Крис Бекетт

Площадь Пикадилли[1]

Кларисса Фолл держит путь в центр Лондона, чтобы посмотреть на огоньки. Она трясется по ухабистым дорогам в электрической инвалидной коляске со скоростью пять миль в час, не обращая внимания ни на гудки, ни на хвост из машин у себя за спиной, ни на гневные окрики… Сколько раз ее предупреждали? Сколько раз унижали? Но она должна увидеть огоньки.

— Когда я была маленькой, они на Пикадилли-сёркус[2] были еще материальные, — говорит она всем подряд. — Я помню, как отец брал меня с собой. Ничего удивительнее я никогда не видела.

Она всегда была странной. Взять хотя бы тот случай, когда она проделала дыры в ограждении, чтобы впустить животных в город. Или то, как с неизменной настойчивостью водила в дом юных сорвиголов-виртуалов. Но по-настоящему дела стали плохи, когда умер ее муж Теренс, оставив Клариссу одну-одинешеньку в большом старом доме у периметра, этом псевдозамке с пустыми фонтанами и фонарями, в ледяном свете которого дом становился похожим на замок Дракулы. Я думаю, всему виной было одиночество, хотя, Бог свидетель, — при жизни Теренса они с Клариссой, кажется, только и делали, что ссорились.

— Вы знаете, мне двести лет, — то и дело повторяла она теперь. — Я самый последний материальный человек в Лондоне.

Естественно, и то и другое не соответствовало действительности, но Кларисса, бесспорно, была очень стара, как бесспорно и то, что порой она могла целыми днями и даже неделями не встречаться с другими материальными людьми. Да, правду сказать, не очень-то много осталось нашего брата, и большинство для взаимной поддержки объединились в сообщества в южных пригородах Лондона. Никто из нас не жил ближе чем в пяти милях от вычурного замка Клариссы, находящегося с северной стороны периметра, и ни у кого не было особого желания тащиться туда, чтобы проведать ее. Она, зацикленная на себе, и прежде-то отличалась манерностью, а теперь и вовсе стала сумасшедшей. А главное — и большинство из нас находили это особенно непростительным — она привлекала к нам, материальным людям, нежелательное внимание как со стороны синхронных виртуалов, которые и без того недолюбливали нас и называли аутсайдерами и привидениями, так и со стороны секретных служб Центра.

Беда ее состояла в том, что она не чувствовала себя по-настоящему дома ни в одном из миров — ни в материальном, ни в виртуальном. Непоколебимое достоинство материальных людей отталкивало ее. Кларисса считала нас чванливыми, чопорными и презирала за высокомерную уверенность в том, что только наше собственное существование является единственно верным.

— Вы бы, наверное, скорее предпочли, чтобы наступил конец света, чем допустили возможность иного образа жизни? — со своей обычной напористостью спросила она однажды.

Но на самом деле, хотя она всегда утверждала обратное, ей в равной степени была отвратительна беспринципность синхруалов, их безоглядная готовность принимать как должное все, что ни преподнесет им Центр, их недостаточная любознательность и упорное нежелание задуматься над тем, кто они такие и откуда взялись. И хотя она критиковала нас, однако сама никогда всерьез не допускала возможности расстаться со своей физической сущностью и присоединиться к синхруалам с их сконструированными виртуальными телами. А это означало, что она так и останется для них аутсайдером.

Кларисса могла нормально чувствовать себя наедине с собой, но становилась помехой для всех — и материальных, и виртуальных людей — в результате своих вылазок в центр города. Поначалу она ходила туда пешком. Потом, став слишком немощной, обзавелась маленькой инвалидной коляской, тем самым средством передвижения, которое в скором времени узнают и возненавидят все синхруалы Северного Лондона. Медленно трясясь по выщербленным материальным дорогам, она обычно отключала свой имплантат, осуществлявший переход к согласованному

Полю, чтобы ее не сбивала с толку гладкая виртуальная поверхность. А это означало, что Кларисса не могла ни видеть, ни слышать транспорта синхруалов. Только пустые дома да потрескавшийся асфальт заброшенной дороги. А виртуальные водители вынуждены были лезть из кожи вон, чтобы приспособиться к ее метаниям из стороны в сторону.

Однако, припарковывая коляску, она всегда включала имплантат. И тогда мертвый, стоящий в руинах подлинный Лондон в мгновение ока преображался в оживленную столицу — Согласованное Городское Поле — виртуальную имитацию того Лондона, каким он был когда-то, которая накладывалась Центром поверх Лондона теперешнего. Кларисса до сих пор отчетливо помнила прежние дни: толпы людей, дым, огни, шум, лихорадочную жизнь города, в котором — странное дело — миллионам материальных, из плоти и крови, людей казалось естественным небрежно потреблять из мировых природных запасов то, что им хотелось, и так же небрежно выбрасывать все, в чем они не нуждались. Ей страстно не хватало той суматохи, той прежней жизни, она отчаянно жаждала всего этого.

Конечно, у каждого из нас тоже были собственные имплантаты, необходимые для того, чтобы жить в согласии с диктовавшей свои условия цивилизацией, и в первую очередь — с цифровой. Вживленные в нашу нервную систему, они позволяли виртуальным конструкциям накладываться на наше восприятие материального мира таким образом, чтобы мы могли видеть тот же мир, что видят синхруалы, слышать то, что они слышат, и, в ограниченной степени, прикасаться к тому, к чему прикасаются они. Все мы, за исключением Клариссы, придерживались того мнения, что, как нам ни хотелось бы не иметь дела с виртуальным миром, все же с этим неизбежным злом приходится мириться. У Клариссы же все было не как у людей. Включая свой имплантат, она действовала не из практических соображений, это, скорее, походило на инъекцию героина. Вокруг сразу возникали люди, кипела жизнь. Витрины магазинов, рыночные прилавки, заваленные грудами разноцветного товара, — головокружительная внезапность всего этого ошарашивала, как мощный наркотик.

