Ольга Погодина

Джунгар. Небесное Испытание

И маленький камушек может погубить город – если он лежит на вершине горы.

Ургашская поговорка

Глава 1. Чужаки

Год 1372 от начала правления императора Кайгэ по куаньлинскому календарю, месяц Бурь

К ручью осторожно, проваливаясь по брюхо в свежевыпавший снег, спускался изюбр, наклонял рогатую голову, чтобы не задеть низко нависающие ветви. От широкой незамерзшей еще полыньи поднималось влажное марево, оседающее на соседних деревьях и обрывистых каменистых склонах ручья причудливой белой вязью, – зимой здесь, в предгорьях Эбэгэйского хребта, стояли трескучие морозы. Влажные ноздри изюбра тоже покрылись белой каемкой, черный блестящий глаз косил в сторону леса, уши прядали, – что-то тревожило животное. Наконец, простояв довольно долго в глухой тишине морозного утра, изюбр спустился к полынье и опустил морду в быструю воду, масляно-черную среди окружающей ее хрупкой ледяной корки.

Коротко свистнула стрела, следом, почти догоняя первую, полетела вторая. Изюбр прянул было, но не успел – одна стрела вошла ему в грудь, вторая в брюхо. Животное мучительно закричало, судорожно метнулось в слепой жажде бежать, но под его весом намерзшая ледяная кромка проломилась, и изюбр провалился в воду по брюхо. Ручей был довольно мелким, но сил выбраться из ледяной ловушки, умчаться прочь у него уже не было – глаза застилало, вода и снег вокруг окрашивались красным.

Он уже умирал, когда с противоположной стороны ручья, сшибив целый сугроб снега с огромной ели, появился человек на коротких, широких снегоступах и меховой парке с капюшоном. Они встретились взглядом за удар сердца до того, как огромный олень перестал дышать. Человек откинул с головы капюшон, и стало видно, что он стар, – седые косицы, прорезанное морщинами лицо, темное, как кора. Ловко срубив молоденькую осинку, он подошел к краю ручья, опустил слегу в воду, оттолкнулся и легко перемахнул на другой берег. Затем вытащил из-за пояса нож, резанул изюбра по шейной артерии и припал губами к ране – кровь только что убитого зверя, еще теплая, дарует силу и вечную молодость, вместе с ней сила зверя переходит к охотнику.

Оторвался, отер губы, отступил, наблюдая, как темно-красный ручеек струится по шкуре и беззвучно утекает в черную воду. Потом сноровисто снял со спины хитро привязанный тючок, вытащил несколько гладких, оструганных колышков и принялся мастерить волокушу.

Он уже почти закончил, когда с того берега донесся треск сучьев, какой сопровождает только неумело ломящегося по лесу человека. Старый охотник откинул ухо меховой шапки, прислушался. Пар от его дыхания желтоватыми в солнечном свете клубочками поднимался вверх.

Троих торопливо пробиравшихся к нему людей можно было разглядеть издалека. По меньшей мере двое из них явно были чужаками, ни один охорит не будет так переваливаться в снегоступах.

– Эй, старик, – услышал он молодой недовольный голос. – Это был наш изюбр, мы его из-за хребта сюда гнали!

– Наверное, ваш куда-то еще побежал. Этого я с осени заприметил, куда он на водопой ходит, – лукаво сказал старик. – Вот туточки, в ентом месте и ожидал.

– Ну я же говорю – наш. – Говоривший выбрался на берег ручья, и старик смог рассмотреть его скрытое паркой лицо. Впрочем, он и без этого уже знал, кто это: это чужаки из Ургаха, видно по змеиным глазам. Следом подошел второй – оба были на голову выше сопровождающего их охорита, – тщедушного кривоногого парня с непроницаемым скуластым лицом.

– Что скажешь, Этугей? – обратился старик к проводнику и по тому, как обратился, сколько в голосе прозвучало властной уверенности, стало ясно: он не простой немощный старик.

– Да… то есть нет, Кухулен-отэгэ, – затравленно забормотал проводник. Видно было, что он боится и старика, и своих чужеземных спутников.

– Ты что говоришь? – обернулся к нему один из чужеземцев. – Зенки залепило?

Этугей вжал голову в плечи и стал оттого похож на нахохлившегося облезлого воробья.

– Н-нет, все так, как в-вы сказали, господин, – невнятной скороговоркой промямлил он, косясь на старика, – видимо, выбрал, кого стоит бояться больше.

– Ну во-от, а я что говорю? – с удовольствием растягивая слова, проговорил чужеземец. Подмигнул второму, до странности на него похожему, и нагло уставился на старика. – Так что, видишь, старик, на нашей стороне правда. Так и быть, можешь вырезать себе печень – мы, ургаши, считаем ее употребление варварским, да еще как вы ее едите, сырой…

– А ты добрый, молодой господин, – усмехнулся старик, показал белые молодые зубы, – у вас в Ургахе все такие?

– Да ты еще дерзишь, пожиратель падали. – Второй незнакомец выхватил из-за пояса лук и сноровисто натянул тетиву. Наконечник стрелы смотрел прямо в лоб старику, однако тот даже бровью не повел. Этугей, однако, изо всех сил повис на руке незнакомца:

– Пожалуйста, не надо!

– Отвяжись, это не твое дело. – Возмущенный ургаш сшиб коротышку охорита с ног, его лицо перекосилось гневом.

– Господин, здесь живут горные охориты, они все колдуны! Прошу вас, не надо! – продолжал причитать Этугей, закрывая лицо рукавами, как испуганный ребенок. Впрочем, его слова не вызвали у его спутников благоговейного трепета.

– У нас в Ургахе такими закусывают! Прочь с дороги! – проревел второй ургаш, поворачиваясь к несчастному проводнику, посмевшему усомниться в его могуществе. Он пнул охорита с презрительной гримасой, затем сорвал лук с плеча, демонстративно прицелился… и в растерянности опустил его: старик вместе со своей добычей… пропали, на том месте, где они только что были, остались только разостланная волокуша, следы и кровяная полоса.

– Я же говорил – колдун! – взвыл Этугей, огорченно тараща глаза. – Ой-е, пропала моя голова!

– Твоя голова куда в большей опасности прямо сейчас, – с угрозой сказал первый ургаш, тот, что завязал перепалку. – Не так ли, Унарипишти?

– Так, так, дорогой братец, – ухмыльнулся тот, явно забавляясь непритворным ужасом охорита. – Ты что же, варвар, не веришь нам?

– Верю, верю, – с усердием закивал тот. – В Ургахе все колдуны, надо хорошо служить…

– Вот-вот, почаще повторяй это, – приходя во все более веселое расположение духа, одобрил Унарипишти. – Глядишь, и выучишь. Так оно, Даушкиваси?

– А как же!

– А твоего плюгавого колдунишку мы достанем, как есть достанем! – подбоченясь, сказал Унарипишти. – Еще раньше, чем он нашего изюбра переварит.

– У-у-у-у! – Даушкиваси приложил к губам руку, протяжно завыл и завертелся на месте. – Видишь? Я послал твоему колдуну вдогонку злого духа. Он теперь не остановится, пока не найдет его и не сгрызет ему печень. Пропал твой колдун!

– Ой-е, пропал! – завороженно повторил Этугей, на всякий случай отодвигаясь подальше. – Великие вы колдуны, не губите маленького человека. Хорошо служить буду!

– Да ты со страху, гляди, штаны не обмочи, – засмеялся Даушкиваси. – Эх, запороли нам такую добычу. Как придем к твоему вождю? Что скажем?

– Скажем, что изюбра убили, – с готовностью согласился Этугей. – Но, скажем, в этот момент напал на нас злой колдун, вот вы и вызвали себе на подмогу духов из Ургаха. А когда колдуна прогнали, пришлось им, духам то есть, за долгую дорогу ясык давать, дань то есть, по-вашему. Вот изюбра и забрали – в момент растерзали и с воем унеслись по небу обратно в Ургах. У-у-у-у, ночи теперь не спать буду, какие страшные духи! – все больше воодушевлялся Этугей.

– Э-э, безродная твоя душа, да тебе сказочником-улугом быть, – изумился Унарипишти. – Но хорошо врешь, красиво, вдохновенно врешь, так, что и соврать не стыдно. Так и ври, да только смотри не заврись, чего лишнего не наболтай, не то мы тебя живо…

– Что я, безголовый совсем? – обиделся Этугей, поняв, что гроза миновала, и заулыбался. – Зачем мне самому на себя беду накликать? Как известно, зашел в юрту – глупо рубить опорные колья, зашел разговор – глупо наживать себе врагов… Э-э-, да что мы стоим, мерзнем тут! – Этугей хитро подмигнул. – Там, выше по ручью, знаю я, зимовье стоит – наш хулан, продли его годы Великое небо, здесь зимой на охоте останавливается. Там и запас еды есть, и дрова для розжига, – обогреемся, подкрепимся… А, высокородные?

– Дело говоришь, – степенно согласился Даушкиваси. – Веди, что ли…

– И впрямь дело, – согласился Унарипишти. – Да только смотри, плешивая твоя башка, ежели нам твоя землянка не понравится, на плечах нас обоих обратно понесешь!

– Понравится, понравится! – довольно резво переступая плетенными из лыка снегоступами, успокаивал Этугей. – Вы только, высокородные хуланы, выше поднимайте ноги, чтобы в снегоступы снегу не нагребать. И ступайте прямо в мой след – так меньше шанс провалиться, да и быстрей дело пойдет.

Под нескончаемое бормотание проводника оба чужеземца, то и дело оступаясь и оглашая воздух ругательствами на незнакомом языке, потихоньку удалились. Зимний лес поглотил их звуки, сменив торжественной тишиной. А немного ниже, за поворотом ручья, на излучину течением неторопливо вынесло тушу изюбра. Зацепившись за крупный валун, она застряла на мелководье. Через какое-то время недалеко от оставленной волокуши с шумом осыпался снег и лед, обнажив из-под намерзшей снежной корки песчаный обрывчик, куда, даже не замочив ног, и спрыгнул старый охотник, предварительно столкнув тушу в полынью. Сейчас он быстро вскарабкался на берег, свернул волокушу и потрусил вниз по течению. Там он подобрал свою добычу, погрузил на волокушу и, надсадно кряхтя под тяжестью ноши, поволок ее по кромке долины, где лес был реже. Над ним, наверху, в обе стороны расходилась узкая лощина, являя поросшие кедрачом и искривленными березами склоны. Где-то к полудню старик со своей ношей вывернул по руслу ручья на берег большой реки, куда вел ровный, занесенный снегом спуск по боку пологой сопки. Усевшись на волокушу и подцепив один ее конец на себя, чтобы не запорошило глаза, старик залихватски гикнул. И, как на салазках, съехал вместе со своим грузом с горы, подняв ворох сверкающей снежной пыли.

Река тоже еще не до конца замерзла, лед пока был некрепкий, коварный. Дальше старик побрел по кромке льда, аккуратно переступая снегоступами. Отсюда в розоватой морозной дымке открывался изумительный вид на лежащую внизу долину, по которой, вырываясь на плоский простор степи после горной теснины, широко, с островами, перекатами и старицами разливалась река Шикодан, как ее звали на языке охоритов. Там, внизу, еле различимые отсюда, виднелись стойбища и вокруг них – черная россыпь стад, пригнанных сюда, к предгорьям, на зимовье.

Охоритов было двенадцать родов – восемь степных и четыре оседлых. Кухулен был отэгэ горных охоритов, их избранным главой. Горные охориты в глазах степняков слыли колдунами, поддерживая, впрочем, свою славу разными уловками. На время зимних кочевий роды встречались, обменивались товарами и играли свадьбы, которые у других племен обычно приходились на весну или осень. Но горные охориты роднились только со степными, других племен не признавали, как, впрочем, и чьей-то власти над собой. Степные вожди могли гордо именовать себя хуланами и обставлять свое избрание большой пышностью, но по неписаному обычаю обязаны были почитать отэгэ, как сыновья – отца: горные охориты, как считалось, охраняют места священных предков, откуда вышли все роды.

Кухулен-отэгэ из рода Синей Щуки был избран родами много зим назад, когда его младший сын истоптал всего семь трав. Сейчас сыновья этого сына уже сосчитали по тридцать весен и осеней, и народились внуки, а старый охотник продолжал считаться лучшим среди горных охоритов, что само по себе было удивительно, учитывая, насколько они были хороши в этом искусстве, составлявшем основу их жизни. Он до сих пор ходил в одиночку на медведя и приносил домой шкуры росомахи – самого хитрого, злобного и опасного таежного зверя. Дом Кухулена, правда, ничем не напоминал жилище вождя – стоит себе на отшибе, на высоком взгорке у реки, бревенчатая юрта. Юрта как юрта, охориты – и горные, и степные – себе на зиму здесь везде такие строят. Иные постоянно живут, иные только зимуют, а летом в опустевших домах шалит ребятня и находит укрытие мелкая степная живность, включая ядовитых щитомордников, которых потом еще поди выгони из облюбованного гнезда. Взрослые сыновья уже давно живут своим домом, дочери повыходили замуж, и живет Кухулен сейчас только с женой – седой Олэнэ, и мальчишкой из Щук, который осиротел после последнего мора да по обычаю ушел жить к старшему в роду.

Олэнэ, услышав, как хлопнул дверной войлочный полог, даже не повернула головы – рука, помешивающая стоящее на костре варево, и не дрогнула.

– Добыл? – спросила она, поворачивая голову. У нее были замечательные глаза – большие, темные и искристые, как глаза косули или оленихи. Когда-то Олэнэ была первой красавицей у степных охоритов, и Кухулену пришлось добывать невесту не сватовством, а увозом, а потом год батрачить у ее разъяренных родителей.

– Принес, – кряхтя скорее для виду, Кухулен принялся разматывать кожаные ленты, которыми горные охориты обматывали голенища сапог, чтобы не начерпать в них высокого снега. – Наткнулся на гостей нашего хулана, ургашей, о которых столько толков. Дурак человек – сам себе беду во двор впустил.

– Ты их видел? – Олэнэ живо повернулась к нему. – Какие они?

– Молодые. Глупые, – пожал плечами старик.

Олэнэ нетерпеливо дернула плечом, укутанным в шаль из подшерстка диких горных коз, – именно ту, что местные умелицы умеют связать так, что ее можно пропустить сквозь женское кольцо.

– Нет, какие внешне-то? Сильно на нас непохожи?

– Выше. Намного, с полторы пяди будет, – ответил Кухулен. – Волосы как шерсть на брюхе у марала. Глаза как у змеи. Кожа белая. А так – дурни дурнями. По лесу шли – всю дичь на предел слуха распугали. Чванятся. Еще к хулану буянить придут.

– Ну, ветер в спину, – усмехнулась Олэнэ. – Хулан-то степной, поди еще помнит, как ты его по-дедовски хворостиной учил.

– Да уж, было дело. – Кухулен тоже заулыбался. – У старшей нашей дочери все пятеро сыновей были большие озорники…

Хэчу, хулан степных охоритов, был человек скорее нерешительный. Нерешительность ему по большей части удавалось скрывать за вескими фразами, пронзительным взглядом и общим выражением степенного раздумья на бородатом, породистом лице с резко вырезанными ноздрями и крупным ртом. Но сам себе он в этом имел мужество признаваться. Как и в том, что это являлось основным источником его бед. Ведь как под вечно синим небом: нет абсолютно плохого, нет абсолютно хорошего, и ничего неизменного тоже нет, – воды текут, ветры выедают самый твердый камень. Так и с человеком – от любого его поступка, как круги на воде, расходятся волны событий. А что в них станет хорошим, а что худым, – разве человек знает? Думает одно, а небо распорядится куда как иначе. Так и с ним – мысли у него, Хэчу, разумные да добрые, а поступки частенько к противоположному приводят.

Вот, скажем, зачем приютил ургашей? Тогда, семнадцать зим назад их, двух беззащитных белоголовых мальчуганов, привезли к его порогу изможденные, оборванные люди, прошедшие страшный зимой перевал Косэчу, отделявший Ургах от охоритских кочевий… Понимал, что опасно? Да, понимал. Выгоду и опасность для всех племен охоритов взвешивал? Взвешивал, трезво. На какие-то блага от выросших мальчиков не рассчитывал. Тогда почему не умертвил их, пока слух по степям не разошелся? Не смог. Промедлил, пожалел. Добро бы еще приемыши оказались хоть чуть-чуть с ними схожи. Куда там – все равно что цапля среди воронов. И даже это ничего, – вырастая, приемыши становились все более неуправляемы и дерзки. Держать их в узде становилось все труднее. А что самое неприятное, молодые охориты, включая младшего брата Хэчу, ходили за самозваными князьями Ургаха как привязанные, наслушавшись довольно расхожих баек, которые те им наплели. И ведь как рты-то позатыкаешь? Хэчу казалось, надо подождать – перебесятся, а то и просто уберутся восвояси, оставят его в покое. Последнее время он не раз осторожно прощупывал намерения братьев – не пора ли. А те, в свою очередь, прощупывали его: а не даст ли он им воинов и снаряжения на возвращение им законных наследственных прав, которые они, будучи сыновьями невинно убиенного князя Ургаха Каваджмугли, намереваются вернуть себе в самом скором времени? Хэчу отвечал на все их осторожные кружения вокруг да около одним: идти малосильным не обученным войском против неприступного Ургаха самоубийство, да и объединенный совет племен на это никогда не согласится. А он, Хэчу, не хочет даже выносить на обсуждение вопрос, который поставит под сомнение разумность его собственного управления племенем. Братья мрачнели, раздували ноздри, говорили резкости, которые Хэчу списывал на горячий юношеский нрав. В конце концов, что ему могут сделать юные княжичи, не имеющие даже собственной юрты, – все, что у них есть, включая одежду на плечах, – милость его, Хэчу.

Охориты последние годы жили в мире с окрестными племенами, в чем была, по мнению Хэчу, большая его заслуга. Ему удавалось балансировать на грани, которая отделяет войну от каждой безобразной и бессмысленной склоки, в которую вечно ввязываются кочевые племена. То одни подкочевали первыми и заняли исконное становище других: хорошо, если кончится просто дракой, без смертей и сожженного имущества. То жена уйдет от мужа к родителям, жалуясь и плача, а тот, разъяренный, собрав родственников, мчится возвращать побитую сгоряча женщину… То поспорят из-за того, что кто-то будто бы наслал на скотину мор… Причин для вражды – сотни, а хулан один, иди разбирай. Умей кого улестить, кому пригрозить, кому пообещать, кого устыдить прилюдно… Это у Хэчу получалось хорошо – умел дело миром решить, за что его очень ценили. А вот поди ж ты, в собственном стане за порядком не уследил. Что-то вьется в воздухе, будто запах тления, и не разберешь, откуда тянет, пока не разворошишь смрадную кучу. Чувствует Хэчу запах и понимает – уже опоздал…

Полог юрты просто-таки отлетел, когда к нему без спросу ворвались оба ургаша. Принялись жаловаться – чванно и многословно, то и дело поминая свои бессмысленные на этой земле титулы. И на кого – на Кухулен-отэгэ? Хэчу вдруг почувствовал, что весь налился злобой, до самой макушки. Долго же эти двое сосали из него кровь, демонское отродье! Пожалел, пригрел на груди упыренышей, а те и распоясались, скоро гляди – и им командовать станут. Пора показать нахальным юнцам, где кончается знаменитое охоритское гостеприимство, во имя которого он им жизнь сохранил. И Этугея приволокли – этот паскудник еще и врать смеет перед очами хулана!

– Эгэ! (Довольно!) – рявкнул хулан, услыхав про колдуна и духов, да так рявкнул, что в соседних юртах людей от неожиданности подбросило. – Что ж, требуете справедливости – будет вам справедливость. Обвиняете Кухулена? Будет вам суд. Но уж запомните, слово на нашем суде таково, что его не переиначишь. Поняли ли, князья? – Он намеренно вложил в этот титул, который только что тут так часто повторяли, оскорбительный смысл. Братья, не ожидая от спокойного (мягкотелого, как они любили выражаться) хулана такой вспышки, в первый момент опешили. Этугей, воспользовавшись замешательством, стрелой вылетел из хуланской юрты – он-то сообразил, что ждать ничего хорошего не приходится, а потому, не заходя домой, удрал за сопку к своим своякам из рода Лисицы. Да и там, по слухам, несколько недель из юрты носа не казал.

Унарипишти, впрочем, нашел смелость сказать (правда, несколько сбавив тон), что они довольны решением хулана и будут ожидать в своей юрте. Хэчу, белый от бешенства, мерил шагами юрту. Его жена Аю из рода Куницы испуганно следила за ним, не решаясь сказать что-либо, – она тоже первый раз видела мужа в таком гневе, хотя женским своим чутьем и подозревала, что именно такие люди, спокойные, с виду сомневающиеся и медлительные, способны на такую вот слепую ярость, которая копится в них годами, не находя выхода, пока не случится что-нибудь подобное.

Аю была много моложе своего мужа. Его первая жена приходилась Аю сестрой и три года назад вместе с сыном умерла родами. По обычаю, жену следовало заменить девушкой того же рода. Аю, как и Хэчу, не слишком кто-то спрашивал. Но Хэчу оказался хорошим мужем – спокойным, ласковым, и Аю, поначалу плакавшая ночи напролет, не только смирилась, но и начала тревожиться за мужа, когда он уезжал в соседние племена разбирать очередную свару. Хорошим он был мужем и хорошим хуланом. А только не было в их отношениях чего-то, от чего сердце проваливается вниз и сладко ноет внизу живота. Зато стоило ей посмотреть на младшего брата Хэчу Дархана, весь мир вверх дном переворачивался. И вроде похожи братья – а вот так, и хоть в проруби утопись! Даже если под страшным секретом кому сказала – да кто бы ее, Аю, понял? Для всех родов Хэчу – самый лучший из всех людей, давно у них не было такого разумного, справедливого, некорыстного хулана, который бы так благодатно правил племенем… А она со своими шальными охами – и кого позорить? Аю оставалось втихую давиться слезами и прятаться, едва завидев брата мужа. А тот, как назло, словно ее преследовал – провожал жгущим, тяжелым, пристальным взглядом, норовил в неожиданный момент оказаться за спиной, что-то сказать такое, с двойным смыслом, из-за чего становилось страшно и сладко. Последний раз вот подловил, когда колотила войлоки на свежем снегу, поймал за локоть, повернул к себе:

– Хорошо ли ты чистишь ковры в юрте моего брата, Аю? – спросил.

– А ты своего брата спроси, не меня, – резко ответила Аю, стыдясь того, что вспыхнула, как девчонка, от его прикосновения, и торопливо освободилась.

– А вот скажи, Аю, – растягивая слова, спросил Дархан, – от чего твое старание зависит? От того, что это юрта моего брата Хэчу, или от того что он хулан всех степных родов? Был бы я хуланом, ты бы тоже так стала стараться, Аю?

– Что за глупости ты говоришь, – возмутилась Аю, внезапно испугавшись его жадного, настойчивого тона.

– Нет, ты ответь мне, Аю, – со странным блеском в глазах настаивал тот. – Так же?

– Ты возьми свою жену, да сравни, – ожесточенно сказала Аю, – может, она окажется лучше.

– Нет никого лучше тебя, Аю, – неожиданно, с хрипотцой сказал Дархан, и по позвоночнику ее прокатилась волна, подогнулись колени. – Так что, стала бы?

– Стала, стала, стала! – потеряв терпение, закричала она ему в лицо и бросилась обратно к юрте. Однако он схватил женщину за руку и не удержавшись, она упала в снег.

– А все остальное? Остальное – стала бы? – Он тоже почти кричал, лицо стало бешеным.

– Прекрати! – Она загребла рукой полный ворох снега и взметнула ему в лицо. – Прекрати, не то скажу Хэчу…

Его лицо оказалось полностью запорошенным, какой-то жутковатой белой маской, какой рисуют в воображении снежных горных демонов удырджу. Потом он неторопливо отер лицо, загадочно улыбнулся.

– Не скажешь, – отчетливо и уверенно проговорил он. – Ты ведь не скажешь ему, Аю?

…И вот теперь Аю с болезненным чувством вины ощущала, как что-то такое в воздухе происходит… Будто скользит Хэчу по тонкому льду, а она знает, что подо льдом бездонная пропасть, но не смеет сказать. И как посметь, когда улыбнется на все ее сбивчивые слова Хэчу и скажет так, как говорит не поделившим добычу охотникам:

– Ну разве это повод желать человеку зла? Мир и без того огромен и тяжел, в нем и без нас зла больше, чем блох на больной суке. Давай лучше решим: пустое это, и зло отпустим – пусть к кому другому пристает, ты же знаешь: зло с бедой рука об руку ходит.

Вот такой он, ее Хэчу. А она – порченая, порченая, порченая! Аю закусила кулак, зажмурилась, чтобы не заплакать от боли. Хэчу, напротив, усмотрел в жесте жены другое, опустился на корточки, погладил узкие плечи:

– Извини, что напугал тебя, Аю, – мягко сказал он. – Я и сам от себя не ожидал, признаюсь. Говорят, больше всего человека из себя выводит то, что является отражением его собственной вины. Мудро говорят. Виноват я, Аю: приютил ургашей, не дал убить. А теперь, когда из щенков выросли волки, и кусают меня, не знаю, как быть… Понимаешь меня, Аю?

Аю кивнула, хотя ее мысли были заняты совсем не этим. Хэчу улыбнулся, опять истолковал все по-своему и прижал к плечу голову жены:

– Молчаливая ты у меня, Аю. Улыбаешься редко, больше грустишь все. Но я сделаю так, чтобы ты улыбалась чаще, Аю… Вот спроважу куда подальше этих ургашей, и мы с тобой заживем, – вот увидишь, как хорошо заживем, Аю…

Объединенный совет охоритов, созванный неожиданно хуланом Хэчу, всех изрядно переполошил. Хоть и ставили юрты меньше чем в пешем переходе друг от друга – только чтобы дать свободно пастись стадам, – но все уже было погрузились в свои домашние хлопоты. А тут на тебе: то ли война грядет, то ли еще что случилось. Нечасто хулан Хэчу собирает внеочередной совет, а до обычного, весеннего, еще ой как далеко. По становищам неслись пересуды одна другой несусветнее. Но прибыли все – уважение к хулану было велико.

Еще на рассвете Хэчу вместе с шаманом степных охоритов очертили палками широкий круг и зажгли в его середине большой костер, в который шаман добавил каких-то своих порошков, отчего дым стал золотисто-рыжего цвета – издалека видать, что не просто костер горит. Аю вынесла из юры стопки войлоков, воткнула в снег шест с навязанными лисьими хвостами – оберег рода. Увидев приготовления, начали собираться и просто зрители – женщины, дети. Не смея зайти на очерченную черту, они тем не менее не уходили, нетерпеливо переступали мерзнущими ногами.

К полудню главы двенадцати родов прибыли. Прибыл и Кухулен, заранее им извещенный. Сейчас старик сидел в юрте хулана, ожидая, пока все окончательно не рассядутся по своим местам, – не пристало отцу-отэгэ кого-то ожидать на морозе. Они с хуланом Хэчу вместе вышли из юрты и неторопливо прошествовали к отведенным им почетным местам.

Шаман трижды ударил в бубен, и разговоры потихоньку стихли. Хэчу поднялся, отыскал глазами ургашей, которые, будучи чужаками, стояли за пределами очерченного кольца. Холодно кивнув им, Хэчу поднял руку.

– Мои уважаемые гости, хуланы, – начал он своим тягучим красивым голосом. – Вчера пришли ко мне вот эти люди, – он показал на ургашей, – и принесли мне печаль на сердце, потому что принесли они мне жалобу не на кого-нибудь, а на Кухулена-отэгэ.

По рядам собравшихся прошел возмущенный гул. Кухулен-отэгэ был известным и уважаемым человеком не только среди охоритов – его знали за пределами его горных владений по всей степи. Даже свирепые джунгары ежегодно присылали к Кухулену свои дары из уважения к его мудрости. Поговаривали, что он приходится побратимом самому Темрику – свирепому хану джунгаров.

Хэчу подождал, снова поднял руку и продолжил:

– Ургашские гости, – он намеренно сделал паузу, – показали мне, что Кухулен-отэгэ колдовством отнял у них законную добычу.

– Это ложь! Как ты можешь верить этому, Хэчу! – крикнул хулан Томпо, младший сын Кухулена. От обиды за отца у него встопорщились короткие жесткие усики.

– Я не сказал, что верю этому, – спокойно возразил Хэчу. – Но ургашские гости – мои воспитанники, а Кухулен-отэгэ – мой дед. Я могу быть пристрастен в этом деле. Поэтому я собрал вас и прошу вас, хуланов, вынести решение по этому вопросу.

– Что тут решать? Гнать взашей ургашей! – крикнул кто-то из задних рядов.

Унарипишти и Даушкиваси, услыхав это, дернулись, явно не ожидая такого поворота событий.

– Думаю, решение стоит принять завтра, чтобы каждый из вас мог хорошо подумать и обсудить свое решение со своим родом, – рассудительно сказал Хэчу.

– Сегодня! Мы примем решение сегодня! – загудели голоса прибывших. Еще чего – таскаться по степи туда-обратно, когда все и так ясно: гнать ургашей, Хэчу и так слишком добр к ним!

– Как решит Совет. – Хэчу примирительно заулыбался. – Однако я предлагаю всем вам сначала отведать скромное угощение, приготовленное моей женой Аю, – он с любовью оглянулся на женщину, застывшую у входа в юрту, – а уж ближе к вечеру мы выслушаем обе стороны и решим, нужно ли нам будет еще время или нет.

– Дело, дело! – закивали головами хуланы. Все-таки умеет Хэчу погасить конфликт в самом его зародыше. Вот так, посидят, поболтают, пообспросят поподробнее об обстоятельствах… и никто не упрекнет Хэчу, что он на кого-то оказал давление или кого-то не уважил. Сами примут решение.

Несколько разочарованные зрители принялись расходиться: начало обещало быть таким заманчивым… но, может, к вечеру станет интересней? Хуланы один за другим входили в юрту, кланялись деревянным онгонам – духам предков, и рассаживались в круг. Аю обнесла всех чашками с крепкой настойкой на кедраче и поставила в центр юрты большое блюдо с вареным мясом и рисом, который в осень привезли и обменяли на меха на Пупе у куаньлинских торговцев. Приправленное травами и диким луком, диковинное блюдо оказалось куда как хорошо. Нахваливая хозяйку, хуланы аккуратно захватывали щепоть риса, подбирали его поданными лепешками и отправляли в рот. Куски мяса тоже брали пальцами, разгрызая кости крепкими зубами и смачно высасывая мозговую мякоть. Кости, которые гости бросали в широкую глиняную чашу, позже отдадут собакам.

Есть надлежало в молчании, из уважения к духам, пославшим эту пищу хозяевам. По мере того как гости насыщались, Хэчу сделал жене незаметный знак рукой, и она вышла: женщине не след слушать разговоры мужчин за чаркой, хозяин сам разольет гостям архи.

Аю с вечера договорилась со своей соседкой, что побудет это время у нее. Да только что-то неспокойно трепыхалось у нее внутри, и вместо этого она медленно побрела к реке, под защиту запорошенного снегом ивняка – ей почему-то не хотелось, чтобы ее кто-то видел.

Пришла, опустила пальцы в холодную воду и держала, пока они совсем не занемели. Вот так бы опустить в воду свое сердце и держать, пока совсем не застынет, отрешенно подумала она.

Обернулась, каким-то звериным чутьем узнав, угадав чужое присутствие. Дархан подошел совершенно бесшумно и теперь стоял прямо у нее за спиной. От неожиданности Аю резко вскочила, потеряла равновесие и упала бы в холодную воду, если бы сильные горячие пальцы Дархана не сжали ее запястье.

– Что же ты грустишь здесь одна, жена моего брата Хэчу? – спросил ее Дархан, и его глаза жгли ее, как угли. – Или брат недоволен тем, как ты подала чарки его гостям?

– Оставь меня, прошу тебя! – взмолилась Аю. Ей бы и убежать, да Дархан загораживал тропинку. И не обойти его – в глубоком снегу завязнешь, а сзади река.

– Не могу, Аю, – почти простонал Дархан. – Видят предки, не могу!

Его руки охватили ее, притянули к себе, жадные губы нашли ее губы. В ушах зазвенело, дрожащие губы Аю покорно раскрылись ему навстречу… Почувствовав, как она откликнулась, Дархан впился в нее яростным поцелуем, его пальцы рвали с нее одежду, добираясь до кожи и обжигая, обжигая… Задыхаясь, наполовину обезумев, Аю вырвалась и вскрикнула в ужасе:

– Что ты делаешь? Увидят ведь – опозоришь!

– А ты знаешь что, Аю? – тяжело дыша, Дархан отпустил ее и до хруста сжал руки в кулаки. – Будь у тебя выбор, кого из нас ты бы выбрала, скажи?

– Зачем тебе это знать? – горько ответила Аю. – Ведь все уже так, как оно есть, и никогда не будет иначе.

– Нет, ты скажи мне, Аю. – Блеск в глазах Дархана был почти бешеным.

Слезы наполнили глаза Аю, скатились по щекам, лицо исказилось.

– Зачем ты нас обоих мучаешь? – выкрикнула она. – За что?

– Ответь мне, Аю. – Голос Дархана был почти ласковым. – Я просто хочу знать.

– Тебя, – еле слышно выдохнула Аю. – Я бы выбрала тебя.

Вот и все. Она сказала это. Опозорила себя. И Дархан, вопреки тому, что она, несмотря ни на что, ожидала, не бросился к ней, не покрыл лицо страстными поцелуями.

– А ты знаешь, все еще можно изменить, Аю, – вдруг сказал Дархан. – Все еще можно изменить.

– О чем ты? – Аю так удивилась, что даже перестала плакать. А Дархан вдруг жестко улыбнулся, повернулся и ушел, оставив ее на пустом берегу.

Она посидела еще у реки, чтобы успокоиться. Слезы высохли, но покрасневшие глаза и припухшие губы еще выдавали ее. Вот она и умылась несколько раз холодной водой, прошлась по берегу дальше, почти к изножию сопки, долго смотрела на покрытые снегом горы. Торжественная тишина вернула ей равновесие. Дархан никому ничего не скажет, а скажет – что с того? Где свидетели? Она еще своему мужу не изменила. Она, Аю, с этого дня просто не будет никуда из юрты одна выходить. И все тут. Глядишь, Дархан и перестанет ее преследовать.

Успокоив себя таким образом, Аю повеселела. Потом глянула на солнце, уже коснувшееся земли, и заторопилась обратно: в ранних зимних сумерках одинокой безоружной женщине и здесь в одиночку ходить не след, зверь иногда совсем близко к селищу подходит…

Вернувшись, она зашла все же к соседке и села с ней прясть. Прясть Аю умела очень хорошо, и ее это всегда успокаивало: кудель тянется, свивается в нитку, будто сама скользит между пальцами. И думается в этот момент о чем-то простом и уютном – о долгих зимних вечерах за тихим сумерничанием женщин, о мерцающих в полутьме угольках и сказках, которые рассказывают детям на ночь, убаюкивая… Аю незаметно начала напевать себе под нос какую-то песенку без слов.

Хозяин юрты вошел, резко откинув полог. Обе женщины подняли на него глаза и, увидев выражение его лица, замерли. Аю знала его давно, они были одного рода. И если Оху сейчас так смотрит на нее, то что-то стряслось.

– Что случилось, Оху? – стараясь казаться спокойной, спросила она.

– Хулану стало плохо прямо на пиру, – сказал Оху отрывисто. – Он посинел, схватил себя за горло и принялся кататься по земле, словно его кто душит. А потом обеспамятел. Совет прервали. Сейчас с ним шаман.

– Что? – Глаза Аю округлились, она уронила прялку. – С ним же было все хорошо еще днем!

– Я сам не видел, мне так сказали, – буркнул Оху. – Тебе надо пойти туда.

Аю, конечно, в этом совете не нуждалась: она, даже забыв набросить верхнюю одежду, простоволосой выскочила из юрты и побежала к себе. Внутри нее ныло что-то очень похожее на вину: в то время как она целовалась с братом мужа, он… его…

В их большой юрте все было перевернуто вверх дном. Озабоченные люди сгрудились вокруг мужской половины, а некоторые откинули войлоки и зашли на ее женскую – не до соблюдения приличий. Завидев Аю, ее испуганные глаза и непокрытую голову, мужчины только молча расступались.

Хэчу лежал навзничь, его глаза закатились, на всем лице выступила странная, обильная, как роса, испарина. Черты лица заострились, и в этот момент он вдруг стал страшно похож на Дархана. Аю издала какой-то сдавленный крик и вцепилась зубами в рукав, чтобы не закричать. Шаман остро глянул на женщину и молча показал ей на место рядом с собой. Он уже обложил хулана амулетами и напоил отваром. Сейчас он поручил Аю обтирать мужа травяным отваром и принялся бормотать заклинания. В юрте, где было столько людей, воцарилась тяжелая, жутковатая тишина, прерываемая только всхлипывающим дыханием больного.

Вдруг дыхание Хэчу прервалось, он сделал судорожный вдох и замер. Забыв обо всем, Аю закричала, забилась, затрясла его плечи. Хэчу открыл глаза, посмотрел на нее долгим взглядом. Потом слабо улыбнулся, и жизнь ушла из его глаз.

– Слишком поздно, – тихо сказал шаман, опускаясь на корточки. – Слишком поздно.

– Поздно – для чего? – сквозь рыдания выговорила Аю.

– Яд подействовал слишком быстро, – отчетливо сказал шаман.

Аю подняла голову и уставилась на него сквозь пелену слез.

– Кто-то убил Хэчу? – Ее голос прервался неверящим всхлипом.

– Сомнений не может быть. Это яд, – жестко ответил шаман.

У Аю все поплыло перед глазами. Сквозь туман она увидела склонившееся над ней лицо Дархана, его голос:

– Дайте вынести ее на воздух. Освободите юрту! Я полагаю, что решение по столь малозначимому вопросу приму сам, так как у меня нет причин считать себя пристрастным. Прошу извинений у высокородных гостей, но сейчас для нас главное – найти убийцу и похоронить брата достойно. И позаботиться о вдове.

– Не… не надо так. – Аю попыталась воспротивиться, но туман уносил ее куда-то далеко-далеко, и Хэчу сквозь туман улыбался ей. Прощая.

О поводе для совета все и думать забыли. Неожиданная смерть хулана Хэчу была серьезным событием. А обстоятельства этой смерти были куда какими странными. Довольно быстро установили, что хулан был отравлен чашей с айраном, которую кто-то поднес ему во время пира. Как всегда бывает, когда собирается вместе много людей, точно понять, кто именно, было невозможно, тем более что яд подействовал не сразу, а выпито и съедено было немало. На пиру были главы всех степных родов, брат и жена хулана. Подозревать кого-либо из них было немыслимо.

Ургаши, на которых и хотелось бы свалить вину, как назло, были абсолютно вне подозрений: они на глазах половины поселка весь этот день развлекались ургашской игрой в бабки, и вблизи юрты Хэчу их ни один человек не видел.

Нет ничего хуже того, чтобы подозревать в злом деле уважаемых людей, когда нельзя определить это точно. Но хулан был отравлен. Над становищами охоритов повисла вязкая, виноватая тишина, люди стали реже улыбаться и чаще говорить на малозначимые темы, отводя глаза: у всех на уме был один и тот же вопрос, каждый имел свою мысль и боялся высказать обвинение.

Аю голосила по мужу так, что слышно было на все становище. Растрепанная, жалкая, она днем и ночью сидела возле мертвого мужа, будто все еще надеялась, что хулан откроет глаза. «Надо же, а казалось, что они живут без особенной любви», – шептались удивленные всевидящие кумушки.

Дархан умело и незаметно взял в руки бразды правления. Переговорил с Кухуленом, и старик, пусть и недовольный, уехал, не стал затевать склоку в такой момент.

В день похорон, на рассвете, неожиданно уехали и ургаши. На поминальном пиру Дархан объяснил, что вынес свое решение по данному вопросу: ургаши выплачивают Кухулену плату мехами за оскорбление и на какое-то время покидают становище. По словам Дархана, они направились к ичелугам и вернутся к весне, если захотят.

Решение Дархана было и мудрым, и своевременным. Сейчас намного важнее было найти убийцу, потому что убийца был одним из них, и это не давало покоя никому.

Похороны прошли в мрачной, торжественной тишине. Хуланов, умерших летом, сразу хоронили в курганах. Тех же, кого смерть застала в холодное время года, заворачивали в шкуры, колотили деревянный гроб и отвозили на волокушах в приметную пещеру в горах в полудне пешего хода. Там шаман проводил все необходимые обряды, и покойник оставался в пещере до тех пор, пока родственники не приготовят ему курган, достойный его погребения.

По обычаю, гроб с телом провожали до реки, а дальше двое помощников шамана, по пути непрерывно бормоча заклинания, домчат хулана до пещеры. Последующие три дня с ним проведет шаман, чтобы всех предков и всех духов задобрить, попросить принять Хэчу, и всем им рассказать, насколько хорошим был умерший хулан и как его любят все здесь, в срединном мире.

Поминки длились неприлично мало, и никто не был даже хоть сколько-нибудь пьян, хотя обычно это случалось часто, иногда доходя и до драки. Но сейчас был особенный случай: хулана отравили, и отравитель был среди них. И за ним надлежало следить. Атмосфера в юрте была так густо пропитана подозрением, что ее можно было резать ножом. Главы степных родов поглядывали на горных, а горные – на степных. Зыркали глазами, бросали фразы с двойным дном. Запоминали выражение лиц. Припоминали старые обиды – оказалось, они вовсе не были улажены навсегда, а всего лишь осели на дно души, зарылись в ил, будто старые сомы, и теперь поднимались оттуда, глухо ворочаясь.

Дархан, как хозяин и как хулан, изо всех сил старался что-то поправить, направить разговор в прежнее, безмятежное русло. Он говорил больше всех, и все о своем брате, в каждой истории подчеркивая его ум, рассудительность и справедливость. Остальные хуланы кивали головой, поддакивали, но разговор никто не подхватывал, слова обрывались, будто ветхая веревка в руках.

Еле досидев приличествующий срок до заката, хуланы один за другим начали уходить – атмосфера и вправду была невыносимой. Наконец в юрте остались только шаман Эгэху, сам Дархан и Аю, молчаливо возившаяся в своем углу. Ее судьба тоже была уже решена: по обычаю, вдова переходила к брату мужа. Пусть у Дархана уже была еще одна жена, но в таких случаях это дозволялось. При этом каждая из них будет жить в своей юрте, а муж будет обязан оделять равным вниманием обеих.

– Тяжко мне, – после долгого молчания сказал Дархан, растирая пятерней грудь. – Тяжко мне без брата моего Хэчу…

– Духи молчат об убийце, – покачал головой шаман. – Видно, есть на то своя причина…

– Но так продолжаться не может. – Дархан кивнул головой на дверь. – Уже все друг друга подозревают, Бугухай и Олбо вовсю друг на друга валят, Шалдой уже открыто меня обвиняет…

– Да, в любой момент свара может вспыхнуть. – Шаман засунул в рот трубку из можжевелового корня и выпустил в воздух клуб голубоватого дыма. У него сильно выступали передние зубы, и это придавало ему сходство с большой выдрой. Тонкие косички на бугристой, с изрядными проплешинами голове мелко подрагивали.

– Да прости мне мою неразумность, мудрый Эхэгу, – доверительно нагнувшись, чтобы не услышала даже Аю, прошептал Дархан. – А прекратить все пересуды надо. Потому что сейчас убийца затаился и ведет себя осторожно, не выдает себя. Пока на него может пасть подозрение, он и будет себя так вести. Значит, надо навести всех на ложный след.

Шаман поднял брови.

– И что же ты предлагаешь, хулан? – спросил он не без яда в голосе.

– Я предлагаю объявить, что брата моего Хэчу отравил злой дух, – глядя шаману прямо в глаза, заявил Дархан, – и именно потому мы не можем его найти, потому что он прошел невидимым, втерся между нами.

– Ты предлагаешь солгать шаману племени? – переспросил шаман, поджимая губы.

– Предлагаю. – Дархан тряхнул головой. – Но намерения у меня самые что ни на есть благие. Я предлагаю тебе солгать временно, выждать, когда убийца проявит себя, а затем все рассказать Совету. И готов подтвердить, что это я склонил тебя к своему плану. Только вот больше никому рассказывать нельзя: где больше двух пар ушей, там нет тайны.

– Неплохо придумано, хулан. – Шаман продолжал кривиться. – Да только мне потом придется ложь на ложь громоздить, искать этого несуществующего духа и кто его наслал. А шаманам лгать наш кодекс запрещает настрого.

– Есть ложь ради корысти и ложь ради спасения, – с готовностью согласился Дархан. – Духи – они такие вещи видят, все поймут. А там, глядишь, и найдем убийцу. А мы его обязательно найдем. Я, брат Хэчу, клянусь тебе духами предков, что однажды приду к тебе с именем убийцы на устах.

– Смотри, не шути с такой клятвой. – Шаман медленно кивнул. – Не нравится мне это. Но ты прав. Не отведем мы подозрения от порога – еще до весны все роды передерутся. И конец спокойной жизни племен.

Дархан только кивал, тянул к костру смуглые пальцы. Какое-то время оба молча смотрели в огонь.

– Я еще согласия не даю, – ворчливо сказал Эгэху, поднимаясь и беря посох. – Вот провожу хулана к предкам, буду камлать еще… Тогда и скажу.

– Это мудро, – согласился Дархан. – Я буду ждать.

Шаман вышел, впустив в юрту рой мелких, сразу растаявших снежинок. Дархан еще какое-то время посидел, потягивая настой брусничного листа и слушая, как вдалеке лают собаки, скрипит снег под ногами женщины, спешащей к своей юрте. Наконец Дархан встал, потянулся и сбросил свой халат. Отстегнул пояс. С женской половины уже давно не раздавалось ни звука.

– Иди сюда, жена моя Аю, – мягко позвал он. – Помоги мне снять сапоги.

Глава 2. Первая битва

Тэрэиты все-таки напали. Перешли по еще не стаявшему льду речку Шира, пересекли беспрепятственно земли мегрелов и напали на одно из стойбищ северной ветви племени – горган-джунгаров. Пожгли юрты, захватили табун и два десятка молодых женщин увели. Остальных – стариков, маленьких детей и воинов – убили.

Черный вестник прилетел в ставку хана, загоняя коня. Горган-джунгары, собрав четыре сотни воинов и не дожидаясь ханского вестника, сами выступили, лавиной прокатились по землям мегрелов.

Нехорошо. Темрик, будучи ханом, должен был сам отдать такой приказ. Но после смерти военного вождя – да еще какой смерти, смерти предателя! – многие посчитали, что теперь и сами разберутся. Темрик кряхтел, дергал себя за вислый ус и думал.

Буха, второй зять Темрика, после того что случилось с Тулуем, ходил тише воды. Темрик знал, что тот был заодно с вождем, когда замышляли его, хана, убийство. И Буха знал, что Темрик знает.

Да только из четверых сыновей и двух дочерей осталась у Темрика одна дочь – Журчэн. О второй – жене Тулуя, жене предателя, – по приказу самого Темрика и говорить запрещалось. Ее могила одиноко стояла в степи – груда камней с воткнутым шестом с обвязкой конского волоса. Темрик ходил туда иногда, когда никто не видел. Молча перебирал запорошенные снегом камни, гладил, словно на них проступало мертвое лицо дочери. Может быть, говорил с ней о чем-то – да только она не отвечала. Он сам сделал это с ней.

Приезд черного всадника – их так называли из-за черной войлочной ленты, которую те приносили на древке копья, чтобы еще издали дать знать, что с ними идут дурные вести, – переполошил притихшее после последних событий становище. Да и на излете зимы все становятся какими-то вялыми. Темрик вызвал шамана и долго толковал с ним.

Потом позвал Буху, обоих свояков – Кимчи и Белгудэя. Когда они закончили, Онхотой, шаман, зарезал белую овцу, насадил ее голову перед ханской юртой и покрыл лицо белыми полосами – цветом войны и смерти. Известили итаган-джунгаров, и войско выдвинулось на север.

Время было неподходящее. Лошади отощали. В степи в эту пору гуляли пронзительные ветра, первые оттепели покрыли ее ломким настом, который резал коням ноги в кровь. Но нападений на земли джунгаров не случалось уже давно и такое могло означать только одно – окрепшие тэрэиты пробуют зубы. И зубы эти следовало повыбивать, пока они не сомкнулись у них на горле.

Илуге был среди тех, кого Темрик включил в передовую сотню. Он даже хорошо себе представлял, как хан, скупо усмехаясь, говорит ему: «Если тебе угрожает смерть – ты победишь, беловолосый чужак, просивший Крова и Крови». Он уже так говорил ему однажды, поручая невыполнимое.

Свои светлые волосы, столь отличавшие его от окружающих, Илуге перед походом сбрил. Во-первых, так поступали многие воины из чистого удобства – чтобы не за что было ухватить в бою и чтобы не притягивать некоторых из тех, кто любит прибивать у входа в юрту клоки кожи и волос с головы убитых им воинов. Во-вторых, чтобы не так бросаться в глаза, хотя ставшая за эту зиму жесткой, требующей бритья золотистая бородка все равно его выдавала. В-третьих, так он выглядел старше.

Его узкое, горбоносое неулыбчивое лицо и раньше-то всегда вводило в заблуждение окружающих, а теперь-то уж и подавно: не приглядываясь, Илуге вполне можно было принять за человека, пережившего тридцать зим. «Глаза у тебя, точно у древнего старика. Иногда так глянешь, что мороз по коже дерет», – как-то сказал ему Баргузен.

Впрочем, теперь он не только выглядел – он стал взрослым. После всего, что произошло с ним за эту осень и зиму, следом за чередой не слишком счастливых и не слишком богатых событиями зим. Словно снежный ком, что катится, набирая вес, а потом вдруг, столкнувшись с преградой, взрывается веером сверкающих искр. Жизнь стала другой, и он стал другим тоже.

Когда они жили у косхов, в глазах окружающих он был просто рабом – слишком высоким, чтобы его бить по любому поводу, и слишком спокойным, чтобы самому напрашиваться на плети. От спокойных людей обычно не ожидают сумасшедших поступков. Он, Илуге, совершил такой поступок, и за ним, как за камушком, падающим с вершины горы, потекла река событий, которая сделала его тем, кем сделала: джунгарским воином, победителем Тулуя, а затем – еще и спасителем хана. А потом еще героем – победителем последних скачек.

Незамужние джунгарки теперь напропалую стреляли в него глазами и вовсе не считали зазорным сами окликать его, чтобы подойти поболтать. Многие молодые воины теперь запросто заходили к нему в юрту, чтобы позвать пострелять зайца или размять коней на дальнем выпасе. Онхотой привечал сестру, исправно приносившую ему молоко и масло согласно давнему уговору, и иногда ронял скупые, тяжелые и ценные, как золото, фразы, предназначенные – ему. На столе у них, всех троих, теперь всегда была еда, а младшие братья Нарьяны смотрели на него с обожанием: они и их сестра с недавних пор тоже были избавлены от презрительного отчуждения, которым окружило их племя из-за отношения Тулуя. Даже шрам от его плети, рассекший девушке щеку, был теперь для многих чем-то вроде напоминания об их собственной слепоте и жестокости.

Теперь Илуге понял, что хотел ему сказать Онхотой, Хэсэтэ Боо, самый могущественный из шаманов к западу от Уйгуль. О вере в себя, и том, как она приходит. Потому что вера в себя приходит, отражаясь в восхищенных и ждущих чуда глазах других людей. Это он теперь знал твердо, и эта вера поднимала его за границы самого себя.

