Дэрил Грегори

Второе лицо, настоящее время[1]

Если вы думаете: «Я дышу», то «я» здесь лишнее. Нет того, кто произносит «я». То, что мы называем своим «я», — это просто вращающаяся дверь, которая движется, когда мы вдыхаем и когда мы выдыхаем.

Сюнрю Судзуки[2]

Я долго думал, что мозг — самая важная часть моего организма. Потом я понял, кто внушает мне эту мысль.

Эмо Филипс

Войдя в кабинет, я вижу доктора С, который, облокотившись о стол, ведет серьезную беседу с родителями умершей девочки. Ему не до веселья, но, подняв на меня взгляд, он изображает на лице улыбку.

— А вот и она, — весело говорит он, совсем как ведущий развлекательного шоу, демонстрирующего грандиозный приз.

Сидящие на стульях люди оборачиваются, и доктор Субраманьям незаметно ободряюще подмигивает мне.

Отец встает первым, это мужчина с квадратным, в старческих пятнах лицом, с тугим, как баскетбольный мяч, животом, который он гордо несет перед собой. Как и в предыдущие наши встречи, выглядит он насупленным, но изо всех сил старается придать лицу приличествующее его чувствам выражение. А мать уже вся в слезах, лицо ее полностью открыто всем эмоциям: радости, страху, надежде, облегчению. С таким лицом идут в атаку.

— Ой, Тереза, — говорит она. — Ты готова ехать домой?

Их дочь звали Терезой. Она умерла от передозировки почти два года назад, и с тех пор Митч и Элис Класс без конца ездят в этот госпиталь, чтобы навестить ее. Им так отчаянно хочется, чтобы я была их дочерью, что они в этом уже не сомневаются.

Моя рука все еще лежит на дверной ручке. — А у меня есть выбор?

Согласно документам, мне всего семнадцать лет. У меня нет ни денег, ни кредитных карточек, ни работы, ни машины. Только кучка одежды. Да еще Роберто, дородный палатный санитар, который стоит в коридоре у меня за спиной, отрезая мне путь к отступлению.

У матери Терезы, похоже, на мгновение перехватывает дыхание. Это стройная, худощавая женщина, из тех, что выглядят высокими лишь в сравнении с другими людьми. Митч поднимает руку к ее плечу, затем опускает.

Как всегда во время визитов Элис и Митча, у меня возникает ощущение, будто я оказалась в гуще какой-то «мыльной оперы», где никто не может подсказать, как мне играть свою роль. Я в упор смотрю на доктора С, но его лицо застыло в профессиональной улыбке. Несколько раз за последние годы он убеждал их в необходимости еще подержать меня здесь, но они больше его не слушают. Они мои законные опекуны, и у них Другие Планы. Доктор С, отвернувшись от меня, потирает кончик носа.

— Так я и думала, — говорю я.

Отец хмурится. Мать разражается новой порцией слез и не успокаивается, пока мы не выходим из здания. Доктор Субраманьям, засунув руки в карманы, стоит у входа и наблюдает за тем, как мы отъезжаем. Никогда в жизни я так не злилась на него — за все эти два года.

Название этого наркотика — дзен, или «зомби», или просто «Z». Благодаря доктору С. я довольно хорошо представляю себе, как дзен убил Терезу.

— Резко взгляни влево, — сказал мне однажды доктор. — Теперь быстро посмотри направо. Видишь ли ты комнату как бы в дымке, когда переводишь взгляд? — Он подождал, пока я проделаю это снова. — Нет никакой дымки. Никто ее не видит.

Такого рода вопросы приводят доктора в состояние возбуждения и беспокойства. Эту дымку не только никто не видел, она начисто вычеркивалась из сознания. Мозг перепрыгивал через нее — взгляд налево, затем взгляд направо, а между ними — полное отсутствие чего бы то ни было. Мозг так играет с чувством времени человека, что ему кажется, что никаких пропусков и вовсе нет.

Ученые установили, что мозг всегда вымарывает лишнее дерьмо. Они подключали пациентов к приборам, приказывая им поднять палец и подвигать им столько раз, сколько им захочется.

Каждый раз после того, как мозг направлял сигнал, проходило до ста двадцати миллисекунд, прежде чем пациент сознательно решал пошевелить пальцем. Доктор С. говорил, что можно видеть, как мозг разогревается перед тем, как человек сознательно подумает: «Пора».

Это странно и становится еще более странным по мере того, как вы над этим размышляете. А я много об этом думала.

Вот, к примеру, сознательное желание: «Я, — думает мое „я", — да ведь я пить хочу». Я потянусь за стаканом холодной воды, но на самом деле это еще ничего не решает. К тому времени, как вы еще только осознаете, что вас мучит жажда, сигнал к началу движения вашей руки уже проделал половину пути. Мышление — это слишком поздно пришедшая в голову мысль. Между прочим, говорит мозг, мы решили двинуть вашей рукой, так что будьте добры, подумайте об этом.

Интервал обычно составляет максимум сто двадцать миллисекунд. Дзен растягивает эту цифру до минут. Часов.

Если вы столкнетесь с человеком, подсевшим на дзен, вы не очень-то это заметите. Мозг такого человека все еще принимает решения, а тело все еще следует его приказам. Вы можете разговаривать с этими людьми, и они могут с вами разговаривать. Вы можете обмениваться с ним шутками, вместе уплетать гамбургеры, выполнять домашнее задание, заниматься сексом.

Но этот человек уже не осознает себя как личность. У него нет своего «я». С таким же успехом вы можете разговаривать с компьютером. А два человека с дзеновой зависимостью — «вы» и «я» — это уже общающиеся между собой марионетки.

Комната заполнена игрушками маленькой девочки вперемешку с аксессуарами подростка На полках и подоконниках бок о бок с мягкими зверушками громоздятся стопки компакт-дисков с христианским роком, повсюду расчески и пузырьки с лаком для ногтей. Красотки из «Тееп Реор1е», прикрепленные скотчем к стене, соседствуют со щитом, обвешанным футбольными наклейками и медалями любительской гимнастической лиги, восходящими ко второму классу школы. Над столом — дощечка под заголовком «Я обещаю…» с призывом к христианской молодежи воздерживаться от секса до вступления в брак. И везде прилепленные и пришпиленные к стене фотографии: Тереза в библейском лагере, Тереза на гимнастическом бревне, Тереза в обнимку с друзьями детства. Каждое утро, открывая глаза, она видела перед собой тысячу напоминаний о том, кто она такая, кем была и кем намеревалась стать.

Я беру в руки большущего медведя-панду, который занимает почетное место на кровати. Он выглядит старше меня, и мех у него на морде протерся до самого ватина. Пуговичные глазки висят на ниточках, должно быть, их пришивали уже не раз.

Отец Терезы ставит на пол мою жалкую сумочку, в которой лежит все, что я забрала с собой из госпиталя: туалетные принадлежности, пара смен белья да пять книг доктора С.

— Думаю, старина мишка Бу заждался тебя, — говорит он.