Но наркотиком служило не само Поле, а лишь мгновение перехода. После первого потрясающего мига восприятие меркло по той простой причине, что, как ни старалась Кларисса, виртуальный мир не впускал ее в себя. А она старалась. Она проводила долгие часы перед магазинами, в парках и на углах улиц, предпринимая трогательные усилия заговорить с людьми, но большинство из них избегали ее, а иные даже не скрывали своего презрения. Встречались, правда, сердобольные виртуалы, которые сдерживали чувство отвращения к ее возрасту и материальности и дарили ей краткую иллюзию того, что у нее появился друг, но делалось это всего лишь по доброте душевной. Ее общество и впрямь нельзя было назвать приятным. Кларисса слишком много говорила, и что хуже того — как она ни критиковала нашу аутсайдерскую братию за безнадежный снобизм, сама была точно таким же снобом, как и любой из нас, и даже гораздо менее сдержанной в этом отношении. Кларисса никогда не упускала случая указать синхруалам на примитивный, призрачный характер их существования: «Вы такая душка. Как жаль, что на самом деле вас здесь нет».

Как правило, Кларисса оказывалась в «мертвой зоне» — люди обходили ее стороной. В таких ситуациях ею часто овладевало беспокойство, и она принималась напыщенно выкрикивать: «Вы знаете, что вы не настоящие? Вы просто кусочки нервной ткани, которые засунули в компьютер! Вы далеко отсюда, а компьютер передает вам картинки реального Лондона со всем этим виртуальным вздором, наложенным поверх него».

Когда Теренс был жив, он, как, впрочем, и другие наши надменные старики, не раз говорил подобные вещи, но в те давние дни Кларисса критиковала его за это: «Кто сказал, что наш мир более реален, чем их?» Помню, однажды она набросилась на него во время одного из собраний нашего сообщества.

Они сидели по разные стороны большого обеденного стола, уставленного серебром и хрусталем. Теренс не поддавался на ее провокации. Всем сидевшим в комнате хотелось одного — чтобы Кларисса заткнулась и позволила им вернуться в привычное состояние оцепенения.

— Ну, Теренс, отвечай? — настаивала она. — Синхруалы, по крайней мере, цепляются за жизнь и друг за друга. — Она обвела собравшихся свирепым взглядом. — А как ты думаешь, что от нас останется, если с нас содрать все, что создано другими людьми? Мы ведь окажемся нагишом. Превратимся в глупцов, бормочущих что-то нечленораздельное. Подумай об этом. Даже мысленно разговаривая сами с собой, мы пользуемся словами, которые дали нам другие.

Но так было прежде. Теперь же, казалось, сам Теренс продолжал вещать устами Клариссы.

— Не смотрите на меня так! — огрызалась она на синхруа-лов, когда те показывали на нее пальцем и смеялись. — Вы продали свои первозданные тела ради иллюзии молодости и достатка, а вот я настоящая!

Иногда посреди одной из таких высокопарных речей она демонстративно отключала свой имплантат, так что люди и транспорт исчезали из виду, дома становились пустыми скорлупками, а витрины магазинов, с их яркими, выставленными напоказ товарами, превращались в зияющие провалы.

— Я даже не вижу вас, понятно?! — кричала она, зная, что синхруалы тем не менее продолжают ее видеть, поскольку датчики ловят изображения, звуки и структуру всего материального. Все это становится матрицей, внутри которой выстраивается виртуальный город. Они не могли выбирать, видеть им ее или не видеть. — Я в реальном мире и совершенно вас не вижу. Вот до чего вы нереальны. Я могу выключить вас одним щелчком.

Но хотя ей, как видно, нравилось сообщать им, что они на самом деле не существуют, все же их мнение имело для нее огромное значение, поэтому она не могла удержаться от того, чтобы снова не включить имплантат и не посмотреть на произведенное впечатление. (Я не знал больше никого, кто так же часто, как Кларисса, переключал бы это устройство.) Однако люди чаще всего старательно игнорировали ее.

И вот, когда, закатив истерику, она обнаруживала, что никто на нее не реагирует, ситуация выходила из-под контроля. Однажды, примерно за месяц до путешествия на площадь Пикадилли, проезжая мимо станции метро «Уолтемстоу», Кларисса почувствовала, что на нее никто не обращает внимания. Вместо того чтобы признать поражение, она, бросив коляску, настырно направилась вниз по ступеням — это при ее-то артрите и общей ослабленности — и проковыляла на южную платформу, чтобы дождаться там поезда. Платформа вокруг нее пустовала, так как синхруалы столпились на другом конце.

Когда подошел поезд, Кларисса решительно попыталась войти. И конечно же, упала прямо на рельсы — поезд-то был виртуальным, он являлся частью Поля, которое не выдерживало материального веса, оно могло осилить лишь воображаемый вес виртуальных проекций. Бедняга сломала ногу. Испытывая ужасную боль, с трудом ковыляя, Кларисса стала звать на помощь. Одно из правил Поля состояло в том, что поезд не мог двинуться с места, пока человек оставался на рельсах. И все же сама Кларисса нарушила все правила. Пассажиры с ужасом наблюдали за старухой, которая, стоя по пояс в полу вагона, буравит их гневным взглядом и обвиняет в недостатке сочувствия.

— Неужто в Лондоне не осталось ни одной живой души, готовой помочь пожилой женщине? Вы что, не только тела, но и сердца потеряли?

Сломанные кости, как и прочие травмы, не входили в жизненный опыт синхруалов, поэтому этих людей следовало в какой-то степени простить за безразличие к страданиям Клариссы, но в действительности они были не прочь оказать ей помощь — если и не из чистого альтруизма, так из корыстных соображений. Ведь она задерживала поезд — не говоря уже о других поездах, что скопились позади, — и всех взбудоражила. Пока синхруалы ни в чем не нуждаются, они прекрасны в своем однообразии, и хотя в конце концов умирают, зато не старятся в том смысле, что мы. Ни одного плевка сроду не вылетит у них изо рта. Из носа никогда не потекут сопли. Косметика не потечет и не размажется по лицу. Наверное, им казалось поистине ужасным взирать на это отвратительное, грязное, сморщенное существо, дергавшееся меж ними туда-сюда, с головой, торчавшей на уровне их коленей. Но что они могли поделать? Поднять Клариссу обратно на платформу своими виртуальными руками им было не легче, чем поезду выпустить ее из тисков виртуального пола.

