, что в описании веся акцент делается на рога, растущие из головы, хотя в Восточной Сибири во всех преданиях и воспоминаниях бивни мамонта — это зубы, клыки, растущие изо рта или «торчащие из носа», но никак не из головы. Почему восточносибирские данные отвечают научным представлениям о мамонте, а в западносибирских сплошная путаница? Что-то тут не так. Авдеев обратил внимание и на то, что в рассказах о весе отсутствует такая важная ключевая деталь, как хобот. У веся нет хобота. Зато есть копыта. Вот описание мамонта-веся, принадлежащее обским уграм и сибирским татарам и приведенное в XVIII выпуске «Ежегодника Тобольского губернского музея» за 1908 год: «…внешним своим видом и строением напоминает быка или лося, но размерами своими он значительно превышает этих животных. На голове у мамонта имеются громадные рога, копыта у него раздвоенные…»

Детали действительно красноречивые. Получается, что мамонтом называют животное, вовсе на мамонта не похожее. Тогда что же это такое?

«Мое предположение таково, — пишет Авдеев, — речь идет о шерстистом носороге. У шерстистого носорога было два рога, но один, передний, был крупным, длинным (до 125–130 сантиметров), а второй, задний, располагался на морде чуть впереди уровня глаз и был короткий, тупой. По длине он едва составлял треть переднего. Шерстистый носорог встречался значительно реже мамонта (судя по ископаемым останкам). И вот что самое интересное: среди шерстистых носорогов были звери „земноводные“, которые вели полуводяной образ жизни, связаны были с водоемами и болотами».

Своими предположениями Авдеев поделился с известным зоологом С. К. Клумовым, старшим научным сотрудником Института эволюционной морфологии и экологии животных имени А. Н. Северцева АН СССР. Клумов не нашел в гипотезе Авдеева ничего невероятного.

Эта гипотеза действительно объясняет противоречия мамонта-веся. И если мы продлеваем век мамонта, то что мешает продлить и век его современника — шерстистого носорога? А ведь предания говорят, что весь существовал в исторические времена. Вновь вынужден процитировать «Ежегодник» за 1911 год. В статье «Поездка в Салымский край» о мамонте-весе сказано: «По словам остяков, в Кинтусовском священном сору, как и в других сорах, живут мамонты, бывают у реки и в самой реке… Часто в зимнее время можно видеть на льду реки широкие трещины, а иногда можно видеть, что лед расколот и раздроблен на множество некрупных льдин, — все это видимые знаки и результаты деятельности мамонта: разыгравшееся и расходившееся животное рогами и спиною ломает лед. Недавно, лет 15–26 тому назад, был такой случай на озере Бачкуль.

Мамонт по своему нраву животное кроткое и миролюбивое, а к людям ласковое; при встречах с человеком мамонт не только не нападает на него, но даже льнет и ласкается к нему. В Сибири часто приходится выслушивать рассказы местных крестьян и сталкиваться с таким мнением, что мамонты до сего времени существуют, но только видеть их очень трудно… мамонтов теперь остается немного, они, как и большинство крупных животных, теперь становятся редкими».

Во время своей тобольской экспедиции Авдеев повстречался в поселке Салым с охотником-хантом С. Е. Качаловым. Качалов рассказал: в тридцатые годы на озере Сырковом он, тогда еще ребенок, сам слышал ночью громкий храп, шум и всплески воды. Хозяйка дома А. П. Лукина (умерла в 1957 году в возрасте 97 лет) успокоила мальчика и сказала, что бояться не надо, что это шумит мамонт, который часто приходит на это озеро, что живут они неподалеку на болоте в тайге, что сама она не раз видела их.

В 1958 или 1959 году, по словам Качалова, на реке Салым лодку, в которой ночью плыли инспектор с заготовителем, сильный удар выбросил на берег. В темноте они не могли рассмотреть нападавшего, но оба утверждали, что это было какое-то очень крупное животное.

Что это? Просто «охотничьи рассказы»? Допускаю. Но не утверждаю категорически. Не будем торопиться с выводами. Примем гипотезу Авдеева как информацию к размышлению и пожелаем ему успехов в будущих экспедициях. Однако существует весь или нет? Шерстистый носорог все-таки сумел увести в сторону наш рассказ. Вернемся к нашим мамонтам.

