Майя Новик

Шесть дней Всемирного потопа

(Дневник мотоциклистки)

повесть

Вода же усиливалась

и весьма умножалась на земле,

и ковчег плавал по поверхности вод.

(Быт. 7.18)

Глава первая

Тэнэра!

Эти мотоциклы мы выстрадали, заслужили, заработали. Они стали нашими по праву. Мы заплатили за них кровными деньгами, мы горбатились на них целых два года. Почему же тогда все так странно на нас смотрят? Куда подевались радушные хозяева кафе, приветливые официантки, дружелюбные дальнобойщики и просто добряки-автомобилисты? Почему, ну почему за всю поездку, за тысячи километров я так и не увидела участливого лица? А ведь погодка-то явно не для прогулок на мотоцикле, вроде, пожалеть нас надо, так ведь нет — везде встречают равнодушные, иногда неприязненные, а то и откровенно злорадные взгляды. Неужели в этом виноваты именно наши мотоциклы? Наши старенькие, поезженные эндурки[1]?

Есть люди, которым, кажется, все само идет в руки: и родители у них люди не бедные, со связями, и учеба дается легко, и в жизни все понятно. И ждет таких ребят, как правило, хорошее место работы после учебы в престижном вузе, место, давно присмотренное и нагретое мамами и папами. И — не проходит и пяти лет, как смотришь — уже и машина у него хорошая, и квартира не в самом последнем районе, и фирмочку свою небольшую уже открыл: обязательно торговую, кто сейчас связывается с производством? Только чудаки. Нет, звезд они с неба не хватают, живут как все — ездят отдыхать в Турцию или в Египет, заводят детей — не больше двух, больше — хлопотно, и дуростями разными, вроде мотоциклов, не страдают. А если и страдают, то «вполнакала», «вполсилы» — так, поездить один сезон, а потом с чистой совестью пересесть на «Тойоту» или «БМВ», а если и вспоминать об этом, то только за кружкой пива, в компании друзей, чтобы придать себе побольше весу. Позже, к сорока годам, уже обретя достаточный «статус», они покупают уже «большой» мотоцикл или снегоход, кому что нравится, но это уже не мечта, это тоже — подтверждение благополучия, статуса. И ездят они на этом «подтверждении» два—три раза в году, потому что как—то неудобно не ездить на том, за что отдал десять—двенадцать тысяч долларов.

Нам же мотоциклы были нужны позарез, хоть вешайся. Настоящему мотоциклисту без мотоцикла как… как цыгану без лошади, как без охотнику без ружья. Тоска. Но — раз не повезло, значит, везти не будет долго. И хоть бейся головой о стену, хоть выворачивайся наизнанку, ничего не попишешь, ничего не изменишь. Странно это все, словно мы заговоренные. Ничего не дается просто так, всё приходится добывать в бою, в борьбе, в поту, немыслимыми заботами. Везунчик, для которого мотоцикл, в общем—то, — так себе вещь, не первой необходимости, ему он нужен — девочек кадрить, перед пацанами покрасоваться, с байкерами разок—другой потуситься, да и продать его, от греха подальше, чтоб не разбиться ненароком; так вот, для таких купить мотоцикл — ничего сложного, пошел и купил. Но мы «легких путей не ищем». И не надо думать, что мы просто рады усложнить себе жизнь до невозможности, нет, это происходит просто потому, что происходит. Просто Кто—то Там, Кто живет далеко, наверху, дальше, чем можно себе представить, над небом, над космосом, в Мире горнем, очень хочет, чтобы путь наш был устлан терниями, а не розами. Вот и все. По—другому объяснить невозможно. Ему хочется, чтобы каждое мгновение радости было оплачено солеными часами работы.

Мотоциклы были нужны позарез. Все началось с того, что мой «Урал» утоп. Его унесло бурным потоком туристической жизни вниз по горной реке в глухой тайге на северо—западе Байкала, и нашли его через полтора километра на другом берегу, обкатанным, как камешек. Двигатель и коробка были под завязку забиты песком: коленвал не проворачивался, шестерни в коробке за те два дня, что мотоцикл пролежал в воде, заржавели, номер на картере стесало о камни, так что восстановлению мотоцикл, конечно же, подлежал «за особые заслуги» передо мной, Еленой Васильевой, вот только работы было: начать и кончить, то есть провести в ледяном, неуютном гараже еще, как минимум, год. И это еще большой вопрос, получится ли в результате «нормальный» чоппер[2].

К этому моменту мы с Андреем занимались мотоциклами шесть лет. Шесть лет мы каждую зиму проводили в гараже за бесконечными переделками и капремонтами «Уралов», и мне потихоньку все это стало надоедать. Пусть завзятые «уралисты» меня простят, но после потери мотоцикла и грандиозной и поразительно немногословной ссоры с товарищами туристами (ссора не стала менее грандиозной от молчаливости ругающихся сторон), хотелось немного радости, немного отдыха. Хотелось хоть на какое—то время перестать греметь ключами в гараже, а просто беззаботно поездить, поколесить по нелегким дорогам нашей страны. На других посмотреть, себя показать…

Так что нам нужны были японские мотоциклы.

Купленный «по случаю» маленький «Кавасаки Эллиминатор» с объемом двигателя в двести пятьдесят кубиков и, казалось бы, «сказочной» мощностью в сорок «лошадей» меня не спас, — ну, что это такое после шестисот пятидесяти кубов и двухсот пятидесяти килограммов громадного, синего, как далекое сказочное море, «Урала»? Пшик, и ничего боле. Велосипед, мопед, скутер, дырчик. Ездить нам нем — легко, не ездить — тоже. К тому же единственное, где можно было без опаски колесить на этом мотоцикле, было асфальтовое шоссе. На второй сезон я просто отказалась на нем ездить. Неинтересно. Все, точка. Продать — добавить — купить что—то другое. Другого выхода не было. Но — мне пришлось подождать. Дело в том, что Андрей, поездив на «Кавасаки», быстро смекнул, что даже убитый японский «старичок» во много раз лучше только что откапиталенного «Урала», и решил продать свой «Соло», и далее — все по той же схеме: продать — добавить — купить. И я уступила первенство покупки ему. В конце концов, он столько сделал для меня, что было бы непростительным грехом тянуть супружеское одеяло на себя. Оно могло бы и не выдержать такого — и не то чтобы порваться, но — затрещать. А это в мои планы не входило.

Сказано — сделано. Мне удалось продать печальную историю утопления моего героического «Урала» в суровой северной реке немцам. Оказалось, немцы любят сентиментальные истории про медведей, наводнения и тайгу. Больше всего их заинтересовали фотографии: парняги с яростными синими глазами, со свирепыми славянскими физиономиями, в распахнутых телогрейках, в военных кителях, в тельняшках, в расхристанных строительных подшлемниках, на древних мотоциклах с овальными зелеными ветровиками, бесстрашно бросающиеся в обезумевшие от паводка дикие горные реки: сплошная «экзотика». Я получила от них заветную «штуку евриков», но все же то и дело задумывалась, глядя на фотографии, я хотела знать: о чем, собственно говоря, думали бюргеры, глядя на коренных сибиряков, чьи деды в свое время разгромили сильнейшую в мире армию? Или они предпочитали вполне политкорректно не вспоминать о плохом?

Гонорар был по европейским меркам небольшим. Наш друг Мика Кун, отец которого был немцем, а мать — финкой (что всегда забавляло Андрея, поскольку наши деды, как известно, воевали с родителями Мики по обоим линиям, а внуки спустя пятьдесят лет ездили вместе на мотоциклах и пили пиво, размышляя о вечном) сказал, что редактор, как и следовало ожидать, настоящий гонорар зажилил, что меня, впрочем, не особо расстроило: при хроническом безденежье и это — хлеб. На таком расстоянии кулаками махать на пользу еще никому не шло. Хоть это выслали.

А потом Андрей продал свой «Соло». Я до самого конца не верила, что он его продаст, потому что не было в жизни ничего такого, что он любил бы больше, чем свой мотоцикл. И вот, надо же — расстался. Впрочем, он, как заботливый хозяин породистого скакуна, сам лично присмотрел нового владельца мотоцикла — знакомого парня лет двадцати двух.

«Не дурак и задоручием вроде бы не страдает», — такой вердикт вынес он парню, и оказался прав — ухоженный «Соло» вот уже несколько лет исправно возит своего второго хозяина по Ангарску. И каждый раз, встречая едущий нам навстречу мотоцикл, я удивляюсь: «Красивый все же!»

Итак, мы сложили наши «капиталы», добавили то, что удалось накромчить за зиму и, «гордо расправив крылья», стали смотреть по сторонам, в поисках нужного эндуро. Все было как всегда, то есть не так, как хотели мы. Мы хотели шестисоткубовую «Икстэху»[3], но в салонах были только сухопарые «стаканчики»[4]. Поэтому пришлось купить то, что было. В двух тысячах километрах от Ангарска в городе Новосибирске или, попросту говоря, в Новосибе, в салоне «Новосиб Мото» стоял «старичок» «Ямаха Тенери», и бегал этот старичок, если верить продавцам, по земле уже 16 лет. Андрея он загипнотизировал. Делать было нечего, пришлось отправиться за «телушкой» в другой город.

Приехав на место в душном, тесном вагоне, упревшие и задохнувшиеся, голодные и уставшие, мы с надеждой стояли на просторной, чистой привокзальной площади. Термометр в семь утра показывал плюс двадцать девять. Что было дальше, вспоминать не хочется. Если бы не бочоночек аппетитного мате, который я выцедила в чайной, я бы, наверное, упала в обморок от жары еще до обеда. Умные все же люди, эти южноамериканские индейцы, такой волшебный напиток придумали.

Света в салоне не было. Сидеть было не на чем, купить попить или поесть — негде. Ну, а мотоцикл… Что мотоцикл? Сразу же стало ясно, что он старше на три года, что в двигатель кто—то лазил (прокладка под головкой цилиндра была вырезана из паронита), что спидометр скручен (а кто его нынче не скручивает? Только Андрей!), к тому же мотоцикл явно барахлил: норовил заглохнуть на малых оборотах. «Механикусы» из мастерской пытались исправить дело: что—то крутили, меняли свечи, но результата это не давало. Я сидела на рюкзаке и тоскливо смотрела в распахнутые двери салона — на раскаленный асфальт, на автомобили, нестерпимо сверкающие под неумолимо горящим, как ксеноновая фара, солнцем, которые неслись по шоссе. В сумраке душного мотосалона бело—красная «Ямаха», горбатящаяся огромным баком, больше похожая на слона, чем на мотоцикл, выглядела угрожающе. Когда я взглядывала на нее, то испытывала приступы робости, но понимала, что все уже решено: Андрея «несло».

Дело было в том, что он любил все мотоциклы без исключения. Его часто брали с собой друзья — посмотреть мотоцикл при покупке и оценить его техническое состояние. Зря они так делали, они не знали, бедные, что это было бесполезным: он не мог сказать про мотоцикл, что тот — «плохой». Для него все, все без исключения мотоциклы были хорошими. Он относился к ним, как, наверное, любящий свое ремесло конюх относится к породистым лошадям. Все мотоциклы «на ходу» были «хорошими» конями, а к неисправной или поломанной технике он относился, как к зауросившей или к заболевшей лошади — с сочувствием и пониманием. С зауросевшей лошадью нужно было договориться, найти общий язык, а заболевшую — вылечить. Он ходил вокруг мотоцикла совершенно шальной, и я поняла, что он ни за какие коврижки не поедет обратно на поезде. Он готов отдать все заработанные за год деньги не только за мотоцикл, но еще и за приключение: ему хотелось поехать в Ангарск на «Ямахе». Не то чтобы дорога была незнакомой — мы ездили по ней уже шесть раз, но еще ни разу он не ездил по ней на японце. Да еще на эндуро! Так что все было уже решено, и оставалось только подождать, когда молодые, бестолковые механики найдут неисправность. Механики ремонтировать мотоциклы не умели или не хотели, и покупка совершилась только к пяти часам вечера.

Ни о каком марш—броске до Красноярска не могло быть и речи, и поэтому пришлось ночевать у знакомых мототуристов. Свою покупку Андрей на ночь запихал в металлический гараж, стоявший под окнами. В первый раз мы видели, как в обычный гараж без проблем входят джип «Терано» и шесть мотоциклов: «ЗИД», «Ява», «Иж», две «Хонды» и наша «Ямаха»! Вот бы кто—то славно поживился, если бы вскрыл этот гараж. Мы спросили владельца гаража, возможно ли такое, на что он недоуменно посмотрел на нас и ответил, что хранит все свои приобретения в гараже уже много лет, и, как оказалось, за это время никому не понадобился ни джип, ни мотоциклы. И в самом деле! Да на фиг надо! В родном Ангарске такой гараж возле дома не простоял бы и ночи: его просто погрузили бы вместе со всем содержимым на платформу и увезли подальше, чтобы там, вдали от бдительных окон хозяев, наслаждаться приобретениями. Почувствовав приступ тоски — живут же люди! — мы с удивлением оставили мотоцикл в гараже и провели спокойную ночь на полу в одной из комнат просторной квартиры.

Мы встали в семь утра, а в восемь уже прощались с владельцем гаража на окраине города. Вскоре город остался далеко позади, а по обочинам замелькали знакомые названия. Андрей испытывал легкое беспокойство по поводу «Ямахи» — пропавшие было вчера перебои в двигателе с утра возобновились, и мотоцикл глох, стоило сбросить газ. Я же испытывала состояние беспечной легкости: предыдущие путешествия показывали, что безвыходных ситуаций не бывает, и что помощь на дороге приходит тогда, когда ты уже совсем впал в отчаяние, следовательно, отчаиваться вообще никогда не стоит, и, по большому счету, все проблемы надо решать по мере их поступления. А сейчас — надо ехать, пока едется, потому что каждый пройденный километр приближает нас к дому.

Так что я беззаботно глядела по сторонам, читала таблички с названием городков и поселков, и в который уже раз мечтала о том, что когда—нибудь я все же напишу о том, какие несуразные, забавные, а порой и откровенно смешные встречаются названия. При этом я прекрасно сознавала, что как только мы приедем в Ангарск, я не буду помнить и десятой доли того, что прочитала — для подобных записок хорошо иметь с собой в дороге ноутбук или хотя бы записывать все на остановках в блокнотик, но первое для меня слишком дорого, а второе — лениво, а значит, все это так и останется в мечтах.

Не смотря на то, что мы еще в Ангарске договорились, что поведем мотоцикл по очереди, я не испытывала ни малейшего желания сесть за руль этой длинноногой лошади, о чем и сообщила Андрею. О каком вождении можно говорить, если я ногами еле достаю до земли? А если я его уроню? — конец баку и поворотникам! Правда, я дипломатично умалчиваю, что у Андрея такая же проблема — рост у нас одинаковый. Но он, в отличие от меня, никогда ничего не боится — иногда мне кажется, что воображение, в том качестве, в котором оно присутствует у меня — то есть воображение, рисующие всяческие беды и несчастья, у него отсутствует. Тем лучше для нас обоих, по крайней мере, один из нас всегда остается бесстрашным, а второй — осторожным. Он выслушал меня и пожал плечами. Он был в азарте: мотоцикл легко выдавал сотню, в лицо били лучи солнца, назад убегали поросшие яркой зеленью обочины. И потом — ведь это был его мотоцикл! Его! Так что я решила отстраниться. Он и так практически отдал мне свой «Соло» после того, как утонул мой «Урал». Кто из мужчин может отдать свою любимую машину жене? А любимый мотоцикл? Вот, то—то и оно!

Перед Кемерово нас остановила полосатая палочка гаишника.

Мотоцикл послушно свернул на обочину и остановился возле веснушчатого инспектора в мокрой от пота голубенькой форме. Мы стали стаскивать с себя шлемы. Инспектор отправился к нам, но вдруг нерешительно остановился и сдвинул жезлом фуражку на затылок.

— Я что—то не понял… — вдруг протянул он. — Да вы хоть русские?

Радостно екнуло сердце: раз нас приняли за каких—нибудь «дойчей» или «америкосов», значит, наша «лошадь» была хоть и стара, но все же породиста! И хоть и велик был соблазн сказать что—нибудь вроде: «Yes of course. But do you speak english?» (Да, конечно, но все же — вы говорите по—английски?) просто, чтобы увидеть, как глаза гаишника округляться еще больше, и он совсем растеряется, потому что все английские слова разом вылетят у него из головы — я знаю, со мной самой такое происходило неоднократно, я вдруг сжалилась над парнем. Несмотря на ранний час, над дорогой уже стояло жаркое марево, мозги у него вытекали из под фуражки обильными каплями пота, да к тому же — кто знает? — вдруг не поймет моей шутки или — что еще хуже! — окажется полиглотом? — неприятностей тогда не оберешься. Или — невиданное дело? — вдруг в самом деле примет нас за иностранцев и потребует с нас документы! Ни разу, ни разу за все шесть лет я не видела, чтобы у иностранцев наши гайцы[5] проверяли документы, но случай, говорят, бывает всякий…

Поэтому, быстренько стащив с лица бандану, я почему—то басом сказала:

— Да русские мы, русские!

И это чистосердечное признание обошлось нам в сто рублей. Андрей даже обрадовался, узнав, за что с нас требуют деньги — оказывается, мы превысили скорость! Ни разу за десять лет водительского стажа его не штрафовали за превышение скорости. Ну, во—первых, потому что он всегда ездил на «Урале» или на «Урале» с коляской, а во—вторых, потому что он, собственно говоря, отличался неторопливой ездой. Это я с самого начала носилась, как угорелая, распугивая автомобилистов. У Андрея всегда было другое отношение к езде — ездить он любил. То есть ему важно было не просто доехать из пункта А в пункт В, ему важен был сам процесс, который приносил ему колоссальное удовольствие: ему нравилось ехать неторопливо, так чтобы можно было рассмотреть все на обочинах дороги, ему нравились и остановки — он получал массу наслаждения даже от обычного кофе, сваренного у обочины на примусе. Но тут, видно, уже сказалось влияние «Ямахи» — он был рад тому, что мы вместо положенных шестидесяти шли девяносто. И поэтому даже поторговался с гаишником, выиграв для семейного бюджета нелишний полтинник.

— А чё ты так, проблемы что ли? — удивился гаишник.

— Да, что—то с движком, глохнет на холостых.

Но нет худа без добра. Взгляд Андрея снова обратился к мотоциклу, и на этот раз взгляд этот упал под каким—то особым углом.

— Я понял, в чем дело! — хлопнул он себя по лбу. — Они неправильно прокинули тросик обогатителя! Смотри — его закусывает!

Так и было. Утром Андрей открыл обогатитель, чтобы завести мотоцикл, потом закрыл, тросик закусило, клапан не закрылся, мотоцикл захлебывался бензином и то и дело глох.

Прокидывая тросик, Андрей придумывал горе—механикам «Новосибмото» прозвища, среди которых «ездюки» и «щенки молодые» были самыми безобидными.

Проблема исчезла, как и не было.

К вечеру на подъездах к Красноярску мы вдруг обнаружили на трассе попутчика: какой—то шальной мотоциклист ехал на тяжело нагруженном дорожнике. Устрашающие ящики выдавались в стороны, а к спинке были прикреплены два металлических штыря. На штырях была привязана веревочка — для белья, и даже пара бельевых прищепок болталась. Мотоциклист маячил то спереди, то сзади — наверное, мы его где—то обгоняли, но где — не видели. Наконец, он догнал нас у кафе. Не думаю, что он гнался за нами специально, просто, по—видимому, вдруг увидел возле забегаловки стоявшую «Ямаху» да и притормозил. Мы ожидали увидеть очередного дюжего мужа, похожего на варяга — много их таких колесило по нашим российским дорогам, но к нашему удивлению оказалось, что перед нами бородатый джентльмен библейского возраста. Он был невысок, наголо брит. Он был одет в чудовищные кожаные штаны на лямочках, белоснежную футболку и черные же, растоптанные мотоботы.

Мы пытались с ним заговорить, но оказалось, что он не говорит по—английски и ни слова не знает по—русски. Все же удалось выяснить, что он немец, что его зовут Гюнтер, что ему семьдесят восемь лет, и что он едет никуда иначе, как в Монголию! Гюнтер, неторопливо шаркая мотоботами, сходил к стойке, заказал чаю с лимоном, потом, так же не торопясь, подсел к нам и вытащил свой паспорт. Он тыкал скрюченным пальцем в визы на паспорте:

— Ливан, Сириа, Эгипет, Иордан, Ливиа, Нигериа…

Я ушла, унесла тарелки с остатками ужина, купила с собой минеральной воды, вернулась.

Он не переменил положение и все так же тыкал пальцем:

— Пакистан, Италиа, Испан, Португезе…

Мне было жаль, что Гюнтер не говорил хотя бы по—английски, но никакой возможности пообщаться с ним не было. Андрей внимательно слушал, смотрел на немца и то и дело кивал, когда тот вдруг начинал о чем—то горячо вспоминать. Наконец, спохватился — нам надо было ехать.

— Ладно, — Андрей с сожалением хлопнул ладонью по столу. — Нам пора! — и он развел руками, показывая, что нам надо ехать.

Мы втроем вышли к мотоциклам, обошли вокруг старенькой немецкой «Хонды», Гюнтер принялся разглядывать нашу «Тенере». Тут уж ничего нельзя было поделать. Это была традиция — ритуальный танец вокруг мотоциклов. Она происходит каждый раз, как только два незнакомых мотоциклиста встречаются друг с другом. И неважно, где это происходит — в центре суматошного города или посреди пустыни. Ритуал обязателен, необходим, без него — нельзя. Я и сама сколько раз наблюдала за собой. И сопротивляешься из последних сил, но тело движется, словно само собой, инстинктивно, как у пчелы, исполняющей информационную пляску перед сородичами. Это выше разума. Однажды открытие мотосезона было назначено у нас, в Ангарске. Возглавить колонну мотоциклистов должен был мэр города, некто К… Колонна ехала из Иркутска, и мэр решил встретить её недалеко от Мегета, у Еловской горы. Я его — заносчивого, слащавоулыбчевого и жадного до денег и власти, терпеть не могла, и не скрывала этого в своих публикациях. Он это знал, и платил мне той же монетой. Я хотела было присоединиться к колонне в городе, но Андрей вдруг заупрямился и сказал, что мы непременно должны встретить колонну в Мегете. Увидев тогда на обочине несколько мотоциклов, мы притормозили, остановились и, пока я сдергивала с лица бандану, Андрей уже успел за руку поздороваться со всеми. И я вдруг поняла, что он только что пожал руку мэру. Обернувшись ко мне, Андрей скорчил смешную гримасу. Я слезла с мотоцикла, и вдруг произошло непонятное: ноги вдруг сами, не слушаясь, понесли меня к мотоциклам мэра и его друзей. Но самое интересное было не это. Самое интересное было то, что я краем глаза видела, — подобное происходило и с самим мэром. И ему, в свою очередь, было крайне любопытно посмотреть, на чем же это я езжу? И мы обреченно исполнили этот странный танец вокруг мотоциклов, умудрившись не разу не встретиться глазами. Инстинкт мотоциклиста оказался сильнее вражды.

На этот раз, исполнив необходимое, то есть несколько раз обойдя вокруг мотоцикла Гюнтера и разглядев, как следует, все детали, мы уже стали надевать шлемы, как немец вдруг переполошился.

— О, презент, фрау, презент! — он порылся в сумках и извлек на свет божий крохотный пузырек.

— Одеколон!

Я поднесла пузырек к носу. Действительно, пованивало. Подарки туземцам, так сказать… А отказаться невежливо, расстроишь еще человека… А ведь он… нет, не воевал, ему тогда было лет тринадцать—четырнадцать, прикинула в уме я. Воевать — не воевал, а вот в «Гитлерюгенде» был наверняка. Мне вдруг стало не по себе.

Я дернула Андрея за рукав.

— Давай, поехали.

— Да—да!

Он заводил «Ямаху», но все еще оборачивался, что—то говорил, показывая Гюнтеру на прищепки. Тот ласково улыбался и махал рукой.

— Вот это да—а! — сказал Андрей мне через плечо, когда мы уже отъехали довольно далеко. — Семьдесят восемь лет, а он в Монголию едет! Нашим бы старикам такое… А ведь воевал еще, небось, с нами. Нет? Не воевал?.. Все равно — обидно…

Мы доехали до Красноярска уже поздним вечером. С самого начала мы ехали налегке, и все, что было с собой — это пара гаечных ключей, пара свитеров и дождевая защита. Ну, и деньги в кармане, естественно. Поэтому к одиннадцати часам вечера, когда солнце закатилось куда—то далеко за придорожный лес, мы стали искать ночлег. Кемпинг нашли под самым Красноярском, совсем рядом с объездной дорогой. Собственно говоря, это был не кемпинг, это была охраняемая стоянка для дальнобойщиков, в глубине которой стояла двухэтажная гостиница. Стоянка была заполнена фурами, а перед крыльцом гостиницы стояли несколько столиков импровизированного летнего кафе. Из динамиков хрипло орал блатной шансон, юбочки у деланно скалившихся девочек почти не прикрывали попки, а сидевшие за столиками полуголые, щетинистые, пьяные зэка отсвечивали всеми оттенками синего. Куда там жалким байкерам до тюремных живописцев!

Андрей пошел узнать насчет номера, я осталась у мотоцикла, стараясь не терять присутствия духа, и, как мне казалось, очень гордо посматривала вдаль.

— А видал я таких по телеку! — вдруг громко сказал один из зэка. Он сидел в пластмассовом кресле. На самом деле было ощущение, что его кто—то туда засунул: из красной пластмассы торчали худые коленки и острые локти. — Навяжут вот так вот мешков и …башат по дороге! — он перекатил в зубах папиросу, потом взял её двумя пальцами, закашлялся и схаркнул на асфальт.