Поэтому кто-то позвонил в Центр, оттуда передали сообщение в наше сообщество и поинтересовались, есть ли у нас желание выручать ее собственными силами, или властям следует направить туда своих представителей. Телефоны надрывались. Материальные обитатели Лондона похожи на членов некой старой, перессорившейся семьи, которые не замечают скромных достоинств друг друга, знают обо всех слабостях другого, однако в несчастье каким-то образом сплачиваются.

— Проклятая Кларисса! Вы слыхали?

— Опять эта Кларисса со своими фокусами!

— Ясно, что нам не стоит привлекать агентов. Настоящие люди должны сами решать свои проблемы.

— Проклятая Кларисса! Как она смеет ставить нас в такое положение?

В конце концов меня и Ричарда Говарда отправили туда разобраться с этим делом. Мы проехали через весь Лондон, а поскольку, естественно, не могли воспользоваться виртуальным эскалатором, то нам так же, как и Клариссе, пришлось медленно, неуклюже спускаться по длинной бетонной лестнице к станции. Кларисса все еще торчала на рельсах. Она снова вырубила свой имплантат, отчасти из вредности, отчасти — чтобы избавиться от тягостного зрелища собравшихся вокруг возбужденных синхруалов. И в результате оказалась во мраке, лишившись света, который Поле накладывало на пустынную, темную реально существующую станцию. В течение этого последнего часа Кларисса металась, спотыкаясь о рельсы и жалобно причитая в полном одиночестве, если не считать снующих под ногами крыс да звука капающей где-то в южном туннеле воды.

Наши с Ричардом имплантаты были включены для того, чтобы мы могли видеть, что происходит, поэтому нам приходилось терпеть пристальные, неприязненные взгляды синхруалов. Они сидели в поезде и следили за тем, как мы неловко извлекаем Клариссу из-под пола; они стояли на платформе и наблюдали, как мы стряхиваем с бедняги пыль; они свешивались с виртуальных эскалаторов, чтобы полюбопытствовать, как мы чуть ли не волоком тащим ее по бетонным ступеням.

— Гляньте на эти привидения, — довольно громко сказал кто-то на улице, когда мы подсаживали Клариссу в грузовичок Ричарда. — Вы только посмотрите на эти безобразные лица! Неужели они нисколько себя не уважают?

Реплики эти сопровождались обычным для таких случаев гулом одобрения. Как правило, синхруалы побаиваются нас, аутсайдеров, и нашей сверхъестественной власти над материальным миром. (Ричард, с его громадным ростом, великолепной гривой седых волос и склонностью с презрительным видом проходить сквозь виртуальные стены, был для них особым объектом благоговейного страха.) Но в той ситуации мы никак не выглядели устрашающе. Кого могли привести в трепет два красных, потных, запыхавшихся старика, которые помогали выжившей из ума старухе с изувеченной ногой забраться в доисторический грузовик?

— Не забудьте мою коляску! — завопила Кларисса.

Мы кое-как затолкали ее инвалидное кресло в кузов. Одному богу известно, почему мы согласились его взять, когда с полным правом могли сказать, что оно слишком тяжелое, и бросить его. Но Кларисса, что ни говорите, была властной женщиной. Как вас это ни возмущало, сколько бы вы ни твердили себе, что нет совершенно никаких причин уступать ей, все же трудно было не выполнить ее требования.

— Не надейся, что мы и впредь будем тебя вытаскивать, — заявил Ричард, когда, доставив Клариссу домой, перебинтовывал ей ногу. — В следующий раз этим займутся агенты.

Ни один из нас толком не знает, кто такие эти агенты, известно лишь, что они состоят на службе у Центра в материальном мире. У них нет видимых лиц. Их гладкие головы и тела сплошь закрыты одеждой или кожей особого голубого оттенка, который не улавливается датчиками Поля, поэтому они невидимы для синхруалов. Кое-кто из нас думает, что это просто одна из разновидностей роботов, другие же утверждают, что они не что иное, как новый вид материального человека, выведенный и выращенный независимо от нас и предназначенный для собственных целей Центра. Однако, кем бы они ни были, мы боялись их почти так же, как синхруалы, которые знали о них только по слухам и догадывались об их присутствии лишь по косвенным признакам.

— Я бы этого не вынесла, — проворчала Кларисса, — этих агентов, если бы они явились ко мне там внизу, в темноте.

— Что ж, все зависит от тебя, — сказал Ричард. — Попадешь еще раз в переделку — рассчитывай только на их помощь.

Когда-то, еще до Теренса, он был на ней женат. Теперь кажется нелепым, что они, хоть и недолго, в свое время любили друг друга и считали волшебным простой факт существования другого в этом мире. И даже сейчас (что за глупость!) Кларисса пыталась разжалобить Ричарда, заигрывая с ним.

— Ричард, дорогой, я знаю, что была глупой девочкой, обещаю, что это больше не повторится.

Я обдумываю то, о чем уже писал раньше:

«Все мы, за исключением Клариссы, твердо придерживались того мнения, что как нам ни хотелось бы не иметь дела с виртуальным миром, все же с этим неизбежным злом приходилось мириться…»

Представляю себе, как насмешливо фыркнула бы Кларисса, читая это.

«Значит, вы предпочли бы, чтобы были только мы, а виртуального мира вообще не существовало?» — сказала бы она.

Действительно, именно такой вариант выглядит все более вероятным.

Когда создавались первые виртуальные города как способ вытеснения людей из окружающей среды, которую те почти уничтожили, было решено, что их сделают похожими на прежние, материальные. На то имелось три причины. Во-первых, многих людей можно было убедить перейти в виртуальное состояние только при условии сохранения доступа к тому, что они продолжали считать «реальным миром». Во-вторых, представлялось важным оставить за синхруалами право взаимодействовать с теми из нас, кто откупился от процесса дематериализации, заплатив громадный налог и позволив стерилизовать себя. (В конце концов, в те дни в разных лагерях могли оказаться брат и сестра, отец и сын, школьные товарищи, да и просто люди, которых связывала долгая дружба…) И в-третьих — из-за того, что технологические способности Центра, хотя и огромные, были не беспредельны, а виртуальный мир, базировавшийся на материальном, требовал гораздо меньше системных ресурсов, чем заново созданный.