Поэтому назначение в передовую сотню Илуге принял с улыбкой, хоть и ни разу еще не бывал в настоящем бою. Но у него было время для тренировочных боев вместе с остальными, и, судя по количеству выигранных схваток, схватывал он быстро. И еще – учитель. Такой, какого ни у кого нет и быть не может. Потому что его учитель – это одна из его теней, та, что невидима глазу и лежит всегда слева от него. Та, которой он принесен в жертву.

Ягут, кхонгский кузнец с широкими, вечно черными и твердыми, словно лошадиное копыто, ладонями и угрюмым взглядом, сам позвал его выбрать себе оружие. Отчего горбун оказал ему такую честь, какую не выказывал и опытным воинам, с которыми он прожил бок о бок не один год, оставалось только гадать. Он как-то попытался спросить у Нарьяны, в одну из их всегда столь коротких ночей, но она только хмыкнула в темноте. Наверное, есть причины.

В юрте кузнеца он замер от смеси робости и восторга. Ему хотелось погладить, попробовать на ощупь каждый из великолепных мечей, узорчатых ножей, величественных топоров и тяжелых секир. Ягут сам вложил ему в руки двойную секиру с травленым затейливым орнаментом:

– Ковал по себе, – прогудел он, оглядывая Илуге, который был одним из немногих, кто мог поглядеть прямо в глаза могучему горбуну. – Многим она не по зубам.

Илуге взял секиру в руку и почувствовал смутное, щекочущее ощущение узнавания – словно бы до этого он уже держал такое оружие в руке. Или это ощущение всегда возникает, когда что-то сделано настоящим мастером своего дела? Секира лежала в ладони так, будто была сделана специально по ней. Пожалуй, она была для него даже тяжеловата, но он бы скорее умер, чем признался в этом кузнецу после его слов. Рукоять из кости украшена сетчатым рифленым узором – не столько для красоты, сколько для того, чтобы не скользить во влажной от крови или пота руке. Кхонгский кузнец знал об оружии все… или почти все. На меч, вынесенный им из кургана Орхоя Великого (который и сам вышел из кургана следом за своей жертвой), глянул одобрительно, покачал в руке, погладил с неожиданной для такого угрюмца нежностью.

– Хорошая работа, старая. – Черный заскорузлый палец повторил узоры, проступающие на синеватом клинке. – Небесного железа клинок, такой только большие вожди имели. Откуда он у тебя?

– Достался, – коротко оборвал Илуге.

Когда надо, он мог поспорить с кузнецом неразговорчивостью, и тот только плечами пожал. Кроме секиры, кузнец дал ему копье и полный колчан прорезных стрел с белым древком и оперением из лебединых перьев. Многие другие племена делали оперение из каких придется, но джунгарские белые стрелы должны были напоминать о том, что несут тем, в кого выпущены. Смерть.

Они ехали по неуютной, безжизненной, замершей в нетерпеливом ожидании весны степи десять дней, до новой луны. Тысяча воинов. Командовать ими Темрик назначил Джэгэ. Скрепя сердце назначил, надо полагать. Парень явно был еще для этого слишком юн, и вся надежда была только на более опытных советчиков. Однако удивления это ни у кого не вызывало: Джэгэ – наследник, и пришло время ему себя показать.

Горган-джунгары приняли их с должным почтением, но не слишком ласково. В конце концов, на последних скачках они рассчитывали на победу своего буланого жеребца, и победа эта, следует сказать, была почти у них за пазухой. Многие из них узнали Илуге, отнявшего у них эту победу, и оглядывали его неприветливо.

Командовать передовой сотней Темрик поставил Кимчи – брата жены своего первенца, дядю своего наследника и внука Джэгэ. Кимчи был худ и горяч. Он очень злился оттого, что хан ему доверил какую-то жалкую сотню, пусть и передовую. Второй свояк, Белгудэй, был много спокойней и командовал рукой – пятью сотнями, Буха – оставшимися четырьмя. Почему так назначили Буху, тоже понятно: потому что рядом с ним везде скакал сын Тулуя и Ахат, внук Темрика Чиркен – ловкий парень с красивым смуглым лицом, до боли похожим на самого хана. Ему исполнилось пятнадцать, и этой осенью он был посвящен в воины, его волосы завязали воинским узлом. Буха – это было понятно всем – был ненавязчиво приставлен к нему ханом, потому что после смерти отца и матери и обрушившимся на него с этой смертью позором, парень вспыхивал по любому поводу, за каждой фразой находя завуалированное оскорбление.

Через два дня подошли итаган-джунгары – две руки воинов. Войско встало вдоль небольшой речки Шира, вытекающей из озера Итаган на юге и впадающей на севере в могучую Горган-Ох – границу Великой степи. Дальше лежали земли трусливых мегрелов, пропустивших тэрэитов на их земли.

Вместе с Илуге в передовой сотне оказались Чонраг и Унда. Последний, как выяснилось, сам напросился – хан не хотел отпускать своего немолодого уже конюха, но Унда только ухмылялся:

– Хочу посмотреть, как засверкают мегрельские пятки. Из-за ваших спин, поди, не видно будет!

– Ты, главное, кроме как смотреть успевай, – зубоскалил в ответ Чонраг. Эти двое как-то сами собой прибились к Илуге, несмотря на разницу в возрасте. Чонраг был, пожалуй, чересчур медлителен, отчего его многие считали туповатым. Однако силушкой его предки не обидели, и Илуге понял, что, раскачавшись, парень может действовать быстро. Унда же после того, как Илуге выиграл скачки на неоседланном жеребце, смотрел на того, словно на самого Аргуна – бога войны.

– С тобой рядом не пропадешь, – приговаривал он, и Илуге от этого хотелось поежиться – такая слепая вера в него пугала.

Перейдя речку – лед кое-где уже стал синим, и пришлось переправляться осторожно, чтобы не обломить под тяжестью конницы, – они углубились в земли мегрелов. Еще недавно, утверждали горган-джунгары, здесь было основное зимнее становище. Однако их встретили только круги от юрт и старые кострища: видимо, мегрелы всем скопом снялись с места, опасаясь – и справедливо опасаясь! – что предыдущий набег был только разминкой. Когда по степи идет больше двух тысяч воинов, оно далеко слышно.

– А нам что? – говорил на это разозленный Кимчи. – Надо будет, до самого края земли будем гнать ублюдков!

Широкая полоса следов уходила на запад, в сторону кочевий тэрэитов: здесь явно волочились груженные скарбом повозки, шли дети и женщины. Джунгары бросились в погоню в надежде застать беглецов до того, как они успеют прибиться к тэрэитам. Однако вскоре пришлось идти медленней, что сильно раздражало. Местность пошла увалами, овражками, поросшими кустарником, и джунгарам волей-неволей пришлось придержать коней и сбиться плотнее. Кимчи в нетерпении летел впереди всех, и еще два десятка всадников, голова к голове, шли почти сразу за ним, молодцевато вскинув руки с мечами.

«Головы нет у этого тетерева, – ругался Великий Орхой в голове Илуге. – И у хана тоже нет, раз поставил. Мы уже подошли к землям тэрэитов, а похожи на мальчишек, гоняющих дроф по степи. Растянулись на два полета стрелы, идем рыхло: бери нас, разделяй и режь, что уваренную баранину».

«Так ведь не видно никого», – попробовал возразить Илуге. Конечно, мысленно. Они часто мысленно препирались. Оба привыкли, хотя поначалу…

«Олух! – гаркнул дух. – Как есть, олух! И за что такой на мою голову?» В сознании Илуге могучий герой в кожаном панцире, бронзовом шлеме, с косицами, свисающими по обе стороны обветренного лица, воздел ладони, вопрошая Вечно Синее Небо.

«Мою. Голову», – поправил Илуге, и великий дух возмущенно осекся, как всегда бывало, когда Илуге напоминал, что все-таки еще считает себя хозяином своего собственного тела.

«Если до заката твоя голова удержится на плечах без моей помощи, сопляк, – наконец с отменным презрением процедил дух, – можешь считать, ты от меня избавился».

Илуге хотел выкрикнуть в ответ что-нибудь запальчивое о том, что и сам прекрасно справится… но промолчал. Он теперь и сам видел, что Кимчи со своим окружением устроил беспечное соревнование и все дальше отрывается от основного войска. Илуге же, напротив, придерживал коня, зная, что Унда и Чонраг сделают то же самое.

Он напряженно вглядывался вперед, в заснеженную степь. Ему показалось – или один из сугробов, разбросанных по степи там и сям, пошевелился?

Стрела сбила с коня Кимчи одновременно с воем, вырвавшимся из сотен глоток. На глазах Илуге сугробы превратились в людей, изо всех сил тянущих за собой толстые веревки. В десяти—двадцати лошадиных корпусах от них снег взвился вверх, и на них нацелились грубо оструганные колья, скрепленные между собой наподобие решетки. Скользнув в заранее подготовленные борозды, они мгновенно превратились в устойчивый частокол, из-за которого сразу полетели стрелы. Тэрэиты свистом подзывали своих лошадей, спрятанных где-то сбоку от них, взлетали в седло и носились перед частоколом взад-вперед, посылая стрелу за стрелой. Еще дальше впереди поднялась вторая линия всадников, словно выросшая из-под земли. Все, кто вырвался с Кимчи вперед, полегли сразу. Передовая сотня, лишенная командира, бестолково металась перед частоколом, сзади напирали недоумевающие всадники из других сотен. Ржали кони, раздавались ругательства. Илуге тоже в какой-то момент почувствовал, что беспомощно разворачивает коня на месте, прикрываясь щитом от стрел. Атака захлебнулась.

– В обход! – наконец заорал кто-то, и всадники, сообразив, что частокол можно объехать, рванулись в разные стороны, уходя от линии обстрела и освобождая место для напирающих сзади. Илуге обнаружил, что скачет вместе с остальными. Унда несся, крича что-то дикое.

«Стой, дурень! – рявкнул Орхой в его голове. – Это ловушка!»

Илуге инстинктивно натянул поводья, но удержал первый позыв заорать вслух, чтобы предупредить остальных. Кто знает, не ошибся ли великий дух?

Не ошибся – он понял это по тому, как кто-то впереди протяжно и страшно закричал. Краем глаза Илуге уловил движение вскинутых задних ног лошади, ее отчаянное ржание, когда ее ноги не нашли опоры, проваливаясь в прикрытый ветками и снегом овражек… Их заманили сюда специально. Судя по тому, что крики раздались и с другой стороны, капкан был надежным. Джунгары снова заметались, принялись напирать друг на друга и вытягивать шеи в попытках понять, что происходит. И гибнуть под стрелами. Прямо перед Илуге наземь упал красивый парень с широко открытыми изумленными глазами. Стрела пробила ему горло.

Илуге резко завернул морду коню, чуть не напоровшись на растопыренные колья.

«Колья!»

В следующее мгновение он уже слетел на землю, оставив в ножнах меч Орхоя и обеими руками сжимая Ягутову секиру.

«Куда, чтоб тебя…»

Перешагнув через труп, Илуге увернулся от молотящих по воздуху копыт и оказался прямо перед частоколом.

Наспех отесанные оструганные колья связывали волосяные веревки. Илуге одним махом разрубил одну из них, и частокол накренился, показывая брешь. Илуге рванулся ко второй, не забывая уворачиваться от беснующихся вокруг лошадей.

Стрела ударила его в левое плечо, когда он уже разрубил вторую веревку, и одна из решеток грохнулась, открывая брешь, в которую тут же устремились джунгары. Кто-то из них додумался рубануть с седла следом, и брешь стала шире. Всадники, ослепленные яростью за позорную смерть своих друзей, неслись как бешеные.

Илуге тупо смотрел на стрелу, торчащую во плоти. Ему не было больно. Он ощущал только противное тепло, растекающееся по руке, на ушедший внутрь по самую втулку бронзовый наконечник и рыжее перо в оперении.

«Чего уставился? Ломай и вытаскивай, дурень! Подумаешь – царапнули!» — злился Орхой.

Илуге послушно сломал древко, дернул, резко втянув воздух от боли, которая пришла наконец огненной волной.

«Х-хах! Теперь вперед!» – Великий дух явно ощущал себя в своей стихии, Илуге ощущал его опьянение звуками и запахами битвы. Что-то незнакомое нарастало и в нем. Вместе с болью, вместе с запахом собственной крови и несшимся отовсюду оглушительным ревом он почувствовал, как горячая ослепительная волна радости захлестнула его. В этом незнакомом, пугающем по своей силе чувстве нарастала жажда. Убивать. Превратить лицо врага в кровавую кашу, размозжить ему череп и погрузить руки по локоть в умирающую плоть. Снова. И снова. И снова.

Илуге тряхнул головой, смаргивая проносящиеся перед его внутренним взором картины.

«Вылезай из моей головы, ты…»

Он еле смог подобраться к своему испуганному коню, которого толкали с разных сторон всадники, пытающиеся прорваться в узкий проход. Наконец ему удалось вскочить в седло и вырваться. Впереди джунгары уже порубили лучников, и теперь тэрэиты показали свои основные силы. Бой закипел всерьез. Илуге оглянулся. Джунгары, пытающиеся просочиться сквозь узкую брешь в частоколе, подобны струйкам песка, бессильно утекающим сквозь пальцы. Нет, так не пойдет!

Илуге решительно развернул коня назад, несмотря на протестующий вопль Орхоя. Послав коня вдоль линии кольев, он принялся одну за другой рубить веревки, с нарастающим наслаждением ощущая, как, по мере того как рассыпается частокол, лавиной катятся на врагов ничем не стесненные джунгарские сотни. За его спиной нарастал рев.

Наконец частокол рухнул, и всадники, ломая колья копытами, вступили в бой в полную силу. И превосходство было явно на стороне джунгаров, несмотря на то, что тэрэиты и мегрелы дрались яростно, точно звери, загнанные в угол. Илуге сам не заметил, как тоже оказался в гуще схватки. Он уже рубил, размахивал секирой, уворачивался, прикрывался, орал что есть мочи, когда удар попадал на щит, который он держал раненой левой рукой, и не думал совершенно ни о чем. Время вокруг него замедлилось, закручиваясь в спираль. В висках грохотало. Вместо крови по жилам, казалось, течет огненная река. Жизнь не имела значения. Смерть не имела значения. Красная пелена застилала ему глаза, но одновременно с этим Илуге будто бы видел себя со стороны – крошечную фигурку над полем, заполненным сражающимися людьми. И оттуда, сверху, какая-то часть его следила за происходящим с пугающим и бесстрастным удовлетворением.

Толчея вокруг становилась такой плотной, что для удара с размахом не хватало пространства. Своего первого врага он убил именно в такой толчее, потому что он смог нанести удар секирой с размаха и расколоть вражеский щит, а у его противника места для сильного удара не оказалось. Секира с хрустом вошла в тело, загоняя в него же погнутые пластины панциря. Удар Илуге не убил тэрэита, но вышиб его из седла, где его моментально затоптали кони. Впрочем, Илуге не успел даже оглянуться, как уже отбивал чью-то мелькнувшую у лица пику, и его меч с левой руки входил во что-то мягкое. Второй человек полетел с седла. Илуге услышал, как хмыкнул Орхой внутри – и мир вернулся снова, обрушился на него усталостью и обессиленной дрожью в раненой руке. В ушах звенело.

«Ты потерял много крови, – невозмутимо заметил Орхой. – Бросай секиру – она слишком тяжела».

Илуге упрямо сжал рифленую рукоять. Орхой Великий был прав, но ярость в Илуге так и клокотала. Не нужны ему непрошеные советчики! Его качнуло, крутануло на месте, вынося прямо под сокрушительный удар пращи какого-то орущего во всю глотку черноусого тэрэита. Его спасло только то, что воин рядом с ним воткнул в грудь пращеметателю свою пику раньше, чем тот обрушил на голову Илуге свой удар.

«Давай, давай прячься за чужими спинами. Сосунок!»

Илуге что-то нечленораздельно промычал от ярости и пустил коня прямо в гущу очередной схватки. Прямо перед ним огромного роста тэрэит навис над воином в раскраске джунгаров, судя по сложению, совсем еще мальчишке. Его двуручный меч свистел, в клочья искромсав щит джунгара. От последнего удара, который едва не выбросил юнца из седла, щит раскололся в щепки. Торжествующе взревев, великан высоко поднял меч, и парень, полуоткрыв рот, следил за ним, как смотрит птица на заворожившую ее змею.

Илуге налетел сбоку, сознательно сшибся с конем гиганта, вынудив его потерять равновесие, и ударил ему в открывшуюся подмышку широким режущим ударом.

Кровь ударила фонтаном, – должно быть, секира перерезала какую-то важную жилу. Рыча, великан обернулся к новому противнику, перебросив меч в левую руку, нимало этим не смутясь. Воздух загудел над головой Илуге, и он вынужден был быстро и низко пригнуться. Тэрэит пер на него в совершенной ярости, ярко-красная кровь ручьем лилась по правому боку, но силы в нем почему-то не убавлялось. Новый удар пришелся на щит и в голове Илуге взорвались и рассыпались ослепительные звезды. Рану, казалось, прижгли солью. Илуге зашатался и едва не упал.

Тэрэит ухмыльнулся. Илуге видел его глаза, в них было такое выражение, от которого у него холодная волна прокатилась по позвоночнику. Это были глаза опытного воина, раненного мальчишкой. Он уже однажды видел этот взгляд.

Он снова сделал выпад. Илуге понял, что не успеет отклониться и выставить секиру. От силы удара его буквально отбросило, рука потеряла всякую чувствительность и бессильно разжалась, узорчатое оружие Ягута упало под копыта, тускло блеснув. Он услышал, как кто-то кричит, увидел летящий на него сияющий меч врага, и…

Илуге очнулся оттого, что кто-то сидит рядом с ним. Он открыл глаза, сквозь мутный туман, застилавший глаза, забрезжил свет. Он в юрте – скорее всего в юрте лекаря. По всем признакам он должен был умереть…

Илуге скосил глаза на сидящего рядом человека. И изумился. Чиркен, сын Тулуя и Ахат. Его отца он победил в бою за право Крова и Крови, о его предательстве предупредил, обрекая вождя на смерть, а его жену – на позор, который для нее оказался горше смерти. Чиркен должен его ненавидеть. И ненавидел – если Илуге правильно прочел выражение его глаз в эту минуту.

– Значит, ты все-таки выжил, чужак, – с ненавистью выдохнул он, буравя взглядом лицо Илуге.

Илуге молча кивнул. И вспомнил, где видел эти перевязанные красными шерстяными ленточками косицы у висков. Чиркен и был тем юнцом, на выручку которому он бросился. Должно быть, ужасное чувство – быть обязанным жизнью смертельному врагу…

– Ты… ничем мне не обязан, – медленно выдавил он. Левая половина тела ощущалась им как-то странно, была тяжелой, чужой.

– Именно это я и хотел услышать. – Чиркен поднялся, демонстративно отряхнул пыль с колен кожаных штанов и вышел. Илуге вздохнул. Дышать было трудно из-за немоты, охватившей левую половину тела.

«Я все еще жив. Мы… оба?»

Орхой Великий не отзывался. Его присутствие вообще никак не ощущалось. Илуге мысленно ощупывал себя с легким чувством сожаления. А что, если он потерял свою странную связь с великим прародителем косхов? Вот уж никогда бы он не подумал, что будет ощущать сожаление и тревогу по этому поводу…

– Илуге! Ну что, Чиркен приходил? В ножки поклонился или все губу выпячивает? – В юрту ввалились Унда и Чонраг, оба навеселе.

– Ну что, сказали, жить будешь, – не дожидаясь его ответа, стрекотал Чонраг. – Плохая рана, но будешь жить. Эк тебе привалило! Говорил же я себе – надо держаться с Илуге рядом, глядишь, и мне слава засветит. Ан нет – потерял тебя, и все-то снял две тэрэитские башки…

Какая еще слава? О чем это они? Губы Илуге шевельнулись в немом вопросе.

– Гляди-ка, а он и сам не знает, – радостно заржал Чонраг. – Вот умора! Сам не знает, а? Весь лагерь об этом гудит, все вожди от зависти белые ходят, а он и не знает…

– Что? – Он с трудом вытолкнул слово через обветренные, еле разлепившиеся губы.

– Ну что, скажем ему, Унда? – Чонраг глянул на приятеля с насмешливым восторгом. – Жалко, конечно, надо бы так все и оставить – потом будет на что посмотреть, успевай за бока хвататься… Но так и быть. Ты, Илуге… – Чонраг сделал драматическую паузу, опять заухмылялся и махнул обеими руками для пущего эффекта, – убил военного вождя тэрэитов. Дурак Чиркен его заприметил и попер на рожон, едва Буха отвернулся. А ты и парня спас, и вождя… того… тоже. И как?

– Не помню, – кривая улыбка прорезала лицо Илуге. Унда озабоченно к нему склонился.

– Об этом уже половина войска рассказывает, словно все там были, – продолжал Чонраг. – Как он выбил секиру из твоей руки, и вроде бы совсем тебе бы конец, а тут ты будто прыгнул с седла-то, щит отбросил и откуда ни возьмись вытащил меч. И все в голос говорят, что в жизни не видели, чтобы кто-либо из ныне живущих с этим мечом более искусно обращался! И тогда тэрэиту стал тяжел его двуручный меч, и он взмахнул им, и в этот момент ты отрубил ему кисть, а в следующий миг снес ему голову. Начисто, да так, что она отлетела на добрых четыре корпуса. А потом он упал с седла, а ты повалился на него сам, и так вы и лежали, будто обнявшись, пока мы тебя не отыскали. Вот.

Илуге вяло кивнул, вызвав разочарование обоих. Сейчас он не испытывал ничего – ни радости, ни удивления. Словно бы сейчас ему рассказывали о ком-то другом. Сам он помнил только летящий прямо на него сияющий клинок врага. И распахивающуюся перед ним бездну.

– А уж после этого Белгудэю удалось рассеять тэрэитов, несмотря на все их хитрости, – вступил в разговор Унда. – С утра приехали люди от вождя тэрэитов. Говорят, они послали гонцов к хану. И назначен сбор через десять дней у озера Итаган. Приближенные Белгудэя говорят одно: так себя ведут, только когда хотят просить мира.

– А это значит, что мы разбили тэрэитов в одной битве! – восторженно прокричал Чонраг. – Слава об этом прокатится по всей степи!

– И не последнюю роль в этой победе сыграл ты, – добавил Унда. Илуге почувствовал, что к его щекам приливает краска стыда. – Хан был прав, когда сказал, что ты способен на невероятные поступки. Я видел, как ты тренируешься, и ни за что бы не подумал, что ты способен справиться с опытным воином. Должно быть, само Вечно Синее Небо охраняет тебя.

«Или мертвец из кургана?» От этих слов Илуге стало совсем тошно, и он слабо шевельнул рукой, давая понять, чтобы его оставили в покое. Он действительно плох – стены юрты то раздвигались, то наползали на него, перед глазами плавали зеленые круги, на грудь словно легла каменная плита, мешая дышать. Илуге тяжело, натужно втянул воздух… и что-то внутри будто оборвалось…

Он снова стоял под бесконечным железным небом Эрлика, его сапоги не оставляли следов в сухой красной пыли. Все здесь было красно-черным: черное небо с тусклыми гвоздями звезд, красная, скрипящая под ногами земля. В окружающих его багрово-черных сумерках слышался далекий грохот и тяжелые, длинные, нечеловеческие вздохи – такие, верно, издает сама эта бесплодная, несчастливая земля. Илуге знал, что все что означает и что сейчас может появиться из тьмы. Он очертил вокруг себя спасительный круг, с трудом распрямился и встал, глядя, как, уродливо вытянувшись, лежат перед ним его тени. Та, что слева, пошевелилась, и Орхой Великий поднялся с земли: здесь, в мире Эрлика, повелителя мертвых, он становился видимым. Какое-то время они молча стояли друг напротив друга. Не зная, что сказать.

– Ты все ближе к моему миру, маленький глупец, – раздался ненавистный свистящий шепот, и, обернувшись, Илуге увидел существо из своих кошмаров: черную кошку Эмет, тварь с металлическими когтями из подземного мира, младшую дочь Пожирателя Плоти, Эрлика. – Знаешь, тут есть глубины, в которые даже мы не проникаем. Где-то там, в непроглядной тьме, бродят души рабов, принесенных в жертву. Быть может, когда-нибудь я встречу тебя там. Только ты обо мне забудешь. Они обо всем забывают…

Илуге почувствовал, что его охватывает липкий, всепроникающий ужас.

– У тебя нет надо мной власти, кошка! Уходи!

Страшные зеленые глаза сверкнули в полутьме.

– Это у тебя нет власти – даже власти над собой, человек. Ты уже сейчас мертв наполовину, ты, посмевший нарушить равновесие миров! Скоро, очень скоро ты увидишь, какой подарок принес тебе мертвец из кургана, которого ты спас в своем безрассудстве. Это будет очень, очень скоро. И я буду ждать – рядом. – Эмет оскалилась в довольной, совершенно человеческой ухмылке, несмотря на устрашающие зубы. – Я буду смотреть, как тьма пожрет тебя…

– Какой бы ни была моя судьба – тебе я не достанусь! – выкрикнул Илуге.

– Конечно, нет! – Смех у Эмет был странный, кашляющий. – Мой господин посылает меня за умершими воинами, а не за принесенными в жертву рабами. Но один из вас нарушил законы моего отца, и я буду следовать за вами, пока не убью его!

– Это не так-то просто, кошка, – прогудел Орхой, сжимая в руке свой меч.

– Но и не так трудно, как ты думаешь, мертвец. – Она распахнула свои кожистые крылья. – Ты не увидишь следующей весны этого мира, ты, ослушник богов! Я, Эмет, дочь Эрлика, говорю это. Потому что я – знаю. Впереди у тебя – века темноты. Проживи свой жалкий остаток дней с этим, потому что скоро я приду за тобой.

С этими леденящими словами Эмет прыгнула с места, легко и бесшумно, и унеслась, словно огромная летучая мышь. Колени Илуге дрожали. Орхой посмотрел на него мрачно:

– Не отчаивайся, парень. Смерть вовсе не так страшна, как кажется. Уж я-то знаю.

Глава 3. Узы неожиданности

Многое изменилось за эти последние несколько лун. Очень многое. В первую очередь изменился он сам, думал Горхон, глядя на покрытый вечными льдами величественный силуэт Падмаджипал. До этого года он был кем угодно, но только не человеком, который позволяет собой владеть своим прихотям и капризам. Но, как оказалось, все меняется, и его разум с какого-то момента перестал ему служить столь же безупречно, как и все эти годы.

Он должен был догадаться об этом раньше. Но с некоторых пор он, Горхон, глава школы Омман, могущественнейший из магов Ургаха, стал слеп, как крот. И с удивлением обнаружил, что его цели… поменялись после того памятного вечера в начале весны, когда Горхон нашел князя Ургаха в состоянии, далеком от сосредоточенности…

– И эта глупая старуха молчала столько лет! – Князь Ургаха со всего маху обрушил кубок, выточенный из цельного обсидиана, на стол. Кубок раскололся, черные сверкающие осколки брызнули во все стороны.

– Лучше поздно, чем никогда, – рассудительно произнес Горхон, меланхолически закидывая в рот горсть черного изюма с южных виноградников. – Надо сказать, твои шпионы действовали быстро. И имеют талант оказываться рядом в особо подходящий момент. Или – дай догадаться – они попросту следили за твоей сестрой? Что ж, умно.

– Она ведь действительно призывала меня. – Ригванапади покачал головой, недоумевая. – Своими руками создала для меня смертельную опасность – и призывала. Что, интересно, она от меня хотела, старая карга? Поцеловать в лобик?

– Скорее всего она бы не рассказала тебе того, что рассказала твоей сестре. – Горхон склонил голову, и его длинная, до пят, коса стекла по подлокотнику кресла, словно черная змея. – Она не считала, что Ицхаль способна на убийство.

– На что способна эта зеленоглазая ведьма, никто из нас не знает. Наверняка, – мрачно процедил Ригванапади. – А еще эти два щенка, которые имеют больше прав на престол, чем я, правящий князь.

– Ну, я бы не был столь резок в оценках, – лениво протянул Горхон. Что ж, он так и знал, что Ригванапади даже собственной тени боится. – В конце концов, о них ничего не слышно. Молодые глупцы уже давно должны были ввязаться в какую-нибудь безрассудную выходку. И потом, им еще придется доказывать, что они не самозванцы. Что у них есть теперь? Слова умершей старухи?

– Щенки выросли и могут представлять опасность! – Ригванапади сверкнул глазами.

– Зато теперь никто не обвинит тебя в том, что ты убиваешь детей, – парировал Горхон. – Помнится, именно это в конечном счете и восстановило придворных против предыдущего князя.

Горхон позволил себе добавить в голос чуть-чуть издевки. Невозможно было удержаться – еще бы, ведь именно Ригванапади тогда публично чуть не рвал на себе одежды, рассказывая жуткие подробности убийства своим братом Падварнапасом малолетних племянников, рожденных и нерожденных.

– Что-то ты больно остер на язык, жрец. – Ригванапади уловил намек, и его лицо потемнело. Горхон сделал примирительный жест, и князь тоже предпочел сменить тему.

– Если ты помнишь Ночь Наложниц, то она случилась зимой, – сказал он. – Значит, щенков вывезли из Ургаха тогда же. Может, они и не уцелели, иначе где они?

– Может, и не уцелели, – согласился Горхон. – Или нашли приют у соседей.

– У кого? У куаньлинов?

– Нет. – Горхон покачал головой, поигрывая своим жутковатым ожерельем, сделанным из человеческих черепов. – Куаньлины, получив такой жирный кусок, уже давно бы осаждали Ургах. Это дало бы им в руки роскошный повод для войны. И для… гм… аргументов против твоей власти внутри княжества.

Ригванапади нахмурился, но смолчал. В конце концов, Горхон был прав, недовольные всегда найдутся.

– У степняков? – недоверчиво протянул князь. – Ну, если так, то кого они могут привести? Две сотни вонючих варваров?

– Это вероятнее всего, – усмехнулся Горхон. – Еще вероятнее, если кто-то из них свяжется с влиятельными людьми здесь, в Ургахе, и попытается устроить переворот. Без поддержки в самом Ургахе им никогда не победить.

– Да. Ты прав. – Глаза Ригванапади забегали, он буквально на ходу просчитывал варианты.

«Он маниакально подозрителен, – подумал Горхон. – А такой человек никогда не имеет достаточно разума. Рано или поздно он начинает подозревать всех. И убивать, одного за другим».

– Надо ее убрать. Немедленно. Они свяжутся с ней, – между тем, забыв о жреце, бормотал князь.

– Не будь глупцом! – Горхон позволил себе сказать это опасно презрительным тоном, почти недопустимо презрительным. – Пока на тебе нет крови. Мальчишек можно будет объявить самозванцами. В конце концов, они официально признаны мертвыми, оплаканы и захоронены рядом со своей матерью. А вот убийство Ицхаль тебе оправдать не удастся. Этот повод притянет к себе всех, кто захочет отнять у тебя трон, точно магнитом.

– Ведьма лишила меня наследника своим колдовством! – выкрикнул князь побелевшими губами. Горхон холодно и внимательно вгляделся в его искаженное лицо: Ригванапади совсем источила ненависть.

– На эту сказку в Ургахе никого не купишь, – небрежно сказал Горхон, – тем более что ты еще не вышел из возраста, в котором пытаться доказать обратное столь приятно…

Ригванапади дернулся: он вспомнил холод у горла, свое унижение, почти такие же слова и холодный серебристый голос, который он ненавидел.

– В конце концов, это ты всегда успеешь, – добавил Горхон. – Деваться отсюда ей некуда.

– В этом ты прав, – после долгой паузы сказал Ригванапади. – Сейчас нужно найти, в какую нору заползли эти поганые последки.

Горхон почувствовал смену интонации, ощутил, как багровое пламя ненависти, бушующее в князе, утихает, и еле заметно перевел дух.

– Сегодня ночью я призову нам на помощь свою силу и свою магию, – торжественно сказал он.

– Я надеюсь, тебе не нужно говорить, что все должно быть проделано…

– …в строжайшей тайне, – перебил князя Горхон. – Можно было не говорить.

– Когда ты сможешь рассказать мне хоть что-нибудь? – с жадным блеском в глазах спросил Ригванапади.

– Пара дней потребуется на подготовку, – подняв глаза к потолку, протянул Горхон, – еще несколько дней придется провести в медитации, навести справки. Быть может, удастся отыскать какой-то… предмет. Людей, о которых ничего неизвестно и след которых затерялся так давно, трудно искать, знаешь ли.

– Все, что ты затребуешь, будет тебе предоставлено, – нетерпеливо сказал князь. – Иди. Сделай это для меня. Как можно быстрее!

– Как говорится, поспешай медленно, – усмехнулся Горхон сжигающему князя нетерпению. И вышел.

Однако, едва он ступил за порог, усмешка тут же сбежала с его лица, и маг задумался. Поиски принцев его интересовали менее всего: он был поражен собственной реакцией. Сегодня он практически спас Ицхаль жизнь, потому что в этот опасный, тонкий, словно лезвие обсидианового ножа, момент одно его слово могло окончательно склонить князя к убийству. А дальше – уже детали, слепых исполнителей воли владыки Ургаха найдется немало…

Почему? Это был сложный вопрос. Повторяя его, Горхон заложил руки за спину и с неприкрыто озабоченным видом прошел по длинным темным коридорам дворца, мимо рядов циклопических колонн, мимо маслянисто поблескивающих в полутьме бронзовых статуй богов и богинь, мимо стражников в рогатых шлемах с застывшими усатыми лицами.

Более того. Учитывая то, что он – и только он! – узнал недавно, не исключено, что жрица теперь тоже вступит в игру. Если, конечно, не уверена точно, что ее ребенка нет в живых. Впрочем, этот козырь следует приберечь напоследок. И найти доказательства.

Но – ах! – держать Ицхаль в кулаке было бы восхитительно. Пожалуй, в зрелых женщинах что-то есть. Они более сложны, тонки, более непредсказуемы, чем молоденькие рабыни, которые годятся только на то, чтобы делиться с ним своей молодостью.

Княжна Ургаха. Посвященная жрица высокого ранга. Такая любовная связь – естественно, тайная, – пожалуй, по-настоящему развлекла бы его, тем более что Ицхаль – он почувствовал это, – несмотря на свои магические практики и тайны, оставалась женщиной, а не упакованной в монашеский балахон безвозрастной старухой, пустой и ломкой, словно высушенной изнутри. Горхон вспомнил, как она села на своем ложе – обнаженная и царственно равнодушная к собственной наготе. Такую женщину приятно покорить, тем более что все инструменты у него на руках имеются. А подчинив ее своей воле, он, Горхон, может добиться многого. Очень многого – больше, чем принесут ему все свитки Желтого Монаха вместе взятые. И почему такая простая мысль раньше не пришла ему в голову? Нечасто путь к большой цели бывает таким приятным…

Ицхаль понимала, что последнее время она ходит по краю бездны. Не то чтобы раньше ее жизнь была столь уж безмятежной – как-никак, она была единственной родственницей правящего князя, до которой он мог дотянуться, но сейчас столько лет державшееся хрупкое равновесие было нарушено. То, что сказала ей перед смертью старая кормилица, все меняло в этой системе мира.

Живы ли двое сыновей ее брата Каваджмугли или нет – для нее все равно. Любое ее действие будет расценено как попытка предательства. И что хуже всего, посланные на поиски лазутчики могут выйти на след ее сына – она сама проложила этот след, отправив Элиру в ее опасное странствие. Она поторопилась, теперь Ицхаль знала это.

Но с того дня, как в ее сердце поселилась надежда на то, что ее сын жив, Ицхаль Тумгор, Верховная жрица школы Гарда, перестала испытывать страх за себя.

В конце концов, она родилась и выросла в Ургахе, княжестве, где даже камни пропитаны древней магией, где жрецов, колдунов и монахов больше, чем пастухов со всеми их стадами. В Ургахе сто семьдесят магических школ, и во многих из них умеют открывать врата будущего. Она сама смотрела в эти врата. Свою смерть она там не видела. А вот смерть своего брата она видела, и смерть эта была воистину чудовищной.

Она могла бы убить его сама. Это было бы легко. С помощью яда или с помощью магии. Ицхаль была достаточно умна и имела несколько верных людей, в том числе и в окружении своего брата. Тех, кто считал, что, если Ригванапади умрет, сможет через ее постель продолжить себе путь к трону. Тех, кто считал, что обет безбрачия, в который ее заключили в четырнадцать лет, словно в кандалы, можно разрушить. В истории князей Ургаха случались куда более драматичные отречения. Чего стоит, например, трехкратное отречение от престола ее прадеда Монаригампо, после каждого из которых следовали массовые казни всех, ему неугодных, которые монарх пережидал, принимая обет монашества и проходя предшествующую ему процедуру омовения от совершенных в мирской жизни грехов. Говорят, в третий раз настоятель монастыря отказался принимать венценосного послушника. Монаригампо убил его на ступенях храма и приставил меч к горлу держащего умывальную чашу монаха:

– Или ты совершишь надо мной обряд, или умрешь.

Монах стал настоятелем, а Монаригампо перебил всех, кто еще смел сомневаться в божественном происхождении княжеской власти.

Ее слабость заключалась в том, что она ненавидела кровь, текущую в своих жилах. Кровь князей Ургаха, убивавших своих предшественников куда чаще, чем им случалось передавать власть мирно. Ее брат Падварнапас, предшественник Ригванапади, был ничуть не лучше. Ночь Наложниц. Убитые женщины со вспоротыми животами. Как хотя бы этим двоим удалось спастись?

Быть может, она неправа, и ей не стоит искать своего сына вовсе. Никогда не увидеть, каким он стал, никогда не сказать ему ни одного слова, – но зато удержать его подальше от этого змеиного гнезда? Но не находится ли он в еще большей опасности среди диких степных племен, постоянно живущих в состоянии войны и грызущихся друг с другом, словно стая собак за кость?

Ей нужен совет. И… еще кое-что, что требует внимания.

Главы монашеских и жреческих школ и орденов весьма часто и беспрепятственно покидали Йоднапанасат. Все, кроме нее. Для Ицхаль покинуть столицу означало выскользнуть из-под контроля брата, а он этого не терпел. Ей пришлось посетить брата лично и навязать себе эскорт из двадцати вооруженных стражников («Дороги столь опасны, дорогая сестра, я просто настаиваю на твоем сопровождении!»). Неотложность своего путешествия она объяснила известием о болезни святой отшельницы Мха Грома. У некоторых крупных школ, к примеру, у школы Уззр, были места, где обитали монахи, отрешившиеся от мирского. Как правило, их кельи размещали в пустынных и диких местах, однако неподалеку от монастырей, чтобы приходившие монахи могли снабжать отшельников всем необходимым. Отшельницы школы Гарда чаще всего селились при Храме Снежного Грифа.

С этим местом у Ицхаль было достаточно много связано, чтобы она сделала то, что сделала. Перелистывая свитки Желтого Монаха, доставшиеся ей как настоятельнице школы, она терпеливо составляла разрозненные куски, распутывала слова забытого языка, разыскивала забытые термины, – и некоторые из ее догадок нуждались в подтверждении. Например, в одном из свитков указывалось, как усилить во много раз свои способности по чтению и передаче мыслей на расстоянии, вплоть до того, чтобы это было возможно даже для полностью неподготовленных людей. Ицхаль всегда мучилась тем, что от природы ее магические способности были довольно посредственны. По крайней мере телепатировать она не могла. А сейчас ей просто необходимо остановить Элиру, которая в этот самый момент может везти ее сына все ближе к собственной гибели. Мысль об этом сводила Ицхаль с ума. Элире необходимо дать знать о происходящем, связаться с ней.

Ей даже не пришлось разыскивать указанные в свитке магические катализаторы. Посетив сокровищницу школы, она обнаружила все, что необходимо, стоящим вместе и аккуратно упакованным в листы тонкой бумаги. И теперь везла с собой. Уместившееся в одном небольшом сундучке, по ценности это имущество равнялось небольшому государству.

Откровенная слежка за собой ее не слишком волновала: Ицхаль знала, что то, что она хочет скрыть от других, обычным стражникам не обнаружить. Кроме того, ей действительно нужен совет Мха Грома.

Дорога разматывалась перед ней, словно лента воспоминаний. Ицхаль снова вспоминала себя – несчастную, изо всех сил сдерживающую слезы пятнадцатилетнюю княжну, выросшую в роскоши и в первый раз отправленную за пределы Йоднапанасат. Сейчас она считала, что пребывание в монастыре все-таки пошло ей на пользу. Кто знает, останься она при дворе, не отравила бы ей душу его ядовитая атмосфера. Как известно, большие испытания слабых ломают, а сильных делают еще сильней. Она не сломалась. Не сломать ее и теперь.

Теперь дорога казалась ей легкой. Она практически не замечала обжигающего ветра из распахивающихся за поворотами расселин и пропастей, не боялась смотреть вниз на головокружительных, обледенелых спусках. Сейчас она бы смогла пройти этот путь одна. Но не тогда. Не тогда…

Когда за эти годы она полюбила приезжать в этот храм, сама Ицхаль не смогла бы точно сказать. Наверное, когда боль утихла и рана от потери любимого и ребенка зажила и перестала кровоточить. Наверное, лет через десять—двенадцать после того, как это произошло. Когда она стала верховной жрицей. Ицхаль приезжала, подолгу оставалась одна. В храме ничего не менялось – те же монахини с морщинистыми лицами, та же тишина. Изредка монахини умирали, и их тела выносили на плоскогорье, на пищу грифам. Пищи было немного, судя по тому, как недолго огромные белые птицы кружились над местом упокоения. Потом выбеленные ветром кости собирали в урну, запечатывали ее воском, разрисовывали мистическими знаками и собирали в погребах. В погребах было больше восьмисот таких урн, и некоторые уже рассыпались в пыль от старости – Ицхаль видела их, когда руководила одной из таких церемоний. Ей нравилось думать, что она тоже найдет свой приют здесь, когда-нибудь.

Путешествие длилось десять дней. Ицхаль, пряча улыбку, наблюдала за тем, как стараются скрыть свою усталость посланные с нею стражники. Она могла бы уйти от них ночью, по снегу, одна. Теперь холод был ей не страшен. Она давно стала туммо – обладающая внутренним огнем. Но теперь это обладание было ей ни к чему. Оно было нужно ей девятнадцать лет назад, когда она хотела убежать отсюда с мальчиком-лонг-тум-ри. Должно быть, тот мальчик умер от перенапряжения и сгинул в какой-нибудь из страшных, заполненных снегом пропастей, спеша к ней…

Когда они въехали во двор (все, все здесь напоминало ей о Ринсэ, все стало безмолвным памятником тому, что здесь произошло), Ицхаль пришлось объяснять присутствие воинов своим монахиням. Еще через какое-то время вереница старых женщин, груженных узлами со своими нехитрыми пожитками, потянулась вверх, в горы:

– Устав школы запрещает им находиться под одной крышей с мужчинами, – пояснила Ицхаль донельзя смущенному командиру. – Школа Гарда – одна из тех, где дают обет безбрачия.

– Я приношу извинения за неудобство, госпожа. – Парень был молод и еще не растерял способности краснеть до ушей. Ицхаль усмехнулась. Возможно, у него есть приказ князя о том, в каких случаях ее следует убить.

– Храм Снежного Грифа – не место, где стоит говорить об удобстве, – мягко улыбнулась она. – Сюда приходят только те, кто хочет противоположного. Я надеюсь, вы не последуете за мной и не будете тревожить святых отшельниц. Обещаю вам, что не убегу.

Это была часть ее плана, с самого начала. Лицо парня перекосилось.

– Но, госпожа… вы не сможете жить там. – Он в ужасе глядел на ряды каменных дыр на противоположном склоне, соединявшемся с горой, на которой и стоял храм, жутковатого вида веревочным мостиком.

– Почему же? – Ицхаль от души забавлялась его растерянностью. – Более того, мой юный друг, я сюда приехала за этим. Прошу вас, располагайтесь в храме по возможности удобно. Я планирую здесь провести с Мха Грома и в медитации несколько дней.

«Доноси сколько хочешь», – развернувшись и даже не подумав хоть как-то облегчить парню жизнь, Ицхаль спокойно положила руки на перила мостка. Давненько она не ходила здесь. Помнится, в первый раз она проделала по меньшей мере половину пути на карачках, в ужасе глядя, как под ее ногами мостик, кажется, вот-вот рассыплется и она полетит вниз с жутким затихающим криком… Сейчас она спиной чувствовала взгляд бедняги, в котором явно ужас и смущение вели борьбу с дисциплиной: «Сопровождай ее повсюду, куда бы она ни пошла! Стреляй при первых же признаках попытки к бегству! При любых подозрительных движениях! И не оставляйте ее вне поля зрения ни на минуту!»

На другой стороне пропасти, ступив на землю, точнее, на сухую серую пыль, не имеющую ничего общего с почвой, Ицхаль обернулась и как можно ласковее помахала стражнику рукой. Как известно, страх – это странное чувство, и одна из его особенностей в том, что если есть повод не делать что-то, что тебя пугает, заставить себя сделать это почти невозможно. А она дала ему, им всем этот повод.

Ради своих исследований она действительно способна спать на голой земле. Однако… это бы потребовало слишком больших усилий. В тех узлах, что несли монахини, были вполне приличные постели, а каменные дыры некоторых пещер были всего лишь входами, прячущими довольно холодные, но все же уж не насмерть промороженные кельи.

Ее вещи уже принесли. Ей хватило только посмотреть в глаза одной из монахинь. Никакой телепатии – просто эти женщины за многие годы знали о ней все.

Она действительно хотела повидать Мха Грома. Поручив двум монахиням начать приготовления после короткого инструктажа, она прошла в вырубленный в скале тоннель, соединявший кельи без того, чтобы выходить наружу.

Мха Грома была здесь еще тогда, когда Ицхаль привозили сюда девочкой. Тогда она была всего лишь одной из тех монахинь, что принимали ее в храме. Через несколько лет над ней провели обряд очищения, и Мха Грома погрузилась в исследование Вечно Сущего. Иногда Ицхаль передавали то, что говорила Мха Грома, – а говорила она с тех пор не больше пяти раз. Три из них были бессмысленным, на ее взгляд, набором слов, зато два – весьма своевременным и ценным предупреждением. Именно послание Мха Грома спасло ей жизнь, когда Ригванапади вздумал ее отравить.

– Мха Грома? – Ее глаза пока не привыкли к темноте кельи, которую она нашла без особого труда по груде черепков: Мха Грома в плохие дни имела привычку швыряться приносимыми ей глиняными плошками в излишне беспокоивших ее прислужниц.

– Це-це-це! – раздалось из темноты, и мимо уха Ицхаль что-то просвистело. Судя по звуку падающих на пол черепков, еще одна плошка.

– Я вижу, вы рады мне, почтенная Мха Грома, – произнесла она с улыбкой. – Ваша меткость вошла в легенду и достигла моих ушей.

– Це-це-це! – снова застрекотала старуха. Теперь Ицхаль могла видеть ее, практически на четвереньках ковыляющую из угла в угол, к темной куче, видимо, постели.

– Мне жаль, что я нарушаю ваш покой, почтенная Мха Грома, – как можно вежливее сказала она. – Однако покорно прошу вашу святость снизойти к нашим мелким делам. Мои собственные способности ничтожны, а окружающие меня приметы пугающи и туманны.

– Ты ничего не знаешь о своих возможностях, княжна, – скрипуче проговорила старуха.

Ицхаль удивилась.

– Я много лет стараюсь развивать их, Мха Грома, но не добилась и половины того, чего добиваются у нас рядовые послушницы. Я знаю, что мои способности много ниже средних, и смирилась с этим.

– Если пустить топор плавать, он и вправду не будет хорошим пловцом, – буркнула старуха. – Но хватит об этом. Не гневи богов, жрица. Тебе дано столько, что боги из предосторожности отняли у тебя такую малость, как вещие сны или возможность поджечь взглядом сухую ветку, – все эти фокусы, которыми люди столь гордятся. Так что ты хочешь видеть?

– Равновесие нарушено, – прошептала Ицхаль, смущенная неожиданными словами отшельницы. – И мой сын, Мха Грома. Он жив. И он в опасности.

– Какой у нас нынче год? – деловито осведомилась старуха.

– Год Снежного Грифа, – подсказала Ицхаль, и старуха вдруг подпрыгнула на добрый локоть от земли.

Мха Грома взвыла и выдала целый поток совершенно незапоминаемой тарабарщины. Потом затихла, лежа на спине прямо на голом полу, с отвисшей челюстью и остановившимся взглядом. Ицхаль, не на шутку перепуганная, позвонила в колокольчик, что носила с собой, и на этот звук пришли две постоянно ухаживавших за святой отшельницей монахини. К ее облегчению, оказалось, что Мха Грома часто впадает в подобное состояние, которое иногда может длиться много дней. Они обернули худое неподвижное тело покрывалами и водрузили на постель. Последнее, о чем подумала Ицхаль, это то, что в келье, против ее ожиданий, совершенно не воняло. Пахло сеном, деревом, сухой тканью. И чем-то еще вроде того, как пахнет морозной ночью в горах. Ясной морозной ночью.

Ицхаль выждала еще два дня. Мха Грома не приходила в себя и она по опыту знала, что может так и уехать ни с чем: откровения отшельницы были совершенно непредсказуемыми. А ей нужен не только ответ.

На третью ночь Ицхаль решилась. Монахини по ее приказу привели в порядок одну из келий, вырубленных внутри горы, но имевших отверстие в потолке для медитаций. Она велела принести сундучок и аккуратно достала из него двенадцать крупных опалов, каждый в оправе из разного металла – меди, серебра, олова, свинца, железа и так далее, четыре шара из горного хрусталя и четыре – из обсидиана, а также совершенно диковинную вещь – шарик чистой ртути, заключенный в стеклянную трубку, запаянную с обоих концов. Разложив их внутри начерченной на полу восьмилучевой звезды, Ицхаль опустилась на колени в ее центре и принялась повторять заклинание. Ее ноги быстро занемели на ледяном полу, по телу побежали мурашки. Закрыв глаза, созерцая расплывающиеся под веками багровые круги, она продолжала повторять заклинание, монотонно, раз за разом. В сочинении Желтого Монаха не было сказано, как передавать послание, и потому Ицхаль одновременно изо всех сил старалась возможно коротко сформулировать то, что собиралась передать Элире: «Найди Илуге. Охраняй его. Но не привози его в Ургах, пока не минует опасность. Не сейчас».

Несколько раз ей казалось, что ей удается визуализировать лицо Элиры в своем сознании и повторить ей послание, но потом все рассыпалось, и Ицхаль не могла сказать точно, произошло это или ей показалось. В ней нарастали неуверенность и разочарование. Наконец, окончательно обессилев, она бросила свои попытки связаться с Элирой и просто отчаянно взмолилась, прося Падме и всех богов и духов уберечь ее сына от грозящей ему опасности и дать ей дожить до того момента, когда она сможет увидеть его. По ее щекам потекли слезы, и она повторяла свои бессвязные молитвы до тех пор, пока все, даже горе, не заслонило настоятельное осознание того, что она лежит на холодном полу кельи, и ноги затекли настолько, что ей пришлось распрямлять их руками. Боль казалась нестерпимой, но Ицхаль даже обрадовалась ей – она отвлекала ее от медленно наступавшего осознания того, что ее последняя надежда связаться с Элирой рухнула. Доверить свою тайну она никому не может – из боязни, что невольно выдаст Элиру, а через нее – и Илуге, а у самой у нее постыдно не хватает магических способностей на то, что в ургашских школах считалось хоть и трудным, но не выдающимся. Ей остается только проглотить свое разочарование и искать утешения в медитации.