Хотела я было взвиться и сказать ему про то, что рожденный ползать не сможет даже на мотоцикле ездить, да передумала. И не то, чтобы было трусовато, но все же про осторожность забывать не надо было. До дома—то было еще далеко. Но напряглась я зря — тут же из дверей появился Андрей, который уже договорился о номере, а еще подошел водитель—дальнобойщик — расспросить про мотоцикл. Он оказался старым опытным мотоциклистом, и мы поговорили с ним, пока отвязывали вещи.

— Я здесь не в первый раз останавливаюсь, здесь надежно, охрана нормальная, а на этих, — он махнул рукой в сторону урок, — не обращайте внимания. Что вы хотите, город близко, ну и используют гостиницу как бордель.

Андрей поставил мотоцикл на платную стоянку для легковых авто, и мы пошли в гостиницу. В номере люкс кровать была убрана багровым покрывалом, а на потолке сверкали зеркала. Смывной бачок был неисправен, струя из душа била в сторону. Белье оказалось несвежим. Мы поужинали шоколадом и минеральной водой, расстелили поверх покрывала спальники и сразу уснули. Кого—то, наверное, удивит, что мы так легкомысленно доверились совершенно незнакомому месту, но что поделать, — после восьмисот километров дороги нам нужен был отдых…

Мы выехали дальше в семь часов утра, чтобы до полуденного пекла миновать ближайшие города. Это нам удалось, но дальше дела пошли хуже. Нет, я не о дороге. Хотя назвать дорогой то, что находится на границе Иркутской области и Красноярского края может только государственный чиновник в порыве особой любви к Родине. И называли, знаю, сама видела и слышала и даже провоцировала их на такие разговоры, чтобы потом повеселиться на страницах газеты. Под колесами был песок, песчаный туман стоял в воздухе, оседал на куртках, капотах и бамперах. Волны песчаного самума накатывали на нас с каждой проходящей фурой. Земля колыхалась под тяжестью грузовиков, а я плотно зажмуривалась после каждой песчаной атаки, чтобы уберечь от песка глаза, но это не помогало — я не видела перед собой ничего, а уж что видел Андрей, не знаю, спросите у него. Мне почему—то кажется, что он тоже видел не много, но этого хватало, чтобы удерживать довольно высокую скорость.

— Неплохо идем! — сказала я на остановке, — Километров шестьдесят в час, наверное. А то и семьдесят. Это ведь не «Урал», да? Лучше?

— Да и на «Урале» я бы здесь также прошел, — отозвался Андрей. — Просто ты меня все время тормозишь. Вечно плетешься еле—еле.

Ответить мне было нечего, и я заткнулась. В который раз напоминать о своих страхах и падениях не хотелось. Говорено — переговорено. В общем—то, я с самого начала не очень отличалась храбростью в езде по гравийке. Нет, потихоньку, полегоньку я могла куда угодно доехать. Беда была в том, что другие мотоциклисты ждать меня никогда не хотели. По такой дороге я обычно ехала со скоростью в тридцать километров в час. И все. Точка. А вот так! А что хотите со мной, то и делайте! У вас получается лучше? Ну, и прекрасно — езжайте быстрее! Езжайте лучше! Мне—то, блин, что с этого?

Именно поэтому мы с Андреем и стали ездить вдвоем. Впрочем, я не покривлю душой, если скажу, что в последнее время ему здорово надоело меня ждать, и чаще я просто изо всех сил пыталась догнать его. Мне это не удавалось — он уходил куда—то за поворот, а я, обезумев от страха, вцеплялась в руль и неслась, насколько позволяли мне подвески моего синего «Урала». Подвески были жесткими, и езда превращалась в пытку — сиденье лупило по копчику, зубы лязгали, но деваться было некуда — это была своеобразная расплата за остальные, более приятные дни путешествия. Не раз и не два я думала о том, чтобы миновать эту часть дороги, быть может, поездом или в кузове фуры. Но денег всегда бывало в обрез, и мне снова и снова приходилось покорять эту трассу, выслушивать насмешки дальнобойщиков и видеть демонстративное терпение Андрея. Ему же любая сложная дорога доставляла истинное наслаждение. Сейчас мотоцикл нырял в цунами песка, и, словно заправский сёрфингист, выныривал из песчаных волн с другой стороны. Я вдруг проваливалась вниз, потом нас несло вверх, и мы вылетали из желтого тумана пыли где—то на верхушке очередного холма, чтобы вскоре снова прыгнуть вниз…

И вдруг Андрей словно одеревенел. Сбросил скорость, перестал обгонять машины.

— Сцепление пропало! — крикнул он мне через плечо. — Не выключается! Тащи карту! Смотри, где мы!

— Давай остановимся! Ключи есть, посмотрим, что—нибудь сделаем! — крикнула я в ответ, но он словно бы и не слышал.

Кое—как я смогла достать карту, которая была в сумке, закрепленной на багажнике. Подняла стекло шлема, развернула сложенные листы.

— Скоро Тайшет! Еще километров тридцать! Давай посмотрим, что с мотиком!

Андрей отрицательно помотал шлемом и продолжал ехать, но прежней лихости как не бывало — несмотря на то, что мы продолжали двигаться, стало ясно, что бесконечно так продолжаться не может, рано или поздно придется остановиться, хотя бы для того, чтобы заправиться или поесть. Или лучше все же посмотреть сцепление?

— Двигатель я вскрывать не хочу и не буду! — заявил он мне, когда мы все же остановились посередине какого—то поселка, через который шла федеральная трасса. — Фиг его знает, что там с ним, со сцеплением!

— А, может быть, это тросик?

— Да нет, не тросик, видишь — тросик рабочий, это внутри…

Я попробовала понажимать сцепление, посмотрела на тросик, вздохнула.

— Давай вскроем крышку двигателя.

— Ага! Сейчас. Крышку снимем — наверняка порвем прокладку. Герметика у меня нет, со старой потечет масло. Это не дело.

— А что ж ты герметик—то не взял, чунча?

— А—а, кто ж знал… Я ж думал — он японский, он не ломается, — Андрей зло махнул рукой в сторону мотоцикла.

Надо было срочно придумать что делать. А делать было особо нечего — пометавшись вдоль улицы, Андрей понял, что даже просто привлечь к себе внимание местных будет непросто — разгар дня, все на работе. Я была уверена, что он сможет отремонтировать мотоцикл, он почему—то боялся японского двигателя, как огня, хотя в его знании двигателей я не сомневалась ни на минуту. Я лишь недоумевала, почему он не верит в себя. Мы топтались возле запыленного бело—красного мотоцикла, и не знали, на что решиться.

— Давай думать рационально, — наконец сказал Андрей.

— Давай. Ехать мы можем?

— Просто ехать? Можем. Я даже потихоньку переключаться могу.

— А с места как съехать?

— Как? Я ж тебе говорил — не надо останавливаться.

Мы помолчали.

— С толкача? — наконец, нерешительно спросила я.

— Ага… Один цилиндр в шестьсот кубов. Ты хоть представляешь, какой там стоит поршень? А какая компрессия?

Но мы все же попробовали, хотя результатов это не дало — это было примерно то же самое, что тащить упирающегося осла.

Андрей почесал в затылке:

— Я тут читал где—то, что можно сделать так: садимся! Лишь бы шестерни выдержали!

Мы оседлали мотоцикл. Андрей включил первую передачу, потом посоветовал держаться покрепче и нажал на кнопку стартера. Наша огромная лошадь вдруг резко прыгнула вперед, двигатель завелся, мы закричали «Ура!» и поехали дальше!

— Будем ехать, пока хватит сил! — крикнул мне Андрей. — Лишь бы «Тэнэра» вынесла, она ведь для пустыни сделана, вот и пусть покажет себя!

Трудности только начинались — дорога между Тайшетом и Тулуном считалась самой трудной даже среди дальнобойщиков и перегонщиков — там, где не было асфальта, по сути, было только направление, а там, где асфальт был — лучше бы его не было вовсе — разгонявшиеся на уцелевших кусках хорошей дороги машины не успевали тормозить перед разбитыми участками, похожими скорее на ловушки для легковушек, чем на разбитый асфальт, и разбивали ходовую, бились поддонами, а то и вовсе «догоняли» друг дружку, на радость очевидцам. Нам, на неисправном мотоцикле, у которого не было возможности затормозить и быстро переключиться на пониженную или повышенную передачу, оставалось только молиться, чтобы старенький «Тенере» вынес, и чтобы хватило запаса надежности у шестерней коробки передач.

— Ну, выноси, «Тэнэра»!

Мотоцикл вынес. Сквозь пылевую бурю, сквозь полуденную жару и расплавленный воздух, по ухабам, по камням и песчаным гребням он спокойно и как—то даже неторопливо обгонял все попадавшиеся грузовые и легковые автомобили и к вечеру вынес нас к Тулуну. Много неудобств доставили переезды. По закону подлости, как только у мотоцикла перестало выключаться сцепление, все шлагбаумы оказались закрытыми, и Андрею приходилось виться мелким бесом между скопившихся машин, чтобы не останавливаться и ненароком не заглушить мотоцикл. Несколько раз мы практически подныривали под еще не успевший подняться шлагбаум, вызывая вопли теток в грязных оранжевых жилетах, но поделать ничего с этим не могли, как не могли даже и извиниться перед тетками за свое поведение.

Мы миновали Тулун и остановились на заправке — надо было пополнить бак. Смеркалось. На заправке никого не было, по шоссе проезжали редкие авто. Несмотря на то, что от расплавленного асфальта в городе еще обдавало жаром, как от натопленной печи, за городом воздух уже остыл. Свежестью повеяло от темнеющего леса за заправкой, на свет неярких ламп из густой придорожной зелени слетались мотыльки. Цикады уже завели свою звенящую песню.

Я кое—как слезла с мотоцикла, сняла шлем и постаралась размять затекшие ноги. Заднее сиденье на этом мотоцикле было шикарное — широкое, мягкое, руки удобно упирались в багажник. Одно маленькое «но»: подножки были расположены слишком высоко. Скрюченные ноги начинало сводить через сто километров. Обычно мы так и останавливались — через каждые сто километров, размяться, поглядеть по сторонам. Но сегодня было не до комфорта, а ехать в таком положении было невыносимо — ноги отнимались. Их можно было свешивать, ими можно было махать туда—сюда, можно было сгибать и разгибать. Но все это не решало проблемы — и их все равно приходилось ставить обратно на подножки. Кроме этого, болела спина — её тоже сводило. А еще я явно стерла себе кое—что пониже спины! Вроде бы и старалась не ерзать… Мне с трудом удалось сделать несколько шагов. Еще бы! С семи утра в седле. А сейчас сколько? Полдвенадцатого!

Андрей враскоряку пошел к кассе — оплатить бензин. Похоже, у него самого были такие же проблемы.

— У меня на заднице мозоли! — не без гордости и даже с радостью сообщил он, вернувшись. — Ну, что будем делать? Поедем дальше? Ночью?

— Да! — я покивала. Делать и в самом деле было нечего — до дома оставалось около трехсот пятидесяти километров, бака в двадцать пять литров должно было хватить до самых ворот гаража. — Ты сильно устал?

— Выдюжу, — равнодушно ответил Андрей, — Давай только теплые вещи наденем, чтобы не останавливаться.

И мы поехали! В ночь, в темноту, в неизвестность. Уставшие, голодные. Неважно. Главное было добраться до дома. После того как темнота облепила мотоцикл со всех сторон, а спина и ноги окончательно затекли, мы потеряли счет времени. Только темень, шум двигателя, свист ветра и слепящие фары встречных машин. Только километровые столбы да дорожные знаки мелькали в свете фары. Отличной, между прочим, фары, это вам не слабенький огонек «Урала», когда кажется, что спереди к мотоциклу привязан детский фонарик с древней лампочкой накаливания. Она лупила вдаль, и некоторые встречные машины даже мигали, мол, хватит, имей совесть, включи ближний. Но Андрей на мгновение включал дальний свет, давая понять, что со своей стороны чтит правила дорожного движения, и машины унимались и тихонько старались проскользнуть мимо нас. Наверное, они думали, что мы — окосевший на одну фару «Лэнд—Крузер»…

Шерагул, Тулюшка, Куйтун, Харик… Голубые указатели исчезали в темноте. Дорога была знакомой и однообразной — поворот направо — справа поле, потом прямо, потом поворот налево — через лес, потом подъем в сопку, спуск, снова подъем, снова поворот направо, справа — поле… Мы ехали, ехали, ехали… Постепенно стало казаться, что, сделав где—то в темноте петлю Мебиуса, мы снова выехали к Тулуну и опять поехали от Тулуна в Ангарск!

Новонукутский, Залари, Владимир, Кутулик… Стоп! Кутулик вроде бы был. Сразу за Тулуном? Или нет? Или там был Култук? Да нет, Култук на Байкале!.. Это же Кутулик? А Утулик? А, это опять на Байкале! Мысли путались, и в темноте, от усталости я уже могла поверить в любую чертовщину.

— Под Тулуном был Куйтун, а это Кутулик, — разрешил мои сомнения Андрей и рассмеялся, — хотя очень похоже, что мы едем с самого начала! Это верно.

А потом я посмотрела налево и увидела, как над далеким холмом брезжит рассвет. Мы пролетели сквозь ночь, как сквозь радугу. Я тронула Андрея за рукав, и он радостно закивал головой. Радость была недолгой — мы устали. Мне приходилось теперь не только разминаться самой, но то и дело через куртку и через дождевик хоть как—то растирать Андрею плечи и руки. Я терла ему кулаками спину, и тихонько поругивала, чтобы не вздумал заснуть. Он свешивался с мотоцикла то вправо, то влево, то вставал на подножках, а то, стоя, начинал энергично приседать, отчего весь мотоцикл ходил ходуном. Видать, тоже было невмоготу. Я пробовала сесть на сиденье боком, потом другим, но это помогало ненадолго — собственно, просто сидеть уже не хватало никакой выдержки. Когда рассвело и похолодало, стало невмоготу. Иногда я начинала тихонько подвывать на заднем сидении.

В Усолье мы нагло проехали на красный свет перед носом у обалдевших гаишников. Они проводили нас взглядом и тут же остановили несколько машин, которые ехали следом — это неслись на автомобильный рынок в Рабочем предместье Иркутска местные. Наверное, гаишники приняли нас за призраков, а может, снова за иностранцев — немцев, англичан, голландцев? Кто же поверит, что русские будут ехать почти еще ночью на иностранном мотоцикле, да еще в шлемах?

Ангарск нас встретил своеобразной демонстрацией местных обычаев: на обочине у виадука объездной дороги стояла «копейка», рядом переминались какие—то парни. Один из них, рослый хлопец, на лице которого не оставила тени ни одна мало—мальски достойная мысль, вдруг подскочил к дороге. Куртешка распахнулась, футболка натянулась на толстом животе. Он взмахнул крупным кулаком и с хлопком вогнал его в растопыренную пятерню другой руки, показывая, с каким удовольствием он бы ударил Андрея по шлему.

— Бац! — завопил он со злобным восторгом дикаря—язычника.

Андрей недоуменно пожал плечами, проезжая мимо. А я к своему стыду и, одновременно, восторгу, не удержалась и наконец—таки сделала то, о чем давно тайно мечтала: я показала парню самый знаменитый жест мотоциклистов — средний палец!

На мне были теплые перчатки и «Ф*к!» оказался весьма внушительным. В том, что, в случае чего, мы без проблем уйдем от «копейки» я не сомневалась ни минуты. Нет, а вы как хотели? Мы же едем на «японце»! Но за нами никто не погнался. Пустынный утренний город был молчалив. Андрей не притормаживал даже на «лежачих полицейских» — длинноногий мотоцикл легко проглатывал все неровности дороги. Мы ехали, ехали, ехали и остановились только у ворот гаражного кооператива. Ну, конечно же, они должны были быть закрыты! До шести утра. А сейчас… Сейчас только четыре тридцать. Я постаралась нащупать одеревеневшей ногой землю, и вдруг мотоцикл опрокинулся на бок. Мы кувыркнулись с высокого сиденья в пыльный бурьян обочины. Мотоцикл подняли с трудом — Андрей опасался за выступающий бак, но на мотоцикле не было ни царапинки — только от удара повернулся рычаг тормоза на руле.

Сперва засмеялся он, потом — я.

— Ой, не могу! — хохотал Андрей, — Это надо же! Столько проехать и так бездарно свалиться! О, смотри, да ведь тут не закрыто.

И в самом деле, ворота были просто притворены. Я отворила одну створку, и Андрей, поймав «нейтралку», докатил мотоцикл до гаража.

Таксист, который вез нас до дома, брезгливо косился на нашу пыльную одежду и грязные волосы. А мы? Мы были счастливы, не больше и не меньше! В гараже у нас стоял японский шестисоткубовый эндуро, а, значит, впереди нас ждали приключения! За сутки на неисправном мотоцикле Андрей проехал тысячу двести километров, следовательно, «Тенере» был способен на многое. На что именно — Андрей хотел выяснить в ближайшее время.

Глава вторая

Нам не страшен серый волк…

Ну, вы, конечно же, хотите знать, что было с мотоциклом. А ничего. Два дня я уговаривала Андрея вскрыть движок, но он согласился это сделать только после того, как я «скачала» с интернета руководство по эксплуатации. Два дня мы отлеживались дома и мазали друг другу мягкие места зеленкой. В гараже быстро выяснилось, что неполадку можно было устранить в дороге — просто отвернулся прижимной болт сцепления, как говорил Андрей, «грибок». То есть Андрей сам себе устроил отличное приключение. Ладно, хоть мотоцикл выдержал такое издевательство.

Мой мотоцикл мы приобрели более простым и менее романтическим способом: по интернету в том же «Новосибмото». Нет, это не говорит о том, что мы были рады наступить на одни и те же грабли дважды, просто взвесив все «за» и «против», мы поняли, что по нашим деньгам, видать, только такие мотоциклы. Тем более что в «Тенере» не было ничего такого, чего нельзя было бы отремонтировать. А тут в продаже появился почти такой же мотоцикл, только чуточку поменьше и чуточку полегче — «Yamaha XT400 Artesia».

Пришлось взять кредит. Я рассчитывала продать свой маленький черный «Кавасаки» и рассчитаться, но надо было подождать — уже накатывала осень, а кто покупает мотоцикл осенью? Только такие оторвы, как мы! Я уже не питала никаких иллюзий по поводу качества мотоцикла, и даже не удивилась, когда вместо мотоцикла из почтово—багажного вагона грузчики спустили кусок грязи — прежде чем просто рассмотреть мотоцикл, его надо было как следует отмыть. Проводник—грузин с одной намыленной щекой и помазком в руке печально наблюдал, как мотоцикл едет в смешной маленькой тележке по перрону. Печальна была и я — повезти мне не могло, не должно было по всем человеческим и даже божеским законам! Ну, а раз так, отчаиваться не стоило. Да я и не отчаивалась, даже обнаружив, что в мотоцикле неисправен моноамортизатор. Чего—то такого в этом духе я уже ожидала.

— Зато у него движок нормальный! — утешил меня Андрей. — Ну что ты хочешь за такие деньги?

— За восемьдесят три тысячи? Хочу исправный мотоцикл! Но это ведь всегда так: раз деньги уплачены, можно наплевать на все!

По документам оказалось, что на мотоцикле пару месяцев ездил кто—то из владельцев мотосалона. Загубив аппарат, он решил его продать — избавиться от проблем. Нет, моноамортизатор наверняка бы отремонтировали, если бы на мотоцикл так быстро не нашелся покупатель… То есть я, дурочка! А еще супермеханикусы чем—то натерли весь пластик мотоцикла, видимо, готовя его к основательной полировке, и пластик стал матовым. Но это мелочи. А вот то, что они, скрывая ржавчину на спицах, покрасили спицы, а заодно и хромированные ободы алюминиевой краской из баллончика, я им простить не могла — это же варварство — так уродовать мотоцикл! Пусть даже и эндуро!

Нам оставалось лишь засучить рукава и за зиму привести мотоциклы в порядок: откапиталить «Тенери», заменить амортизатор на «Артесии», поменять сальники, цепи, фильтры, проделать кучу другой не менее полезной работы. Но мы все это сделали, вынесли, выдюжили и в физическом, и в моральном, и в финансовом смысле. Нас ждало впереди приключение. Приключение, без которого жизнь наша становилась бессмысленной и неуютной, без которого мы оба становились несчастными, маленькими, обычными людьми.

Нет, серьезно! Городская квартирка слишком тесна, чтобы в ней без ссор и трений могли уживаться мужчина и женщина. За зиму мы надоедали друг другу, и только осознание того, что скоро нас ждет дорога, примиряло нас. А осенью, после всех трудностей дороги, мы с новой силой осознавали, насколько мы зависим друг от друга, насколько тонка ниточка, на которой так часто висит человеческая жизнь, насколько полно мы дополняем друг друга: он — как сильный мужчина и защитник, способный постоять за себя и заступиться за меня и часто — найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации, и я — как более слабая, но зато и более авантюрная женщина, которая всегда может позаботиться о тех бытовых мелочах, о которых мужчины забывают и вспоминают лишь тогда, когда им что—то крайне нужно, и которая всегда может придумать, куда бы нам податься на мотоциклах на этот раз, но не всегда адекватно оценивающая свои силы, и поэтому не всегда способная выполнить задуманное. В общем—то, мы были оба—два. И ни один из нас ни за что бы не отказался от путешествия на мотоциклах в пользу, например, отдыха на Красном море. Или хорошей работы. Или денег. Только там, в дороге, мы понимали, что друг без друга — мы — каждый из нас — только половинка целого, только часть чего—то большего. Важная, нужная и полноценная часть, но — часть. И только неизвестно где — в тайге, в горах, в степи, под проливными ливнями и метущими ветрами, под символической защитой палаточного тента мы вдруг становились чем—то целым, чем—то единым, тем, чем мы должны были бы быть всегда. И не было тогда ничего надежнее для меня, чем его плечо, и не было ничего вкуснее, чем мной порезанный последний хлеб, и горечь крепкого чая становилась слаще самого сладкого алтайского меда, и тонкие вязочки палаточных колышков держали крепче стального канта, и не было уже мочи ехать дальше, но мы вставали — и ехали, находя силы где—то в глубине души, в глубине сердец. Ехали, потому что всегда понимали — помочь друг другу можем только мы сами. Больше никого в мире нет. Точка.

Ой—ой—ой! Я уже вижу, как начинают хмуриться брови брутальных мужчин! «А как же братишки? — слышится хриплый бас. — Женщина нас ни в грош не ставит! Да нас только крикни!.. Да мы!»

Нет, нет и нет. Стенька Разин не зря выбросил за борт заморскую княжну — бес поселился в рядах вольных казаков, стоило лишь атаману ненадолго обзавестись подругой. Имя этому бесу — ревность. У других—то такой подруги не было. И низложили бы своего удачливого атамана более невезучие мужички, одолеваемые по ночам нехорошими мыслями. Мыслями, которые нашептывали им, что Стенька—то, поди, такой же, как я, а я — не хуже, а значит, и я мог бы сейчас повелевать казачками и лежать на коврах с мусульманской княжной!.. Это я мог бы зарываться лицом в черные волосы и гладить шелковую нежную кожу, пахнущую восточными благовониями… И не факт, что, взбунтовавшись, казачки не убили бы обоих. А так Стенька и с бабой потешился, и в атаманах остался.

Мораль сей басни: в мужской компании женщине не место. Нет, наверное, современные, подкачанные брунегильды в мужской компании и на Северный полюс добираются, и на Эверест ходят. «Пашут» в походе наравне с мужиками, и уважать себя заставят или кулаком, или метким находчивым словом. Но, к моему огромному сожалению, я не такая — здоровьем и выносливостью меня Бог обидел, по утрам я встаю с трудом, по ночам в палатке часто вообще не сплю, тревожно прислушиваясь к лесным звукам. Зато — на раз! — могу проехать восемьсот километров на «Урале» и очень не люблю падать на гравийке — уже просто надоело, ноги по ночам ноют, болит спина. А еще Бог наградил гонором, которого всегда с лихвой хватало и на меня, и на Андрея. Так что ездим мы с некоторых пор вдвоем, что нас вполне устраивает. И в бытовом отношении все гораздо проще.

Ну, наверное, наконец—то надо рассказать о нас. Нам обоим уже за тридцать, и мы вступили в ту пору, когда вроде бы до заката еще далеко, однако же, его подступающие признаки уже начинают проявляться.

Обычно автор сначала приступает к описанию своих спутников, а уж потом — пару слов говорит о себе. Рискну поступить наперекор традициям. И не потому, что я так люблю себя, а потому, что хотелось бы оставить о нас все же благоприятное впечатление, а ведь последнее запоминается лучше.

Итак, мне тридцать пять лет. Много это или не очень? Для двадцатилетней девицы — столько не живут! Для моей матушки, которой уже за семьдесят — самая юность. Я хороший журналист, но в нашем городе хороших журналистов много. Предложение превышает спрос, а, следовательно, моя зарплата никогда не будет настолько большой, как мне хотелось бы. В этом есть и свои плюсы — я пишу о том, о чем мне хочется писать, и стараюсь при этом не кривить душой и не поступаться совестью. Это не всегда получается, потому что профессия журналиста вообще очень зависима — бедный корреспондент зависит от мнения редактора, даже от мнения корректора, от мнения учредителя газеты и от всяческих политических веяний и течений. Но я стараюсь. У меня не так уж много имущества — половинка двухкомнатной квартиры, шесть соток дачи, так и не оформленные в собственность, да вот еще мотоцикл… На счету — только то, что удается накопить к лету — на бензин. И все? — спросите вы. И все, — отвечу я. И никаких перспектив. Можно было бы переехать куда—нибудь в другой город, например, в Новосибирск, и я не раз думала об этом, но меня держит Андрей — он уже пятнадцать лет работает на нашем нефтеперерабатывающем заводе. У него замечательная специальность — он «чистильщик». А что это такое? — спросите вы. Отвечу словами одного коллеги Андрея: «Чистильщик — это пошти што слесарь!» Вы ничего не поняли? Я — тоже. Шучу—шучу. Это суперквалифицированный чернорабочий. А вот теперь я не шучу. Потому что всяческие рационализаторские предложения, энтузиазм и знание специфики производства — это он. Высокие премии и всяческие грамоты и почетные листы — это снова он. Пятнадцать лет на одном месте — это не шутка. Я бы сошла с ума, а его все это радует. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она…».