Все эти три соображения теперь в значительной степени теряют свою актуальность. Центр разрастается, Настоящие люди и виртуальные отдаляются друг от друга; синхруалы давно утратили ощущение материального мира как реального. Так что теперь Центр получил возможность — как в политическом, так и в техническом отношении — изолировать материальный город от виртуального. В каком-то смысле, с учетом дороговизны сети датчиков, сделать это оказалось проще, чем сохранять существующее положение вещей.

Но, если честно, меня не радует перспектива проснуться в Лондоне, где имплантаты уже не будут действовать, где не встретишь синхруалов, а сами мы окажемся брошенными на произвол судьбы среди руин. А точнее, испытываю чувство страха и одиночества. Я думаю, что попросту оправдываю наш нынешний образ жизни, говоря, что синхруалы нам нужны из практических соображений, что их присутствие — не больше чем неизбежное зло.

Насколько мне помнится, свое обещание Кларисса держала всего-навсего два дня, а потом в очередной раз двинулась на своей коляске в город. На той же неделе она опять побывала рядом с «Уолтемстоу», хотя на этот раз объехала станцию стороной и не устраивала никаких сцен. Не прошло и месяца, как Кларисса стала заряжать аккумулятор, готовясь к большому путешествию — в самый центр Лондона. И вот она снова отправилась в путь, прыгая по кочкам, объезжая ямы и упорно отказываясь думать о том, надолго ли хватит зарядки.

Ехала она, как всегда, с выключенным имплантатом. Вокруг стояли вымершие дома, заброшенные заправочные станции, а пустынная дорога уходила вдаль, вся в ужасных колдобинах, образовавшихся от многолетних заморозков. Но изредка Кларисса останавливалась ради тех инъекций, которых она постоянно так жаждала, тех мгновенных вспышек комфорта и уверенности, которые исходили от ее имплантата, стоило ей увидеть внезапно возникший из мертвых развалин оживленный город.

— Я еду на площадь Пикадилли, — говорила она людям у выстроившихся в шеренгу магазинов в Сток-Ньюингтон. — Меня брали туда с собой, когда я была маленькой, посмотреть на разноцветные огоньки.

Покупатели все как один отворачивались.

— Мне так нравились эти огоньки, — сказала она букмекеру, стоящему около своей конторы в Ислингтоне, — нравилось, как они рябили и искрились. Все это электричество! Все эти прелестные краски!

— И чего тебе дома не сидится, привидение ты этакое? — проворчал мужчина, когда она заспешила дальше.

— Надеюсь, у них там все еще такие огоньки, не правда ли? — спросила она у молодой женщины на Кингc-Кросс. — Конечно, не настоящие, а такие, чтобы вы, люди, могли их видеть?

— О да, — ответила молодая женщина по имени Лили. — Там, на площади Пикадилли, прелестные огни, но, видите ли, они вполне настоящие. И даже близко не похожи на материальные.

Лили не отличалась особой привлекательностью и радовалась любому дружескому общению. У нее было округлое простоватое, с очень низким разрешением лицо, совершенно плоское, словно сделанное из куска картона. Синхруалы могли выбирать себе такую внешность по степени привлекательности и качеству разрешения, какую позволял им их кошелек, но кое-кто из них, судя по виду, обладал весьма скромными возможностями. Лили, безусловно, была бедной. Глаза — крохотные, как две точки, кожа — стандартного розового оттенка, одежда — не более чем примитивные цветные лоскутья, а улыбка — просто изогнутая линия.

— Я почти уверена, что, так или иначе, они не материальные, — сказала она своим слегка металлическим, с низким разрешением голосом. Но потом поняла, что была груба, и от раскаяния улыбка ее неожиданно перевернулась вниз. — Ах, дорогая. Я не имела в виду, что там что-то не так — ну, понимаете, — насчет того, что они не материальные. На самом деле все не так.

— О, не беспокойтесь. Мне все время так говорят. А вы первый доброжелательный человек, которого я встретила с тех пор, как выехала из дому.

Кларисса открыла фляжку с кофе и, все так же сидя в своей инвалидной коляске, налила его в чашечку. Стояла середина октября, прохладный осенний день клонился к вечеру, и она начала мерзнуть.

— Когда я была маленькой девочкой, отец однажды взял меня с собой, чтобы показать огоньки на Пикадилли-сёркус. Видимо, когда мы оказались там, я спросила его, где клоуны и тигры.[3] «А где хорошенькие девушки в трико?» — хотелось мне также знать. А он сказал, что это не цирк: «Это просто круг, по которому машины разъезжаются в разные стороны». Сама я не помню той беседы, но зато хорошо помню, как стояла там, а вокруг мелькали красивые электрические лампочки, и меня уже не волновали ни тигры, ни красотки в трико. В детстве цвета всегда завораживают. Я смотрела то в одну сторону, то в другую, но мне хотелось видеть их все разом, так что под конец я решила покружиться на одном месте.

Она подняла к губам чашечку с кофе и отхлебнула.

— Меня зовут Лили, — учтиво представилась девушка, с удивлением приглядываясь к сетке морщин на руках Клариссы, к темно-коричневым пятнам на них и к тому, как эти руки непрерывно дрожали, так что чашка вся была в мутных потеках. Если во внешности Лили было очень мало деталей, то облик Клариссы, напротив, казался слишком детализированным. «Такая внешность, наверное, стоит целое состояние, — подумала Лили, — но зачем человеку понадобилось так выглядеть?»

— А я Кларисса, милочка. Кларисса Фолл, — величественно произнесла старуха, допив кофе и вытряхнув из чашки капли, прежде чем накрутить ее на фляжку.