А. Москвин из Краснодара, много лет живший в Марийской АССР, утверждает, что он беседовал с людьми, которые видели живых мамонтов. Они считали их хоть и чрезвычайно редкими, но реально существующими животными. «Эвенки, чукчи, якуты верят, что мамонты существуют в настоящее время», — пишет Москвин. В приведенных им рассказах очевидцев фантастические вымыслы причудливо переплетены со сведениями научно достоверными, полученными в результате многолетних исследовательских работ специалистов-зоологов и вряд ли известных рассказчикам. Впрочем, судите сами. Привожу строки из письма Москвина: «Обда (марийское название мамонта. — Я. Г.) в тундре предварительно сгребает ягель в кучи своими бивнями, хорошо для этого приспособленными (ибо концы их крючкообразны). Эти кучи видели путешественники по Арктике, но не могли объяснить их появления (Амундсен).

Обда, по словам очевидцев-марийцев, раньше встречался чаще, чем теперь, стадом в 4–5 голов (марийцы называют это явление обдасуан — свадьба мамонтов).

Буранная погода их устраивает больше всего. Днем располагаются на отдых кругом, внутри которого стоят детеныши.

Мамонты видят очень хорошо, гораздо лучше, чем слоны. Не выносят запаха машинного масла, горелого пороха и т. п.

Очевидцы-марийцы говорят, что с падшего мамонта стадо срывает волосы и бивнями подрывает под ним почву до тех пор, пока он не опустится в землю. Потом его закидывают кусками земли и утрамбовывают могилу. Эта работа очень утомляет животных, они без конца меняют положение трупа, стараясь втиснуть его в яму.

Как говорят старики марийцы, за обдой всегда приходили „большой баран“, „маленький лось“ и „белая лисица“. По-видимому, имелся симбиоз: мамонты взрывали бивнями снеговой покров, а за ними шли овцебыки, северные олени и песцы, легче находившие корм благодаря мамонтам. Мамонт может питаться и папоротником, и очень прочной на разрыв травой.

Мамонты пользуются бивнями при переходе через крутой берег, ледниковые сбросы и т. д. Кроме того, у них поразительно развито чувство взаимовыручки. Мамонт проходит там, где не пройдет ни одно живое существо, за исключением птиц. Про кабана говорят, что где ни пень, ни колода — там ему и дорога. Мамонт, если можно так выразиться, проходим в гораздо большей степени. Очевидцы-марийцы говорят, что обда не оставляет следов, ибо следы разравниваются волосами на ступне и с боков. Хвост мамонта хотя и не развит, но волосы с него спускаются до земли.

В Марийской АССР мне известны селения, жители которых покинули их еще до революции, потому что обда, по-видимому обиженный людьми, мстил им. Ночью слышался глухой трубный звук — слоны так же трубят при нападении, — а утром оказывалось, что обда выворачивал углы овинов, бань, ломал изгороди. Это повторялось до тех пор, пока отчаявшиеся люди не переходили на новое место. Так сделали жители деревень Нижние Шапы и Азаково в Медведевском районе».

Москвин допускает мысль, что шаманы в целях укрепления своей власти и авторитета могли приручать отдельных мамонтов, подобно тому как в Индии приручали диких слонов. В этих сообщениях более всего поразили меня даже не названия деревень, на которые совершали набеги мамонты, а некоторые детали их поведения: как образовывали круг во время метели с детенышами внутри, как разгребали бивнями снег, добывая ягель. Эти детали трудно придумать, нафантазировать. Вместе с тем они полностью совпадают с тем, что известно о поведении мамонтов ученым. Откуда в глухих марийских селах были известны специальные, маленькими тиражами издающиеся зоологические работы?

В сентябре 1962 года охотник-якут рассказывал геологу В. Пушкареву, что до революции охотники не раз видели волосатых животных «с большим носом и клыками», а сам он десять лет назад встретил неизвестные ему следы «величиной с тазик». Подобные следы видели до войны два оленевода, искавшие заблудившихся оленей. Есть рассказ двух русских охотников, которые в 1920 году в районе между реками Пур и Таз видели огромные овальные следы, а через несколько дней на расстоянии около трехсот метров видели двух огромных, покрытых темно-коричневой шерстью животных с круто изогнутыми боками.