Но давайте закончим обо мне. Ценят ли меня хотя бы морально? Не уверена. Незаменимых людей нет, а в журналистике и подавно. Так что мотоциклы для меня — единственная отдушина, чтобы не впасть в отчаяние и не пополнить ряды обитателей местного клуба душевнобольных.

Я не красавица, и никогда ей не была. Но до двадцати одного года у меня была прекрасная фигура, красивые ноги. Потом вдруг оказалось, что я склонна к полноте. А еще у меня широкая спина и тонкие, длинные ноги и руки. Руки даже слишком длинные — из—за этого я не могу подобрать себе женскую одежду по размеру — рукава всегда коротковаты. Поэтому я ношу джинсы и ветровки, мужские джемпера и футболки. Ах да, в гардеробе у меня висит прекрасный костюм, и вечернее платье там тоже есть, но надевать все это некуда, да и незачем. Но — баста! Давайте перейдем к более приятному. К Андрею.

Ему тридцать три, и у меня всегда оставалось ощущение, что он живет так, как хочет. И не потому, что он достиг всего, чего хотел, но потому, что ему не надо много. Он вполне доволен и своей работой, и своей зарплатой, он счастлив, когда работает на даче: когда строит дом или отделывает его изнутри. Он удовлетворен, когда после тяжелого, физически трудного дня, на плите его ждет кастрюлька с борщом и я. Он счастлив, когда его мотоцикл «делает» в слепом повороте с подъемом какой—нибудь джип. И он считает верхом блаженства проехать по трудной дороге в дождливой, холодной тайге там, где до него не проходил еще ни один мотоциклист.

Его внешность… Но надо ли говорить о внешности мужчины? Надо. Он красив. В этой красоте есть мягкость, женственность. Я помню, как кто—то из водителей взахлеб рассказывал мне о двух девушках на тюнингованных «Уралах», которых он встречал на Байкале возле Листвянки. Я быстро поняла, что речь шла о нас с Андреем — в шлеме его можно было принять за девицу. По крайней мере, тогда. Теперь уже нет — за последние годы он заматерел, поправился, лицом озаботился, и мало уже что осталось от улыбчивого, веселого парня. Синие глаза смотрят строже, голос тверже, а сам он стал резче, грубее, и даже я иногда не знаю, чего от него ждать. Иногда, глядя на него, я думаю о том, какие еще сюрпризы ждут нас впереди, как мы будем изменяться с годами — он и я, как будем изменяться внешне и как — внутренне? Я сильно изменилась даже за эти шесть лет. Как? Раньше я ничего не боялась.

…Что—то еще ждет нас впереди?…

По этому описанию вы, наверное, подумали, что он ни о чем не думает и ни о чем не волнуется. Иногда и я так думаю. Как—то я погрузилась в какие—то невеселые мысли и сидела, ничего не видя перед собой.

— Что с тобой? — спросил он, подойдя и погладив меня по голове, как малого ребенка. — Чего задумалась?

— Я просто несчастна, — я в первый раз ответила правду.

— Да?… — он рассеянно взъерошил мне волосы. — А почему?

— А разве ты иногда не думаешь обо всем? Ради чего все это? А? Ну, вообще, все? Мне иногда кажется — что нет, не думаешь. Ты такой довольный — отремонтируешь какую—нибудь штуковину, прибьешь доску, поставишь забор — и кажется, ничего больше тебе и не надо… Есть смысл в жизни…

Он промолчал.

— А меня тоска жрет, — сказала я еще. — Работа уже не занимает. И даже мотоциклы… Знаешь, даже мотоциклы иногда не так радуют. Что мне делать?

Он помолчал еще, а потом сказал:

— Лучше работать больше. Если начать думать… Так и повеситься можно.

Про повеситься он, конечно, загнул, потому что нет ни одного человека на свете, который любил бы жизнь больше чем Андрей, однако я поняла, что он хотел сказать.

Несколько лет назад мы познакомились с немцем Хубертом. Немец этот, на лицо ничем не примечательный, на мотоцикле за пять лет объехал вокруг земного шара. Уж чего он там за эти годы навидался, рассказать за пару вечеров у нас на кухне он не мог. Но, когда на грудь уже было принято достаточно, и язык перестал быть барьером между нами, он поведал о своих планах жениться на очаровательной худенькой австрийке Анне, которую встретил пару лет назад где—то в Лаосе. Я, конечно же, спросила его о детях, на что Хуберт вдруг упрямо замотал головой. Он говорил горячо и долго, но все, что я могла понять — это то, что он изъездил весь мир и видел, сколько народу живет на Земле. И совершенно точно решил, что ни он, ни его потомство погоды не сделают, а значит, и заморачиваться нечего. Нам бы его уверенность! Мы же, — я в силу своей дурацкой образованности, а Андрей, тот просто нутром чувствовал, — так вот, мы знали, что слова: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…» сказаны не просто так. Это сытый европеец мог эгоистично заявлять, что ему безразличны дети, и вообще плевать на все, что происходит в мире — глобализацию, популяризацию и даже потепление — все безразлично. Нам же во всей своей извечной русской тоске хотелось избыть её, перелиться во что—то, отдать кому—то часть себя, найти в ком—то другом отклик. Нас ведь было так мало — только двое. Двое в этом чужом и таком негостеприимном мире. Отсутствие детей всегда считалось проклятием.

Ну что ж, мы были прокляты. Точка.

Довольно давно, когда я потеряла свой мотоцикл, своего «Голубого щенка» и страстно стремилась найти себе новый — часами листала каталоги, сравнивала, прикидывала, как можно заработать, работала, откладывая на покупку каждый рубль, мне приснился сон. Снилось мне, что подогнали ко мне мотоцикл, словно красивого, вороного, своевольного жеребца. И снилось мне, что оседлала я его и помчалась, не помня себя от радости, куда—то прочь, и ветер бил в лицо, и из груди рвался радостный крик, и рваные тучи неслись над головой, стараясь обогнать мотоцикл. И вдруг я увидела перед собой стальную черную ажурную лестницу, спиралью уходившую вдаль и ввысь, и снилось мне, что я поехала по ней. Виток за витком, виток за витком поднималась я все выше и выше, и казалось, не было конца этой нескончаемой дороге. И ликование наполняло сердце. И под колесами, кроме ажурных, похожих на спицы ступеней, не было уже ничего — только серое дождевое небо… И лестница сделала последний виток, и я оказалась на маленькой площадке с низкими перилами, и не было вокруг никого и ничего. Даже птиц, даже огней внизу. Я была одна. Абсолютно одна. Путь не заканчивался, нет. Он просто никуда не вел. Если это и было проклятием, то оно было изощренным. Но хватит об этом. Поехали дальше.

О нет, мы не были похожи на двух скорбящих. Мы ездили на мотоциклах с апреля по октябрь, мы покупали гараж и строили дом на даче, мы с увлечением копались в двигателях и ездили на все тусовки — уже не для удовольствия, а просто, чтобы знакомые знали, что мы живы—здоровы и еще не забросили мотоциклы. А мотоциклы, тем временем, бросили очень многие: кто—то женился, и жена оказалась категорически против, у кого—то родились дети, кто—то вдруг разорился, и уже не мог себе позволить выбрасывать десятки тысяч рублей на бензин для аппарата, на котором даже инструменты на дачу не увезешь, а кто—то вдруг понял, что ездить уже совсем не хватает здоровья — у нас все же Сибирь. Ездили, а внутри все время что—то гложило, не давало покоя. Тоска? Может быть и тоска. Есть очень хорошая поговорка: «Сделаешь — пожалеешь, и не сделаешь — тоже пожалеешь». Мы жалели о том, чего нет. И нам казалось, что это хуже, чем жалеть о том, что уже сделано — ведь в последнем случае была хотя бы попытка. Нам попытки не дали. Ни первой, ни второй, никакой. Наверняка, мы были сами виноваты: сперва думали, что еще рано, и наши отношения были не настолько постоянны, и лично мне казалось, что все еще может измениться, просто потому что я не привыкла к верности и к твердости мужского плеча. А потом, наверное, стало казаться, что все еще успеется, а когда стало ясно, что мотоциклы — это еще не все в жизни, и что на самом деле каждый человек должен сделать нечто большее, чем просто наслаждаться собственным существованием, стало поздно. А может, поздно было всегда?

Ладно, не останавливаться, снова поехали дальше.

А потом началась подготовка к дальнобою. Подготовка — это приятные хлопоты. Они начинаются в тот самый момент, когда твой мотоцикл останавливается у гаража, и ты, заглушив двигатель, уставший, запыленный, еле—еле перекидываешь затекшую ногу через бак, и под подошвой мотобота чувствуешь привычный твердый песок. Когда ты с трудом открываешь замок тяжелых гаражных ворот, и, навалившись всем телом, сдвигаешь в сторону забывший движение металл. Подготовка начинается в тот момент, когда ты, разгрузив вещи, устало сортируешь их в полумраке гаража, и, набив полный рюкзак грязной одеждой, закидываешь его за спину, и, встав у порога с ключами в руке, вдруг оглядываешься назад, на замерший, чуть потрескивающий остывающим движком мотоцикл. А он, заляпанный грязью по самый бак, не отсвечивает ни одним патрубком, ни одним хромированным болтом, — он, так же как ты, смертельно устал с дороги. И вот тут—то и приходит та самая мысль, которая дает толчок к новому движению: «Неужели дороге конец?». А потом, когда ты уже твердо шагаешь мимо черных квадратов гаражных ворот к выезду, появляется уверенность: «Нет. Еще нет. Это — не конец, это — только начало. На следующей неделе мы поедем в Тункинку[6]. Потом — на Байкал на фестиваль. А потом, — а потом надо еще много куда съездить. Например, к Черному морю. Или к Тихому океану. Или в Монголию. Мы много где еще не были».

И ты отсыпаешься, отъедаешься, отмываешь и ремонтируешь мотоцикл, и ты еще думаешь о сиюминутных нуждах, о том, что надо бы заменить замок на цепи, он ненадежен, что надо поменять масло и воздушный фильтр, и что неплохо было бы выкинуть дорожную сумку и сшить себе новую, потому что эта маловата. А мысль о дальней дороге уже начинает есть тебя изнутри. И она долго будет не больно, но чувствительно откусывать от тебя по кусочку, тревожить, и ты будешь беспокойно перебирать дорожные карты, и будешь не спать по ночам, и испытывать то чувство голода, то чувство досады, и будешь мучиться, и жизнь начнет казаться тебе тоскливой и ненужной, пока в один из зимних вечеров ты не скажешь вдруг вслух о том, куда же ты едешь летом. Это произойдет внезапно, и твой собеседник вряд ли в первое мгновение поймет, о чем речь. Но это и неважно. А еще в этот момент неважно, что у тебя нет денег — потому что ты знаешь, когда подойдет время, деньги будут. И неважно, что тебе не дают отпуск на работе — ведь ты всегда можешь уволиться. И много еще чего становиться неважным. Важно одно — конечная цель путешествия. Магадан или Мурманск, Владивосток или Барнаул. Ты должен там быть. Должен.

В последний раз мы чувствовали эту радостную дрожь, это предвкушение давно — прошлым летом. Почему—то было совсем мало денег, и почти не было времени, и мы решили поехать недалеко — в Хакасию. Вы только послушайте: Ха—ка—с–сия. Словно котенок розовым язычком лижет. Поездка оказалась короткой — всего на две недели, по—своему яркой, но оставила ощущение какой—то недоговоренности. Ведь всего — две недели. А нам, чтобы просто соскучиться по белым простыням, надо было дней двадцать пять. Но Андрей начал строить дом на даче. С чего он вообще начал строительство, ни он, ни я так и не поняли. Он говорил, что дом захотела я, а я ему в сотый раз объясняла, что дом—то я, конечно же, хотела, но только не дачный. В общем, это был классический пример того, как, по словам Бернарда Шоу: «Один из супругов тянет на север, второй — на юг, и в результате оба сворачивают на восток, хотя на дух не переносят восточного ветра». В результате прошлым летом мы ездили только в Хакасию, этим — смогли лишь перегнать «Тенере» из Новосибирска, значит, следующим летом нужно было придумать что—нибудь эдакое, иначе мы могли окончательно закиснуть и превратиться в дачников. Мне такая перспектива не льстила. Я было начала задумываться о чем—то грандиозном, но тут перед моим носом оказался натруженный, крепкий кулак Андрея.

— Ага! Сейчас! У нас половина фундамента не закрыта, подвал заливает! Так что хочешь — не хочешь, а придется строить веранду! Говоришь, ну и пусть заливает? А если у нас подвал обвалиться? А вместе с ним и фундамент? И вся работа и деньги — коту под хвост?

Да, вот так вот и рушатся все мечты и все фантазии, тщательно выстроенные и взлелеянные долгими зимними вечерами. Ну что ж, я смирила свои амбиции:

— Тогда на оставшиеся деньги мы можем съездить только снова на Алтай. А куда еще? В Читу, что ли, ехать?

А что было поделать? Мы жили среди тайги: одна дорога шла на восток — через Улан—Удэ и Читу до океана. И не было там ничего кроме самой дороги. Вторая дорога шла на запад — через Красноярск и Новосибирск к Уралу и дальше. И не было больше никаких других направлений, разве что штурмовать бездорожье в тайге. То еще удовольствие, особенно вдвоем и без ружья.

— Значит, поедем на Алтай, — строгим тоном сказал Андрей. Он всегда говорил таким тоном, когда хотел, чтобы я с ним согласилась. И я согласилась. А у меня, что, был выбор?

— Прокатимся по Чуйскому тракту, — продолжил Андрей. — Может, на этот раз доедем и до Колыванского озера. Увидим, наконец, что такое эти чилимы.[7]

Не очень—то и хотела я видеть эти самые чилимы, тем более что я их уже видела в Новосибирске. Правда, не в воде, а на книжной полке в комнате, но это уже мелочи. Спорить было бессмысленно. Он всегда был прав. Так что я начала готовиться к путешествию на Алтай. В конце концов, дорога — это всегда дорога. Даже знакомая. Но перед этим надо было расплатиться с кредитом и, следовательно, продать мой «Кавасаки». О том, что невозможно было с Андреем покупать мотоциклы, я уже говорила, теперь я в первый раз увидела, что и продавать мотоцикл с ним тоже было невозможно. Он был честным. Таким честным нормальный человек быть не может — он считал, что будущий даже не владелец, нет, претендент на покупку мотоцикла должен знать о нем абсолютно все: и то, что в паспорте указан 1989 год выпуска, а на ободе стоит истинный — 1988 год, и то, что он плохо заводиться на холодную, и то, что карбюратор ремонтировали… В общем, через месяц я почти увидела над его головой святящийся нимб, а мотоцикл мы продали себе в убыток, потому что Андрей стоически соглашался со всеми претензиями покупателя — толстого парня, приехавшего на «RAF–4». Я дергала Андрея за рукав и шипела, но это никак не повлияло на сделку, потому что парень оказался ушлым, знающим, почем рубль, и воспользовался всеми преимуществами, которые предоставил ему Андрей. Дело в том, что Андрей вдруг ни с того ни с сего решил, что перед ним такой же, как он, сумасшедший мотоциклист. Забегая вперед, скажу, что парень отъездил на мотоцикле два месяца, хлопнулся на нем где—то в Иркутске, вылетев на трамвайную остановку и зацепив кого—то из пешеходов, и продал мотоцикл обратно в Ангарск, налепив на него наклейки и срубив на сделке триста баксов.

Если не считать некоторого убытка, я не жалела, когда моего черненького коника уводили из стоила. Это был не мой мотоцикл. Нет, он был покладист, довольно прыток, ни разу не подвел меня на дорогах Хакасии, и мог обогнать на трассе «Тенере», но не было в нем ни грамма того, что все мотоциклисты гордо именуют «драйвом». Если бы мне было пятнадцать лет, и вес мой был бы килограммов сорок — это было бы по мне. Но мне нужен был мотоцикл побольше. Такой, как «Артесия».

Я увидела «Артесию» в первый раз в сервисе знакомого коммерсанта, который торговал мопедами. Мотоцикл, конечно же, был не этот, такой же. Его продавали. У мотоцикла сильно шумела цепь ГРМ, и была отличная ходовая. Это был тот единственный раз, когда я клещом вцепилась в Андрея и настояла на том, чтобы он успокоился и присмотрел себе другой мотоцикл. Он ходил точно шалый, и ни о чем не мог думать, кроме этого синего «коня», и далеко не сразу пришел в себя. Дело в том, что ему дали прокатиться на «Артесии». Он слез с мотоцикла счастливый. Я поездить не решилась, просто посидела в седле и сразу же поняла, что мне нужен такой мотоцикл — большой и довольно тяжелый. Его нужно было покорять, на нем нужно было научиться ездить. Здесь можно было сражаться не только с дорогой, но и с мотоциклом. Это было то, чего мне так не хватало на «Кавасаки» — ощущение ежесекундной победы над мотоциклом, а, значит, и над собой.

Когда мы получили «Артесию» из Новосибирска и в гараже разобрали брусья упаковки, и мотоцикл, еще грязный, неухоженный, выкатили на бетонный пол, он показался мне большим. Первая же поездка показала, что мои ноги еле касаются асфальта.

«Как я буду ездить?» — ужасалась я, но все оказалось просто. Отличная развесовка, легкость в управлении делали мотоцикл послушным. Он прекрасно маневрировал на малой скорости, и мне вполне хватало того, что я могла дотянуться до земли носками.

К своему разочарованию, я быстро выяснила, что за «Тенере» мне не угнаться: четыреста кубов — не шестьсот. Но этот недостаток мотоцикла немного компенсировался тем, что Андрей, как я уже говорила, любил ездить неторопливо. Так что я вполне успевала. Приходилось кое—где кочегарить мою «сивку—бурку», что есть мочи, особенно на обгонах, но это лишь добавляло остроты в пресные поездки до дачи. В общем—то, мотоцикл представлял из себя давнюю мечту Андрея — мощь ураловского движка была втиснута в неплохую японскую ходовую. Жесткости рамы, правда, не хватало. Но мотоцикл и не был рассчитан ни на шоссейные гонки, ни на гонки по грязи. Это была рабочая лошадка. Надежная, неприхотливая. С ним я снова почувствовала себя в седле.

Утром в день отъезда мы вдруг обнаружили, что у нас не оплачен счет за телефон. Если не оплатим до пятнадцатого — телефон отключат. Нам он вроде бы и не нужен, но вот мама часто им пользовалась, поэтому надо было что—то срочно предпринять, и в десять часов утра вместо того, чтобы выезжать из гаража, мы томились в длиннющей очереди на переговорном пункте. Как назло, на днях кассиру установили новую программу на компьютер, компьютер отчаянно «тормозил», очередь гудела, как осиное гнездо, и я выпала из неё со счастливым квитком об оплате, когда был уже двенадцатый час. Так поздно мы не разу не выезжали.

Пока мы навьючивали вещи, пока выводили наших «лошадей» из «стойла», то есть из гаража, мы все время посматривали на небо. На самом деле поездка на Алтай была под большим вопросом: метеосводка предупреждала о грандиозном циклоне, который должен был накрыть всю Сибирь, от Урала до Бурятии. Температура вот—вот должна была упасть до плюс десяти — плюс тринадцати, а небеса должны были разверзнуться и воды всех океанов должны были упасть и поглотить всю землю от Иркутска до Перми… Не было такого на нашем веку. Не было и быть не могло, чтобы на протяжении четырех тысяч километров одновременно полились дожди, но вот — надо же! — нам такое обещали.

Раздумывали мы недолго. Раз такого не было, значит, такого быть не может! — решили мы. Мы были по—своему правы. Иногда мы мокли по две недели где—то в горах, а рядом, буквально в двухстах километрах земля выгорала от засухи, и в городах от жары плавился асфальт. Мы знали, что погода везде разная. Это первое. А если погода везде одинаковая, и это циклон, то из любого циклона можно выехать за полтора—два дня. Это второе. Так что думать мы долго не стали. Распихали вещи по полиэтиленовым пакетам, дождевую защиту пристегнули сверху, чтобы в случае чего, сразу надеть. И поехали!

К обеду стало жарко, и мы рассовали теплые вещи по карманам дорожных сумок. Светило солнышко, справа и слева от дороги расстилались нагретые пригорки и поля, позади оставались душные города с броуновским движением мечущихся в них автомобилей. Мы то и дело пришпоривали своих иноходцев, потому что впереди была все та же проклятая всеми водителями гравийка, а уже завтра мог пойти дождь. Дорога только казалось песчаной. На самом деле строители навозили сюда глины, которая в сухую погоду вполне могла сойти за песок. Но стоило пройти ливню, как дорога превращалась в кашку—малашку, на которой из стороны в сторону возило фуры и по кустам раскидывало легковые авто. Вполне «невинный» «песочек» превращался вдруг в жирный красный глинозем. Ехать по такому месиву на мотоцикле я не любила. Воспоминания были не из приятных. На «Урале» еще как—то можно было удержаться — мотоцикл был низкий, дорожная резина — зацепистая. Но на «Кавасаки» я как—то здесь упала, сильно ударившись коленкой о камень. До сих пор, как вспомню, начинает ныть чашечка. Ну, конечно же, шоссейная резина японца, на которой протектор был практически «нарисован шариковой ручкой», не могла удержать мотоцикл, а реакции выровнять дорожник не хватило. Это было не последним аргументом при продаже «Кавасаки».

Недавно редактор газеты, в которой я работаю, велел мне освещать приезд в город одного ну очень важного чиновника. Словно кучка служек, мы с блокнотиками и диктофонами весь день бегали за чиновником, который барственно разъезжал по городу в сопровождении сияющего кортежа из городских подлиз и гаишников. К вечеру, когда все уже порядком устали, в здании мэрии прошла пресс—конференция, которая должна была подвести некую черту под поездкой высокого чина. По настоянию пресс—службы администрации я была вынуждена надеть старый, тесный, жаркий пиджак, и в тот момент, когда мне — уже последней! — милостиво разрешили задать вопрос, я была готова упасть от духоты в обморок. Я знала, ради чего терплю мучения. Мой вопрос заключался в том, когда же высокий чин соблаговолит посмотреть в сторону Тайшета, и когда же здесь будет построена дорога.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — не сморгнув глазом, ответило чиновничье лицо. — Я, знаете ли, этим летом ездил в Европу на автомобиле. Дорога отличная.

Зал замер от нахальной лжи, а потом взорвался аплодисментами. Ай да чиновник, ай да молодец! Сидевший рядом со мной депутат, усмехаясь, наклонился ко мне и спросил, шевеля усами:

— А вы что, тоже по Европам ездите?

Я что—то пробормотала в ответ, понимая, что по проклятой дороге мне ездить, по—видимому, до конца жизни. У нас, русских, все не просто так. На танке он ездил, что ли? Или просто не мог признать, что на подведомственной ему территории нет дорог?

Как поведет себя «Артесия» на глине, я не знала и гнала, что есть мочи, стараясь во что бы то ни стало проехать этот участок дороги сегодня, до дождя. А на асфальте и дождь не страшен.

Глава третья

Сумерки

Первый день путешествия — всегда нервотрепка. Ты не так сложил вещи, и поэтому все, что нужно, оказывается на самом низу сумки. Ты забываешь купить то воды, то еды, потом оказывается, что ты забыл купить фотопленку или не взял с собой репеллент, а купить нормальный репеллент на дороге невозможно. Это раздражает. Раздражает и то, что я на остановках то и дело забываю как следует застегнуть куртку или затянуть ремешки рукавов, или не так повяжу бандану на голову, и шлем начинает давить там, где узел. Раздражает и Андрей. Мне кажется, что он слишком медленно едет, то и дело жестом показывает, чтобы я его обогнала, все время поправляет что—то в мотоцикле слева, под баком. Барахлит бензокран? Еще что—то? Я знаю, должно пройти какое—то время, прежде чем мы войдем в ритм дороги. Да, мы будем ругаться, иногда до крика, до визга и до сжатых кулаков, да, мы будем останавливаться из—за пустяков, а потом, наоборот, ехать так, словно за нами черти гоняться, мы будем не понимать друг друга и злиться из—за того, что кто—то кого—то не подождал. Но потом — такой момент наступит обязательно, и с каждым годом он наступает все быстрее, — потом все станет хорошо. И тогда Андрей будет ехать впереди, и солнечный зайчик от зеркала заднего вида будет послушно бежать следом. И тогда наши мотоциклы, словно сами, вдруг одновременно выберут для себя самую комфортную скорость в сто десять километров в час. И тогда для того, чтобы одновременно свернуть с дороги на понравившийся съезд, нам не нужно будет махать друг другу руками, и, срывая голос, перекрикивать работающий двигатель, мы сделаем это почти одновременно, просто переглянувшись. Этого надо было подождать.

А потом пошла гравийка, и раздражаться стало некогда. Пришло время испытать мотоцикл, и первые же испытания показали, что мотоцикл — хороший, а вот мотоциклист никуда не годиться. Ну, а что я могла сделать, если от песка не видела, куда ехать? Только я успевала проморгаться, только—только успевал осесть песок, и впереди появлялся прогал, и я хотела было поддать газу, чтобы догнать Андрея, как меня обгоняла или попадалась навстречу очередная огромная фура, которая снова поднимала песчаную бурю, и я снова вынуждена были тормозить. Андрей орал, я отругивалась, как могла, а когда мы выехали на участок дороги с продольными песчаными гребнями, я и вовсе загрустила.

— Ну что же ты! — крикнул мне в окно запыленный водитель фуры, которая долго «кралась» за мной, приводя меня в некоторое замешательство, потому что мне все время казалось, что я могу упасть ей под колеса. — Я ж тебя специально не обгоняю — жалко, но ты уже совсем не едешь!