Она пробыла в кельях еще три дня. Отчасти ожидая, не очнется ли Мха Грома. Отчасти для того, чтобы досадить своим растерянным стражам. Кроме того, здесь она, пожалуй, ощущала, что давящий молот подозрительности брата, душных интриг, всех этих двусмысленных, полных яда и осторожного манипулирования фраз, исчез. Так спокойно было сидеть, растворяясь в непоколебимом спокойствии этих мест. Ицхаль почти с сожалением дала приказ о возвращении. Ей бы хотелось обдумать все, что с ней произошло за последнее время, в спокойствии. Однако слишком долгое ее отсутствие может тоже насторожить Ригванапади, и он опять ее в чем-нибудь заподозрит. Она должна быть вдвойне осторожна, если хочет когда-нибудь увидеть своего сына. Живым.

Она уже ступила на веревочный мост, вызвав суетливую беготню своих стражей на той стороне разделяющей их пропасти, когда к ней подлетела запыхавшаяся послушница.

– Мха Грома… она зовет вас, – пролепетала она, и Ицхаль немедленно развернулась.

В келье ее встретил пронизывающий взгляд. Мха Грома больше не кидалась посудой. Она выпрямилась, завернулась в свое рванье и вышагивала по келье с весьма величественным видом. Увидев Ицхаль, святая вытянула руку:

– Как ты можешь быть такой глупой, Ицхаль Тумгор? – строго спросила она. – Я размышляла о твоих словах и осознала, что ты и впрямь не знаешь, кто ты. А я столько лет считала, что Церген сказала тебе… Значит, мое откровение о Годе Снежного Грифа может разрешиться и так: Ицхаль Тумгор узнает о своем предназначении! Или так: святая отшельница Мха Грома заставляет кости Церген сплясать, называя ее старой дурой! – и Мха Грома захихикала, поднеся к губам сморщенный кулачок.

Она могла себе позволить называть покойную предшественницу Ицхаль просто по имени. – Мха Грома и той годилась, верно, в старшие сестры.

– Я не знаю, кто я, – ровно произнесла Ицхаль.

– Ты – Ярлунга! – почти прошептала Мха Грома таким тоном, словно только что сообщила Ицхаль величайшую тайну.

– Но… я ничего не знаю о них, – растерянно сказала Ицхаль.

– О, да сгниют мои кости! – пронзительно взвыла Мха Грома. – Как тебя учили, девочка! Куда смотрела Церген, тупая дочь ослицы! Нет ничего страшнее, чем не ведающая, что творит, Ярлунга! Она же знала, что в правящей княжеской семье концентрация крови Итум Те выше, а значит, выше вероятность Его появления.

– Кого? – тупо переспросила Ицхаль.

– Ярлунги! Проводника! Исполнителя Воли богов! Того, чьи желания сбываются! Избранного! Ты, глупая женщина, не можешь быть Ярлунгой, в самом деле! Оставь меня, я ошиблась. – И старуха с оскорбленным видом отвернулась.

– Значит, того, чьи желания сбываются? – ласково поинтересовалась Ицхаль. – То есть боги настолько ко мне милостивы, что, если я пожелаю, скажем, чтобы эта гора разрушилась, – она разрушится?

– Заткни рот, нечестивка! – заверещала святая отшельница в совершенно неприкрытом испуге. – Ты хоть понимаешь, что способна натворить таким образом? И уже натворила?

– Что, все желания сбываются? – допытывалась Ицхаль.

– Все. Даже самые глупые. Даже те, о которых только думаешь, не произнося вслух. Есть только одно условие – желание должно исходить из самой глубины сердца. Так написано, – мрачно сказала старуха. – Боги посылают Ярлунгу в мир, когда хотят повернуть ось событий, происходящих в мире, в новое русло. Там, где Он оказывается, совершаются странные вещи, которые всегда имеют глубокие последствия для мира, в который Он послан. Можно сказать, Он притягивает такие события к себе, как магнит притягивает металлические опилки. И он не совершает их сам, – но воля богов через него приводит материю вещей в движение, меняет их и направляет. И совершенно не обязательно, что изменения эти не имеют чудовищной сути. Это тяжелая ноша. В ее облегчение боги дали Ярлунге дар исполнения всех желаний.

– Это неправда! – закричала Ицхаль. – Я не Ярлунга! Иначе я не была бы разлучена со своим ребенком, и Ринсэ бы остался жив!

– Иногда попадаются очень, очень глупые ярлунги, – покачала головой Мха Грома. – Те, которые произносят свои желания, а потом забывают о них. Или говорят одно, а имеют в виду другое. Или имеют противоречивые желания. Запомни: сбываются все, даже невысказанные… – Лицо Мха Грома пылало какой-то пугающей радостью.

Ицхаль стало страшно. Она вдруг почувствовала, как в ней клубятся, каждый миг выплывая на поверхность, сотни, тысячи злобных, мелких и завистливых желаний.

– Ты ошиблась, – обессиленно прошептала она.

В этот момент она вспомнила. Шестилетняя девочка получает нагоняй от отца, всесильного князя, за то, что подслушала разговор о своей помолвке с Эхэ-Гэсэром, сыном одного из сановников. Пойманной за этим занятием, Ицхаль очень страшно. Она поджимает губы и, гордо вздернув голову, решительно заявляет, что никогда ни за кого замуж не пойдет.

– Ицхаль! Не смей оспаривать мою волю! – Отец в гневе встает и угрожающе нависает над ней. Маленькая Ицхаль упрямо тянет подбородок:

– Я хочу стать жрицей. Не хочу быть… как это… по-мол-влен-ной. Не хочу замуж за… как его… Эхэ-Гэсэра. Ни за кого заму-уж не хочу. Ясно? Хочу быть жрицей и научиться читать мысли, и прочим чудесным вещам. Вот так!

Видение дрогнуло и пропало. Ицхаль долго молчала, потом закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Это должно уже быть даже в пределах моих сновидческих способностей! – раздраженно закричала Элира. – Его, должно быть, кто-то спрятал!

– Да, госпожа. – Один из посланных с нею монахов чуть наклонил голову. И где они ей таких в сопровождение нашли, этих чурбаноголовых молчаливых пней? Она даже до сих пор не различает их ни по лицам, ни по именам. Кажется, какого-то из них зовут Ани, а какого-то Даас.

– Что – да? – огрызнулась Элира. – Ты что, можешь подтвердить?

– Нет, госпожа, – с той же интонацией произнес монах и отошел подальше.

Элира и сама знала, что ведет себя ужасно. Но ей действительно было очень страшно, и этот страх не имел ничего общего с реальными опасностями. Она боялась открытого пространства степи, этого огромного пустого пространства, простиравшегося во все стороны. Здесь она чувствовала себя какой-то очень беззащитной – так человек, войдя в помещение, всегда ищет, к чему прислонить спину. А здесь – эта странная унылая плоскость, эти ветры, дующие одновременно со всех сторон, холодные и пронизывающие до костей, от которых совершенно некуда скрыться, этот коварный, тонкий слой снега, под которым – выстывшая обледенелая земля…

Через полторы луны после того, как они выехали из Йоднапанасат той зимней ночью, Элира достигла своей первой цели – окраинного степного монастыря. Настоятельница, крепко сбитая женщина средних лет, чьи черты выдавали ее явную принадлежность к степным племенам, безо всяких вопросов приняла их, накормила, снабдила картой, припасами и свежими лошадьми. Должно быть, Ицхаль Тумгор уже передала ей свои указания.

Как ей ни хотелось задержаться и провести хотя бы пару лун, проникаясь странным, диковатым и печальным очарованием этого далекого храма, выстроенного из красивого бежевого сланца, с его девятнадцатью монахинями и могучими молчаливыми степняками, охраняющими их, Ицхаль Тумгор торопила ее, и Элира не посмела ослушаться. Судя по тому, как долго искала Верховная Жрица это что-то или кого-то, оно представляет исключительную важность. Поэтому, подробно расспросив настоятельницу насчет путей в земли племени косхов и получив от нее твердый четырехугольник из дубленой кожи с вытисненными на нем красными знаками – нечто вроде пропуска для монахов на землях нейтральных и дружественных племен, Элира снова пустилась в путь. Несмотря на то, что она, как истинная ургашка, презрительно относилась к жителям равнин, считая их изнеженными, свое мнение ей пришлось быстро пересмотреть. Зимняя степь ничем не отличалась от высокогорных плоскогорий Ургаха – тот же пронизывающий ветер, и холод, и отсутствие всякого укрытия.

Монастырь стоял на землях койцагов. Ей предстояло пересечь их и земли уваров, следуя на северо-восток, выйти туда, где встречаются границы пяти племен, – эту долину настоятельница ей описала особо, и войти на земли косхов чуть западнее их границы с кхонгами.

Все эти новые названия на чужих языках, звуки чужой речи, чужое небо над головой – все тревожило ее. Может быть, потому и сновидения выходили рваными и мутными, как старая тряпка?

Ее спутники, напротив, казались безмятежными и выносливыми, как местные мохноногие лошадки. Их бритые затылки и уши всегда блестели, натертые ячьим жиром, их коричневые одежды, как оказалось, могут превращаться и в плащ, и в палатку, их обмотанные кожаными ремнями ноги неутомимо месили снег. Ночью они разжигали костерок: так, как его разжигают в степи, пряча огонь под специально сложенным укрытием, – и не так видно, и от ветра защищает. Элира куталась в меха, хмурилась, уходила. Оба послушника, не обращая на ее раздражение никакого внимания, принимались играть между собой в странную игру: кто кого успеет схватить на выставленные растопыренные пальцы. Игра казалась Элире очень глупой, но скорость, с какой они это делали, впечатляла.

Пару раз попадались люди. Поселениями эти группки войлочных юрт назвать было трудно – просто торчат в степи у какой-нибудь сопки или реденькой колки пять-шесть кибиток, да пасутся с десяток тощих коней.

Завидев их, все приходило в движение, далекие фигурки начинали суматошно метаться – видимо, обитатели степей в любой момент были готовы к нападению. Но и путникам было не с руки останавливаться. Припасы были у них с собой, языка они не знали, а потому насладиться гостеприимством степняков не хотели и не могли.

Потом они наткнулись на вооруженных людей, и Элира поняла, что такое страх. Вначале на горизонте возникли черные точки. Монахи забеспокоились, закружили вокруг нее, переговариваясь между собой на каком-то малопонятном ей горном наречии, где звуки лились с немыслимой скоростью. Потом один из них схватил ее коня под уздцы и они остановились: один чуть впереди, другой чуть сзади, прикрывая ее крупами лошадей и своими телами. Так Элира поняла, что на этот раз им угрожает опасность. Точки на горизонте увеличились, превратившись в фигурки всадников. Беспомощно ждать, как надвигается неведомая опасность, – вот природа страха, поняла Элира, пересчитывая фигурки. Всадников оказалось около трех десятков. Теперь уже можно было различить их: плоские, темные, обветренные лица степняков, головы прикрыты рыжими лисьими и сурочьими шапками со свисающими по обе стороны щек пушистыми хвостами, поверх засаленных халатов распахнутые овчинные тулупы мехом вовнутрь. На поясах – мечи вовсе не игрушечного вида в простых кожаных ножнах, за спиной у каждого лук и полный колчан стрел. К седлам приторочены круглые кожаные щиты и волосяные арканы, у некоторых – еще и палицы, окованные железом. В общем, эти люди – явно воины, а не мирные охотники. Приблизившись, они быстро и молча взяли их в кольцо. Озираясь, Элира видела хмурые темные лица, непроницаемые глаза. Чувствовала крепкий, едкий, звериный запах, окружавший их.

Она высоко подняла данный ей пропуск.

– Тамга! Тамга! – закричали степняки, и еще что-то на своем языке, она не поняла. Круг разорвался, вперед выехал крупный мужчина на рыжем коне. Элира не сразу поняла, что он правит конем без седла – его могучие ляжки в кожаных штанах обнимали бока коня, направляя его без всякого движения рук.

– Цахо. – Он приложил руку к груди, видимо, представляясь. – Увар тойамыыг.

Элира поняла, что ее приветствуют, и улыбнулась. Воины опять закричали. Вождь бесцеремонно взял поводья ее лошади и потянул за собой. Монахи было насупились, но решили не связываться. «Тоже мне, защитники», – мысленно фыркнула Элира, но выбора у нее не было, и она послушно потрусила рядом, улыбаясь всякий раз, когда вождь оборачивался. Это требовало от нее некоторых усилий, так как, когда он в ответ улыбался ей, становилось видно, что у него не хватает верхних резцов. Конечно, каждый житель степи знал, что это является обязательным атрибутом Обряда Посвящения у уваров, но ей-то откуда было об этом знать? Ей его улыбка казалась по меньшей мере жутковатой.

Ехали довольно долго – или ей показалось? Красное, мутное, словно бычий глаз, солнце уже коснулось края земли, когда они обогнули довольно-таки высокую сопку, и с ее подветренной стороны стали видны огоньки. В сухом морозном воздухе запахло дымом и прогорклым жиром, зашлись псы, учуяв возвращающихся людей. В предчувствии близости дома, всадники пошли широкой рысью, взметая из-под копыт веера колючего снега, и Элира в очередной раз поразилась тому, насколько ладно, легко и грациозно держатся в седле эти варвары.

Признаться, она тоже почувствовала это ноющее чувство близости человеческого жилья, мысль о мягкой постели и тепле стиснула горло. Послушницы школы Гарда закаляли тело бессонными ночами в неотапливаемых кельях, подолгу жили в пустынных, заброшенных монастырях, так что ее никак нельзя было назвать неженкой. Но путешествие по Великой степи зимой было настоящим испытанием на прочность.

У вождя оказалось две жены, и одна из них была с земель койцагов, язык которых Элира хоть как-то выучила, когда останавливалась в монастыре. Обнаружив это, вождь обрадовался, по-детски захлопав в ладоши, и Элира поразилась такому простодушию в крупном взрослом мужчине, который, как ей подсказывали все ее инстинкты, мог быть совершенно безжалостным убийцей.

Она, отбросив всякую брезгливость, с наслаждением приняла вырезанную из дерева чашку с крепким горячим бульоном, в котором плавали куски вареного мяса. Ложки не полагалось, и Элира после некоторого замешательства последовала примеру остальных, которые вылавливали из бульона куски прямо пальцами.

– Ургаши? Ургаши? – настойчиво спрашивал ее вождь, когда она сняла шапку и стали видны ее светлые волосы и эмблема школы Гарда – круглый серебряный диск с маской Итум Те: духа с высоким переносьем, зажмуренными глазами и загадочной улыбкой. Получив утвердительный кивок, вождь что-то взволнованно заговорил.

– Цахо спрашивать… Каваджмугли… кто? – Элира с трудом продралась сквозь слова незнакомого языка, и когда поняла их, на ее лице отразилось изумление.

– Каваджмугли – вождь. Умер. – Она надеялась, что правильно произнесла слова. По крайней мере вождь заинтересованно наклонился к ней и его жена опять начала переводить. Элира поняла не все. И в этот момент остро пожалела, что не выучила язык лучше. Потому что того, что она поняла, хватило, чтобы она стала дышать реже, унимая охватившее ее возбуждение.

– Ребенок… Каваджмугли? Здесь? Недавно? – боясь ошибиться, она переспросила.

– Ребенки. – Вождь нагнулся к ней и выговорил слово по-койцагски, старательно шевеля широкими губами: – Два. Делать война, они. Так.

Элире отчаянно хотелось спросить, сколько им лет, но она не знала как. Конечно, как и все ургаши, она знала страшную легенду о Ночи Наложниц, хоть и была тогда слишком мала, чтобы помнить ее.

– Делать правда? – Только после долгого молчания Элира поняла, что вождь спрашивает, справедливы ли притязания этих неведомо откуда взявшихся людей на трон Ургаха.

– Самозванцы, – решительно сказала она по-ургашски. Выражение ее лица было таким, что перевода не потребовалось. Но вождь заметил и тень сомнения, скользнувшую у нее по лицу.

– А? – переспросил он.

– Мне нужно кое-что… уточнить, – пробормотала Элира. И опять перевода не потребовалось.

Глава 4. Итаганский мир

У Темрика снова болел левый бок. Надсадно ныл, отдавая болью в руку и левую лопатку. В ночь после смерти Ахат боль была нестерпимой, но потом вроде отпустила и через несколько дней прошла совсем. Однако через некоторое время приступы стали повторяться. Что поделать – стареет хан. Э-эх, не вовремя, как не вовремя! Случись с ним что, власть над племенем передать некому. И ладно бы время было спокойным, как хотя бы год-два назад! Ан нет, как раз большая волна по степи пошла. Не время сейчас юнцам спокойно взрослеть – сейчас время либо погибнуть от любой безобидной ошибки, либо повзрослеть быстро и окончательно. А старший внук, Джэгэ, еще совсем мальчик. Впрочем, мальчик или нет, а в последнем бою показал себя достойно. Эта мысль снова – уже в который раз! – вернула Темрика к событиям, последовавшим за этой во всех отношениях изумительной победой.

Гонец с предложением мира пересек степь, когда над ней впервые засияло яркое весеннее солнышко, на ветках ивы в пойме Уйгуль засверкала первая капель, и лед посинел. Темрика в самых почтительных выражениях приглашали к озеру Итаган. Он, еще не дослушав гонца, уже знал – поедет. За этот неожиданный мир – ему, приготовившемуся к долгой и яростной войне, – стоило ухватиться.

А дальше начались дела и вовсе удивительные. На озере Итаган сходились границы пяти племен: охоритов, джунгаров, мегрелов, тэрэитов и ичелугов. Озеро, большое, с заросшими аиром и дикими ирисами берегами, летом служило прибежищем многочисленным стаям птиц, да и щуки в нем водились огромных размеров. В иной год джунгары подкочевывали к нему с принадлежащего им восточного берега и подолгу жили: земля здесь была тучной, а травы – сочными. Тэрэиты занимали северо-западный берег и зимой частенько срезали путь по льду. Однако сейчас об этом не могло быть и речи: озеро уже начало вскрываться ото льда под натиском поздней и дружной степной весны, его берега превращались в заболоченные плавни, насыщая озерным илом заросшую тростником пойму.

Пожалуй, он не торопился. Победителю поспешать не пристало. Темрик с должной обстоятельностью принес положенные жертвы, с должной неторопливостью собрался. Ехал тоже не торопясь, несколько даже забавляясь нетерпением посланных за ним сопровождающих. Из-под снега уже вылезли первые цветы, когда он наконец ступил на тэрэитскую землю.

Приехав заключить мир, Темрик вполне разумно полагал, что договариваться о выкупе за убитых, о возвращении пленных будет только с побежденными. Однако в уговоренном месте на землях тэрэитов он обнаружил не только их. Приехали обе ветви ичелугов. Был еще Дархан, новый хулан степных охоритов, – Темрик не так давно узнал о преждевременной смерти его брата, хулана Хэчу, о котором от побратима слышал много хорошего.

Темрик насторожился. Он в конце концов прожил долгую жизнь и уже мог предположить, что это неспроста. Не придется ли ему иметь дело с военным союзом племен? Поэтому он втайне порадовался, что его войско до сих пор не покинуло земель мегрелов, лишь слегка отойдя назад. Если придется туго, гонец доберется до Бухи меньше чем за два конных перехода. Это хорошо.

Приезжать с большим количеством челяди он посчитал ненужным. Однако ошибся – ичелуги, к примеру, прибыли в таком количестве, что это наводило на весьма неприятные мысли. Дархан же, напротив, приехал всего с пятью людьми. Странно это все, странно и неприятно. Потому что тревожаще. Темрик не жалел об отсутствии людей – не было среди них после смерти Угэдэя того, кого бы он выслушал, у кого бы попросил совета. А Онхотой и так с ним. Возможно, стоит послать за вождями других ветвей племени, но сначала надо проверить, не ловушку ли ему устроили. Темрик подчеркнуто не торопился. Терпеливо ждал, пока воины, сопровождающие его, раскинут белую ханскую юрту, все обустроят, зададут корму лошадям и сами отдохнут. Ни к кому никого посылать не стал. Сидел в юрте, ждал: пускай сами идут к хану, как просители.

Пришли практически сразу. Приземистый тэрэит с изрядной сединой в волосах с весьма обнадеживающей почтительностью пригласил его вечером принять участие в обряде отведения Юхэн Шуухан Тэнгри – «Дождя с Кровавых небес». Обряд этот, посвященный Земле-Матери Этуген, проводился после больших кровопролитий, дабы задобрить милосердную богиню и очистить ее тело, оскверненное кровью павших в битве. Пусть сыновья Этуген – Аргун и Эрлик, и радуются кровавой жатве, но мать их теперь нечиста, и горе тому, кто не принесет бескровные жертвы богине, будь он хоть победитель, хоть побежденный.

Темрик, правда, уже принес жертвы в джунгарском становище. Однако совместный обряд – еще один знак мира, отказаться от него все равно что сказать о продолжении войны. А после обряда, призванного смягчить недавних врагов, следует говорить о выкупе. Все происходило по освященной традиции предков – разве что свидетелей оказалось многовато. Что-то затевалось.

Темрик оделся продуманно. Надел новый халат белого цвета – цвета войны, с нашитым на него красным и синим шелковым орнаментом. Поверх надел нагрудник с родовыми джунгарскими нашивками, тяжелую золотую цепь. Кольца на каждый палец. Пояс чистого серебра с крупными сердоликами. Известно, что богачу труднее предложить мало. Все имеет значение.

Посланным за ним сопровождающим пришлось долго переминаться с ноги на ногу у порога, прежде чем Темрик позволил себя отвести к назначенному месту. Отведение Юхэн Шуухан Тэнгри проводят на закате, в сумерках, когда День Аргуна и Ночь Эрлика одинаково далеки. В этот хрупкий момент междумирья их кроткая и щедрая мать Этуген вздыхает и окутывает землю влагой, исправляя своей живительной силой все, что сделано по воле ее жестоких сыновей. Потому камлают Этуген только старые женщины-шаманки, из тех, чья природа уже очищена. Обритые наголо, в широких траурных балахонах, они ждали поодаль на небольшом холме позади тэрэитского становища. Их было три, и одна из них была уже так дряхла, что ее приходилось держать под руки двум молоденьким помощницам.

Вожди с челядью уже собрались. Стояли молча, с каменными лицами, посыпая голову золой из принесенных чаш. Расступились перед Темриком, когда он зачерпнул из чаши широкой темной ладонью и щедро обмазал себе голову и лицо. Вождь тэрэитов Саагат – невысокий, худощавый, тоже перепачканный золой, сейчас выглядел похожим на облезлого ворона. Темрик встал рядом с недавним врагом, незаметно покосился. Похоже, тэрэит и впрямь сломлен поражением. По левую руку от него стоял Дархан, а за ним… Темрик от удивления моргнул: рядом с охоритом, явно чувствуя себя неловко, стояли два светловолосых человека с глазами такого цвета, какой он видел только один раз. И недавно.

Остальных он всех знал. Вождь мегрелов Хамман. Вождь ичелугов Кавдо и его брат Амдо. И – очень удивительно! – вождь баяутов Зелиху. Мысли Темрика замелькали с нарастающей тревогой. Что он здесь делает? Земли баяутов лежат у самых дверей Ургаха, далеко от озера Итаган и взаимных распрей соседних племен. Его присутствие сразу поднимает слишком много вопросов. И потом, эти два незнакомца, лица которых ощутимо раздражают хана, словно они напоминают ему что-то, что никак не вспомнить…

Темрик чуть сдвинул брови, отводя взгляд от этого удивительного сборища. Позже. Не пристало хану глазеть, выдавая свою неосведомленность.

Две шаманки затянули молитву Этуген, обходя по кругу гостей и рассыпая в холодную, мерзлую еще землю горсти смешанного с золой зерна. Третья ударяла в бубен медленным стуком, и звук его в старческих руках был каким-то неприятно дребезжащим.

Ветер стих, еще больше стемнело. Холодный, сырой воздух ранней весны, казалось, заколыхался, загустел. Темная стена деревьев, широкой дугой уходившая к озеру, тоже замерла, не издавая ни звука. Темрик почувствовал, что дышит медленнее, тяжелыми скорбными вздохами, глаза словно налились свинцом. В ушах глухо гудел бубен: тр-р-умм… т-р-румм. Да, старая шанартай тэби была сильной, очень сильной. Темрик буквально чувствовал, как исходящая от нее воля окутывает всех мягким покрывалом.

Проходя по кругу, шаманки каждому вложили в ладони небольшую чашку с сухим хурутом. Его надлежит съесть, а взамен в чашку положить приношение Этуген. Раздав чашки, не переставая петь, шаманки двинулись в обратный путь, принимая взамен оставляемое в чашках приношение богине: горсти сушеных ягод, разноцветные бусины из дерева и обожженной глины – дары земли. Когда до него дошла очередь, Темрик с трудом прожевал угощение, а в чашку из припасенного кожаного мешочка доверху насыпал золотого песку. Встретил удивленный взгляд женщины. Неслыханный по щедрости дар!

Завершая обряд, шаманки вернулись к шанартай тэби, трижды вскрикнули хриплыми, протяжными голосами и растворились в темноте. Они будут оставаться на этом месте еще три дня, не разжигая костров, чтобы не ранить землю, – столько времени требуется, чтобы пропеть все положенные молитвы.

Подбежали молоденькие помощницы с полотенцами, заботливо отерли вождям головы и лица. Темрик вздохнул, стряхивая оцепенение. На какой-то момент в его сердце болезненно и ясно вошла тоска по погибшим сыновьям. Он помнил такой же обряд на том поле, где когда-то нашел их – мертвыми. Старый хан стиснул зубы. Не для того приехал.

В гостевую юрту, приготовленную для участников обряда неподалеку, Темрик вошел последним, намеренно задержавшись. При его появлении гомон немедленно затих. Темрик обвел присутствующих взглядом, который отнюдь не располагал к добродушию. Недаром у джунгаров говорили, что хан может взглядом вогнать в землю на пол-локтя. Кряхтя, поднялся хозяин – Саагат. На его лице все еще оставались полосы сажи, губы скорбно поджаты. Он явно не чувствовал себя уверенно, и эта неуверенность читалась на его лице. Дархан снова был с ним рядом – сидел по левую руку, а двое незнакомцев – по правую. Почетные гости.

Темрик остановился напротив, тяжело упер руки в бока. Что ж, небесным тэнгэринам дань отдана. А теперь пора говорить о том, о чем следует. И не ему, Темрику, начинать.

– Приветствую хана могущественных джунгаров, – без всякого выражения произнес Саагат. – Садись, угостись за нашим столом. Это знак дружбы, которой я бы хотел с вашим народом.

– Слова твои сладки, – хрипло парировал Темрик, – а только не мои воины первыми перешли установленную нашими предками границу.

Саагат слегка покраснел.

– Это было глупым поступком. – Слова давались ему с трудом. – И я наказан. Какова будет цена твоего мира, хан?

Слишком легко. Темрик не ожидал, что Саагат столь беспрекословно и прямо подчинится. Он ожидал долгих разговоров о доблести и чести, о совместных славных подвигах, ожидал осторожных намеков и длительного торга. Что-то не так.

– Ты уверен, что твои гости, – он широким жестом обвел собравшихся, – готовы ждать, пока мы закончим обсуждение наших взаимных обид?

Темрику не хотелось их присутствия. Не на Пупе же он, в самом деле.

– Ты прав, как всегда, мудрый хан, – кивнул Саагат. Может, ему и хотелось этого (иначе бы зачем он вообще завел этот разговор), но условия здесь диктовал Темрик. – Однако, я полагаю, то, зачем мы здесь собрались, заинтересует тебя. И, возможно, больше, чем получение выкупа от моего племени.

– Что ж, я послушаю, – кивнул Темрик.

Встал Дархан. Он был угрюм и нервничал, однако остальные вожди явно принимали его если не за лидера, то хоть бы за ведущего. Это Темрик прочел в устремленных на Дархана взглядах. Странно. Очень странно, что охориты завязали какую-то сложную интригу, а Кухулен не прислал людей, чтобы заручиться его, Темрика, поддержкой.

– Великий сын Волка, – обратился он к Темрику с надлежащим почтением. – Мы, вожди шести племен, собрались здесь, чтобы обозначить и объявить нашу цель, которая принесет в наши юрты богатую добычу, в наши сердца – гордость за свершенное, а на наши границы – мир, какого мы еще не знали доселе. Ведь как у нас в степи повелось: и знаем друг друга, и обычаи предков блюдем, а будто волки дзерена разрывают наше единство братоубийственные войны. Доколе будут умирать наши воины от рук друг друга, поить кровью своей Мать Этуген? Доколе будем врагами из-за пары тощих овец или места у водопоя?

Дархан воздел руку, призывая духов в свидетели того, сколь болит его, Дархана, сердце за творящийся вокруг разлад и смуту. Темрик чуть-чуть приподнял одну бровь. И молчал.

– Позволь, великий хан, рассказать тебе одну историю. – Дархан сбавил тон и продолжал уже своим обычным голосом: – Вот сидят рядом со мной люди. По волосам их и глазам видишь ты, что не степные они люди. И так это. Рядом со мной сидят истинные наследники ургашских князей, чудом уцелевшие в бойне, жестоко и подло организованной много лет назад, после убийства их отца, последнего законного князя Ургаха Каваджмугли. – Судя по тому, как гладко он говорил, Дархан повторял эту историю не единожды. – После подлого убийства своего родного брата престол узурпировал Падварнапас, однако его же преступления обрушились ему на голову волей Вечно Синего Неба, и он был убит так же, как убивал сам: своим третьим братом, который сейчас и правит Ургахом. Поскольку о том, что истинные наследники выжили, никто не знает, кроме нескольких преданных людей, до недавнего времени оспорить власть братоубийцы Ригванапади никому в голову не приходило, так как других наследников мужского пола в Ургахе нет. Однако время пришло, когда сидящие рядом со мной принцы – Унарипишти и Даушкиваси – связались с верными людьми, чьи имена были им оставлены. С той стороны их заверили, что народ Ургаха с радостью примет законных наследников, руки которых не запачканы кровью, которые выросли вдали от дома, в изгнании, в далеких северных степях.

– С чего вдруг такая забота о княжеских распрях Ургаха? – медленно спросил Темрик. Он уже начал кое-что понимать и своим вопросом хотел выиграть время, за которое он сможет переварить услышанное.

– В ту далекую зиму двух мальчиков вывезли из княжеского дворца, где звенели крики умирающих женщин, – продолжал Дархан. – Они пересекли перевал Косэчу и оказались в землях охоритских родов. Мой брат, хулан Хэчу, взял мальчиков на воспитание. И потому в какой-то мере они являются моими братьями, что мы недавно скрепили обрядом побратимства. Долгие годы прожили они среди нас и, можно сказать, вскормлены молоком степных кобылиц. Но сейчас их время пришло, принцы не в силах больше смотреть, как престол, по праву принадлежащий им, занимает братоубийца. Потому принцы через меня предложили вождям степных племен помочь им вернуть себе свое законное право на престол Ургаха. И в обмен на это – такую плату, после которой каждый ребенок в степи будет сыт, а каждый мужчина сможет заплатить за невесту достойный выкуп. Ты, великий хан, видишь перед собой тех, кто посчитал для себя делом чести восстановить попранную справедливость. И мы, высоко ценя тебя и зная о славных подвигах джунгарских воинов, предлагаем и тебе присоединиться к правому делу, за которое к тому же последует награда более чем достойная!

Дархан замолк. Темрик смотрел на него бесстрастно. Он, конечно, ничего не имел против того, чтобы разграбить Ургах, что им, очевидно, предлагалось, однако что-то неуловимое продолжало тревожить его. Правда, теперь становился понятен тактический маневр Саагата. Тэрэит пытался отвлечь джунгаров от последствий своего неудачного выступления, предложив намного более заманчивый кусок: огромные, набитые битком за многие века сокровищницы Ургаха. А союзников (каковым Саагат намеревается с ним стать) неразумно обобрать до нитки, тем самым ослабив.

– Сколько воинов могут выставить ургаши? – деловито спросил хан. По его подсчетам, за сидящими здесь могут пойти около тридцати тысяч воинов. Если джунгары присоединятся к ним – можно собрать пятьдесят тысяч.

– Пятьдесят тысяч, – быстро сказал один из ургашей, Даушкиваси. По тому, как сказал, Темрик понял: или врет, или не знает. И сто тысяч – это для Ургаха немного. А еще ему не слишком понравилось, как они заулыбались, поняв из его вопроса, что Темрик рассматривает уже саму возможность такого похода.

– За Ургахом идет опасная колдовская слава, – продолжал он.

– Мы – законные наследственные князья! – вскинул голову Унарипишти, и Темрик вдруг понял, кого ему так напоминает ургаш. Понял и мысленно охнул: магические школы Ургаха способны отличить правду от лжи. А значит, те из них, кто захочет справедливости, пойдут за нами. Большинство же, насколько я знаю, вообще не вмешивается в светскую жизнь.

– Угу, – машинально кивнул хан. Его мысли мчались галопом. – А что другие племена степи?

Дархан слегка поджал губы.

– У некоторых мы еще не были. Надо немного подождать, когда будут свободны пути. Думаю, на весеннем Пупе будет в самый раз это обсудить. Кроме того, мы планируем обратиться за помощью к куаньлинам.

– К куаньлинам? – недоверчиво переспросил Темрик. – Вы сами к себе притянете неприятности! Эти хищники только и ждут чего-то, что нарушит существующее равновесие. Если они появятся в Ургахе, вам там уже ничего не достанется, а Ургах быстро станет куаньлинской провинцией. – Хан говорил сердито, не сдерживая себя. Надо же, что удумали, молодые глупцы!

– У нас есть план, как держать их в узде, – хитро улыбнулся Даушикваси.

«Что ты знаешь об этом, мальчик?» – Темрику все меньше нравилась самоуверенность новоявленных князей, и он почувствовал, что начинает злиться.

– И ты мне говоришь, Дархан, что Кухулен-отэгэ одобрил твой план? – задал он следующий вопрос. Дархан дернулся, переглянулся с братьями.

– Нет. Кухулен-отэгэ… Не во всем с нами согласен, – натянуто произнес Унарипишти. Темрик в этот момент понял, что пошлет за разъяснениями к Кухулену. Он должен знать о пришельцах многое, раз они выросли у охоритов. А значит, до получения известий с ответом следовало затянуть. Темрик внутренне расслабился – решение принимать не сейчас, будет время все спокойно обдумать.

– Так что ты решил, хан? – напряженно вглядываясь в его лицо, спросил Дархан.

Лицо Темрика было спокойным.

– Мне надо подумать, – добродушно сказал он. – Камлать велю. Спрошу совета у духов.

Дархан слегка поморщился: по-видимому, рассчитывал, что джунгаров, славившихся по степи своим свирепым нравом, удастся увлечь за собой сразу.

– Когда известишь нас? – нетерпеливо спросил Даушкиваси.

Хан усмехнулся.

– Это как повелит Небо.

Темрик вспоминал.

Саагат все же вынужден был принять его условия: по десять коней за каждого убитого джунгарского воина, по пять за каждого раненого и сверх того еще два сундука с золотой и серебряной посудой куаньлинской работы. Большой выкуп. Но Саагату пришлось заплатить – как, спрашивается, он покинет степь со своими воинами, если у него в тылу не будет мира с ними, джунгарами. Ничего, пускай сдерет половину со своих прихвостней-мегрелов, думал Темрик, ухмыляясь в бороду. Хорошо все обернулось.

Обратно ехал тоже не спеша, подставляя лицо весеннему солнышку. Удовлетворенно отмечал, что оттепели пришли рано, снег в долинах потемнел, и на взгорках уже сошел, обнажая сухую рыжую траву и камешки. В воздухе носились, верещали мелкие птички, а над ними величаво парил сокол, присматривая себе добычу. Степь оживала. Уйгуль, должно быть, уже вскрылась ото льда, и пришло время достать из коробов, хорошенько почистить и забросить сети. Скоро на взгорки выйдут из своих нор отощавшие за зиму сурки и юркие суслики, потянутся на север журавли-красавки и длинношеие белоснежные лебеди…

Что ответить, он еще не решил. Посоветовался с Онхотоем и с тайным удовольствием прочел на его лице тень сомнения. Шаман тоже осторожничал, советовал пока не торопиться. Обещал спросить об этом у духов и обронил, что неплохо бы выждать до весеннего Пупа (который спокон веков проходит в то время, когда степь покрывается ярким радостным ковром весенних цветов), чтобы стало ясно, кто еще из степных племен решит присоединиться. Впрочем, Темрик предвидел, что многие вожди так же будут мяться и поглядывать на него – что скажет грозный джунгарский хан. Как-никак, у джунгаров больше всего воинов, и слава за ними идет опасная: иной и побоится оставить свои беззащитные юрты с женщинами и детьми неподалеку от джунгарских границ. Подумать стоило. Ургашские сокровища манили, манил запах опасности, картины никогда не виденных земель всплывали в воображении. Молодежи это бы пришлось по вкусу, разом прекратило межродовые дрязги. Известно ведь, что в мирное время такие ссоры вспыхивают чаще. Война не только кормит, она еще и объединяет. Тем не менее необдуманных шагов предпринимать не следовало. Едва прибыв в становище, Темрик отправил двух воинов к Кухулену. Пообспросить его мнение, разузнать. Охоритские роды могли выставить не меньше тьмы – десяти тысяч воинов. Пока Темрик их посчитал, но стоило на всякий случай разузнать получше. Со стариком Кухуленом они дружили давно, а вот неожиданная прыть младшего брата умершего хулана была какой-то… натужной, словно тот прятал под ней что-то. Да и узнать, нашли ли убийцу Хэчу, не мешало.

Однако существовало еще кое-что, помимо всего этого. Развалясь на шелковых подушках в своей юрте и глядя на уютно потрескивающую куаньлинскую жаровню (ее он взял как выкуп после одной из битв), Темрик думал. Конечно, сходство между ургашами и беловолосым чужаком Илуге могло быть случайным. Могло быть. А могло и не быть. Не так много в степи беловолосых. Сначала он как-то не придал этому значения. Беляки иногда встречались среди племен, прилегающих к ургашским землям, – у баяутов и у лханнов, которых ичелуги вырезали много лет назад. У косхов и джунгаров – никогда. Илуге не косх, не похожа на косхскую женщину и его сестра. Правда, сестра у него – рыжая, но, может, она не единокровная? Такое бывает. В любом случае чужака следует осторожно расспросить. Тем более что парень оказался далеко не бесполезен. Надо же – убил тэрэитского военного вождя. Темрик хмыкнул. Это уже второй, считая Тулуя. Ничего так мальчишка, начал неплохо. Если присовокупить к этому то, что Темрик видел своими глазами, можно даже решить: хороший из него выйдет воин. Вот молод еще пока, глуп…

Внезапно Темрику пришла в голову еще одна мысль. А то и неплохо, что молод, – молодым между собой легче, проще и прочнее завязываются узы дружбы. Он, хан, не молодеет. Случись что – будет у джунгаров распря. Надобно уже сейчас начинать натаскивать на управление племенем своих внуков, чтобы потом ни у кого не возникало вопросов по поводу их молодости, неопытности и каких-либо прав. Им нужен военный вождь, и ему следует назначить военным вождем одного из своих внуков. Дело непростое. Оба мальчика только этой осенью посвящены в воины. Оба мальчика родились со столь небольшой разницей, и оба имеют почти равные права на ханский удел после его смерти. Оставив одного из них обиженным, Темрик собственноручно посеет семена ненависти и будущей вражды между ними. Уже сейчас видно, что Белгудэй собирает вокруг себя сторонников Джэгэ, а Буха – сторонников Чиркена. Оба надеются править из-за их спин…

– Ты звал меня, великий хан?

Полог юрты дернулся, пропуская Илуге. Прищурив глаза, хан следил, как тот выпрямляется, кланяется еще раз – ему, онгонам и снова становится прямо. Сейчас, после того, что он видел, сходство его с ургашскими княжичами стало совсем явным. Однако у тех было что-то совсем чужое в манере держаться. В интонациях, в выборе слов – во всем. Илуге, хан готов был в этом поклясться, вел себя как человек, который в степях родился.

– Садись, победитель. – Темрик позволил себе усмехнуться. Так, самую малость, а парень вдруг до ушей покраснел.

– Благодарю.

И молчит. Ждет. Весь – как натянутая тетива, однако старается выглядеть невозмутимо. Это Темрику понравилось.

– Загадка ты для меня, – доверительно сообщил хан. – Вот, позвал поговорить.

Илуге вскинул на хана глаза, пожал плечами.

– Пришло время тебе рассказать о себе, – продолжил Темрик, глядя на него в упор. – Я – хан, все обо всех знать должен. Какого ты племени?

– Лханнов, – после долгого молчания сказал Илуге.

Темрик вскинул бровь.

– Их уже двенадцать лет как ичелуги вырезали.

– Не всех.

Видно было, что парень отвечает неохотно, слова роняет, будто гири. Но Темрик сразу поверил. Ему доводилось иметь дело со лханнами, даже доводилось бывать в их горных жилищах. Как и кхонги, они жили оседло, сеяли зерно на склонах гор и добывали руду. А еще – искристые камни невероятной красоты. Не повезло парню родиться. Или повезло – должно быть, ичелуги оставили в живых детей. Да, прикинул Темрик, тогда парню как раз могло быть зим пять—семь. Чудом выжил.

– Мать свою помнишь? – неожиданно спросил Темрик.

Илуге дернулся. Не ожидал он такого вопроса. И той боли, которая теперь разливалась по телу, словно в старую рану снова воткнули нож. Но то, что он уже давно не вспоминал – вернулось, вернулось с обжигающей ясностью, словно произошло вчера. Мать. Ее светлые волосы, ее мягкие руки, ее длинное белое одеяние. Ее смерть. И вина вернулась вместе с болью. Он помнил, как мать спрятала их с Янирой в огромной плетеной корзине внутри юрты. В корзине было темно и тесно, малышка Янира сопела и норовила выпростать ручонки из рубашонки, в которой запуталась. Илуге слышал, как мать что-то говорит страшным, странным и низким голосом, слышал, как снаружи раздался топот ног, и замер. А потом он чихнул. В корзине было полно травы и пыли, и волосы Яниры лезли ему в нос. Вот он и чихнул. От неожиданности Янира завопила и вскочила, они потеряли равновесие, корзина опрокинулась и они вывалились из нее. Мать бросилась было к ним, и Илуге успел заметить, что на пороге на коленях стоит много огромных страшных людей, а потом мать споткнулась, и Илуге увидел, как окровавленный наконечник стрелы противно торчит у нее из живота. Янира закричала, и он спрятал сестру за спину. А потом он больше ничего не помнил. Ни об отце, ни о лханнах – эта сцена заслонила все. Должно быть, у него были рыжие волосы – судя по цвету волос Яниры.

– Помню, – глухо ответил Илуге.

Его до самого основания сотрясал стыд. Он тут живет, радуется победам, в то время как кровь матери остается неотомщенной.

– Странно… – пробормотал хан, будто размышляя о чем-то своем. – Странно…

– Ты прав, хан. – Лицо Илуге вспыхнуло, глаза зажглись. – Странно жить под одним небом с убийцами своей матери. Дозволь мне… уйти. Не хочу стать поводом для войны между ичелугами и джунгарами. Но если не дозволишь – уйду все равно! Не смогу с этим жить!

Темрик, к его удивлению, не разозлился. Помолчал, покатал в ладонях бронзовую чашку.

– Молод ты еще, – наконец сказал он спокойно. – Глуп. Молодым мир всегда простым кажется.

– Отпусти. Я должен, – повторил Илуге.

Хан покачал головой.

– Теперь ты джунгар. Или ты забыл свою Просьбу, воин?

Голос хана неожиданно налился свинцовой тяжестью, и Илуге почувствовал, что от этих интонаций дрожь прокатилась по позвоночнику.

– Не забыл хан. – Илуге вскинул голову. – А то бы ушел сам, без спроса.

Темрик неожиданно расхохотался:

– А ты упрямый.

Илуге молчал, закусив губу.

– Вот что, – посерьезнев, сказал хан. – Ты так многого не знаешь, а готов уже рогами воздух бодать. Твоя месть ичелугам – что булавочный укол. Будет на ком зло сорвать. Ибо с тех пор племя это проклято. По этой ли причине или иной – а только вот уже двенадцать лет в их родах не родятся мальчики. Никакие моления, никакие жертвы не принесли результата. Неужто ты думаешь, что такой небесной кары недостаточно?

– Недостаточно, – мотнул головой Илуге. Перед глазами снова красным цветком распускалась кровь на белом платье…

– Ты дурак, – сказал Темрик. – Молодой, самолюбивый дурак. Отомстить за кровь матери – твой долг, но много ли тебе будет чести мстить тем, кто и так стоит на коленях?

Илуге вдруг замер. Поднял на хана глаза и глаза были совершенно безумные – так, что Темрик даже слегка испугался. Он еще помнил, какое лицо было у этого чужака в день поединка с Тулуем…

– Онхотой… говорил мне… – еле слышно прошептал Илуге. – Говорил, что я должен буду сделать выбор… Между долгом и честью…

Темрик серьезно кивнул:

– Это нелегко. Но у тебя, мальчик, на самом деле нет выбора.

И улыбнулся.

Глава 5. Выбор

Ясные, лунные ночи Илуге с некоторых пор не любил. Особенно под открытым небом, когда полная луна, выщербленная оспинами пятен, нависает над головой. Но Темрик назначил его в дозор, а Азган, сотник дозорных, – сюда, на западный дальний пост. Место здесь было выбрано с умом – небольшая расщелина на вершине одной из сопок. Отсюда, укрытые нагромождением камней, они никому не видны, а им самим видна вся степь до горизонта. Предыдущие «совы» – так называли дозорных – сложили из камней очаг так, что отсветы пламени издали незаметны, если не разводить огонь сильно, но хватает, чтобы погреть озябшие руки и высушить промокшие сапоги. Правда, ветер здесь, наверху, пробирает до костей. Потому остальные «совы» спят внизу, вместе с лошадьми, в замаскированном в зарослях тальника убежище, поочередно сменяя друг друга.

Илуге Азган назначил главным, несмотря на то, что он среди своих троих спутников оказался самым молодым. Но, похоже, после его победы у озера Итаган все приняли это как должное. Хотя обязанностей у него оказалось не особенно много: каждый и так знал свое дело. Для себя Илуге оставил последнюю часть ночи – ту темную и глухую пору, когда голова сама собой склоняется на грудь, а звуки тонут в сырой пелене поднимающегося тумана.

Стараясь не обращать внимания на мозжащую боль в раненой руке, Илуге вглядывался в темную линию горизонта. Рана, полученная в бою у тэрэитов, заживала плохо, постоянно ныла и сочилась сукровицей, а холодные сырые весенние вечера не способствовали выздоровлению. Но сейчас это было даже хорошо: боль отвлекала.

Было тихо, почти устрашающе тихо. В такие мгновения в голову будто сами собой лезут суеверные мысли, чудится какое-то шевеление за спиной, какие-то неясные звуки за гранью тех, что производит ночная степь. А ему – ему было чего бояться. Илуге старался не обращать внимания на страх, угнездившийся где-то на краю сознания, на темные, невеселые мысли. Он – воин. И то, что задумал, выполнит, выполнит несмотря ни на что.

Даже хорошо, что его назначили в дозор. Они здесь уже три дня, на рассвете их должны сменить. Тогда он наврет что-нибудь, чтобы не возвращаться в становище с остальными, и отправится в свое последнее путешествие. В том, что оно последнее, Илуге не сомневался. Как не сомневался в том, что его время сделать выбор пришло. Раньше он мог бы оправдать себя заботой о Янире – но на новую луну Онхотой сам отстриг девушке прядь ее рыжих волос и сжег на жертвенном костре, накормил ее жертвенным мясом и чашу с молоком, в котором были растворены капли ее крови, принес онгонам, проведя завершающий обряд принятия в племя. Теперь Янира – такая же джунгарка, как и Нарьяна, онгоны приняли ее благосклонно. Что бы ни случилось с ним, Янира теперь под защитой племени обол-джунгаров.

А ему пришло время вернуть долг крови ичелугам. В памяти Илуге всплыла издевательская ухмылка хана. Как ни странно, разговор с ним только подстегнул решимость Илуге. Пускай ичелугов и настигла небесная кара – но убийцы его матери все еще ходят по одной земле с ним. Этому не бывать! И даже сам Аргун Белый не сможет помешать ему, Илуге.

Илуге готовился тщательно, но так, чтобы никто ни о чем не догадался. Даже Баргузен, даже Янира. Так будет лучше для всех, для него тоже – еще начнут отговаривать, девчонка еще, чего доброго, заплачет или проболтается Нарьяне, а там уже тайну в горсти не удержать. Нет, великие дела мужчина и воин совершает в одиночестве, без лишних причитаний. Илуге до блеска начистил меч и секиру, тщательно смазал и проверил упряжь. Наполнил стрелами колчан. Это ни у кого вопросов не вызывало – в дозор идут вооруженными, в степи всегда опасно.

Уходя, он постарался вести себя как обычно, однако что-то видно было в выражении его глаз – Янира против обыкновения увязалась за ним, и долго шла следом, и все махала рукой. И глаза у нее были встревоженные.

Илуге сцепил челюсти. Лучше ему об этом не думать. Лучше ему думать о том, как добраться до земель ичелугов, как напасть. Илуге был тогда достаточно взрослым, чтобы помнить, где располагалось становище той ветви племени, где он жил когда-то. По его памяти, ему предстоит пять полных дней пути. Потом придется еще кружить, высматривать, чтобы обойти их караулы – так что нынешний опыт ему пригодится.

Луна теперь светила ему в лицо, завершая свой путь по небосводу. Может быть, поэтому на душе его было тяжело и мутно. А это нехорошо для воина, пускающегося в такой поход. Он должен быть исполнен осознания собственного пути, и ярости, и решимости. Но мысли, как назло, снова и снова возвращались к сказанному Темриком.

Много ли чести мстить тем, кто уже и так стоит на коленях?

Илуге мотнул головой, отгоняя сомнения. Он должен. С убийцами матери под одним небом не живут. Осталось совсем немного – за его спиной, на горизонте, небо уже неуловимо порозовело, в тальнике во все горло залились птахи, распевая свои весенние песни. Все вокруг светлело, теряя мрачные краски уходящей ночи и возвращая полнокровную радость весны. Однако он, Илуге, выбрал для себя смерть. Отныне его время – ночь, его дело – ненависть. Так ему следует думать.

Илуге приподнялся, напоследок окидывая степь. И замер: на западе, скрытые до этого небольшим увалом, навстречу двигались всадники. На какой-то мучительный момент он заколебался, но потом стремглав бросился вниз, будить остальных.

– Чужие!

Джунгары быстро и без суеты поднялись в седла. Илуге кивнул худощавому парню на хорошем – лучшем из всех – гнедом жеребце:

– Тугалак. Езжай к Азгану, предупреди, – и прежде чем договорил, тот уже сорвался с места в галоп.

Остальные следом за Илуге, не торопясь, выехали из-за сопки навстречу чужакам. Солнце вставало за их спиной, делая длинными тени.

Всадники приближались. Пожалуй, увидев выезжающих навстречу, они несколько замешкались, хотя числом явно превосходили джунгаров. Илуге насчитал двенадцать.

Когда они подошли на расстояние выстрела, Илуге до отказа натянул лук и крикнул:

– Это земли джунгаров! Если вы идете с миром – стойте!

Всадники нехотя заворотили коням морды. Отсюда были уже видны их лица – не слишком приветливые. Однако вряд ли кто-либо в здравом уме будет соваться на земли джунгаров с десятком воинов с дурными целями. Вперед выехал высокий человек, упер руки в бока и закричал:

– Мы по приглашению к хану Темрику! Так-то джунгары встречают гостей?!

Ни о каких приглашенных Азган Илуге не предупредил. А должен был бы, зло подумал Илуге. Или стоящие перед ним брешут, что псы, увязавшиеся за течной сукой.

Подъехали ближе, почти вплотную. Илуге тоже выехал вперед, остановил коня напротив говорившего: по всему выходило, он у них за главного.