А может быть, мамонт жив? Я уже вижу лица возмущенных зоологов и палеонтологов. Не надо, не пишите опровержений, я пошутил. Шутка грустная, ведь мы так и не узнаем, когда исчез последний мамонт. Но, разбирая всю эту кучу былей и небылиц, научных гипотез и охотничьих рассказов, мы можем узнать другие, очень интересные вещи.

Сегодня много говорят и пишут о необходимости охраны окружающей среды и живой природы, о так называемой ноосфере — новом геологическом явлении на нашей планете, по определению академика В. И. Вернадского. «По-видимому, — писал Вернадский, — уже стотысячелетия назад, когда человек овладел огнем и стал делать первые орудия, он положил начало своему преимуществу перед высшими животными, борьба с которыми заняла огромное место в его истории…» Вернадский считал, что именно человек способствовал исчезновению крупных млекопитающих в межледниковые периоды.

Разбирая взаимоотношения человека палеолита и окружающего его животного мира, мы видим, что эти связи во многом предопределили ход древней человеческой истории. Может быть, именно необходимость объединяться для охоты на южноамериканских милодонтов или наших родных мамонтов и проявлять на этой охоте не только недюжинную изобретательность, но и зачатки координации коллективных действий ускорили прогресс человеческих взаимоотношений, помогли человеку стать человеком скорее, чем это могло бы случиться в иных условиях.

Не торопимся ли мы зачислять в ископаемые живых, объявлять исторических доисторическими? Всегда ли точно определяем мы звериный век, не укорачиваем ли его только потому, что, не сумев найти живых, спешим измерить его по мертвым — по костям?

Я невольно начинаю улыбаться: все не идет из головы давняя радиопередача о затерянном мире Конан Дойля. Как замечательно летел птеродактиль над Лондоном!

О НАШИХ АВТОРАХ

Абрамов Сергей Александрович. Родился в 1944 году. По образованию инженер-строитель. Закончил Московский автомобильно-дорожный институт в 1966 году и тогда же опубликовал первую повесть — «Хождение за три мира», — написанную в жанре фантастики вместе с отцом, писателем Александром Абрамовым. Содружество отца и сына в этом жанре продолжалось много лет: они — авторы шести книг («Тень императора», «Всадники ниоткуда», «Рай без памяти», «„Селеста“-7000», «Все дозволено» и «Серебряный вариант»), завоевавших широкую читательскую популярность.

В 1976 году выходит первая самостоятельная книга Сергея Абрамова — «Опознай живого», — адресованная молодому читателю. Нравственная проблематика, в какую бы форму она ни была облечена: сказки ли, остросюжетной приключенческой повести или фантастического произведения, — становится главной в творчестве писателя. Повести «Выше радуги», «В лесу прифронтовом», «Рыжий, Красный и человек опасный», «Странник», «Стена», «Неформашки» и другие, публиковавшиеся в периодике и вошедшие в авторские сборники Сергея Абрамова, исследуют внутренний мир человека, герои Абрамова-люди самых разных возрастов и профессий…

В последние годы Сергей Абрамов постоянно работает в жанре так называемой «условной прозы», а попросту — той же фантастики, определяя свои повести как «фантасмагория», «фантазия», «современная сказка». Он автор книг «Двое под одним зонтом», «Однажды, вдруг, когда-нибудь», «Ряд волшебных изменений милого лица», «Проводы», «Избранное» и других.

Можейко Игорь Всеволодович (Кир Булычев). Родился в Москве в 1934 году. После окончания в 1957 году переводческого факультета Института иностранных языков работал в Бирме переводчиком на строительстве. В 1959 году поступил в аспирантуру Института востоковедения АН СССР. В 1962–1963 годах работал корреспондентом АПН в Бирме, был там же вице-пресс-атташе, вторым секретарем посольства. В 1966 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Па-ганское государство», в 1982 году — докторскую по теме «Буддизм в Бирме». Автор нескольких монографий и многих статей по истории и культуре Юго-Восточной Азии. Последняя монография — «Юго-Восточная Азия во второй мировой войне». Автор ряда научно-популярных книг, в том числе «Другие 37 чудес», «В Индийском океане», «Аун Сан».

С 1966 года пишет фантастику. Первая публикация — «Девочка, с которой ничего не случится» — была в сборнике «Мир приключений» за 1966 год. Опубликовано более десяти фантастических книг как для детей, так и для взрослых. Наиболее известны «Девочка с Земли», «Сто лет тому вперед», «Миллион приключений», «Чудеса в Гусляре», «Поселок».