В ответ я скорчила рожицу и сплюнула на дорогу слюну, смешанную с песком. Тоже мне благодетель… Он нажал на акселератор и обрушил на меня очередной «водопад». Спасибочки.

Когда мы выехали к Тайшету, смеркалось. От нашего щегольского вида, от цветных курток и ярких мотоциклов не осталось ничего. Ничегошеньки. Все было покрыто толстым серым слоем пыли. Зачем, спрашивается, мы стирали одежду перед поездкой? Моя голубая ветровка превратилась в серенькую, застиранную тряпочку. Неужели я так и буду теперь в грязной куртке до самого конца путешествия?

Вы, наверное, решили, что свежая, яркая одежда — это пижонство, подтверждение статуса «крутого мототуриста», что это прихоть, чтобы больше быть похожими на иностранцев? Нет, это необходимость. Времена изменились, и на военную форму защитного цвета, как и на мотоциклы «Урал» уже смотрят с настороженностью. Камуфляж в быту — это олицетворение низкого социального статуса, а низкий статус — это почти всегда непредсказуемое, а то и вовсе неадекватное поведение. Это желание во что бы то ни стало утвердиться за счет другого, это опасность, которую чуют более благополучные люди. Мы это отлично поняли, в поездке по Хакасии.

Дело в том, что наша экипировка — камуфляж и кожаные черные косухи, была предназначена совсем не для курортной зоны. В этой одежде было хорошо покорять бездорожье в тайге. Военная форма вообще удобна для экстремального туризма. В ней тепло в холод и не жарко в жару. Её практически не нужно стирать — такое ощущение, что она сама очищается от глины, грязи и песка. Чтобы лишний раз не мыть голову, мы оба тогда коротко постриглись. У меня это вышло даже по пижонски, а вот Андрей промахнулся. Вернее, промахнулась парикмахерша, но расхлебывать—то пришлось ему. В общем, когда он смыл с себя укладку, которую ему зачем—то соорудили, оказалось, что он похож на заключенного. Единственное, что его еще как—то отличало — он не был таким худым. Последнее оказалось поправимо. В дороге он оброс, осунулся. Тогда мы здорово «попали» на серпантине за Красноярском. Вечерело, с неба, не переставая, лило, я замерзла так, что уже не могла ехать больше пятидесяти километров час. По—моему, от холода трясся даже мотоцикл. Мы долго не могли найти съезд с дороги и нашли его, когда уже стало темнеть. Через два десятка метров дорога закончилась крохотной поляной под сводом вековых сосен. Мы быстро раскинули палатку и уже хотели было нырнуть внутрь, как вдруг со стороны шоссе послышался шум машины — кто—то свернул с трассы и остановился, отъехав от дороги всего несколько метров. До ближайшего жилья было километров семьдесят, встреча с незнакомцами не сулила ничего хорошего, и поэтому Андрей, взяв топор, решил сходить посмотреть, кто там.

Оказалось, местный водитель, хорошо зная, насколько опасно останавливаться прямо на трассе и даже на обочине — красноярские сумасшедшие автомобилисты меньше чем сто пятьдесят по этому серпантину не ходили, съехал с дороги, чтобы проверить и долить масло.

— Как—то он странно себя вел, — растерянно сказал Андрей, вернувшись, — ну, говорит, как в лесу орехи? Есть? А какие сейчас с лесу орехи — июнь на дворе?

Я посмотрела на него и покатилась со смеху: стриженый под зэка, худой, заросший, в зеленых штанах химзащиты и в резиновых сапогах, в военном кителе типа «зеленка», в лыжной, защитного цвета шапочке, скатанной на уши, с топором и с бешеными от усталости глазами, он был похож на террориста—смертника, но никак не на бедненького, несчастненького мотоциклистика, который ой как боится встретиться в лесу со злым автомобилистом! Он посмотрел на топор, что—то сообразил, потом пошел мотоциклам — смотреть на себя в зеркало. И тоже захохотал.

Он хохотал, хлопая себя по коленкам, я каталась по почти сухой хвое перед палаткой. Смеялись до слез, до икоты.

— А я думаю, чего он на меня так странно посмотрел! И еще отвечаю: какая, мол, шишка, нет в лесу шишки… А он смотрит, как заяц на удава! Канистра с маслом дрожит. Быстренько так масло залил! А я думаю — во мужик устал, руки трясутся, как же он дальше поедет—то?

В Хакасии мы попали в самую натуральную курортную зону — пляжи по берегам соленых озер, палаточные городки, местные, торгующие пирожками. Красноярские пижоны на дорогих машинах, в прицепах которых стояли миникатера и гидроциклы. Дамочки в розовых шляпках небрежно тыкали из окна пальчиками: глядите, какие грязные эти мотоциклисты! Фу! Толчея на заправке у озера Шира — какой—то наглый юнец бампером выталкивал меня с заправки — и даже поверх своих темных очков глядеть на нас не хотел. Чувствовали мы себя среди довольно богатой, как нам тогда казалось, публики отвратительно. И поняли одно — чтобы не было так мучительно стыдно, надо все же потратить немного денег на приличную одежду для путешествий. По ней встречают.

Отлично. Теперь мы в своих дорогих куртках выглядели так же, как и раньше — черными и грязными.

Мы миновали Тайшет, когда смеркалось. Дорога здесь была превосходной. Было странно, когда среди этой разрухи вдруг попадались ухоженные участки асфальта — с заботливо нанесенной разметкой, всеми нужными знаками, и обязательными гаишниками, которые бдели даже сейчас, поздним вечером. Нас не остановили, мы остановились сами.

— Пойду спрошу, может, подскажут, где здесь заночевать можно. — сказал Андрей.

Здешние гаишники уже один раз помогали нам найти хорошее место для ночлега, может, повезет и на этот раз? Гаишник долго размахивал руками, что—то объясняя Андрею, и он вернулся назад нескоро.

— Где—то впереди сворот налево есть — там турбаза недорогая «Дом рыбака», там и заночуем.

Сворот мы наши нескоро. Раскисшая дорога уходила меж серых полей и квелых деревьев куда—то далеко в сумерки. Я посмотрела направо — вдоль дороги в темноте поблескивала черная стоячая вода. Наверное, здесь был рукав реки. Вода подтопила берега, и в тишине, взрываемой только шумом наших мотоциклов, тихо стояли черные деревья, погруженные в воду по пояс. Я присмотрелась — хватило бы небольшого дождика, и вода хлынет на дорогу и дальше — в поля. Если ночью пойдет дождь, нам не выбраться с турбазы. Я остановилась и посмотрела вверх — низкие облака цеплялись за верхушки тополей. Было тоскливо и одиноко. Звук «Тенере» уже почти растаял в вечернем воздухе.

Ждать пришлось долго.

— Ну, ты что тормозишь, — закричал Андрей, — я нашел турбазу, уже со сторожем переговорил. За пятьсот рублей можно снять домик.

Я поморщилась и жестом попросила его заглушить мотоцикл. Он повернул ключ, и на нас обрушилась тишина. Мне почему—то хотелось вот так вот посидеть, отдохнуть, послушать…

— Посмотри на воду, — попросила я Андрея.

— Ну, что?

— Ничего. Если ночью пойдет дождь, мы не выедем.

Андрей оглянулся вокруг.

— Не может быть, чтобы там не было другой дороги… Выберемся!

Я упрямо покачала головой.

— Не поеду!

Конечно, хотелось заночевать в домике, поставить мотоцикл куда—нибудь под навес, и ни о чем не думать, но опыт показывал, что предчувствия не обманывают. Дождь будет обязательно. Сильный или не очень — будет. Выезжать по затопленной дороге будет неприятно, еще неприятней будет, если здесь все затопит, как следует. Уж лучше палатка где—нибудь на пригорке…

Мы нашли место для ночевки через десять километров, свернули за густую лесополосу, немного проехали по влажной лесной дороге. Слева от нас был большой сенокосный луг. Мы поставили мотоциклы прямо на дороге, быстро, пока не стало совсем темно, установили каркасную палатку, скидали в неё вещи. Темнота сгущалась, но, несмотря на это, мы еще раскочегарили крохотный примус, вскипятили чаю.

Я не очень люблю ночевать в палатке. Если бы на мотоциклах была установлена сигнализация, мне было бы спокойнее, но Андрей не доверяет импортной электронике, и не хочет устанавливать хотя бы «ревун», который реагировал бы на изменение положения мотоцикла. Он считает, что электроника может «сглючить» где—нибудь в глуши. Поэтому по полночи я прислушиваюсь к тому, что происходит у палатки, и засыпаю обычно к утру. Через два часа меня будит Андрей, заявляет, что пора ехать, и никак не может понять, отчего я такая сонная и недовольная. Впрочем, один раз мое бодрствование пошло на пользу: кто—то хотел поживиться нашими вещами, и я услышала, как с «Урала» с коляской скручивают запаску. Запаску мы спасли, а Андрей шутливо приставил меня к картофельной медали «за спасение запчастей». Так что толк от моего бодрствования, конечно же, был, но давалось мне это тяжело — пока втянешься ехать и почти не спать…

А между тем, было в этих сумеречных бодрствованиях какое—то необычайное очарование. Запах хвои, травы, запах березы и росы был по ночам особенно сильным. Лесное отишие нарушал только писк комаров, и шум проезжавших по трассе машин. Этот звук рождался где—то далеко, задолго до приближения машины, — казалось, что его рождает ветер, несущийся вдоль трассы, дождевое небо или ночная поющая трава. Потом машина подъезжала ближе, и становилось понятно, что это просто шум двигателя, а потом она отдалялась, и её звук еще долго висел на дороге, постепенно растворяясь в охлажденном воздухе. А еще было слышно, как бьются залетевшие под тент палатки насекомые, как стрекочут крылышками мотыльки.

Один раз особо жарким летом мы остановились у кустов боярышника. Ночью я услышала какие—то странные звуки и никак не могла понять, откуда они идут. Я вышла из палатки и поняла, что это — бабочки. Огромные ночные бабочки, словно тяжелые бомбардировщики, то и дело слетали с листьев боярышника, кружились в воздухе, щелкая крыльями по жестким листьям, и снова, трепеща, садились на листья. Быть может, у них был сезон любви, а может, они что—то искали? Там шла какая—то своя, ночная, тайная, бурная жизнь. Она не предназначалась ни для моих, ни для чьих—либо еще глаз. Ночные бабочки исступленно бились в листьях, совершая какой—то свой загадочный ритуал. Торжественно звучали цикады. Я постояла в темноте, слушая этот безумный, слепой танец, и нырнула обратно в палатку.

Сейчас бабочек не было, не было и кустов боярышника, но по—особому уютно попыхивал примус, звенели комары, и ветер шуршал березовой листвой. Иногда он вдруг взвывал в кронах высоких черных сосен, тент палатки дергало, в лицо било холодным. Мы ежились, жались друг к дружке. Андрей вздремывал прямо над кружкой горячего чаю. Я подсвечивала себе фонариком, нарезала бутерброды. Пока пили чай, изо рта пошел пар. Потом мы убрали примус и кружки, Андрей подкатил мотоциклы поближе к палатке, закрыл рулевые замки, сцепил мотоциклы тросиком. Мы спрятали вещи в тамбур и нырнули в холодное палаточное нутро.

Кажется, не надо было покупать новую палатку. Раньше мы все время возили с собой большую брезентовую палатку. От дождя её приходилось накрывать полиэтиленом. Полиэтилен на ветру шуршал, бился о палатку, и мне мерещилась всякая нечисть. Чтобы её поставить, надо было обязательно залазить в неё с алюминиевыми колышками наперевес. Она верой и правдой служила нам на протяжении многих лет — на севере Байкала, в Бурятии, в Хакасии и в горах Алтая. Она была теплой. Или это только казалось?

Мы с головой нырнули в сдвоенный спальник, обнялись, и принялись ждать, когда станет настолько тепло, что можно будет снять с себя носки и термобелье.

Ветер снаружи шумел все сильнее, палатка временами дергалась, где—то над ухом саднил комар. Андрей уснул сразу, а я лежала рядом, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, в лесу, на дороге, и завидуя крепким нервам мужа. Ночь я провела в какой—то дреме: то и дело вскидываясь, когда мне мерещилось, что у палатки кто—то есть, или ворочаясь в боку на бок, потому что на жестком коврике быстро затекали бока. Каждый раз, когда я переворачивалась, холодный воздух снова проникал в спальный мешок, и снова приходилось накрываться с головой и ждать, пока воздух в мешке нагреется.

Под утро рядом вдруг зафырчал УАЗик. Он остановился, увидев на дороге наши мотоциклы, а потом объехал нас по лугу. Наверняка это были какие—то сумасшедшие охотники или рыбаки. Таки же «больные на всю голову», как и мы. А перед рассветом по тенту палатки умиротворяюще забарабанил дождь, которого мы ждали, и я наконец—то заснула…

Мы проснулись одновременно часов в девять, прислушались к редким каплям дождя, перевернулись на другой бок и снова заснули. Так негласно было решено, что лучше как следует выспаться после вчерашней гонки и подождать, — быть может, дождь прекратиться. Конечно, разумней было не нарушать сложившиеся традиции, и выехать пораньше, но вдруг нам обоим стало лениво, к тому же собираться под дождем неприятно, можно вымокнуть, поэтому было решено подождать.

С места ночевки мы выехали в одиннадцать. Забегая вперед, скажу, что в этом путешествии это стало печальной традицией. И кто знает? Быть может, в сложившейся ситуации это было единственно верным. Кто может сказать, что ждало бы нас на дороге, если мы выехали пораньше?

И все же надо было выехать раньше! — ругала я себя, когда мы подъехали к знаку «Опасный участок дороги — 3 км». Асфальта здесь не было. Все утро по размокшей глине шли фуры, и гнали свои залепленные скотчем по самую крышу автомобили рехнувшиеся на скорости перегонщики. Моему опечалившемуся взгляду предстала перемешанная глина. Точно на такой я и хлопнулась в последний раз. Словно застенчивый подросток, я стояла и смотрела на неё, в тщетной надежде, что эти «3 км» вдруг окажутся миражом, исчезнут, испарятся, пропадут, сгинут. И тишина заполняла ложбину, и слышно было только, как барабанят тяжелые капли дождя по шлему, по куртке дождевика, по мотоциклу. Я ощущала запах влажной глины, земли, запах мокрой листвы и травы. Капли дождя затекали по рукавам в перчатки. Впрочем, перчатки и так уже насквозь промокли. Когда они были у меня сухими во время дождя? Да не было такого!

Лужи пузырились, показывая, что ждать, в общем—то, нечего, и мне в очередной раз надо стиснуть зубы и повернуть ручку газа, доказывая, что «я это могу». Пока я раздумывала, Андрей скрылся за поворотом, потом вдруг вернулся. Он остановил «Тенери» рядом, приподнял стекло новенького итальянского шлема.

— Долго стоять будешь?

Я обреченно кивнула. Я готова была плакать. Я думала, что на эндуро будет легче, но оказалось, что падать с высокого мотоцикла еще страшнее. Особенно с японского — у него не было дуг безопасности, и он мог подмять под себя. Это я уже испытала на «Кавасаки». Единственный мотоцикл, на котором мне не страшно было падать даже на скорости — был «Уралом» — с него меня просто катапультировало, то есть я кувырком и почти безболезненно летела подальше от мотоцикла, а он уж совершал кульбиты без меня.

— Да… — я слизнула с губ капли дождя.

Андрей раздраженно махнул синей перчаткой у меня перед лицом.

— А зачем мы тогда покупали такую дорогую резину?

Я продолжала с отчаянием смотреть на дорогу.

— Она ведь создана специально для этого! Смотри — она превосходно держит! Да и мотоцикл сделан для грязи! — Андрей непринужденно развернул мотоцикл прямо на склизкой глине, поддал газу и побросал мотоцикл по дороге, привстав на подножках. Он даже ласточку сделал, чтобы убедить меня.

Ему—то что: он с мотоциклом, как монгол с лошадью: ухватил за гриву и айда на спину, даже седла не надо. Он и запрыгивает на свою «Тэнэру» сходу, словно бы и не касаясь подножек.

Меня убедило не это, хотя и это тоже. Просто мне как—то уже надоело стоять посередине дороги, чувствовать, как с шлема за ворот стекает ледяная вода и слушать дождь. Ехать ведь все равно надо было…

Как оказалось, резину мы купили отличную, она волшебным образом держала мотоцикл на глине даже лучше, чем на песке. Заднее колесо было словно приклеено к дороге. Но все—таки я вздохнула с облегчением, когда «три кэмэ» наконец—то остались позади. Но радоваться было рано — дорога с каждым годом становилась все хуже и хуже, и такие разбитые участки то и дело попадались нам на пути почти до самого Красноярска. Я осторожничала, вцеплялась в руль, со страху путала передачи, но все же ехала вперед.

К Красноярску мы были похожи на два комка грязи.

Весь день мы ехали под дождем. Мало приятного, если при этом не знаешь, где будешь ночевать. Тянущийся за фурами шлейф воды и грязи залеплял стекло шлема, мокрой пылью покрывал одежду и мотоциклы. Весь день были только серое, блестящее от воды шоссе, хмурые тучи, жиденький, противный дождик да словно лакированные автомобили, что проносились мимо нас по дороге. А еще был холод. Стекло шлема запотевало, мне приходилось поднимать его, и капли дождя ледяными иголками нестерпимо кололи лицо. Перчатки я отжимала на каждой остановке, но это помогало ненадолго — через пять минут они снова были мокрыми. Мы все время поглядывали на небо, стараясь найти в нем хоть какие—нибудь признаки того, что дождь не навсегда, но отчаяние настигало нас, потому что от горизонта до горизонта все было затянуто тучами. Палатку в такую погоду поставить, конечно же, можно. Можно даже ухитриться и сделать так, чтобы вещи остались сухими, пока мы будем устраивать бивуак. Но тут нас настигла еще одна беда: вдруг обнаружилось, что дождевики промокают.

Это была катастрофа.

Дело в том, что мы в первый раз поехали, не взяв с собой уродливые, зато проверенные временем и испытаниями серо—зеленые костюмы химзащиты, а взяли пижонские балоневые дождевики. Дождевики были черные со светоотражающими полосами. Но дело было даже не в этом — беда была в том, что привычные к надежной химзащите, мы не взяли с собой второго комплекта одежды, а значит, ночевать в палатке мы могли, но спать пришлось бы в нижнем белье, а высушить вещи вообще было бы невозможным. Попробуйте с утреца напялить на себя мокрую одежду, и вы сразу же поймете, о чем я говорю. Особенно, если ночью плюс три градуса!

То, что дождевик промокает, я стала подозревать давно — появилось ощущение, что сижу в луже. Дождевая вода стекала с бака, и попадала… Как бы это помягче выразиться… Прямо в шов. Но окончательно мы убедились в этом в кафе за Красноярском: на крылечке Андрей решил снять дождевик — неудобно было заходить внутрь в заляпанных дорожной глиной костюмах. Он быстро стянул с себя балоневые штаны, и так же быстро натянул их обратно, оглядываясь. Кажется, никто не видел. Ну, что сказать? Штаны промокали по шву, джинсы тоже были по шву мокрые. Создавалось впечатление, что мотоциклист забыл надеть памперс!

— У тебя то же самое? — спросил он.

Настала моя очередь проделать эту нехитрую операцию.

Я кивнула. Снимать балоневые штаны было нельзя. Мы ужинали в полном молчании, сидя в теплом кафе в мокрых брюках. Я не могла согреться.

— Может, вернуться в Красноярск? Купить что—нибудь? — предложил Андрей, уже зная, что я откажусь.

Надо было заехать в незнакомый город, найти гостиницу — а цены здесь наверняка бешеные, найти ближайшую стоянку, оставить там мотоциклы, перетаскать в номер вещи. Потом утром непонятно где и как искать какие—то магазины… Еще час — и стемнеет. Что мы в темноте найдем?

— Давай переночуем в кемпинге. Обсушимся, согреемся, там видно будет.

— Давай… — устало согласилась я.

В общем—то, мы были неправы: если не везет, надо сделать остановку и постараться исправить ситуацию, пока она не стала патовой. Надо было вернуться в Красноярск и найти—таки в чужом городе нужный магазин со снаряжением. Но нас гнала вперед мысль о том, что от циклона мы уйдем, надо только добраться до Кемерово, да уйти по трассе Новокузнецк — Барнаул на юг… Уйдем от дождя, а там можно будет и в магазин заехать. В кафе мы ловили на себе недовольные взгляды официанток и клиентов. Клиентами здесь были в основном «дачники», как их называл Андрей, то есть те, кто решил ехать до места отдыха на автомобиле. Чистенькие и аккуратные, в коротеньких шортах, в ярких футболочках выходили они из до блеска намытых дождем минивэнов и седанов и недовольно косились на нас. Я еще раз посмотрела на наши забрызганные грязью штаны, на облепленные глиной мотоботы. Да уж, видок!

Официантки посматривали на меня с особой ненавистью, уж так мне казалось. Да так оно и было. Это была своеобразная расплата за красивого мужа. Когда Андрей заходил в кафе, они вдруг как—то вскидывались, глазки загорались, губки сами собой складывались в обворожительную улыбку. Но потом их взгляд натыкался на меня, и улыбка превращалась в гримасу. И особенно это вдруг стало заметно сейчас, когда на мне было надето столько всего — и свитер, и куртка, и дождевик… Когда я стаскивала шлем, волосы торчали дыбом, лицо было испачкано, руки в грязи, ведь, нет—нет да и залезешь куда—нибудь на мотоцикле пальцами — проверить и пощупать, все ли нормально. Отмыться с помощью серенького обмылка и холодненькой водички из деревенского рукомойника было невозможно. Так что вид у меня был еще тот, это верно. Но хуже было то, что сейчас на нас с явным непониманием смотрели и мужчины.

Плевать!

— Поехали дальше! — меня вдруг охватила злость от очередного нахального взгляда, я отодвинула кружку с остывающим чаем, быстро вышла из кафе и пошла к мотоциклу, на ходу надевая шлем и перчатки. Андрей расплатился и пошел следом.

И мы поехали дальше. Холодный ветер нес по трассе обрывки мокрой листвы, горизонт вдруг сузился до границ темнеющего леса. Все машины шли в город, нас обгоняли только редкие запозднившиеся перегонщики. Они всегда спешили.

Все оказалось непросто. Из—за «дачников» кемпинги под Красноярском были переполнены, и в ближайшей придорожной гостинице были свободны только номера «люкс».

— Две тысячи рублей за ночь, — сообщил Андрей, вернувшись, — не хочешь? Вот и я не хочу. Ты еще можешь ехать?

— Ы—гы, — зябко выдохнула я, покачала шлемом и ткнула в кнопку стартера.

Печальной была эта дорога. Дождь то приостанавливался, то приспускал с новой силой. Вообще—то я люблю ездить в дождь, в этом есть и азарт, и задор. И не беда, что насквозь промокают перчатки и бандана, прикрывающая лицо. И не беда, что температура воздуха сразу же опускается до девяти—десяти градусов, и ты через полчала начинаешь трястись от холода. И не беда, что вода из—под колес машин заливает стекло шлема, и ерунда, что густой шлейф из грязи, тянущийся за фурами залепливает очки, и ничего не видно на дороге, а фары автомобилей расплываются радужными неясными пятнами — ведь через два—три часа ты будешь в гараже, а потом — дома! Дома, где горячая вода, и дымящийся кофе, где сухие шерстяные носки и пушистый плед. Где телевизор и компьютер, где любимые книги и настольные лампы — и предвкушение теплого дома лишь заставляет более остро чувствовать каждый момент рискованной поездки. Обычно дождь нас заставал на перевале горного серпантина, ведущего в Култук, до Байкала. Андрей просто кайфовал под дожем — он наслаждался каждым моментом, с удовольствием оттормаживался перед поворотами, добавлял газа, входя в крутой вираж, рискуя, заваливал мотоцикл на бок или с упоением вылетал на обгон…

Сейчас все было по—другому. Впереди ждала неизвестность. Впереди были дождь, холод, промокшие вещи и отсутствие ночлега. А еще была надвигающаяся ночь, которая с каждой минутой подступала ближе и ближе. Стало так холодно, что стекло шлема запотевало уже все время. Запотевали и очки. Мне приходилось то и дело протирать их мокрыми перчатками, держа одной рукой рукоять газа. Шоссе опустело. Все стало серым: дорога, уходящая вдаль, обочины дороги, и с каждой секундой все больше темнеющий лес…

Пока руки держат руль, ехать можно: странно, но за рулем мерзнешь намного меньше, чем пассажиром. Вернее, не так: мерзнешь так же, но замечаешь меньше. Намного меньше. Вообще, степень замерзания мотоциклиста может быть разной — как правило, сперва замерзают руки. И еще от холодного дождя и ветра мерзнет лицо. Это ерунда, когда замерзают только руки и лицо. Это значит, что ты можешь ехать вперед бесконечно долго, ведь все остальное в тепле. Потом замерзают ступни. Если ты в обычных резиновых сапогах, это происходит довольно быстро. Но если в хороших мотоботах с гортексом, то ступни могут и не мерзнуть, тогда замерзают колени и выше — бедра. Потом холод начинает потихоньку, исподволь пробираться за воротник куртки, ползет по спине, сквознячком, с каплями воды забирается в рукава. Ну а потом обязательно отмерзает пятая точка. Во—первых, потому что она все время находится в контакте с холодным и мокрым сиденьем. Нет ничего хуже мокрого сиденья, поверьте мне, и каждый раз, когда я вижу, как сиденье мотоцикла покрывается каплями дождя, мое сердце натурально обливается кровью: ведь иногда ехать приходится и без дождевой защиты… А, во—вторых, потому что пятая точка затекает от долгой езды. Так же, как и ноги. Но даже и это еще не конец света. Настоящий холод наступает тогда, когда твое тело сотрясает первая дрожь. Вот тогда замерзание уже ничто не может остановить — это вопрос времени. Самое интересное, что до этого момента сам процесс замерзания еще можно как—то контролировать — не позволять своему телу замерзнуть окончательно, стараться как—то сохранить тепло, но после того, как тебя начнет трясти — контроль пропадает полностью. И уже вопрос времени — как долго ты еще сможешь вести мотоцикл, прежде чем руки перестанут держать руль…

Конечно, все это еще зависит от того, насколько ты сильно устал, или насколько хорошо выспался, или как давно в последний раз ты ел и пил что—нибудь горячее. Но результат всегда один — через час, через два или через четыре ты замерзаешь настолько, что тебе уже все равно, что происходит вокруг. Сначала падает скорость: сперва просто потому, что ехать быстрее невомготу, потом — потому что отупевший мозг не успевает обрабатывать информацию, и ты, понимая, что лучше сбросить скорость, начинаешь ехать еще медленнее. Потом, после многих часов тупого «пиления» ты вдруг понимаешь, что стало трудно укладывать мотоцикл в поворот, что руль тебя уже не слушается, а для того чтобы просто тронуться с места, приходиться прилагать неимоверное усилие. На последней стадии мотоцикл начинает вилять по дороге, и ты начинаешь засыпать прямо за рулем. Что происходит дальше, я не знаю. Обычно нам удавалось на этой последней стадии дотянуть до дома. А вот уставать так, чтобы не суметь войти в дверь, я уставала! Ощущение не из приятных…

Это было… Забавно, но это было именно тогда, когда мы возвращались с Алтая в прошлый раз!