— Вы знаете дорогу? — осмелела Лили. — Вы знаете дорогу к площади Пикадилли?

— Еще бы я не знала! — фыркнула Кларисса. — Мне уже больше двухсот лет, и я живу в Лондоне с самого рождения. Знаете, я самый последний материальный человек, оставшийся в городе. — Она взглянула на часы. Кларисса до смерти нуждалась в компании и во внимании, но стоило ей все это получить, как она становилась удивительно нетерпеливой и бесцеремонной.

— Ой, двести, — робко повторила Лили. — Порядочно. А то я собиралась предложить поехать с вами, чтобы показать дорогу…

— Да, конечно, поехали, — великодушно согласилась Кларисса. Законы материального мира несовместимы с возможностью

передвижения физических людей по виртуальным дорогам, но виртуальным людям ездить на материальных машинах правилами Поля не воспрещалось. Единственная трудность заключалась в том, что инвалидная коляска была рассчитана на одного человека, так что Лили должна была ехать сзади, на выступе, предназначенном для сумок с покупками.

— Я не против, — ответила Лили, которой было не до гордости. — Это не так далеко.

— Боюсь, мне придется отключить свой имплантат, — сказала Кларисса, — чтобы видеть бугры на дороге. Вы не сможете со мной разговаривать, пока мы не доедем туда.

— Я не против, — охотно согласилась Лили. Она понятия не имела, о чем говорит старуха, но уже давно смирилась с мыслью о совершенной непостижимости жизни.

Кларисса завела машину и тут же, взглянув на дисплей, заметила, что батарейка садится. Когда она отправлялась в путь, стрелка указывала на полный заряд, теперь же она была на краю красной зоны с предупреждающим сигналом: «Внимание! Заряд на пределе!» На какой-то краткий миг старая женщина позволила себе осознать, в какую переделку попала, и ощутить страх, но потом сознательно, со всей твердостью подавила его.

Кларисса медленно ехала по Тоттенхем-Корт-роуд. Мертвые, темные здания магазинов таращились на нее своими слепыми, зачастую разбитыми и забитыми сухими листьями окнами. На пустынных дорогах валялись куски битого асфальта. И полная тишина царила вокруг, если не считать жалобного завывания электрической коляски да щелканья камней, выскакивавших из-под ее резиновых колес. Лили же видела полные товаров витрины, проносившиеся мимо машины, автобусы и сновавших туда-сюда людей.

— Почти приехали! — бодро крикнула она, все еще до конца не понимая, что Кларисса, со своим бездействующим имплантатом, при всем желании не могла ни слышать ее, ни чувствовать ее присутствия. Лили легонько взвизгнула, когда Кларисса с беспечным видом пересекла дорогу, вырулив на встречную полосу, и поехала по ней, царственно безразличная к гудкам и возмущенным окрикам.

— Она материальная, — сообщала со своего насеста Лили, объясняя выходки Клариссы. — Просто она материальная.

Они не проехали и до середины Шефтсбери-авеню, как аккумулятор окончательно разрядился, и коляска замерла.

Теперь уже Кларисса испугалась по-настоящему. Приближался вечер, на улице холодало, а она, пожилая женщина с покалеченной ногой, оказалась одна в центре мертвого города, без пристанища, без еды и питья, без гроша в кармане, чтобы добраться домой.

Но Клариссе ничего не стоило выбросить из головы нежелательные мысли.

— Это недалеко, — пробормотала она, имея в виду не псевдозамок, свой далекий дом, а площадь Пикадилли, которая по-прежнему оставалась впереди и не сулила ей ни тепла, ни пищи, ни решения проблем, но дело было не в этом. — Я просто должна буду пройти пешком, — сказала она. — Что за нелепость — приехать издалека и ничего не увидеть.

Кларисса выбралась из коляски и, борясь с болью, захромала вперед, полная решимости одолеть последнюю пару сотен метров, но потом, вспомнив о Лили, остановилась.

— Остаток пути пройду пешком! — заорала она, обернувшись, справедливо полагая, что Лили идет следом, но по ошибке подумала, что раз та невидима, то и слышать не может. — Я вас не вижу, потому что мой имплантат отключен, и я не хочу его включать, пока не попаду туда, чтобы не портить впечатления.

Кларисса все распланировала. Она собиралась включить устройство, лишь когда окажется в самом центре Пикадилли-сёркус.

— Но вы можете пойти со мной! — прокричала она так, словно лично контролировала пропуск на эти людные улицы.

Прихрамывая, она сделала несколько шагов вдоль безжизненных развалин проспекта (в то время, как в другом Лондоне ее объезжали машины, на нее оборачивались пешеходы, тараща от удивления глаза, а следом терпеливо брела Лили; надо сказать, эта парочка здорово напоминала Доброго короля Вацлава[4] и его верного пажа.)

— Однако вот что я вам скажу, — проговорила Кларисса, снова останавливаясь. Лицо ее сморщилось от боли в ноге, но тон был небрежным. — Если бы вы оказали мне любезность и позвонили в Совет, попросив их прислать кого-нибудь из материальных людей, чтобы выручить меня, я была бы благодарна… Исключительно из-за того, что в моей проклятой коляске сел аккумулятор, поэтому, понимаете ли, она не в состоянии довезти меня обратно.

— У меня совсем нет денег, — ответила Лили. — Вы считаете, это чрезвычайная ситуация? Позвонить по аварийному номеру?

Но Кларисса, конечно же, ее не слышала.

Когда она дохромала до площади Пикадилли, уже стемнело. Дома стояли застывшими каменными глыбами, все те тысячи лампочек, что когда-то веселыми цветными огоньками мелькали на старых рекламных вывесках, были неподвижны и безучастны ко всему, а статуя Эроса скорее походила на ангела смерти на каком-нибудь мавзолее, чем на бога физической любви.

По Риджент-стрит один за другим проносились порывы ветра с дождем. У Клариссы посинели губы и пальцы на руках, да и вся она дрожала от холода. (Лили была удивлена — такого она сроду не видела, синхруалы никогда не мерзли.) Кроме того, Кларисса страдала от невыносимой боли — сломанная в лодыжке кость сместилась и, словно бритвой, впивалась в тело. Бедняга ужасно устала и умирала от голода и жажды. До нее слишком поздно дошло, что фляжка с кофе осталась в брошенной коляске.