С 1976 года работает в кино. Написал сценарии к ряду фильмов: «Через тернии к звездам» (Государственная премия), «Тайна третьей планеты» (Государственная премия), «Слезы капали», «Гостья из будущего», «Шанс», «Лиловый шар» и др.

В настоящее время работает ведущим научным сотрудником Института востоковедения АН СССР. Он вице-президент Советско-Бирманского общества культурных связей, член президиума Национального культурного фонда РСФСР, председатель объединения писателей-фантастов СП РСФСР, член редколлегии журнала «Юный техник», киностудии им. Горького.

Книги переводились во многих странах, примерно, на тридцать языков.

Валентинов Альберт Абрамович. Родился в 1932 году. Окончил Московский институт стали и сплавов в 1957 году. До 1974 года работал на заводе и в Министерстве черной металлургии СССР.

С 1974 года работает в газете ЦК КПСС «Социалистическая индустрия». Член Союза журналистов СССР. Лауреат премии МО СЖ СССР (1984). Награжден медалью «За трудовую доблесть».

Автор шести научно-популярных книг, выпущенных издательствами «Детская литература», «Металлургия», «Малыш».

Фантастические повести и рассказы А. Валентинова опубликованы в сборниках «Мир приключений», «Фантастика», «Искатель», «Уральский следопыт».

Вигорь Юрий Павлович. Родился в 1940 году в городе Одессе. Окончил Одесский институт инженеров морского флота. Печататься начал со студенческих лет в газете «Моряк». Первый рассказ опубликовал в журнале «Наш современник» в 1979 году, печатался в журналах «Новый мир», «Север», «Крестьянка» и др. Много путешествовал по стране в качестве специального корреспондента центральных газет и журналов, ходил в морские походы по Белому морю, путешествовал в одиночку по тундре и тайге, с юности увлекается охотой. Автор книг «У самого Белого моря», «Анзорские острова», «Дорогами России». Живет в Москве. Лауреат журнала «Студенческий меридиан» за лучшую приключенческую повесть года (1982).

Голованов Ярослав Кириллович. Родился в 1932 году. Окончил факультет ракетной техники МВТУ им. Баумана и два года работал в одном из научно-исследовательских институтов авиационной промышленности. Увлекшись журналистикой, молодой инженер переходит на работу в отдел науки «Комсомольской правды», где его знания техники очень помогают ему в работе. В «Комсомолке» Голованов проработал почти тридцать лет, занимаясь главным образом проблемами научно-технического прогресса. Главной его темой стала космонавтика. В течение десяти лет он — специальный корреспондент «Комсомольской правды» на космодроме Байконур. Неоднократно бывал на аэрокосмических салонах в Париже, работал в американских космических центрах. В 1964 году журнал «Юность» публикует повесть Я. Голованова «Кузнецы грома» — первое прозаическое произведение в нашей литературе, рассказывающее о жизни и работе создателей космических кораблей. С 1986 года Голованов оставил работу в газете. Он автор многих научно-художественных и прозаических книг: «Штурм бездны» (1963), «Путешествие в страну урана» (1963), «Кузнецы грома» (1964), «Сувенир из Гибралтара» (1968), «Этюды об ученых» (1970, 1976, 1983), «Королев» (1973), «Быль о старом льде» (1974), «Наш Гагарин» (1978), «Архитектура невесомости» (1978, 1985), «Марсианин» (1985). В 1982 году в издательстве «Детская литература» вышла книга Ярослава Голованова «Дорога на космодром».

Головачев Василий Васильевич. Родился в 1948 году в городе Жуковке Брянской области. Работал после окончания средней школы электромонтером-ремонтником. В 1972 году закончил Рязанский радиотехнический институт по специальности «Производство и конструирование радиоэлектронной аппаратуры». С 1972 по 1974 год служил в рядах Советской Армии. В настоящее время работает начальником отдела проектно-конструкторского института «Металлургавтоматика» в городе Днепропетровске. Он член Союза писателей СССР, автор пяти книг (последняя — «Спящий джинн» — вышла в Киеве в 1988 году), двух десятков повестей и рассказов, опубликованных в журналах и сборниках Киева, Москвы, Свердловска. Головачев — дипломант международных конкурсов на лучший фантастический рассказ и лучший фантастический рисунок. Последние книги иллюстрирует сам.