Тогда мы тоже ехали под дождем два дня, большинство вещей промокло, и мы выехали к Тулуну уже вечером и поняли, что ночевать в поле в мокрой палатке выше наших сил. И поехали ночью. Мы и проехали—то тогда километров семьсот, не больше, но ехали на «Уралах», да и дорога в этом месте, если вы помните, не очень хорошая, так что устали мы так, как никогда не уставали. И я уснула где—то за Усольем, но вовремя проснулась, потому что мотоцикл не ложился в поворот… И невозможно было не уснуть, потому что не на чем было сосредоточить внимание — ехали в темноте. И все, что я видела тогда — это тлеющий огонек стоп—сигнала «Урала» с коляской, на котором ехал впереди Андрей…

Но самое плохое, что можно сделать, когда замерзаешь окончательно — это остановиться. Тогда становиться холодно так, как не было до этого не разу. И начинает бить самая крупная дрожь, которую невозможно унять…

Так что лучшее, что можно сделать, если замерз, а остановиться негде — это ехать. Ехать, пока ситуация не разрешиться сама собой, или пока ты не упадешь от усталости.

Сейчас все было не так уж и страшно, мы замерзли еще не так чтобы очень, зато здорово устали, и я совсем не помнила, чтобы после Красноярска были еще кемпинги. На дорогу медленно наваливалась ночь. Шоссе вышло куда—то на равнину, по сторонам тянулся лес. Ехали мы с каждым часом все медленнее и медленнее, и ничто не отвлекало от мыслей. Только холод, да запотевшее стекло новенького финского шлема. Наверное, финского. Теперь такое время, что я ни в чем не уверена. Тем более в том, откуда продавцы привезли этот шлем. Он почти точно такой же, какой был у меня до этого — открытый черный шлем с закрывающимся стеклом. Это хороший шлем — он отлично сидит на голове, стекло защищает лицо до самой шеи, есть даже специальные подушечки, которые защищают уши, но все же он не рассчитан для такой температуры.

О шлемах я могу написать монографию. Нет, даже не о шлемах, а о влиянии шлема на физическое состояние, здоровье и жизнь мотоциклиста. Точно. Хотя у меня их было немного. Мотоциклисты обожают друг другу рассказывать о мотоциклах, которыми владели. Для них это сродни хвастовству донжуанов. На меня же рассказы о штампованных японских мотоциклах с труднопроизносимыми названиями наводили скуку. Чего о них говорить? На них ездить надо! Поэтому я могу вспоминать только о шлемах.

Ну да, самым первым был полиэтиленовый черпак. Ездила я тогда осторожно, и поэтому почти ничего не могу сказать о его защитных свойствах — я в нем не падала. Подозреваю, что никаких свойств и не было. Ровно как не было комфорта, и от простуды он не спасал: он просто легоньким ведерком болтался на голове, загораживая обзор и не давая как следует посмотреть вокруг. Кто и когда разработал это чудо советской экипировки, история умалчивает, но я догадываюсь, что главное, о чем думал человек — это о дешевизне.

Потом я себе купила китайский гермошлем. О, это была настоящая мечта! Красный, блестящий, с замечательным синтетическим «фартучком», защищающим шею от дождя и ветра. Ну, конечно же, он был мне велик, и мне пришлось подклеивать вставки из мягкой резины, чтобы он хоть как—то держался на голове! Ну, конечно же, он весил чуть ли не два с половиной килограмма, и однажды, когда где—то в Иркутске на объездной я попала в яму, и мотоцикл тряхнуло, я отчетливо услышала, как хрустнули шейные позвонки. Защищал ли он голову? О, да! А еще при падении он перевешивал все тело, и я падала, тормозя об асфальт именно шлемом! Я помню, когда на нем появились первые царапины! Это была трагедия! Эти страдания никогда не сравнятся с жалкими страданиями владельцев поцарапанных «Лэнд Крузеров» и «Порше», ведь купить такой второй шлем было невозможно! Что я в нем видела? Да, пожалуй, ничего. Мне очень повезло, что я осталась живой в тот сезон — просто шесть лет назад на дорогах еще не было столько машин, и водители как—то более менее уважительно относились к сумасшедшему мотоциклисту, который перестраивался на дороге, как ему вздумается. А как ему надо было перестраиваться, если в китайском шлеме я, словно зашоренная лошадь, видела только то, что было впереди, а зеркалА на моем мотоцикле все время на ходу отворачивались? Я испытала огромное облегчение, когда Андрей подарил этот шлем кому—то из знакомых мотоциклистов — шея у того была покрепче моей.

А я с облегчением купила себе аккуратный черный открытый шлем какого—то совместного предприятия и благополучно отъездила в нем почти пять лет. Шлем мне попался с характером: ну, во—первых, под него надо было надевать шапочку, иначе можно было обморозить уши! Во—вторых, он пел. Я не шучу.

— Уи—уи—уи—ую! — тоненько начинал выводить он, стоило только приподнять стекло. — Уи—уи—уи—ой!

Сколько раз мне становилось не по себе от этого тоненького подвывания, не перечесть. Едешь вот так вот, в ночи, едешь неизвестно где, неизвестно, что тебя ждет за новым поворотом, и вдруг слышишь бормотание:

— Уй — ё—ё — уй — ё—ё… Уй—бур—бур—бурлым—ё–ё…

И начинаешь прислушиваться, присматриваться — может, на обочине кто—то стоит? Может, слышишь обрывки чих—то разговоров? Думаешь—думаешь, а потом ветер как—то по особенному сыграет пластиковым стеклом, и бормотание прекращается. «Тьфу ты, нечисть! — плюнешь в сердцах, — Что б тебя!» Тут главное не плевать на самом деле. В шлеме с закрытым стеклом это, знаете ли, чревато.

Это стекло на чудо—шлеме было утроено хитро: оно тщательно собирало весь поток холодного воздуха и направляло его точно в нос. Не выше и не ниже.

— Как ты в нем ездишь? — спросил меня Андрей как—то после того, как позаимствовал шлем для поездки поздней осенью, — в нем холоднее, чем в моем открытом!

Сам он все время ездил в одном и том же открытом белом шлеме с красными и синими наклейками. Без наклеек шлем был бы совершеннейшим яйцом! Да он и так был похож на яйцо.

Зато мой шлем тщательно оберегал голову при падении. А уж нападалась я в нем всласть! И на асфальте, и на песке, и на гравийке. Тормозила по—прежнему головой, и шлем вскоре приобрел боевой «раскрас» — шрамы украшали его вдоль и поперек. Даже тонированное стекло было шрамировано. В тот раз я упала на асфальте, на серпантине. Я помню, как отчетливо видела приближающийся к моему лицу асфальт и даже где—то успела понять, что при такой встрече с дорогой от моего лица ничего не останется. Но ничего я не могла в тот момент поделать — земное притяжение было сильнее. И тут произошло необъяснимое — несмотря на то, что падала я, как мне казалось, точно лицом вниз, первым в асфальт почему—то ударилось правое плечо. От удара стекло шлема захлопнулось, и в следующее мгновение приняло на себя удар об асфальт. Так мое лицо осталось целым, а на стекле появились глубокие борозды. Впрочем, это не мешало мне видеть — ведь уже в первый сезон стекло было исцарапано так, что ни один иностранец, наверное, не стал бы в нем ездить. Но русский человек может приспособиться ко всему, ну, я и приспособилась, так что царапины мне почти не мешали. Насколько мутным было стекло, я поняла лишь тогда, когда купила вот этот финский шлем. В первую же поездку я через стекло несколько раз пыталась почесать нос — забывала, что стекло опущено. Вот это да! А ведь шлем—то был не из самых дорогих!

Шлем хорош необычайно, но все же это просто шлем. Похоже, что в такую погоду одетой под него банданы маловато. И еще невозможно как следует отрегулировать стекло: поднимаешь его повыше — и дождь начинает сечь губы и подбородок, затекает за ворот, опустишь пониже — запотевает. А вытереть его как следует на ходу нет никакой возможности! Я удрученно вздыхаю, от чего стекло тут же покрывается туманом, просовываю пальцы под стекло, кое—как вытираю. Уже совсем стемнело. Фара на «Артесии» получше, чем на «Урале», но луч бьет вперед и вдаль и рассеивается где—то далеко впереди. Забыли отрегулировать. В темноте я ориентируюсь по белой линии разметки, но иногда она пропадает, и тогда приходится высматривать край асфальта.

Или вот еще можно написать целую диссертацию о бандане, байкерском платке, который можно купить, а можно просто сделать из подходящей тряпочки. Бандана может сгодиться на все случаи жизни. Её можно повязать на голову и ходить по городу, пижонски намекая всем о том, что ты вот такой непростой человек, а можно повязать в прохладную погоду под шлем, вместо подшлемника. В холод можно повязать её на лицо, словно киношному ковбою, — становится намного теплее. Её можно использовать как повязку или жгут, на худой конец, ею можно протереть зеркала, или фару, вытереть со лба пот или оттереть с ладоней глину. У меня за всю мотоциклетную жизнь было две банданы, и обе были мне подарены. Одна с символом «Металлики», а вторая — с символикой «Харли Дэвидсона». Думаю, если я их не потеряю, они прослужат мне еще много, много лет. Одну я обычно повязываю под шлем, вторую — на лицо. Даже подшлемник не изменил эту привычку. Теперь я вяжу на голову сперва бандану, потом натягиваю подшлемник. И вперед! Если дождь короткий, бандана на лице помогает сохранить тепло, но если затяжной, как сейчас, то её приходится снимать, потому что от мокрого платка лицо мерзнет сильнее, да и шлем запотевает намного быстрее, ведь дыхание уходит наверх, прямо под стекло шлема…

Посверкивают в луче фары капли дождя, радужными кругами расплываются фары встречных машин. Они слепят, застилают огненным светом глаза. Надежда только на мотоцикл — он должен вывезти из любой ямы и любого ухаба. Это ж все—таки эндуро. Я держусь настороже, все время сжимаю рукоятки руля, мало ли что попадется на асфальте. Дорога каждый год меняется, и там, где вчера был ровный асфальт, сегодня может быть разрытая ремонтниками яма. У нас все ради людей. Наконец, основательно замерзнув, мы останавливаемся — размяться и перекинуться парой слов.

— Где мы? — я слизываю капли дождя с губ.

Андрей подходит ближе, машет рукой, показывая, что в шлеме он не слышит меня. Светоотражающие полосы на дождевике вспыхивают и гаснут в свете фар.

— Что!?…

— Где мы? — кричу я.

— Да не ори ты!.. Тут, помнишь, где—то село было такое со смешным названием Козулька? Там еще пост ГАИ был? Ну? Может, доедем до поста, там спросим у гайцев? Должна же там где—нибудь быть гостиница или постоялый двор…

Козулька?.. А—а, как же помню! Перед ней по трассе, с другой стороны деревня стоит, с дороги видно красивый старинный заброшенный храм. За храмом там чудо—источник с железной водой. Рядом все кроваво—красное от железа. А прямо в храме валялись тогда в грязи жирные белые свиньи… Эту страшную картину разрухи я буду помнить всегда. А пост ГИБДД? Был ли там пост? Кажется, был…

Делать нечего, надо ехать. Я, в который уже раз, выжимаю толстые перчатки, снова надеваю их, кое как сажусь на мотоцикл — мотоботы в грязи, перекинуть ногу мешают сумки, не хочется мазать глиной сиденье. Впрочем, дождь потихоньку отмывает от мотоциклов да и от нас всю скопившуюся за первую половину дня грязь… Хоть что—то хорошее… Завожу мотоцикл, отпускаю сцепление, заднее колесо слегка пробуксовывает по намокшей обочине…

Рано или поздно под дождем пропадает хоть какой запал, и любой оптимист постепенно впадает в уныние. Мы нашли кемпинг в тот самый момент, когда окончательное уныние еще не наступило, но было уже очень близко. Это случилось в три часа ночи. В небольшом двухэтажном здании на первом этаже располагалось кафе, на втором — комнаты. Под навесом на улице какие—то парни жарили шашлыки. Запах дождя смешивался с аппетитным запахом дымка и подрумяненной мясной корочки. У меня просто слюнки текли, пока я ждала, когда Андрей выяснит, есть ли номера. Парни между тем как—то очень активно заинтересовались мотоциклами. Они оставили шашлыки на мангале, обступили мотоциклы и стали бурно обсуждать и сами мотоциклы, и снаряжение.

— Да, издалека прут, — подытожил один из них. — Эй, мужик, откуда идете? — наконец окликнул он меня.

Что мне было делать?

— Из Ангарска! — пробасила я в ответ.

Они переглянулись и ушли.

Ну, и ладно…

— Номер есть, — сообщил Андрей, вернувшись. — Восемьсот пятьдесят рублей. Душ отдельно, туалет отдельно. Стоянка — вон. Отвязывай сумки.

С трудом мы отстегнули всё намертво прикрученное к мотоциклам снаряжение, перетаскали по крутой лестнице на второй этаж. Пожилая администраторша с сожалением смотрела, как мы топаем грязными мотоботами по чистым коврам и половикам. Скидав мокрые, грязные сумки в угол просторного четырехместного номера, мы посдирали с себя дождевики, мокрые джинсы, термобелье, наконец—то надели те немногие сухие вещи, которые остались, и по очереди пошли отогреваться в горячий душ. Мы бы залезли туда вместе, так замерзли, но табличка на двери гласила, что вдвоем! категорически! нельзя!

— Это чтоб разврата не было, — так объяснил табличку Андрей.

Зато здесь были чистые простыни — прачечная находилась как раз напротив нашего номера!

Плотно поужинав, мы стали разбирать сумки и развешивать вещи для просушки по всему номеру. За окном хлестало.

— Да… — Андрей отдернул штору, посмотрел на освещенный мокрый двор, — влипли…

Мне оставалось только согласиться с ним. Влипли, так уж влипли. По полной. Впрочем, где наша не пропадала?

Мы одновременно пожали плечами, посмотрели на часы и разбрелись по кроватям. У каждого из нас в эту минуту в первый раз закралось сомнение, что мы знаем, что делаем.

Зачем мы ехали именно на Алтай? Все очень просто — в прошлый раз там была сказка: жара, такая, что двигатели наших «Уралов» плавились, а Андрею приходилось привставать на подножках, чтобы ветер из—за щитка хоть как—то охлаждал разгоряченное лицо. Синее—синее небо над головой, такое глубокое и высокое, что и не верилось, простор ярко—желтых песков, рыжая степь, фиолетовые, сияющие снегом горы на горизонте. Нависающие над скалами ледники и кислотные зеленые озера в горах, серые, мутные реки на сверкающих, как лед, белых каменных ложах — это нельзя было забыть. Мы литрами пили сладкий грушевый напиток, на остановках Андрей учился играть на алтайском камусе, а по вечерам пили чай со здешним, душистым, таким, что сводило скулы от одного только запаха, медом. Мы вернулись тогда домой, объеденные миллионами комаров, обуглившиеся от близкого горного солнца, пропахшие горными травами и запахом бензина. Мы вернулись уже чуточку печальными, потому что знали — Алтай остался уже где—то далеко позади…

Наверное, мы поехали туда еще раз в надежде повторить сказку, еще раз почувствовать очарование, которым были охвачены оба целый месяц. Увидеть еще раз тот странный, песчаного цвета пик возле Ини, и белые пески Ташанты, и скалы над тусклым жемчугом Чуи… Мы уснули, убаюканные собственными мечтами, а над гостиницей всю ночь неслись и неслись черные, рваные тучи…

Глава четвертая

И не введи нас во искушение…

— Слышали прогноз погоды? — первым делом спросил Андрей утром у администраторши.

— Плюс десять—тринадцать, дождь, — не задумываясь, ответила она.

Мы с отчаянием смотрели за окно — дождя не было, но все вокруг было серо, мокро, тускло и неприглядно. Мы быстро, но весьма плотно позавтракали, оделись в просохшую одежду и, ловя на себе удивленные взгляды, снова перетаскали вещи вниз. Андрей подогнал мотоциклы со стоянки, и мы сначала смазали цепи, а потом навьючили наших лошадок. Все время нас критически разглядывали вальяжные, сытые «дачники». Они выходили из дверей кафе, сыто отрыгивая, ковыряясь в зубах кто зубочисткой, а кто и вовсе — пальцем, с презрением смотрели на грязные мотоциклы и заляпанные переметные сумки. Дамочек брезгливо передергивало, ведь они ненароком могли запачкать свои розовые брючки о наши сумки.

— Во придурки… — так и слышалось за нашими спинами, однако никто так и не решился сказать это вслух, так, чтобы можно было вызвериться в ответ.

Мы выехали, не ожидая от погоды ничего хорошего. Ничего хорошего мы уже не ожидали и от попутчиков. Гусь свинье, как известно, не товарищ.

Все равнины после Красноярска пролетели за несколько часов. Ачинск, Боготол, Мариинск. Сухими мы оставались только первые пятнадцать минут. Потом пошел дождь, и мы снова вымокли. Однако днем было не так холодно, как ночью, и мы ехали, стараясь нигде не задерживаться. Ближе к Кемерово машин стало больше. И тут я в полной мере ощутила, что значит ездить на японском мотоцикле. Дело в том, что на «Уралах» мы всегда или почти всегда ездили чуть—чуть медленнее, чем все остальные, кого приходилось встречать на дороге. Нас обгоняли — иногда нахально стараясь «подвинуть», иногда всем своим видом показывая, как мы тут всем мешаем, однако «Уралы» наши смотрелись настолько внушительно, что большинство предпочитало держаться подальше. А тут мы оказались в самой гуще событий. Мотоциклы спокойно шли сто десять — сто двадцать, при желании их можно было раскочегарить и до ста тридцати километров в час. Быстрее — уже не хватало реакции отслеживать меняющуюся на дороге обстановку. Ведь все остальные тоже неслись со скоростью сто десять—сто двадцать, а то и сто пятьдесят километров час. И теперь мы оказались не мешающимся под колесами «старичками», но конкурентами, которых нужно было во что бы то ни стало обогнать! Более того, мы были мотоциклистами, а значит, на нас можно было, да и нужно было как следует отыграться, ведь мы были беззащитны перед металлом автомашин, следовательно, были более осторожными.

Наверное, тут надо рассказать об отношениях между автомобилистами и мотоциклистами вообще. И если отслеживать возникновение мифа о «плохом, грязном байкере», то без подробного анализа именно этих отношений не обойтись. Я к анализу не склонна, я — человек эмоций, поэтому могу сказать немного — никогда, ни разу в своей жизни я не ощущала со стороны автомобилиста нормального отношения. Желание выпихнуть, подвинуть, подрезать, одернуть, показать, кто на дороге хозяин, в общем, желание убить тебя во что бы то ни стало — вот основа отношения владельца машины к мотоциклисту. Вы думаете по—другому? Ну—ну. Тогда оставьте тепленький салон и сядьте на мотоцикл хотя бы на пару недель.

Причина этого отношения неизвестна. Страх? Я — не байкер, не мужчина, я не представляю опасности даже для самого неуверенного или слабого из них. Но все же они меня боятся. Боятся и ненавидят. За что? Я не знаю. Но меня выталкивали с дороги, когда я только—только начала ездить, и моя скорость не превышала пятидесяти километров в час, меня притесняли, когда я уже, осмелев, иногда даже слишком, гоняла за «соточку». Сейчас эта ненависть достигла апогея. Я стала потихоньку притормаживать, когда поняла, что «Тойоты» и «Ниссаны» проносятся мимо, задевая рукав моей крутки зеркалами.

Наверное, немалую роль играла зависть. Помню, как с сожалением смотрел на наши мотоциклы совсем еще молоденький сосед по гаражам. Он качал головой:

— Эх, мне бы такой! Да только не могу я так… Поездил как—то раз, не могу. Опасно. Везде столько машин! И все носятся, как ненормальные.

В общем, я думаю, отрицательное отношение появлялось не столько из—за зависти материальной, мол, у меня всего—то десятилетняя иномарка, а парень, вон, мотик себе позволить может! Они сразу представляют себе, что к этому мотоциклу у тебя обязательно есть джип, и квартира, и загородный дом, и красивая жена. Ведь, по их представлениям, позволить себе мотоциклы могли только те, у кого все это уже было. Они и знать не знали, что можно голодать, но ездить! Неприязнь возникала еще и от засвисти к тому, что мотоциклист, по соображению автомобилиста, был «оторвой», ненормальным, тем, кто мог позволить себе жить не как надо, не как диктуют условия, не как требует жена, а так, как ему самому этого хочется. И быть может, тут—то и появлялась ненависть — ненависть к человеку, который может делать то, что тебе недоступно.

В разных умных книжках говорилось о том, что мотоциклист должен контролировать мотоцикл, а не наоборот. Это говорилось не об «Уралах». Потому что «Урал» никогда ни к чему седока не провоцировал и не мог этого делать в силу своих ограниченных возможностей. Ну, не создан он для езды! Он создан для дефилирования. Медленного или не очень, красивого или нет, неважно. Но гоняться на нем с другими машинами нет никакого смысла — вы проиграете. Тут же ты сразу понимал — могу! А если «могу» уже есть, то сразу же появляется «надо». Наверное, автомобилисты чувствуют то же самое. А еще они не могут быстро ехать по ямам, и все время тормозят в поворотах! К обеду ненависть стала обоюдной. Я нахально сигналила, если мне мешали проехать, и грозила кулаком вслед, если меня подрезали.

— Разойдитесь, морды! — орала я, что есть мочи. — Шевелитесь, толстые, все равно не разъедетесь здесь! А вот я — проскочу! По обочине! Видали? Вот вам! Вот так! И вот так еще!

Андрей вытворял то же самое где—то далеко впереди. Злость, пришедшая на смену вчерашнему унынию, заставляла нас ехать вперед быстрее, быстрее, еще быстрее! Сверху лило не переставая, вода растекалась по стеклу шлема, размазывая автомобили в темные пятна. Руки и ноги окончательно замерзли. А перед Кемерово меня бортанул какой—то тип на грузовой «Газели».

До города было недалеко, и поток машин вдруг стал довольно плотным. Я заметалась, зажатая со всех сторон — обогнать впереди идущий рослый джип не удавалось, сзади напирали, кто—то нахально обошел меня справа…

Дорога в этом месте поворачивала направо, я же шла, держась осевой линии — так мне было хоть что—то видно. Но в повороте, чтобы рассмотреть, есть ли на встречной полосе машины, мне пришлось сместиться к обочине, чтобы выглянуть из—за вереницы автомобилей. Ехавший сзади на «Газели» чудак решил, что… Впрочем, я не знаю, что именно он решил — что я ему добровольно уступаю дорогу, или что я решила просто взять, да и съехать с трассы под обрыв, но он поддал газу, и я вдруг поняла, что на меня надвигается белая стена «Газели». Уходить в сторону я начала загодя, зная по опыту, что многие водители не чувствуют габаритов своих машин. Белое вдруг придвинулось близко—близко, так, что я внезапно ощутила дыхание смерти, как бывало уже не раз — порыв чего—то холодного, а потом — словно кто—то невидимым жестким крылом отстраняет, отводит тебя в сторону — в первый раз такое было, когда где—то в Иркутске на оживленной трассе вдруг из—за автобуса вынырнул несущийся на бешеной скорости УАЗик, а я, растерявшись от неожиданности, просто стояла и смотрела, как приближается ко мне его боковое, прикрепленное на черном, изогнутом кронштейне зеркало — оно было как раз на высоте моей головы. И тут — кто—то твердой, холодной рукой словно провел черту между ним и мною. Словно вдруг между нами оказалось невидимое бронированное стекло, — и УАЗик пронесся мимо, истерично сигналя, и водитель орал что—то матерное…

Мне не удалось уйти от удара совсем. Я почувствовала, как бешено крутящееся колесо «Газели» толкнуло меня, как её шина, сильно, жестко, словно мельничный жернов, прошлась по моему мотоботу. Ботинок прижало и переставило к двигателю, заднее колесо подкинуло… А впереди был только мост, откос, уходящий куда—то далеко вниз и серая вода какого—то канала…

Я удержала мотоцикл на обочине чудом — помог опыт, и то, что не запаниковала. А фиг тебе, водила, а не паника! Я сбросила скорость, выровняла завилявший мотоцикл. Меня тут же, надрывно сигналя, обошла какая—то иномарка, следом за ней теснился кто—то еще. Андрей был уже где—то далеко впереди!