«Что сказать? Что меня никто не предупредил? Как-то глупо выходит – все равно что оправдываться… А джунгарскому воину это не пристало…»

– Покажите тамгу, – хмуро сказал он, сверля глазами пришельца. Тот презрительно сощурился, и солнце высветило из-под шлема зеленые, как у самого Илуге, глаза.

– Тамгу нам дал сам хан Темрик, – надменно процедил тот. – Ему и будем показывать. Не всяким там голодранцам.

«Наглый, – подумал Илуге, сдерживая сочившуюся из него холодную злость. – А ну как и впрямь важные гости?»

– Тот, кто назвал джунгарского воина голодранцем, рискует отведать его меча, – нарочито медленно отрубил Илуге и протянул руку ладонью вверх. – Покажите тамгу – или будем ждать здесь, пока мой дозорный не вернется с разрешением хана!

– Как ты смеешь так разговаривать со знатным человеком, безродный пес? – Чужак задыхался, сверлил его неуютными глазами. Но смотреть на Илуге против света долго не выходило.

– У тебя, чужак, твоя знатность на лбу не написана. – Илуге решил, что ему нечего терять. Тамгу ему показать не спешили, и, несмотря на дорогую одежду незнакомца – искристую соболью шубу, новехонькие сапоги, откормленного коня – в груди зашевелились подозрения.

– Тупая твоя голова. – Вперед выехал второй всадник, до странности похожий на первого. – У тебя что, глаз нет? Перед тобой наследные принцы Ургаха, и нам нет необходимости размахивать кусками кожи, чтобы нас признавали! Во всей степи нет никого, похожего на нас!

С этими словами второй говоривший снял шлем, тряхнул светлыми волосами. Илуге чуть не поперхнулся. Услышал, как сзади то ли ахнул, то ли хмыкнул Малих.

– Эй, принцы! Если вас только по масти узнают, так убирайтесь назад, у нас свой принц имеется! – весело закричал он и легко снял шлем у Илуге с головы. После битвы с тэрэитами волосы уже начали отрастать и теперь топорщились коротким светлым ежиком.

Илуге доставило большое удовольствие поглядеть на то, как оба пришельца буквально разинули рты. Всадники позади них, явно смущенные, сгрудились поодаль. И только теперь Илуге бросился в глаза родовой орнамент на их халатах и упряжи. Ичелуги!

Илуге добела стиснул кулаки, от слепой ярости потемнело в глазах. Вот, собрался идти мстить, а тут само Небо их прямо навстречу выслало!

Видимо, что-то изменилось в его лице, потому что наглец напротив даже попятился:

– Эй, ты, бешеный! Мы – послы! За убийство послов сам Темрик тебя на кол нанижет!

Убийство послов на всех землях степи – оскорбление лишь чуть менее тяжкое, чем убийство шамана. У Илуге затряслись руки от усилий сдержать себя. Конь под ним, которому, видимо, передалось напряжение хозяина, заходил ходуном.

– Илуге! Смотри, Тугалак возвращается! – закричал Малих. – И Азган с ним!

Илуге не повернул головы, но уже и сам уловил дробный стук копыт. Значит, Тугалак встретил воинов, посланных им на смену. Хвала Аргуну, не придется торчать здесь, – иначе он точно бы бросился на «гостей».

Вожак пришельцев бросил взгляд за его плечо, а потом вновь впился в лицо, беззвучно шевеля губами. Будто стараясь запомнить имя.

– Кто такие? – Азган, подъехав, насупил густые брови. Широкий, кряжистый, с глубокими ранними залысинами, он выглядел старше своих лет. Узкие глаза холодны, руки сжимают лук – а уж стрелка лучше Азгана у джунгаров не было, четырежды побеждал на состязаниях!

– Перед тобой, доблестный воин, наследные принцы Ургаха Унарипишти и Даушкиваси, – второй «принц», признав в Азгане главного, говорил теперь даже чересчур слащаво, – которых твои дозорные по своему скудоумию чуть не порубили на месте безо всякой на то причины. Едем мы к хану Темрику. На озере Итаган мы предложили ему присоединиться к созданному нами союзу племен. Хан обещал подумать и пригласил нас навестить его после того, как все положенные обряды будут совершены. Вот, едем за ответом к хану.

Унарипишти при этом покосился на Илуге, всем своим видом давая понять, какую ошибку тот только что едва не совершил.

– Тамга у вас есть? – коротко спросил Азган.

– Тамгу дают, если посылают незнакомцев, – с нажимом произнес Даушкиваси. – А хан Темрик звал нас сам. Какая тамга?

Азган еще больше насупился, оглядывая пришельцев. Те стояли прямо, с надменным видом, поигрывая упряжью и тяжко вздыхая, словно дивясь тому, сколь неповоротливы мозги у джунгарских дозорных!

– Ладно, дорогие гости, – вовсе неласково произнес Азган. – Раз хан вас ожидает, так тому и быть. Сопроводим вас к хану.

– А не боитесь караул бросить? – язвительно поинтересовался Унарипишти. – Вдруг еще чужаки появятся! Видим мы, что джунгары свои границы зорко стерегут!

– А это не ваша забота, – буркнул Азган. С ним было четверо свежих дозорных, которые, повинуясь молчаливому приказу, отъехали к сопке. Азган мотнул головой, приглашая Илуге, Малиха и Хурхэна занять место позади чужаков, полукольцом.

Кони, нервно мотая головами, сразу пошли рысью.

Илуге хотелось завыть, как волку в лунную ночь. Проклятые ургаши! Другого такого момента ему еще долго не представится…

Ургаши оказались настырнее, чем Темрик ожидал. Не стали ждать, пока он соизволит известить их о своем решении, и заявились сами. Смелые. Впрочем, поддержка джунгаров важна для них настолько, что у них не было другого выхода. Решится хан поддержать их – не только двадцать тысяч джунгарских воинов прибудет, но и многим вождям из других племен можно будет кивать на его, Темрика, решение. Джунгары – пастухи степных племен. Однако Темрику не понравилось, что на него давят с ответом. Онхотой камлал позавчера, и хан еще только ждал его. Да и вообще намеревался потянуть время. А теперь придется что-то говорить, юлить, выгадывать, а все это ему совсем не пристало.

А потому хан велел сразу гостей к нему не вести, по всей строгости совершить обряды очищения (в давние времена считалось, что чужеземцы могут принести с собой неведомые злые чары, и потому их следовало очистить либо собственной кровью, либо заговорить, окурив ветками багульника и задобрив онгонов). Пускай посуетятся, пометаются по юрте, – глядишь, призадумаются о своей поспешности, особенно о том, как она выглядит в глазах других. И вызвал Онхотоя.

Ургаши приехали, наряженные в собольи шубы поверх дорогих халатов, с мечами, украшенными перламутром рукоятями, и черными лаковыми ножнами. Словом, выглядели диковинно и богато. Половина племени, любопытствуя, кто такие и зачем прибыли, побросала свои дела, которых в это время года и так не слишком много, и столпилась у ханской юрты. Однако Темрик не вышел. Явно разочарованных ургашей отвели в отдельную юрту, а Темрик тем временем рассылал гонцов к главам других родов. Пока-то съедутся… Обойти мнение других ветвей племени в таком вопросе – нанести смертельную обиду. Однако и позволить ургашам заговорить им зубы тоже нельзя… Темрик задумал хитрость.

Он продержал их в этом переходящем в бешенство ожидании целых три дня. Вполне достаточный срок для того, чтобы юнцы подрастеряли свою спесь. Это было частью его плана – вывести их из себя и поглядеть, каковы они будут за своим неведомо откуда взявшимся дорогим фасадом. Все это время Темрик собирал все сведения об Ургахе, какие мог – у Онхотоя, у Ягута, у стариков. Картина вырисовывалась не слишком обнадеживающая. Если у этих самоназванных принцев действительно есть сторонники среди приближенных князя и можно ожидать помощь с той стороны, еще можно о чем-то говорить. Если они врут (а они почти наверняка врут) – дело безнадежное. Ургах заперт в кольце непроходимых гор. Основная дорога – перевал Тэмчиут – хорошо охраняется, и сам перевал, судя по рассказам, таков, что степные методы ведения войн к нему неприменимы. Обходные пути… Нет, без уверенности в победе совать голову в эту петлю рискованно. И потом, кого он направит. Белгудэя – единственного оставшегося в живых разумного родственника? Или своих внуков, чтобы они сложили головы за чужой удел? Темрик колебался. А потом перестал, когда на измученных долгой дорогой конях вернулись посланные им воины с ответом Кухулена-отэгэ.

– Вставай, соня! Голову напечет!

Илуге открыл глаза и увидел над собой два улыбающихся девичьих лица. Оказывается, он заснул, пригревшись на солнышке. Казалось, буквально только что он решил чуть-чуть посидеть на пригорке, пустив коня обдирать пучки прошлогодней травы. Смотрел вдаль, любуясь пронзительно-голубым небом с нежными белыми клочками облаков, вдыхал запах влажной, пробуждающейся земли и щекотал себе нос желтеньким цветком, торопливо распустившимся там, где еще вчера хрустела ледяная корка. Прикосновение теплой земли к больной руке принесло облегчение, и он сам не заметил, как задремал.

В следующее мгновение Янира и Нарьяна уже спрыгнули с седел и уселись рядом.

– Ой, смотри. – Янира показала на лицо Илуге, и девушки покатились со смеху. Илуге вспомнил, что нюхал цветок и принялся торопливо утирать нос.

– Ты нос-то получше утри, – сказала Нарьяна. – Тебя хан вызывает. Вот, приехали от него, мы и решили тебя отыскать. А ты тут… цветочки нюхаешь. – Уголок ее рта весело поехал вверх.

– Опять? – Илуге вздохнул, с неохотой поднялся, почувствовав, как тянущий, болезненный холод снова ползет по больной руке.

После той встречи с ургашами прошло три дня, и эти три дня Илуге кружил вокруг поставленной для них юрты, как лиса у сурочьей норы. Смотрел, как они просыпаются, справляют нужду, шутят у костра по вечерам. Ичелугские ублюдки. Иногда жажда убийства становилась нестерпимой, хотелось броситься вперед, почувствовать, как хлюпает кровь в пробитом горле… Но Илуге отступал, молча впивался зубами в пальцы: нельзя, не сейчас. Сейчас они под покровительством Темрика, приняты им. Горе тому, кто посмеет нарушить законы гостеприимства. Теперь придется выждать, пока «послы» отправятся восвояси. И пойти следом.

– Лучше поторопись, – нахмурила брови Нарьяна, – хан к тебе очень добр, стоит ли попусту гневить его?

– Да уж, добр, – фыркнул Илуге. Поди, ургашские наглецы уже нажаловались Темрику на него, как бы под плети не угодить.

Оседлав коня, он увидел, что обе девушки не собираются в ним возвращаться. На его вопросительный взгляд Нарьяна махнула рукой:

– Езжай! У нас сегодня еще стрельбы!

Она так и не бросила своей затеи с обучением джунгарок. Сейчас, когда Тулуй не мог больше их донимать и отношение к женщинам, собранным Нарьяной, переменилось, они перешли к тренировкам с оружием. Илуге иногда удивлялся ее одержимости старинными легендами о джунгарских женщинах, шедших в бой с мужчинами наравне. Однако Янира смотрела на Нарьяну с обожанием и была готова следовать за ней по пятам, не говоря уже о тренировках. Илуге как-то недавно в шутку сделал выпад мечом, поддразнивая ее, – и меч был выбит у него из руки вполне умелым ударом. Довольно ухмылявшаяся Янира объяснила, что им помогает Ягут. Правда, больше ей его врасплох застать не удалось и три последующие схватки она проиграла, хоть Илуге и следил-то больше не за победой, а за тем, чтобы она не поранилась. Но… пусть хоть так. Мало ли что и когда случится с ним. А Янира теперь сможет постоять за себя… хотя бы какое-то время. Иногда мгновения решают многое…

Когда Илуге переступил порог ханской юрты, все молча уставились на него. На лицах многих присутствующих отразилось удивление. Илуге привычно стащил с головы шапку, вопросительно глянул на хана, который не соизволил ничего сказать, – просто кивнул, приветствуя, и показал на место у входа. Рядом с ним на мягких подушках – почетные гости! – сидели ургаши. И судя по торжествующим, довольным лицам, они действительно нажаловались на него хану и предвкушают его публичное унижение. Илуге тяжело и совсем непочтительно зыркнул на них исподлобья. Однако сквозь привычную глухую ярость неожиданно пробилось изумление: сейчас, в полумраке юрты, эти слишком вытянутые для степняков лица, эти белые волосы, эти носы с горбинкой отчетливо показались ему знакомыми.

– Что ж, продолжим, – невозмутимо сказал Темрик. – Мой побратим Кухулен, глава горных охоритов, прислал мне странную и тревожащую весть. Убит их шаман Эгэху. – Слова его сопровождались изумленным гулом: убийство шамана в степях считалось делом неслыханным, иной раз даже более страшным, чем убийство вождя. Кроме того, все знали, что не так давно был отравлен и хулан Хэчу, под покровительством которого и находились ургаши до недавнего времени. А теперь по странному совпадению у охоритов творятся одно за другим злые дела…

Темрик сделал внушительную паузу и продолжал:

– Теперь Небо не может благословить этот поход. Охориты будут просить объявить сбор шаманов в связи с этим убийством.

– Это внутреннее охоритское дело. При чем здесь джунгары? – Ургашский гость хоть и говорил вежливо, но за его тоном чувствовалось раздражение.

Темрик нахмурился.

– Плохо, когда большое дело имеет такое плохое начало. И мой шаман тоже дал несчастливые предсказания на этот поход. – Темрик снова надолго замолчал, позволяя собравшимся осмыслить услышанное. – Теперь вы знаете все. Наши достопочтенные гости убеждают, что их колдовство способно перебороть плохие предзнаменования. Как вы знаете, в племени пока нет военного вождя, чтобы посоветоваться с ним. Потому считаю, что решение придется принимать нам. Есть ли кому что сказать?

– А что тут думать? – Джэгэ вскочил на ноги, глаза его горели. – Разве еще выпадет такой шанс? Надо идти на ургашей!

Тут все заговорили одновременно. Илуге заметил, что вождь итаган-джунгаров согласен с Джэгэ, а вождь горган-джунгаров – наоборот. Оно и понятно – в последнем походе горган-джунгарам досталась лучшая добыча, а итаган-джунгары, распаленные быстрым успехом соседей, тоже жаждут подвигов и добычи. Остальные тоже яростно спорили, и непонятно было, чьих голосов раздается больше. Темрик не мешал. Прикрыв набрякшие веки, он молчал со слабой улыбкой, словно добрый дед, уставший от шума расшалившихся внуков. Когда спорщики охрипли и стали повторяться, он вдруг распахнул глаза и поднял руку. Голоса постепенно утихли.

– Я слышал, – медленно сказал он, – есть еще те, кто промолчал. Мудрое решение. – Хан еле заметно улыбнулся. – Но я бы хотел также узнать, что думают и они. Внук мой Чиркен, я не услышал твоего голоса.

Вслед за взглядом хана все головы повернулись к Чиркену, вмиг залившемуся краской. Юноша прочистил горло и отчетливо сказал:

– Я считаю, что нашей целью должны быть не ургаши, которые жили с нами в мире много веков, а куаньлины. Сложив головы за ургашские распри, мы оставим наших женщин и детей беззащитными и дождемся только того, что куаньлины обрушатся на нас. Добыча же, что мы привезем с собой, если мы одержим победу, также утечет сквозь Три Дракона к куаньлинам. Куаньлины – вот наши настоящие враги!

Темрик посмотрел на внука с одобрением, от которого тот покраснел еще сильней.

– Хорошие слова, – прогудел он. – Взвешенные и достойные мужчины.

– Самые разумные слова не оправдывают трусости! – выкрикнул со своего места Джэгэ.

– Ты посмел назвать меня трусом? – Чиркен вскочил, судорожно сжимая пустые ножны.

– Молчать! – рявкнул Темрик так, что хлопнул полог. – Джэгэ, моча порой ударяет тебе в голову. Это плохое качество для хана. Ты должен слышать доводы, а не того, кто их говорит. Сегодня до заката ты извинишься перед моим внуком Чиркеном за незаслуженное оскорбление. И я не услышал еще нашего героя, победителя тэрэитов Илуге, – резко сменив тему, хан вернул разговор в первоначальное русло.

Илуге встал. Приготовившись оправдываться перед ханом за свою дерзость и даже понести за нее суровое наказание, он теперь будто онемел. Судя по устремленным на него глазам, каждый в этой юрте понимал, что, если хан и хотел дать ответ на жалобу ургашей, он сейчас дал его – этой честью, которой удостоились не всякие главы родов. Но что ответить? Сказать сейчас что-либо в поддержку хоть одной точки зрения – нажить себе врага в лице одного из вероятных наследников стареющего хана…

– Я согласен с Чиркеном, – коротко произнес он и сел.

– Почему ты так сказал? – Баргузен присел рядом с другом на брошенном перед юртой бревне. Последние дни они все время возвращались к произошедшему в ханской юрте.

– Сам не знаю, – честно ответил Илуге, рассеянно глядя вдаль, где привычный за последнее время желто-серый фон степи уже начал покрываться нежной зеленой дымкой пробивающейся травы. – Мне показалось, Чиркен правильно сказал.

– Дурак ты, – фыркнул Баргузен. – Джэгэ – наследник, а у хана в последнее время нелады со здоровьем, это все знают. Станет Джэгэ ханом – отыграется. А от Чиркена ты, как ни крути, благодарности не дождешься. Да и такую возможность взять добычу упускать жалко. Или, может, еще что было?

– Рожи мне их ургашские не понравились, – неохотно буркнул Илуге. И понял – это и впрямь было основной причиной. Когда говорил – не думал, некогда было. Но сейчас понял – согласиться с Джэгэ было равносильно встать плечом к плечу со своими заклятыми врагами, ведь ичелуги на их стороне. Правильно сказал, путь и взгляды самозваных принцев после этого не обещали ему ничего хорошего. А получилось, что, при всех выказав Илуге свое уважение, спросив его совета, хан поставил наглецов на место, публично унизил их. Мрачное удовлетворение охватило его.

– Ну, воля твоя, – вздохнул Баргузен, тоже уставясь вдаль. – Ты – посвященный воин, не то что я.

Илуге уловил за словами Баргузена саднящую боль.

– К осени я попрошу Онхотоя о тебе. Я не думаю, что он откажет.

– А я не хочу до осени ждать! – страстно закричал Баргузен, оборачиваясь к нему. Какой-то мускул на его щеке нервно подергивался.

– Это я изменить не могу, – примирительно произнес Илуге. – Даже ханским внукам пришлось ждать Йом Тыгыз. Так по всей степи заведено!

– Все здесь продолжают считать меня рабом, – глухо сказал Баргузен, – вашим рабом.

– Но ведь это на самом деле не так! – удивился Илуге. – Ты наравне с нами, это все знают. И разве мы хоть раз дали тебе повод думать иначе? Ты мне жизнь спас, брат, как я могу забыть это? Или тебе плохо с нами живется?

– Да нет, все хорошо, и я ничего такого не думаю. – Баргузен отвел взгляд. – Да только пора бы и мне своей юртой обзаводиться. Вырос уже.

А! Лицо Илуге осветилось понимающей улыбкой. Не иначе Баргузен себе невесту приглядел. А какая, скажите, джунгарка пойдет за безродного чужака, у которого и своей юрты-то нет? Хм… Или просто Нарьяна последнее время слишком часто бывает у них? Илуге слегка покраснел.

– Конечно, после той доли добычи, что дал мне Темрик, я могу поставить нам с Янирой новую юрту. А эту тебе отдам. Или, хочешь, новую подарю?

– Не надо мне! – ожесточенно сказал Баргузен. – Сам хочу долю взять! Чтоб и на юрту хватило, и на коней табун. Так, чтоб к любой посвататься не стыдно было!

– Так я и думал! – расхохотался Илуге. – Значит, весеннее поветрие и тебя не обошло?

Едва только вскрылся лед, и по Уйгуль поплыли первые льдины, по становищу начали расхаживать традиционно одетые сваты. У молодежи только и разговоров было, кто к кому сегодня посватался и кто ответил согласием, вынеся свату блюдо с мясом, а кому отказали, угостив кислым творогом.

– Не обошло, – коротко ответил Баргузен, становясь все мрачнее.

– И что, думаешь, уведут красавицу из-под носа до осени? Есть соперники? Уже кто-то сватов заслал? – выспрашивал Илуге.

– Нет еще. Пока. – Баргузен нервно сцеплял и расцеплял пальцы. – Но ведь уговориться и загодя можно.

– Бывает, что и загодя. – Илуге расплылся в улыбке. – Иногда и с рождения невесту обещают.

– Ну так ты мне Яниру пообещай! – выпалил Баргузен.

– Что? – Илуге сначала показалось, что он ослышался. Такого поворота он никак не ожидал.

– Что слышал! Или я слишком плох для твоей сестры? – Баргузен смотрел на друга с вызовом.

– Да нет, – растерянно пробормотал Илуге. – Просто я… не думал как-то об этом.

– А я думал! Я уже ночей не сплю – так по ней измучился! – В голосе Баргузена прорезалась тоска, и сердце Илуге защемило.

– А… хм… она сама что? – Каждое слово давалось теперь Илуге все с большим трудом. Мысли мчались галопом, и самая основная была почему-то полна искреннего возмущения: как это – отдать Яниру?

– Ну… мы с ней ладим… – сказал Баргузен, но в его голове не было настоящей уверенности, и Илуге почему-то очень этому обрадовался.

– Сестру неволить не стану! – резче, чем следовало, сказал он. – Сам решай. Не думаю я, что Янира, коли ты ей по сердцу, до следующей весны тебя не дождется.

– Конечно, нет! – Баргузен покосился на него. – Но вот если ты, как брат, ей скажешь… ну… что-то вроде, что был бы рад… она, может, и послушает. Она тебя всегда слушает.

– В таких делах – не думаю, – мрачно сказал он.

– Но ты поговоришь? – В голове Баргузена прорезалась надежда. – Может, и не выйдет, а все-таки…

– Хорошо. Поговорю, – брякнул Илуге. На душе у него стало совсем мутно, когда он увидел вспыхнувшее радостью лицо друга. Надо же, как все усложнилось! И где были его глаза? Как они теперь будут в одной юрте жить? Он почувствовал острое желание немедленно поменять местами их лежанки (постель Баргузена примыкала к женской половине, отделенная от нее только тонким войлоком). Илуге вдруг с неприятным чувством вспомнил, как часто раньше оставался ночевать у Нарьяны, уверенный, что Янира не будет скучать одна и есть кому ее защитить. Но теперь, когда он знает, что у Баргузена на уме?

– Ну… я это… поеду табун ближе к реке отгоню, – неловко сказал Баргузен, поднимаясь, и в первый раз Илуге обрадовался тому, что Баргузен исчезнет с глаз долой. А ведь что, казалось бы, случилось?

День клонился к закату. Огромное красное солнце садилось за небольшие холмы на западе, четко прорисовывая еще голые ветки. С поймы тянуло холодком и свежим запахом реки. Привычная возня в становище затихала, над юртами вились мирные дымки, распространяя аромат жареного мяса и лепешек так, что слюнки текли.

Илуге приподнялся, разминая затекшее тело и кляня себя за глупость. Снова он, точно вор, возжелавший украсть седло, весь день провел, наблюдая за ургашскими гостями. Зачем – он и сам толком сказать не мог. От этого даже хуже становилось. Посмотреть со стороны на ичелугов – люди как люди. Иногда до слуха Илуге долетали их шутки, когда они беспечно болтали у костра. Ургаши из юрты почти не выходили и вели себя с ичелугами как господа, что тем явно не нравилось. Илуге их понимал, невольно фыркая всякий раз, когда один из ичелугов, совсем молоденький, – его звали Юртэм, – выразительно передразнивал «принцев» за их спиной. Оттого потом еще больше злился: разве можно смеяться вместе со своим врагом? Ему надо думать лишь о том, как воткнуть в этого зубоскала меч, как размозжить ему голову секирой. С наслаждением ощутить, как хрустнут кости под его ударом, как навсегда остановятся эти смешливые черные глаза… Ничего, твердо сказал себе Илуге, какое бы решение ни принял хан, рано или поздно они уберутся восвояси. И он, Илуге, поедет следом. Его рука не дрогнет, когда он будет вышибать дух из них, из одного за другим.

На землю опускались сумерки. День был ясный, и закат долго догорал, бросая красноватые отсветы из-за сопок. Зрелище было красивым и отчего-то печальным.

Конь Илуге, спрятанный в кустах, вдруг запрядал ушами – раньше, чем Илуге уловил стук копыт. Всадник. Один. Сколько Илуге ни караулил здесь, он не видывал, чтобы к чужакам приходили гости, за исключением посланцев Темрика. Быть может, хан решил пригласить гостей к ужину?

Когда всадник подъехал ближе, Илуге удивился еще больше. Потому что это был Джэгэ, и по тому, как он пугливо озирался вокруг, становилось ясно, что он не от хана приехал. Неприятное предчувствие зашевелилось у Илуге в груди.

Джэгэ спрыгнул с коня, торопливо бросил поводья одному из ичелугов и нырнул в юрту. Илуге обратил внимание, что и конь под Джэгэ был не тот, на котором тот ездил обычно, – неприметный гнедой вместо палевого в яблоках жеребца, гордости Темрикова табуна, подаренного им внуку после победы над тэрэитами. Все это очень странно.

Какое-то время он размышлял, не помчаться ли прямо сейчас к Азгану. Потом вспомнил, что Азган, проводив гостей, вернулся в караул. Да и выглядеть это может глупо. Может, сам хан Темрика послал внука с каким делом? А он, Илуге, только обнаружит, что слоняется вокруг чужой юрты, подслушивает…

Ургаши, а вместе с ними и Джэгэ, неожиданно вышли из юрты и направились в его сторону неторопливым шагом. Сердце подскочило было к горлу, но все трое остановились шагах в тридцати, в густой тени от огромной лиственницы, выросшей одиноко на склоне холма. Ветер дул с подветренной стороны и донес до Илуге слова их разговора:

– Теперь и они не услышат. Что ты хотел сказать нам? – спросил, судя по более хриплому голосу, Даушкиваси. Илуге запомнил его, этот ненавистный сипатый голос.

– Мой дед, может, уже и выжил настолько из ума, чтобы слушать своего рыбоглазого шамана и Чиркена с его прихвостнями, у которых ума не больше, чем у муравьев, – быстро сказал Джэгэ. – Но все знают, что он слишком стар, чтобы мудро править племенем. Его время уходит. А наследником он назвал меня. Так что со мной говорите.

– А что ты можешь нам предложить, наследник хана? – судя по тону, Унарипишти испытывал к Джэгэ не слишком много почтения. Того это только подстегнуло.

– Моя власть больше, чем вам, чужакам, кажется, – выпалил он. Илуге не видел его лица, но по задрожавшему от злости голосу понял, что тот еле сдерживается. – И в отличие от своего чересчур осторожного деда я не хочу сидеть по юртам, позоря воинскую славу джунгаров, в то время как вся степь пойдет в Ургах и вернется с доверху набитыми сумами!

– Так, так, дело говоришь, – это снова был Даушкиваси. – Вот это разговор, это нам подходит. Сразу видно мужчину. Дед твой, верно, слишком давно в руки оружия не брал, вот и не мычит, не телится, словно старая корова. А с тобой, Джэгэ, дело иметь приятно.

– Мое слово верное! – от льстивых слов голос Джэгэ потеплел.

– Только, сдается мне, Темрик пока еще хан, – вкрадчиво вклинился Унарипишти. – Как скажет, так тому и быть. А пока ты, Джэгэ, ханом станешь, все мы поседеем!

– Деду недолго осталось, – мрачно сказал Джэгэ. – Все знают, что он последнее время болен. Силы у него не те уже… Скоро он передаст мне власть над племенем.

С тяжелым сердцем Илуге признал, что ему доводилось слышать такие разговоры. Однако то, что Джэгэ за спиной у хана договаривается с этими скользкими чужеземцами, оставляло ощущение гадливости.

– Мы рады найти в наследнике хана своего единомышленника, – просипел Даушкиваси. – Быть может, у вашего хана плохие советчики. А ты, его внук, рано или поздно склонишь его к мудрому решению.

– Я в этом не сомневаюсь. И года не пройдет, как джунгары встанут под ваши знамена, – пообещал Джэгэ.

«Ишь, обещания раздает, словно уже хан, словно воля деда для него ничего не значит, – зло подумал Илуге. – Прыткий больно!»

– Нам бы очень хотелось в это верить, – ввернул Унарипишти. – Тем более что все больше племен присоединяются к нам. Вот, после ваших кочевий поедем к уварам и койцагам. Верные люди сказали нам, их вождь Цахо уже летом готов выставить своих воинов.

– Да, да, – поддакнул Даушкиваси. – Если джунгары слишком долго тянуть будут, и без них пойдем. А тогда кусайте локти, что не вам вся слава достанется!

– Значит, будут вам воины к лету! – вспыхнул Джэгэ.

«Глупец, – мысленно одернул его Илуге. – Тебя же дергают за веревочки, как приманку над силком! Эх, глупец!»

– Сразу видно будущего вождя. Сказал – что отрезал! – с уважением произнес Унарипишти. – Если тебе, хан, понадобится наша помощь и совет, мы будем готовы оказать ее тебе. В делах… самых разных.

По тому, как он понизил голос на последней фразе, Илуге понял, что дела эти не самого простого свойства.

– Благодарю, – важно ответствовал Джэгэ, тоже, видно, поняв, о чем речь. – Быть может, мне ваша помощь и понадобится. А может, и нет. Судя по тому, что мой дед услыхал от Кухулена, Дархан без вашей… помощи не обошелся. Правда, доказательств так и нет.

– То-то и оно, что нет, – строго произнес Даушкиваси. – Потому, что болтает этот полоумный старик, повторять умным людям не следует.

– Ну, мы друг друга поняли, не будем омрачать ссорой столь полезную встречу, – скороговоркой произнес Унарипишти. – Ты, хан, – я ведь, между нами, разумеется, уже могу называть тебя так? – в случае чего извести нас. Но, может, твой дед еще и примет нужное для нас всех решение. Ты его… еще подтолкни.

– Подтолкну, – снова пообещал Джэгэ.

Потом ургаши, простившись, ушли в свою юрту, а Джэгэ, подозвав коня, медленно двинулся в путь, но не напрямик к становищу, а по небольшой котловинке, где не так давно проходили столь памятные сердцу Илуге скачки. Котловинка – Илуге знал это – выведет его к северу от становища на расстояние, достаточное для того, чтобы никто не мог заподозрить его, откуда он на самом деле возвращается.

Выждав некоторое время, Илуге направил коня следом. Возможно, у Джэгэ есть единомышленники. Возможно, они и впрямь склоняли Темрика принять такое решение. Но то, что Джэгэ так рвется занять дедово место, было неожиданным и неприятным. С другой стороны, вроде бы ничего впрямую сказано и не было. Хотя от этих осторожных намеков как есть тошно становится. Непрост оказался наследник, и хоть и юн, а нутро у него червивое…

Придерживаемый Илуге, неплохо знавшим котловинку, конь ступал копытами по мягкой земле склонов, избегая каменистых участков, где стук копыт мог бы его выдать. Джэгэ, напротив, ехал не таясь – или не знал дороги. Илуге было далеко его слышно. Услышал он, как вдруг к топоту копыт одного коня прибавился бешеный галоп другого. Потом обиженно заржала лошадь, которую явно вздернули на дыбы. Кто это такой горячий, что не бережет коня?

– Ты… ты… мерзкий ублюдок! Я все слышал! Слышал, о чем ты договаривался с ургашскими тварями! – Дрожащий от ярости голос Чиркена эхо далеко разнесло по котловинке. Значит, Илуге был не одинок в своей слежке за чужаками.

– И о чем я с ними, по-твоему, договаривался? – холодно спросил Джэгэ. – То, что я считаю поход в Ургах удачей, все слышали. А остальное – уж не послышалось ли тебе? Не плетешь ли ты сеть, чтобы опорочить меня перед дедом, сын Тулуя-предателя?

– Пускай дед решает, – запальчиво выкрикнул Чиркен.

– А я даже знаю, что он решит, – ухмыльнулся Джэгэ. – Особенно сейчас.

– А что – сейчас?

– Да неужто не знаешь? – притворно удивился Джэгэ, – Вчера отец одной красавицы меня блюдом с мясом угостил.

– Поздравляю с успешным сватовством, – нетерпеливо выпалил Чиркен. – Только мне-то что за дело?!

– А то, что красавицу зовут Шонойн. – Голос Джэгэ просто-таки сочился злорадством.

– Не может быть! – выдохнул Чиркен, и по его голосу Илуге понял, что девушка ему не чужая. – Не может быть! Ты лжешь, змееныш!

– Спроси у нее сам!

– Шонойн – моя невеста! Она мне с рождения обещана!

– Кто же держит обещания, данные предателю? А я – наследник хана, и скоро ханом стану. Отец невесты за мной до самого порога бежал, все кланялся, себя от счастья не помнил!

– Я убью тебя, змеиный последыш! Я тебя убью!

– Давай-давай. Я прикажу вспороть тебе брюхо мечом и прикажу подать твои потроха за свадебным пиром, – издевался Джэгэ. – То-то будет деду радости, а то уж больно он последнее время с тобой, сучье семя, нянчится!

– Не бывать этой свадьбе! Ты меня слышал? Не бывать! Шонойн – моя!

– Я намну ей бока так, что она даже о тебе и не вспомнит. А ты приходи на свадьбу, Чиркен. Веселая будет свадьба!

Темрик ургашам отказал. Весть об этом волной прокатилась по становищу. Ургаши еще мялись, затягивали с отъездом, видимо, все еще надеясь переубедить хана. Люди были взбудоражены решением хана, многие ворчали, распаленные мыслями о набитых сокровищницах Ургаха. Раздавалось много недовольных голосов, по вечерам в юртах кипели жаркие споры. Илуге старался таких разговоров избегать – не до того было.

О том, что видел, он решил никому не говорить. И за ургашами следить перестал. Теперь пусть Чиркен думает – у него и прав, и сторонников больше. А его, Илуге, помощь Чиркену уж точно не нужна. Случится что – он молчать не будет, скажет все как было. Не случится – перед тем как уехать следом за «принцами», сходит к Онхотою. А пока лучше выкинуть все это из головы – свои дела уладить надо.

Последние события, которые вдруг так лихо закрутились вокруг женских дел, круто изменили его взгляд на многие вещи. В первую очередь он сам по-новому посмотрел на сестру. Детского в ней уже совсем не осталось – по весне ей сравнялось шестнадцать, а сватов иной и к четырнадцати годам засылает, а если девушке восемнадцать, и она не замужем, уже начинают считать, что что-то с ней неладно. Так что Баргузен-то со своим жениховством нельзя сказать, что впереди коня скачет. И вовремя это. Согласится он, Илуге, – будет у Яниры и защита, и дом. Можно будет уходить с легким сердцем.

Только все равно не знал он, с какой стороны за дело взяться. В семье это – забота женщин, они только и знают, что о таких делах языки чесать. А он что? Может, поговорить все-таки с сестрой? Может, у нее самой есть кто на примете? Молодые парни вокруг нее так и вьются – каждый норовит помочь ведро поднести, у коновязи позубоскалить… Может, будет несправедливо пообещать ее Баргузену, когда он ей не люб? Баргузена не всякий вынесет – бывает и зол, и колюч, и желчен. И привык добиваться своего. Уедет он, Илуге, – не возьмет ли Яниру силой?

Перемену в его поведении заметила даже Нарьяна – последнее время Илуге упорно отказывался от ее приглашений, и некоторые весьма приятные занятия пришлось сократить. Поскольку Илуге не говорил девушке о том, что его гложет, она по свойственной всем женщинам привычке придумала для себя что-то и тоже стала вести себя холодно и насмешливо. Правда, Нарьяна как раз не относилась к тем, кто копит обиды в себе.

В тот день Янира с утра уехала к Онхотою, где обычно пропадала надолго, и Илуге, которому уже изрядно надоело сидеть в юрте, не без радости согласился съездить с Нарьяной набрать дикого лука и чеснока – сейчас молодая зелень служила приятной добавкой к надоевшему за зиму хуруту. Однако не успели они отъехать от становища, как Нарьяну прорвало:

– Ты мне объяснишь наконец, что происходит? – бушевала она. – Ты сидишь в своей юрте, как заспавшийся в норе сурок. Ты болен? Или я попросту тебе надоела, и ты решил от меня избавиться? – На последней фразе ее голос подозрительно дрогнул.

– Да нет. – Илуге разговор был неприятен в основном потому, что он попросту не знал, как объяснить Нарьяне снедающие его противоречивые чувства.

– Тогда объясни, – потребовала та.

– Я был болен. – Нарьяна сама подсказала ему возможный ответ.

– Что, опять рука? – встревожилась девушка. – Вроде бы травы, что прислал шаман, хорошо помогали… А я и не знала… Что ж ты раньше не сказал?

– Как-то… не хотелось, – вяло проговорил он. Врать Нарьяне не хотелось тоже. Однако она не унималась.

– Сейчас доедем вон до той колки и остановимся, я посмотрю, – решительно заявила она. – В юрте вечно темно, а на солнышке уже вон как хорошо, тепло…

Илуге вовсе не возражал против того, чтобы расположиться на пригорке. Признаться, в голову ему как-то сами собой полезли весьма приятные мысли. А здесь, на солнышке… Если остановиться так, чтобы их не заметили, вполне можно заняться тем, чего в последнее время обоим не хватает.

Заехав за сопку так, чтобы их никто не увидел, они расположились на небольшом пригорке, поросшем сплошным ковром каких-то крошечных белых цветов. Илуге безропотно позволил Нарьяне снять с себя халат и безрукавку, как бы ненароком поглаживая девушку свободной рукой по спине и волосам. Они жадно поцеловались, вмиг забыв о цели своего приезда. В безоблачном небе высоко над ними висела какая-то птичка, раздавленные цветы пахли нежно и терпко. Кони, многозначительно фыркая, отошли и принялись щипать сочную молодую травку неподалеку.

Когда спустя какое-то время в состоянии умиротворенного блаженства Нарьяна приподнялась на локте, Илуге улыбался. Ее взгляд упал на его руку и губы искривились:

– И впрямь скверно выглядит. Как сплошной синяк.

Илуге и сам знал. Рука заживала плохо. Рана не затягивалась, из нее сочился гной и сукровица, несмотря на все старания Яниры. Хуже всего, что он все время чувствовал ее, словно тяжелый бесполезный придаток. Пальцы последнее время сгибались плохо.

– Да. Не очень выглядит, – коротко сказал он.

– Надо лечить тебя, – озабоченно произнесла Нарьяна, ощупывая рану, надавливая в разных местах. – Сегодня вернемся, у меня баню запарим. Ивовая кора сейчас в полной силе, надерем ее – и посадим тебя в бочку, у нас большая бочка есть. Посидишь так, потом закутаем в одеяла – и поутру как новенький будешь. Моя бабка так много хворей изгоняла…

И оставить Яниру с Баргузеном на ночь одних? Илуге молча помотал головой и принялся одеваться.

– Дальше поедем или будем тут лежать? – чуть более резко, чем следовало, спросил он.

На лице Нарьяны проступали разочарование и обида. Илуге нарочно повернулся к ней спиной, принялся поправлять подпругу.

– Да наплевать тогда, – закричала она, трясущимися руками натягивая на себя сваленную в груду одежду. – Еще я тебя уговаривать буду! Хоть подохни – жалеть не буду! Чего выставился? Понадоблюсь – сам явишься, понял?

– Понял, – мрачно кивнул Илуге, наблюдая, как она одним плавным, гибким движением взлетает на коня и с места посылает его в галоп – только две длинные косы бьются на ветру.

Тьфу ты, пропасть! Илуге растерянно мял забытую девушкой шапку. И чего она так взбесилась? Разве их поймешь?

Вздохнув, он тоже сел в седло и, не торопясь, потрусил дальше, на поиски приметной полянки. Дело-то все равно доделать надо, вон и торбу припасли…

Он уже отъехал достаточно далеко, следуя по высокому берегу овражка, с другой стороны густо заросшего ивой, когда сзади раздался топот копыт. Нарьяна! Остыла, поди. Илуге внутренне почувствовал облегчение. Не хотелось ссориться, тем более что он так и не понял из-за чего. Подъехав, девушка остановила коня, откинула с лица волосы. Илуге развернул коня ей навстречу, так, что его гнедой и ее буланая кобыла потерлись друг о друга мордами. И примиряюще улыбнулся:

– Я вовсе не хотел тебя обижать.

Ее лицо осветилось улыбкой, а потом вдруг замерло. В какую-то долю мгновения он услышал свист стрелы со стороны ивняка, начал поворачивать голову – и в этот момент Нарьяна, послав коня навстречу, прыгнула с седла, прикрывая его.

– С ума сошла! – заорал Илуге, когда они оба свалились наземь и он больно ударился спиной – так, что у него из легких выбило весь воздух. Он попытался было высвободиться… и увидел оперение стрелы, торчащее у нее в спине.

– Не-е-ет! – Его вопль эхом прокатился по степи. Казалось, даже земля задрожала. Или это дрожало его тело, когда, судорожно дыша, он медленно и осторожно, сжимая девушку в объятиях, повернулся на бок. Ее глаза были закрыты, но кровь изо рта, как бывает в таких случаях, не лилась. Трясущимися руками Илуге коснулся стрелы. Она сидела неглубоко. Даже очень неглубоко. Его пальцы нащупали звенья кольчужки в тот самый момент, когда Нарьяна открыла один глаз. И застонала.

В этот момент Илуге понял все, что чувствует мужчина, когда хочет побить свою женщину. Он отпустил ее и откатился навзничь, сглатывая застрявший в горле комок.

– Илуге! Стреляли в тебя! – прошептала Нарьяна. Ее губы кривились в насмешливой гримасе, но лицо было каким-то серым, неживым. Оперение стрелы все еще тошнотворно торчало у нее из спины. – Я ведь знала, что на мне кольчуга, Ягут сделал. Только не вставай!

– Клянусь, женщина, я сейчас тебе все кости переломаю, – зарычал Илуге, трясясь от запоздалого испуга, облегчения и ярости. Когда они раздевались, он совершенно не запомнил, что именно в тот момент полетело на землю.

– Потом! – Глаза Нарьяны были серьезны. – Он может быть все еще здесь. Кто-то хочет убить тебя, очнись! Кто? Зачем?

– Я не знаю. – В голове вихрем носились по кругу подозрения. Кто? Зачем? Неужели ургаши решили отомстить за оскорбление? Или это Чиркен решил, наконец, отомстить за отца? Или Джэгэ решил избавиться от свидетеля? Великий Аргун, и когда он успел нажить столько врагов?

Илуге тряхнул головой. Потом. Он подумает об этом потом. Сейчас надо подумать о том, чтобы не попасть под второй выстрел.

– Кто бы он ни был, убийца все еще сидит в ивняке. Поднявшись, мы снова станем мишенью.

– Я могу прикрыть тебя! – предложила девушка.

– Следующая стрела может попасть тебе в глаз, – прошипел Илуге. – Или в шею. Она может быть отравлена. Стрелок хорошо укрыт, и мы его оттуда вряд ли выманим. Мы должны как можно быстрее убраться отсюда. Сумеешь уйти на одном стремени? Прикроемся лошадьми.

Ну конечно, он сам видел ее на тренировках. Нарьяна молча кивнула. Подозвав коней, оба одновременно прыгнули, уцепившись за луку седла, повиснув сбоку и опираясь на одно стремя. Отъехав на полет стрелы, они смогли, наконец, сесть ровно и оглянуться. Никого.

Теперь Илуге видел, что, несмотря на свою браваду, девушка кривится от боли, на лбу выступили бисеринки пота. Или все-таки задело? Он осторожно выдернул стрелу: наконечник защемило между двумя колечками, однако он даже не оцарапал кожу.

– Болит? – Он ощупал место, куда попала стрела.

Нарьяна охнула.

– Возможно, ребро треснуло, – пробормотал Илуге. – Ехать сможешь?

– Угу. – Нарьяна держалась не слишком хорошо. Как всегда, когда спало первое напряжение, боль вернулась с удвоенной силой. С ним тоже так бывало.

Илуге осмотрел зажатую в руке стрелу. Так и есть – наконечник смазан чем-то темным.

– Стрела отравлена, – глухо сказал он. – Если бы ты получила хоть царапину…

– Пойду поклонюсь в ноги Ягуту, – побелевшими губами прошептала та. – Он ведь совсем недавно мне кольчугу сделал. Мне она так нравилась – легкая, красивая. Как серебро. Я ведь ее сегодня так просто надела, из чистого удовольствия…

– Носи всегда, – мрачно посоветовал Илуге. – Судя по всему, находиться со мной рядом… небезопасно.

– Надо ехать к Темрику. Сейчас ехать. – В ее голосе копились сдерживаемые слезы.

– Тебе надо сначала ребра осмотреть, – рявкнул Илуге. Вот упрямая!

– Сначала к хану. Пусть сам на мою спину полюбуется! – Глаза Нарьяны сверкнули.

Илуге не стал спорить. Не сейчас. Они понеслись со всей возможной скоростью, вспугивая мелкую живность, вылезшую погреться на солнышке. К концу скачки Нарьяна еле держалась в седле, поэтому они в результате остановились у ханской юрты – до нее было просто ближе.

Стоявшие на страже воины попытались было протестовать, но, увидев выражение лица Илуге, полуповисшую на нем девушку и стрелу в его руке, молча расступились.

Хан был один. Должно быть, он отдыхал, потому что его лицо какое-то время оставалось обмякшим и лишенным выражения, когда Илуге, еще не успокоив дыхание, одним духом выложил ему последние события. О своих подозрениях, правда, умолчал. Может, убийцу прямо по горячим следам схватят, и ему не придется быть доносчиком на ханских внуков – обоих?

Едва он замолчал, Темрик рявкнул:

– Шамана сюда! Живо! Бозой! Хойбо! Собрать десять воинов и послать к ивнякам, что к северу отсюда, за ложком. Осмотреть следы!

Он с большим проворством поднялся и сам помог уложить Нарьяну на живот, поднял кольчужку и ощупал ей спину опытными пальцами.

– Хороша кольчуга, – проговорил он спустя какое-то время, качая головой. – Такая стрела могла и звенья разорвать. А так – скорее всего ты прав, ребро треснуло. Пущай со своими девками ошалелыми не носится, а для разнообразия в юрте до новой луны посидит. Ну и на спину опрокидываться какое-то время будет несподручно. – Хан хохотнул, но потом снова посерьезнел. – А вот с тобой, парень, разговор у нас будет серьезный.

– Одно можно точно сказать, – мрачно сказал Илуге, – стрела-то джунгарская!

Стрела и вправду была джунгарская, с белым оперением.

– А вот наконечник-то, поди, не Ягут ковал, – сказал хан, поднося стрелу к глазам, потом осторожно понюхал. – А-а-а, взвар аконита. Распространенный яд, везде его варят. – Старая это стрела. Не этой зимой сделана. С чего бы?

Теперь и Илуге увидел, что наконечник выделан куда хуже, чем у тех стрел, что он сам носил в колчане.

– Пожалел, может, новую-то? – предположил он.

Хан только посмотрел на него, и Илуге понял, что сморозил глупость.

– Что стряслось? – На пороге бесшумно возник Онхотой. Увидев лежащую девушку, он был возле нее, прежде чем кто-то из них раскрыл рот. Выслушал слова Илуге, не поднимая головы и продолжая ощупывать спину Нарьяны. Когда поднялся, Илуге увидел, что его неприятные, льдисто-голубые глаза спокойны. Значит, можно перестать тревожиться и ему.

– Иди к Ягуту, благодари, – буркнул Онхотой. – Корову попросит – давай корову. Коня попросит – коня дай. Спасла девке жизнь его кольчуга. А девка твою жизнь спасла. Так что ты снова в долгу. – В ледяных глазах зажглись смешинки, твердые губы дрогнули.

– Еще бы знать, кто стрелу послал, – нерешительно спросил Илуге.

– Я, пожалуй, догадываюсь, – медленно, словно раздумывая, произнес Темрик. – Но тогда все совсем запутывается…

Илуге, затаив дыхание, ждал. Хан иногда любил сделать такую вот внушающую уважение паузу, заставляя собеседника вдоволь помучиться.

Он уже совсем было расхрабрился, чтобы все-таки нарушить воцарившееся долгое молчание, как вдруг снаружи раздались чьи-то возбужденные голоса. Буквально отметя с дороги стражника, в юрту ворвался Буха – бледный, с непривлекательно отвисшей губой и мутным, испуганным взглядом. Взгляд хана метнулся к нему и резко сфокусировался.

– Что с Чиркеном? – безо всяких предисловий спросил он. Дородный Буха медленно повалился на колени, норовил ползти. В его глазах блестели слезы.

– Клянусь, я не знал. Никто не знал… Прости, великий хан, – невнятно бормотал он.

– Говори! – рявкнул Темрик и его рука медленно попозла к левому боку, комкая блестящую шелковую ткань.

– Чиркен… Чиркен ушел… – давясь словами, пробулькал Буха. – Говорят, у них с Джэгэ вышла ссора. Ну так они все время сцепиться норовили… А ночью Чиркен выкрал девушку – Шонойн, о которой Тулуй с ее отцом, Галбаном, еще с рождения договорились. Галбан-то ее, как оказалось, Джэгэ недавно пообещал. Вот Чиркен и выкрал ее. А только Джэгэ с его нукерами, видно, ожидали чего-то в этом духе, так как юрту стерегли. Пошли в погоню. Чиркен с девушкой хотели за Уйгуль уйти, а тут нукеры стрелять начали… Клянутся, что не знали, кто девушку украл, темно, мол, было… Девушку-то потом ниже по течению нашли – на берег ее вынесло, стрела ей в шею попала… А Чиркена не нашли. Может, добрался до того берега и ушел-таки к косхам, как хотел… Я не знал ничего об этом, не знал, клянусь!

Теперь Илуге увидел, что лицо Темрика стало почти таким же серым, как у Нарьяны. Хан руками все тер и тер себе грудь. Раскрыл рот, силясь что-то сказать, но захрипел и начал валиться на бок. Илуге с Онхотоем подхватили его, и шаман вдруг не своим голосом заорал:

– Вон отсюда!

Буха, напуганный еще больше, чем до того, выскочил из юрты с удивительным проворством.

– Ч-что с ним? – Губы Илуге тряслись, когда он увидел, что глаза Темрика закатились, а дыхание еле прорывается сквозь пересохшие губы.

Онхотой бесцеремонно разорвал ханский халат, отстегнул ножны с поясом и уложил Темрика на то самое место, где только что лежала Нарьяна. Та, поднявшись и прислонясь к стене, смотрела на хана с нескрываемым ужасом.

– У меня… так с отцом было, – невидяще глядя куда-то в сторону, вдруг сказала она. – Вот так же как-то закричал на меня… потом схватился за грудь… и умер.

– Во-о-он!

Глава 6. Последняя воля хана

Темрик все-таки не умер в тот день, но был очень плох. К нему никого не пускали, и Онхотой не отходил от него. Ургашские гости сидели в своей юрте, как мышь под метлой, обескураженные таким поворотом событий. Воины, посланные Темриком на поиски стрелка, попавшего в Нарьяну, нашли только размазанные полосы, ведущие к становищу – следом за конем протащили связку сухих веток, лишая возможности определить лошадь по следам. В овражке нашли следы коленей, несколько сломанных веток, – и больше ничего. Слишком мало, чтобы определить неудавшегося убийцу точно.

Следы Чиркенова коня нашли по ту сторону Уйгуль – вроде бы жив ханский внук – конь без седока скорее всего вернулся бы к знакомому табуну. И тела не нашли, хотя реку прочесали и выше по течению, и ниже. Но все же – кто его знает?