Коршунов Евгений Анатольевич. Писатель, журналист-международник — много лет жил и работал в странах Африки и Ближнего Востока. Жизнь народов этих стран, их национально-освободительная борьба является главной темой его творчества, а острые драматические события, свидетелем и участником которых ему неоднократно приходилось бывать и в Африке, и на Ближнем Востоке, определили литературный жанр, в котором работает сегодня писатель, — приключенческий политический роман.

Перу Коршунова принадлежит «африканская трилогия» — романы «Операция „Хамелеон“»; «И придет большой дождь», «Наемники». Роман «Гроза над лагуной» также написан на «африканском материале».

С 1978 по 1985 год Евгений Коршунов жил и работал в Бейруте. Драматическим событиям на Ближнем Востоке посвящены роман «Амаль», повести «Убить шейха» и «Путешествие будет опасным», публицистические книги «Репортаж из взорванного рая», «Я — Бейрут», «Горячий треугольник», «Арабская вязь», «Шпионы, террористы, диверсанты».

Книги Е. Коршунова переводятся на языки народов СССР и зарубежных стран.

В этом сборнике мы представляем читателям новую повесть — «Тайна изогнутого луча», толчком для написания которой послужили трагические события, происходившие недавно в южной части Африканского континента.

Алан Кэйу. Родился в 1914 году в Англии. Во время второй мировой войны участвовал в боях против фашистов, сражался в рядах югославских и итальянских партизан.

С 1957 года постоянно проживает в США. Прежде чем заняться литературной деятельностью, Алан Кэйу успел сменить множество профессий, путешествовал по Южной Америке и Юго-Восточной Азии как охотник и участник разных экспедиций. Пробовал свои силы в Голливуде в 70 телефильмах и сериалах, написал множество киносценариев, более 50 пьес для телевидения. Автор нескольких приключенческих повестей, а также книг о путешествиях по экзотическим уголкам Земли. В СССР не издавался.

Переводчики повести А. Кэйу:

Санин Александр Владимирович. Родился в 1953 году. Кандидат биологических наук, руководитель лаборатории в НИИ эпидемиологии и микробиологии. В его переводе на русском языке опубликованы произведения К. Воннегута, Р. Шекли, Э. Гарве, Б. Чандлера, Д. Маквиса, У. Котцвинкла и других современных авторов.

Смирнов Юрий (Георгий) Александрович (1914–1987). Профессиональный переводчик, член Союза писателей СССР. Переводил Ф. Купера, С. Янга, Дж. Криси, Д. Шармана, Р. Стаута, Р. Макдональда, К. Миллера, X. Иннеса, М. Дедина, многих других американских и английских писателей, а также произведения таджикских писателей.

Мандалян Элеонора Александровна. Родилась в Москве в 1939 году. С 1959 года живет в Ереване. Окончила Художественно-театральный институт, факультет скульптуры, в 1964 году. На протяжении 20 лет преподавала в школе, вела экспериментальные классы по скульптуре и керамике, разрабатывая и проверяя на практике собственные методы эстетического воспитания детей через приобщение к национальному прикладному искусству, что и явилось темой диссертации. Составитель и один из авторов книги «Искусство и коммунистическое воспитание учащихся» (изд-во «Просвещение», Москва). Работала на киностудии Арменфильм художником-мультипликатором, художником-постановщиком. Регулярно сотрудничала с редакциями газет и журналов в качестве журналиста, иллюстратора, карикатуриста.

Фантастикой увлекается с детства. Публиковаться начала с 1969 года. Среди публикаций — сборник ее фантастических рассказов «Крылатые тучи», фантастические повести и романы «Стена молчания», «Сфинкс», «Дерево дракона», «Ясновидящая» и др.

Элеонора Мандалян член Союза писателей СССР, Союза художников СССР, кандидат педагогических наук.

Суханов Виктор Иванович. Родился в 1933 году в Москве. По образованию историк-международник, кандидат исторических наук, имеет ряд работ по новейшей истории Франции и Португалии. С 1957 года на комсомольской, затем на партийной работе. Член Союза журналистов СССР, с 1961 года публикуется на страницах центральных газет и журналов. Автор фантастико-приключенческого романа «Аватара» и приключенческой повести «Ванюшкины игры».