— Мишка Бу By.

— Да, да, Бу By! — Ему приятно, что я знаю это. Как будто это что-то доказывает. — Знаешь, твоя мать каждую неделю пылесосила эту комнату. Она никогда не сомневалась в том, что ты вернешься.

Я никогда не была здесь, а она — никогда не вернется, но я уже устала уточнять местоимения.

— Что ж, это хорошо, — говорю я.

— Для нее это было трудное время. Она знала, о чем болтали люди, возможно, они возлагали на нее ответственность, да, по правде говоря, — на нас обоих. Ее мучило то, что они говорили о тебе. Ей была ненавистна мысль о том, что они считали тебя одержимой.

— Они? Он моргает.

— Церковь.

— А-а. Церковь.

В те давние месяцы этот термин служил для Терезы вместилищем стольких чувств и сопутствующих понятий, что я уже не пыталась в них разобраться. Воплощением этого термина было красно-кирпичное здание Давенпортской христианской церкви с рядом высоких глянцевых окон, напоминавших своей формой надгробные камни. Проникавшие сквозь них лучи света призрачно дрожали внутри в пыльном полумраке. Это была церковь Всевышнего Господа и Святого Духа (но не Иисуса — он был особой святыней, в некотором роде сам по себе). Большинство ее прихожан, множество людей, знали Терезу, можно сказать, еще до того, как она родилась. Они ее любили, оберегали и оценивали каждый ее шаг. Это было все равно что иметь тысячу сверхзаботливых родителей.

Я чуть не рассмеялась:

— Церковь и вправду считает, что Тереза была одержимой? Он хмурится, но я не уверена, из-за чего, — оттого ли, что я

оскорбила Церковь, или оттого, что продолжаю называть его дочь по имени.

— Нет, конечно. Просто с тобой было много хлопот. — Звучащее в его голосе здравомыслие, вероятно, никогда не давало расслабиться его дочери. — Ты знаешь, в храме каждую неделю молились за тебя.

— Молились? — Я достаточно хорошо знаю Терезу и уверена, что это унижало бы ее. Сама она молилась, но была не из тех, за кого молились другие.

Отец Терезы наблюдает, не появится ли на моем лице краска стыда или хотя бы несколько слезинок. Раскаяние свидетельствовало бы о маленьком шажке к вере. Однако мне трудно принимать любое из этих понятий всерьез.

Я сажусь на кровать и глубоко погружаюсь в матрас. Так дело не пойдет. Эта двуспальная кровать занимает большую часть комнаты, вокруг нее лишь несколько футов свободного пространства. Где же я буду медитировать?

— Ну да ладно, — говорит отец Терезы. Голос его смягчился. Может быть, он думает, что победил. — Возможно, тебе еще захочется измениться, — добавляет он.

Митч направляется к двери, но не уходит. Я смотрю в окно и чувствую, что он явно медлит. Наконец ощущение странности ситуации заставляет меня обернуться.

Он смотрит в пол, схватившись рукой за шею. Должно быть, Тереза была способна интуитивно чувствовать его настроение, но мне такое не под силу.

— Мы хотим тебе помочь, Тереза. Но многого мы просто не в состоянии понять. Кто давал тебе наркотики, почему ты сбежала с этим парнем, почему ты… — Он трет шею тем душащим жестом, который может означать как гнев, так и всего лишь огорчение. — Это так… тяжело.

— Я знаю, — говорю я. — Мне тоже.

Выходя, он хлопает дверью, а я стаскиваю панду на пол и с облегчением валюсь спиной на кровать. Бедный мистер Класс. Он просто хочет знать, сама ли его дочь сбилась с пути истинного, или ее к этому подтолкнули.

Когда мне хочется покуражиться над собой, я начинаю думать о той «себе», что думает, будто у нее есть свое собственное «я». Единственное, что может быть дебильнее беседующих между собой марионеток, так это марионетка, которая разговаривает сама с собой.

Доктор С. говорит, что никто не знает, что такое разум и каким образом его порождает мозг, и уж поистине никому не дано ответить на вопрос, что такое сознание. Пока я была в госпитале, мы говорили об этом чуть ли не ежедневно, а после того, как он понял, что меня интересует эта материя, — да и как тут было не заинтересоваться? — то стал давать мне книги, и мы часто вели с ним беседы о мозге, о том, как он стряпает мысли, как принимает решения.

— Как я это объясняю? — обычно начинает он. И затем обкатывает на мне метафоры для книги, над которой в тот момент работает. К моим любимым относятся «Парламент», «Страница» и «Королева».

— Мозг, безусловно, не является неделимым целым, — говорит он мне. — Это миллионы вспыхивающих клеток, сгруппированных в сотни активных зон, благодаря которым воспроизводится разум. Мозг — это средоточие массы узлов, каждый из которых старается перекричать остальных. Чтобы принять любое решение, разум с грохотом прорывается наружу, а это вызывает… как бы это получше объяснить… Ты видела когда-нибудь заседание английского Парламента на C-SPAN?[3]

Конечно же видела: телевизор в госпитале — неизменный спутник пациента.

— Так вот, эти члены умственного парламента все как один надрываются от крика под действием химических реакций и электрических разрядов до тех пор, пока достаточное количество голосов не заорет в унисон. Динг! Это уже «мысль», «решение». Парламент незамедлительно посылает сигнал телу, заставляя его действовать в соответствии с принятым решением, и одновременно дает указание Странице, чтобы та приняла новость к сведению.

— Постойте, что за Страница? Он отмахивается от меня:

— Сейчас это не так важно. — Несколькими неделями позже, во время другой дискуссии, доктор С. объяснит, что Страница — не какая-то отдельная субстанция, а целый каскад нервных событий во временном пространстве пограничной системы, сцепляющей воедино нервную карту новой мысли с существующей нервной картой. Однако к тому времени я уже знаю, что «нервная карта» — это просто еще одна метафора для другого чрезвычайно сложного понятия или процесса, и понимаю, что никогда до конца не проникну в его суть. Доктор С. сказал, что меня не должно это беспокоить, так как еще никто не докапывался до истины. — А уже Страница передает новость о принятом решении Королеве.

— Так, хорошо, и кто же такая Королева? Сознание?

— Совершенно верно. Оно самое.

Он лучезарно улыбается мне, своей внимательной студентке. Разговор об этой неразберихе, как не что иное, захватывает доктора С, и он не обращает внимания на то, что у меня распахивается ворот рубашки, когда я вытягиваюсь на кушетке. Если бы я только могла засунуть полушария своего мозга в кружевной бюстгальтер.

— Страница, — продолжает он, — докладывает о решении Парламента Ее Величеству. Королеве нет необходимости знать обо всех предшествующих дискуссиях, обо всех вариантах, которые были отвергнуты. Ей просто надо знать, что объявить своим подданным. Именно это она и делает, отдавая приказ частям тела действовать в соответствии с решением.