— Какая же ты дура, Кларисса Фолл, — сказала она себе, — совсем не следишь за собой. В один прекрасный день свалишься где-нибудь, сбегутся крысы и сожрут тебя. И все из-за твоей собственной глупости. — Затем вспомнила о своей компаньонке с низким разрешением. — Вы еще здесь, Лили?! — завопила она. — Вы позвонили, как я просила? Я только доберусь до той статуи и сразу включу имплантат, тогда мы сможем разговаривать.

Она проковыляла к подножию Эроса и протянула руку к переключателю у себя за ухом. Пятна света, вспышки электричества, вся кипучая жизнь великого города разом хлынули на эту заброшенную сцену. Повсюду сновали люди, мелькали машины со сверкающими фарами и раскаленными докрасна подфарниками, неслись мимо черные такси и алые двухъярусные автобусы, забитые пассажирами и залитые сверху донизу приветливым желтым светом. А над всем этим сияли те самые огоньки, удивительные электрические потоки света, которые образовывали сияющие подвижные картинки, с блестящими эмблемами и словами, бегущими фиолетовым, красным, зеленым, желтым, синим, белым по однотонным полям рекламных щитов.

— Ах! — воскликнула в экстазе Кларисса. — Почти то же, что я видела девочкой, когда огоньки еще были настоящими!

— Я же говорила вам, что они прекрасны, — сказала Лили, похожая на собачонку, которая готова ждать и час, и два, и три, лишь бы хозяйка взглянула в ее сторону, и все же благодарность ее от этого не уменьшится, когда она наконец удостоится долгожданного внимания.

Кларисса, улыбаясь, повернулась к ней, но вид лунообразного картонного лица Лили подействовал на нее самым неожиданным образом. Ее внезапно затопило чувство острой жалости к Лили и вместе с тем отвращение. Улыбка старухи утратила свою искренность. Удовольствия как не бывало. Остались лишь мучительный, пробиравший до костей холод физического мира, острая ноющая физическая боль в ноге и физическая головная боль, вызванная усталостью и жаждой.

Лили почувствовала перемену в ее настроении, и стоило Клариссе отключить имплантат, как уголки губ Лили поползли вниз. Она исчезла из поля зрения Клариссы вместе с огоньками такси, автобусами и толпой. Стало очень темно и совсем тихо, дома обернулись неясными призраками.

— Дело в том, Лили, — возвестила она в кромешную тьму, — что все вы, синхруалы, не больше чем огоньки. Всего лишь движущиеся картинки, составленные из маленьких точек. Картинки автобусов, картинки машин, картинки людей, картинки витрин в магазинах…

Демонстративно отвернувшись от Лили, Кларисса снова включила устройство и посмотрела на вновь появившиеся рекламные огни. Но на этот раз не было ни благоговейного трепета, ни радостного потрясения, ничего такого, что могло противостоять холоду и боли. «Все равно что переключать каналы телевизора», — с горечью подумала она и тут же снова выключила имплантат. Однако переключатель, рассчитанный на то, чтобы его трогали не больше двух раз в день, из-за беспрестанного щелканья сломался и теперь отказывался оставаться в том или ином положении. Воспринимаемое Клариссой поле беспорядочно, каждые несколько секунд перескакивало с виртуального мира на материальный и обратно, и она не в силах была остановить это мелькание. Некоторое время бедняга стояла, беспомощно и без всякого результата манипулируя переключателем, потом бросила это занятие и в отчаянии опустилась на землю к пьедесталу статуи. Что еще ей оставалось делать?

— Вы позвонили в Совет, Ли… — начала она, и тут виртуальный мир исчез. — О господи! Лили, вы еще здесь?.. А, здесь, хорошо. Вы позвонили в Совет, а то я думаю, мне пора домой. Лили? Лили! Совет собирается мне помочь? Скажите им, что мне не надо их агентов. Скажите, чтобы отправили кого-нибудь из материальных людей. Они разозлятся на меня, но все равно приедут. Мне нет дела до того, что сказал Ричард.

Однако нравилось ей это или нет, а агенты уже съезжались со всех сторон, откомандированные из разных районов Лондона. Они были еще где-то в пути, но неумолимо приближались к своей цели. Их послал Центр после разговора с Ричардом Говардом, который заявил, что мы, материальные люди, больше ни за что туда не поедем.

Позже Ричард, обеспокоенный своим поступком, позвонил мне.

— Я понимаю, это кажется негуманным, — оправдываясь, сказал он, — но я в самом деле считаю, что мы должны держаться от этого подальше, неужели ты не согласен? Клариссе пора бы уже знать — когда мы что-то говорим, то именно это мы и имеем в виду, а иначе она будет снова и снова выкидывать свои фокусы. Господи, она же не где-нибудь, а на площади Пикадилли. Даже Клариссе должно быть совершенно ясно, что невозможно отправиться в центр Лондона и вернуться обратно в этой дурацкой колымаге. Она явно воображает, что мы поедем и заберем ее. Да она просто уверена в этом.

Я, так же как Ричард, пришел в ярость от поступка Клариссы. Я провел полдня, сгребая листья и наводя порядок в своем маленьком уединенном садике. Я только что перекусил, выпил бокал портвейна и мечтал о спокойном вечере в тепле за задернутыми шторами, планировал сделать кое-какие предварительные заметки для 62-й главы своей книги «Упадок и разрушение реальности». (В 60-й и 61-й главах речь шла о появлении Интернета и мобильной связи, что послужило лишь прелюдией к большому, центральному разделу всего моего исследования, который впервые должен был предоставить неопровержимые доказательства того, что человеческая раса своими собственными руками разрушит планету не через века, даже не через десятилетия, а через годы, если не сможет сократить свое материальное присутствие до теперешнего уровня.)

«Проклятая Кларисса! Черт бы ее побрал, эту Клариссу!»