Ах вы заразы! — меня вдруг охватила ярость. Водитель «Газели» только что чуть не убил меня, и, похоже, даже не заметил этого! Я обернулась, нажала на сигнал, заставляя автомобилистов обратить на меня хоть какое—то внимание! Я тебя догоню…. Я не я буду! Я открутила рукоять газа и со злостью пнула рычаг коробки передач. Покажи—ка, милая, чего могёшь?!

Кто—то натужно просигналил за спиной. Перебьешься, парень… Я вылетела обратно на асфальт, впритирку втиснулась между иномаркой и встречной машиной, сигналя, пролетела еще пару автомобилей. Потом врубила аварийку, и — будь что будет — пошла на двойной обгон, потому что нахальный водитель джипа не хотел меня пропускать. Ну, мужик, это ты зря… Я, конечно, тебя на прямой не догоню, а здесь сделаю… Чей—то капот шарахнулся в сторону, я снова услышала совсем рядом истеричный вой клаксона.

Да иди ты!..

Я обгоняла, обгоняла, обгоняла…

Водитель «Газели» оказался прытким — он уже маячил где—то впереди, но я сжала зубы, сигналя, обошла Андрея, тот лишь недоуменно проводил меня взглядом, и снова вывернула ручку газа. Не уйдешь, зараза! И даже дождь не помешает!

Поравнявшись с ним, я чуть сбросила газ, обернулась к водителю. Я отчетливо увидела лицо белобрысого, сорокалетнего крепыша с красною рожею. Рядом сидел кто—то еще. Я сдвинула стекло шлема назад, содрала с лица мокрую бандану и, задохнувшись встречным ветром, заорала, что есть мочи:

— Ты чуть не убил меня, урод! Ты хоть знаешь об этом? Ты знаешь об этом!?..

Он смотрел на меня и улыбнулся. Он что, идиот, что ли? Как я в этот момент пожалела, что за спиной у меня нет биты или хотя бы камня в кармане! Сто раз давала себе обещание обязательно купить биту! Поток воды от встречной машины заглушил мои гневные слова, я отплевалась, вытерла лицо перчаткой. Потом сбросила газ, и протерла залепленные очки… Где он сволочь? А он уехал… Может, он все же даст мне ответ, зачем он так поступил. Он что не мужик? Он что, меня боится? А вот сейчас узнаем! Водитель «Газели» видно, решил посмотреть, догоню ли я его? Сейчас увидим!

Машины вдруг остались далеко позади. Стрелка спидометра медленно перевалила за сто тридцать. Вывози, старушка! Или не старушка? Ты мальчик или девочка? Хотелось бы, чтобы был мальчик. Так что вывози, старичок! Я догнала «Газель» повторно, когда он меня уже не ждал. От моста мы отъехали километров десять, не меньше. С лица крепыша сползла улыбка, когда я показала ему внушительный от толстой перчатки кулак. Но вместо того, чтобы жестом дать ему понять, чтобы он притормозил, я вдруг неожиданно для себя завопила:

— Встречу — убью! Понял? Понял?!! — я ткнула в него пальцем и сделала жест, который не давал усомниться в моих самых кровожадных намерениях — чиркнула ребром ладони по горлу.

Я сбросила газ, уходя в сторону, чтобы он не бортанул меня еще раз. Он тоже стал притормаживать. Я решила, что уж сейчас—то он остановится, и тогда—то я с ним разберусь… Не знаю, к чему бы это привело, потому что в весе я ему все равно проигрывала, расчет был лишь на психическую атаку, да на то, что подоспеет Андрей. Но он, видимо, понял, что если остановится, ему точно выцарапают глаза, и на скорости свернул в сторону, унося с собой все свои поступки, уж какие бы там они у него были, неумение водить и дурацкую приклеенную улыбку. Я перевела дух и примерно через километр остановилась подождать Андрея.

— Ты что творишь? — он начал кричать, даже не заглушив мотор. Ты видела, что пацанов на минивэне подрезала? Ты что делаешь?

Но не тут—то было! Тут уж досталось всем: и погоде, и автомобилистам, и водителю «Газели», и Андрею — за то, что его — как всегда! Да—да, как всегда! — не было рядом!

— Да ты что? — он вылупил глаза. — Прямо бортанул?

— Не веришь! — я вопила, не в силах успокоиться. — И ты туда же! Ну, погодите!

Я присмотрелась к канаве, примерилась, спустилась пониже и выудила из грязи увесистый булыжник.

— Только попробуйте! — погрозила я кулаком проезжавшим мимо машинам. — Видали? Вот теперь посмотрим, кто кого!

Несмотря на грязь, я запихала камень в карман дождевика.

— Ладно, раздухарилась! — Андрей укоризненно смотрел на меня. — Осторожней надо быть, дураков везде полно…

— Так кто спорит? — я старалась хоть здесь быть покладистой. — Только если дурак не умеет водить большую машину, будь я хоть десять раз острожной, он же все равно меня убьет!

Логика на этот раз в моих словах была, и Андрею нечего было ответить мне. Он лишь тяжело посопел в шлеме. Мы поехали дальше, когда я немного пришла в себя. Впереди было Кемерово, и расслабляться не стоило.

А в Кемерово было все, как и должно было быть при нашей хронической невезучести: с неба низвергалась Ниагара, машины обрушивали на нас фонтаны воды. Я, ослепленная, снова и снова включала «аварийку», чтобы меня видели и не убили случайно обезумевшие от дождя автомобилисты. Каждый проносившийся мимо автомобиль обдавал меня новой ледяной волной и добавлял еще чуточку холода в мое и без того закоченевшее тело.

Мы выехали из города в тот самый момент, когда Кто—то Там, Наверху просто взял и перекрыл вентиль, и дождь в один момент прекратился. Зато начался ветер. Мы ехали среди полей, трасса продувалась вдоль и поперек, и заледеневшие руки уже почти отказывались держать руль, когда мы подъехали к знакомой харчевне — здесь в тот прошлый раз, когда все было нормально, мы ели обалденную шурпу — в меру жирную, горячую, от одного запаха которой сводило скулы и рот наполняло слюной. Тогда приветливый кавказец поставил перед нами горшочки с ароматным блюдом, и мы набросились на еду, как два голодных волчонка. Но то было раньше…

Сейчас какой—то угрюмый абрек в грязноватом белом халате брякнул перед нами две тарелки с застывшими кусками мяса, картошки и лука. Делать нечего, надо было есть.

Пообедав, мы вышли к мотоциклам. Андрей занялся любимым делом — проверкой масла. Я, ежась от холода, посмотрела по сторонам и вдруг совсем рядом с харчевней увидела храм. В прошлый раз я его не видела, да и не могла увидеть, потому что сознание наше часто замечает лишь то, на что мы нацелены. Будь это мотосалон или мотосервис, возможно, я увидела бы его раньше и обязательно запомнила бы. Байкер ведь, по сути, тот же язычник, только во главу угла он ставит не деревянного истукана, но созданный своими руками мотоцикл. Это ему он отдает бОльшую часть своей жизни, денег и здоровья, это его он холит и нежит, словно любимую женщину, это о нем он мечтает вечерами и не спит по ночам, и мечты эти согревают его душу гораздо сильнее горячего тела любящей женщины. Это ради мотоцикла он часто готов бросить все, вплоть до семьи, лишь бы доказать свою самостоятельность. Это мотоцикл байкер будет безутешно оплакивать, если с ним что—то случиться, и не будет в тот момент ничего в этом мире, способного утешить. Так казак горюет о коне. Так белый офицер горюет о России. Так… Все так.

И не так!

Я осознала это в тот самый момент, когда два года тому назад суровый рослый священник отец Владимир, с бородой до пояса, одетый в сияющее серебристое одеяние, наклонился ко мне и сказал:

— Ну, вот, Елена, теперь и вы родились для новой жизни.

С моих волос тогда текла ледяная вода купели, а босые ноги стыли на холодном деревянном полу. За окнами было темно, хоть глаз выколи, лишь отражалось пламя трепетавших на сквозняке свечей, а люди со стен смотрели строго и ждали от меня чего—то. И поняла я в тот самый момент, что кончилась моя лихая и беспечная байкерская жизнь окончательно и бесповоротно. Нет, я не повзрослела в один миг, и не услышала из уст отца Владимира откровения, и трубы ангелов под темными сводами храма не протрубили. Было по—особенному тихо. Так тихо, что я слышала, как стекают и падают мне на шею капли воды… И как—то само собой пришло в этот момент осознание того, что крещение — это отнюдь не конец трудного и порою такого мучительного пути, нет! Это только начало. Начало пути гораздо более трудного, чем самая трудная моя дорога. И страшно мне стало, потому что поняла я тогда, что нет и не будет мне банального человеческого счастья в этой жизни, а будет мука, от которой не спишь ночами, и которая разрывает тебе сердце и не дает стать обычным человеком. И будет борьба. И главная борьба будет с самой собой. И никуда от этого не деться.

Быть может, именно поэтому я так и не смогла ездить на том самом маленьком «Кавасаки». Мотоцикл стал всего—навсего мотоциклом — то есть бездушным железом, которое приобрело такую безупречную форму только благодаря инженерам и рабочим, токарям и сметчикам. Или благодаря умению одного—единственного байкера. Не суть важно. И предназначено было это железо не для поклонения, но для удовольствия. И больше ни для чего. И мне стало скучно, и даже как—то пусто было на душе. Нет, я была теперь не одна, Кто—то Там, далеко Наверху, в мире горнем, видел теперь меня, знал обо мне, и, наверное, даже иногда думал. И в душе теплилась надежда на то, что все теперь будет так, как надо, потому что иначе и быть не может. Но огонек этот был слаб, и много усилий приходилось прилагать для того, чтобы он теплился, чтобы он жил дальше.

Я подошла к храму. Он был недавно отреставрирован. За кованой решеткой забора с крашеной стены строго смотрела на меня Богородица. Я оглянулась. Над кирпичной харчевней из края в край неба тянулись дождевые облака без просвета, рядом, по земле из края в край бежало серое шоссе. Андрей возился со своей «Тенерой», на террасе, за столиком сидели и обсуждали что—то свое кавказцы. На меня никто не смотрел. Я перекрестилась.

Наверное, я смотрелась глупо — женщина в мужской, заляпанной грязью одежде, в шлеме, в перчатках, замотанная по самые глаза в шарфики и банданы, но мне было все равно. На земле у нас заступников не было.

— Богородица, Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой… — я с трудом вспоминала слова, замерзшие губы отказывались слушаться. — Благословенна ты в женах… и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших…

Золотые купола почти касались крестами равных туч. Моросило.

— Эй, ну ты там долго стоять будешь? — окликнул Андрей. — Поехали.

Я вздохнула, еще раз глянула вверх и, шурша дождевиком, пошла к мотоциклам. Когда мы развернули своих коников и уже выезжали на трассу, к харчевне с дороги вдруг свернули два мотоцикла и темный, тонированный джип. Мотоциклисты приветственно замахали нам, и Андрей решил остановиться и спешился. Я осталась в седле, по опыту зная, что многие байкеры не очень—то и рады видеть на мотоцикле женщину. Даже если она едет издалека. Тем более, если она едет издалека!

Я отлично помню, как где—то в Саяногорске мы остановились у магазина — купить продуктов. К нам подскочил какой—то юнец. Он восхищенно смотрел на мотоциклы, и уже о чем—то расспрашивал Андрея. Я сняла шлем, повесила на зеркало и ушла в магазин. А юнец вдруг разочарованно протянул:

— О, а ты че это, с бабой ездишь?

— Это не баба, — резко ответил Андрей, — это моя жена.

Юнец заткнулся и ушел.

Ну, что я говорила? Лишь скосив в мою сторону глаза, они подошли к Андрею. Оказалось, ребята приехали из Кемерово, водитель джипа был президентом какого—то клуба. Расспросив, откуда и куда мы едем, он стал усиленно приглашать нас к себе.

— Если будут проблемы, заезжайте, у нас в гараже и остановиться можно и мотоциклы, если что, отремонтировать, с запчастями проблем нет, закажем!

Я поморщилась, отвернувшись в сторону. Беда была в том, что за гостеприимство надо было платить. Не всегда деньгами, чаще — общением. Общение предполагало пиво, водку, бесконечные разговоры, обязательное восхищение мотоциклами хозяев гаража и самими хозяевами. Все это не предполагало присутствия женщины, то есть меня. И уж совершенно точно не предполагало, что гости устали. Хотя, в последнее время, все чаще нужно было раскошеливаться. А нас и так уже со всеми этими кемпингами поджимало. К тому же ехать надо было назад. Назад нам было не нужно. Андрей, впрочем, покладисто покивал на предложение, записал в мобильный чей—то номер телефона, сказал, что мол, если что! На обратном пути! О—бя—за—тельно заскочим!

И мы тронулись в путь.

Когда долго едешь и не с кем поговорить, чтобы совсем не осатанеть от дороги и от дождя, можно начать петь. Можно в голос, а можно и тихонько. Мне в голову пришли строчки, которые я слышала от отца:

Христос воскресе, Боже наш,

Христос воскресе, Боже наш…

…Где серп сверкнет, там сноп кладет

хозяюшка наш батюшка.

Христос воскресе, Боже наш…

Если менять строчки местами, можно было петь довольно долго. Или вот еще:

Слава тебе, Господи наш! Блага свои все ты нам дашь.

Славим тебя, сердцем любя!

Сладки плоды за все труды!

Строчки эти когда—то пел мой отец. Он был атеистом и до самого конца не положил на стол партбилет с заветными буквами «КПСС», а вот, поди ж ты! Ни строчки он больше он не помнил из далекого детства, ни куплета. А пела так его мама во время жатвы, когда убирали колхозные поля. Мужики на войне были, в поле трудились бабы с детишками. Все выветрило из головы отца за годы учебы в школах марксизма—ленинизма, а вот это — осталось навсегда…

А еще помню вот это, но это уже совсем из далекого отцовского детства, потому что это пел его отец, мой дед, подбивая сапоги, а он ушел на войну, когда бате не было и пяти лет.

Чубарики—чубчик, калина

Чубарики—чубчик, малина…

И погиб дед в Мясном бору в котле под Ленинградом, где под немецкими бомбами полегло много русских мужиков. А теперь немцы ездят по Руси на мотоциклах японского производства, а с японцами стрелком на самолете воевал уже другой мой дед, наполовину татарин, наполовину казах, но это уже другая история, и сколько бы я не думала обо всем этом, ничего от этого не измениться.

Как—то давно, на глиняной трассе под Тулуном вот в такой же дождь мы встретили немца на мотоцикле БМВ. Дорогой шлем, яркий дождевик — все чин чином. На мотоперчатки бюргер натянул смешные резиновые перчатки зеленого цвета, в таких перчатках у нас уборщицы моют этажи и коридоры. Когда я поинтересовалась, кем он работает, он недоуменно посмотрел на меня и начал что—то говорить, но, сколько я не вслушивалась, ни одного знакомого слова не слышала.

«Пензенир, пензенир!» — бормотал рослый ариец.

— Пенсионер! — догадался первым Андрей. — Перед нами дедуля!

И помню, что нехорошо кольнуло тогда меня в сердце. На всю свою пенсию мой отец до самой смерти так и не смог бы купить даже одних мотоперчаток немца, которые тот так бережно скрыл под резиновыми перчатками советских уборщиц!

От мыслей этих я расстроилась еще больше и поэтому постаралась отвлечься и стала смотреть по сторонам. Дорога между тем шла по насыпи, а кругом тянулся низкий кустарник, и то и дело попадались заброшенные строения. Я смотрела на каждое из них как турист — с той точки зрения, что может, а что не может послужить нам ночлегом, но получалось, что ни одно из них не могло нам помочь — нигде не было крыш. Кое—где виднелись остовы тракторов и комбайнов. Запустением и одиночеством тянуло от этих строений. Что это было? Какие—то конторы? Заброшенные военные городки? Было непонятно, потому что вот — дорога, лес и ничего вокруг на многие километры — и вдруг посреди пустыря на отсыпанной гравием площадке стоит заброшенное здание в два—три этажа.

Мы ехали по огромной равнине, над которой летели рваные тучи. Горизонты вдруг раздвинулись, и видно было в обе стороны так далеко, насколько хватало глаз. И то, что мы видели, не доставляло радости, потому что от горизонта до горизонта был дождь. Стена дождя наступала на шоссе справа, где—то далеко слева тоже шел дождь, а впереди, прямо по курсу, очень—очень далеко, там, где тучи смыкались с горизонтом, было так темно, что даже невозможно было ничего рассмотреть, там сверкали молнии. Шоссе вилось по равнине, поворачивая то туда, то обратно, и я очень надеялась, что мы все же объедем грозу, но каждый раз после нового поворота дорога как—то плавно разворачивалась, что мы снова и снова ехали в поджидающую нас темень. А почему вообще так темно? Сколько сейчас? На остановке я обнаружила, что на часах уже девять вечера. Как быстро промелькнул день…

— Что будем делать? — спросил меня Андрей.

— Ехать… — делать было действительно нечего.

— Там где—то на середине трассы была гостиница, помнишь?

— Помню, — это было далеко, так далеко, что мне стало нехорошо. Нам снова придется ехать ночью.

— Что—то мне не хочется… Туда… — Андрей махнул рукой в сторону грозы, на мгновение задумался. — Может, уйдет? — он с надеждой глянул на меня, — или объедем?

— Может, и объедем! — я протерла мокрой перчаткой стекла очков, насколько это было возможно.

— Поехали?

Мы не попали под грозу, потому что в тот самый момент, когда грозовая полыхающая темень вдруг обступила нас, дорога вильнула вокруг непонятно откуда взявшегося холма, и гроза осталась за склоном. Так мы и вышли на трассу Барнаул—Кемерово. В прошлый раз мы выехали на эту трассу со стороны Барнаула. Согласно байке, дорогу эту сделали просто: сняли с железки рельсы, положили асфальт. Этим и объяснялись длинные, пологие повороты, отсутствие подъемов и спусков. Может, заброшенные здания и в самом деле были какими—то конторами или станциями железной дороги, которая была здесь давно?

В то лето первые сто пятьдесят километров, которые нам удалось проехать до темноты, мы ехали по воде. В самом буквальном смысле слова: вокруг расстилались болота, и, покуда хватало глаз, везде была стоячая вода, из которой торчали стволы гнилых берез. Тогда мы еле—еле нашли себе место для стоянки, на которой нас до костей обглодали комары и мошка. Тогда, вечером, я обнаружила, что меня кто—то укусил — лодыжка распухла. Я приняла таблетку против аллергии, совсем позабыв о том, что за рулем пить такие таблетки нельзя. Оставшуюся дорогу я не помню, потому что до обеда ехала «на автопилоте», благо машин не было ни в попутном, ни во встречном направлении. А когда я пришла в себя, то оказалось, что мы уже где—то под Кемерово. Все, что запомнилось, — это родные, бесконечно дорогие сердцу названия на указателях: Залесово, Черемушкино, Анисимово, Сосновка, Белово… Или вот еще — Новоперуново…

После слишком гордых алтайцев и странных селений, вроде Чаган—Узуна, Кокоря или Каракудюра эти названия казались мне песней.

Увидеть дорогу в этот вечер мне опять не удалось: гроза ушла в сторону, но ливень—то никуда не делся, он обрушился на нас новой ледяной стеной воды, и через пять минут я уже ничего не видела — поток воды лился по запотевшему стеклу шлема, потом запотели и очки, и мне пришлось каждые десять—пятнадцать минут останавливаться, чтобы протереть очки и стекло. Наверное, я была похожа на муху, все время трущую лапками голову, потому что вскоре мне пришлось протирать очки и стекло уже на ходу — так быстро оно запотевало. Если бы не было столько воды или хотя бы не было так холодно!

— Неужели у тебя стекло не запотевает? — спросила я Андрея, когда мы уже в кромешной темноте остановились передохнуть.

— Да нет, нормально, и вода, знаешь, вроде бы стекает со стекла, не держится.

— А я совсем ничего не вижу: поднимаешь стекло — заливает очки! А еще все запотело. Что бы такого сделать?

Андрей пожал плечами. Сделать было ничего нельзя. Что сделаешь с запотевшими очками, когда сам промок до нитки и стоишь в темноте неизвестно где, и дождь хлещет, не переставая, и кажется, что замерзло уже совсем все, но, тем не менее, ты знаешь — если погода постарается, может стать еще хуже. Хорошо хоть наши покладистые лошадки ведут себя, как следует, и не ломаются. Сломаный мотоцикл в такой ситуации — это полный швах! Полный. Я даже побоялась представить, что бы мы тогда делали. Тогда уж точно — пришлось бы ставить палатку. Я кое—как вытерла стекло шлема влажной тряпкой, вытащенной из кармана сумки, и почти сразу же тряпка стала мокрой. Сунула её Андрею, сняла очки, с остервенением стала выдирать из шлема подушечки, которые должны были защищать уши от ветра.

— Что ты делаешь?

— Да не могу я больше так! Не могу!

От холода у меня ломило за ушами.

— Вот так! — я на ощупь прилепила подушечки чуть выше и ближе к краю шлема. — Теперь не замерзну.

В темноте я вдруг различила улыбку Андрея.

— Ну, как путешествие? — он вдруг засмеялся. — Хотела адреналина? Получила? А еще не хочешь? А будет ведь, куда деваться?

— Угу, — буркнула я в ответ, силясь задрать мотобот через сиденье.

Андрей заботливо поддержал, чтоб я не свалилась.

Адреналина, впрочем, не было. Было тупое пиление под нескончаемым потоком воды, невесть откуда взявшиеся ухабы на новеньком шоссе и полная темнота вокруг. И сколько длилась эта поездка, я не знаю…

Когда мы подъехали к освещенному посту ГИБДД, над дорогой стояла глубокая ночь. Девушки на пункте приема оплаты с удивлением смотрели на двух полуночных бродяг. Андрей переговорил с ними, и нас пропустили бесплатно.

— Сколько до кемпинга? — спросил он, проезжая мимо.

— Сорок километров, — ответил женский голос.

Мой мотоцикл устало вильнул. Еще целых сорок километров!..

…Спустя час мы снова таскали вещи по лестнице на второй этаж. В гостинице «Автодор» свободными были только номера «люкс». Цена номера, впрочем, приятно удивила — всего восемьсот пятьдесят рублей. И неприятно удивил охранник, который долго упирался, прежде чем позволил Андрею поставить наши мотоциклы на охраняемую стоянку. Складывалось впечатление, что со всех сторон гостиница окружена деревнями, в которых живут кровожадные угонщики мотоциклов. И день и ночь глядят они в сторону стоянки и, словно хитрые половцы, планируют набег…

В конце концов, пришла администратор и приказала охраннику принять наших коников под охрану.

Номер оказался отличным — в первой комнате был телевизор, диван и шкаф, во второй — огромная кровать, а еще был санузел, и мы, снова разбросав по коврам и дивану мокрую одежду и кое—как растянув по комнате отсыревшую еще в самую первую ночь палатку, по очереди полезли в душ — отогреваться. А потом упали на кровать, натянули до ушей огромное одеяло и уснули…

Я проснулась от того, что работал телевизор. В комнате было прохладно, я натянула на нос одеяло, и решила поспать еще немного, но слова диктора проникли в мое сознание помимо моей воли:

«По последним данным, в авиакатастрофе аэробуса А–310 авиакомпании «Сибирь», которая произошла сегодня утром в Иркутске, погибли около ста пятидесяти человек. В больницы города доставлено пятьдесят шесть человек, выживших в катастрофе, из них двадцать девять находятся в тяжелом состоянии… Одиннадцать человек смогли самостоятельно покинуть горящий самолет…»

Меня словно бы подбросило, и я оказалась в другой комнате рядом с Андреем возле телевизора. «…Авиакатастрофа произошла сегодня, девятого июля в семь часов сорок четыре минуты по местному времени… Самолет авиакомпании «Сибирь» выполнял рейс Москва—Иркутск. При заходе на посадку лайнер выехал за пределы взлетно—посадочной полосы, снес бетонный забор и въехал в гаражные постройки. От удара кабина деформировалась, произошел взрыв, внутри салона начался пожар…»

Андрей неуверенно глянул в мою сторону.

— Когда, говоришь, твой брат хотел прилететь к нам?

Я пыталась вспомнить, напяливая на себя еще влажные джинсы.

— Девятого! Или десятого? Не помню!

Когда же он должен прилететь? Девятого или десятого? Я помнила только то, что у него в Иркутске возникли какие—то проблемы с поставщиками, а вот когда он должен был прилететь? Кажется, он говорил про десятое. Но мало ли что, вдруг полетел девятого — понедельник, как раз начало рабочей недели!

— Я позвонить! — крикнула я Андрею, выбегая в коридор.

Охранник покладисто выставил мне в окошко черный телефонный аппарат. Я поднесла трубку к уху.

— Не работает!

— Правда? Наверное, повреждение на линии…

— А еще где—нибудь позвонить можно?

— Не знаю… А, через сорок километров еще одна гостиница будет, там, может, телефоны работают.

— А если и там повреждение?

Охранник пожал плечами.

— Тогда не знаю.

Я почувствовала себя беспомощно. Сейчас оставалось только сожалеть о том, что мы не подключили роуминг на мобильном. А что, если с братом что—то случилось, и мама там совсем одна? Я остановилась между этажами, посмотрела в окно. Отсюда виднелась площадка, на которой стояли наши мотоциклы — это был огороженный сеткой загончик на мокром асфальтовом пятаке. Никто их никуда не утащил. Мне вдруг стало ясно, что путешествие наше закончилось.

— Нечего вам на Алтае делать! — подтвердил мои мысли какой—то водитель.

Он сидел за соседним столиком в столовой, куда мы спустились позавтракать. Здесь кормили не только приезжих, оказывается, здесь кормили пассажиров автобусов, следовавших из Кемерово в Барнаул. Людской поток вдруг заполнял маленький зал столовой, все, толкаясь локтями, торопясь, набирали на подносы еды, дружно работали челюстями, а потом, буквально через полчаса вдруг оказывалось, что в столовой почти никого нет.