— Погодите, я думала, что Парламент уже отправил сигнал. Вы раньше говорили, что можете видеть, как мозг разогревается еще до того, как его обладатель узнает об этом.

— В том-то и фокус. Королева оглашает решение и думает, что ее подданные повинуются ее командам, а на самом деле им уже было сказано, что делать. Они уже тянутся за своими стаканами воды.

Надев спортивные брюки и футболку Терезы, я босиком спускаюсь в кухню. Футболка слегка тесновата: Тереза, поборница диеты и чистки организма на олимпийском уровне, была чуть поизящнее меня.

Элис, уже одетая, с раскрытой книгой сидит за столом.

— Ну, ты заспалась сегодня, — весело говорит она.

На лице у нее легкий макияж, волосы уложены и сбрызнуты лаком. Рядом с книгой стоит пустая кофейная чашка. Элис уже давно ждет меня.

Я озираюсь по сторонам в поисках часов и обнаруживаю их над дверью. Всего лишь девять. В госпитале я обычно вставала позже.

— С голоду умираю, — говорю я.

В кухне холодильник, плита и множество шкафчиков.

Я сроду не готовила себе завтрак. Да и ланч с обедом, если уж на то пошло. Мне всю жизнь подавали еду на столовских подносах.

— У тебя есть яичница-болтунья? Она моргает.

— Яйца? Ты не… — Она внезапно встает. — Конечно. Сиди, Тереза, я приготовлю.

— Зови меня просто Терри, хорошо?

Элис останавливается, собирается что-то сказать — я почти слышу лязг шестеренок в ее голове, — потом вдруг большими шагами направляется к шкафчику, наклоняется и вытаскивает сковородку с антипригарным покрытием.

Я прикидываю, в котором из шкафчиков здесь держат кофе, безошибочно угадываю и вытряхиваю из горшочка последнюю горстку кофе.

— Тебе не надо идти на работу? — осведомляюсь я.

Элис занимается чем-то в компании, обеспечивающей ресторанные поставки; Тереза всегда была скупа на детали.

— Я взяла отпуск, — говорит она и разбивает яйца о край сковородки, производя при этом неуловимые манипуляции со скорлупой. Из разбитого яйца выскакивает желток и плюхается на сковородку, половинки скорлупок Элис вставляет одна в другую. Все это одной рукой.

— Зачем?

Элис натянуто улыбается:

— Мы просто не могли оставить тебя одну теперь, когда ты наконец попала домой. Я подумала, что нам надо побыть какое-то время вместе. Чтобы ты привыкла.

— Так когда я должна показаться этому терапевту? Как там его?

Моему палачу.

— Это женщина. Доктор Милдоу живет в Балтиморе, так что завтра мы туда поедем.

Это ее грандиозный план. Доктор Субраманьям не сумел вернуть им Терезу, вот они и хватаются за любого, кто говорит, что сможет это сделать.

— Понимаешь, у нее большой опыт лечения таких людей, как ты. Это ее книга. — Она кивает на стол.

— Да ну? Доктор Субраманьям тоже пишет книжку.

Я беру книгу. «Дорога домой: реабилитация детей, пострадавших от дзена».

— А что, если мне это не поможет?

Она молчит, с вожделением глядя на яйца. Через четыре месяца мне будет восемнадцать. Доктор С. сказал, что тогда им стало бы сложнее держать меня в госпитале. Тиканье часов назойливо стучит у меня в голове, я уверена, что и для Элис с Митчем этот звук достаточно громкий.

— Давай все-таки начнем с доктора Милдоу.

— Начнем? А что дальше?

Она не отвечает. Я вспыхиваю, мысленно представив себя, привязанную к кровати, и священника, который осеняет крестом мое извивающееся тело. Это игра моего воображения, а не воспоминания Терезы, — я способна чувствовать разницу. Кроме того, если бы такое уже случалось с Терезой, то там был бы не священник.

— Ладно уж, — говорю я. — А что, если я сбегу?

— Если ты превратишься в рыбку, — беспечно отзывается она, — тогда я стану рыбаком и выловлю тебя.

— Что? — Я смеюсь. До сих пор я не слыхала от Элис ничего, кроме серьезных, прямолинейных фраз.

Она печально улыбается:

— Разве ты не помнишь?

— Ах да. — В памяти раздается щелчок. — «Крольчонок-беглец».[4]

Книга доктора С. — обо мне. Да и вообще обо всех, кто получил передозировку дзеном, а нас таких всего-навсего пара тысяч. Наркотики этой группы не слишком популярны — ни в Штатах, ни где-либо еще. Это не галлюциноген. Он не вызывает ни эйфории, ни депрессии. Вы не суетитесь, вас не заносит и даже не добавляет остроты ощущений. Сложно понять, в чем его привлекательность. Откровенно говоря, меня это беспокоит.

Доктор С. говорит, что большинство наркотиков не обостряет ваших чувств, назначение их в том, чтобы вы вообще ничего не чувствовали. От них почти цепенеешь, уходишь от действительности. Дзен же в некотором роде — претендующая на тонкий художественный вкус спасительная дизайнерская заслонка. Дзен выводит из строя Страницу, запирает ее в своей комнате, так что она уже не может отправлять свои сообщения Королеве. За нервной картой теряется контроль, и Королева перестает получать сообщения о том, что происходит в Парламенте. А не имея возможности отдавать приказы, она замолкает. Это та тишина, которой жаждали люди, подобные Терезе.

Но по-настоящему привлекательной — опять же для таких людей — является передозировка. Наглотаешься дзена без меры, и Страница неделями не появляется на свет. А когда наконец выберется из темницы, то уже не может вспомнить дорогу к замку Королевы. Весь процесс ревизии, который из года в год шел сам собой, внезапно рушится. Хранящую молчание Королеву уже не найти.

И Страница, бедняга, делает единственное, на что еще способна. Она вырывается из плена и обращается с воззванием к первой же девочке, которую увидит перед собой.

Королева мертва. Да здравствует Королева!

— Привет, Терри. Я доктор Милдоу.

Это коренастая женщина с приятным округлым лицом, с короткими темными, с проседью, волосами. Она протягивает мне руку. У нее тонкие холодные пальцы.

— Вы назвали меня Терри.

— Мне сказали, что тебе так больше нравится. Если хочешь, могу называть тебя как-нибудь иначе.

— Нет… просто я думала, вы будете настаивать, чтобы я называла себя Терезой.

Она смеется и усаживается в красное кожаное кресло, которое выглядит мягким, но прочным.

— Думаю, от этого было бы не очень много пользы, верно? Я не могу принуждать тебя к тому, чего тебе не хочется, Терри.

— В таком случае я пошла?

— Удерживать тебя я не вправе. Но считаю своим долгом отчитаться перед твоими родителями о том, как прошла наша встреча.

Моими родителями. Она пожимает плечами:

— Это моя работа. Почему бы тебе не присесть? Мы можем побеседовать о том, что привело тебя сюда.