Почему я должен отказываться от спокойного вечера, посвященного новой главе, если старуха сама ищет неприятностей на свою голову? Как наверняка было известно Клариссе, я всегда до ужаса боялся ездить в центр Лондона, и все-таки она самоуверенно полагала, что я мог и обязан был тащиться туда в любое время, когда бы ей ни заблагорассудилось. И все же я понимал, что должен ехать к ней.

— Но, Ричард, я не могу оставить ее в руках агентов. Я знаю, с ней сплошная нервотрепка, знаю, что она нас использует, но я просто не могу ее бросить.

— О Том, ради бога, это будет ей уроком, — сказал Ричард, благодаря моей мягкотелости окончательно утвердившись в своем решении. — Как же еще ее проучить, если мы сейчас не настоим на своем? Для ее же собственной пользы, в самом-то деле! Да и агентов все равно теперь уже не отозвать. Ты же их знаешь.

— Что ж, если они все равно будут там, так уж лучше и мне там быть, — сказал я. — Она, глупая, их боится. Я сейчас же выезжаю, так что, по крайней мере, кто-то из тех, кого она знает, поддержит ее.

Как в омут головой нырнул я в холод ночной улицы и завел машину. Я был ужасно возмущен поведением Клариссы. И конечно, страшился тех темных чувств, которые неизменно растравляли во мне поездки в Лондон: стыда, замешательства, ощущения утраты, зависти и глубокой-преглубокой печали, сравнимой разве что с печалью от встречи с бывшей возлюбленной, которая принадлежит теперь другому и никогда уже не будет твоей… Я был измучен одной только мыслью о душевных усилиях, затраченных мною, не говоря уже о дискомфорте и холоде.

Когда я добрался до площади Пикадилли, агенты уже съезжались туда: один появился с Шефтсбери-авеню, другой — с Пикадилли, двое остальных — с севера и юга Риджент-стрит. Но съежившаяся под статуей Эроса Кларисса не могла их видеть: когда она находилась в материальном мире, было слишком темно, а в виртуальном — агенты обретали невидимость. Сидевшая на корточках рядом с ней Лили обнимала своей виртуальной рукой физическое плечо Клариссы. Та то видела, то не видела Лили, но в любом случае это объятие не добавляло ей тепла, как ни хотелось Лили поделиться им со своей новой знакомой.

Как только мои материальные фары пронзили физическое пространство, первым, что увидела Кларисса, были два агента, которые выплыли из темноты и двинулись в ее сторону. Это было похоже на кошмарный сон из ее детства, и она закричала. При этом имплантат сам собой включился, и вернувшиеся огни, автобусы и людская толпа скрыли агентов. Но это было даже хуже, ведь она знала, что они по-прежнему там, за лоском этого фасада, и шаг за шагом приближались, хотя теперь и незаметные. Она снова закричала:

— Не подходите ко мне, слышите?! Не приближайтесь!

— Не бойтесь, Кларисса, — сказала Лили. — Я здесь, с вами. Но Лили не дано было понять Клариссу. Она никогда не

чувствовала холода. Она не ведала физической боли. Она не знала о присутствии агентов. Она не испытывала потребности в другом мире — мире тишины и мрака, который скрывался за яркими огнями площади Пикадилли.

Я вылез из машины. С включенным имплантатом, так что мне приходилось с большой опаской преодолевать расстояние, остававшееся между мной и Клариссой, я слишком хорошо знал, насколько легко виртуальная поверхность дороги могла маскировать мерзкие материальные рытвины. Я изо всех сил старался избегать направленных на меня недоверчивых и неприязненных виртуальных взглядов, и все это время во мне не переставала клокотать ярость по отношению к Клариссе, которая в очередной раз втравила меня в неприятную историю. Как она смеет вытаскивать меня из дому в такую холодную ночь?! Как смеет выставлять меня напоказ всему этому искусственному городу, этим людям, с их пристальными неодобрительными взглядами, когда все, о чем я мечтаю, — это сидеть у себя дома, за высокой живой изгородью, превращенной мной в крепостную стену, за запертыми дверями и плотно задернутыми шторами, и наслаждаться описанием «реальности».

— Вы ведь знакомы с ней? — спросил меня какой-то мужчина. — Ну так сделайте что-нибудь, дружище. Она психопатка. Она душевнобольная. Ей нужна помощь.

Я не ответил ему, поскольку никогда не знал, как разговаривать с этими людьми, такими явно нереальными, но, однако же, несомненно, живыми. Я относился к ним с презрением и в то же время завидовал им. Сколько мишуры было в их сконструированном мире, с каким малодушием и смирением они его принимали! И все же каким узким и безрадостным в сравнении с ним оказывался мой собственный мир, с его унылым садиком за живой изгородью, с моей книгой, моим ежевечерним бокалом портвейна да еженедельными вылазками на дорогу, ведущую к «Лошади и гончим псам», последнему реально существующему пивному бару, где я мог выпить настоящего пива во все уменьшающейся компании скучных, дряхлых стариков и старух, которые называют себя последними материальными людьми.

— Ее нужно держать взаперти, — сказала какая-то женщина. — Это та самая, что в прошлом месяце перекрыла движение по Северной линии. Я видела ее фотографию в газете.

Я пробирался сквозь поток машин.

— Все в порядке, Кларисса, — холодно окликнул я ее, подойдя ближе. — Я снова здесь ради тебя. Простак снова здесь, на что ты, без сомнения, и рассчитывала. Я приехал, чтобы забрать тебя домой.

— Простак? Кто такой? — дрожащим голосом выговорила она, опасаясь, что это один из агентов.

— Да я это, Кларисса. Всего-навсего Том.

— Кто это? — пробормотала Кларисса, напрягаясь изо всех сил, чтобы разглядеть меня.

— Он сказал — Том, дорогая, — пояснила Лили. Кларисса повернула голову в сторону картонного лица, с его крошечными черными точками глаз и изогнутым вниз ртом. И тут Лили снова исчезла, вместе со всем Полем, а несчастная женщина опять провалилась во мрак материального мира. Но теперь светились фары моей машины, так что Кларисса, которую Поле уже не сбивало с толку, могла ясно видеть, как я приближаюсь к ней, равно как и наступающих со всех сторон агентов, готовых взяться за дело в случае, если я с ним не справлюсь.