Устинов Сергей Львович. Родился в 1953 году в Москве. После окончания филологического факультета Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина стал журналистом, специальным корреспондентом газеты «Московский комсомолец». Автор судебных очерков, очерков на морально-нравственные темы, рассказов о милиции, он с 1984 года работает в остросюжетном детективном жанре. Его повести «Можете на меня положиться», «Неустановленное лицо» публиковались в журнале «Смена», первая из них издана отдельной книгой, вошла в сборник «Современный детектив» («Книжная палата», 1988). Сергея Устинова переводят за рубежом — в Югославии, Чехословакии, Болгарии.

Кемелмен, Хэрри. Родился в 1908 году в Бостоне, США. Получил степень бакалавра искусств в Бостонском университете в 1930 году, магистра искусств — в Гарвардском университете в 1931 году. Преподавал в бостонских средних школах (1935–1941), на вечернем отделении Северо-Восточного университета (1938–1941), в 1942–1949 годах работал главным психологом и администратором отдела труда и зарплаты Бостонского морского порта.

Лауреат двух литературных премий, в том числе за лучший первый роман (1965), член секции приключенческой литературы Лиги литераторов.

Переводчик рассказа Кемелмена Дмитриев Геннадий Степанович. Родился в 1940 году, в 1962 году закончил истфак ЛГУ. Переводить начал в 1963 году.

Конрад Фиалковский. Родился в 1939 году. Один из самых известных писателей-фантастов Польши, лауреат многих национальных и международных премий. Неоднократно представлял страну в европейских и мировых организациях писателей-фантастов. Его перу принадлежат два небольших романа — «Homo divisus» и «Адам, один из нас», — несколько радиопьес и сценариев телевизионных фильмов и около 30 рассказов, сведенных им в 1982 году в сборник «Космодром». Кроме фантастики, занимается наукой. Он профессор информатики, автор многих специальных и научно-популярных работ. Может быть, поэтому в своем творчестве Фиалковский тяготеет к научной проблематике, предпочитая делать основой своих произведений ту или иную научную гипотезу.

В Советском Союзе переведено больше 20 произведений писателя, в том числе «Воробьи Галактики», «Волокно Кла-периуса», «Пятое измерение». Последнее дало название авторскому сборнику Конрада Фиалковского, изданному у нас в 1966 году.

Переводчица рассказа К. Фиалковского Стаценко Наталья Владимировна. Родилась в 1959 году. Переводит с французского и польского языков.

Хлебников Александр Орестович. Родился в 1926 году в городе Вышний Волочек. В 1951 году закончил Ленинградский библиотечный институт и с 1953 по 1986 год работал в центральной городской библиотеке города Выборга.

Печатался в журналах «Костер», «Уральский следопыт», «Аврора» и др. В сборниках научной фантастики Москвы и Ленинграда также выходили его фантастические повести и рассказы.

Живет в Выборге.

Яхонтов Андрей Николаевич. Родился в 1951 году в Москве. Автор нескольких книг прозы, среди которых «Ловцы троллейбусов», «Дождик в крапинку», «Плюс-минус десять дней», «Зимнее марево», «Предвестие». В альманахе «Мир приключений» дебютировал в 1985 году фантастическим рассказом «Срок контракта истекает через…». Пьеса А. Яхонтова «Мир без китов», опубликованная журналом «Театр», поставлена на сцене Ленинградского театра имени В. Ф. Комиссаржевской. Три сборника коротких юмористических рассказов — «Кардиограмма при свечах», «Вынужденная остановка», «Не привыкайте!» — принесли писателю высший приз «Золотой еж» на Всемирном конкурсе сатириков «Алеко» в 1987 году.

Примечания

1

Одна из спецслужб расистского режима ЮАР.

2

Эта фраза принадлежит английскому ученому Эллингтону.

3

Гипотеза советского астрофизика Н. А. Козырева. (Примеч. авт.)

4

Гражданские лица могут служить в армии США по найму.

5

Места проведенных подземных ядерных взрывов.

6

Стендаль.

7

От слова «панспермия» — гипотеза о появлении жизни на Земле в результате переноса с других планет неких зародышей жизни.

8

Класс обычных вооружений, сравнимых по мощности с ядерными.

9

«Киллер» в переводе с английского — «убийца».

10

Андроид — автомат, напоминающий по форме человеческую фигуру.