Кресло, стоящее напротив нее, обито тканью, а не кожей, но все равно оно лучше тех, что были в офисе доктора Субраманьяма. Да и в целом интерьер здесь гораздо приятнее. Бледно-желтые с белым рисунком стены, большие, сверкающие на солнце окна за белыми полотняными шторами, выполненные в тропической гамме картины.

Я продолжаю стоять.

— Ваша задача — превратить меня в дочь Митча и Элис. Меня это не устраивает. Так что, сколько бы времени мы ни потратили на эту фигню, оно пойдет псу под хвост.

— Терри, никто не может обратить тебя в то, чем ты не являешься.

— Ну, в таком случае нас здесь дурачат.

Я пересекаю комнату — у этой «прогулки» имеется определенная цель — и снимаю с книжной полки деревянную куклу-африканку. На полках достаточно много книг для того, чтобы произвести серьезное впечатление, однако немало и свободного места для претендующих на тонкий художественный вкус безделушек вроде подсвечников, японских вееров и табличек, афиширующих регалии хозяйки офиса и отзывы признательных пациентов. Книжные полки доктора С. предназначены исключительно для книг, они лежат там буквально штабелями. В то время как у доктора Милдоу они служат для торговли ее идеями.

— Так вы кто — психиатр, психолог или кто там еще?

Мне приходилось встречаться в госпитале со всеми этими разновидностями. Психиатры — это доктора медицины вроде доктора С, они могут дать тебе лекарство. Я так и не поняла, какой от них толк.

— Ни то и ни другое, — отвечает она. — Я консультант.

— А при чем тогда «доктор»?

— Медицинское образование.

Голос у нее не изменился, но у меня создается впечатление, что мой вопрос покоробил ее. Я чувствую себя от этого удивительно счастливой.

— Ладно, доктор консультант, так о чем вам полагается меня консультировать? Я не сумасшедшая. Я знаю, кто такая была Тереза, я знаю, чем она занималась, я знаю, что она похаживала в мое тело. — Я ставлю куклу на место рядом со стеклянным кубом, который вполне мог служить пресс-папье. — Но я — не она. Это мое тело, и я не собираюсь убивать себя только ради того, чтобы Элис и Митч могли вернуть себе свою малышку.

— Терри, никто не просит тебя убивать себя. И даже не заставляет становиться той, какой ты была прежде.

— Да? В таком случае за что же тогда они вам платят?

— Позволь мне попытаться объяснить. Сядь, прошу тебя. Пожалуйста.

Я ищу взглядом часы и наконец вижу их на верхней полке. Мысленно устанавливаю таймер на пять минут, сажусь напротив нее и кладу руки на колени.

— Валяйте.

— Твои родители просили поговорить с тобой, поскольку я уже помогала другим людям, оказавшимся в твоей ситуации, людям, которые пострадали от передозировки дзена.

— Чем помогали? Притворяться теми, кем они не являются на самом деле?

— Я помогала им вернуть их личность. Твой жизненный опыт подсказывает тебе, что Тереза была каким-то другим человеком. Никто с этим не спорит. Но сейчас ты в таком положении, когда и биологически, и юридически ты — Тереза Класс. Есть ли у тебя какие-либо планы на этот счет?

Вообще-то говоря, есть. В мои планы входит как можно скорее вырваться из этого ада.

— Я буду с этим бороться, — говорю я.

— А как же Элис с Мйтчем? Я пожимаю плечами:

— О чем вы?

— Они по-прежнему твои родители, а ты их ребенок. Передозировка убедила тебя в том, что ты теперь другой человек, но они-то не изменились. Они по-прежнему в ответе за тебя, по-прежнему заботятся о тебе.

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Ты права. Это факт твоей жизни. У тебя есть два любящих тебя человека, и вы проведете вместе всю оставшуюся жизнь. Вы должны подумать о том, как сложатся ваши отношения. Дзен, возможно, сжег мост между тобой и твоей прежней жизнью, но ты можешь выстроить этот мост заново..

— Док, я не хочу его строить. Знаете, Элис и Митч вроде бы и неплохие люди, но если бы я искала себе родителей, то нашла бы кого-нибудь другого.

Доктор Милдоу улыбается:

— Никто не выбирает себе родителей, Терри. Мне не до смеха. Я киваю на часы:

— Мы понапрасну теряем время.

Доктор наклоняется вперед, похоже собираясь прикоснуться ко мне, но не делает этого.

— Терри, ты ведь не исчезнешь сейчас, когда мы с тобой обсуждаем то, что с тобой произошло. Ты ничего не теряешь. Единственная разница в том, что те воспоминания будут тобой восприниматься как твои собственные. Ты сможешь вернуть себе прежнюю жизнь и избрать новый жизненный путь.

— Ну да, что может быть проще? Смогу и продать свою душу, и держать ее при себе.

Я не помню первых недель пребывания в госпитале, хотя доктор С. говорит, что я не спала. В какой-то момент я осознала, что время движется, или, вернее, что я перемещаюсь сквозь время. Вчера я ела в обед лазанью, сегодня я ем мясной рулет. Девочка, лежащая в кровати, — это я. Думаю, я уясняла себе это, но после еще не раз забывала, прежде чем научилась удерживать все в памяти.

Было каждодневное психическое истощение, потому что все оказалось таким неумолимо новым. Я могла по полчаса пристально смотреть на дистанционный пульт телевизора, название его вертелось у меня на языке, и продолжалось это до тех пор, пока сестра не брала его и не нажимала на кнопку. Тогда в голове вспыхивало: «пульт». И иногда следом всплывала целая цепочка сопутствующих понятий: «телевизионный канал», «игровое шоу».

С людьми дело обстояло сложнее. Они называли меня каким-то странным именем и явно чего-то от меня ждали. Что же касается меня, то все посетители — от ночной дежурной медсестры до привратника, пропускавшего ко мне Элис и Митча Класс, — казались мне одинаково важными, а вернее сказать — совершенно не важными фигурами.

Все, кроме доктора С. Он был там со мной с самого начала, поэтому я считала его своим близким другом еще до того, как познакомилась с ним. Он принадлежал мне в той же степени, что и мое собственное тело.

Но все прочее, касающееся этого мира, — имена, любые подробности, факты, — должно было вытаскиваться на свет божий поодиночке. Мой мозг служил чердаком, битком набитым всяческим интересным, сваленным в кучу хламом.

И лишь постепенно я начинала понимать, что, должно быть, кто-то до меня уже владел этим домом. А потом поняла, что этот дом посещали.

После воскресной службы меня со всех сторон охватывает людской поток. Люди перегибаются через сиденья, чтобы обнять Элис, Митча, затем меня. Они похлопывают меня по спине, пожимают руки, целуют в щеки. С помощью обрывочных погружений в память Терезы я понимаю, что многие из этих людей, судя по их эмоциям, приходятся мне тетями или дядями. И любой из них, попади вдруг Тереза в беду, приютит ее, накормит и спать положит.

Все это очень хорошо, но от бесконечных объятий и поцелуев я готова кричать.