Вождей обеих ветвей племени, только уехавших в свои становища, Онхотой вызвал обратно. Весть об этом разошлась мгновенно, и каждый понимал, что она означает: Темрик скорее всего умрет, вожди нужны здесь, чтобы поднять на войлоках нового хана – Джэгэ. Илуге ходил мрачнее тучи – он не ждал от этого ничего хорошего.

Сидеть в юрте он просто не мог, потому взялся помогать Унде с лошадьми, что всегда делал с удовольствием. Ему нравились лошади. С ними он чувствовал себя намного лучше, чем с людьми. Теперь у него был свой небольшой табун – за убийство тэрэитского вождя хан подарил ему десять коней, и своим он тоже уделял много времени, но к Унде приходил все равно. Красавец Аргол притягивал его, словно магнитом. Нет, конечно, кони, подаренные ханом, тоже были хороши, но скачек, как Аргол, они бы не выиграли. Они словно были половинками единого целого, – расставаясь с конем вечером, Илуге чувствовал сожаление и желание вернуться, едва рассветет. Теперь Аргол уже позволял ему надевать на него седло, хоть Илуге и чувствовал его недовольство. Однако в бою – никуда не денешься – неоседланная лошадь все же слишком опасна, это он теперь понимал. Он вообще много понял о том бое, когда раз за разом прокручивал внутри себя картинки произошедшего. Думал о том, что можно было избежать таких потерь. Что следовало выслать разведчиков. Что следовало отдать команду рубить решетки, невзирая на то, является он командиром или нет, – в суматохе боя многие бы подчинились инстинктивно. Будь он на месте Кимчи – он бы действовал более правильно. Но кто, кроме него самого, поверил бы в это? Кто назначил бы его? В степи все решает степень принадлежности к роду, соблюдение традиций, отличающие одно племя от другого. Каждый кичится своим, каждый презрительно косит на соседа, каждый плетет свою паутинку, чтобы подняться повыше да побольше урвать. Разве хорошо был спланирован поход, о котором столько хвалятся сейчас у костров? По совести сказать – плохо. Да только легко сейчас осуждать чужие ошибки. Кто знает, не сделал бы и он на месте Кимчи или Джэгэ чего-нибудь непоправимого…

Пустые мысли, новый хан скорее всего никогда не доверит ему командовать хотя бы сотней. Илуге вздыхал и возвращался к работе.

Он старательно чистил упряжь, когда его нашел Бозой – немолодой воин из личной свиты хана.

– Эй, Илуге. Тебя опять зовут. – За равнодушным тоном проскальзывало неудовольствие – мол, много чести безродному сопляку. Илуге уже и отвык в последнее время от такого отношения – многие в племени, особенно молодые, смотрели на него с восхищением. Илуге с опозданием вспомнил, что Бозой был среди тех, кто тогда – целую вечность назад – нашел их у реки.

– Как здоровье хана? – коротко спросил он, подавив рвущийся с языка резкий ответ.

– Умирает, – неохотно процедил Бозой. – Ему бы отдыхать сейчас, так нет – вызывает всех одного за другим…

– Он пока еще хан, и его воля – закон, – пожал плечами Илуге. – Вызывает – значит, так надо.

На это Бозою сказать было нечего, однако он не преминул фыркнуть и услать коня вперед, предоставив Илуге добираться самостоятельно. На душе у Илуге было скверно. Он смутно чувствовал, что то благоволение, которое выказывал ему Темрик, вызывает зависть и раздражение. И очень скоро ему припомнят многое из того, о чем сейчас помалкивают.

Казалось, Темрик задался целью навредить ему максимально: юрта опять была полна влиятельных людей, встретивших его появление с недоумением, к которому на этот раз явственно примешивалось неудовольствие. Хан, тяжело дыша, полулежал на груде подушек. Его дочь и жена поддерживали его с обеих сторон, рядом же сидел Онхотой с лицом столь бесстрастным, что это пугало. Справа и слева толпились многочисленные родственники хана, вожди и прочие главы родов.

– Хорошо. – Хан слабо пошевелил пальцами, завидев Илуге. – Подойди-ка, парень.

Каждое слово давалось ему с трудом. Илуге хотел было поприветствовать хана обычным пожеланием здоровья и удачи, но вовремя прикусил язык: еще истолкуют как насмешку. Он кивнул и молча протиснулся вперед.

– Вот моя воля, – прохрипел Темрик, однако так, что его услышали все, до последнего человека. – Я пока не увидел своего внука мертвым, и до тех пор – он жив. Если он ушел к косхам, я желаю, чтобы мой внук Чиркен вернулся в племя. Я выношу решение: внук мой Чиркен имел право увезти обещанную ему невесту, а Галбан не имел права обещать просватанную девушку другому. Потому тех из твоих нукеров, Джэгэ, что стреляли, я приказываю казнить у моей юрты немедленно.

Джэгэ дернулся, закусил губу, но промолчал. Хан с трудом перевел дыхание и продолжал:

– Я назначаю внука моего Чиркена военным вождем и призываю всех вас в свидетели моей воли, а также того, что Джэгэ как новый хан в день своего избрания обязан поклясться духами предков, что не отменит моего решения. Если… если Чиркен все же погиб, ты, Джэгэ, волен назначить военного вождя по своему усмотрению. За безопасностью обоих моих внуков я поручаю следить моим ближайшим родственникам Белгудэю и Бухе. Сейчас же, когда из-за случившегося недоразумения мой внук… покинул нас, кто-то должен отправиться за ним… Нет, Буха, ты останешься здесь…

Во время наступившей за этим долгой паузы на лицах присутствующих медленно проступало понимание мудрой тактики хана: опекун Чиркена нужен здесь в момент смерти хана как тот, кто не позволит ущемить его интересы, кто будет свидетелем произносимой клятвы. Хан отдышался и поднял руку:

– За моим внуком, вашим военным вождем, поедешь ты, Бозой… и ты, Илуге. Много воинов брать… не следует, так как большой отряд напугает… косхов. Возьмите… пятьдесят воинов.

«О нет! Только не это!» – подумал Илуге, почувствовал, как из желудка волной поднимается тошнотворный страх, который, как ему казалось, он уже никогда не испытает. Он уже раскрыл рот, чтобы отказаться, но встретился глазами с Темриком. Хан дернул уголком рта, и Илуге понял, что тот точно знает, что делает.

– В награду за возвращение моего внука тебе, Бозой, я жалую десять коней, а тебе Илуге… одного. Аргола.

Илуге до крови закусил губу. Вот так бывает: все, задуманное человеком, по воле Вечно Синего Неба уносит ветром в одно мгновение. Может ли он ослушаться воли умирающего хана, ради задуманного? Отказаться надо прямо сейчас – и принять позор и презрение, которым одарит его каждый джунгар, от которого потом не отмыться никакой доблестью. Или стоит принять случившееся как знак того, что время еще не пришло? Но придет ли оно когда-нибудь для него, если он отправится туда, куда его посылает Темрик?

Понимал ли это умирающий хан? Наверное, понимал, предлагая ему в уплату то, чего Илуге хотел больше всего на свете. Аргола.

«Выбор между долгом и честью».

Илуге снова поднял взгляд, долго смотрел в затянутые болью глаза старого хана. И кивнул.

Наконечник стрелы смотрел ему в лоб.

Косхи делали стрелы более узкие, однако крючковатые зазубрины, идущие по обоим крыльям наконечника, делали извлечение стрелы делом очень неприятным и затруднительным. Правда, с такого расстояния и извлекать будет незачем.

– Вы перешли границу! Говорите быстро – у кого-то может случайно дрогнуть рука!

Илуге не узнавал воина по голосу. Кожаный шлем с султаном из конского волоса с широкими нащечными пластинами не позволял хорошо его разглядеть. Илуге невольно с надеждой подумал, что и его собственный шлем скрывает его лицо так же хорошо. Кто знает, может, его и не узнают, если он будет помалкивать. За зиму его борода стала жесткой, а светловолосые и светлокожие люди, хоть и редко, встречаются у всех племен.

– А ты смелый, косх, – с неожиданным дружелюбием оскалился Бозой. – Что же до того, о чем ты соизволил спросить, то мы, если можно так сказать, едем вернуть нечто, по праву и крови нам… очень небезразличное. – Он говорил нарочито цветисто и медленно, явно наслаждаясь замешательством предводителя, проявившего излишнюю прыть. – А это находится как раз на ваших землях.

– Что же это? – Косх явно запутался в витиеватой фразе. «Опыта в переговорах у него никакого», – подумал Илуге и тут же одернул себя: у него самого, собственно, тоже не слишком много опыта. Кто же прячется под шлемом?

– Великий хан всех джунгаров Темрик, Старший Волк, послал нас за своим внуком Чиркеном, который не так давно перешел Уйгуль в вашу сторону. Хан надеется, что его внук был встречен с должным гостеприимством, коли решил посетить живущее с нами в мире долгие годы племя…

Бозой многозначительно оборвал фразу. Однако Илуге почувствовал, как он затаил дыхание: если Чиркен все еще жив, врать косх не посмеет.

Тот, однако, спокойно кивнул, и Илуге вместе с Бозоем медленно, осторожно выдохнули.

– Внук вашего уважаемого хана оказал нам честь и сейчас гостит у нашего вождя Бугата. Я провожу вас к нему, – очень взвешенно сказал он, явно опасаясь добавить еще что-нибудь. Лишнее.

Молча подал знак, и стрелы вернулись в колчаны. Косхов было не меньше сотни. Быстро их обнаружили, что, впрочем, и неудивительно: Илуге знал, что зимний стан косхов, с которого они еще не ушли, они здесь ставят неподалеку, меньше чем в полудне конного хода от Пупа и на таком же расстоянии от Уйгуль. Оно и понятно: обычно племя двигалось на летние кочевья, ближе к Горган-Ох, после того, как оканчивался Весенний торг на Пупе. По весне все сопредельные племена подкочевывали ближе к Пупу, на котором, кроме всего прочего, чаще всего проходил сбор племен, решались межплеменные распри или, напротив, ударяли по рукам сваты из других кочевий.

Бозой подал знак, и джунгары, ехавшие по степи рыхло, собрались в знаменитый «джунгарский клин» – боевое построение, когда в следующем ряду всадников всегда на два больше, чем в предыдущем. Илуге постарался затеряться в середине, между крупами коней, развевающимися султанами из конского волоса и лесом взблескивающих на солнце копий. Бозой заметил его маневр и издевательски хмыкнул.

В становище их, однако, не пустили. Остановили в двух полетах стрелы и послали к вождю вестника. Ждать пришлось долго. Кони нетерпеливо переминались с ноги на ногу, тянулись к молодой травке. До горизонта степь была усеяна ярким ковром цветков. «Должно быть, самые нетерпеливые уже собрались на Пупе, – промелькнуло в голове Илуге. – Как знать, может, и вождя тоже нет».

Он оказался прав. Наконец всадник вернулся и предложил Бозою принять гостеприимство брата вождя, Эрулена, поскольку сам вождь, Бугат, в данный момент находится на Пупе. Может, и Хораг с ними?

И когда Бозой повернулся, чтобы выбрать себе троих людей в сопровождение, Илуге охватило какое-то неприятное чувство. Так и есть, старый паршивец молча поманил его. «Понял, что я стараюсь быть незамеченным – и дразнит», – зло подумал он.

Илуге поглубже надвинул шлем, когда они неторопливо, как подобает послам, проехали по становищу. Вот юрты пастухов, где он жил почти постоянно, – их располагают на отшибе, поближе к стадам. Ему показалось – или он увидел курчавую голову Тургха? Вот юрта Хорага, перед входом копошатся люди, скорее всего слуги. (Илуге невольно затаил дыхание и выдохнул, только когда проехали.) Поодаль, на взгорке – юрта борган-гэгэ…

В юрте вождя ему бывать не доводилось. А вот Эрулена, брата вождя косхов Бугата и военного вождя, он узнал сразу. Слева от него сидел Чиркен. Лицо у него было таким, словно он разом постарел на десять зим. А справа – Хурде. Сердце Илуге пропустило один удар.

Хвала всем небесным покровителям, в юрте было не слишком светло. Илуге постарался занять место в самом темном углу, за спиной Бозоя. Говорить все равно будет не он. Может, и пронесет.

Эрулен приподнялся, гостеприимно раскинул руки:

– Рад видеть могущественных соседей, пришедших с миром, на нашей земле!

В словах приветствия все – и вопрос, и предупреждение. Бозой неторопливо отер усы, уселся на предложенное ему место гостя – напротив вождя. Прежде чем ответить, поглядел на Чиркена. Долго. С укоризной. Чиркен гордо вскинул голову, но все равно покраснел под этим взглядом.

– Скорбны наши вести, – начал Бозой. – Для ушей тех, кто считает себя джунгаром (на этих словах Чиркен дернулся). Хан наш Темрик умирает. И нет с ним его внука Чиркена, чтобы передать ему последние слова напутствия. И нет с джунгарами их военного вождя, ибо Темрик назначил военным вождем тебя, Чиркен, и все слышали его волю. А без военного вождя могучее племя – все равно что могучий воин без головы.

Чиркен снова вскинул голову, чтобы что-то сказать, но потом вдруг замолчал, закусив губу. Было похоже, что он еле сдерживает слезы.

– Есть и еще одна потеря, – продолжал Бозой, и слова его падали в воцарившуюся тишину. – Галбан скорбит о смерти своей дочери, Шонойн. Однако перед ханом он признал свою вину перед тобой, Чиркен. Виновники смерти девушки были казнены.

– Они простые исполнители! – выкрикнул Чиркен, губы его побелели. – Наказание должен понести тот, кто отдал приказ стрелять!

Бозой только посмотрел на него и медленно покачал головой. Чиркен опустил голову, уставившись на сжатые кулаки. Сердце Илуге неожиданно защемило от сочувствия к нему.

– Мы скорбим о мудром хане вместе с вами, о доблестные соседи, – почувствовав напряжение, вмешался Эрулен. – Воистину потеря ваша велика.

– Выказав прямо и без промедлений то, зачем джунгары перешли границу, могу теперь и я спросить, все ли спокойно у вас? – Бозой явно давал и косхам, и Чиркену переварить сказанное им раньше.

– Увы, осенью нас тоже посетило большое горе, – ответил Эрулен. – Мы лишились покровительства нашего высокого предка из-за того, что дерзкий раб осквернил его могилу. Шаман Тэмчи утверждает, что гнев духа был настолько силен, что он покинул нас навсегда.

– Тяжко слышать это. – Ему показалось – или Бозой и вправду покосился на него?

Так. Значит, все еще хуже, чем он думал. Мало того, что он, Илуге, беглый раб – так еще и осквернитель могил предков. За такие преступления джунгары могут его и выдать – ведь нет более страшного святотатства для всех живущих в степи племен. Илуге почувствовал, что ему не хватает воздуха.

– Я хотел бы увидеть деда, – неожиданно глухо сказал Чиркен. – Возможно, мой поступок кажется вам глупым, недостойным воина. Но у меня не было другого выхода.

– Пока Темрик жив, он обеспечит твою безопасность, вождь, – ровно сказал Бозой. Однако по его тону чувствовалось, что уважения к сбежавшему мальчишке у него немного.

– Дело не в моей безопасности, – вскинулся парень, а потом, помолчав, добавил: – Хотя и в моей тоже. Джэгэ никогда не признает меня военным вождем. И никогда не понесет наказания за содеянное.

– Темрик сказал свою волю: Джэгэ следует признать ханом только после того, как он произнесет клятву, подтверждающую твое право, – парировал Бозой. – Темрик мудр. Ставить под сомнение свою власть хана Джэгэ не станет. А по поводу вашей ссоры хан сказал свое слово. Виновник ее – отец девушки, и он уже наказан ее гибелью. А у Джэгэ было право защищать то, что, как он считал, уже принадлежит ему.

– Не было у него никакого права! Шонойн была ему не нужна! Он посватался к ней только за тем, чтобы обокрасть меня! И если я вернусь, то только за тем, чтобы воткнуть меч в его змеиное сердце! – выкрикнул Чиркен, его лицо пошло красными пятнами.

– Пока Темрик жив, ты этого не сделаешь… – Бозой явно проглотил вертевшееся у него на языке «щенок». В его голове, словно далекий гром, громыхнула настоящая угроза.

Это значило – разговор заходит в тупик, потому что никто не готов сказать или сделать что-то определенное. Эрулен негромко хлопнул в ладоши. Его жены – молоденькие и весьма симпатичные – быстро и бесшумно обнесли гостей блюдами с позами и гороховой кашей с бараниной. Наступило время поесть.

Илуге подивился мудрости Эрулена. Вождь ловко прервал начинавший становиться бесплодным разговор. Отвлекаясь на застолье, разомлев от сытости и архи, гости не будут склонны хватать Чиркена за шиворот и тащить за собой (а это желание явно написано у Бозоя на лбу). Да и парень утишит свое горе.

За порогом юрты послышался какой-то разговор. Женщина. Спорит с воинами, выставленными у порога, чтобы не пускать посторонних. Илуге уловил в ее речи что-то странное. Голос взлетел в возмущенной скороговорке, а потом вдруг затих. Что-то с бряцаньем упало, и полог юрты откинулся.

Все присутствующие в изумлении уставились на женщину, посмевшую прервать без разрешения важный разговор. Сначала из-за яркого света, бившего в проем, Илуге не разглядел ее, но когда полог захлопнулся и она выпрямилась, он почувствовал, что сходит с ума. Потому что у входа стояла его мать.

Такой он помнил ее – светлые распущенные волосы, струящиеся по спине, белая длинная одежда и тяжелый нагрудник с красно-черной эмблемой на груди. Он вспомнил эту эмблему.

Женщина обвела их всех, одного за другим, пронзительным взглядом, под которым у всех застряли в горле возмущенные слова. Потом обернулась к джунгарам и сделала два быстрых шага, отодвинув с дороги оторопевшего Бозоя. Расширенные темно-серые, как гранит, глаза оказались прямо напротив.

И тут она опустилась на колени. Перед ним.

– Я найти Илуге, – сказала женщина на ломаном косхском и счастливо улыбнулась ему.

В этот момент одновременно заговорили все: Бозой, попытавшийся громко поинтересоваться, что происходит, Эрулен, рявкнувший: «Прекратить!» и еще с десяток людей, завопивших: «Схватить его!». А Илуге был настолько ошеломлен, что просто стоял и молчал, чувствуя, как кружится все перед глазами.

Увидев, что кто-то бросился на него с оружием, женщина обернулась с быстротой кошки и, издав короткий вибрирующий визг, даже отдаленно не отдающий испугом, бросила нападавшему в лицо щепотку какого-то порошка, от которого тот свалился как подкошенный. Остальные попятились. Эрулен встал во весь рост и заорал: «Сто-я-ять!».

Однако в этот момент снаружи послышались звуки схватки, кто-то охнул, раздался отвратительный хруст выламываемых сухожилий, и в юрту резво впрыгнули два невысоких бритоголовых человека.

Дальше все завертелось быстро: косхи кинулись кто на неожиданных гостей, кто на Илуге, женщина – ему на выручку, монахи с резкими воплями – на нападавших, а все остальные и сами не заметили, как оказались участниками драки. Разобрать, кто с кем дерется, в полутьме и тесноте юрты было непросто. Илуге тоже двинул кому-то локтем в зубы, мельком увидел Эрулена, сцепившегося с Бозоем. Орали все дико.

А потом женщина снова завизжала, снова что-то бросила в воздух. На следующем вдохе Илуге ощутил запах мяты и еще чего-то сладкого… и полетел в темноту.

Очнулся он тоже от вдоха, но на этот раз то, что он вдыхал, запахом напоминало конскую мочу. Морщась и отплевываясь, Илуге сел и увидел над собой длинные белые волосы. Женщина. Оглядевшись, он увидел, что вокруг вповалку лежат все, кто находился в юрте – кроме бритоголовых, которые настороженно застыли напротив входа. Он снова перевел взгляд на женщину.

– Ты не моя мать, – выдавил он. – Хоть и так же выглядишь.

– Не твоя мать, – радостно кивнула женщина. – Ургах. Колдун. Я.

– Ургашская колдунья?

– Да. Искать тебя.

– Меня? – тупо спросил Илуге. – Зачем?

– Послать Ицхаль Тумгор тебя. Долго. Увар. Койцаг. Косх. Здесь быть луна. Сказать ты умирать курган. Совсем плохо. Искать… искать… тут… – Женщина указала на голову. Илуге совсем перестал что-либо понимать.

– Зачем я ему нужен… этому Ицхаль Тумгор?

– Не он. Она. Великий колдун Гарда знать. Я выполнять.

– Что выполнять?

– Найти и увезти Каменный Юрта далеко. Ждать там.

– А если я не захочу поехать?

Ему показалось – или глаза ургашки как-то по-особому недобро блеснули?

Из-за стен юрты послышался голос, зовущий Эрулена. Потом топот ног. Снова крики.

– Они боятся, что ты убила их вождя, – попытался объяснить Илуге. – Разбуди их, иначе нас всех убьют.

Ургашка широко, безмятежно улыбнулась.

– Ты не бояться. Я, Ани и Даас защитить тебя, увозить. Теперь я догадаться зачем. Очень похож. Один взгляд.

– Да они сейчас друг друга поубивают! – заорал взбешенный Илуге. – Начнется распря! Немедленно разбуди вождей!

Сквозь тонкие стенки юрты было слышно все, что происходит: возбужденная скороговорка голосов, чей-то возмущенный рев, топот копыт. И боевой клич джунгаров. Судя по резкому свисту вынимаемого из ножен оружия, теперь снаружи завязалась драка.

– Ну что, парень, плохо дело? – неожиданно раздался из-за левого плеча голос Орхоя – великого утерянного племенем косхов Предка.

– А что, не видно? – язвительно рявкнул Илуге. – Не знаю теперь, как и ноги-то унести, не говоря о том, что они сейчас друг друга убивать начнут. И потом эта распря на сто лет растянется!

– Ну, так пойдем наружу. Уйму я их.

– Как же, уймешь их, – с сомнением процедил Илуге. – Продырявят мне шкуру раньше, чем рот раскроешь…

Ему показалось – или Орхой Великий в его сознании только что изобразил нечто, похожее на заговорщическое подмаргивание?

В следующий момент они шагнули наружу.

– Всем стоять! – взревел Орхой таким звучным басом, что некоторые кони присели на задние ноги. Одним кулаком он двинул по уху чересчур разгоряченного коня, всадник которого явно ничего не замечал в упоении первой битвы – совсем мальчишка. Илуге увидел свою руку, хладнокровно хватающую парня за сапог и выдергивающую из седла. Дальше великий предок проложил себе дорогу между дерущимися, раздавая такие знатные затрещины в обе стороны, что дерущиеся уже и не знали, продолжать ли им, – или всем скопом навалиться на наглеца. Илуге и не подозревал, что его тело способно раздавать удары такой силы.

– Темир, мать твою за ногу! Где, вонючий суслик, джунгарская дисциплина? – напустился Орхой на заместителя Бозоя – молодого парня зим двадцати с небольшим. – Сказано было стоять – какого рожна приперся? Отвечай, когда тебя спрашивают, дерьмо свинячье!

– Ты… это и не ты вроде, – пораженно прошептал Темир. Он узнал Илуге по одежде, но голос и интонации, конечно, ему не принадлежали.

– Разбираться будешь не со мной, а с Бозоем! – продолжал дух распинать Темира. – Надеюсь, ты к этому времени придумаешь достаточно складное объяснение, почему нарушил приказ! А теперь – живо туда, откуда приехали!

– Ну их же… убивают… – нерешительно заметил Темир. – Мы и подумали…

– Думать тебя никто не просил! – снова рявкнул Орхой. – Живо назад, пока еще все вконец не осатанели!

И правда, подумал Илуге, появись они чуть позже… В азарте боя людям все равно, почему они бьются. После какого-то момента.

Неохотно ворча, ряды джунгаров подались назад. Некоторые вроде бормотали себе под нос: «И чего мы его слушаем?», но слова о том, что они нарушили приказ Бозоя, возымели свое действие. Джунгары остыли, отъехали.

Однако Орхой на этом не остановился. Резко развернувшись на пятках, он обернулся к косхам, наблюдавшим за ним с большим, надо сказать, интересом.

– А вы что ухи развесили, что стадо сопливых телков? – К потомкам дух не был хоть столько-нибудь почтительнее. – Чего рты разинули? Вас это не касается? Устроили бузу, как обпившиеся архой сопляки. Куда подевалось ваше гостеприимство, косхи? К вам прибыли люди с миром – а вы бросились с оружием на невиновных? Стыдитесь!

– А ты кто, чтобы нам тут указывать? – крикнул кто-то из задних рядов.

Орхой Великий приложил руку к глазам, словно взглядываясь вдаль.

– Это кто это там такой удалой, что аж с третьего ряду выступает? – насмешливо сказал он. – Ну-тка, иди-ка сюда, поглядим, что за птица.

– Познатней тебя птица, – с этими самодовольными словами вперед выбрался Сати, сын второго по богатству косхского землевладельца и главы рода Буур-Кэ. Илуге узнал его. Сати был на пять зим старше Хурде и в свое время служил тому безоговорочным примером для подражания.

– Да я, никак, вижу перед собой потомка Буур-Кэ? – искренне удивился Орхой, узнав родовой орнамент на халате и сапогах парня. Сати провел рукой по темным усикам.

– Да-а. Рад, что ты достаточно разбираешься в наших родах, джунгар, чтобы не стоять у меня на дороге.

– У тебя? На дороге? – Орхой расхохотался. – Буур-Кэ был моим конюхом, ты, кучка табарганьего навоза! И, между прочим, лупцевать его за нерадивость приходилось куда чаще, чем хвалить.

– Что ты несешь, пес? – надменно выпятил губу Сати. В следующий момент рука Орхоя (и Илуге) ухватила его отнюдь не худой загривок и приподняла так, что парень только вжал плечи и пискнул:

– Помогите!

– Ты бы поинтересовался у своего предка Буур-Кэ, недоносок, откуда у него шрам через всю рожу, – продолжал тем временем Орхой. – Судя по всему, горазд был твой предок сказки внукам рассказывать. А шрам этот он получил от меня, когда перед боем с баяутами коня мне не накормил, да не вытер как подобает. Ясно теперь, чей ты там… потомок?

– Буур-Кэ был конюхом у самого Орхоя! – сквозь закипавшие злые слезы выкрикнул Сати. Пальцы Орхоя отпустили его загривок, но наподдали звучного шлепка, отчего парень кубарем влетел в расступившихся со смешками воинов.

– А я что говорю? – Улыбка получилась поистине широчайшей.

Воцарилась тишина – все переваривали. Потом возбужденно загомонили:

«Лжец!» «Не может быть!» «Ты забываешься, джунгарская крыса!»

– Это кто тут пискнул, что я лжец? – быстро отреагировал Орхой, выхватывая из толпы косха постарше. Илуге не знал его – должно быть, из восточных родов. – А-а, потомок моего сотника Онгоя. Э-эх, потеряли мы его, глупо потеряли. Полез на рожон, не услышал, что мой сигнальщик отходить сигнал подал… Ну да ладно, вон пряжку с твоего ремня с поля привезли. Там у нее посередине зазубрина есть – это Онгоя, стало быть, секирой и приласкали…

– Тебе могли рассказать, – упрямился косх лет сорока, кряжистый и по лицу видно, не слишком сговорчивый. Орхой ухмыльнулся еще шире.

– Ах да, забыл, расчувствовался. Ты ведь, помнится, назвал меня лжецом? – и отнюдь не маленький кулак прочно впечатался косху в челюсть, временно лишив того возможности спорить.

Вперед вышел еще один косх.

– А что скажешь о моем предке Захуре? – спросил он, расставляя ноги покрепче.

– Славный воин, хоть и прижиток от ичелугов, – сказал Орхой. – Довелось биться с ним и на Волчьем урочище, где полно народу тэрэиты выкосили, и на озере Итаган, и то же – с баяутами. А вот умер он плохо.

– Он умер в бою, – набычился воин, однако что-то в его голосе было таким, что Илуге засомневался в его уверенности.

– Да нет, – отмахнулся Орхой. – Уж ты-то знать должен. Коли хочешь, дак скажу при всех. После баяутов взял Захур девку. Пригожую такую, беленьку, таких редко встретишь. Ну а девка его архой напоила, да во сне и зарезала. Извини, сынок, – обратился он к косху, стоявшему и смотревшему на него так, будто у него выросла вторая голова. – Я… это… ну, в общем, не слишком хотел…

– Орхой! Это и вправду дух Орхоя! – с неподдельным испугом произнес потомок Захура. – Никто, кроме моего умершего отца, не знал, как по-настоящему умер мой предок.

– Постойте, – сквозь плотные ряды воинов, кольцом обступивших юрту, протиснулся совсем седой старик. – Я Урт, сын Ичигэя. Мне было шесть зим, когда умер Орхой Великий. Я думаю, что сумею его узнать.

Орхой засмеялся:

– Что ж, людям свойственно стенать об ушедших, но не верить тому, что находится прямо перед носом. Смотри, сын Ичигэя. Твой отец был храбрым мальчиком. Он погиб, защищая моего сына в том бою.

– Сними шлем, – буркнул старик, щуря подслеповатые глаза.

– Обойдешься – чай, не на смотринах, – отрезал Орхой.

– У Орхоя была рыжая борода, – упрямился старик, – и меч. Единственный в своем роде меч. Его выковал мой прадед. Другого такого нет.

– Насчет рыжей это ты спутал, старик, – хмыкнул Орхой. – Вот мои сыновья от жены моей Асуйхан и впрямь были рыжие. А меч – так и быть, смотри.

– Меч Орхоя! – вскричал старик, падая на колени. – Наш предок вернулся к нам!

– Так, – обежав ряды собравшихся, подытожил Орхой, – вот что, Урт, сын Ичигэя. Ты тут горячие головы придержи, пока мы там с этой прелестной ургашской лисичкой разберемся. А там видно будет. – С этими словами дух, а вместе с ним и Илуге повернулся, нимало не опасаясь за свою спину. Сзади бурлило людское море, – слова Орхоя передавались тем, что не смог их расслышать.

– Ну что? – самодовольно усмехнулся дух, адресуя свой вопрос Илуге.

– Снял бы шлем – тут бы нам и конец обоим, – буркнул Илуге, не желая сдаваться.

– Мертвый воин внутри, – сказала неожиданно ургашка, ткнув пальцем в Илуге. – Уходить. Кровь портить. Умирать плохо.

– Заткнись ты… баба. – Илуге почувствовал, как его рот произносит чужие слова. Он возмущенно набрал в грудь воздуха, чтобы дать своему… попутчику отповедь, но не успел.

Потому что огонь в очаге ярко вспыхнул синеватыми огоньками, и сквозь дымовое отверстие в юрту влетели две птицы. Ворон метнулся в свободный угол, неловко подпрыгнул… и обернулся шаманом Тэмчи. Вторая птица – большая серо-бурая сова-неясыть – приземлилась прямо рядом с очагом. Илуге со страхом уставился на то, как из вороха разлетающихся перьев поднимается человек в плаще из птичьих перьев, и причудливая рогатая корона на его голове бросает на Илуге длинную уродливую тень.

Элира закричала, вытягивая вперед руку. Ее губы раскрылись, выдыхая заклинание…

Человек в плаще ткнул посохом в ее сторону. Зазвенели, разлетаясь, амулеты, привязанные к набалдашнику в форме человеческой головы. Ургашка отлетела в угол и осталась лежать. Мертва? Обездвижена?

Одновременно с этим все, кого ее колдовство усыпило, очнулись – на том, с чего начали. Многоголосый вой опять сотряс решетчатые стены юрты. Однако ненадолго – до того момента, как присутствующие умолкали под взглядом человека в совиной маске, с рогатой короной на голове.

– Заарин Боо! Заарин Боо! – раздались почтительные возгласы. Все в юрте – и джунгары, и косхи – преклонили колени.

Заарин Боо – самый сильный шаман Великой степи, принявший девятую степень посвящения, – обитал обычно в землях кхонгов, где принял посвящение, и почти не выезжал. Илуге слышал о нем от Онхотоя – говорят, тот был родом из косхских родов.

Маленький белый зверек с черными бусинками глаз, длинным тельцем и черным хвостом проскользнул в щель над полом. Илуге увидел неуловимое движение, короткий вихрь – и на месте зверька уже выпрямлялся Онхотой.

Илуге завороженно смотрел – первый раз в жизни он видел, как шаманы меняют облик, о чем столько плели баек скучными зимними вечерами.

– Подойди, – услышал он голос человека в совиной маске, и ноги сами сделали шаг навстречу, руки сами сняли шлем с головы.

– Это он, – сказал за спиной Заарин Боо неразличимый Тэмчи, – Илуге. Раб, осквернивший Обитель Духа.

– Смотри глазами Тарим Табиха, – не поворачивая головы, проронил человек. Илуге не знал, кто это, но не сомневался, что человек в совиной маске видит их… обоих.

– Да пребудет с тобой милость неба, Заарин Боо, – прогудел Орхой. Казалось, его тень и человек в совиной маске ведут между собой какой-то безмолвный разговор.

– Орхой Великий! – выдохнул наконец Тэмчи, преклоняя колени.

Наступила долгая тишина, в которой неожиданно прозвучал веселый голос Эрулена:

– Объясните же, наконец, почему все сегодня падают на колени перед беглым рабом?!

– Убить его! – завопил Хурде со своего места.

– С каких пор тот, кого не назвали воином, подает голос в моем присутствии? – Заарин Боо повернулся к Хурде, глянул на него, отчего тот весь и сразу как-то обмяк.

– Это тот человек, о котором я говорил, – вставил Онхотой, ни к кому вроде бы не обращаясь.

– Охотник и жертва… – Ему показалось – или в интонациях Заарин Боо проскользнула ирония? – Что ж, вождь, – теперь он обращался к Эрулену, – преклони и ты колени перед своим великим предком Орхоем, о потере которого с осени скорбит племя косхов. Который одному ему ведомым способом покинул курган в теле своей жертвы, которую вы положили ему на алтарь.

По лицу Эрулена пробежала целая гамма чувств. Хурде придушенно ахнул. Вождь на колени не встал, но все-таки чуть наклонил голову в сторону Илуге – очень сдержанно. Орхой внутри Илуге хмыкнул. Совиная маска снова оказалась напротив Илуге, глядя ему прямо внутрь, – так глубоко, как и он сам еще не осмеливался заглядывать…

– Твои корни не здесь, – задумчиво сказал Заарин Боо. Он вдруг снял с лица маску, и Илуге увидел немолодое лицо – худое, с резкими чертами, несущими печать ума и большой боли. Он осмелился поднять глаза и понял, что Заарин Боо слеп. – Зачем здесь чужая шаманка?

– Приехала из Ургаха, – раньше других ответил Илуге, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Он видел, как слепец слегка наклоняет голову, тень скрыла страшные невидящие глаза. – Говорит, за мной.

– А как зовут твою мать, мальчик? – неожиданно спросил шаман.

– Лосса, – вздохнул Илуге. – Мою мать звали Лосса.

Глава 7. Слива и персик

Этот год начался пренеприятно для господина Хаги. Едва закончились новогодние празднества и в воздухе появился первый неуловимый запах весны, как ото-ри из самой столицы принес ему послание, после которого господин Хаги ходил мрачнее тучи: Шафрановый Господин посылает в Нижний Утун достойного судью Гань Хэ для расследования обстоятельств смерти сиятельного господина Фэня, который соизволил столь неудачно умереть в Нижнем Утуне осенью.

Хвала Девятке Богов, господин Хаги не имеет к этому никакого касательства, и его никак невозможно обвинить в причастности к гибели стратега, который сейчас, после своей смерти, был возведен неожиданно сменившим гнев на милость императором в ранг величайших полководцев древности. Но грядущий приезд судейского чиновника может преследовать не одну цель. И даже скорее всего это так. Дворец Приказов, где судьи получали свои чины, славился своим коварством и двух-трех– и даже четырехуровневыми интригами, становившимися известными только после того, как их цели оказывались достигнуты.

Одно хорошо: почтенный судья должен будет вначале посетить Восточную Гхор, а это, стоит надеяться, займет его на несколько месяцев. Однако напряженность повисла в воздухе и не отпускала. Господин Хаги стал требовательным и раздражительным, замучил своих подчиненных приказами, стал с утра ходить на службу и возвращаться поздно вечером: к приезду чиновника следует быть готовым. Из архивов доставались дела, которые были заброшены туда годы назад; ревизия подсчетов уплаченной провинцией подати, внезапно произведенная по приказу господина Хаги, выявила значительные упущения; прекращенное из-за отсутствия средств строительство моста через ручей Цу, получив неожиданный приток за счет конфискации имущества чиновника, пойманного на неверных подсчетах, получило свое продолжение.

Поскольку содержание письма было секретным и господин Хаги никому о нем и словом не обмолвился, то окружающим оставалось только недоумевать о причинах неожиданно охватившей главу сонной маленькой провинции жажды деятельности. Особенно доставалось домочадцам господина Хаги. Обе женщины, которых тот обычно баловал и позволял им беспечно щебетать о нарядах и безделушках, выпрашивая их и надувая губки, теперь не покидали своей половины, проливая слезы и напрасно ожидая своего господина. Госпожа У-цы, а вместе с ней и изводившаяся от беспокойства Ы-ни, не имея возможностей сделать верные выводы, но следуя женской привычке обо всем составить собственное мнение, проводили долгие дни в предположениях о причинах происходящего. Поскольку видимых причин не наблюдалось, госпожа У-цы предполагала сверхъестественное. А в планах Ы-ни на эту весну значилась собственная свадьба – еще бы, ей уже сравнялось семнадцать, все знатные девушки уже бывают к этому возрасту выданы замуж, ее могут счесть залежалым товаром! Поскольку еще каких-то пару месяцев назад все шло к всеобщему удовлетворению, как тут не предположить проделки злых демонов!

Под страшным секретом госпожа У-цы рассказала дочери о проделанном ей заклинании «Легкий путь в гору Иань», не раскрывая, впрочем, его подробностей. А поскольку составленные гороскопы тоже были на редкость благоприятными, навалившееся несчастье можно было считать только чьим-нибудь наговором или поселившимся в доме злым духом. На женскую половину дома господина Хаги зачастили гадатели по костям и бродячие жрицы-шэ, дорогие занавеси пропитала вонь сожженных гадальных костей. Но все предсказания были либо благоприятными, либо такими запутанными, что женщины не могли найти в них никакого утешения.

Время проходило, но ничего не менялось. В Нижний Утун пришла весна, однако в доме господина Хаги отменились все праздники, а на просьбы жены и дочери господин Хаги как-то сказал вовсе удивившую их фразу о том, что деньги кончились. Как такое могло случиться?

Вместе с тем обе женщины, разочаровавшись в предсказаниях, решили сами обратиться к магическому искусству, тем более что одна из гадалок углядела на запястье госпожи У-цы «магическую жилку». Правда, другая об этой же жилке сказала, что такая жилка предвещает желчную болезнь, но госпоже У-цы больше приглянулась первая версия, и она со временем полностью уверилась в ее достоверности. Более того, это оказало на госпожу У-цы сильное влияние. Она начала приобретать в дом различные амулеты, магические травы и снадобья и пытаться изготавливать их самостоятельно. Теперь госпожа У-цы одевалась в темный шелк, который, по ее мнению, придавал ей величественность, и говорила только шепотом, делая загадочные и неожиданные паузы между фразами. Господин Хаги как-то соизволил заметить перемены в жене и велел ей выбросить «эти глупости» из головы, из чего госпожа У-цы только сильнее уверилась, что душой ее мужа завладел злой демон.

Ы-ни не слишком разделяла увлечения матери, но делать было решительно нечего: господин Хаги теперь не поощрял ни одно из запланированных ими увеселений и дал понять, что разорительный прием гостей также нежелателен. Мать и дочь несколько раз сходили в гости, но без ответных приглашений. Обе чувствовали себя неловко: дом господина Хаги славился своей щедростью и большинство их подруг из числа знатных дам Нижнего Утуна были разочарованы.

Так или иначе, Ы-ни научилась составлять несложные гороскопы, прочла «Книгу Гаданий» и «Календарь таинственных примет», и могла теперь, не моргнув глазом, препарировать лягушку с целью извлечения у нее сердца, входящего в состав средства от порчи. Последним она, пожалуй, слегка гордилась и жалела, что ей не с кем поделиться этим весьма заслуживающим внимания событием.

Месяц Слив отшумел над Нижним Утуном, осыпав сады пеной бело-розовых лепестков. В саду господина Хаги наступил сезон цветения пионов – любимых цветов Ы-ни. Как, впрочем, и господина Хаги, который не жалел денег на покупку воистину редких сортов. В его великолепном саду, заложенном более двухсот лет назад предками семьи Хаги, роскошно цвел темно-красный махровый сорт «Триумф Юга», названный так в честь победы в Первой Южной войне, и еще более редкий немахровый «Вишни в саду Иань» отличавшийся огромным белым цветком с изысканным чуть розоватым оттенком. Еще два сорта он пытался вывести сам, надеясь добиться сиреневого отлива цветка, и терпеливо скрещивал сорта.

В этом году «Вишни в саду Иань» расцвела первой, и домочадцы собрались полюбоваться ею в молчании. Расцвели сразу девять цветков, и это было действительно прекрасно. Однако стоило дамам заикнуться об организации скромного домашнего праздника по случаю цветения пионов, как господин Хаги резко оборвал их:

– В этом месяце к нам прибудут из столицы. Возможно, мы устроим праздник в честь приезда высокого гостя. Может, тогда вы обе уйметесь?

Госпожа У-цы торжественно подняла палец: три дня назад на сожженной бараньей лопатке проступили три волнистые линии, означавшие, согласно «Календарю таинственных примет», приятную неожиданность.

– А нам дозволено будет узнать, что за высокий гость прибудет? – ластясь к отцу, спрашивала Ы-ни. – И какого он возраста?

– Нет, – сурово сказал господин Хаги. – Не то вы обе распустите языки.

Увидев, что женщины надулись, он смягчился и добавил:

– Но попрошу к означенному моменту приготовить лучшие наряды. И купи себе нефритовую брошь, которую ты у меня выпрашивала, Ы-ни.

Ы-ни, конечно, поняла, что ей предлагают взятку взамен на покладистость… но это было лучше, чем ничего. Обворожительно улыбаясь, она в изысканных выражениях поблагодарила господина отца за доставленную радость. Госпожа У-цы, впрочем, была в последнее время менее покладистой. На предложение мужа сменить коричневый шелк на что-нибудь подходящее к цвету ее лица, она заявила, что ей более нет нужды задумываться о бренном, чем привела Ы-ни в ужас, а господина Хаги – в крайнее раздражение. Однако глава семейства сдержался при дочери и слугах, но послал за женой вечером. Госпожа У-цы, раньше изводившаяся от беспокойства, когда муж долго не посылал за ней, и светившаяся от счастья наутро после того, как покидала его покои, ныне собиралась, словно на эшафот. Ы-ни, притихнув и распахнув глаза, пыталась образумить мать, но та словно запечатала воском уши. Она вооружилась «Календарем таинственных примет», девятью свечами черного воска и курительными палочками из стеблей травы, выросшей на могиле казненного, и экскрементов летучей мыши для изгнания злого духа из господина Хаги. Ы-ни, глядя, как служанка задвигает за матерью бумажную ширму их покоев, вздохнула: ей все это не слишком нравилось. Было бы плохо, если отец разругается с матерью, и их запрут на женской половине. И это в тот самый момент, когда прибывает таинственный гость из Хэйлуна! Быть может, он окажется достаточно молодым, чтобы она, Ы-ни, попробовала на нем свои коготки… А даже если нет, все равно интересно послушать свежие новости из столицы от высокопоставленного лица. Их потом можно пересказывать, слегка приукрашая, и тем самым завоевать еще большую популярность. Нет, они должны обязательно встретить высокого гостя и очаровать его! Было бы вообще прекрасно, если бы отец разрешил им вместе посетить какую-нибудь местную достопримечательность: он так иногда делал, если ему случалось быть слишком занятым.

И в беседе следует показать себя с лучшей стороны. Задавать вопросы, раскрыв рот, может любая провинциальная дурочка. Ы-ни должна быть готова сама вставить словечко и должна найти интересную для этого тему, а лучше всего не одну, чтобы иметь возможность подвести к ним в зависимости от обстоятельств…

Ы-ни принялась раздумывать об этом, одновременно установив напротив себя зеркало и придавая лицу то одно, то другое выражение, запоминала их, следя за тем, чтобы выглядеть красиво. Она становится старше, детская округлость уже уходит со щек. Это было хорошо, тем более что в этот период у нее на лице и плечах появлялись прыщики, которые на белой коже проступали даже сквозь белила. Последнее время Ы-ни каждый день мазалась какой-то желтовато-зеленой, сильно воняющей мазью, которую год назад случайно она купила у одной шэ из Восточной Гхор. Мазь, следует сказать, помогала, хотя Ы-ни и не всегда соблюдала все сказанные ей предписания: не есть жирной пищи и трижды в день умываться молоком ослицы. Не то чтобы у ее отца не было ослиц, но до того, как с ее отцом произошли перемены, у нее было столько интересных занятий, что вечно не находилось времени. Но этой весной времени было более чем достаточно, чтобы она могла вспомнить об этом – и вот результат. Ы-ни с удовольствием разглядывала свою гладкую белоснежную кожу, маленький рот с прихотливо изогнутой верхней губкой и чуть припухлой нижней. Рот почти соответствовал канону «бабочка» – так следовало раскрашивать рот всем женщинам, и многие, обладающие совершенно другой формой, были вынуждены накладывать на слишком широкие губы толстый слой белил, которые могли треснуть при любом движении. Так что Ы-ни была одной из немногих, кто мог позволить себе разговаривать, не боясь, что вот-вот от уголка губ отвалится кусок макияжа. Это было преимуществом при всем прочем: Ы-ни могла очаровать незнакомца звуком своего голоса. Внимательно наблюдая за движением губ, она на разные лады произносила: «Долгих лет жизни сиятельному господину!», пока не осталась удовлетворена тембром и интонациями. Кроме того, она может спеть.

Ы-ни не слишком давалась игра на цитре, но зато как изящно выглядит певица, когда склоняет голову набок, сосредоточась на игре, и ее тонкие пальцы мелькают над струнами!

Девушка вытащила из запыленного чехла инструмент, расправила одежды и оглядела себя в зеркало в этой позе. Получилось очень мило. Ей стоит немедленно начать упражняться – Ы-ни когда-то обучалась, но давно забросила это занятие, и теперь пальцы не хотели ее слушаться, когда она попыталась сыграть самую простенькую из выученных ей песенок.

Как хорошо, что к отцу приезжает столичный гость! Здесь, в провинции, они просто закисают!

От приятных мыслей ее отвлекло движение. Ширма открылась, и она изумленно уставилась на мать: Ы-ни не ожидала, что ее отправят обратно. Видимо, этого не ожидала и сама госпожа У-цы: ее глаза покраснели, рот кривился в попытке сдержать слезы, а лицо пересекали красные поперечные полосы. Уж не отхлестал ли ее отец этими самыми курительными палочками?

Ы-ни поспешно опустила глаза, чтобы не быть свидетельницей материнского позора. Внутри нее медленно поднимался страх. А что, если ее отец решит взять себе вторую жену, и та принесет ему еще дочерей? А ее вместе с неугодной женой могут сослать в монастырь Иань с его унылыми серыми стенами и белыми бесформенными балахонами послушниц. Число этих монастырей, разбросанных по всей Срединной, – а в одном только Нижнем Утуне их больше десятка, – красноречиво говорит о том, как поступают с неугодными женами или обременяющими дочерьми. Ее высокоуважаемая мать не должна быть столь глупа!

Госпожа У-цы, все еще сжимая в руке «Календарь таинственных примет», дошла до своей циновки, повалилась на нее и зарыдала.

Ы-ни молча ждала, пока мать выплачется. Право, глупой и опасной затеей было идти изгонять духов из их отца и господина, вовсе не склонного к дешевому мистицизму, особенно последнее время. Сочувствия к матери Ы-ни не испытывала: по ее мнению, за глупость следовало платить, но за глупость матери вполне может расплатиться она, Ы-ни, и это в тот самый момент, когда у нее каждый день на счету!

Впрочем, вслух она этого не сказала. Дождавшись, пока мать перестанет всхлипывать, она как можно мягче сказала:

– Мы должны быть мужественны, дорогая матушка. Пока вас не было, мне открылось, что демон, овладевший моим отцом, может быть изгнан не ранее праздника Фу Сань – Дня Урожая. А до этого, чтобы усыпить его бдительность, мы должны выполнять все его желания.

Госпожа У-цы подняла голову. Ее макияж полностью размазался, и Ы-ни было неприятно видеть мать в таком жалком виде.

– Духи послали мне это испытание, чтобы укрепить мою стойкость, – всхлипывая, проговорила госпожа У-цы. – Я рада, что они в столь тяжелый момент послали тебе знамение, подтверждающее, что мои усилия не напрасны.

«Чем отличается правда от лжи? – думала Ы-ни, глядя на мать. – Если люди все равно верят только в то, во что хотят верить? Я могла бы сказать ей сейчас бессмысленные слова утешения, облить слезами ее одежды, и мы бы прорыдали до утра, обнимая друг друга. Должно быть, так полагается сделать любящей дочери. Но я не такая. Я сказала ей то, что она хочет услышать и что дает ей возможность подчиниться, сохранив при этом лицо передо мной. Возможно, в этом куда больше любви, чем в слезах сотен дочерей».

Ы-ни улыбнулась.

– Я не сомневаюсь в вас, матушка.

Высокий гость прибыл в Нижний Утун в третий день месяца Пионов. Господин Хаги, заранее извещенный, обеспечил судье встречу, достойную губернатора провинции. Дом Приемов, пустовавший с тех пор, как шесть лет назад здесь принимали Третьего Министра, следовавшего в процинцию Дафу, был полностью подготовлен к этому торжественному событию: на ширмы натянута свежая промасленная бумага, гладкие балки заново пропитаны смолой, полы и мебель окрашены. Новенькие фонари из красной и зеленой бумаги, развешанные рядами вдоль стен, создавали подобающую случаю торжественность.

Зал для приемов имел более пятидесяти локтей в длину. За низким длинным столом почти во всю длину зала могло разместиться не менее сорока человек. Небольшой помост у южной стены, согласно традиции, предназначался для почетных гостей и был украшен красивым шелковым балдахином с пурпурными кистями – новшество, введенное господином Хаги.

Судья Гань Хэ оказался невысоким щупловатым человечком с острыми чертами лица и подвижным ртом. Его парадный наряд сидел на нем как будто с чужого плеча. Суетливые жесты противоречили важной снисходительной улыбке, приличествующей высокому сановнику. Ему было между тридцатью пятью и сорока, и волосы в затейливой придворной прическе еще были черными – или крашеными (господин Хаги слышал, что при дворе мужчины, стремясь выглядеть молодыми, не брезгуют женскими средствами).

Судья прибыл вместе с эскортом из двадцати стражников, тремя писцами, десятком прислужников и унылым секретарем с печально повисшими усами. Паланкин судьи с искусно вырезанными на дверцах тиграми, обитый плотным фиолетовым шелком, был прискорбно заляпан грязью, – должно быть, после недавних дождей дороги развезло. На спинах стражников крепились короткие древка с трепещущими флагами, символами Дома Приказов, – прыгающим тигром и веткой вишни, символизирующей Неминуемое Наказание и Высшее Милосердие. Писцы, сгорбясь, несли кипы бумаги и ящички с письменными принадлежностями. Секретарь ехал на лошади, неловко выдвинув длинные ноги в стременах и оттого напоминая облезлого журавля.

В целом процессия получилась весьма внушительная – Нижний Утун давно не посещали важные лица, – и население города высыпало на городские стены и улицы, почтительно кланяясь. Господин Хаги, три его заместиля, убэй Ла, и прочие сановные лица, надушенные и наряженные в лучшие шелка, также в сопровождении стражи в том же самом количестве (господину Хаги, конечно, донесли о количестве сопровождающих, и выехать навстречу с большей помпой было бы неучтиво), с должной неспешностью двинулись навстречу.