Водитель — славный такой парень, с открытым, располагающим к себе лицом, обернулся к нам.

— Я еду оттуда. Там тоже дожди, реки вздулись. У вас палатка? В палатке хорошего мало. Впрочем, смотрите сами.

Мы вышли на крыльцо, оглянулись кругом. Было холодно, сыро. Только серое небо, серый асфальт и неяркая зелень кустарника. Тучи были готовы вылить на нас очередное море воды.

— Может, до Черной Забоки? — еще с надеждой в голосе спросил Андрей. Черной Забокой мы называли местечко под Бийском, мы так и не выяснили, на берегу какой реки стояла тогда наша палатка.

— Ага… А если затопит?

Забока находилась в пойме.

Я представила себе мокрую палатку, мокрую одежду, берег неведомой реки, крохотный примус, который силится и никак не может разогнать холод в палатке, постукивающие зубы, ледяную воду во фляжке. Меня передернуло. Денег на кэмпинги у нас почти не было. По—видимому, Андрей представил себе все то же самое, потому что он вздохнул и вдруг посмотрел совсем другими глазами:

— А может, ну его на фиг, этот Алтай? Поедем назад?

Сдаваться всегда трудно. Быть может, это даже труднее, чем, стиснув зубы лететь и лететь вперед, несмотря ни на что. Человеком в трудных обстоятельствах движет инстинкт цели. Именно этот инстинкт позволяет преодолевать такие препятствия, с которыми в другой ситуации и не подумал бы связываться. И, видимо, не было у нас достаточно важной цели, чтобы мы плюнули на все и рванули дальше. Я вздохнула. Алтай, конечно же, прекрасная горная страна. И, как любая горная страна, она может быть приветливой, а может оказаться очень и очень негостеприимной. И результатом этого может стать воспаление легких, например. Или банальная ангина. Циклон—то обещали на месяц. А нам хватит и недели на таком холоде. Даже если мы заедем в Барнаул или Бийск и купим себе какую—нибудь защиту от дождя и теплые свитеры, положения это не исправит. Ночью на внутренней стороне палатки скапливается конденсат. Ну да, мы же хотели непромокаемую палатку, мы её получили. Она на самом деле не промокает. Ни в ту сторону, ни в другую, не помогают и вентиляционные клапаны. Палатку надо просушивать, потому что иначе быстро промокает внутренняя часть. А это противно. Согреться в сырой палатке невозможно. Разве что водки напиться. Но мы трезвенники… Да еще теперь эта авиакатастрофа…

— Не знаете, где позвонить можно? — спросил Андрей какого—то водителя.

— Нет.

— А до Барнаула сколько?

— Километров восемьдесят.

Мы постояли на крыльце еще, посмотрели вокруг и пошли в номер — собирать вещи.

— Куда едем—то? — спросил Андрей, пристегивая жгутами коврики поверх сумок.

— Куда—куда… Домой.

— Точно?

— Точнее не бывает.

Он задумчиво посмотрел на мотоцикл, а потом вдруг согласно тряхнул головой.

— А может, так и надо!

Мы оба знали — если не катит, если что—то не пускает и возникает уверенность, что Кто—то Там, Наверху категорически против поездки, может, и не надо так рвать жилы и стараться во что бы то ни стало обмануть самих себя. Потому что можно нарваться на неприятности, и самым малым тогда будет, например, потеря мотоцикла. А самым большим… Об этом я даже думать не хотела. Наверное, этим летом нам не бывать на Алтае. Ну, так что ж? Ничего страшного не произойдет ведь. Верно?

Мы заправились и выехали на шоссе. Мы ехали обратно.

Глава пятая

…И избавь нас от лукавого

Несмотря на накопившуюся усталость и даже несмотря на то, что мы снова промокли через двадцать минут, после того, как выехали из кемпинга, я все—таки залюбовалась дорогой, во всяком случае, той её частью, которую видела. Тянувшийся по сопкам лес то и дело проваливался куда—то вниз, и мы оказывались на тоненьком ажурном виадуке, и до верхушек деревьев, которые стояли с поникшими макушками где—то далеко внизу, было не менее сотни метров. Потом виадук заканчивался, сопки сходились, и шоссе проныривало между ними. По сторонам были желтые песчаные откосы, дорога поворачивала то в одну сторону, то в другую, а потом мы снова оказывались где—то наверху, а внизу, в тумане тонули реки и крутые берега, тополя и песчаные плесы… И хотя дорога ни разу за все долгие километры не поднялась ни на метр, было ощущение, что мы едем под самыми облаками…

Как только мы выехали в Эйкумену, и по сторонам стали появляться кафе и магазинчики, мы стали искать телефон. Через час я была готова разорвать от злости каждого, кто мне отказывал. Они смотрели на нас, грязных, промокших, с явным презрением, и сколько я ни старалась объяснить, почему мне так важно сделать этот звонок, меня никто не слушал.

— Да я заплачУ, сколько скажете! Вот! — убеждала я очередную продавщицу и трясла перед ее лицом деньгами. А она, чистенькая, причесанная, пахнущая конфетами и пряниками, надменно смотрела на меня, словно я была грязным, пьяным бомжом.

— Тьфу, чтоб тебя! — я в сердцах пинала дверь и вылетала на улицу, под моросящий дождь.

Под Кемерово мы снова попали под ливень. Прямое ровное шоссе было идеально гладким, но сверху вдруг полился такой мощный поток воды, что я была вынуждена включить аварийную сигнализацию и потихоньку съехать на обочину. Там меня уже ждал Андрей. Я отжала перчатки, снова надела их, а он задрал наверх «челюсть» шлема и обернулся ко мне. Он смеялся.

— Вот влипли, а? Это на…. — мимо нас пронесся автомобиль, и фонтан воды из—под колес залил Андрею лицо и рот. Мои перчатки снова были полны воды. Он захлебнулся, замолк, вытер катившуюся по лицу воду и вдруг громко захохотал.

Глядя на него, засмеялась и я. Мы стояли невесть где, в тысяче километров от родного города, промокшие до нитки, замерзшие и голодные, деньги у нас заканчивались, и путешествие, к которому мы готовились всю зиму, с треском провалилось. Разве не повод посмеяться? Каждый новый фонтан ледяной воды добавлял веселья.

— Ой, не могу! — Андрей хлопал себя по коленкам синими перчатками, приседал от смеха, вытирал воду с лица и начинал хохотать с новой силой, как только на него обрушивалась новая порция воды. — Вот это приключение! Это надо же! Ну, где и когда мы еще раз побываем в таком? Ой, не могу!

С перчаток лило, наконец, стала промокать и куртка дождевика, и каждая новая волна добавляла дрожи, и даже мотоботы уже не выдерживали, и, кажется, стали промокать по замку, но я стояла и хохотала, глядя, как белозубо смеется Андрея. Потом мы посерьезнели, осмотрелись.

— Ой, смотри, мы не одни!

Напротив нас, с другой стороны от трассы в траве стоял красный седан, и два мужика неприветливо глазели на нас. Автомобиль явно только что вылетел с дороги. Может, они думали, что мы смеялись над ними?

— Бедолаги!..

На самом деле бедолагами были мы, потому что для мужиков дом был совсем рядом, в Кемерово, километрах в сорока, нам еще предстояло ехать и ехать. Что сталось с гравийкой между Тулуном и Тайшетом, я не хотела даже думать… Мы безрезультатно подождали, когда дождь станет хоть немного слабее. Не дождались и потихоньку, сперва по обочине, а потом и по асфальту, тронулись дальше.

Наверное, толчея и суматоха на дорогах Кемерово свели меня с ума, потому что на выезде я брякнулась. Брякнулась бездарно и по глупому. В этом месте дорожные рабочие вели ремонт — клали еще один слой асфальта, половина дороги была отгорожена цветными фишками, разноцветные автомобили топились за спиной, нахально сигналили, прижимали, и я, в конце концов, поддавшись общему состоянию толпы — куда—то срочно ехать, торопиться, бежать, расталкивая всех локтями, свернула на огороженную территорию, за что немедленно и поплатилась. Хорошо, что скорость моя в тот момент, когда я соскакивала на более низкую полосу асфальта, была равна почти нулю, иначе мне пришлось бы плохо. А так я только растянула связки и заработала громадный синяк на ноге. Какая—то девица на маленьком «Функарго» презрительно посигналила мне и объехала. Это было уже слишком! Дорожные рабочие с асфальтоукладчика удивленно смотрели, как визжит тонким, женским голосом и катается по асфальту от злости толстый, затянутый в черное мотоциклист.

— Это абзац! — кричала я. — Это просто сумасшествие какое—то! Да сколько же можно! Да неужели же все так и будет продолжаться?

Когда крики иссякли, Андрей молча поднял мотоцикл, мы завелись и поехали дальше, я — немного пристыженная своей вспышкой, хотя, собственно говоря, кто был виноват в падении больше, чем я сама? А Андрей и так нечасто высказывался…

Он остановился через несколько километров возле белоснежной новенькой часовни Николая Чудотворца.

— Пошли! — приказал он мне, указывая на распахнутые двери, но я посмотрела на себя и уперлась.

— Не могу, смотри, я в брюках, а они грязные! А мотоботы? Иди лучше ты, ты же мужчина, тебе можно…

Его не было довольно долго.

— Свечу поставил, — сообщил он, вернувшись, потом подумал и добавил, — Большую! Мне сказали, часа три гореть будет. Так что поехали!

Наверное, Николай—Угодник все же заступился за нас, и остаток дня мы ехали без приключений, а когда только—только стало смеркаться, в какой—то придорожной деревеньке обнаружили дешевенькую гостиницу. Гостиница находилась в старой, переделанной котельной, крыльцо сползло в сторону, потолки были низкими, одна стена номера на втором этаже вот—вот норовила отойти от полтолка и пола, и образовала угрожающую черную щель, в стене была залепленная раствором дыра от трубы, проваленные кровати почти лежали на полу, а белье снова не было свежим… Туалета здесь не было, то есть он был, но очень далеко. Нам посоветовали… идти за угол. Телефона не было.

На этом везение закончилось. Узнав, что мы до костей промерзли и промокли, женщина предложила нам баню, которая была на первом этаже. Мы согласились и угорели в парной, потому что Андрей решил прикрыть небольшое окошко под самым потолком. Хорошо, что мы пробыли там совсем недолго. Минут через десять после того, как мы вернулись в номер, мне стало плохо, Андрея тоже начало подташнивать, и мы долго еще не могли заснуть, потому что в номере было душно, окна со старыми перекошенными рамами не открывались, а в маленькую форточку все тянуло и тянуло дымом из бани, и от этого начинало тошнить еще сильнее… Стоило ли удивляться, что всю ночь напролет мне снились омерзительные кошмары, от которых я просыпалась в холодном поту, и с ужасом думала, что в этом номере наверняка с кем—то произошло что—то уж совершенно ужасное, не иначе.

Промозглым серым утром мы выкатили наших коников из темного сырого гаража, навьючили и поехали дальше. И по заведенной уже традиции мы были насквозь мокрыми через полчаса. А вечером, где—то под Тайшетом я поняла, что больше не могу ехать…

Зубы к этому времени выбивали лезгинку, руки я не чувствовала, и навалилось вдруг на меня такое отупение и отчаяние, что смотреть на жидкую глину под колесами мотоцикла я уже не могла. А она, эта глина, никуда не собиралась деваться, они длилась уже пару часов, и еще не менее сотни километров нужно было ехать до самого Тайшета… Я готова была выть от поступившей безнадеги, потому что каждому терпению есть предел, и, видать, мой предел только что наступил. Все это, наверное, было написано на моем лице, потому что остановившийся рядом Андрей вдруг что—то понял и пошел искать ночлег, благо мы стояли посереди невесть какой деревни. Придорожной гостиницы здесь не было, их вообще не было в таких деревеньках, нищета и безработица — были, но вот сообразить, что можно зарабатывать, пуская на ночлег проезжих, никто не мог. Или мог, но не хотел. Или были еще неизвестно какие причины у нежелания работать. После небольшой разведки Андрей быстро выяснил, что заночевать можно в сторожке при лесозаготовительной конторе, куда мы и поехали из последних сил.

Дед, который дежурил и сторожил всю лесозаготовочную технику, нам, впрочем, особо не обрадовался. Не обрадовалась и я, потому что переночевать там, конечно же, можно было бы, если бы… если бы наши дождевики не промокали. Ну, а если бы они не промокали, то нам и ночевка бы не понадобилась. Переодеться было негде — в сторожке была только одна комната, лавки по стенам, да телевизор где—то под потолком. Мы даже зайти туда не могли — с нас сразу же натекала лужа. Мы стояли на веранде и тупо смотрели на льющийся дождь. В громадных грязных лужах вскипали большие пузыри, мокли под дождем грузовики и трактора, дождь шумел по траве, по крыше, по металлу машин умиротворяюще и успокоительно. Дед зорко посматривал за нами — как бы чего не сперли, и мне стало совсем невмоготу от его взглядов. А может, я просто немного отдохнула.

— Слушай, — неуверенно сказала я Андрею, и тот насторожился, — а может… Махнем до Тайшета?

— А там?

— А там, может, гостиница, баня.

— Дотянешь?

— Постараюсь…

Тут надо уточнить. Дело в том, что я, конечно, очень боюсь ездить по грязи. Очень—очень. Но только до того момента, пока не устану. И тогда мне плевать на страх. Тогда любой страх отступает перед каким—то странным, всеохватывающим азартом. Вроде нашего слабо. А слабо? А не слабо! А не слабо не разу! А вот так! Андрей отлично знал эту мою черту. Он покосился в сторону деда, подумал.

— Айда?

— Айда!

Хитренький дедуля, который уже жалел, что пустил нас, удерживать не стал, наоборот, усиленно закивал, выгоняя нас, промокших до нитки, под дождь.

— О—о! Конечно, в Тайшете лучше, а то че здесь… И до Тайшета недалеко, да всего километров двести будет, а то и все сто восемьдесят…

Да уж, дедуля был гостеприимный, в лучших сибирских традициях. Я зыркнула на него из—под шлема и открутила ручку газа. Колесо мотоцикла выбросило в сторону дедовой сторожки струйку воды и грязи…

Что было дальше, я помню нечетко. Был холод и глина под колесами моего эндуро, и равнодушный продрогший лес, и злобные фуры, обливающие нас грязью от колес и до шлемов, а еще был нескончаемый поток ледяной воды, падающий и падающий на нас с небес, словно Где—то Там, Наверху от чьих—то слез взяли да и растаяли великие горние ледники. И не было этой воде ни конца, ни краю, не скончания…

Очень быстро мой запал прошел, и я, да, наверное, и Андрей впали в состояние, близкое к катотонии. Не было даже мыслей. Настороже осталась лишь несколько рефлексов, отвечающих за поворот руля, да еще живой была левая ступня — как—то все же надо было переключать передачи. И было уже все равно, куда ехать, да и ехать ли вообще? И не было никакой разницы между вот этим поворотом и следующим, а покуда хватало глаз, на глиняной дороге были только лужи, лужи и лужи… И такая тоска вдруг наваливалась на меня, что спасала от этой тоски только эта страшная, уже накопившаяся за дни путешествия усталость. Какой сегодня день поездки? Шестой? Или пятый? Или, может быть, седьмой. И куда мы едем? А, кажется до Тайшета. Я останавливалась прямо посреди лужи, чтобы протереть очки, и уже с трудом съезжала с места. Руки не держали руль…

Зато на одной из остановок вдруг оказалось, что снова работает наш телефон, и я, стоя на обочине, дозвонилась до мамы. Оказалось, что дома все в порядке, а братишка мой так и не прилетел из Москвы ни этим злополучным рейсом и никаким другим, он все так же только собирался. Так что беспокоилась я зря.

— Вы где? — кричала мама где—то далеко. Она почему—то всегда кричала по телефону, наверное, думала, что иначе её не услышат.

— Мы под Тайшетом. Завтра будем дома.

Перед Тайшетом, пока еще не совсем стемнело, мы увидели, что вокруг дороги стоит вода. Все вокруг затопило — и дорогу на турбазу «Дом рыбака», куда Андрей так хотел заехать переночевать, и луга, и берега речки Бирюсы. Вокруг был потоп, а мы об этом даже не догадывались!

На окраине Тайшета мы оказались в первом часу ночи. Дорога была пустынной, и не у кого было даже спросить, где гостиница. Шел ливень, шоссе то и дело освещало молниями. Что—то страшное рвалось у нас над головами, но мы не обращали на это внимания… Мы остановились, но даже не сошли с мотоциклов, чтобы не упасть.

— Надо бы спросить у кого… — таким тоном сказал Андрей, что я поняла — еще немного, и он просто рухнет от усталости.

Но он не упал, и даже умудрился поймать какую—то машину, и водитель, молодой парень, объяснил, как проехать к вокзалу, где была единственная на весь город гостиница, и Андрей даже запомнил это объяснение. Возле гостиницы Андрей ухнул в какую—то яму, которую не было видно из—за воды, и выбрался из неё только благодаря своему «Тенери».

— Да что же это такое? — крикнул он.

На крик обернулись прохожие, кто—то засмеялся.

У крыльца Андрей оставил меня с мотоциклами, сам, пошатываясь, пошел узнавать. Вернулся он быстро.

— Это конец! — сказал он. — Мест нет. Совсем. Нигде. Есть, правда, вероятность, что можно переночевать на вокзале, там есть какой—то зал длительного ожидания.

А потом я стояла у вокзала, и мне очень хотелось сесть прямо на асфальт, в лужу, и будь что будет. На меня недоуменно смотрели какие—то люди, и оборачивались автомобилисты. Мимо шныряли наркоманы и карманники. Я смотрела на все это с удивлением одичавшего человека, человека, успевшего напрочь отвыкнуть от города. За те двадцать минут, которые я провела, стоя под ливнем у центрального входа на вокзал, я успела пропитаться самой жгучей ненавистью к городу. И пусть меня простят все жители Тайшета, которые мирно спали в своих теплых постелях и понятия не имели о том, что я готова умереть от холода, потому что понимала я, что шныряют и с жадностью поглядывают на наши сумки совсем не самые лучшие представители Тайшета, но поделать с собой ничего не могла.

— Ненавижу этот город! — сказал, лязгая зубами, вернувшийся Андрей. — Одни наркоманы. Не успел в двери войти, как ко мне уже подбежал отморозок. Морда — дебил дебилом. Купи, говорит парень, сотовый! Я что, похож на человека, которому нужен телефон? — он ярился, но положение наше было аховым — ночевать было негде.

Над головами раскалывалось небо, словно грозя смыть с земли весь этот Содом и Гоморру. Какие—то темные личности, зыркая на мотоциклы, остановились напротив нас, о чем—то посоветовались и ушли дальше. Андрей проводил их внимательным взглядом. Мимо нас прошмыгнуло несколько цыган, видать, на вокзале был табор.

— Надо бы валить отсюда, — процедил он сквозь стекавшую по лицу воду.

Я с ним согласилась. К нам еще не подошли только по одной причине — меня принимали за парня. А то бы они быстро распотрошили наши сумки. Охраны видно не было.

На стоянке Андрей нашел таксиста.

— Выведи из города! Может, покажешь кафе где—нибудь на выезде?

— Не проблема! Три сотни!

Это был грабеж, но выбирать не приходилось. Ругая жадного таксиста, погоду, забитые гостиницы, карманников и наркоманов, мы ехали за машиной с шашечками. Выезд находился в двух кварталах от вокзала. Андрей не стал спорить с таксистом, молча расплатился, махнул рукой.

— Не будет счастья ему, такому жадному! — и велел мне ехать на заправку, которая была напротив кафе. Никакого навеса над колонками не было, и до сих пор я могу только гадать, сколько же в мой бак налилось вместе с бензином воды. Наверное, не так уж и много, раз моя «Артесия» нигде не разу не заглохла.

Кафе оказалось дорогим, с претензией на элитность. Наши извазюканные в глине дождевики вызвали удивление у официантки, которая все же решила их не заметить, и косые взгляды у местной «золотой молодежи». Меня начало трясти от злости, стоило мне заметить их пристальное внимание, но деваться было совсем некуда, пришлось стерпеть.

— Вы, наверное, сильно промокли? — вежливо спросила официантка, принимая заказ, на что я довольно грубо ответила:

— До трусов!

Больше она с нами не говорила. Да и вид наш тоже не располагал к разговорам. К сожалению, похлебка, которую мы заказали, оказалась едва теплой. Не очень горячим был и кофе. Но все же здесь было довольно таки тепло, и после еды мне удалось унять дрожь, сотрясающую тело вот уже несколько часов кряду. Мы поели под косыми взглядами постоянных клиентов, еще какое—то время посидели, собираясь с силами. Хочешь не хочешь, а надо было ехать, потому что надежда у нас была только одна — на маленькую, но очень уютную гостиницу «У Петра», которая стояла где—то у Алзамая. До неё было то ли сорок, то ли шестьдесят километров по глине. Ночью по глине ехать нельзя. Аксиома. Но ехать надо — тоже аксиома.

Мы снова вышли под ливень. Андрей помог развернуть мотоцикл мне, подождал, пока я заведу «Артесию» и отъеду, потом стал разворачивать «Тенере» и от усталости уронил его. Четыре здоровенных амбала стояли на крыльце, курили, и равнодушно смотрели, как Андрей, который каждому из них едва доставал до плеча, пытался поднять мотоцикл и не мог… Меня словно бичом обожгло. Я буквально слетела с мотоцикла, кинулась к нему.

— Помоги… — прошептал он, и я помогла. Вместе мы кое—как подняли «Ямаху» на колеса.

— Держишь? — спросила я Андрея, и он кивнул. — Ты держи, не роняй, ладно?..

Кто—то презрительно бросил мне под ноги окурок. Я свирепо посмотрела вверх и затоптала еще тлеющий бычок в грязи. Я бы ударила сейчас любого, если бы они спустились с крыльца. Но они не спустились. С их стороны это было благоразумным.

А потом был ливень, и была глина, и была дорога. Когда мы останавливались, чтобы передохнуть, меня начинало трясти, и крупную эту дрожь унять было невозможно. Когда мы глушили мотоциклы, на нас вдруг обрушивалась тишина, потому что не было на дороге ни единой машины и ни одной фуры, и не было перегонщиков или «дачников», не было путешественников и спешащих по своим делам деревенских жителей. Не было никого, потому что в эту страшную грозовую ночь все забились по теплым норам. И слышали мы только шорох дождя… И странное ощущение появлялось у нас, и казалось нам, что нет и никогда не было всего остального мира, не было суетливых городов с суматошным движением машин, не было широких автобанов, гостиниц, кафе и ресторанов, не было «дачников» с их презрительными ухмылками и пухлыми бумажниками, не было и нет заправок, магазинов и водителей фур, и уложенных «пирожком» машин перегонщиков, нет Красноярска, Кемерово, Новосибирска. Нет Иркутска, Ангарска. И даже Тайшета тоже уже нет. Мир сузился до пределов видимости: только глина, вздыхающая под дождем стена леса, два мотоцикла и мы. И низвергающийся, бесконечный, как время, ледяной и стремящийся смыть все, что только можно и наяву, и из памяти, ливень… Все остальное пало во мрак и боле не существовало.

До гостиницы было шестьдесят километров, но последние двадцать — лежал новенький ровный асфальт. Дождь к этому времени прекратился. Быстрее, правда, я уже не поехала, потому что ничего не видела впереди, да и ехать быстрее означало замерзнуть еще сильнее, хотя, вроде бы, и замерзать было уже некуда… И когда я увидела желтый, теплый свет на стоянке перед «Петром», я не поверила. Не поверила и тогда, когда под колесами захрустел черный колотый камень площадки, которая была до отказа забита фурами и машинами, и даже когда мы приткнули свои мотоциклы на каким—то чудом свободный пятачок прямо пред крыльцом гостеприимного ресторанчика. Поверить в то, что мы все—таки добрались, меня заставили слова, прозвучавшие совсем рядом.

— О, гляди, полуфабрикаты приехали! — рядом раздался гогот.

Я сползла на хрустнувший под отяжелевшими от воды мотоботами гравий, медленно стащила с себя шлем, поудобнее перехватила его, и только тогда подняла глаза. Андрей уже распахивал двери ресторанчика.

Перед крыльцом, на кованой скамейке сидел, расслабленно раздвинув ляжки, обтянутые легкими светлыми брюками, темноволосый детина лет двадцати девяти. Он еще раз хохотнул, глядя на меня, и отхлебнул пива из бутылки. Я вдруг отчетливо услышала, как катится ему в горло пенное пойло. Ему, сытому и холеному, было хорошо!

А я вдруг расслабилась, поняв наконец, что передо мной просто один из тех самых типов, которые опасны только тогда, когда их много или когда ты — на их территории. Вообще, для меня мужчины делятся на две категории — на мотоциклистов и им сочувствующих и на всех остальных. Нет, я не максималист, и наверняка и те, и другие имеют право на существование. Беда лишь в том, что в число последних входят вот такие типы, которых полным—полно везде. И дело тут даже не в понтах, а, наверное, даже наоборот. Они не могли делать то, что делали мы — они боялись. И поэтому каждый раз, встречая нас, они хотели во что бы то ни стало унизить. С ними можно было драться, но не стоило. Потому что сами они не стоили даже тех слов, которые с такой легкостью произносили.

Я на мгновение остановилась перед ним.

— Какая умная мысль! — рявкнула я. — И, главное, оригинальная! Может, подумаешь, да и еще что—нибудь скажешь?

Начнет возникать, двину ему шлемом. Шлем выдержит. А там посмотрим! Он почему—то молчал. Я сплюнула ему под ноги и тяжело протопала внутрь.

Ресторанчик был полон. Я даже и не думала, что здесь в три часа ночи может быть столько народу! Мы с трудом отыскали место за столиком, заказали кофе. Как, оказывается, мерзко сидеть в мокрых холодных штанах! Я пила горячий кофе, но дрожь не проходила, чашка ходила в руках ходуном. Андрей пошел узнать насчет номера, хотя и так было понятно, что и здесь все забито.