Хочется поскорее вернуться домой и сорвать с себя эту одежду. Мне ничего не остается, как носить нелепые девчачьи наряды Терезы. Ее шкаф забит ими, и я наконец отыскала себе один, если и неудобный, то, по крайней мере, впору. Хотя ей самой эти прикиды нравились. В основном это курточки с набивным цветочным рисунком. Кто бы мог усомниться в непорочности девочки с длинной шейкой Лауры Эшли?[5]

Под непрерывным натиском людей мы постепенно выбираемся в вестибюль, затем — на тротуар и стоянку. Я уже не пытаюсь сопоставлять их лица с чем-то, извлекаемым из воспоминаний Терезы.

Группа подростков, стоящих у нашей машины, оглядывается на меня, девочки крепко обнимают, мальчики прислоняются в полуобъятии: плечи вместе, бедра врозь. Одна из девочек, веснушчатая, с мягкими рыжими, ниспадающими на плечи кудряшками, некоторое время робеет, потом неожиданно стискивает меня в объятиях и шепчет на ухо:

— Я так рада, что ты в порядке, мисс Ти. — Звучит это так пылко, будто она сообщает некую тайну.

Сквозь толпу, раскрыв объятия и широко улыбаясь, пробирается какой-то мужчина. Ему около тридцати, может быть, чуть больше. У него прическа, бывшая в моде не менее десяти лет назад, чересчур юношеская для его возраста, с торчащими, как бы растрепанными ветром и умащенными гелем вихрами. На нем отглаженные брюки цвета хаки, темно-синяя рубашка с закатанными рукавами и свободный галстук.

Мужчина, обнимая, чуть ли не душит меня, а запах одеколона обволакивает не хуже, чем еще один комплект его рук. Вот уж кого нетрудно отыскать в воспоминаниях Терезы: это Джеред, духовный пастырь молодежи. Он был самым страстным проповедником из тех, что были знакомы Терезе, и объектом ее страсти.

— Как здорово, что ты вернулась, Тереза! — говорит он. Его щека прижимается к моей. — Мы так по тебе соскучились.

За несколько месяцев до той передозировки группа молодежи возвращалась в школьном автобусе из дальней уикендовской поездки. Ближе к полуночи Джеред сел рядом с ней, и она, вдыхая запах этого самого одеколона, заснула, прислонясь к нему.

— Бьюсь об заклад — уж ты-то точно соскучился, — говорю я. — Взгляни на свои руки, Джеред.

Улыбка его по-прежнему лучезарна, руки все еще лежат на моих плечах.

— Извини?

— Ой, ради бога, ты прекрасно слышал, что я сказала.

Он роняет руки и вопросительно смотрит на моего отца. Ему довольно удачно удается изобразить искренность.

— Я не понимаю, Тереза, но если…

Я бросаю на него взгляд, от которого он отшатывается от меня.

Позже во время той поездки Тереза, проснувшись в какой-то момент, увидела, что Джеред по-прежнему сидит рядом, ссутулившись, с закрытыми глазами и раскрытым ртом. Руки его покоились у нее между бедер, большой палец — на колене. Она была в шортах и чувствовала жар навалившейся на нее плоти. Его рука была в каких-то дюймах от ее промежности.

Тереза поверила, что он спал.

Поверила она и в то, что исключительно из-за тряски школьного автобуса рука Джереда переместилась в складку ее шортов. От возбуждения и смущения ее бросало то в жар, то в холод.

— Напряги память, Джеред, — говорю я и сажусь в машину.

— Для чего, собственно, существует сознание? Вот вопрос, на который мне хочется найти ответ, — сказал доктор С.

Или, возвращаясь к моей любимой метафоре, — если Парламент принимает все решения, зачем тогда нужна Королева?

У него, конечно, есть своя теория. Он считает, что Королева является кем-то вроде рассказчика. Мозг нуждается в пересказе, который придаст решениям ореол целенаправленности, ощущение неразрывности, так что он их запомнит и использует при принятии последующих решений. Он не накапливает в себе обилия возможных дополнительных вариантов, которые могут выдаваться ежесекундно. Ему требуется одно окончательное постановление, он должен знать, кем оно принято и почему. Мозг закладывает воспоминания в свои отсеки, а в сознании они отпечатываются с предельной четкостью: «Я сделал это, я сделал то». Все, что сохраняется в памяти, становится официальным документом, набором примеров, которыми Парламент руководствуется при принятии будущих решений.

— Видишь ли, Королева — всего лишь подставное лицо, — сказал доктор С. — Она представляет королевство, но не правит им, она как бы сама по себе.

— Я не чувствую себя подставным лицом, — заявила я.

— Я тоже. Никто не чувствует, — засмеявшись, ответил доктор С.

Составной частью метода доктора Милдоу является проведение время от времени совместных занятий — в присутствии Элис и Митча. На этих занятиях зачитываются вслух дневники Терезы и просматриваются фильмы домашнего производства. Сегодняшний видеофильм изображает Терезу, еще не достигшую подросткового возраста. Замотанная в простыни, окруженная малышами в купальных халатах, она пристально смотрит на лежащую в яслях куклу.

Доктор Милдоу спрашивает меня, о чем думала тогда Тереза. Доставляло ли ей удовольствие играть Деву Марию? Нравилось ли ей выступать на сцене?

— Откуда мне знать?

— А ты представь себе это. Как ты считаешь, о чем Тереза думает в этой сцене?

Она снова и снова заставляет меня проделывать это. Воображать, о чем та думает. Ставить себя на ее место. Попросту притворяться. В своей книге она называет это «коррекцией». Она придумывает массу своих собственных терминов и трактует их так, как ей вздумается, не подкрепляя никакими исследованиями. В сравнении с текстами по неврологии, которые мне одалживал доктор С, книжонка доктора Милдоу — просто реплики комика Арчи.[6]

— Ну, понимаете, Тереза ведь была доброй маленькой христианкой, так что ей, наверное, это нравилось.

— Ты уверена?

На сцене появляются умудренные жизнью мужи — три маленьких мальчика. Они вываливают на пол дары и, выпалив свои реплики, настороженно глядят в лицо Терезы. Теперь очередь за ней. Бедная Тереза оцепенела от смущения. Ведь все в упор смотрели на нее. Я почти различаю прихожан, стоявших в темноте за пределами освещенной сцены. Элис и Митча среди них не видно, но они с замиранием сердца ждут каждого слова. Я чувствую давление в груди и понимаю, что сдерживаю дыхание.

Доктор Милдоу терпеливо, без всякого выражения, смотрит мне в глаза.

— Вы знаете?..

Я понятия не имею, что говорить дальше. Некоторое время мешкаю. Ерзаю в большом бежевом кресле, шевелю ногой. Что мне нравится в буддизме, так это их понимание того, что они связаны целой вереницей предыдущих воплощений. Не мне судить, правильно ли поступила Тереза, хорошую ли, плохую ли карму она обрела.

Я часто раздумывала над этим в большой девичьей спальне Терезы.