Content

Абрамов Сергей Александрович и др Мир приключений, 1989

Сергей Абрамов СТЕНА

Кир Булычев КОНЕЦ АТЛАНТИДЫ

Глава 1. СОВПАДЕНИЕ КАК В РОМАНЕ

Глава 2. В ПОДВОДНОМ УЩЕЛЬЕ

Глава 3. ПЛЕННИКИ АТЛАНТОВ

Глава 4. СМЕРТЬ ПРИШЕЛЬЦАМ!

Глава 5. ПРИНЦЕССА, КУКЛЫ И СИРЕНЫ

Глава 6. ТАЙНА АТЛАНТИДЫ

Глава 7. ПОБЕДА ГОСПОЖИ ГЕРЫ

Глава 8. КАМЕУСЫ ВЫХОДЯТ НА ОХОТУ

Глава 9. БЕГСТВО ИЗ АТЛАНТИДЫ

Кир Булычев РЕЧНОЙ ДОКТОР

Александр Хлебников ОТБЛЕСК ГРЯДУЩЕГО

1

2

3

4

5

6

7

Евгений Коршунов ТАЙНА «ИЗОГНУТОГО ЛУЧА»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Алан Кэйу БИШУ-ЯГУАР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Гавриил Петросян ОДИССЕЯ МАРОК СИДАНГА

I СИДАНГСКИЕ БЛИЗНЕЦЫ

II АУКЦИОН

III ПОХИЩЕНИЕ

IV ВИЗИТ К ТЮЭНУ

V НЕЗНАКОМЕЦ ИЗ «ЭКСЕЛЬСИОРА»

VI СДЕЛКА

VII УБИЙСТВО В ОТЕЛЕ «РУАН»

VIII ОБМАНУТЫЕ ОБМАНЩИКИ

IX В НОМЕРЕ 428

X НЮРНБЕРГСКИЙ БАНКИР

XI ТРОФЕЙ НИКОЛАЯ НАЗАРЕНКО

XII В ДОМЕ ОТДЫХА «ТАВРИЯ»

XIII НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Сергей Устинов ПРОИГРЫШ

ПЕРВЫЙ РЯД

ЗАМКИ ВОЗДУШНЫЕ И ПЛАСТИЛИНОВЫЕ

ДИРЕКТОР МЯСОКОМБИНАТА

ГУБА НЕ ДУРА

«ЗЛОЮ РУКОЮ ГЛУПЦА ЛОВЯТ»

ЗАБЛУДШАЯ ОВЕЧКА

ДОМИК В ГОРАХ

НЕКТО, ПРОЯВИВШИЙ ИНИЦИАТИВУ

«ДЯДЕНЬКА, КУПИ КИРПИЧ!»

ДОМАШНЯЯ ЗАГОТОВКА

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Альберт Валентинов ПОСЛЕДНЯЯ ПЛАНЕТА

Альберт Валентинов СЕДЬМОЕ ПРИШЕСТВИЕ

Василий Головачев КАЛИЮГА

Виктор Суханов МИНИ-ФУТБОЛ НА МАРОСЕЙКЕ

КИСАРОВКА

ПУГОВКА

БУТЕРБРОД

ИНВАЛИД-СИЛАЧ

ФЕДОР

НЕЗНАКОМЕЦ

МИНИ-ФУТБОЛ

СНАДОБЬЕ

ИМПЕРИАЛ

БОРОВ С СЮРПРИЗОМ

СИЛЬВЕР

ИЗРЕЧЕНИЕ ЛУКСОРИЯ

МИНИ-ФУТБОЛ ДВА

В 58-Й КВАРТИРЕ

МАЛЫЙ СПАСОГЛИНИЩЕВСКИЙ

ЧЕРДАК

АРЕСТ

СОВЕЩАНИЕ

ЭПИЛОГ

Конрад Фиалковский «ЭЛЕКТРОННЫЙ МИШКА»

Юрий Вигорь ПОСЛЕДНИЙ ПРИЗРАК ГРАФА НАРЫШКИНА

Элеонора Мандалян ПОСЛЕДНИЙ МАЛЬЧИК

Андрей Яхонтов КРОШКА МИХЕЛЬ

Хэрри Кемелмен ПРОГУЛКА ПОД ДОЖДЕМ

Ярослав Голованов ГДЕ ЖИВЕТ «МОРСКОЙ ЗМЕЙ»?

Ярослав Голованов КОГДА ИСЧЕЗЛИ МАМОНТЫ?

О НАШИХ АВТОРАХ

Примечания