Неуклюже, морщась от боли, Кларисса поднялась на ноги.

— Я только хотела снова посмотреть на огоньки, на такие, какими они были в моем детстве, — сказала она упрямо.

И вдруг принялась кружиться на месте, как это порой делают, играя, дети, только очень-очень медленно, шаркая ногами и то и дело гримасничая от боли. Она все кружилась и кружилась, а неисправный переключатель ее имплантата продолжал мельтешить, так что на несколько секунд вспыхивал яркий свет, возникали автобусы и машины, затем все погружалось в темноту, которая становилась для нее источником холода и боли, а вокруг плясали мертвые стены пустых домов, освещаемые лишь фарами моей машины.

Лили появлялась и исчезала. Когда она была там, агенты испарялись. Когда исчезала она, возникали они. Лишь я один никуда не пропадал, — я, который, как и Кларисса, мог и ощущать физический холод, и видеть искусственные огни.

— Пойдем, Клари, — спокойно сказал я. — Пойдем. Старуха еще некоторое время не обращала на меня внимания, продолжая свое странное замедленное вращение и тихонько что-то напевая. Люди высовывались из машин и автобусов, чтобы посмотреть на нас. Пешеходы, застыв посреди дороги, глазели с таким откровенным любопытством, словно это и в самом деле был цирк и мы специально для них разыгрывали представление. Внезапно Кларисса остановилась. Она пошатывалась от головокружения, но глаза ее горели ярко, как у загнанного в угол зверька.

— Кто вы? — спросила она. — Кто вы такой, в самом-то деле? Удивительно — в это мгновение я с необычайной остротой ощутил все: и резкий холод материального мира, и яркость виртуального разноцветья, и всю странность столкновения двух миров, которое одна моя Клари произвела без всякой посторонней помощи… И я обнаружил вдруг, что уже не злюсь и даже не помню, что она довела меня до такого состояния.

Чтобы контролировать действия агентов, я отключил у себя за ухом имплантат. Они по-прежнему стояли за моей спиной и ждали, чтобы я сам взялся за дело.

— Это я, Клари, — сказал я. — Том. Твой младший брат. Ближайший ко мне агент слегка напрягся и наклонил в мою сторону голову, словно я ему что-то смутно напомнил.

— Полагаю, моя дорогая, у тебя сегодня было достаточно приключений, — сказал я сестре, снова включая имплантат, чтобы убрать с глаз долой агентов. — Вполне достаточно для одного дня, разве ты не согласна? Не думай об агентах. Я пригнал за тобой машину. Я приехал, чтобы забрать тебя домой.

Кларисса позволила отвести и усадить себя в машину. Она была в ужасном состоянии: дрожащая, без кровинки в лице, с очумелой головой, ее сломанная нога распухла чуть ли не вдвое против обычного размера. Я был рад, что сообразил захватить для нее плед, фляжку с горячим какао и бутылку бренди.

Лили, это странное существо с лунообразным лицом и человеческой душой, скрывающейся под картоном, проследовала за нами и остановилась, обеспокоенно наблюдая.

— С ней все в порядке? — спросила Лили. — Она так странно ходит. Что это с ней такое?

— Да, с ней все будет в порядке. Просто она старая и очень устала, — сказал я, захлопывая дверь и обходя машину, чтобы сесть самому.

Я щелчком вырубил имплантат, отсекая Лили, а заодно — панораму и звуки площади Пикадилли. В темном безжизненном пространстве лишь силуэты четырех агентов вырисовывались в лучах фар. Агенты дружно, выстроившись цепочкой, двинулись следом за нами. У меня возникла странная мысль, что им хотелось поехать вместе с нами, хотелось, чтобы кто-то так же встречал их с пледом, бренди и горячим какао.

Я поудобнее усадил сестру и завел машину, решив ехать так, как это делала она сама, не видя виртуального транспорта.

Вообще-то я старался не поступать таким образом, понимая, что синхруалам это должно казаться высокомерным, ведь именно из-за этого мы, аутсайдеры, заслужили свои обидные прозвища, но сегодня я просто не мог рисковать, дабы, ко всему прочему, не сломать подвеску по пути домой.

— На самом деле, если задуматься, мы не отличаемся от них, — сказала некоторое время спустя Клари. Ее имплантат был отключен, и она обозревала заброшенные улицы, одинокие, как каньоны на какой-нибудь безжизненной планете. — Там, снаружи, сплошной физический мир, физическая материя. Но мы ведь не такие, верно? Мы — рисунки. Мы просто рисунки на этой поверхности.

— Выпей еще чуточку бренди, Клари, — сказал я, — а потом откинь спинку сиденья и постарайся заснуть. До дому еще ехать да ехать.

Она кивнула и завернулась в плед. Ее имплантат сам собой включился, она увидела, как метнулось в сторону такси, и услыхала его взорвавшийся гневом гудок. В один миг ее со всех сторон окружила ночная деловая жизнь Согласованного Поля. Потом все исчезло.

— И все-таки, — пробормотала она сонным голосом, — совсем как огоньки на площади Пикадилли.

Примечания

1

«Piccadilly Circus», by Chris Beckett. Copyright © 2005 by Interzone. First published in Interzone, May/June 2005. Reprinted by permission of the author.

2

Пикадилли-сёркус (англ. Piccadilly Circus) — площадь и транспортная развязка в Центральном Лондоне, создана в 1819 г. Основные достопримечательности — огромные неоновые рекламы и статуя ангела христианского милосердия, более известного как Эрос.

3

Английское слово «circus» имеет несколько значений, в том числе «цирк» и «круговая площадь с радиально расходящимися улицами».

4

«Добрый король Вацлав» — известный рождественский гимн, героями которого являются чешский князь, патрон Чехии святой Вацлав, живший в X веке, а также его паж.

Content

Крис Бекетт
Площадь Пикадилли

Примечания