— Понимаете, Тереза была христианкой, поэтому она, видимо, думала, что с помощью передозировки родится заново и все ее грехи будут прощены. Этот наркотик идеально подходил ей: это было самоубийство без трупа.

— Думала ли она о суициде той ночью?

— Я не знаю. Я могла бы еще недели две углубляться в воспоминания Терезы, но если честно — мне это неинтересно. Что бы я ни думала, а заново она не родилась. А я вот она, здесь, перед вами, и по-прежнему волоку на себе ее багаж. Я ослик Терезы. Ее кармический осел.

Доктор Милдоу кивает:

— Доктор Субраманьям буддист, не так ли?

— Да, но что… — В голове у меня что-то щелкает. Я вращаю глазами. Мы с доктором С. беседовали о переселении душ, и я понимаю, что мое увлечение им было нормальным явлением. Все верно — я часто думала, да и теперь мечтаю, о близости с этим мужчиной. Но это вовсе не значит, что я не права. — Не в этом дело, — говорю я. — Я думала об этом наедине с собой.

Она не спорит со мной.

— А не сказали бы буддисты, что у вас с Терезой одна и та же душа? Это же самообман. Так что нет ни наездника, ни осла. Есть только ты.

— Да бросьте вы, — говорю я.

— Давай проследим, Терри. Разве ты не чувствуешь ответственности перед своим прежним «я»? Перед прежними родителями, старыми друзьями? Может быть, это и есть возложенная на тебя карма?

— А перед кем вы, доктор, чувствуете ответственность? Кто ваш пациент? Тереза или я?

Она на минуту замолкает, затем произносит: — Я в ответе за тебя.

Ты.

Ты глотаешь пилюлю и удивляешься, что у нее вкус корицы. Эффект от этого наркотика поначалу прерывистый. Ты понимаешь, что сидишь на заднем сиденье машины, в руках у тебя сотовый телефон, вокруг смеются друзья. Ты разговариваешь со своей матерью. Если сосредоточишься, то можешь удержать в памяти ее ответы и сообщить ей, у которой из подруг останешься ночевать. Прежде чем попрощаться, выходишь из машины. Она припаркована, телефон у тебя в руке, и ты помнишь, как, пожелав матери доброй ночи, еще полчаса колесишь по городу, прежде чем находишь эту стоянку.

Джолли встряхивает своими рыжими кудряшками и тащит тебя к лестнице: «Пойдем, мисс Ти».

Тогда ты смотришь вверх и осознаешь, что стоишь на тротуаре у молодежного разновозрастного клуба, держа в руках десятидолларовую банкноту, и собираешься вручить ее вышибале.

Всякий раз, когда распахивается дверь, изнутри доносится грохот музыки. Ты поворачиваешься к Джолли и…

Ты уже в чьей-то машине. На автостраде. За рулем парень, с которым ты познакомилась несколько часов назад, его зовут Раш, но ты не спрашивала, это его имя или фамилия. В клубе вас потянуло друг к другу, вы громко, перекрикивая музыку, разговаривали о родителях, о еде, о разнице между вкусом свежей сигареты и запахом насквозь прокуренного помещения. Потом до тебя доходит, что у тебя во рту сигарета, которую ты сама же вытянула из пачки Раша. А ведь ты не любишь курить. Или теперь тебе это нравится? Ты не можешь ответить на этот вопрос. Следует ли тебе ее выбросить или продолжать курить? Ты копошишься в своих воспоминаниях, но не находишь причин ни тому, почему решила закурить, ни тому, каким образом оказалась в машине с этим парнем. Потом начинаешь искать себе оправдания: должно быть, этот человек заслуживает доверия, а иначе ты не села бы с ним в машину; а сигарету взяла, чтобы не обидеть его.

В этот вечер ты не хочешь быть сама собой. И тебе это нравится. Ты снова затягиваешься. Восстанавливаешь в памяти последние несколько часов и удивляешься всему происходящему, но уже без прежнего постоянного груза самоанализа: беспокойства, предчувствий, немедленного раскаяния. Без того внутреннего голоса, что непрестанно критикует тебя.

Теперь на парне одни лишь боксерские трусы. Он тянется к верхней полке за пачкой сухого завтрака. У него красивая спина.

В маленькое кухонное окошко проникает тусклый свет. Раш наливает тебе в чашку «Froot Loops»[7] и смеется. Смеется потихоньку, потому что в соседней комнате спит его мать. Он смотрит тебе в лицо и хмурится, спрашивает, в чем дело. Ты осматриваешь себя и убеждаешься, что полностью одета. Обращаясь мыслями назад, понимаешь, что находишься в квартире этого юноши уже не один час. Ты торчала в его спальне, парень разделся, а ты целовала его грудь, гладила ноги. Ты позволяла ему шарить руками у себя под шортами и под чашечками лифчика, однако дальше этого дело не заходило. Почему ты не занималась с ним сексом? Он не интересовал тебя? Да нет — ты подмокла, ты была на взводе. Чувствовала ли ты себя виноватой? Было ли тебе стыдно? О чем ты думала?

Когда попадешь домой, тебе не поздоровится. Твои родители будут в ярости и — что еще хуже — будут молиться за тебя. Вся община будет за тебя молиться. Все узнают. И никто никогда уже не посмотрит на тебя прежним взглядом.

А теперь во рту у тебя вкус корицы, и ты снова сидишь в машине этого парня, перед каким-то магазинчиком. Уже день. Звонит твой мобильник. Ты отключаешь его и кладешь в сумочку. Чувствуешь, что сильно пересохло в горле. Этот парень — Раш — покупает тебе очередную бутылку воды. Что же такое ты проглотила? Ах да. В памяти всплывает, как одну за другой кладешь в рот пилюли. Зачем так много? Зачем глотаешь еще одну? Ах да…

Из кухни ко мне наверх доносятся голоса. Еще нет и шести часов утра. Мне хочется только пописать и снова завалиться спать, но тут я понимаю, что разговор идет обо мне.

— Она даже ходит не так, как раньше. Не так держится, не так разговаривает…

— Это все из-за книг доктора Субраманьяма. Она не засыпает раньше часа ночи. Тереза никогда столько не читала, не интересовалась наукой.

— Да нет, дело даже не в словах, а в том, как она говорит. Этот низкий голос… — Она рыдает. — О-хо-хо, не знаю, что из этого получится. Кажется, она права. Похоже, это вовсе не она.

Он молчит. Элис плачет все громче, затем затихает. Слышно звяканье посуды в раковине. Я отступаю назад. Митч заговаривает снова:

— Может быть, стоит попробовать лагерь.

— Нет, нет, нет! Пока нет. Доктор Милдоу говорит, что у нее наметился прогресс. Мы должны…

— Конечно, что же еще она может сказать?

— Ты говорил, что постараешься, говорил, что дашь возможность… — Сквозь рыдания прорывается гнев, и Митч что-то бормочет в свое оправдание.