Обе процессии встретились недалеко от Бронзовых Ворот, там, где ручей Цу, сверкая свежеструганым мостом, питает городские рвы и вытекает, чтобы немного ниже города влиться в реку Яньтэ, что означает «Река Печали». Яньтэ, чьи воды много выше по течению и здесь уже веками разбирали на орошение полей и снабжение водой городов, изрядно обмелела, а раньше она и вправду была рекой печали – в древних летописях сохранились ужасающие рассказы о приносимых ею весенних паводках и неожиданных наводнениях, уносивших сотни жизней. По обширной долине провинции Утун река текла почти точно с запада на восток, и после Нижнего Утуна, немного ниже, уже начинала образовывать дельту, впадая в длинный, изогнутый подобно сапогу залив Хата.

Господин Хаги, будто распорядитель священного шествия, оглядел свою процессию, поднятые вверх в благоговейном восхищении лица босяков, каменщиков, нищих и прочего сброда, запрудившие улицы, и счел увиденное благоприятным. Он простер руки и звучным голосом возгласил слова ритуального приветствия. Ответное приветствие Гань Хэ прошелестело почти незаметно – у судьи был тихий мягкий голос. Которым, впрочем, не следовало обманываться, как и внешним обликом гостя.

Господин судья быстро задернул занавески своего паланкина, лишив господина Хаги возможности исподтишка разглядывать его. Хотя, вероятнее всего, сам имеет такую возможность: многие паланкины имели потайные окошки, совершенно незаметные снаружи. Эту моду ввели женщины Срединной, поскольку приличия запрещали им высовываться из носилок и глазеть на окружающих.

Процессия двинулась по городу. Господин Хаги не без удовлетворения оглядел вверенные ему владения: он все же успел подготовиться к приему высокого гостя. Центральная улица, по которой они следовали, за прошедшие три месяца была заново вымощена, но ничто не говорило об этом, хотя кучи строительного мусора убрали буквально три дня назад. Сейчас под копытами коней матово поблескивали ровные булыжники, обточенные водами Яньтэ, и все ухабы, за которые раньше эту дорогу в простонародье прозвали Пьянчужкой (он это знал, конечно), были выровнены. За одно это он как градоначальник заслуживал поощрения. Господин Хаги приосанился, завидев впереди Дом Приемов. По большому счету обвинить его особенно не в чем. Он, может быть, и не лучший рин в Срединной, но и не хуже многих, особенно на юге и дальнем востоке: там, он слышал, до сих пор существует узаконенная самими управителями провинций работорговля. Все, что можно ему предъявить, это мелкие недочеты, которые можно свалить на обстоятельства и нерадивость подчиненных. Таким образом, ему лишь остается произвести на судью благоприятное впечатление. Только и всего.

Проводив гостя к отведенному ему высокому помосту, господин Хаги уселся рядом, зорко следя, как его заместители рассаживают людей и отдают приказания слугам, ловко обносящих гостей маленькими пиалами с кусочками лимона и небольшими полотенцами для совершения омовений. Сам он едва обмакнул пальцы в прохладную, приятно пахнущую лимоном воду, глядя, как Гань Хэ основательно вытирает руки белоснежным шелковым платком и выковыривает грязь из-под ногтей.

Глядя на его быстрые, мелкие жесты, какими он, не касаясь, стряхивает над водой руки, отирает лицо, господин Хаги подавил в себе неприязнь: уж больно невеличественно смотрелся этот присланный императором человечек. У него, должно быть, редкая растительность на впалой груди и сухие ноги. Его секретарь, против этикета посаженный рядом с пришельцем, жмурил припухшие глаза и комкал полотенце, все никак не отдавая его обратно слуге, который мялся рядом, не имея возможности обслужить остальных. «Он что, хочет его спереть?» – подумал господин Хаги, чувствуя, как в нем растет раздражение. А вот этого никак нельзя допустить, никак. Он был достаточно опытен, чтобы знать, что неприязнь к знатным гостям нельзя скрывать – ее нельзя испытывать. Иначе тебя выдадут какие-нибудь мелкие жесты, опущенные уголки губ или не к месту вставленная фраза. А потому искусство встречать высоких гостей – в искреннем желании заметить в них все только самое лучшее, закрыть глаза на все их недостатки и польстить настолько тонко, чтобы это выглядело естественно.

– Я действительно рад вашему приезду, уважаемый судья, – совершенно искренне сказал господин Хаги. – Иногда нам, управителям провинций, приходится разбирать такие сложные тяжбы – и совершенно не с кем обсудить, справедливо ли принимаемое решение. Прежде чем вы займетесь своими многоуважаемыми делами, я хотел бы сразу попросить вас о великом одолжении помочь мне с несколькими случаями, которые я специально оставил без рассмотрения к вашему приезду. Не откажите мне. Я знаю, что начинать с этого, еще не встретив вас как подобает, очень невежливо, но для меня очень важно заручиться вашим согласием.

– Посмотрим, посмотрим. – Сухонький человечек потер руки и искоса взглянул на него. – Сначала, как вы понимаете, я должен сделать то, зачем приехал, и только после этого могу себе позволить оказать вам помощь.

– Конечно, конечно! – Господин Хаги добродушно замахал руками. – Я не могу не понимать, что ваше поручение, отданное самим императором, куда более важно. Я, так сказать, опережая события…

– Не стоит, – барственно махнул рукой Гань Хэ.

Господин Хаги улыбнулся как можно шире и незаметно подал знак рукой к началу торжественного ужина. Вот так: он, как и многие другие, начал с просьбы, но эта просьба должна была польстить судье и одновременно показать то, как он, Хаги, печется о делах своей провинции. Ужином-то, поди, его на пути каждый потчевал. Это само собой разумеется.

Он был поражен тем, сколько ест этот невысокий худой человек. Сам господин Хаги отличался отменным аппетитом, вполне естественным для его внушительного роста и крупной кости. Но судья Гань Хэ поглощал еду, словно у него внутри была бездонная бочка. Он отведал каждое из вносимых четырнадцати блюд, не удосужившись их похвалить, как то предписывает правило гостя, запил все внушительным количеством изысканного цветочного вина и не выказал никаких признаков опьянения. Господин же Хаги, старавшийся не отставать (как известно, взаимопонимание часто возникает между людьми в одинаковой степени опьянения и почти невозможно между трезвым и пьяным), теперь чувствовал себя несколько неловко и тщательно себя контролировал.

Манера еды господина Гань Хэ тоже отличалась от всего, что он видел. В знатных домах предполагалось, что трапеза есть отдохновение души и повод для беседы, а потому ужин начинали засветло и заканчивали ближе к полуночи. В общении ценилась неторопливость, в обстановке и декоре – церемониальность и соблюдение традиций, в еде – невозможность определить исходные ингредиенты блюда, а также художественная сервировка.

Невозможно описать, сколь красивы были блюда, подававшиеся сегодня на стол! Это было куриное филе под тремя разноцветными соусами в виде лепестков хризантем, запеченные ласточки, после приготовления заново одетые в перья, рис восьми цветов, двенадцать видов холодных закусок, угри в лимонном желе и акулья печень, привезенная из залива Хата во льду… Короче, это изобилие было достойно если не стола императора, то уж во всяком случае стола Первого Министра! Господин Хаги справедливо гордился своим шеф-поваром, который все это великолепие подавал с поражающим воображение вкусом и размахом. Достаточно вспомнить, как внесли блюдо из акульей печени: на серебряном подносе кругом восседали огромные красные лангусты со свисающими длинными усами, а их торчащие вверх, словно в молитве, клешни поддерживали хрустальную вазу, где на ложе из лимонов и роз покоилось это кулинарное творение.

И что бы вы думали? Судья Хэ, не моргнув глазом, сожрал предложенную ему порцию (естественно, предназначавшуюся для гурманов, а потому небольшую) одним махом, словно какой-то каменотес, которому все равно, чем набить урчащее брюхо. Господин Хаги только горестно вздохнул, и эта горечь оставила вкус у него во рту, отравив блажество вкушения деликатеса.

Однако интересы дела были важнее, и он немедленно мысленно оправдал судью, объяснив его странное поведение долгой и трудной дорогой. На вопрос, какие указания соблаговолит дать господин судья, тот остренько глянул на всех окружающих и тихо пожелал завтра к утру увидеть в этом зале всех имеющихся свидетелей. Включая женщин и детей.

Господин Хаги пообещал все наладить в лучшем виде и мысленно перевел дух: чем больше провозится со свидетелями судья, тем меньше у него останется времени на все остальное.

– Да будет позволено мне спросить нашего высокого гостя, сколь долго он будет радовать нас своим присутствием? – осторожно спросил господин Хаги.

– Сколько будет нужно, – улыбнулся человечек, и господин Хаги увидел, что он вдруг стал похож на хорька: узкие губы раздвинулись в хищной улыбке, абсолютно непроницаемые глаза довольно зажмурились. «Ему доставляет удовольствие причинять боль», – подумал Хаги. Он окончательно понял, что перед ним опасный противник, если судья таковым быть захочет. Поэтому господин Хаги излился в цветистых пожеланиях для скорейшего расследования и высказал скромную надежду, что высокочтимый судья, устав от многотрудных дел, в одни из вечеров посетит незатейливый кров господина Хаги, дабы разделить восторг от цветения пионов – лучших в этой части Срединной, как он добавил не без оснований.

Судья Хэ интереса к пионам не выказал, но приглашение милостиво принял, скоренько скушал наполненную жареным риском пиалу, кивнул своему похожему на журавля секретарю и дал понять, что утомился и желал бы отдохнуть. Поскольку еще даже не стемнело, господин Хаги был огорчен и озадачен столь постыдной поспешностью, но – вот в такие моменты и проявляется истинная предусмотрительность – покои для судьи и его свиты были приготовлены еще в прошлом месяце, ежедневно убирались и проветривались, в бане всегда тлели угли и грелась вода. А посему гостям, которые только начали входить во вкус, пришлось неловко откланиваться, так как самого дорогого гостя, согласно этикету, следовало провожать последним. Многие так и ушли несолоно хлебавши, а у некоторых господин Хаги увидел завернутые в рукава халата крохотные пирожки с креветками и копченые лягушачьи лапки. Это его рассмешило так, что он еле смог достойно проводить высокого гостя, распахивая перед ним новенькие бумажные ширмы, показывая обширную баню с целебными травами и хорошеньких девочек-массажисток.

Жаль, он-то планировал после официальной части продолжить беседу с гостем здесь, даже припас для этого певицу и флейтиста. Пришлось приказать им удалиться и убраться самому, так как господин Хэ выказывал все большее нетерпение остаться одному.

Расстроенный, господин Хаги вернулся в пиршественную залу, наблюдая горы несъеденной снеди. Он остановил знаками слугу, убиравшего удивительно полный кувшин вина с того места, где сидел судья. Это цветочное было воистину дивным, и он чуть не разорился, купив его в таком количестве к такому случаю, так почему бы не насладиться? Ведь цветочное вино такое нежное, что долго не живет и быстро выдыхается, в отличие от сливового с его более насыщенным и грубым ароматом.

Налив себе полную пиалу по примеру судьи Хэ, господин Хаги осушил ее залпом, доставив себе несказанное удовольствие от такого транжирства. С хрустом опустив в рот пирожок, он принялся размышлять, что же ему удалось узнать полезного о судье Хэ. К сожалению, оказалось, что почти ничего, и это сильно настораживало, поскольку все известные господину Хаги люди как-то да обнаруживали себя и свои чувства. Судья Хэ не попался ни в одну из расставленных ему за этот вечер многочисленных ловушек. Он не отреагировал на лесть мельчайшими подрагиваниями ноздрей, не впал в гнев от нескольких двусмысленных фраз, произнесенных по приказу Хаги его заместителем, не принял намеки на возможность неплохо провести время с лучшей из квартала танцовщиц, – короче, не выказал никаких человеческих слабостей.

А это было воистину странно в подлунном мире, где век человеческий короток и полон печалей.

Господин Хаги осушил до дна еще одну пиалу и все-таки позвал певицу. Он в конце концов уже заплатил вперед. Правда, он не дал ей даже настроить инструмент. Выгнав из залы немало удивленного флейтиста, он совершенно неизящно задрал на певице ее платье модного оранжевого цвета, завязанное зеленым поясом, и овладел ею прямо на столе. Испуганная, растерянная, она пыталась сопротивляться, растеряв всю свою манерность. Под гримом проступило вовсе немолодое лицо, что напомнило господину Хаги последний визит жены. Он закончил быстрыми, резкими движениями и знаком велел женщине убираться. В конце концов, ей за это платят, и свое время она отработала быстрее, чем сама ожидала.

Ы-ни решительно проткнула тело маленькой серой ящерицы, которая только что копошилась на дне маленькой плетеной корзины. Для заклинания требовались сердца двух ящериц, двух змей и двух птиц, истолченная в порошок жемчужина, девять капель менструальной крови девственницы и серебряная ладанка. Заклинание следовало совершать в первую ночь новолуния, и сегодня как раз была такая ночь.

Ы-ни торопилась: ей не хотелось ничего объяснять матери, и тем более отцу, если слуги донесут. Потому что заклинание из «Календаря таинственных примет», которое она тайком выписала из книги матери, ни о чем ей при этом не сказав, называлось «Слива и персик» и, судя по комментарию, обладало сильнейшим свойством соединять разлученных возлюбленных. И – о чудо! – помимо всего прочего, Ы-ни смогла добыть самый сложный из совместимых с новолунием предметов – девять капель собственной крови.

Она уже несколько месяцев высчитывала свои дни с изрядным разочарованием. Но два дня назад она поняла, что время совпадает, и решила действовать немедленно. Заказ лягушек, ящериц, змей и прочей живности в их дом уже никого не удивлял ни в определенных кругах, ни на женской половине. Служанки получали каллиграфически написанную записочку, отдавали у дверей одного дома в старом квартале, и старуха с обвязанной красной тряпкой головой, ухмылясь щербатым ртом, выносила им необходимое в глиняных чашках или плетеных корзинах. Служанки в знатные дома обычно набирались из простонародья, и, будучи суеверными, они боялись заглянуть в содержимое таинственных шуршащих корзин. К своему счастью, надо сказать.

Ы-ни решительно подавила нахлынувшее отвращение и, сузив красивые глаза, достала из тельца крошечное сердце. Затем второе. Змей ей передали уже умерщвленными, как она и просила в записке, и не очень большого размера. Конечно, приворот на встречу с Сыном Неба (а был и такой) требовал бьющегося (!) сердца королевской кобры не менее чем пяти локтей в длину, но ведь она не хочет так много!

Ы-ни быстро сложила все, что требовалось, в маленькую ладанку – слава Девятке, у нее нашлась одна серебряная. На минуту ей стало ее жаль: ладанка была прелестной старинной работы и изображала двух летящих друг другу навстречу птиц. Но потом девушка решительно сдвинула брови, защелкнула крошечный замочек и повесила ладанку себе на шею. И быстро смыла с инкрустированного перламутром стола следы крови. То, что осталось от ее занятий, Ы-ни плотно завернула в кусок грубой бумаги и сунула за зеркало: попозже она найдет, куда это выкинуть, не привлекая внимания.

Наконец, перестав бояться, что ее кто-нибудь застанет за препарированием змей, Ы-ни медленно выдохнула и на ее щеки начал возвращаться румянец. Часть операции, представлявшаяся ей самой трудной, выполнена. Теперь оставалось дождаться ночи и выскользнуть в сад.

Ладанку надлежало надеть на шею до заката, а в полночь, девять раз прочитав заклинание, зарыть под одиноко стоящим деревом. Возможно, в заклинании имелось в виду растущее само по себе дерево, но в саду господина Хаги имелся прекрасный старый гинкго, посаженный еще его дедом, и его с полным основанием можно было считать отдельно стоящим.

Поскольку на месте скорее всего будет темно, Ы-ни выучила девять слов, из которых состояло заклинание, наизусть, тем более что ни одно из них не обладало привычным для нее смыслом.

Оставалось ждать. Сквозь духи она чувствовала слабый запах крови, идущий из ладанки. Надо надеяться, что кровь не вытечет, запачкав ее платье, – это может привести к ненужным расспросам. Поэтому она заранее отослала служанок и сказалась матери больной. Это поможет ей избежать общего ужина и мать скорее всего сегодня вечером не будет ее беспокоить.

Ы-ни села к своему любимому столику перед зеркалом и принялась смотреть сама себе в глаза, в их таинственную темноту.

«Как хорошо, что в глазах нельзя прочитать мысли человека, – подумала девушка. – Иначе в мире все бы было устроено иначе. Я думаю, ничуть не лучше, но только люди не позволяли бы себе еще и думать о чем-то запретном. А так, как сейчас, я могу не беспокоиться и сколько влезет думать о нем. О Юэ.

«Конечно, меня могут выдать замуж. Но разве мало в наши дни историй о женщинах, имеющих любовника? Странно было бы выдавать женщин замуж за незнакомцев – и ожидать от них по этому поводу верности, тем более что многие мужья могут оказаться стары и уродливы». Это несправедливо, и она, Ы-ни, не будет глупой клушей, покорно склонившей голову перед корыстью собственного отца. Нет, она хочет сама делать выбор, кому ей отдать свое тело, – быть может, муж будет иметь право на ее девственность, но позднее, если они будут умны, ее с большим трудом смогут в чем-либо обвинить.

Конечно, сын писаря не сможет дать ей ту жизнь, к которой она привыкла. Кроме того, даже заикнуться об этом родителям немыслимо. Так что замуж выйти придется так или иначе. Но выйти замуж и любить – это две очень разные вещи. Ей нужно выйти замуж за какого-нибудь невзрачного, покладистого и богатого человека. Желательно еще бессильного по мужской части и подслеповатого. Как жаль, что отец так не вовремя прекратил все ухаживания со стороны ее поклонников! К моменту возвращения Юэ она была бы уже замужем, и уже сейчас бы устраивала все так, как этому следует быть. Потому что она не хочет ждать.

«Юэ, Юэ, Юэ, – мысленно пропела Ы-ни его имя и, приподняв ладанку большим пальцем, поцеловала ее. – Никто не сможет встать у меня на пути, на пути между мной и тобой. Ты будешь моим, Юэ. Ты будешь любить меня, только меня – и не позднее этой осени мы встретимся. Ты будешь смотреть на меня так, как смотрел из той лодки, – всегда. И я тоже буду всегда любить тебя. Пока дышу!»

– Ы-ни, девочка моя, – из-за ширмы, где она прилегла, притворяясь больной на тот случай, если кто-то войдет, послышался голос матери. После того случая госпожа У-цы сделалась со всеми домочадцами удивительно ласковой. Она сняла свои темные балахоны, убрала с глаз все свои склянки и снадобья и перестала говорить сиплым загадочным голосом. Однако она не перестала печально улыбаться, словно знала точно, что с ее собеседником вот-вот случится что-нибудь совершенно ужасное. Пожалуй, это пугало служанок еще сильнее, но господин Хаги сменил гнев на милость. Он уже дважды после той размолвки вызывал к себе жену и одаривал ее своим вниманием. Госпожа У-цы возвращалась от него без прежнего сияния в глазах, но вслух своих мыслей не высказывала.

– Да, матушка, – слабым голосом произнесла Ы-ни. Она положила руку на грудь, словно ненароком прикрывая ладанку. – Я здесь.

Госпожа У-цы проскользнула за ширму и собралась было потрогать лоб дочери, но Ы-ни, как бы не заметив этого, приподнялась и оживленно заговорила:

– Мне, право, уже намного лучше. Только очень хочется спать, а так совсем ничего не болит! Правда, правда!

– Должно быть, подействовало то питье, что я прислала тебе, – непререкаемым тоном сказала госпожа У-цы. Почтительная дочь чуть не хмыкнула вслух: все, чем мать пыталась ее пичкать, Ы-ни предусмотрительно выливала в ночной горшок.

– Да, матушка, конечно, – опустив глаза, чтобы мать не заметила в них смешинки, проговорила она.

– Мы с твоим многоуважаемым отцом только что обсуждали нечто важное, – заговорщицким тоном произнесла госпожа У-цы и девушка поняла, что мать пришла посплетничать.

– И что же это, матушка? – с преувеличенным любопытством задала она ожидаемый вопрос.

– Через три дня мы устраиваем чаепитие в саду по случаю цветения пионов, – еле скрывая радость, сообщила госпожа У-цы. Подумать только, еще в том году такое чаепитие было бы для обеих совершенно заурядным событием! Но сейчас и Ы-ни, несмотря ни на что, почувствовала, как у нее заколотилось сердце.

– Как чудесно, мама! – искренне улыбнулась она. – Значит, к нам придет этот важный гость, о котором говорил отец?

– Да, из самой столицы! – благоговейно закатив глаза, прошептала госпожа У-цы.

– Мама… А какого он возраста? – осторожно спросила девушка.

Госпожа У-цы тонко улыбнулась.

– Ему не больше тридцати на вид, как утверждает твой отец. Не слишком худой, не слишком толстый. Совсем не седой. И он не женат.

– О! – только и сказала Ы-ни. Предстоящее мероприятие становилось все более интересным.

– Твой многоуважаемый отец выделил мне сто сунов, – тут У-цы торжественно подняла палец, – чтобы подготовить высокому гостью достойную встречу. Ах, я думаю, что все эти оставшиеся дни я совсем не смогу спать от забот!

Госпожа У-цы приняла усталый вид, словно все заботы мира уже омрачили ее чело.

– Я буду помогать вам в меру своих скромных возможностей, матушка, – почтительно проговорила Ы-ни.

– Я очень надеюсь на тебя, моя дорогая, – причитающим тоном сказала госпожа У-цы, все более вживаясь в новую роль. – Ума не приложу, как мы сможем подготовить действительно изысканную встречу за столь короткий срок!

– Я полагаю, нам обеим действительно стоит выспаться, – решительно сказала Ы-ни. – С утра боги будут милостивы, и мы посмотрим на все другими глазами.

– У меня выросла мудрая девочка, – засмеялась госпожа У-цы и поцеловала дочь в щеку (у той сердце екнуло, но мать вроде бы ничего не различила).

– И попроси служанок приготовить тебе ванну из цветочных лепестков. – Ы-ни заботливо нахмурила брови. – Я бы тоже попросила, но уже совсем засыпаю. – Она притворно зевнула.

Потратив еще несколько мгновений на пожелания спокойного сна, мать и дочь расстались. Ы-ни снова прилегла и, притворившись спящей, тихо ждала, пока дом погрузится в сон, пока перестанут перешептываться служанки за бумажными ширмами и скрипеть своими башмаками старый Тоси, ежедневно проверяющий, погашены ли все фонари. Наконец дом затих и погрузился в темноту.

Ы-ни бесшумно поднялась и вытянула из-под изголовья приготовленный сверток. В нем была старая темная туника и черные шелковые туфельки, абсолютно бесшумные. Ы-ни натянула тунику прямо поверх прочей одежды, зашнуровала туфельки и снова надолго замерла, сдерживая дыхание. Наконец, глянув на безлунное небо и услышав, как где-то на городской стене отбили Час Дракона – полночь, Ы-ни быстрым движением приподняла занавес своей спальни и перекатилась под ним. Огляделась. Рядом с ее спальней росли широкие низкие кусты гортензий, и увидеть ее за ними со стороны было почти невозможно. Скользнув в тень, она быстро побежала к заветному дереву, не обращая внимания на туфельки, намокшие от влажной земли.

Рядом с деревом она остановилась, перевела дух и раздраженно топнула ногой: в комнате остался приготовленный ею садовый совок. Возвращаться не стоило ни в коем случае – это было бы дурным знаком, и Ы-ни вытащила из волос толстую острую шпильку. Хвала Девятке, земля после недавних дождей была влажной и рыхлой, легко поддавалась под руками, – взрыхлив землю, девушке все же пришлось выкопать углубление руками. Ну вот, наконец!

Ы-ни положила ладанку на землю, закрыла глаза, сосредоточилась и нараспев пропела-прошептала заклинание. Один, два, три, семь, восемь… Пробормотав положенную фразу в девятый раз, Ы-ни торопливо забросала землей ямку, пару раз придавила землю ногой и крадучись заскользила обратно.

Ей удалось вернуться так же бесшумно, и в умывальнике с утра даже осталась вода, чтобы отмыть испачканные руки. Стянув туфельки и тунику, Ы-ни вытерла о нее руки и глубоко и удовлетворенно вздохнула. Год не успеет закончиться, как они встретятся. Обязательно. Иначе не может быть.

Глава 8. Счастливчик

Из дневника Юэ «Записки о буднях войны»

Двенадцатый день месяца Пиона.

«Вчера у меня опять был приступ лихорадки. Я ничего не помню о том, что было, но Су сказал, что я бредил и звал женщину по имени Ы-ни. Как стыдно быть беспомощным и выдавать свои сокровенные мысли! Лекарь господина Бастэ, милосердно присланный ко мне после жалоб господина Сишаня на мою немощь, прописал мне какое-то очень горькое лекарство. Но сегодня я чувствую себя от него намного лучше!

Разведчики донесли о перемещениях бьетов. Мы все еще не нашли их затерянную в джунглях столицу, зато сожгли десяток деревень и один укрепленный город. Истощенные воины убивают женщин и детей, столь сильна их ненависть. Это был приказ господина Сишаня – не щадить никого. Таким образом он надеется вселить ужас в сердца бьетов и повторяет, что Первая Южная война была слишком гуманна. Но я вижу, что Вторая происходит еще хуже. Ведь сказано: «Не бывало еще, чтобы длительная война была выгодна государству».

В моей сотне большие потери, потому что господин Сишань постоянно высылает нас на передовую. Пурех погиб. Удо тоже погиб. Иногда я думаю о его матери – она проводила на войну обоих своих сыновей и оба погибли. Это воистину печально! В других хайбэ моих воинов зовут «Счастливая Сотня», а меня Счастливчиком. Жестокая насмешка! Вероятно, скоро нас останется человек сорок, и господин Сишань велит расформировать нашу сотню и разобрать людей другим военачальникам. Я действительно оказался плохим полководцем, если не смог, в отличие от других, сохранить своих людей. Удивительно, что они до сих пор мне подчиняются.

Господина Мядэ-го и двоих из трех его командующих, включая господина Бастэ, вызвали в столицу. Должно быть, готовится новый план операции. Вместо него армией командует господин Мяо Линь, и он приказал немедленно отступать. Мы отступаем.

По местному календарю, который делится не на месяцы, как у нас, а всего на три сезона, лето уже наступило. Лето здесь знаменуется ужасающей влажной жарой. Каждый день в одно и то же время проходит короткий сильный ливень, а потом снова ударяет жара. Влага испаряется прямо на глазах, над джунглями висит постоянное марево, а внизу, под кронами огромных деревьев, где проходят наши пути, все похоже на баню для изгнания злых духов, когда ставят палатку и бросают в воду раскаленные камни. Быть может, злой дух несчастья выйдет из меня наконец?

Я стараюсь ободрять своих людей как могу. Но я вижу, что их силы не просто истощены – их совсем не осталось. Раньше были ярость, гнев, обида – хоть какие-то чувства. Сейчас не осталось ничего – они пребывают в тоскливой апатии, как, в общем, и остальное войско. Как сказано, «когда воины не охвачены яростью, они не могут убивать». Поэтому продолжают убивать нас.

Бьеты ставят на нашем пути ловушки: замаскированные ямы, наполненные кольями, как для охоты на тигров. Несколько человек провалились в такую яму. Их вытащили оттуда живыми, но через короткое время их раны вспухли и почернели, а потом они умерли в мучениях. Великий Синьмэ, сохрани меня от столь ужасной смерти! Смерть от вражеского меча уже не страшит меня».

Юэ дописал отрывок, аккуратно свернул свиток вместе с остальными и перевязал лентой. Кипа бумаги и тушечница – вот все, что у него осталось на память о цивилизации. Он не мылся уже много дней, его одежда превратилась в неузнаваемые лохмотья и пахла, как у последнего сжигателя падали, из дыры в сапоге высовывался палец. Не лучше выглядела и его поредевшая сотня. Беспомощные маневры командующего Мядэ-го приводили Юэ в ужас: он то приказывал разыскать столицу, то вернуться назад, то ускоренным маршем идти штурмовать горные крепости. Господин Бастэ в те редкие минуты, когда он его видел, выглядел уставшим, постаревшим, оплывшим, словно догорающая свеча. Он сильно похудел, и кожа на посеревшем лице висела складками. Об их поездке в столицу ходили упорные слухи, что она последняя, и их казнят за провал военной кампании. Такие случаи были скорее обыкновением, чем исключением, и Юэ безрадостно прикидывал, что с ним станет, если господина Бастэ казнят. Тогда, пожалуй, действительно стоит геройски погибнуть в каком-нибудь бою: неприязнь его командира после той памятной встречи и еще нескольких совещаний, где господин Бастэ в нарушение субординации спрашивал его мнения, и дважды поступил по его совету, разделяли остальные хайбэ. Вот так: даже то, что приносит благо, может вызывать ненависть… Надо будет записать эту мысль, когда вновь появится возможность…

Юэ без особой охоты развернул свой завернутый в широкие листья паек: немного слипшегося риса и сушеных слив. В этом проклятом климате он давно уже зарекся есть мясо: половина его солдат мучилась от него животом, а один даже умер. Мясо здесь загнивало моментально, отравляя все вокруг, и даже свежее могло нести заразу. От такой диеты он временами чувствовал слабость и головокружение – он был бы ни на что не годен в классических боях древности, где лучшие бойцы двух войск, выкрикивая свои титулы и заслуги, вызывают противников сойтись в схватке один на один. А здесь, если он способен волочить ноги и держать лук, и так сойдет: бьеты большой силой не отличались, большинство были ниже Юэ на голову. Он не раз с удивлением видел в их рядах женщин, вертких, как обезьяна, и яростных, как змея. Стреляли они ничуть не хуже, разве что не лезли в рукопашный бой. Но при взятии одной из деревень ему довелось убить женщину – он просто не понял, кто бросился на него с широким бьетским мечом, одним ударом разрубил противнику плечо так, что меч застрял в кости. Шляпа упала с наполовину отрубленной головы, и из-под нее вывалились длинные черные волосы. Юэ в ужасе отступил, выдернул меч. Тело женщины осело мешком, зубы оскалились в страшной мертвой ухмылке. Мертвая бьетка еще какое-то время снилась ему по ночам.

«Вот так-то, великий стратег Юэ, – горько говорил он сам себе. – О тебе в военной истории так и запишут: Юэ, великий стратег, известен тем, что проигрывал даже войны с женщинами».

– Эй, Счастливчик! – мимо него, злорадно скалясь, прошел сотник их хайбэ Ору – невысокий полноватый крепыш с крепким затылком и широкими сросшимися бровями. – Еще ветром не унесло тебя? Ты смотри держись, не умирай, ты нам тут живой нужен – все наше воинское счастье к себе притягивать!

– Иди себе, – вяло махнул рукой Юэ. У него не было никаких сил препираться.

– Ну, не переживай. Ты слышал – вернулся господин Бастэ, скоро опять пойдем в атаку. Вы, как всегда, впереди! – Ору заржал, не стесняясь.

– Господин Бастэ вернулся? Когда? – оживился Юэ, пропустив шпильку мимо ушей.

– О, да тебе не терпится! – еще больше развеселился Ору. – Если ты глухой и слепой, то специально сообщаю: господин Бастэ теперь наш новый командующий, а старого командующего за наше топтание в грязи подвесили за ребра на площади перед Шафрановым Чертогом!

– А господин Бастэ уже вернулся – или только послал ото-ри? – спросил Юэ. Ору, которому хотелось посплетничать, рад был и такой компании.

– Как, ты ничего не знаешь? – удивился он. – А еще сотник… Ну ладно, так и быть. Господин Бастэ теперь и не вернется – ему по рангу не положено. Он теперь займет ставку командующего в крепости Уюн. Теперь кто-то из его хайбэ скорее всего займет его должность, а кто-то из сотников – должность хайбэ. Ты понимаешь, о чем я толкую? А впрочем, уж тебе-то стать хайбэ точно не грозит. – И Ору снова залился своим похожим на конское ржание хохотом.

Юэ слабо улыбнулся.

– Да псу ее, эту должность хайбэ. Главное, что теперь у нас есть командующий, который не будет бестолково гонять нас по этим смердящим болотам!

– Э-э, не скажи, – хитро прищурился Ору. – Разве ты не затем воевать пошел, чтобы стать сначала хайбэ, а потом главнокомандующим?

– Тот, кто залез на высокую гору, должен знать, что, упав с нее, можно и разбиться, – усмехнулся Юэ. – Я уже забыл, зачем я вообще пошел сдавать на степень сэй. По-моему, я тогда просто начитался умных изречений стратега Фэня и был очарован его словесностью.

– А кто не был? – неожиданно дружелюбно хмыкнул Ору. – «Когда противник покоряется без борьбы, сам собой, это искуснейшая победа», – процитировал он и, помолчав, добавил: – Что-то не похоже, что бьеты сами собой покорились, хоть ему, хоть кому бы то ни было…

– Он говорил об идеальной ситуации, – вздохнул Юэ.

– За что не люблю свитки с письменами, так это за то, что они всегда врут, – в сердцах сказал Ору, – и при этом еще сохраняются! Лживое слово человека вылетит и погаснет, а свитки с письменами переживут нас всех, и еще тысячи таких же желторотых юнцов, раскрыв рты, пойдут умирать. А стратег Фэнь будет попивать чжан в своем роскошном дворце.

– Не будет, – тихо сказал Юэ. – Стратег Фэнь умер в эту осень.

Ему снова вспомнились бессильно волочащиеся за лошадью руки.

– И хорошо, что умер, – убежденно сказал Ору. – Хватит и того, что он успел наплодить. Еще на внуков наших, если успеем их завести, с лихвой хватит!

– Знать истину и следовать ей – две совершенно разные вещи, – сказал Юэ.

– Да ты ко всему еще и умник! – В голосе Ору снова прорезались неприятные, издевательские нотки. – О-очень тебе это помогло, я вижу!

– И я о том же, – невесело усмехнулся Юэ, разглядывая свои руки: все в мелких порезах, с обломанными ногтями, под которыми темнели полоски грязи.

– Ну, я пошел. – Ору счел, что на этой ноте стоит удалиться, и отошел, что-то насвистывая.

«Он ведь на самом деле не злой человек, – думал Юэ, глядя ему вслед. – Просто следует общему настрою, заданному моим хайбэ».

Он еще раз вздохнул и поплелся обратно в свою палатку.

Против обыкновения бьеты напали днем, осыпав не ожидавших этого воинов дождем игл. Несколько человек упали, но куаньлины уже были опытными в такого рода переделках и мгновенно сомкнули над головами плотный ряд щитов, превратившись в длинную бронированную змею. Стрелки отступили, с обезьяньей ловкостью перемещаясь по кронам деревьев. А потом раздались высокие трубные звуки, и Бэ увидел надвигающихся на них серых чудищ на колонноподобных ногах. Огромные животные, которым люди едва доходили до колен, мчались на них, размахивая клыками величиной с руку мужчины. Самое удивительное, что на огромных морщинистых головах чудищ сидели бьеты. Несколько человек упали, вопя от страха и прикрывая руками голову, остальные разбежались кто куда. Юэ увидел, как огромная нога вдавила в грязь человека из его сотни, раздался отвратительный хруст раздавливаемого тела.

Еще секунда – и огромная нога раздавит второго, обезумевшего от ужаса… Выкрикивая что-то нечленораздельное, Юэ бросился наперерез животному, стараясь достать его флагштоком, который обычно нес за его спиной Су и который подвернулся ему под руку. Яркое пятно флажка отвлекло внимание гиганта, и он двинулся прямо на Юэ. Он увидел маленькие черные глаза с неожиданно длинными, воловьими ресницами, морщинистую серую кожу с редкими бесцветными волосами, почувствовал жар и вонь огромного, несущегося на него тела… Махнув флагштоком, Юэ еле успел отскочить за дерево, когда животное пролетело мимо него. Дерево треснуло от удара, острая щепка распорола Юэ руку, он отлетел в грязь, но драгоценное время было выиграно: воины пришли в себя от первого шока и убрались с дороги. Неповоротливые гиганты, а их оказалось всего три, не могли гоняться за рассыпавшимися во все стороны людьми, тем более что Яо удалось ранить одного из поводырей. Юэ услышал команду на языке бьетов, и животные исчезли в глубине леса.

Вся вылазка продлилась совсем недолго – так, что, не отреагируй они столь быстро, десятки людей могли быть затоптаны, не успев даже поднять тревоги. Он дал знак сигнальщику предупредить остальных и хотел было послать погоню, но вдруг обнаружил, что так дрожит, что не может сказать ничего связного, и по лицам воинов понял, что ни один из них не пойдет за чудовищами вслед. Юэ махнул рукой и оставил эту мысль. Ему, пожалуй, стоило промыть рану после таких кувырканий по грязи.

Рана была пустячной, но началось воспаление, а вместе с воспалением вернулась и лихорадка. Юэ метался в бреду, то приходя в себя и равнодушно глядя на возникающие над ним лица, то содрогаясь в своих горячечных видениях: ему чудилось, что он выносит Ы-ни из горящего дома, что бьеты напали на Нижний Утун и мертвая женщина с развевающимися волосами гонится за ним. В какой-то момент он отчетливо понял, что хочет умереть. Он спокойно размышлял о своем желании и своем долге перед родителями, которых было нестерпимо жаль. Но у него есть брат и сестра, и, когда они вырастут, смогут рассказывать, что их брат геройски погиб во Второй Южной, и сверстники, тараща глазенки, будут им завидовать.

Потом ему снова привиделась Ы-ни, она грозила ему пальчиком и кокетливо манила за собой. Все вокруг было каким-то ватным, за спиной распахивалась бархатная тьма, и Юэ очень хотелось обратно, но Ы-ни топнула ножкой, что-то закричала, и он, протягивая руки и спотыкаясь, бежал за ней. Когда он очнулся, ему еще долго чудился ее серебристый смех, прикосновение маленькой ладони, – видение было очень ярким, словно произошло наяву. Снова увидеть протекающую крышу из пальмовых листьем, вдохнуть тошнотворный запах джунглей было нестерпимо. Юэ до боли сжал челюсти и отвернулся к стене.

Потом опять все куда-то провалилось. Новый приступ лихорадки и начавшееся заражение окончательно вымотали его, и он в какой-то из моментов отчетливо слышал, что кто-то рядом с ним говорит, что его состояние безнадежно, и он непременно умрет. По лицу Юэ разлилась блаженная улыбка: наконец-то! Ему снилась длинная дорога, под бледной луной, он стучал в Ворота Предела Печали, обитые человеческими черепами, и черепа – души умерших, что сторожат вход в царство Синьмэ – бога человеческих судеб, Повелителя Царства Мертвых, говорили с ним. Одна из голов была головой стратега Фэня, из ее пустой глазницы выполз червь и загадал ему загадку. Юэ катался по своему ложу, силясь разгадать ее, но так и не смог.

…Однажды он открыл глаза и понял, что умер. Должно быть, он все же разгадал загадку, и Ворота, ведущие в царство Синьмэ, распахнулись. Потому что вместо гниющих пальмовых листьев над ним колыхался шелковый балдахин цвета желтой сливы, и его тело утопало в чем-то восхитительно мягком.

«Я умер, и Синьмэ, взвесив на своих чудовищных весах, где мерой служат отрубленные головы, мои грехи и заслуги, почему-то определил меня на Острова Блаженных. Они существуют!»

Полог отдернулся, и Юэ увидел лицо господина Бастэ.

– О, как жаль видеть вас здесь, – произнес он. – Значит, вас все-таки казнили…

Господин Бастэ сначала озадаченно посмотрел на него, а потом расхохотался. Его смех был каким-то ну очень живым и сочным для призрачного царства.

– Так ты решил, что попал на небеса? – хохотал он, держа себя за колыхающийся живот. – Ну, насмешил ты меня, сотник.

Юэ озадаченно моргал, начиная понимать, что все еще жив каким-то образом.

Отсмеявшись, господин Бастэ утер широким рукавом зеленого халата выступившие слезы:

– Нет, сотник, так просто ты от меня не отделаешься! Еще выдумал – умирать! Ты мне тут нужен!

– Где… мы? – с трудом спросил Юэ. – Мои… люди?

Мысль о том, что его сотня, должно быть, окончательно полегла, обожгла его.

– Хвала Синьмэ, ты уже хоть что-то начал соображать, – одобрительно сказал господин Бастэ. – Я приказал стянуть все войска под Уюном. Необходимо провести смотр и перераспределить силы.

– О! – только и сказал Юэ, но в его голосе было столько облегчения, что Бастэ на это шевельнул пальцами:

– Знаю, знаю, можешь не говорить, как вы все этому рады. Император разрешил мне дать людям месячный отдых. И собрать новый обоз.

Юэ подумал о том, что на месяц избавлен от джунглей и выматывающего ожидания удара со спины, и почувствовал, что снова хочет жить. Должно быть, это отразилось у него на лице, потому что господин Бастэ, внимательно наблюдавший за ним из-под своих тяжелых, будто вечно сонных век, улыбнулся:

– Вот это мне уже больше нравится! Поправляйся! Это приказ!

С этими словами он вышел, а Юэ озадаченно уставился в затянутый шелком потолок. По мере того как к нему возвращалось сознание, возвращался и привычный порядок вещей. И этот порядок был немыслимым образом нарушен тем, что он, простой сотник, лежит в шатре главнокомандующего, и господин главнокомандующий запросто заходит осведомиться о его здоровье.

Все, что он знал о военном деле, противоречило этому. В куаньлинской армии испокон веков культивировалась строжайшая субординация. Так почему он, даже не будучи хайбэ, так интересует господина Бастэ?

Разгадка нашлась через три дня, когда лекарь господина Бастэ заверил его, что основная угроза жизни миновала, и лихорадка не вернется. Юэ действительно чувствовал себя намного лучше. К нему вернулся аппетит, и он снова начинал интересоваться окружающим. К вечеру третьего дня господин Бастэ сам пришел его проведать и на невнятные благодарности Юэ за столь высокую честь попросту отмахнулся:

– Ты что же, думаешь, я всех наших воинов так обхаживаю, сотник? Э-э, нет, мой мальчик, ты мне нужен, и я собираюсь тебя использовать. А мертвый ты мне совсем не нужен.

– Как прикажете. – Все внутри Юэ напряглось в ожидании. Бастэ остро глянул на него и рассмеялся.

– Ладно, не буду тебя томить. У меня есть сведения, что новую столицу бьеты построили в горах. Тащить туда армию наугад глупо. Сведения моих разведчиков противоречивы и путаны. Путь туда сложен. И кроме того, мне нужен человек, который не просто запомнит то, что увидит, но и оценит с точки зрения военного стратега: расположение возвышенностей и низменностей, водные и пешие пути, высоту стен, особенности рельефа… Который сможет впоследствии помочь мне спланировать нападение, если мы ее найдем, эту их столицу. Этот человек – ты, Счастливчик.

– Откуда вы знаете… – ахнул Юэ, густо покраснев. Он считал свое прозвище всего лишь докучным, но в устах командующего армией было стыдно его слышать.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, – усмехнулся Бастэ. – Я пошлю с тобой всего двадцать человек. Ровно столько, чтобы суметь отбиться в мелкой стычке и унести ноги, если что. Твоя главная задача – просочиться туда и остаться незамеченным. Это было бы лучшим, поэтому с тобой пойдет проводник из бьетов. Хоть что-нибудь по-бьетски понимаешь?

– Да, немного. – Юэ некстати вспомнил окровавленное лицо Нгу.

– Вот и отлично, не придется посылать еще и переводчика, они у меня и так на вес золота, – обрадовался Бастэ.

– И когда… Когда нужно будет это сделать? – осторожно спросил Юэ. Мысль об отпуске и Ы-ни слабо трепетала в его голове.

– Через два дня – это самое позднее, – жестко сказал господин Бастэ. – Когда мы подтянем обоз и воины наберутся сил, я уже хочу иметь продуманный и достоверный план наступления. Я не могу себе позволить ничего, кроме победы. – Его лицо на мгновение сморщилось, стало старым и некрасивым. – Мы все не можем.

– Я очень постараюсь вернуться, мой господин, – пробормотал Юэ, чувствуя, как на него снова наваливается ватная усталость.

Господин Бастэ наклонился к нему, черные глаза впились ему в лицо:

– Уж постарайся, мой мальчик. Потому что я буду ждать тебя с приказом о назначении хайбэ. Заслужи его – или умри при попытке.

Господин Хаги пребывал в растерянности. Все получалось так, как он хотел в самых потаенных мечтаниях… и в то же время что-то тревожило его.

Ведь когда он приглашал судью Гань Хэ в свой дом в двенадцатый день месяца Пионов, приглашал ведь не без умысла, так? Так. Дочь и жену предупредил, чтобы были любезны и одеты в лучшее, так? Так. А дочь ведь у него умница и красавица, так? Так.

Так почему же он неприятно удивился, когда судья Гань Хэ спустя половину луны высказал ему по этому поводу приличествующее случаю восхищение, которое он, Хаги, принял со всей возможной благосклонностью, а еще через половину луны попросил ее руки?

Да, верно и то, что здесь, в Нижнем Утуне, он мог выбрать любого из сотни богатых и знатных юношей. Но так он породнится с семьей столичного чиновника, судьи, которого сам Шуань-ю послал провести столь важное расследование…

И все же господин Хаги колебался. Что-то точило его, словно червь. Возможно, то, что он позволил себе нарушить незыблемое правило и испытывать к судье неприязнь. Одно дело – дотерпеть и отправить гостя восвояси и совсем другое – отдать ему любимую красавицу-дочь.

Господин Хаги решил поступить против всех правил, которые предписывали главе семейства исходить при выборе замужества для дочерей из собственных интересов, и спросить мнения дочери. По крайней мере она видела его гостя и даже беседовала с ним, умудрившись весьма мило сыграть на цитре простенькую мелодию и обсудить с Гань Хэ несколько старинных любовных историй печального и невинного содержания, какие приличествовало читать девушке ее возраста.

На самом деле он почти надеялся, что Ы-ни проявит характер и взбунтуется, – он достаточно хорошо ее знал. Но, к его удивлению, дочь только довольно улыбнулась, польщенная, что столичный гость обратил на нее внимание. Господину Хаги хотелось сказать ей, что ее новоявленный жених чем-то неуловимым напоминает ему ядовитую змею, что он опасен, и она никогда не сможет им вертеть, как скорее всего рассчитывает, обманувшись его тихим мягким голосом и невзрачным видом.

Но разве можно в чем-то убедить семнадцатилетнюю девственницу, все подруги которой одна за другой выходят замуж? Господин Хаги вздохнул.

«Почему ты так странно настроен, уважаемый отец? – вполне резонно подняв брови, спросила дочь. – Моя дочерняя почтительность твоему приказу подразумевала быть любезной и производить впечатление. Еще ни один человек, которому я оказывала внимание, не оставался равнодушным. Если ты не хотел, чтобы судья Гань Хэ увлекся мной, то зачем ты меня ему показал? Сейчас уже поздно ему отказывать, насколько я понимаю. И, кроме всего прочего, я смогу жить в столице».

Она высказалась на редкость здраво, кисло подумал господин Хаги. Сейчас действительно поздно, – хотя бы потому, что само по себе его приглашение на домашнюю чайную церемонию звучало… Почти как приглашение на смотрины. Судья его по меньшей мере не поймет, и несмотря на то, что под присмотром печального секретаря росли пухлые папки отчетов и опросов, которые никак его не касались, делу еще не вынесен окончательный вердикт, а уж господин Хаги прекрасно знал, сколь гибким оружием является правосудие.

Так что пути назад особенно и не было. Господин Хаги провел в непритворном отчаянии целых три дня, а затем дал слегка озадаченному столь долгим раздумыванием судье свой цветистый и, главное, положительный ответ.

Новость мгновенно разлетелась по Нижнему Утуну, и к дому господина Хаги потянулись гости, спешившие выразить свою радость по столь достойному поводу.

В связи с этим деятельность Дома Приказов, находившегося в ведении господина Хаги, оказалась практически парализованной. Свадебная церемония есть свадебная церемония, и от того, насколько пышно справлена свадьба, зависит благоволение богов к молодым и, значит, их благополучие. Господин Хаги уцепился за это и принялся обсуждать с судьей бесконечные детали, надеясь тем самым убить двух зайцев – затянуть по возможности свадьбу и отвлечь судью от дальнейших изысканий.

Однако гость проявил завидную прыть и самым решительным образом заявил, что сгорает от страсти и не в состоянии ждать до нового года, а его предсказатель объявил для него благоприятное для бракосочетания время уже в следующем месяце!

Это было двойным ударом – и потому, что рушились планы господина Хаги, и потому, что теперь ему действительно придется напрячь все силы, чтобы сделать церемонию хоть сколько-то достойной. Господин Хаги был искренне опечален.

Зато госпожа У-цы сияла от счастья. Еще бы, новость о предстоящей свадьбе была самой волнующей во всем городе, и теперь каждый день с самого утра к дверям их дома торопились слуги с надушенными записочками, часть из которых госпожа У-цы небрежно отметала, а на некоторые позволяла себе ответить с должной долей пренебрежения. Они обе – и мать, и дочь – вновь чувствовали себя так, как должны себя чувствовать первые женщины провинции. Поэтому госпожа У-цы, хоть и замечала непритворную озабоченность мужа, склонна была не придавать ей такого уж значения. Гораздо важнее были принесенные им вести о том, что свадьба состоится так скоро. Это можно было приписать только одному – судья действительно сгорает от страсти! Свадьбы знатного сословия планировались годами, иногда даже с рождения. И даже если это и было не так, то куда больше следовало ожидать, что судья Гань Хэ вернется в столицу и где-нибудь через полгода или около того пришлет одного из своих приближенных или родственников, чтобы сыграть свадьбу по доверенности и сопроводить молодую супругу в столицу. Конечно, у них было бы куда больше времени, чтобы подготовиться, быть может, даже совершить паломничество к монастырю У в предгорьях Хадэ с целью испрошения покровительства ста божеств для молодой пары. Но – ах! – и столь необычная горячность со стороны высокопоставленного столичного чиновника была так романтична! Многочисленные расспросы гостей, сгорающих от любопытства, заставляли обеих женщин заливаться краской и смущенно отмахиваться от обильно льющихся комплиментов несравненной красоте Ы-ни, которая, вне всякого сомнения, заставила судью потерять голову и стремиться к воссоединению с ней, забыв о соблюдении всех приличий.

Судья действительно демонстрировал нетерпение, и господин Хаги после нескольких несмелых попыток привести свои аргументы смирился с неизбежным. В конце концов, он так умело подготовил для этого почву, что же теперь тянуть с посевом?

Свадьба, само собой разумелось, оплачивалась родителями невесты. Вообще-то в уме господина Хаги шевельнулись нехорошие мысли, когда он понял, что судья Хэ не проявляет никаких признаков желания денежно поддержать будущего тестя в этом весьма затратном мероприятии (традиция традицией, однако во многих домах было принято делить расходы поровну либо возвращать родителям невесты тэгу – эквивалент «стоимости» невесты). Теперь он клял себя за поспешность: кто знает, не является ли судья Хэ всего лишь никчемным мелким клерком, которому неожиданно выпала великая честь? По крайней мере, чем еще можно объяснить столь постыдную жадность вкупе со столь же постыдной поспешностью? Раздираемый сомнениями, господин Хаги места себе не находил – конечно же, как человек предусмотрительный, он сразу после предложения судьи направил в столицу голубя с запиской, в которой содержалась просьба разузнать о семье и происхождении господина Хэ. Ответ запаздывал, и господин Хаги злился.