— Я не знаю, что делать… — упавшим голосом сказал он, вернувшись и вопросительно глядя на меня. — Может, посидим до утра здесь? В шесть тридцать там должна освободиться комната отдыха. Все остальное занято до восьми.

— Я не могу, — честно сказала я, — я не выдержу, я замерзла. Может, рванем дальше, до Тулуна?

— А если не проедем?

— Почему не проедем? Сюда ведь проехали?

Андрей немного подумал.

— Ты это брось! Нам еще убиться не хватало в темноте!

— Тогда не знаю… Здесь, кажется, душ есть. Мы могли хотя бы отогреться.

Андрей снова ушел. Глаза слипались, но я из последних сил старалась держать их открытыми.

— Вставай, пошли, там сауна есть, я договорился, до утра перекантуемся, и не бухти, я уже оплатил.

Я кое—как встала.

Сауна была за гостиницей. Я вошла и остановилась прямо у дверей. Здесь были белые ковры, и в моих облепленных грязью «чунях» не было никакой возможности ходить по такой красоте.

— Да вы не стойте там, девушка! — услышала я вдруг женский голос. Я подняла глаза и увидела банщицу, женщину лет сорока пяти. — Идите, вон, на диван, раздевайтесь!

За спиной появился Андрей.

— Мы сейчас вещи принесем! — сказал он. — А то мало ли… Сопрут!

Мы сваливали залепленные глиной мокрые сумки прямо в углу, с сумок натекала лужа. Лужа натекла и с нас, а там, где мы ходили, появились грязные разводы. Я извинялась, но женщина только махнула рукой.

— Все равно убирать перед сменой! Не дергайтесь зря. Раздевайтесь!

— Да…. — я затопталась на месте. — Мы мокрые все, дождевики промокают!..

— Тем более снимайте с себя свою амуницию! Идите, грейтесь. Я вам все женское отделение до утра отдам. Там все равно никого нет.

Мы стянули с себя дождевики, у дверей над тряпкой отжали полы курток, повытаскивали из сумок полотенце, бельишко и пошли в сауну. Быстренько скинули с себя все мокрое, раскинули вещи в жаркой парной, а сами нырнули под горячий душ. Наверное, это было блаженство. Я настолько устала, что даже не могла оценить все то наслаждение, которое давала горячая вода. Больше всего на свете, больше тепла и еды, я хотела лечь и заснуть. Но лечь было негде. После душа мы немного посидели в парной, а потом я насухо вытерлась, надела сухое трико и вышла в раздевалку — в сауне, даже в душевой было слишком жарко. Потом я и вовсе вышла в вестибюль, раз негде спать, надо было хоть как—то убить оставшееся время. Соображала я уже плоховато, но все же умудрялась поддерживать разговор с банщицей. Оказалось, что она, как и весь обслуживающий персонал гостиницы, так же как и сам хозяин, которого, конечно же, звали Петр, была жительницей Алзамая. Работы в поселке не было, лесозаготовительную контору обанкротили и растащили, жители спивались, молодежь сидела на игле.

— А как хозяин? — спросила я, потому что гостиница эта была для всех нас одним сплошным удивлением.

Она значилась даже в путеводителях иностранцев. Да что там говорить, представьте себе: грязь, глина, тайга — и вдруг километров сорок отличного, словно в центре Европы, асфальта, и посередине — нормальный европейского же качества отель: гостиница, ресторан — именно ресторан, хоть и маленький, не какое—нибудь там кафе или, упаси Боже! — забегаловка, а нормальный ресторан, в котором вкусно, хотя и довольно дорого, готовили. А какие там были блины с медом! С пальцами проглотишь! А еще здесь был настоящий евротуалет! И душевая! И магазинчик, в котором можно было купить продукты и запчасти, и даже лекарство здесь можно было найти, если уж станет совсем плохо. В номерах были — душ, туалет и кондиционер. А вот что такое комната отдыха, я не знала.

— Нормальный мужик! — одобрительно сказала банщица. — Такое дело поднял! Он ведь еще корпус строит под гостиницу, народу много стало ездить, номера битком. И нам работа. Не любит только пьющих да гулящих. И проституток не привечает! С этим здесь строго. В других—то местах, может, видали что твориться? А у нас — ни—ни! Порядок! Я с ним говорила как—то, а он мне — это, говорит, Михайловна, шальные деньги, а шальные деньги счастья не приносят.

Было видно, что она гордится земляком. Что ж, тут было чем гордиться. Я взяла морсу — попить, и тут же разбила высокий стеклянный стакан. Я хотела заплатить, и полезла было за деньгами, но Михайловна снова махнула рукой.

— Должен же когда—то этим стаканам конец придти! Чем быстрее расколотят, тем быстрее заменят. Вон, в ресторане уже небьющуюся посуду купили, ну, пусть и нам купят!

Нам повезло — комната отдыха освободилась уже в шесть утра, на полчаса раньше, чем обещали. На рассвете мы еще раз перенесли сумки в маленький номер с разложенным диваном, постелили чистые простыни и упали. Мы были благодарны банщице зато, что не дала нам пропасть окончательно.

— Я там из сауны вещи забирал, — уже сквозь сон пробормотал Андрей, — так чуть со стыда не провалился. Там такой духан! А ведь ей убирать…

Дальше — темнота.

Глава шестая

Да будет свет!

Мы проснулись в одиннадцать одновременно.

— Смотри, дождя нет! — сказал Андрей.

И действительно, дождя не было. Это, конечно же, было обманом. Пока мы завтракали, пока вьючили вещи на опустевшей стоянке, дождь стал накрапывать снова, а стоило нам отъехать на пару километров, как он припустил, будто и не заканчивался никогда. Мы снова промокли.

Но, несмотря на это, что—то неуловимо изменилось то ли в нашем настроении, то ли в самой природе, потому что уж как ни хотелось ей, злыдне, насолить нам, а к вечеру мы должны были быть дома!

Через тридцать километров, Андрей, поджидая меня где—то на повороте, крикнул:

— А хорошо, что мы ночью остались! Ни за что бы не проехали!

Это было верно. Дорогу размесили КАМАзы и МАНы, так что местами появлялась колея, узкая дорога шла по полям, обочин не было, зато были глубокие кюветы, так что свернуть с неё мог только КАМАЗ—вездеход или, на худой конец, подготовленный джип.

И где—то среди серых, Богом забытых полей, где дорога была хуже некуда, мы увидели самую натуральную пробку: легковые автомобили и фуры стояли, загородив обе полосы. По грязи на цыпочках скакали «дачники» — дюжие стриженые мужики в шортиках и беленьких футболках. Они все смотрели куда—то вперед и матерились. На шум наших движков и на звуки клаксона они не обращали внимания, лезли прямо под колеса, и я испугалась — на глине легко поскользнуться, и ненароком задеть чей—нибудь капот иди бампер. Но и сбрасывать из—за них скорость я не хотела. Настроения было хорошее, и я стала дурашливо кричать:

— Мужики, расступитесь! Пропустите женщину! Женщина не умеет водить мотоцикл! Пропустите женщину!

Они недоуменно оборачивались, но — странное дело! — и в самом деле отступали, пропуская мотоцикл мимо, а мне только того и надо было! Мы с некоторой долей мстительности и даже, если хотите, издевки, проезжали прямо перед носом у водителей, в сантиметрах от капотов и заляпанных фар! Теперь—то мы могли утереть им нос! Вот так—то. Вы — постойте, а мы поедем и посмотрим, что там впереди! А впереди был размешанный участок дороги с колеей, и как—то они все здесь справлялись, пока на одной стороне дороги не сломалась огромная фура — там возился водитель с помощниками, менял колесо. А на второй стороне дороги уже увяз КАМАЗ и чумазый шоферюга, с отчаянием глядя на глубоко зарывшиеся в грязь колеса, чесал затылок. Ни одна машина не могла бы здесь протиснуться. Ни одна.

Но мотоцикл — не машина. Мы сбавили скорость, балансируя, занырнули в колею, ногами поддерживая равновесие, а потом внятяжечку, на самой малой скорости спокойненько так выбрались из неё наискосок, протиснулись в щель между фурами и — поминай как звали!

Нет, кое—кто из автомобилистов тоже был не пальцем делан — с нами из пробки выбрались два «Лэнд Крузера» и ГАЗ–66 — тот вообще просто обошел этот участок дороги прямо по раскисшей пашне, с лязгом перебрался через канаву и затрусил в ту же сторону, что ехали мы. Дорога здесь была не лучше: сплошные ямы и ухабы. Но мы вдруг глянули на рысящий «шестьдесят шестой», на пару джипов, и поняли — все, надоело! Мы встали на подножки и почти одновременно открутили рукоять газа, обходя всех по самым ухабистым и по самым раскисшим местам. А вы как хотели? Может, быть, путешествие и не удалось, но мотоциклы—то мы «обкатали» как следует!

Спустя шесть километров мы догнали большую фуру, видимо, она ушла вперед раньше, чем образовалась пробка. За фурой болтался вихляющийся прицеп. Андрей как—то угадал и обогнал чудище на прямом отрезке дороги, а мне это никак не удавалось — то ли водитель попался с норовом, и, вместо того, чтобы пропустить, специально не давал себя обогнать, то ли он просто не видел моей довольно блеклой фары и просто каждый раз выбирал наиболее удобную для фуры траекторию движения. Я то и дело порывалась рвануть на обгон, но вдруг понимала, что меня сейчас сшибет прицепом, и тормозила, уходя из—под удара. Прицеп подкидывало на ухабах, он сердито лязгал железяками бортов, и был похож на собачью будку, в которой прячется кто—то очень сердитый.

Наконец мне это надоело. Да что же это такое! Имей же совесть, мужик. И я завизжала. Он не слышал сигнала мотоцикла, но женский визг, видать, имеет свойство настигать мужской слух в любой ситуации. И видимо, этот «сигнал» дошел таки до упрямого водилы. Как по волшебству прицеп сдвинулся в сторону, освобождая мне дорогу, и я, встав на подножки, почти весело пропрыгала мимо него, даже не посмотрев в сторону водителя — некогда было, надо было на дорогу смотреть.

А перед самым Тулуном, наконец, пошла хорошая дорога, и мы прибавили еще.

Оказалось, что в самом городе трасса затоплена, и по всему Тулуну были расставлены знаки объезда. Мы сворачивали, сворачивали то туда, то сюда, и вдруг оказались перед потоком воды, который на глазах размывал полотно дороги. Дальше ходу не было. Ну, это для некоторых не было, а Андрей сразу бросился в воду. Я остановилась и несколько оторопело наблюдала, как все глубже и глубже уходят в воду колеса высокой «Тенере», потом вдруг переднее колесо ухнуло куда—то вниз, и в тот же момент Андрея заслонил поехавший с той стороны УАЗ… Я зажмурилась, потому что утопить мотоцикл даже здесь, в городе было смерти подобно — ведь от гидроудара движок надо было реанимировать минимум полдня, значит, еще полдня проводить на холоде, да потом ехать до дома, что уже совсем не входило в планы. Но, когда я открыла глаза, Андрей уже выбирался на другую сторону. Он оставил мотоцикл на обочине, переговорил о чем—то с парнем, который стоял тут же, возле забора и, подойдя поближе, прокричал:

— Стой там! Я сейчас приду!

До этого я еще неуверенно порывалась нырнуть в поток, то и дело поддавала газу, но потом трусливо передумывала — какая разница, чей мотоцикл топить — задержка ведь все равно будет. Андрей бодро перебрел на эту сторону. Оказалось, что штаны дождевика все же местами держат — в мотоботы ему почему—то не налилось ни капли!

Он сел впереди меняна мотоцикл и твердой рукой направил «Артесию» в воду, и мотоцикл медленно, временами оступаясь на камнях и ухабах, вывез нас на другую сторону. Как оказалось, мы проехали вовремя — жители частных домов, стоявшие здесь же, у воды, рассказали, что сегодня ждут основной вал — по расчетам спасателей дома должно было затопить. Они с тоской смотрели на прибывающую воду, заливающую низину, и сдержанно вздыхали — им велено было уходить, но уходить было некуда, да и бросить хозяйство на произвол судьбы они никак не могли. Андрей с сочувствием смотрел на мужчин, ему было знакомо это чувство — дом его родителей стоял в низине у самой реки на окраине Ангарска, и несколько раз дому угрожало наводнение, правда, ни разу вода не пошла дальше огорода.

Мы покидали Тулун со смешанным чувством облегчения — ведь, проскочили же! — и сожаления. Мы ничем не могли помочь этим людям, да и наводнение, по идее, еще и не начиналось. А дальше, километров через десять, пошел хороший, ровный асфальт, и ехать стало очень холодно и очень неинтересно.

Каждое путешествие рано или поздно подходит к концу. Подошло и это. И уже неважно было, что получилось оно таким неудачным, и что мы так замерзли, и что новенькие дождевики оказались такими ненадежными. Почему мы не купили себе в дороге дождевую защиту? Ведь были же мотомагазины и в Красноярске, и в Кемерово. Или почему мы не купили, ну, хотя бы какие—нибудь «костюмы рыбака»? Или просто болоневые охотничьи штаны? Что или кто гнал нас с такой необыкновенной силой домой, не давая остановиться, не давая подумать, что мы делаем и зачем? Я не знаю. Знаю только то, что, когда мы, уставшие, затормозили у гаражных ворот, и Андрей пошел открывать, стало мне так больно, как не было больно даже от холода за все эти шесть дней. Шесть дней под проливным дождем — и отпуск закончился, даже не успев начаться. Шесть дней холода и неудач — и год ожиданий и надежд разбит. Деньги потрачены, мотоциклы нуждаются в обслуживании. В «техосмотре» нуждаемся и мы, потому что нет, как не было в наших организмах ни одной клеточки, которая бы не промерзла, словно мы вернулись из путешествия в ледниковый период.

В гараже, я, и, кажется, Андрей тоже, все время сглатывали противный комок, подступавший к горлу. Кое—как столкали в рюкзак промокшие вещи, вызвали такси. Друг на друга не глядели. Зато таксист опять смотрел на нас с подозрением — мы были грязные, хоть и старались отмыться в гараже, но, видимо, не получилось. Сухих вещей уже не было. Я надела трико Андрея, а он — грязные джинсы, в которых иногда работал в гараже.

— Сколько мы прошли? — тихо спросила я мужа.

Он недолго подумал.

— Три тысячи восемьсот километров, не больше.

Всего—то? А мне—то казалось, что мы проехали вокруг земного шара!

Дома нас бросилась обнимать мама.

— А я услышала, что в Тулуне наводнение, уже чего только не думала! Вдруг палатку где в низине поставили! Там такой вал сегодня ждут! Такой вал! — она чуть ли не плакала.

— Она у тебя всегда найдет, из—за чего поволноваться! — бурчал Андрей, а сам был доволен — нас ждал горячий ужин!

Мы по очереди залазили в ванну, до одури сидели под горячим душем, стараясь прогреть каждую косточку и связку.

— Вот и все… — печально сказал Андрей, растянувшись после ужина на кровати. Его живот заметно округлился от съеденного. Он смутным взглядом посмотрел на грязные вещи, торчавшие из рюкзака, и махнул рукой, — А! Потом…

Да, это все — неважно. Это все — потом… Потом…

На следующий день я проснулась от того, что мне на нос довольно сильно надавили. Я открыла глаза и увидела пятку Андрея. Оказывается, ночью я перевернулась на другую сторону кровати.

— Имей совесть! — я схватила его за лодыжку, чтобы не брыкнулся, и принялась щекотать ступню.

Он приглушенно рассмеялся с другого конца кровати и постарался поджать ногу.

— Знаешь, что мне приснилось? — он тянул ногу, но я не отпускала. — Мне приснилось, что я торможу!

— Пяткой?

— Нет, носком!

— А зачем мне на нос пяткой давил?

— Ну, так я же тормозил, ну!

— Святому — святое… — пробурчала я, подмяла, наконец, его ступню себе под подушку и решила было поспать еще, но нога вдруг вырвалась.

— Пора вставать! Уже одиннадцать!

— Ни за что! Буду спать, пока не высплюсь! — я зарылась под одеяло. Я еще слышала, как Андрей тихонько ходит по кухне, а потом снова заснула.

— А ты знаешь, что у тебя на цепи расстегнулся замок? — огорошил меня Андрей уже через два часа. Он успел осмотреть наших уморенных коняжек и сгонять их по очереди на мойку. — Понятия не имею, почему он не вылетел, и почему цепь не слетела! Как ты так ехала?

Я пожала плечами. Не иначе святитель Николай заступился. А иначе как объяснить этот удивительный факт? Цепь, расстегнувшаяся и слетевшая на скорости в сто двадцать, могла натворить много нехороших дел.

— А в остальном?

— А в остальном все нормально. Даже странно как—то…

А на следующий день маме стало плохо на дачном участке, и неизвестно, чем бы закончилось дело, если бы она была одна. Нам в этот день с утра хочешь — не хочешь, а пришлось сходу впрягаться в дачные хлопоты — полоть—пилить—рвать сорняки—удобрять. Хорошо еще, что всю поливку в теплицах взял на себя Андрей. Одна мама запросто могла бы начать таскать на грядки воду лейкой из четырех двухсотлитровых бочек. Мы специально купили ей для этой цели электронасос, но она его игнорировала из непонятного упрямства, объясняя это тем, что, мол, нечего его лишний раз показывать, а то сопрут. И если бы она поливала сама, то наверняка стало бы у меня одним родным человеком меньше на этой земле. А так — Андрей быстро засунул обмягшую маму в наш потрепанный «Жигуль», и через двадцать минут мы уже трясли за грудки какую—то медсестру в больнице скорой медицинской помощи, а я орала и размахивала журналистским удостоверением.

Маму откачали — гипертонический криз. Она слабо махала на меня рукой, лежа в палате предварительной помощи.

— Вот так всегда… Обычно лекарства под рукой. А тут — ничего…

Ложиться в больницу она отказалась наотрез, и мы её забрали через час, все еще серенькую, слабенькую, но, тем не менее, живую.

А вечером на семейном совете было решено, что пока она на дачу не ездит, а сидит тихой мышкой дома и принимает положенное в таких случаях лечение, для чего на дом был вызван наш замечательный участковый Раджинов, который обо всем расспросил, всю её осмотрел и, не чинясь, выписал самое лучшее лечение, о котором только знал.

Так мы с Андреем стали фактически хозяевами дачи до конца лета.

Меня все время не покидало ощущение, что надо мной смыкается капкан, и все это — и неудачное путешествие, и зарядившие дожди, и даже болезнь мамы — события одного ряда. Этого же ряда было еще одно событие, изрядно осложнившее нам строительство веранды — в садоводстве сгорел трансформатор, и мы остались без электроинструментов. Пилить доски и брус поперек мы еще могли, а вот как насчет того, чтобы распускать доски вдоль? Я поругивала Андрея, за то, что доски купил не той ширины, но в глубине души подозревала, что он тут ни при чем, просто снова Тот, Кто Там, Наверху, в Мире Горнем, хочет как следует, надолго, а лучше — навсегда, привязать нас к земле. Нет, не нас, меня. Андрей — крестьянский сын, он и так привязан и к этим грядкам, и к этому дому, и к этому вот, возведенному своими руками забору, к заботливо проложенному трапу и к старому, сделанному из лиственничных колод, столу под березами. Я же, частенько, оглядывая владения, испытываю не гордость, которую мне, как дачнику, положено испытывать, но некое смешанное чувство страха и отчаяния. Мне хочется сбежать, но бежать—то, собственно говоря, некуда. Особенно в дождь.

А проклятый дождь лил, лил и лил. Каждый день и почти каждую ночь. Ему было все равно, что испытывала я и тысячи, тысячи других людей. Ему были безразличны заболевшие помидоры и квелые огурцы, и уж совсем равнодушно поливал он краснеющую малину и крохотные, так и не налившиеся силой, слабенькие листики кабачков. Зато перла густая трава между грядок, декоративные лианы обхлестывали забор, по ночам сладостно—жутким воем изводили нас громадные соседские коты, а когда ночное небо становилось чистым, то небосвод щедро посыпало звездным дождем — Земля, неся на своем могучем хребте всех нас, стремительно летела через какой—то метеоритный поток, который был для неё, конечно же, ничем — золотистой дорожной пылью, которую она небрежно стряхивала с дорожного плаща и устремлялась все дальше и дальше. Вместе с ней в неизвестность летели и мы с Андреем…

По вечерам, сидя у окна уже почти готового дома, мы думали о том, что путешествие наше закончилось так неудачно по одной очень простой причине. Не было у нас инстинкта цели. Не было, как нет. Того инстинкта, который ведет человека все дальше и дальше, и заставляет его двигаться вперед даже тогда, когда это невозможно.

Почему не было? Мы так до конца и не поняли. Быть может, все дело было в том, что цель была нам уже известна, и не было в ней ничего нового, а может, мы сами со временем стали другими, и вот этого — рвать жилы и стискивать зубы — уже не хотелось. Нет, мы были способны на это, как и были способны на многие другие свершения и поступки, но как—то вдруг пришло осознание того, что потраченные силы и средства должны соответствовать цели. А значит, рвать жилы можно, но только и цель должна быть высокой.

…Надо головой громыхнуло. Я подняла голову и посмотрела на небо. Посмотрел наверх и Андрей, убрал под навес инструмент, подошел, встал рядом. Мы стояли на ступеньках старенькой развалюшки—времянки и молча смотрели, как перед нами разворачивается картина погодного «армагеддона»: с двух сторон неба черными татарскими ордами надвигались грозовые тучи. И было не понятно, чья сила страшнее…

Распадок вдруг затих, стало слышно, как звенят комары. Три березки в центре участка встрепенулись и тоже замерли, затихли, ощутив небесную угрозу. Полоска голубоватого неба на глазах исчезала. Стало темно. Не сводя с небосклона глаз, я нащупала горячую руку мужа.

Щетинясь копьями молний, погромыхивая невидимыми боевыми колесницами, тучи медленно, почти нехотя сошлись. Еще несколько минут ничего не происходило, а потом мы вдруг увидели, как атака захлебывается одновременно с двух сторон, и тучи скручиваются в тугое, черное полотенце, которое протянулось, перечеркивая небо от горизонта к горизонту. Остальное пространство было заполнено какой—то странной, сероватой массой, съевшей весь остальной небосвод.

— Что же это такое? — Андрей растеряно глянул на меня — величественное это зрелище происходило при полном безветрии, и от этого становилось торжественно и страшно.

Внезапно сероватое полотно прошила тонкая игла молнии. Она пронзила до земли неподвижный воздух и воткнулась в ворс черно—зеленого леса за белыми крышами. Распадок раскололся от грохота. Мы невольно присели. И, словно все только того и ждало, встрепенулась листва берез, где—то громыхнуло железом крыши, качнулись ветви слив, и несколько неспелых плодов сорвалось со слабых, старых веток. Вдоль переулка взвился вихрь уже пожелтевших мелких листьев.

Мне в лицо с силой метнулась белая штора с нарисованными осенними листьями, висевшая на старенькой веранде. Я поймала штору за конец, торопливо заправила за тесьму, привязанную к балясине, но она рванулась снова, вырвалась, затрепетала. Над головой громыхало, уже не переставая. Резко похолодало. Я, ежась от холода, сражалась с занавеской и не сразу поняла, что это не трепещет ткань, а стучит, лупит по полиэтилену теплицы и парников, по трапу, по траве, по листьям огурцов крупный, словно лесной орех, град.

Андрей опомнился первым.

— Огурцы!

Мы вылетели на улицу, стали разматывать веревки, удерживающие полиэтилен, кое—как размотали, под тяжестью реек он развернулся, быстро скрывая темные листья огурцов. По плечам, по голове, по спине било ледяным. Андрей рассмеялся, потом кинулся накрыть лук, но я остановила.

— Пусть!.. А то мало ли. Еще начнет лупить «куриными яйцами»…

Мы вернулись на крыльцо, на ходу наклонялись, сгребали град с травы, с трапа, с шифера, который накрывал штабель досок. Мяли в руках твердые холодные градины, рассматривали их почти с мистическим страхом.

— Знаешь, куда мы поедем в следующий раз? — спросил меня Андрей, глядя на горсть градин. — В Мурманск! За полярный круг! И все будет нормально!

— Точно?

— Да! — он сжал кулак, и на ступени капнула вода. — Все будет так, как надо! Поняла?

Я кивнула, облегченно и с надеждой посмотрела на него, но он не смотрел на меня, он смотрел вверх.

Град уже отбарабанил и превратился в крупный ледяной дождь. Огород, как это ни странно, выстоял: чуть примялась морковка, да поникли мамины розовые флоксы. Его снова, в который уже раз, щедро поливало ледяной водой. Андрей вдруг шагнул под дождь, запрокинул лицо к небу, провел рукой по лицу, словно смывая с него все заботы, и улыбнулся.

— Пойдем домой? — он обернулся ко мне.

— Пойдем! — сказала я. И мы под дождем побежали в дом. В свой дом.

2008 г. 17 марта.

Примечания

1

Эндурки — эндуро, мотоциклы для бездорожья.

2

Нормальный чоппер — в смысле, чоппер, на котором можно ездить не только по городу.

3

Икстэха — Yamaha XT600E

4

стакан, стаканчик — мотоцикл с двигателем объемом в 250 куб см.

5

гайцы — гаишники

6

Тункинка — Тункинская долина, находится в Бурятии, славится минеральными источниками и красивыми горами.

7

Чилимы — водяные орехи

Content

Майя Новик
Шесть дней Всемирного потопа
(Дневник мотоциклистки)
повесть

Глава первая Тэнэра!

Глава вторая Нам не страшен серый волк…

Глава третья Сумерки

Глава четвертая И не введи нас во искушение…

Глава пятая …И избавь нас от лукавого

Глава шестая Да будет свет!

Примечания