Я крадусь обратно в спальню, но мне все еще хочется в туалет, так что, пробираясь туда, я произвожу много шума. У подножия лестницы появляется Элис.

— Все в порядке, милая?

Я делаю сонное лицо и прохожу в ванную. Закрываю дверь и в темноте сажусь на унитаз.

«Какой еще, к дьяволу, лагерь?»

— Давай попробуем еще раз, — сказала доктор Милдоу. — Что-нибудь приятное, яркое.

Мне трудно сосредоточиться. Эта брошюра у меня в кармане — все равно что бомба. Ее нетрудно было найти, раз уж я задалась целью заполучить ее. Меня так и подмывает спросить доктора Милдоу о лагере, но я понимаю, что стоит мне задать этот вопрос, как начнутся разборки между доктором и Классами и я окажусь между двух огней.

— Закрой глаза, — говорит она. — Думай о десятом дне рождения Терезы. В своем дневнике она написала, что это был самый лучший ее день рождения. Ты помнишь «Мир Моря»?

— Смутно. — Я увидела дельфинов — они синхронно, по двое, по трое выпрыгивали из воды. Было солнечно и жарко. С каждым занятием мне становилось все легче проникать в воспоминания Терезы. Ее жизнь зафиксирована на DVD, я же пробиваюсь в нее сквозь завесу тумана.

— Ты помнишь, как вымокла на представлении с участием Наму и Шаму?

Я смеюсь:

— Кажется, помню. — Я вижу прямо перед собой металлические скамейки, стеклянную стену и огромные тела в бирюзовой воде. — Они, как киты, взмахивали громадными хвостовыми плавниками. Мы насквозь промокли.

— Ты можешь описать, кто еще был там с тобой? Где твои родители?

Там была какая-то девочка моего возраста, не могу вспомнить, как ее звали. Вода каскадами обрушивалась на нас, а мы визжали и хохотали. Потом мои родители обтирали нас полотенцем. Они, вероятно, сидели выше, и вода до них не долетала. Элис выглядела гораздо моложе: счастливее и немного полнее. Пошире в бедрах. Это было до того, как она, достигнув размеров солидной матроны, начала делать зарядку и следить за диетой.

Я резко открываю глаза и хлопаю ресницами:

— О боже!

— Что-то не так?

— Все хорошо… вот только… как вы сказали. Яркое. — Образ более молодой Элис все еще горит в сознании. Я впервые понимаю, насколько печальна она теперь. — Я хочу, чтобы в следующий раз было совместное занятие, — говорю я.

— В самом деле? Очень хорошо. Я поговорю с Элис и Митчем. Ты что-то еще хочешь сказать?

— Да. Нам надо поговорить о Терезе.

Доктор С. говорит, что каждому хотелось бы знать, может ли первоначальная нервная карта, старая Королева, вернуться в прежнее состояние. Сможете ли вы отыскать в этой карте потерянный маршрут? Если да, то что произойдет с новой нервной картой, с новой Королевой?

— Так вот, добропорядочный буддист сказал бы, что этот вопрос не так уж и важен. В конце концов, цикл существования не ограничен двумя другими жизнями. Сансара — вечная категория. Происходит непрерывный процесс умирания личности и ее самовозрождения.

— А вы добропорядочный буддист? — спрашиваю я. Он улыбается:

— Только по утрам в воскресенье.

— Вы ходите в церковь?

— Я играю в гольф.

Раздается стук в дверь, и я открываю глаза. В комнату входит Элис, в руках у нее груда сложенного чистого белья.

— Ой!

Я сделала перестановку — запихнула в угол кровать, чтобы на полу оставалось несколько квадратных футов свободного пространства.

Выражение ее лица то и дело меняется.

— Уж не молишься ли ты?

— Нет, конечно.

Она вздыхает, явно притворно.

— Да я и не надеялась. — Она обходит вокруг меня, пристраивает на кровати белье. Берет лежащую там книгу: «Войти в поток». — Тебе дал это доктор Субраманьям?

Она читает отрывок, который я отметила:

— «Но нежная любовь к самим себе еще не означает, что мы от чего-то избавились. Главное — не стараться изменить себя. Смысл медитации не в том, чтобы пытаться освободиться от самих себя и достичь совершенства. Он заключается в том, чтобы помочь нам таким, какие мы уже есть». Что ж, — Элис кладет книгу, оставив ее открытой на той же странице. — Это уже немного похоже на доктора Милдоу. Я смеюсь:

— Да, точно. Она сказала, что я хочу, чтобы вы с Митчем присутствовали на следующем занятии?

— Да, мы приедем.

Подхватывая мои разбросанные повсюду футболки и нижнее белье, она мимоходом делает что-то еще. Я встаю, чтобы не мешать ей. Передвигаясь по комнате, она умудряется каким-то образом попутно наводить порядок — поднять книги, на которые натыкается, усадить мишку Бу By на его законное место на кровати, выбросить в мусорное ведро пустую коробку от чипсов — так что, собирая в стирку мое грязное белье, она незаметно приводит в порядок всю комнату, совсем как Кот в Шляпе.[8]

— Элис, на последнем занятии я вспомнила, как была в «Мире Моря». Там какая-то девочка сидела рядом со мной. Рядом с Терезой.

— В «Мире Моря»? А-а, да это же была дочь Хаммелов, Марси. Они в тот год брали тебя с собой на время отпуска в Огайо.

— Кто брал?

— Хаммелы. Вы путешествовали целую неделю. У тебя в тот день рождения было единственное желание — потратить деньги на эту поездку.

— А вас там не было?

Она берет джинсы, которые я бросила на кровать.

— Мы с твоим отцом всю жизнь собирались съездить в «Мир Моря», да так и не съездили.

— Это наше последнее занятие, — говорю я.

Их взгляды прикованы ко мне — я полностью владею «аудиторией».

Доктор, естественно, первой приходит в себя:

— Кажется, у тебя есть что нам сказать.

— Да уж, есть.

Элис, похоже, цепенеет от неожиданности, но все же держит себя в руках. Митч, потирая шею, с сосредоточенным видом изучает ковер.

— Я больше не собираюсь этим заниматься. — Я делаю рукой неопределенный жест. — Всем этим: упражняться с памятью, воображать, что чувствовала Тереза. Теперь мне все ясно. Вам не важно, Тереза я или не Тереза. Вам лишь хочется, чтобы я думала, что я — это она. Я не хочу продолжать эти манипуляции.

Митч качает головой:

— Дорогая, ты употребляла наркотики. — Он бросает на меня быстрый взгляд, затем опять смотрит под ноги. — Если ты принимала ЛСД и тебе мерещился Бог, то это не значит, что ты и в самом деле Его видела. Никто не пытается тобой манипулировать. Мы просто стараемся развязать этот узел.

— Все это брехня, Митч. Вы продолжаете вести себя так, будто я шизофреничка, будто я не понимаю, где правда, а где бред. А проблема-то отчасти в том, что чем дольше я болтаю тут с доктором Милдоу, тем больше мне пудрят мозги.