Кроме того, в Нижний Утун пришла летняя жара, и становилось невероятно душно. Воздух вечерами звенел, напоенный запахом цветов и пением цикад, но уже за час до полудня из дому лучше было не выходить. Обычно летом жизнь Нижнего Утуна становилась сонной и непримечательной, все словно застывало в этом липком, звенящем воздухе. А теперь он вынужден в такую жару заниматься бурной деятельностью, которая вовсе не благотворно может сказаться на его здоровье, и без того изрядно подорванном заботой о благе империи. Господин Хаги становился все раздражительнее. Он теперь перестал посещать Дом Приказов, ограничиваясь коротким докладом, который ему давали его заместители, и диктуя ответы на самые неотложные письма прилежному Ито.

Поэтому он пришел в полное неистовство, когда в одно особенно жаркое утро его заместитель Лю пришел к нему с совершенно нелепым сообщением о том, что на северной дороге хозяйничают лисы и погубили с десяток человек. Господин Хаги в сердцах грохнул о стол кулаком:

– Неужели в такой момент ты вздумал меня беспокоить этими крестьянскими сказками! – бушевал господин Хаги, в то время как Лю, пухленький коротышка с круглым, вечно как будто удивленным лицом, в испуге кланялся разгневанному начальнику. – У тебя что, совсем нет собственных мозгов?

– Крестьяне принесли жалобу о падеже скота, – пролепетал всерьез перепуганный Лю, – и убэй Ла свидетельствует о смерти восьми человек приблизительно две луны назад.

– При чем здесь лисы? – досадливо поморщился господин Хаги, все же несколько сбавив тон. – На дорогах во все времена грабили и убивали…

– Убэй Ла прислал доклад, что тела были найдены в самом странном виде. – Коротышка Лю испуганно округлил рот и понизил голос для пущего драматического эффекта: – Они будто сдулись и при прикосновении рассыпались, словно песок!

– Идиот, он что, сам это видел? – взорвался господин Хаги. – Ему эти вонючие холопы чего хочешь нарассказывают! Скотину свою, поди, сами же и зарезали, чтобы подать не платить, а теперь рассказывают ему, лопоухому ослу, детские сказки! А ты мне тут что… головой думать поставлен или задом? Почему не проверил достоверность доклада?

– Д-да, конечно, как я об этом не подумал? – лепетал окончательно уничтоженный Лю, пятясь задом. – Я немедленно пошлю в деревню, пускай устроят допрос!

– Я слышать не хочу ни о каких лисах, – велел господин Хаги. – Если пошалили разбойники – найти, доставить и на кол на центральной площади. Если сами крестьяне заврались – по сто розог каждому и на оловянные копи. Все. Больше чтоб я тебя с такими заявлениями тут не видел. Понял?

– Понял, понял, – в полном ужасе Лю выполз из приемного покоя.

– Лисы, – фыркнул господин Хаги, глядя ему вслед. – Тоже мне – лисы!

– Это не лисы. Это гули, – неожиданно раздался у него за спиной голос господина Ито, немого свидетеля разыгравшейся сцены. – Сведения о гулях содержатся в комментариях к «Хроникам Сынь» у известного придворного историка Лу Дуя, и он утверждает, что эти существа были полностью истреблены с помощью секретных заклинаний Желтого Монаха великим придворным магом Жуй Дэмином в правление императора Камму – больше пятисот лет назад.

– Да какая разница? Вполне допускаю, что лисов – или даже, как ты говоришь, этих гулей – приплел к делу убэй Ла, чтобы оправдать смерть восьми человек в подвластном ему уезде, – холодно процедил господин Хаги. Ему не понравилось вмешательство маленького секретаря.

– Это очень редкий комментарий, – пояснил господин Ито. – Мне довелось видеть его всего один раз двенадцать лет назад, когда я сдавал на очередную степень, и у нас вышел ученый спор с преподавателем по поводу некоторых аспектов правления императора Камму. Манускрипт Лу Дуя хранится в оригинале в императорской библиотеке, и с него имеются всего три копии.

– К чему мне все эти подробности, писарь? – поморщился господин Хаги.

– Убэй Ла если и слышал о гулях, то вряд ли мог сообщить такие подробности о них, как, например, то, что высосанное гулем тело убиенного рассыпается подобно песку, – возразил господин Ито, сверкая глазами. – О лисах или прочих мелких бесах, которыми обычно пугают крестьян, рассказывают совсем другие истории…

– Да ну? – заинтересовался господин Хаги. Его злость потихоньку улетучивалась. – Что ж, тогда расскажи мне о гулях, Ито.

– Гули являются порождениями Огня и Ветра. Поскольку все в мире имеет двойственную природу, сотворив мужчину из сухого, светлого, теплого начала, боги вдохнули в его душу благородство, мужество и почтительность. А плохую, оборотную сторону – жадность, жестокость и непотребство – собрали в огненный комок и отбросили. Из этого-то комка и появились гули. По крайней мере так пишет Лу Дуй. В его времена эти гули расплодились в таком количестве, что их стало ничуть не меньше, чем людей, и никогда нельзя было узнать, с гулем ты встретился или нет, с женой ты лег в постель или с гулем.

– Как такое возможно? – изумился господин Хаги.

– Потому что, по свидетельству Лу Дуя, гули – существа бесплотные, однако могут принимать любой облик, в том числе облик человека.

– Любого? – Господина Хаги мысленно передернуло, по спине пробежал холод.

– Нет, не любого, – уверенно ответил господин Ито, отирая рот рукавом. – Гуль какое-то время находится рядом с выбранной жертвой, потихоньку высасывая ее жизненные силы и привыкая к ее окружению. А потом убивает жертву и занимает ее место, да так, что окружающие ни о чем не могут догадаться. Лу Дуй упоминает, что глава восстания краснобровых Ики Тэно был гулем.

– Нда, действительно странно, – пробормотал господин Хаги, – так что, ты говоришь…

– Господин Хаги! Господин Хаги! – В приемный покой в большом возбуждении вбежал смотритель голубятни, и господин Хаги враз забыл о том, что собирался спросить. Он сделал Ито жест, приказывающий немедленно удалиться, и взял из рук смотрителя свернутый в трубочку лист тончайшей бумаги, испещренный шифрованными значками, – система, которую для передачи секретных сведений разработал он сам и которую, кроме него, знали всего два человека. От нетерпения у него задрожали пальцы. Отослав и смотрителя, он быстро вынул из потайного ящичка своего письменного стола плоскую коробку и аккуратно развернул свиток. На первый взгляд он был заполнен беспорядочно расположенными знаками, прочитать которые представлялось совершенно невозможным. Единственное, что имело какой-то смысл, был рисунок змеи внизу, под письменами. Господин Хаги открыл коробку. В ней лежали листы плотной бумаги с вырезанными в ней в причудливом порядке отверстиями. Господин Хаги отыскал ту, на которой была нарисована змея, – отверстия в ней располагались волнообразно, подобно движениям змеи, и наложил трафарет на полученное послание. Оно гласило:

«Уважаемый человек. Из западных Лянов. Осторожен. Богат. Имеет дом и земли в Сяо Линь. Ничего порочащего. Связан с партией Восьми Тигров. К нему прислушиваются. Хорошая партия».

Господин Хаги повернулся на юг и аккуратно трижды поклонился. Согласно новому учению кань юй, приверженцем которого он втайне являлся, юг был благоприятным направлением для тех, чьи помыслы устремлены к славе. А он, Хаги, с этого момента мог справедливо считать, что его звезды восходят. Несмотря на все опасения, продолжающие грызть душу, словно червяк. Это все пустое – так бывает, когда удача столь велика, что и сам не в силах в нее поверить, все чудится какой-нибудь подвох. Но вот письмо от доверенного человека, который по его просьбе навел о судье Гань Хэ справки. И человечек тот был дотошнейший, господин Хаги это прекрасно знал.

Господин Хаги еще раз перечитал письмо, затем аккуратно сжег его и прошел на женскую половину. Там его появление вызвало целую бурю притворного смущения – Ы-ни примеряла свадебное платье. Уважаемому отцу, однако, дозволили взглянуть на это великолепное творение из нескольких слоев тончайших шелков, и верхнего одеяния традиционного для невесты персикового цвета, которое, правда, было настолько густо заткано золотым шитьем и жемчугом, что и впрямь казалось золотым. Еще вчера Хаги приходил в ужас от его стоимости.

Но сегодня все изменилось. Он благодушно наблюдал, как Ы-ни с восторгом разглядывает себя в огромном бронзовом зеркале, гладит руками сверкающую ткань.

– Прорицатели известили, что благоприятные дни для жениха и невесты наступают в первый день месяца Хризантем. – Господин Хаги специально припасал эту новость до того момента, как получит ожидаемые известия из столицы. Женщины, как им и полагалось, издали радостный визг, на который он снисходительно покивал: – Не слишком ли это рано, моя уважаемая жена?

– Это будет для нас настоящим испытанием! – в притворном негодовании воскликнула У-цы. – Но если так приказывает наш повелитель и господин, мы просто обязаны справиться!

– Конечно, мы справимся. – Ы-ни решительно дернула плечиком. – Нам ведь нужно еще успеть в столицу до дождей.

Глава 9. Долина царей

Проводник, которого ему дал господин Бастэ, оказался монахом – сухоньким суетливым человечком с головой лысой и слегка заостренной кверху, словно утиное яйцо. Он был из народности вань – подданных Срединной, живших по границе реки Лусань. Так что, как это ни казалось удивительно, он, будучи подданным, изъясняться со своими мог с очень большим трудом. Впрочем, иначе зачем в Срединной был бы нужен официальный язык цзи, если не за тем, чтобы входившие в нее племена, говорящие на разных наречиях, могли понимать друга друга. Правда, как оказалось, крестьян в этих глухих углах цзи никто не обучал. Поэтому единственным способом общения оставался бьетский.

Ему было велено молчать о своем новом задании, и он молчал. Своим сказал только, что его вызывают в ставку. Несмотря на радостные известия об отпуске, которые он принес с собой, его люди опечалились, расстрогав Юэ более, чем он сам от себя ожидал. Сказать им о своих надеждах тоже было никак невозможно, и Юэ пришлось отделаться какими-то совсем невнятно звучащими обещаниями.

Его возвращение было обставлено с удивительной секретностью. Господин Бастэ не вызвал его к себе, как этого в принципе следовало ожидать. Нет, он, несмотря на свою тучность и высокий ранг, явился к нему в палатку сам. Да еще ночью. Юэ, привыкший к ощущению постоянной угрозы и приноровившийся спать вполглаза, встретил своего главнокомандующего с обнаженным мечом и, узнав, повалился на колени. Однако Бастэ только одобрительно хмыкнул.

– Выйдешь завтра, – без предисловий начал Бастэ. – Вот карта, самая подробная, какую мне удалось найти. И еще, сотник. Я пришел сказать тебе одну вещь абсолютно наедине. У тебя в отряде будет предатель.

Юэ беззвучно открыл рот.

– Да, я знаю, ты хочешь спросить, зачем я посылаю тебя на такое опасное дело, да еще опасаясь удара в спину, – кивнул Бастэ на его невысказанный вопрос. – И я отвечу тебе. Потому что у этого предателя есть тот, кому он доносит. И этот кто-то находится совсем близко ко мне.

Юэ понял.

– Поэтому будь очень осторожен. Я не знаю, кто это. Я даже не знаю, так ли это, – тихо сказал главнокомандующий. – Но не так давно у меня зародилось подозрение, что командование Мядэ-го… Не было таким уж глупым, как мне представлялось ранее. Едва я занял эту должность, как ощутил… сопротивление. По крайней мере я знаю точно, что карта, на основании которой Мядэ-го отправил нас гнить в мангровых джунглях Лусань, была подложной. А он этой карте всецело доверял. Я не хочу повторить его судьбу. Я стоял и смотрел, как они его убивают. Это очень мучительная смерть, мой мальчик.

– Могу ли я доверять той карте, которую вы мне дали сейчас? – спросил Юэ.

– Я не знаю, – честно ответил Бастэ. – Но эту карту я получил сам, после того как мы выкурили бьетов из одной норы. Пять человек погибли, пытаясь ее уничтожить. Я, конечно, допускаю, что интрига в игре, где ставки столь высоки, может быть и такой сложной, но все-таки… я не могу не попытаться. Поэтому-то я и посылаю только вас, а не целое войско. И приготовься к тому, что карту могут искать.

– Я буду осторожен, – пообещал Юэ, хотя вовсе никакой уверенности в этом не чувствовал.

– Выедешь завтра ночью, – приказал Бастэ. – Карту никому не показывай. Пусть думают, что она у проводника. И проверяй, туда ли он вас ведет. Это еще одна страховка. Последняя. Единственная, которую я могу тебе дать.

– Почему вы доверили все это именно мне? – вырвалось у Юэ.

– Умение разбираться в людях – обязанность полководца. – Бастэ пожал плечами. – Не подведи меня.

Юэ сглотнул, чувствуя, что после этого готов добыть луну с неба.

– Я сделаю все возможное, мой господин, – прошептал он.

– Сделать все возможное будет мало, – невесело пошутил Бастэ. – Я прошу тебя сделать невозможное, сотник.

…Если и раньше эта безумная вылазка казалась Юэ самоубийственной, то теперь он был в этом уверен. Но и сомнения, которые его мучили, почему-то отпали сами собой. Теперь он просто понимал, что у него нет другого выхода, кроме как сунуть голову в пасть тигра… и остаться в живых. В тот последний день он никого не захотел видеть. Аккуратно собрался, словно завтра ему предстоял опаснейший бой. Особенно тщательно уложил мешочки и баночки с мазями, которые прислал лекарь Бастэ, видимо, проинструктированный господином, – потому, что среди кровоостанавливающих и обеззараживающих средств оказались противоядия с короткой запиской по распознаванию симптомов. После их прочтения Юэ уже начало подташнивать, хотя он с утра ничего не ел. Наточив и смазав свое оружие, сменив сапоги и одежду, – все прислал господин Бастэ и все оказалось лучшего качества, – простое, удобное, неброское и надежное, – Юэ приготовился ждать.

Света он зажигать не стал и долго сидел в темноте, сосредотачиваясь и размышляя. То, что сказал ему господин Бастэ, требовало обдумывания. Начиная уже с того факта, что он вообще ему это сказал. Поразмыслив, Юэ признал логику главнокомандуюшего: в такой ситуации более разумно довериться человеку менее приближенному, и из тех, кому пришлось претерпеть за последнее время. А над Юэ открыто потешались не только в его, но и в других хайбэ. Но, так или иначе, Бастэ ему доверился, и от этого у юноши кружилась голова. Если ему удастся выжить, он станет очень молодым хайбэ. Не таким молодым, как великий полководец Ду И, ставший командующим в восемнадцать лет (но он ведь был братом императора), или как легендарный Этенну, объединитель Срединной, но все-таки…

Что у него за привычка размечтаться раньше, чем что-то хотя бы началось, одернул себя Юэ. Сидя в теплой палатке, где тебе ничего не угрожает, легко планировать свое будущее…

С задней стены палатки потянуло холодным воздухом. Юэ обернулся – ровно настолько, чтобы увидеть чью-то руку, быстро исчезающую за вновь опущенным пологом. Сердце словно провалилось в желудок. Стараясь двигаться бесшумно, Юэ осторожно попятился к выходу. Ему показалось, что из дальнего угла слышится какой-то сухой треск. Он резко вывалился из палатки и буквально наткнулся на бьетского проводника, который пришел за ним. Юэ объяснил ему, что видел только что, – не без умысла. Монах, однако, не выказал никаких признаков страха. Он взял бумажный фонарь, который принес с собой, и всунул его в палатку, а следом вполз сам. И через минуту появился наружу, с торжествующей улыбкой сжимая в руке метровую змею ядовито-желтого цвета.

– Моя любить суккутта, – торжествующе сказал он. – Суккутта трещит, ее слышать. Ядовитая, очень. Я уметь ловить суккутта. Я сделать господин амулет из суккутта. Сильно-сильно помогать. Отводить зло, разрушать зло, возвращать зло.

– Моя благодарить. – Юэ поклонился и обнаружил, что с проводником – его звали Цой – ему легче разговаривать, чем с Нгу, – та всегда говорила слишком быстро, да и бьетский язык с его немыслимыми тонами выучить было не так просто.

Он почувствовал прилив искренней благодарности к монаху и тут же заставил себя притушить все свои эмоции: кто гарантирует, что монах сначала не всунул ему в палатку змею, а затем не убил ее за тем, чтобы втереться ему в доверие? В конце концов, он оказался рядом с палаткой подозрительно быстро и расправился со змеей подозрительно умело…

…И вот теперь они – двадцать человек с упакованным сухим пайком, налегке гуськом пробираются по ночному лесу в сторону предгорий. Юэ старается запомнить имена вверенных ему людей, внимательно смотрит в глаза каждому, выискивая на лицах тень сомнения или замешательства. Ничего. Это обычные солдаты. Некоторые даже слышали о нем, и вовсе не рады, что отправлены вместе с ним на какое-то малопонятное тайное задание в горы.

Проводник сказал, что по лесу придется пробираться еще четыре дня. Затем лес кончится, и дорога пойдет вверх. Если честно, горы Юэ не слишком пугали, а вот с джунглями он был готов расстаться без малейшего сожаления.

Уже к вечеру этого же дня Юэ обнаружил, что главнокомандующий дал ему не простых людей, – это стало видно по тому, как умело, без лишней спешки и лишней медлительности они двигались, как без лишних напоминаний разделили между собой линию обзора, как с неослабевающим вниманием следили за малейшим движением в лесу. Эти люди были опытными. Конечно, ему бы было сейчас спокойнее с кем-то из своих, но теперь Юэ сам ни за что бы не позвал за собой никого из них. Видят предки, каждый из тех, кто в его сотне остался в живых, заслужил месячный отпуск. Если не амнистию.

Так или иначе, напряжение чуть-чуть отпустило Юэ. Правда, взамен появилось некоторое самолюбивое стремление доказать своим подчиненным, что он вовсе не набитый соломой юнец, незаслуженный любимчик господина Бастэ, которым они его, судя по всему, считают. Но это, пожалуй, позже. Один из солдат представился как его заместитель и протянул короткую записку без подписи, но с печатью Бастэ. Его звали Синтай. Надо сказать, выбор господина Бастэ и здесь понравился Юэ – Синтай, которому было около сорока, обладал спокойной сдержанностью и силой, присущей вождю. Приказы, которые он отдавал, были четкими и умелыми. Под его руководством отряд разбил лагерь на ночлег практически без участия Юэ – Синтай только спросил позволения выслать вперед разведчиков, и от Юэ потребовалось кивнуть. Разведчики вернулись с хорошими новостями и присмотрели достаточно сносное место у ручья.

Ночевать каждому в отдельной палатке было бы непозволительной роскошью, так как лошади были и без того нагружены до предела, а позднее, как сказал Цой, их, быть может, придется вовсе оставить. Так что Юэ предполагалось спать в компании Цоя и Синтая, что, кажется, не слишком понравилось последнему. Впрочем, Юэ заметил, что его проводник и его заместитель испытывают друг к другу какую-то тщательно скрываемую неприязнь. Одно радовало: если один из них предатель, то у Юэ появляется больше шансов не быть зарезанным во сне, и он согласился.

Они двигались быстро и скрытно. Старались не разжигать огонь днем, чтобы не выдать себя дымом, не задерживались ради того, чтобы полакомититься добычей, пойманной в лесу. Их скудные пайки быстро таяли, но Юэ знал, что их единственный шанс не попасть в засаду бьетов – опередить новости о своем приближении, а они рано или поздно обязательно выдадут себя. Юэ доводилось видеть, как привольно бьеты чувствуют себя в своих джунглях, и иллюзий, что они могут остаться незамеченными, он не строил. Никаких лишних остановок на пути. Никаких особенных разговоров, чтобы скрасить часы досуга, как это бывало в том страшном походе по ту сторону Лусань. Они, сократив дневные привалы, за длинный световой день выматывались так, что не было никакого желания вести разговоры. Как умудрялись нести свою вахту часовые, Юэ просто не представлял, пока не увидел, что у половины солдат губы окаймляет беловатый налет – у них явно был хороший запас прессованных листьев гайши, сильного бодрящего средства. От долгого и частого употребления листьев гайши у людей развивались нервозность и галлюцинации, иногда до потери рассудка. Юэ знал это – и делал вид, что не замечает. Ему самому до смерти хотелось гайши, только его ранг командира спасал его. Ничего, несколько недель не опасны, – если только Бастэ не прислал ему закоренелых гайшанов.

Через половину луны они все еще были живы и двигались на юго-восток. Лошадей пришлось бросить, предварительно сняв с них упряжь и все, что могло выдать их принадлежность к куаньлинам. Джунгли превратились в разреженный лес, почти все время приходилось идти в гору. Это сделало продвижение более медленным и более опасным. Иногда приходилось подолгу останавливаться, высылая вперед разведчиков. В эти минуты Юэ старался повнимательнее понаблюдать за своими подчиненными – учился у Цоя обращению с бьетской боевой трубкой, проводил смотр обуви, подсчитывал с Синтаем расход припасов. В моменты таких остановок, когда разведчики ищут указанные Цоем ориентиры и проверяют, нет ли рядом людей, могущих их заметить, можно было и поохотиться. У Юэ все внутри завязывалось в узел при мысли об аппетитном бульоне или птичьем крылышке, поджаренном на вертеле. Здесь в меньшей степени следовало опасаться заразы – той, что душила их во влажных низинах. Воздух плоскогорья, на которое они поднялись, был ощутимо более прохладен и свеж.

Несколько раз Юэ, убедившись, что за ним никто не следит, сверялся с картой. Пока Цой вел их в правильном направлении, только почему-то сильнее, чем следовало бы, отклонялся к северу. Оснований для беспокойства вроде бы не было, но глодавшие Юэ подозрения снова вцепились в него, держа в постоянном мучительном напряжении.

Впереди замаячила затянутая синеватой дымкой прерывистая горная цепь – цель их путешествия. Предгорья превратились в цепи обрывистых сопок, на каменистых склонах которых росли редкие группки деревьев. Передвижение людей на них просматривалось прекрасно. Внизу, у их подножия, извивались быстрые горные ручьи. Цой повел их вдоль одного из них по каким-то только ему одному видимым тропам – постороннему взгляду все казалось хаотическим нагромождением камней. Он подобрался, посерьезнел, выглядел встревоженным и усталым. Люди тоже осознали, что опасность быть обнаруженными и попасть в засаду возрастает, и без того редкие разговоры сократились до необходимого минимума. Юэ несколько раз делал вылазки вместе с развездчиками, не в силах выносить неопределенность. Внутри него время отсчитывало мгновения вместе с ударами сердца. Последнее время он вообще не мог сидеть на месте, особенно во время дневных привалов.

Он как раз вместе с двумя разведчиками ушел вперед. Взобравшись на сопку, они увидели, что зубчатые ряды скал скрывают обширное плоскогорье – именно там, согласно карте, и находилась столица. Отсюда было видно, что они заходят в правильном направлении, – с их стороны плоскогорье полого поднимается, в то время как на востоке в небо устремляются узкие островерхие пики, словно зубы огромного дракона.

Его наблюдения прервал один из его спутников, вовсе непочтительно дергая его за рукав:

– Господин Юэ! Кто-то разжег в лагере костер! – В его голосе слышался плохо скрываемый ужас. Юэ мгновенно обернулся и обмер: от места, где они оставили своих людей, поднимался в небо клуб маслянистого дыма, хорошо заметный в прогретом летнем воздухе. Юэ выругался так, как до этого сам от себя не ожидал, и помчался обратно со всей возможной скоростью, клянясь пятками Синьмэ, что собственноручно убьет мерзавца, посмевшего ослушаться.

Впрочем, Синтай его опередил. Когда Юэ, задыхаясь от злости, подлетел к лагерю и наше источник дыма, находившийся несколько в стороне от отдыхавших людей, он уже невозмутимо вытирал о траву свой меч, а идиот-ослушник уже валялся с перерезанным горлом, тараща в небо широко раскрытые глаза и раскрыв рот в беззвучном крике. Кровь все еще толчками вытекала из раны, и в воздухе стоял ее густой сладковатый запах. Остальные члены отряда молча столпились вокруг, потрясенно переглядываясь. Костер был поспешно затоптан. Рядом валялись два прута с нанизанными на них кусочками мяса – остатками последней охоты, не оставляля сомнений в намерениях ослушника, чья жажда полакомиться взяла верх над благоразумием.

– Хорошо, что ты прикончил идиота до того, как я успел отрезать яйца этому сукиному сыну! – процедил Юэ, пнув тело носком сапога. – Теперь у нас практически не осталось шансов остаться в живых! Все под защиту деревьев!

– Надо уходить! – покачал головой Синтай. – Это же все равно что зажечь сигнальный костер, оповещая о своем присуствии. Бьеты вырежут нас всех этой же ночью.

– И следы костра нам не скрыть, даже если заметем свои следы, – мрачно добавил Цао. – Запах дыма разошелся в воздухе, а ветром его отнесло к плоскогорью…

– Уходить бессмысленно, – медленно сказал Юэ. Его мозг лихорадочно работал. – Костер они найдут в любом случае… Значит… должны быть и те, кто его зажег. Только кто сказал, что это враги? Это могут быть пастухи, могут быть торговцы, просто охотники, например…

– Вы предлагаете прикинуться охотниками? – недоверчиво спросил Синтай. – Исключено. Нас слишком много.

– Я предлагаю двоим из нас остаться и объяснить возникновение дыма, – холодно ответил Юэ. – А остальным быстро и скрытно продолжить путь.

– О-о! – выдохнул Синтай. – Но этих людей будет найти нелегко… Они почти наверняка покойники. Что стоит бьетам убить их только из одного лишь подозрения?

– Ничего, – спокойно согласился Юэ. – Поэтому одним из этих двоих буду я.

Цао пожевал губы, скривился, махнул рукой:

– Моя нада тоже. Больше шансов. Без моя умирать все равно.

Синтай смотрел на них, как на безумцев. Потом пожал плечами и пошел передать приказ Юэ, первым из которых было зажечь костер снова.

– Я говорить бьетски, – между тем сказал этот сухонький человечек. – Часто брать проводник из моя народ через земли бьеты. Монах. Монах часто брать проводник. Мало трогать. Твоя плохо говорить. Твоя говорить они слышать. Твоя говорить тра-тата, я делать вид, что понимать. Делать вид, что твоя не куаньлины, твоя торговца Гхор. Понимать? – видя вспыхнувшие глаза Юэ, монах заторопился: – Еще мало надо показать колдовать, амулет. – Он ткнул пальцем в амулет из кожи суккутты, который сделал для Юэ, и тот послушно обнажил горло с не слишком аппетитно выглядящим чешуйчатым комком.

– Да. Я понял. Твой план – единственный, который может сработать. Но стоит кому-то из нас дрогнуть – мы пропали. – Юэ пристально посмотрел на проводника. – Я рад, что ты обо мне так не думаешь.

– Думать, думать! – закивал Цой, расплывшись во весь рот. – Думать – не делать!

Синтай очень быстро и организованно собрал людей, и, следуя инструкциям Юэ, которые тот ему дал, они, сделав изрядный крюк и тщательно уничтожив все свои – старые и новые – следы, исчезли за очередной колкой. Юэ подбросил дров. Еще раньше он незаметно подбросил убитому бесценную карту, а потом, отнюдь не церемонно взяв труп за плечи, оттащил его ближе к полоске кустарника, но так, чтобы он бросался в глаза. Ему было стыдно, но отныне, чтобы выжить, он – торговец из Восточной Гхор. Как стратег Фэнь, для которого это кончилось, надо сказать, вовсе не весело. Он снял с себя все знаки, которые могли бы выдать его принадлежность к армии, – шлем, кожаный панцирь, накидку с опознавательным знаком. Все это было спешно зарыто и замаскировано пучками сухой травы. Юэ умылся пылью, чтобы скрыть слишком светлую для гхорца кожу, накинул на плечи грубый плащ из редкой ткани неопределенного цвета. На его обнаженной теперь груди болтался амулет, голову украсила какая-то темно-красная тряпка, чтобы скрыть традиционную для куаньлинов челку.

Меч, конечно, оставался куаньлинским. Юэ вымазал его в крови и небрежно бросил рядом.

Они перешли на свой странный язык сразу, чтобы освоиться и чтобы ничем себя не выдать. Вначале Юэ произносил свою тарабарщину не вполне уверенно, но потом даже исхитрился, помогая себе жестами и мимикой, передавать кое-что, не переходя на заговорщический шепот.

Мяса им оставили достаточно. Демонстрируя вопиющую беспечность, они сидели в сгущающихся сумерках, нанизывали мясо на вертелы и ели его с наслаждением, ладонями утирая сок, стекающий по подбородкам. Юэ разошелся так, что принялся рассказывать на своем бессмысленном языке якобы смешную историю, вжившись в роль настолько, что Цой заходился вполне натуральным хохотом.

Периодически Цой перемежал рассказ ломаными бьетскими фразами, в каждой из которых умело подчеркивалось происхождение Юэ и род его занятий. Юэ как раз с важным видом, положа руку на одно колено и величественно поводя вокруг второй, повествовал об Ургахе (то есть часто повторяя это название и сопровождая свой рассказ завываниями), когда ему показалось, что они здесь не одни. И довольно давно. Просто тишина стала иной. Ему отчетливо представилось дуло маленькой трубки, нацеленное ему в спину, внимательные глаза, следящие за ним из чащи. И краем глаза даже показалось, что за деревьями что-то мелькнуло.

Он доверительно нагнулся к Цою, приложил руку к его уху и громко прошептал очередную порцию бессмыслицы, сделав при этом всем понятный непристойный жест и расхохотавшись. Цой залился тонким, елейным, похожим на ржание хихиканьем. От смеха у него на глазах выступили слезы:

– Моя господин смешить про ургашская шлюха, – наконец произнес он. – Что они это так делать… Я не знать… О-хо-хо!

– Утупирим парашавасу тогхыр ууданн! – сказал Юэ таким тоном, каким заканчивают непристойную шутку, и Цой опять зашелся своим поразительным хихиканьем. Юэ почувствовал, что смех вопреки всему дергает уголки его губ.

– Что делать с этим будем? – спросил Цой, махнув в сторону трупа.

– Шиконима. Жавкозыыс ассви тмпу вызыгаам! – сдвинув брови, выдал Юэ.

Цой бросился на землю.

– Нет, моя гаспадина! – завыл он в ужасе. – Никому не сказать, что вы убить его. Могут другие быть рядом, нас убивать! Мы его только найти. Его убить бьеты, бьеты! – Он сделал знак в темноту. – Мы не убивать, ничего не знать!

– Фыыр дэзон! – барственно махнул рукой Юэ, вытирая под несуществующими усами. – Эхдо!

– Эхдо, эхдо! – закивал Цой, поразительно точно копируя движения маленького человечка перед знатным господином. – Он на нас первым напасть, мы не знать. Ничего не знать! Торговать идти, ничего не знать!

– Уводо. Вам, – значительно сказал Юэ. Цой проворно вскочил с колен и забегал вокруг него, расстилая плащ, сворачивая из сумки подобие головного изголовья. Время для того, чтобы спать, было, конечно, раннее, но сидеть и разговаривать на несуществующем языке под нацеленными смертоносными трубками было невыносимо.

Они покряхтели и поворочались скорее для виду, затем как могли выровняли дыхание. По крайней мере, слушая ровное дыхание Цоя, его неритмичное сопение и даже периодическое всхрапывание, Юэ ни за что бы не подумал, что этот человек не спит. Сам он дышал тихо.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как рядом с трупом материализовались две тени, торопливо обшарили его. Видимо, они что-то нашли, так как так же бесшумно растворились в кустарнике. Потом, через бесконечно долгий промежуток времени, они пришли снова. Юэ боялся даже приоткрыть глаза. Это было бы бессмысленно в такой ситауции, а дрожание ресниц могло выдать его. Поэтому он изо всех сил старался сохранить пустое, обмякшее лицо спящего, и слушал. Он слышал, как они роются в их вещах, как в мешке под чужими пальцами постукивают присланные Бастэ горшочки с мазями и противоядиями, как шуршит что-то из мешка Цоя, как кто-то еле слышно шипит и чмокает, – вероятно, засунув палец в рот и оцарапавшись о лезвие меча. Как кто-то, наконец, подходит и садится на корточки рядом с ним. Юэ чувствует тепло сидящего рядом человека, исходящий от него резкий неприятный запах сала, мочи и грязной одежды. Вся жизнь проходит перед его глазами, пока неизвестный бьетский воин всматривается в его лицо, лицо безмятежно спящего человека.

И когда они удаляются, он еще долго не может поверить, что все еще жив.

Они, конечно, не могли спать в эту ночь. После того как его уши перестали различать что-либо определенное, Юэ еще долго лежал абсолютно неподвижно. Но думать ему никто не мешал. После этой ночи он не мог считать Цоя предателем, определенно. У него была прекрасная возможность отправить Юэ на смерть одного, но монах этого не сделал. Хотя бы одного можно перестать подозревать, – если, конечно, они доживут до утра. Юэ и подумать не мог, что способен в такой момент чувствовать облегчение. А он чувствовал.

И никогда не радовался так ни одному рассвету.

Бьеты не ушли. Скорее всего несколько разведчиков будут следить за ними еще несколько дней и убьют при первой же ошибке. Однако убитый солдат и карта, всунутая Юэ ему за отворот сапога, сделали свое дело. Бьеты хотя бы засомневались. А потому они, нарочито бодро переговариваясь и совершенно не замечая столь очевидных следов присутствия, как заломленная ветка и лежащее в другой позе тело, плотно позавтракали, собрались и двинулись в выбранное наугад ущелье. Цой сопроводил свой выбор комментарием на ломаном бьетском, из которого только дурак не мог понять, что они оказались в здешних далеко не безопасных краях с целью собрать смолу дерева ассав – приземистого, колючего, дивно цветущего весной, а летом истекающего ароматной смолой, которая, считалось, имела магические и лечебные свойства. Цой придумал объяснение за эту долгую, невероятно долгую ночь. Они сошли с тропы и принялись деловито карабкаться на осыпающийся мелкими камушками склон. Им повезло: они наткнулись на деревце ассава и теперь могли продемонстрировать оставшимся невидимыми наблюдателям свою непомерную радость. Юэ исполнил вокруг деревца импровизированную пляску, трижды поклонился и принялся срезать с коры потеки липкой смолы с таким блаженным лицом, какое только смог изобразить. Цао оглашал окрестности ликующими криками. Смола ассав была красновато-рыжей и пахла нежно и терпко. Из нее действительно готовили лекарства от головной боли и болей в суставах, как помнил Юэ. Скатав из нее аккуратные шарики, он всыпал их в сумку, вытер липкие пальцы об одежду и сделал ликующий жест, который не оставлял никаких сомнений в его желании продолжить охоту. Ассавы росли в этих горах, и за драгоценной смолой действительно находилось немало охотников.

Они беспорядочно плутали по горам целый день, оставаясь в виду у наблюдателей. Нашли еще три дерева. Измазались смолой. Оставались живыми. Чувство опасности таяло. Юэ прекрасно понимал, что где-то там, совсем недалеко, проходит невидимая граница, переступить которую, опасно приблизившись к запретному городу, для них означает смерть. Однако сейчас он начал всерьез тревожиться за своих людей. Даже если им удалось сбить с толку бьетов хотя бы на время, удастся ли Синтаю не обнаружить их и достигнуть своей цели?

Вторую ночь они провели столь же беспечно, расположив костер так, что все их перемещения оставались видными, как на ладони. Долго болтали у костра. Юэ осваивал свой бессмысленный язык, придумывая на ходу новые слова. Кроме того, с помощью нескольких придуманных слов они, как оказалось, могут общаться, хоть нередко и не понимают друг друга. Вторую ночь они тоже практически не спали.

Бьеты не пришли, по-видимому, решив, что жертвы никуда не денутся. Едва рассвело, они со своим нарочитым энтузиазмом двинулись в путь. Цой забирал все севернее. Ассавы начало попадаться больше, собранная добыча оттягивала сумки. Юэ сознательно выбирал для сбора как можно более открытые места, – так была хоть какая-то гарантия, что бьетская игла не вонзится в тебя прямо сейчас. Не сговариваясь, они выбрали место для ночлега намного выше, невзирая на пронизывающий холод, долетающий с вершин, которые стали заметно ближе. Запалили костер, гоготали, как очумелые. Их смех эхом отражался от стен, так что слышно их было, наверное, многим. Наконец, по еле заметному сигналу руки Юэ они улеглись рядышком, словно согреваясь, закрылись одним плащом.

– Долго нельзя. Поймут скоро, – шепнул Юэ еле слышно, когда они оказались нос к носу в тишине, нарушаемой только потрескиванием костра.

– Мы лежать между скала и костер, – ответил Цой так же тихо. – Нас хуже видать.

Юэ пожалел, что не выработал никакого плана встречи со своим отрядом. Приходилось действовать наобум.

– Ночью забраться на вершину горы. Видно далеко. Увидеть город, – тихо сказал он.

– Плащ, – хитро усмехнулся маленький монах.

Юэ не успел и глазом моргнуть, как он уже выкатился в темноту. Оказалось, он может двигаться не менее бесшумно и незаметно, чем бьеты. Юэ понял только, когда под плащ начали заползать пучки местной жесткой травы и ветки, – до тех пор, пока не образовалась подходящая по размерам куча, которую с расстояния, в темноте, можно было принять за спящих. Сумки с провиантом и мазями и вообще все, что у них осталось, пришлось бросить. В какой-то момент Юэ почувствовал ужас, когда следом за Цоем, вертким, как угорь, принялся карабкаться наверх. Один камешек, неосторожно сорвавшийся из-под ноги, и…

Сапоги с подошвами из мягкой кожи ступали бесшумно. Меч – единственное, что Юэ взял с собой, он закинул на спину, чтобы не мешал. Идти было уже нельзя – приходилось карабкаться в темноте и тишине, стиснув зубы, медленно нащупывая опору. Нога, рука, нога, рука. Пальцы впивались в камень, как клещи. Сверху сыпался песок из-под ног проводника, забивал волосы и ноздри. Изредка Юэ отдыхал, нащупав выступ пошире. И снова полз наверх.

Сначала пришла усталость. Юэ обливался потом на ледяном ветру, от которого пальцы превращались в бесчувственные обрубки. Они поднимались все выше, деревьев уже почти не было, зато хребет здесь изогнулся благословенной лощиной, и их наконец закрыло нависшей скалой. Можно было распрямиться и какое-то время двигаться бегом. Потом опять на четвереньках. Потом опять на руках, не имея сил и возможности смахнуть выступающие злые слезы.

Последний подъем на вершину дался им с неимоверным трудом. Здесь кое-где камни обледенели и были пугающе скользкими. Один раз Юэ едва не сорвался вниз, и только Цой спас его, вовремя схватил за беспомощно растопыренные пальцы, ухватил и тащил, сам оскальзываясь и рискуя свалиться следом. Темнота начала светлеть.

Впрочем, пути назад не было, и Юэ это знал. Теперь они раскрыты, беспомощны. Смерть в очередной раз подошла близко, заглянула в глаза. Они могут умереть прямо сейчас.

Солнце взошло над горами, словно вспышка, ослепило глаза. Когда глаза привыкли, Юэ смог поглядеть вниз, и голова его закружилась: путь, который они проделали в темноте, был пугающим. На миг забилась в горле трусливая мысль, что он будет сидеть здесь пока не замерзнет, – все лучше, чем переломать себе все кости только для того, чтобы их, беспомощных, добили бьеты.

А потом он увидел город, город в долине между гор. Там, внизу, блестящей извилистой змеей текла река, и оба ее берега утопали в густой зелени. А из зеленой пены то тут, то там поднимались широкие, изогнутые на концах красные крыши. И верхушки бьетских пирамид, на верхних ступенях которых что-то блестело: наверное, алтари. Прямо перед рекой высилась гигантская бронзовая статуя Падме, и Юэ увидел, как лучи утреннего солнца высекли блики на ее гладкой поверхности. Зрелище было настолько прекрасным, что на какое-то мгновение он, забыв обо всем, залюбовался им.

– Мы нашли ее, – прошептал он.

– Вниз. Скорее! – Проводник, ничуть не вдохновленный красотами, уже тянул его за рукав. – Выполнить задание. Возвращаться, если жить.

– Да уж, если останемся в живых, – усмехнулся Юэ. Ничего еще не требовало от него такого усилия воли, как снова встать на разбитые в кровь колени и начать спуск. Колени дрожали, пальцы отказывались сгибаться. Дыхание с хрипом вылетало изо рта. Он думал о том, что внизу бьетские следопыты, должно быть, уже движутся навстречу, хоть они и были осторожны.

Спустившись до памятной лощины, они несколько минут отдыхали, жадно глотая воздух и испытывая ужас от мысли, что все это только начало их бед. Наконец Юэ заставил себя встать и сделал несколько неверных шагов к тому обрыву, с которого они пришли.

– Не туда! – замахал руками Цой. – Другой склон!

Это было разумно, да. Шансов поймать их у бьетов будет меньше. Но спускаться по непроверенному склону – чистое безумие! Юэ подумал… И поплелся следом.

Им повезло. Спускаться с этой стороны оказалось легче: они нашли узкий, выточенный в камне желоб, каким, должно быть, спускаются по весне талые воды. Они скользили по нему, прижавшись к камню и уперевшись руками и ногами в гладкие боковые выступы. Получалось даже быстрее, сопки внизу приобрели очертания, он даже мог различить отдельные деревья и различить перекаты на реке, которая здесь, пробившись через ущелье, вытекала в предгорья.

А потом Цой остановился, и Юэ едва не налетел на него. Заглянув монаху через плечо, Юэ обомлел – спасительный желоб кончился. Склон кончился тоже, оборвавшись пропастью, – должно быть, отсюда горный ручей эффектным водопадом падает в реку, которая синеет далеко внизу.

Они переглянулись. Юэ посмотрел наверх. Взобраться обратно не было никакой возможности: каменный желоб оказался коварной ловушкой. А прыгать вниз, не зная глубину реки… Крошечный пятачок, на котором они вдвоем еле могут поставить каждый по одной ступне, в любой момент может обломиться.

– Надо прыгать, – мрачно сказал Цой, покосившись на Юэ.

– Надо, – отозвался Юэ.

По крайней мере Синьмэ даровал ему красивую смерть. Не позорную смерть от укуса какой-нибудь твари. Не мучительную – в руках бьетов, изрезанным на куски и выдавшим все секреты, которые он знает и не знает, и не бессмысленную – от лихорадки. Он был послан найти столицу бьетов и нашел ее. Он выполнил приказ Бастэ. И еще остается шанс, что Синтаю удастся выбраться…

Юэ глубоко вздохнул, раскинул руки, словно птица, и оттолкнулся.

Его рот наполнился кислым привкусом, живот завязался в узел, накатила обессиливающая тошнота… В следующее мгновение вода ударила его, словно твердая поверхность, напрочь отбив ноги. Юэ бешено заработал руками, видя, как над головой нарастает пугающая толща воды. В какой-то-момент ему показалось, что он попросту утонет, но тут – о чудо! – его голова оказалась на поверхности.

Вода была обжигающе холодной, ногу свело судорогой, но Юэ упрямо барахтался в быстром течении. Теперь он верил, что выживет, несмотря ни на что!

Когда он, приволакивая сведенную судорогой ногу, мокрый, стучащий зубами, выбрался на берег, Цоя нигде не было видно. Однако Юэ пока было даже не до этого. Растирая посиневшую конечность и трясясь всем телом, он пытался собрать воедино остатки мыслей, которые все как одну вышибло из его головы. Сейчас он был всего лишь примитивное животное, только что избежавшее верной смерти. Его трясло не только от холода, и все сильнее.

Из воды показалась рука, затем черноволосая голова. Юэ еле сдержал радостный вопль. Монах покрутился на месте, нашел его глазами, а потом сделал недвусмысленный жест, приглашающий присоединистья.

При мысли о том, чтобы снова залезть в ледяную купель, кожа у Юэ вся покрылась пупырышками. Однако он решительно подавил позывы бунтующего тела. Река понесет их на своей спине куда быстрее, нежели они дойдут сами. И в отличие от земли они не оставят на ней следов. Юэ одним быстрым движением снова прыгнул в воду. Ему показалось – или его тело приспособилось? По крайней мере ногу больше не сводило, когда он энергичными гребками бросился догонять Цоя, которого уже снесло вниз довольно далеко. Догнав, он позволил себе чуть-чуть выдохнуть и позволить реке нести себя в своем собственном ритме. Теперь уже не казалось так холодно – просто ломило уставшее, израненное тело.

Вырвавшись на волю из горной теснины, река разливалась широкой дугой, и обессиленных мужчин вынесло к сказочно красивому плесу, вдоль которого густо росли деревья, насыщающиеся влагой вблизи водоема. Юэ обнаружил, что его ноги касаются дна, попытался встать, но не смог. Он повзолил реке поднести его к упавшему дереву и обессиленно ткнулся в него. Мокрая рука вцепилась ему в плечо, и он увидел Цоя, с лицом серым, словно перья совы или пасмурное небо.

– Надо плыть, – прохрипел он. На него было жалко смотреть. Но Юэ понимал, что он прав. Еще до заката бьеты прочешут все окрестности. Их единственный шанс – раньше оказаться вне пределов их досягаемости.

Дерево качнулось под их тяжестью, и Юэ осенило. Он нащупал один из нескольких корней, которыми оно упрямо цеплялось за землю, и принялся остервенело рубить его. Меч в его дрожащей руке наносил слабые, какие-то игрушечные удары, однако дерево подалось, задрожало и оборвало оставшиеся корни под собственной тяжестью. Юэ нырнул и вцепился в одну из ветвей. Это было истинной милостью Синьмэ – кроме того, что беглецы обрели опору, теперь за растрепанной кроной их практически нельзя различить. Нужно только держаться и плыть, плыть…

Когда начало смеркаться, они прибуксовали свой импровизированный плот к берегу, вылезли на четвереньках и, дрожа, уснули, обнявшись, словно какие-нибудь любовники на старинной гравюре. Юэ в этот момент было совершенно все равно. Ему было даже все равно, проснется он или нет. Кроме рваного плаща и меча, у него ничего не было.

Утром Цой, умудрившись проснуться первым, бесцеремонно разбудил его. Юэ казалось, что из его тела высосали все крохи тепла. Но он покорно полез в воду, и начался следующий бесконечный день.

В середине третьего дня река замедлила свое течение, лес по ее берегам стал гуще. К этому времени они спустились со значительной высоты, сделав это быстрее, намного быстрее, чем это происходило раньше.

Озабоченно покрутив головой, Цой решительно сказал:

– Нельзя дальше. Река уходить север. Надо идти лес, где лошади. – Юэ ничего не оставалось, как согласиться.

Его сапоги опять порвались, но Юэ отнесся к этому практически равнодушно: не впервой, пожалуй. Он теперь тоже научился ориентироваться по звездам и понимал, что Цой прав, и нужно забирать южнее, – если им повезет, они найдут хотя бы одну лошадь, если тех не прикарманили местные крестьяне и не сожрали хищники. Без лошадей добраться обратно будет… тяжелее.

Через восемь дней голодного ада – удалось только несколько раз полакомиться птичьими яйцами, которые монах добыл с обезьяньей ловкостью (правда, Цой еще с хрустом пожирал каких-то крупных жуков, но Юэ не смог себя пересилить) – они, исхудавшие, оборванные, полубезумные от напряжения, нашли остатки собственного лагеря. Чутье не подвело Цоя – лошадей они оставили где-то здесь. Но найти их…

Все равно после долгого блуждания по лесу вслепую в том, чтобы сунуть руки в кучку старого пепла, засыпанного мхом и листьями, было что-то успокаивающее. Они на пути домой.

Ночевали они на деревьях – Цой научил Юэ спать, свесив с ветки конечности таким образом, чтобы не терять равновесие. Они и спали, когда внизу что-то то ли хрустнуло, то ли зашевелилось. Юэ увидел, как на приметное место выходит человек.

– Синтай! – Когда он его узнал, облегчение было столь сильным, что Юэ едва не свалился с ветки. Торопясь, обдирая руки, он спрыгнул на землю и бросился к товарищу.

И чуть не напоролся на меч. Его спасло только то, что он споткнулся о какой-то торчащий корень и растянулся раньше, чем лезвие пропороло воздух там, где он должен был оказаться мгновение спустя. Юэ был настолько ошеломлен, что даже не успел вытащить собственное оружие. Он лежал и смотрел, как Синтай заносит над ним свой клинок. «Жалкая смерть», – мелькнуло в голове.

Что-то коротко свистнуло, и Синтай дернулся, отвлекся, глухо зырычал. Инстинкт бросил Юэ вбок, за спину противнику, выбросил вперед руку с мечом. Лезвия сердито звякнули, однако удар был слабым, будто замедленным. Отскочив, Юэ покрепче стиснул рукоять, однако это было уже лишним: Синтай медленно падал на колени, из его горла доносился клокочущий всхлип. Юэ уловил звук со стороны дерева, осторожные легкие шаги. Цой.

Монах подошел по траве, перевернул еще корчащееся в судорогах тело.

– Предать. Давно подозревать, – лаконично сказал он и плюнул прямо в стекленеющие глаза.

– Ты спас мне жизнь, – медленно выговорил Юэ, тупо глядя на труп человека, к которому даже успел привязаться, которому вверил командование своим отрядом. Предательство Синтая означало, что все они наверняка мертвы. Что, если бы не Цой, и он бы сейчас лежал здесь, скалясь в небо бессмысленной улыбкой.

– Это все суккутта, – грязный палец монаха ткнул в амулет. – Сильно охранять. Даже таких глупых.

Глава 10. Ургашская загадка

Предсказание госпожи Ю-тэ сбылось. Теперь она снова – фрейлина ее величества вдовствующей императрицы-матери. Госпожа прислала ей указ о ее восстановлении в ранге уже на следующее утро, что говорило о том, насколько хорошо и незаметно действуют ее шпионы. Наверное, это должно было бы ее радовать. Если бы так не пугало. С тех пор как они обе в первый раз переступили порог Шафранового Чертога, И-Лэнь постоянно ощущала себя висящей на волоске. Так вот оно каково, чувствовать себя не защищенной высоким родством, умом и талантом мужа?

Больше всего с ума ее сводил страх за дочь. Какое-то время она еще слабо надеялась на то, что все закончится шуткой. По крайней мере, так она подала свой визит к императору в беседе с дядей. Однако господин Той, несмотря на ее беззаботный тон, чуть не по словам заставил ее пересказать их беседу, пожевал губами и стал озабоченным. В свои игры он ее посвящать не стал, наказал только ни на шаг не отпускать от себя детей и на следующий же день прислал молчаливую рабыню – пробовать всю еду и все питье, которое появлялось у них на столе. С тех пор на сердце у И-Лэнь стало неспокойно.

А потом, в седьмой день месяца Ивы, когда на них уже распустились первые сережки, возвещая весну, Господин Шафрана прислал на девочкой. И снова. И снова.

Потом И-Лэнь думала, что Шуань-ю девочка быстро надоест, и о них забудут. В конце концов она практически достигла своей цели: по крайней мере смерть ее мужа расследуют, и император сожалел о ней. Если есть в ней виновные, то их найдут. Чего ей еще было желать?

Но судьбы людские в руках богов, и в поднебесном мире случаются странные вещи. Господин Шафрана и не думал забывать о девочке. Мало того, он потребовал ее постоянного присутствия при своей особе – неслыханная честь! Наложницы императора, никогда и не видевшие своего повелителя, рвали на себе волосы, придворные возбужденно шептались – неужели дочь опального полководца сумела отвратить императора от «южного поветрия», как деликатно здесь именовали влечение к лицам своего пола? Это было невероятно! И-Лэнь тоже в глубине души хотелось бы в это верить…

Но она точно знала, что никакая из тунгун – специально назначаемых для этого придворных дам – еще не обмакнула кисть в красную кисточку и не отметила в своей книге ни одно императорское сношение с женщиной (что должно было быть проделано обязательно: во-первых, для точного установления высочайшего отцовства, а во-вторых, для вычисления времени зачатия будущего августейшего младенца и связанных с ним благоприятных и неблагоприятных примет).