Элис хватает ртом воздух.

Доктор Милдоу протягивает руку, чтобы успокоить ее, но взглядом следит за мной.

— Терри, твой отец пытается объяснить, что хотя ты и ощущаешь себя новой личностью, но, пока дело не дошло до наркотиков, существовала именно ты. Та самая ты, что существует и сейчас.

— Да? А известна ли вам вся правда о тех наркоманах из вашей книжонки, которые говорят, будто вернули свою прежнюю личность? А может быть, им только кажется, что они стали прежними?

— Может быть, — отвечает она. — Но я не думаю, что они дурачат себя. Эти люди поверили, что необходимо постепенно, по частям принимать себя такими, какими однажды себя утратили; как и членов семьи, которых они забыли. Это такие же ребята, как ты. — Доктор Милдоу смотрит на меня тем стандартным обеспокоенным взглядом, который врачи приобретают в придачу к своим дипломам. — Ты и в самом деле хочешь всю оставшуюся жизнь чувствовать себя сиротой?

— Что? — Из глаз у меня брызжут неизвестно откуда взявшиеся слезы. Я кашляю, чтобы снять спазм, а слезы все текут и текут. Размазывая их по лицу, я ощущаю себя побитой малявкой. — Эй, Элис, полюбуйся: совсем как ты, — говорю я.

— Это естественно, — говорит доктор Милдоу. — Когда ты очнулась в госпитале, тебе было очень одиноко. Тебе казалось, что ты какой-то совершенно другой человек, у которого нет ни семьи, ни друзей. Да и теперь ты только еще начинаешь новую жизнь. Во многих отношениях ты даже не достигла двухлетнего возраста.

— Да пошли вы к черту! — взрываюсь я. — Я не заметила, как и этот-то год прошел.

— Пожалуйста, не уходи. Давай…

— Не волнуйтесь, я еще не ухожу. — Я стою в дверях, отдирая рюкзак, зацепившийся за крючок вешалки. Затем лезу в карман и вытаскиваю брошюру. — Вам это знакомо?

Элис впервые за все время произносит:

— О милая, нет…

Доктор Милдоу, хмурясь, берет книжонку из моих рук. На обложке слащавая картинка: улыбающийся подросток обнимает своих умиротворенных родителей. Доктор смотрит на Элис и Митча.

— Вы что, подумываете об этом?

— Это их козырная карта, доктор Милдоу. Если вы вдруг выйдете у них из доверия или я сойду с дистанции, тогда — бац! — они тут же введут ее в игру. Вы знаете, что там творится?

Она перелистывает страницы, рассматривает картинки с изображенными там домиками, полосой препятствий, большими помещениями, в которых точно такие же, как я, дети принимают участие в «интенсивных групповых занятиях с опытными консультантами», где они могут «обрести свою истинную личность». Она качает головой:

— У них совсем другой подход.

— Не знаю, док. Их подход звучит уж очень похоже на вашу «коррекцию». Вручаю это вам. Вам, в чьи лапы я на некоторое время попала. А чего стоят эти ваши упражнения со зрительными образами? Меня довели до того, что я могла отчетливо представить себе то, чего никогда не было. Держу пари, что вы могли направить мое воображение прямиком в голову Терезы.

Я обращаюсь к Элис и Митчу:

— Вы должны принять какое-то решение. Программа доктора Милдоу — блеф. Ну так что? Будете загонять меня в этот лагерь, где промывают мозги, или как?

Митч обнимает жену. На лице у нее на удивление ни слезинки. Она, словно чужая, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

На всем обратном пути из Балтимора льет дождь. Он все еще идет, когда мы подъезжаем к дому. Мы с Элис бежим в ярком свете фар к лестнице, ведущей на веранду. Митч, дождавшись, когда Элис отопрет дверь и мы войдем внутрь, отъезжает.

— Он часто так делает? — спрашиваю я.

— Он любит покататься, когда чем-то расстроен.

— А-а.

Элис идет впереди, включая по пути свет. Я прохожу следом за ней в кухню.

— Не волнуйся, с ним будет все в порядке. — Она открывает холодильник и наклоняется. — Просто он не знает, что с тобой делать.

— Значит, он хочет запихнуть меня в лагерь.

— Да нет, не то. Видишь ли, раньше у него не было дочери, которая бы дерзила ему. — Она несет к столу контейнер для кекса фирмы «Tupperware»[9] — Я испекла морковный кекс. Ты не достанешь тарелки?

Она такая маленькая. Когда мы стоим лицом к лицу, она достает мне лишь до подбородка. Волосы у нее на макушке редкие, а, подмоченные дождем, кажутся еще реже, сквозь них просвечивает розовая кожа.

— Я не Тереза. И никогда не буду Терезой.

— О, я знаю, — слабо вздыхает она. Она и впрямь это знает. Я вижу это по ее лицу. — Вот только уж очень ты на нее похожа.

Я смеюсь:

— Я могу перекрасить волосы, может быть, изменить форму носа.

— Это не помогло бы. Я бы все равно узнала тебя.

Она с хлопком открывает крышку и откладывает ее в сторону. Кекс представляет собой покрытое сахарной глазурью колесо толщиной полдюйма. По краю его выложены в ряд миниатюрные леденцовые морковки.

— Вот это да! Ты сделала его еще перед нашим отъездом? Зачем?

Элис пожимает плечами и вонзает в кекс нож. Потом поворачивает его плашмя, подхватывает с его помощью большущий клин и кладет на мою тарелку.

— Я подумала, что он может нам пригодиться — в том или ином случае.

Она ставит передо мной тарелку и легонько прикасается к моей руке.

— Я знаю, ты хочешь уехать. Знаю, что, может быть, никогда не захочешь вернуться.

— Дело не в том, что я…

— Мы не собираемся тебя удерживать. Но куда бы ты ни уехала, ты по-прежнему будешь моей дочерью, нравится тебе это или нет. Не тебе решать, кому тебя любить.

— Элис…

— Ш-ш. Ешь, ешь.

Примечания

1

«Second Person, Present Tense», by Daryl Gregory. Copyright © 2005 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, September 2005. Reprinted by permission of the author.

2

Сюнрю Судзуки. Сознание дзен, сознание начинающего / Пер. Г. Богданова, Е. Кирко (при участии Э. Семенова).

3

C-SPAN — телевизионный канал.

4

Автор Маргарет Уайз Браун.

5

Лицо британской компании модной одежды и интерьера.

6

Герой американских комиксов.

7

«Froot Loops» — жидкая каша из зерновых хлопьев.

8

Кот в Шляпе — персонаж серии детских книг Доктора Сьюза. Волшебный кот, развлекая малышей в дождливый день, устраивает настоящий погром, но успевает привести дом в порядок за мгновение до возвращения мамы. В 2003 году по книге был снят одноименный фильм с Майком Майерсом в главной роли.

9

«Tupperware» — фирма по производству пластиковой посуды.

Content

Дэрил Грегори
Второе лицо, настоящее время

Примечания