Кроме того, Рри и не думал пропадать из поля зрения. Они с императором все так же проводили время в увеселениях и забавах. В те редкие минуты, когда И-Лэнь теперь удавалось видеть дочь, та сказала, что Рри теперь с ней ласков и снисходителен, как с комнатной собачкой. Что ж, это было лучше, чем противостояние. К сегодняшнему дню Рри уже должен понять, что О-Лэи ему не соперница. Можно ли вычеркнуть его из списка тех, кто может угрожать жизни ее дочери? И-Лэнь вздыхала и старалась отогнать страшные, точившие ее изнутри мысли.

Дядя был в полном восторге. Он теперь мог узнавать от О-Лэи содержание многих бесед императора, а это усиливало его позиции. Конечно, в том случае, если он мог перемолвиться с ней словом.

Императрица-мать почти сразу начала осторожно обхаживать И-Лэнь. Возможно, тогда она еще не разобралась в ситуации и всерьез считала, что О-Лэи может стать новой императрицей. Однако и после она предпочла приблизить И-Лэнь к себе, – возможно, с целью следить за ней. Так или иначе, это вызывало открытое бешенство Первой Фрейлины. Императрица-мать в своем довольно-таки скучном существовании находила… забавным сталкивать лбами своих фрейлин.

И-Лэнь, кстати, обнаружила, что за время ссылки почему-то потеряла вкус к такого рода вещам. Она с удивлением обнаруживала в себе эти изменения по мере того, как снова втягивалась в орбиту придворной жизни, столь привычную для нее. Раньше ей, например, казалось весьма, весьма важным, кому императрица мать позволит нести ее веер, кто чаще остается почитать ей на ночь книгу и с кем сиятельная госпожа направится поутру в часовню или соизволит плавать в лодке.

Впрочем, оно и вправду было так. Иногда императрица проговаривалась. Или позволяла считать, что проговаривалась. Госпожа Хризантем (официальный титул императрицы-матери, так же как Госпожа Сливы – титул Невесты Императора и Лотосовая Госпожа – титул его жены) провела на престоле или рядом с ним всю свою жизнь и, уж конечно, просто так ничего и никогда не говорила. В этот момент быть рядом исключительно важно – от подсказки или небрежной фразы, сказанной этой рано увядшей женщиной с маленьким обвисшим личиком и усталым, жестким ртом, зависело иногда больше, чем от приказа иных министров. Потому что И-Лэнь доводилось видеть, как уже подписанные приказы небрежно швырялись этим министрам в лицо. И переписывались.

Пожалуй, только Партия Восьми Тигров могла себе позволить не слишком считаться с Госпожой Хризантем. Остальные делали что могли, – в первую очередь устраивая в прислужницы императрицы своих женщин. Появление И-Лэнь многими из них воспринималось… неоднозначно.

В этот день императрица-мать соизволила оказать И-Лэнь честь сопровождать ее полюбоваться старинными картинами на шелке. Еще выбрали всего лишь семь фрейлин – у некоторых из тех, кому не удалось попасть в их число, потом до вечера были распухшие от слез носы. И-Лэнь послушно шла мелкими шажками за императрицей, которую несли четверо красивых молодых евнухов. Зал Изысканных Наслаждений располагался в отдельном павильоне, выкрашенном в синий цвет и отделанном бело-зелено-золотым орнаментом. Двери и окна, тем не менее, были сделаны из однотонного молочного стекла, чтобы пропускать максимальное количество мягкого, рассеянного света, – старые шелка картин выцветали и рыжели под прямыми лучами солнца.

«Какова ее истинная цель?» – И-Лэнь ни минуты не сомневалась, что императрица явилась сюда не без причины. Это будет понятно по ее выбору. Это стало понятно почти сразу.

Первой картиной, у которой она остановилась, было древнее полотно легендарного Жу Сианя «Три Сестры», изображающее три горы и три ущелья – ворота, отделяющие обе провинции Гхор от земель северных варваров. Никто, кроме нее, там не был. Сердце И-Лэнь гулко ударилось о ребра.

– Эта картина слишком прекрасна, чтобы это можно было описать скудной человеческой речью, – восхищенно произнесла императрица-мать, и фрейлины послушно закивали. – Я гляжу на нее уже много сотен раз, но ее очарование ничуть не поблекло. Изображенное все так же поражает меня. Скажи мне, И-Лэнь, тебе доводилось их видеть?

В этом можно было бы углядеть завуалированное оскорбление, если бы И-Лэнь не знала свою госпожу слишком хорошо. Госпожа Хризантем действительно спрашивала.

– Да, моя госпожа, – невозмутимо произнесла женщина. Какие-то неприятности с обстановкой в провинциях? Новый военный поход? Набеги северных варваров? Или… или расследование причин гибели ее мужа завершено? – Эти горы возвышаются, словно зубцы на спине дракона, столь огромного, что его нос, наверное, купается в Море Бурь…

– Прекрасное сравнение, – милостиво кивнула госпожа и перешла к следующей картине. Она тоже что-то сказала по поводу еще нескольких картин, но изощренный слух И-Лэнь улавливал, что это только для отвода глаз. Госпожу Хризантем интересовали только картины, на которых изображались Ургах и обе Гхор. Пожалуй, кроме нее этого никто так и не понял.

Тем более что в самом конце императрица резко остановилась перед одним из сравнительно новых полотен, до недавнего времени укрытого белым шелком. Оно изображало триумфальное шествие Великого Фэня по случаю победы в Первой Южной войне. Детали были прорисованы изящно и точно, хотя, на вкус И-Лэнь, слегка напыщенно. Картина сияла золотом и киноварью.

– Из картин, что были написаны за последние сто лет, эта мне нравится больше всего, – небрежно повела плечом императрица. – Когда пройдет пятьсот лет и краски слегка поблекнут, а шелк станет ветхим, эта картина будет воистину бесценна. Глядя на нее, воины будут слышать боевые барабаны древних битв, и сердца их наполнятся гордостью за великие деяния своих предков. – Госпожа Хризантем сделала паузу и снова слегка улыбнулась И-Лэнь непроницаемыми, темными и влажными, как вишни, глазами. Она, конечно, знает, что уже сегодня эти ее слова будут процитированы и по-разному истолкованы в десятке разных мест. – Однако к ней не хватает пары, хоть парная война и имеется.

Теперь фрейлины засмеялись, повинуясь скупой улыбке, дернувшей вверх уголки накрашенного рта.

– Я не сомневаюсь, что Вторая Южная война будет окончена столь же победоносно, – сказала И-Лэнь. – В конце концов, пары к картине действительно не хватает!

– Эта картина написана в период цветения вишни, – раздумчиво произнесла императрица. – Вторая должна была бы быть написана в осенних тонах. Как ты думаешь?

И-Лэнь склонила голову.

– Несомненно. Тримфальное шествие в красных одеждах на фоне осенней листвы будет смотреться подобно вспыхнувшему факелу. Такая картина могла бы прославить своего создателя…

– О да, – снова улыбнулась Госпожа Хризантем. – Любого из них.

Она имеет в виду обоих – и того, кто будет ее писать, и того, кто будет на ней изображен. Победителя.

И-Лэнь была женой и дочерью полководцев, политиков и стратегов. Она поняла. Вторая Южная война должна быть выиграна до зимы. Однако при чем здесь интерес к западу?

– Что ты думаешь о канатоходцах, О-Эхэй? – Господин Шафрана нагнулся к ней со своего трона, левая рука милостиво покоилась на ее голове. Императору нравилось перебирать ее волосы, и О-Лэи боялась шелохнуться в момент, когда следовало принимать монаршью ласку.

– Они прекрасны, мой господин, – пробормотала О-Лэи, с замиранием сердца наблюдая за тем, как тоненькая девушка с веером, покачиваясь, ступает на канат маленькой ножкой в легкой шелковой туфельке.

– Прекрасны? – В голосе Шуань-ю послышалось изумление, и О-Лэи поняла, что выдала себя. – Канатаходцы – прекрасны? Неужели тебе нравятся площадные забавы, О-Эхэй?!

У нее все внутри сжалось в комок. Нужно что-то срочно придумать. Какую-нибудь мудрость из папиной книги. Лопатками она чувствовала злорадный взгляд Рри, прожигающий ей спину. О-Лэи улыбнулась и серьезно посмотрела в глаза императору.

– Прекрасна ли придворная дама, фрейлина второго или третьего ранга, когда, набелив лицо, она спешит выказать императрице свою почтительность, поддерживая на выходе длинные рукава ее одежд? (Неверно, неверно, лицо императора осталось пусто!) Прекрасен ли чиновник шестого ранга, юноша, только что назначенный на свою должность, когда он в своих одеждах цвета весенней зелени впервые переступает порог Шафранового Чертога?

– Это действительно может быть прекрасным. – Лицо Шуань-ю светлеет, глаза заволакивает мечтательная дымка. – Но при чем здесь канатоходцы и их простолюдные забавы?

– Придворный подобен канатоходцу, – цитирует О-Лэи (император не знает, что она цитирует «Трактат о феномене власти»). – Один неверный шаг – и он впадет в немилость, а немилость господина подобна падению в пропасть глубиной десять тысяч лэ.

Сзади раздается сдержанный смех придворных, и она позволяет себе добавить от себя:

– В этом есть особо утонченная красота, пусть простолюдины и не подозревают о ней.

– Вот за что я люблю маленького О-Эхэя. – Император соизволит величать ее в мужском роде, в том числе и высказывая свою милость. – Он может даже невинную забаву облечь в слова, исполненные высшего смысла. Однако то, что ты говоришь, печально. Разве ты так себя чувствуешь?

Рука с холеными пальцами поднимает ее подбородок, красивые глаза цвета корицы смотрят в ее – широко распахнутые, полные настоящего, некрасивого страха. Император вдруг выпускает ее лицо из ладони и встает, не обращая внимания на то, как танцует на канате набеленный старик, какие заученные шутки он кричит, прежде чем сделать свое сальто.

– Мы бы хотели заняться делами государства, – небрежно говорит он, выходя и на ходу протягивая распорядителю внутренних покоев руки с волочащимися по полу рукавами своего расшитого позолотой кафтана. Распорядитель внутренних покоев на ходу омывает руки императора от липких остатков десерта – император изволил смотреть представление, кушая сваренные в меду цукаты. Двое евнухов впереди распахивают высокие красные лакированные двери с прорезным орнаментом в виде мифических птиц. Толпа придворных – более ста человек – напряженно замирает в дверях.

– Рри, Цао, О-Эхэй, – называет император имена тех, кому дозволено перешагнуть порог. – Цао, дай мне свой список.

– С моими нижайшими благопожеланиями, – низко кланяясь, семеня, тучный Цао подбегает к императору. Его обтянутая блестящим шелком спина оказывается прямо под носом О-Лэи, она вынуждена отступить и чувствует, что кто-то, на чье тело она случайно наткнулась, мгновенно ретируется.

– Настоятель Храма Неба – результаты небесных вопрошений – конечно, мы его примем в первую очередь. – Император оглашает те дела, которые намеревается сегодня решить. Придворные ждут, затаив дыхание, – в списке Цао всегда в три раза больше пунктов, чем возможно решить даже целой коллегии судей. Иногда, по слухам, закладываются целые поместья ради того, чтобы попасть в этом списке хотя бы на первую страницу. – Господин Первый Министр, с докладом о состоянии дел. Что бы это значило?.. Но – да, мы примем его. Затем – Военный Министр. Новости с Южного фронта нас волнуют, как всегда. Доклад о засухе в провинции Сэ… Цао, займись этим и сделай мне краткий доклад, – сомневаюсь, что мы сможем выделить достаточно денег из казны. Императрица-мать с изъявлениями высочайшей… Передай, что мы сами посетим ее. И доклад о путешествии в страну черных варваров… Если останется время. Пусть ждут.

– Слушаюсь, Сердце Срединной, – поклонился господин Цао. По его знаку евнухи быстро и незаметно очищают покои от толпы царедворцев. Пальцы императора ложатся на плечо О-Лэи жестом, ставшим привычным уже не только для нее. Император шествует к своему трону, занимает его, и его молодое лицо неуловимо меняется. Теперь, обратясь на юг, в Зале Церемоний, он уже почти ничем не напоминает человека. Таким О-Лэи увидела его в первый раз – только тогда она стояла по другую сторону невидимой границы.

Цао начинает церемонию приема. Даже сейчас О-Лэи боится толстого евнуха со змеиными глазами до оцепенения. Особенно когда он с ней ласков. А он с ней всегда ласков до приторности. Именно Цао начал при ее появлении выполнять приветствие, каким приветствуют министров. Императора очень это развеселило, и теперь вся челядь при ее появлении вытягивает левую руку ладонью вверх и склоняет голову. От этого О-Лэи всякий раз хочется завизжать.

Евнухи раскрывают двери с драконами – она прекрасно помнит на них каждую трещинку. Жрец Храма Неба Бохтан облачен в синие одежды своего ранга, его рогатая митра отбрасывает на пол длинную тень, и какая-то рыбина под хрустальным полом в испуге шарахается прочь. Гладкое непроницаемое лицо жреца с черными ямами глаз выдает уроженца востока – но и только. Мягкий голос звучит совершенно безукоризненно: чувствуется, что жрец с одинаковой легкостью может шептать, успокаивая испуганного ребенка, и держать речь перед девятью тысячами воинов. Они хорошо знают друг друга, эти двое, император и жрец. Шуань-ю приветственно и небрежно взмахивает рукой, жрец позволяет себе улыбнуться уголком губ. Не так, совсем не так он смотрит на Цао. Это совсем короткий взгляд, но О-Лэи кажется, что он разрезает воздух, как масло.

– Каковы предзнаменования? Каковы благоприятные направления? Как приняты принесенные жертвы? – Император задает вопросы, и О-Лэи слышит, что он привык их задавать десятки, сотни раз – каждый раз, когда они встречаются в этом зале.

– Милость Неба, как всегда, простерта над своим возлюбленным сыном, – бархатным голосом произносит жрец. Сейчас голос у него низкий, успокаивающий.

– Давай, давай без предисловий. – Шуань-ю нетерпеливо постукивает пальцами по подлокотнику кресла. – Каковы предзнаменования на юге?

– На юге наступает равновесие. – Жрец осторожно подбирает слова. – Предзнаменования благоприятны, но есть некоторые признаки, которые могут помешать…

– Какие? – резко спрашивает Шуань-ю.

– Четыре раза выпадало Предзнаменование Предостережения. – Жрец почти пожимает плечами. – На этом направлении оно означает вероятность принятия неверных решений, дурной совет, который может быть дан повелителю…

– Еще что? – Шуань-ю ждет с прикрытыми глазами, словно будучи углублен в себя.

– Самые интересные знамения на западе, – оживляется жрец. – Выпадает знак больших перемен, возможная опасность, но знаки располагаются вовнутрь, так что угроза относится только к самому Ургаху.

– Возможно, там что-то назревает, – задумчиво произносит император и делает расслабленный жест кистью левой руки, – впрочем, сегодня мне доложат об этом. Что еще?

– На востоке все очень благоприятно, – благостно кивает жрец.

– А как же засуха в процинции Сэ? – бросает император. О-Лэи успевает заметить, что жрец явно об этом не осведомлен, – по тому, как еле заметно напрягается его тело под складками синей ткани.

– Все разрешится наилучшим образом, – выражение лица Бохтана не меняется.

– Еще? – требует император.

– Север нестабилен, он во власти темных вод, которые приносят как благодатные, так и опасные течения. На севере равновесие нарушается.

– Что в центре? – Шуань-ю улыбается.

– В центре знак Неверности, – отчетливо говорит жрец. – Кто-то из числа приближенных Сына Солнца неверен ему. Из числа тех, кому повелитель доверяет.

Сердце О-Лэи уходит в пятки. Император продолжает улыбаться.

– Скажи, жрец, выпадет ли в центре другой знак? Хоть когда-нибудь? – произносит он скучающим тоном, и те, кто стоит за троном, считают нужным улыбнуться императорской шутке, а тон ее говорит о том, что это шутка.

Бохтан молчит – вопрос не подразумевает ответа.

– Довольны ли духи? – после некоторого молчания снова спрашивает император.

– Две тысячи послушников непрерывно совершают песнопения в кумирне великого отца-небожителя Сына Неба и других божественных предков. Пятнадцать лучших медиумов Срединной заняты расшифровкой полученных посланий. Пока все они благосклонны.

– Хорошо. – Император кивает головой. Аудиенция окончена.

Шуань-ю переглядывается с Цао. Цао объявляет имя Первого Министра. О-Лэи старается сделаться еще незаметнее, чем она есть. Император рассеянно накручивает на палец прядь ее волос.

Господин Той по всем правилам придворного этикета простирается на прозрачном полу. С некоторых пор (а точнее, с тех пор, как его племянница заняла свое странное и высокое положение при императоре) господин Той часто бывает в Шафрановом Чертоге.

– Итак, что же за состояние дел привело тебя сюда? – В голосе Шуань-ю слышится скрытое любопытство.

– Вчера ночью столицу посетил северный варвар, который назвал себя послом, – начал господин Той. После предыдущего визита жреца это вызывает у императора интерес, он подается вперед. – Я посчитал… возможным принять варвара лично.

– И что же? Надеюсь, он не слишком вонял? – Губы императора сочувственно кривятся. Следует засмеяться его шутке, и раздаются сдержанные смешки.

– Э-э-э… вонял, мой господин. – Господин Той тоже поддерживает шутку, и смешки становятся громче. – Но он принес мне один интересный свиток на ургашском языке. – Господин Той достает из складок одежды свиток. – В нем сыновья невинно убиенного князя Ургаха Каваджмугли, чудесным образом оставшиеся в живых и собравшие армию из северных варваров, просят Сына Неба… Немного помочь. Деньгами. И воинами.

– Смело. – Шуань-ю прикрывает глаза, длинные ресницы ложатся на щеки. – Что-то еще?

– Наследники щедры на обещания, – усмехается господин Той. – Они предлагают после захвата власти в Ургахе вернуть долг в двойном размере. И беспошлинную торговлю на вечные времена.

– Когда нечего терять, не грех пообещать и луну с неба, – роняет Шуань-ю. – Но… да, твое известие… заинтересовало меня. Я жду тебя завтра с предложениями того, как следует поступить.

Короткий поклон, ритуальные пожелания – и господин Той покидает залу. О-Лэи видит, как гордо развернуты его плечи: сегодня он сделал шажок к тому, чтобы вернуть доверие императора. И без ее помощи, стоит сказать.

Военный министр, напротив, не может сказать ничего нового. Он мямлит что-то неразборчивое о задуманных маневрах нового командующего – кажется, его зовут Бастэ, – и какой-то секретной вылазке. Император раздражен и скучает. О-Лэи кажется, что министр даже не представляет, о чем говорит. Сама она знает карту южных границ явно куда лучше. «На юге наступает равновесие…» Всем здесь, в столице, уже надоела эта война.

Потом Военный Министр оживляется. У него тоже новости из Ургаха – правитель Ригванапади, которому ранее высылались предложения о совместном походе против северных варваров, предлагает Сыну Небес победоносную войну.

Это интересно. Скуки императора как не бывало.

– «Начало осени – лучшее время для нападения, – гласит послание. – Это время, когда степные племена откочевывают на свои зимовья, и, напав на них в этот момент, можно легко взять искомую добычу и увести ее на свежих, откормленных конях, которые только что пригнаны с летних стойбищ. Прошу Сына Неба прислушаться к плану военной кампании, предлагемой моими лучшими советниками, и сообщить мне свое решение, так как, согласно предыдущим договоренностям, подготовка к нашему совместному походу идет полным ходом…»

– Помнится, когда мы писали в Ургах прошлый раз, целью нашего послания было проверить, на что ургаши готовы, – лениво говорит Шуань-ю. – Оказывается, они… очень готовы.

– Одновременность таких посланий вряд ли случайна, мой милостивый повелитель, – раздается голос Цао. – Если мой господин разрешит своему ничтожному слуге высказать свое мнение…

– Говори, Цао, – обрывает вступление император. Евнух прикрывает узкие, заплывшие жиром глаза. В падающем сверху солнечном свете его лицо лоснится, видны попытки замаскировать багровые следы назревающего чирея на правой щеке. Возможно, это следствие производимой операции, но у многих евнухов, как и у Цао, проблемы с чистой кожей, особенно к старости. Что не добавляет евнухам популярности, и без того небольшой.

– Наши шпионы доносят, что князь Ургаха последнее время стал мрачным и постоянно совещается со своим главным колдуном по имени Горхон. – Цао, конечно, не мог не знать, какая тема будет обсуждаться с императором. Это давало ему возможность подготовиться. Иногда очень важные известия приходилось задерживать месяцами, пока для Цао не доставят той информации, которая ему нужна. Чаще всего это пара фраз, которые он скажет в такой момент, как сейчас. – Возможно, что каким-нибудь образом – допустим всего на мгновение – ему стало известно о притязаниях на его трон. В этом случае его предложение должно быть столь настоятельным. Как сейчас.

– Это только предположение. – Император кривит губы. – Что толку от них?

– Предугадав мотивы противника, можно понять, как следует поступить, – назидательно говорит Цао.

– А ты знаешь – как? – парирует император.

Цао задумчиво жует узкие темные губы.

– Этот вопрос… требует величайшей сосредоточенности, – наконец осторожно говорит он. – Его следует обдумать.

– Хорошо! – Император поднимает руку. – Вопрос столь важен, что мы должны обдумать его. Остальное – потом.

– Цао, Рри, Жень Гуй, – он обращается к Военному Министру по имени, отчего тот весь расцветает, – к завтрашнему дню я жду от вас предложений. А сейчас я устал. И хочу некоторое время побыть один.

Настроение императора опять изменилось. С ним всегда так – он непредсказуем, как река, меняющая русло. Явно разочарованные, названные неохотно покидают покой. О-Лэи знает: они все равно будут ждать там, за дверьми. Настроение императора может снова измениться…

Ей тоже надлежит уйти. Однако при ее попытке подняться рука императора, лежащая у нее на голове, мягко толкает ее обратно.

– Тебя мы не отпускали, О-Эхэй, – говорит император. – Ты, мой маленький носитель кисти, останешься при нашей особе. Возьми принадлежности и следуй за мной. Возможно, мне захочется сложить стихотворение.

Она молча выходит за ним в его личные покои. Император редко изъявляет желание остаться наедине с собой. Чаще всего за ним всюду таскается человек тридцать—сорок. Иногда ей до боли жаль его, столь одинокого в этой толпе.

Личная спальня Шуань-ю уже знакома ей. Это зал, способный вместить сто человек. У дверей бдят две тугун со своими девственно чистыми книгами. Они раздражают Шафранового Господина донельзя, но против традиции бессилен и император. К спальне примыкает меньшее помещение, где император любит уединяться. Это сравнительно небольшая квадратная комната с прекрасным видом на императорский сад. Закатное солнце освещает его, сочится сквозь бумагу ширм, столь тонкую, что она почти незаметна. На полу – шкура огромного белого зверя, похожего на медведя, но вдвое больше тех, что О-Лэи видела в императорском зверинце. Говорят, ее привезли откуда-то с севера.

По его знаку она раздвигает ширмы и какое-то время император молча любуется пышным цветением орхидей. На низком столике из драгоценной яшмы стоит его любимое вино из лепестков роз. Налив пиалу до краев, она опять замирает рядом с ним, и его пальцы привычно перебирают ее волосы.

Невидимые течения,

Словно струи горячего воздуха

Летним днем.

Знает ли кто, куда унесут они?

И кого опечалят?

Сейчас его голос – это мягкий голос поэта, и щемящая грусть этих строк пронзает О-Лэи. Золотой свет уходящего дня, стрелы удлиняющихся теней, протянутые к ним из сада, танцующие в воздухе пылинки, – все напоено красотой. Мгновение, за которое страшно ступить. Ее сердце переполняется до краев.

– Это прекрасно, мой господин, – шепчет она.

– Искренность всегда прекрасна, мой маленький О-Эхэй, – отхлебнув вина, отвечает император. Его глаза цвета корицы, в которой танцует солнечный свет, кажутся безмятежными. – Наверное, оттого она так редка…

О-Лэи чувствует, как волшебство мгновения утекает у нее сквозь пальцы, тает, тает… и уходит, чтобы не вернуться никогда. Ей хочется плакать. Но она никогда не заплачет в присутствии своего господина. Она берет кисточку и медленно выводит каллиграфические строки. Потом, позже, она запишет это стихотворение на лучшей бумаге и повесит в своем доме. Чтобы смотреть на него иногда. На самую невозможную из всех надежд.

Император встает, его высокая фигура заслоняет свет. Он небрежно сбрасывает на пол свой пышный, затканный золотом кафтан, оставшись в легкой шелковой рубашке и просторных штанах. Сейчас он кажется О-Лэи ближе… чуть-чуть. Она может даже осмелиться коснуться его…

– Такие минуты мне особенно дороги, – говорит он, рассеянно устремив взгляд туда, где царствует заходящее солнце. – Минуты, когда знаешь, что есть нечто превыше всего. Солнце – повелитель императоров.

Он смеется. У него молодой, мальчишеский смех. Ему нет и двадцати пяти лет.

О-Лэи смотрит на него сияющими глазами. Все, что ей позволено, сейчас и всегда.

– Я думал о том, что сказано сегодня, маленький О-Эхэй. – Его лицо грустнеет, он обращается к ней, как к женщине. – Ты несчастна здесь со мной? Ты боишься? Я часто вижу страх в твоих глазах, они не умеют лгать… – Он подходит, берет ее лицо в ладони. – Быть может, тебя следует выдать замуж? Считается, что этого хотят все женщины?

– Я не хочу! – О-Лэи пытается справиться с непослушными губами.

– Тогда как мне сделать тебя счастливой, О-Эхэй? – Император участливо наклоняется к ней.

– Позвольте… позвольте мне быть рядом, мой господин, – удается ей выговорить, в горле стоит комок.

– Я и так не отпускаю тебя ни на шаг. – Шуань-ю отпускает ее. – Рри даже вздумал ревновать. Это… утомляет. Так что же мне делать с Ургахом? – Он резко меняет тему, так резко, что О-Лэи вздрагивает. Чтобы скрыть замешательство, она вновь наполняет пиалу императора.

– Небо посылает мне предостережение от неверного совета, – продолжает император, расхаживая по комнате. – Как же мне угадать, какой из них неверен?

– Мой господин мудр… – бормочет О-Лэи. Император поднимает бровь.

– Что я слышу? Ты учишься быть придворным, мой маленький О-Эхэй?

О-Лэи опять проваливается в липкий, тянущий страх. Как она посмела мечтать о том, что он будет нуждаться в ней? Что однажды взглянет иначе, чем на игрушку?

– Избежать неверного совета можно, если поступить по-своему, – нерешительно говорит она. – Так, как хочется. Как кажется верным.

– О, мудрый совет, – ласково смеется император. – Не является ли он тем самым неверным советом?

– Быть может… – роняет она еле слышно.

Император опускается на широкое ложе, застланное покрывалами. Оно предназначено для отдыха, не для сна. На стенах вокруг него вытканы фениксы – символ мудрости. Их золотые круглые глаза смотрят без всякого снисхождения. За которой из стен сейчас прячутся соглядатаи?

Он подзывает ее, и О-Лэи бесшумно подходит и осторожно садится на краешек ложа. Сердце Срединной кладет голову ей на колени и смотрит на нее снизу вверх. У него красивые густые ресницы, кожа век отливает легкой голубизной.

– Быть может, из множества советов твой окажется самым мудрым. Падме говорил, что устами ребенка в мир приходит истина.

О-Лэи очень трудно сосредоточиться, когда он так смотрит на нее.

– Я не смею советовать в столь важных делах, – говорит она, задыхаясь, в то время как пальцы императора играют белым пояском ее халата – На память приходит история из «Весен и Осеней», когда к князю Дэ прислали просьбу о подмоге одновременно два сражающихся княжества – Вэ и У.

– И как поступил князь Дэ? – лениво спрашивает император, растягиваясь во весь рост и устраиваясь на ее коленях поудобнее. Пиала с вином перекочевывает ближе, он время от времени пригубливает золотистую жидкость.

– Князь Дэ послал подмогу в оба княжества. – О-Лэи чувствует себя чуть-чуть увереннее, потому что именно в молчании она начинает задыхаться. – С наказом сеять раздор в рядах обеих армий. Когда же армии перешли в решительное сражение, люди князя Дэ нарушили свои позиции и отошли, смешав задуманные маневры и вынудив противников сражаться в невыгодных для обоих условиях. А когда обе армии обессилели, они одержали быструю победу над ними. В комментариях историка Вань Куна это называется «Сидя на холме, наблюдать за сражением тигров».

Глаза Шуань-ю вспыхнули. Восхищенно улыбнувшись, он приподнялся и звонко чмокнул ее в нос. От неожиданности О-Лэи потеряла равновесие и упала навзничь. Сильные руки императора приподняли ее, глаза цвета корицы оказались напротив.

– Клянусь, я сделаю тебя своим советником, мой маленький О-Эхэй! Если завтра кто-то предложит мне совет более разумный, он воистину будет гением!

– Я думаю, завтра моему господину предложат свои советы люди, куда более сведущие в делах, чем я. – О-Лэи вся светится от его похвалы.

– Зато ни один, более не преследующий своих интересов, – отвечает император.

Теперь его голова лежит у нее на животе, одежды обоих в беспорядке. Глядя в потолок, они поочередно вспоминают истории из «Весен и Осеней». О-Лэи счастлива так, что все ее тело будто купается в потоке света.

Наконец, во время ее длиннющего рассказа о странствиях императора Сэмму она чувствует, как дыхание Шафранового Господина выровнялось, однако не смеет потревожить его и продолжает лежать – это самая долгая и самая счастливая ночь в ее жизни, все равно не уснуть. Ей хочется умереть вот так, прежде чем в окна прольется свет нового дня, в котором он никогда не полюбит ее. Потому что императоры, как боги, не могут любить смертных.

Утром их найдут евнухи – в виде, далеком от безупречности. Уже к вечеру И-Лэнь по секрету шепнут, что император, похоже, соизволил снизойти до этой маленькой пигалицы, ее дочери. Но еще до того О-Лэи, наполненная до краев своим счастьем, стоя чуть позади императора, услышит, как на вопрос о том, как поступить с Ургахом, распорядитель внутренних покоев рассказывает историю князя Дэ.

Глава 11. Сад желаний

И вот сейчас, на излете лета, когда здесь, в горах, ночи уже стали холодными, а ледники Падмаджипал белыми языками поползли вниз, Горхон смотрел на величественную вершину из окна ее комнаты. Сама Ицхаль, накинув на голое тело свою бесформенную рясу и от этого ничуть не став менее красивой, молча сидела в своем кресле настоятельницы.

– Ну что, жрец, – холодно прозвучал ее голос, – ты доволен?

Не этого он тогда ожидал, не этого. Хотя если спросить, а чего же именно, Горхон бы не смог ответить что-то определенное. Ему просто, как ребенку, вдруг захотелось обрести над ней власть.

Он обрел ее. Его не зря прозвали цепким. Он кое-что шепнул ей на ухо во время Бон – Дня Ста Восьми Печалей, который празднуют в Ургахе в конце весны. Кое-что, что он узнал, погрузив волос, найденный на ее подушке, в некий магический раствор. Он с удовольствием смотрел, как бледнеет ее лицо.

– Чего ты хочешь? – прямо спросила она его тогда. Холодная, блестящая, несгибаемая, как княжеский клинок. Горхон тоже не стал церемониться и объяснил это ей грубо и недвусмысленно. Что он с ней хочет сделать. И где.

Как он и ожидал, первую атаку княжна выдержала достойно. Смерила его взглядом, тонко усмехнулась и удалилась, ни слова не сказав. Горхон не торопился. Ему нравилось дразнить ее. Умело манипулируя Ригванапади, которому он внушил мысль, что Ицхаль, напротив, следует приблизить к себе, чтобы отбить у заговорщиков охоту обращаться к ней, Горхон получил великолепную возможность наблюдать за ее скрытой яростью. Давно он уже не получал такого изысканного интеллектуального наслаждения. Ригванапади, раз за разом вызывая ее во дворец, сам толком не знал, о чем же с ней разговаривать, и эту функцию взял на себя Горхон – жрец вполне владел искусством сплести тонкую паутину из вроде бы случайно оброненных слов, полунамеков, полуугроз, чтобы даже совершенно непричастный человек почувствовал бы себя в опасности. Что же говорить о ней, с самого детства привыкшей опасаться предательства?

Ее выдержка была великолепна. Горхон даже не знал, что больше ему нравится – дразнить ее или ею любоваться. Он испытывал возбуждение особого рода, точно охотник, который подкрадывается к особой, редкой и опасной добыче. Шутить с княжной Ургаха и считать, что все обойдется, право, было бы неразумно. Но привкус опасности щекотал нервы почище, чем танцы молоденьких рабынь.

Потом она как будто успокоилась. Смирилась. Ушла в себя, отвечала односложно, глядя прямо сквозь него. Это тоже способ защиты в числе прочего. Горхон почувствовал, что удовольствие ускользает от него, и решил перейти к действиям. Он попросту пришел к ней, взобравшись по балкону, мимо всех ее прислужниц. Как-никак, тренировки оставляли его тело достаточно сильным для такого мальчишества.

Ицхаль не сопротивлялась. Ему хотелось увидеть следы страсти на ее лице, но оно было холодным и спокойным. Это злило его.

Кроме своих любовных дел, он в эту весну еще много чем занимался. По очереди наведался ко всем главам основных школ. И даже нескольких второстепенных. Бросал намеки. Смотрел на реакцию. Ощупывал комнаты хищным взглядом. Но никакого следа того, что он искал, не находилось. Оставалось немного: с помощью Ицхаль или без нее проникнуть в закрома школы Гарда. Так что его интерес в любом случае удваивался.

Кроме всего прочего, князь требовал все больше внимания. Приходилось часами заседать с ним, выслушивая донесения шпионов, а они были тревожными: действительно что-то происходило в северных степях, и это что-то не походило на привычные склоки между родами или набеги ради табуна кобылиц. В числе других тревожащих вестей были и донесения о двух белоголовых чужаках, подбивающих к войне.

Князь волновался. Тогда они с Горхоном вспомнили о дипломатических играх со Срединной империей, которые вели годами. Опираясь на неосторожные слова предыдущего послания императора, они составили свое и отослали его. Если действительно северные варвары объединятся (что маловероятно, но такую возможность не следует исключать полностью), сил Ургаха может оказаться недостаточно. Император не пошлет им сюда большую армию – его силы распылены незакончившейся войной на юге, а если пришлет небольшой отряд, его можно будет использовать на передовой, не тратя собственные ресурсы.

Над Ургахом повисала атмосфера грядущей войны. Войны победоносной. Ригванапади усилил караулы и сторожевые и сигнальные башни на границах. Курьеры засновали туда-сюда, передавая донесения об укреплении окраинных крепостей. Заказ на оружие вырос втрое. Проводились смотры. Монахи боевых школ высылались в гарнизоны для обучения.

Ургах скалил зубы, точно медведь, которого нечаянно пробудили из зимней спячки. Горхон в этой неожиданной суете и сам чувствовал, как в нем возрождается забытое удовольствие жить, словно он вдруг стал просыпаться от долгого мутного сна. А тут еще эта пикантная интрижка с княжной… Ее убьют позорной и мучительной смертью, если узнают. Жриц, нарушивших обет, подвешивали в клетке на центральной площади умирать от голода и жажды – страшная смерть и вовсе немилосердная, однако одна из самых распространенных казней для духовных лиц ввиду запрета на их прямое убийство. Она пошла на это ради безопасности своего потерянного сына. Конечно. На это он и рассчитывал. Он чувствовал бурлящие в ней чувства, словно проблеск лавы в спящем вулкане. Это завораживало.

– Хотелось бы побольше… гм… нежности, княжна, – промурлыкал он ехидно. – В конце концов, ты столь долго… воздерживалась.

Ноздри Ицхаль слегка дрогнули.

– Полагаю, нежность ты найдешь у своих шлюх, – невозмутимо сказала она. – Мне пока незачем притворяться.

– Конечно, нет! – Горхон улыбался. – Ведь, я надеюсь, интерес у нас обоюдный.

Ицхаль одарила его взглядом, способным расплавить стену.

Горхон ухмыльнулся совершенно не похожей на него улыбкой. Его все это определенно… бодрит.

Ладно, пускай думает, что получил над ней власть. В середине лета Ицхаль, уже потерявшая всякую надежду, получила известие, от которого все в ней перевернулось. Элира нашла его! Живого! Ее сын действительно жив, и это не было ошибкой, ночным мороком или болезненной фантазией сновидицы – у многих из них сбывались далеко не все сновидения. Ей также с величайшими предосторожностями все же удалось передать через настоятельницу степного монастыря известие для нее – не покидать степей, следовать за Илуге и охранять его. По крайней мере до того момента, пока она не разберется с Горхоном, который преследовал ее.

С некоторых пор она тщательно контролировала себя, свои мысли. Особенно тщательно, если это касалось ее брата или Горхона. До недавнего времени она бы яростно призывала все несчастья на их головы. Но не теперь, после того, что ей сказала Мха Грома.

Сначала Ицхаль попросту не поверила старухе. Потом – поверила. Еще потом, после того, как она вернулась и ее жизнь вошла в обычную колею, все произошедшее ей показалось сказкой, рассказанной на ночь. Однако следом пришли воспоминания о сотнях совпадений. Об окне, закрывавшемся в тот момент, когда ей этого хотелось. О том, что у нее всегда был дар находить потерянные вещи. И еще… о многом.

Но если она – Ярлунга, та, чьи желания сбываются, – достаточно ли этого, чтобы захотеть и стать счастливой? Будь осторожна в своих желаниях… Теперь она даже старалась не думать о них. Кроме одного. Желания увидеть сына.

Однако происходящее сейчас задавало ей новую загадку: она могла поклясться, что никак не хотела становиться любовницей Горхона. И все-таки стала ею. Это ставило ее в тупик. А еще больше Ицхаль боялась захотеть оставаться его любовницей.

Пальцы Горхона уверенно легли ей на плечи, неспешно прошлись по волосам.

– Я бы предпочел, чтобы ты не искала во мне врага, Ицхаль Тумгор, – вкрадчиво сказал он. – Подумай лучше, сколь многого мы могли бы добиться вместе…

– Я не представляю, зачем я тебе вдруг понадобилась. – Ицхаль резко обернулась. – Я не участвую в интригах и далека от княжеского трона. Брат ненавидит меня. Мой сын, если он жив, не сможет наследовать, а потому для тебя неинтересен.

Горхон расхохотался.

– Ты повторяешься, княжна. Неужели ты не можешь хотя бы предположить, что меня заинтересовала ты сама. Без всякого… обрамления.

– Не могу, – отрезала Ицхаль, гневно сдвигая брови.

Жрец прижал ее к себе, его голос теперь звучал у самого ее уха.

– Жаль. Так было бы намного… приятнее.

«О Падме, что я наделала!»

Ну, вот она и замужем. После «чайной церемонии», «обряда преломления лепешек» и «проводов невесты» она теперь официально признана в качестве супруги господина Гань Хэ, судьи Дома Приказов из благородного рода Западных Лянов. Ы-ни рассеянно посмотрела на проплывающие в потайном окошке ее повозки пейзажи. Начало осени – прекрасная пора, лучшее время для поэзии и безответной влюбленности. Раньше она всегда любила это время. Но сейчас… сейчас все было каким-то очень странным.

Начать с того, что свадебные торжества, которые в иных случаях длились не меньше месяца, были поспешно и неуважительно свернуты, немало озадачив (но и не слишком огорчив) господина Хаги. Не успели «проводы невесты», по традиции сопровождавшиеся трехдневными празднествами – в доме невесты, в доме жениха (который заменил Дом Приемов) и уличным шествием для всех желающих, – завершиться, как судья Гань Хэ отдал приказ об их отбытии в столицу. Собственно говоря, он объяснил это тем, что не может себе позволить затягивать свой доклад в Доме Приказов, и это было действительно причиной уважительной и серьезной.

Однако судья мог бы вернуться в столицу, если так уж спешил, и послать за ней позже. Это можно было бы объяснить его нетерпением соединиться с молодой женой. Но до сего дня судья Гань Хэ даже пальцем не прикоснулся к своей молодой супруге. Об этом Ы-ни ни одной живой душе не сказала ни словечка. Известно ведь, сколько острых шуточек приходится выслушивать новобрачным, и ей просто никак нельзя было признаться, что она до сих пор остается девственницей.

Все это ее озадачивало, если не сказать больше. Однако Ы-ни успокаивала себя тем, что ее муж, вероятно, очень важный человек и, возможно, щадит ее чувства, желая доставить ей наслаждение. Это было, конечно, не столь важно для нее, однако Ы-ни испытывала к судье невольную благодарность.

Она внимательно разглядывала его из-под алой шелковой фаты, когда жрец проводил церемонию. Следует сказать, что, когда он поцеловал его, ей вдруг стало очень, очень страшно – что-то пустое и темное промелькнуло в его глазах, а потом он опять стал внимательным и взволнованным, как и полагается влюбленному жениху.

Путь из Нижнего Утуна в столицу занимал не меньше десяти дней пути. С таким караваном, как у них, это может растянуться на вдвое больший срок. Все это и объяснил ей супруг, когда на следующий день после того, как они выехали, он объявил, что должен выехать незамедлительно. Это было очень странно, но Ы-ни втайне испытывала облегчение: несмотря на свое решительное желание выйти замуж, а потом каким-нибудь образом сделать Юэ своим любовником, внутри нее что-то отчаянно кричало, при каждой мысли о возможном соитии с мужем. Особенно при мысли, что это – на всю жизнь.

Гань Хэ покинул ее, ускакав по дороге вместе со своим секретарем и всего тремя людьми из охраны. Остальные остались сопровождать ее. Иногда Ы-ни хотелось бы бросить эти неудобные церемонные носилки с шелковым балдахином, в которых за день сидения затекает все тело и кружится голова от постоянного покачивания. Она умела ездить верхом, и так было бы быстрее. Однако это считалось постыдным для такой важной госпожи, какой она теперь стала. Ей надлежало путешествовать неспешно, по любому поводу выказывая доказательства своей аристократичной изнеженности, – в Срединной империи по-настоящему уважаемая женщина должна была быть подобна по хрупкости и красоте изысканному цветку или бесценной вазе. Это налагало на нее массу определенных неудобств, тем более что по природе Ы-ни была живой и общительной. От скуки она занималась гаданиями и чтением копии «Календаря таинственных примет», который ей на прощание с многозначительными намеками предподнесла госпожа У-цы.

Все гадания выходили какими-то неопределенными. Дважды выпадал знак смерти, но за кругом, которым обозначались близкие ей люди. К чему бы это?

Но – ах! – она наконец увидит великий город Хэйлун, столицу империи. Увидит знаменитые Девять Чертогов и Двенадцать Врат, Храм Неба и даже, быть может, Шафрановый Чертог! Будет вращаться к кругах, близко связанных с самыми высокопоставленными людьми. Если она будет умной, а карьера ее мужа – удачной, она, быть может, даже сможет попасть во дворец и когда-нибудь стать фрейлиной третьего или четвертого ранга! Это было бы замечательно!

А в столице есть все, что может пожелать молодая госпожа. Ткани и украшения со всех сторон света. Поющие птицы и диковинные раковины. Волшебный Сад Желаний, заложенный императором Сяку, – говорят, тень старого императора иногда видят на его дорожке в некоторые лунные ночи. Перед ней лежит целый мир, и она, Ы-ни, найдет способ, чтобы ощутить всю его прелесть.

Знаменитые Двенадцатые Врата она увидела на восемнадцатый день этого казавшегося бесконечным пути. Отсюда, с вершины холма, столица Срединной была видна как на ладони – девять четких квадратов, окруженных одиннадцатью рядами стен, между которыми пространство забито нескончаемыми улочками глинобитных домов, строившимися по мере того, как город разрастался. Первые, или Яшмовые Врата, отделяют от остальных ровный квадрат территории, на которой расположен Шафрановый Чертог – дворец императора. Ы-ни с замиранием сердца увидела широкие золоченые купола, красные крыши и флаги, развевающиеся над городом, – целый лес разноцветных шелковых лент. Зрелище было столь захватывающим и величественным, что она высунулась из своих носилок, забыв о всяких приличиях.

Они прибыли в город только ближе к закату – до того длинным было путешествие по пригородам, сплошь застроенным загородными резиденциями вельмож вперемешку с рисовыми наделами подвластных им крестьян, лавками ремесленников, постоялыми дворами с их пронзительными зазывными криками, лодчонками рыбаков, деловито сновавшими вверх и вниз по широкой, мутно-желтой реке. Жизнь била здесь ключом, и Ы-ни была поражена количеством людей, несмотря на то, что внушала себе, что Нижний Утун – тоже крупная провинция, и ничего особенного она не увидит. Тем не менее, когда массивные, толщиной в ее рост, стены Двенадцатых Врат проплыли мимо нее, Ы-ни крепко сжала кулачки. Она в Срединном Городе, Вечном Городе, Средоточии всего сущего! Разноязыкая толпа бурлила, ругалась, смеялась и текла вокруг нее. В воздухе разливались невероятные смеси запахов – готовящейся пищи, конского пота, кожи, специй, помоев, духов… Ы-ни вбирала этот незнакомый мир жадно, полузакрыв глаза. Теперь это ее мир, что бы ни произошло. Все дороги ведут сюда.

Дом, к которому ее доставили, был погружен в траур. Ы-ни настолько ожидала, что сейчас навстречу ей выкатится щебечущая толпа незнакомых людей, которым следует улыбаться, благодарить, что-то объяснять, что не сразу заметила на воротах белые траурные ленты. Ей пришлось, к своему стыду и возмущению, выбраться из носилок самостоятельно. Никто не вышел встречать ее.

Вздернув нос и решительно сжав кулачки, Ы-ни очень церемонно и со всем возможным изяществом проследовала в дом. Муж ожидал ее, стоя на пороге.

– Я рад, что ты добралась без приключений, – суховато сказал он. – К сожалению, в доме большое горе. Я приехал на следующий день после того, как от неизвестной болезни умерли моя мать и наложница. Приехал слишком поздно, увы. Но теперь и помыслить нельзя о том, чтобы праздновать свадьбу здесь. В такой момент это было бы неуважительно по отношению к духам предков.

– Да, конечно. – Ы-ни была растеряна и огорчена. Похоже, даже больше, чем муж, потерявший горячо любимую матушку. Что ж, по крайней мере ей теперь не придется ладить ни со сверковью, ни со старой наложницей своего нового господина. В чем-то это даже хорошо.

– Я попросил приготовить тебе отдельные покои, – сказал заботливый супруг. – Полагаю, ты проделала длинный путь и хочешь отдохнуть. Завтра мы встретимся.

Ы-ни хотела сказать, что вовсе не устала и готова засыпать его вопросами о столичной жизни, но побоялась показаться невежливой. Кто знает, быть может, ее муж столь хорошо скрывает свое горе?

Наутро она обнаружила, что слуги в этом доме ходят, ссутулив плечи и бросая боязливые взоры на новую госпожу. Две ее служанки, которых она привезла с собой, посплетничав на кухне, принесли новости: страшное несчастье, смерть обеих хозяек, живших между собой в совершенном ладу, была странной и необъяснимой. Обе женщины были найдены в своих покоях мертвыми. При прикосновении их тела рассыпались, словно песок. Спешно вызванный гадатель долго качал головок, изрек несколько туманных фраз и удалился, так и не объяснив случившегося. Вернувшийся господин строго-настрого приказал слугам молчать. Но ведь служанкам госпожи можно, они теперь – один дом, одна семья! А все поместье вот уже много дней погружено в молчаливый, неизбывный ужас. В том, что на дом судьи Гань Хэ обрушилось проклятие, никто не сомневался.

Ы-ни, признаться, испугалась тоже. В комнате, где она спала, она оставила ночевать обеих служанок и несколько раз просыпалась среди ночи от малейшего шороха. В «Календаре таинственных примет» ничего подобного не описывалось, но Ы-ни на всякий случай прочертила воском круг вокруг своей кровати и рассыпала по углам комнаты мешочки с заговоренной золой. Ей было очень страшно лежать в незнакомом доме и слушать, как его наполняют ночные шорохи. Ей кажется – или кто-то и вправду ходит по дому осторожными шагами?

Муж так и не послал за ней. Весь следующий день он пропадал в Доме Приказов – что ж, вполне объяснимо, учитывая важность его поручения. И еще день. И еще. Ы-ни осваивалась с ролью хозяйки. Оказалось, обязанностей у нее не так много, судья жил куда скромнее, чем господин Хаги. Гостей принимал редко и даже не подумал кому-то разослать приглашения. Возможно, эта неучтивость вызвана неожиданно свалившимся на него горем. Позже она поговорит с ним об этом.

Через несколько дней в доме пропала служанка – скорее всего убежала со страху, хоть и странно, что оставила некоторые из своих вещей, взяла только самое необходимое. Что взять с суеверной деревенской девчонки, сокрушался управитель. Найдем новую, тем лучше – меньше будет знать о том, что случилось. Ы-ни соглашалась, но ей было тоже не по себе.

За это время она дважды виделась с мужем, который призывал ее к себе. Каждый раз она подолгу готовилась к своей брачной ночи, тщательно выбирала одежды и веера.

Ничего не происходило. Они скупо беседовали о самом необходимом. О том, что необходимо провести поминки согласно статусу усопших, на сороковой день, и кого пригласить. О том, что она может иногда сопровождать его в Дом Приказов, а то время, когда он там находится, любоваться Садом Желаний. О том, что она может посылать управляющего за образцами тканей для своих нарядов. О продвижении его дела. Сбитая с толку и немного обиженная, Ы-ни возвращалась в свои покои и думала до изнеможения. Если судья не интересуется ею самой и не интересуется ее приданым (а судья Гань Хэ, судя по его дому и его обитателям, вполне обеспеченный человек), то зачем он в такой спешке женился на ней? Это было странно, и волновало ее.

Дни текли, одинаковые, как стершиеся монеты. Никто не приходил к ней и ничего не происходило. Дважды она сопровождала мужа в императорский дворец и ожидала его в Садах Желаний. За неимением прочих событий это было самым большим развлечением в ее жизни, и Ы-ни с нетерпением ожидала их. Сады были действительно прекрасны, с их плавными дорожками, ажурными павильонами и сотнями крошечных прудов, окруженных высокими стеблями мискантуса. Однако в Садах было много людей – придворные, чиновники, евнухи, служанки, и Ы-ни старалась запоминать лица всех людей, которых там видела. Многие, в свою очередь, с интересом оглядывали ее, а некоторые молодые люди и не пытались скрыть восхищения перед молодой красивой госпожой, и это согревало ее, как жаровня зимними вечерами.

В Сад Желаний приходили многие. Просители, желающие подать ходатайство или жалобу в Дом Приказов. Чиновники, ожидающие аудиенций у министров. Жены и дочери придворных, питающие надежду стать фрейлинами. Иногда она видела здесь Военного Министра – ей указал на него муж, после того, как этот тучный мужчина с выдающимся мясистым носом и морщинистым лицом прошел рядом с ней по дорожке. Гань Хэ в обычной своей суховатой манере пояснил, что иногда Военный Министр, славящийся своим чудачеством и страстью к садоводству, назначает аудиенции прямо здесь.

В общем, это было единственное место, где Ы-ни могла почувствовать, что что-то происходит. Давящая атмосфера дома мужа действовала на нее угнетающе.

В то утро он снова взял ее с собой. Ы-ни нарядилась в свое любимое лавандовое платье, взяла очаровательный зонтик от солнца с нарисованными на нем журавлями и щебетала всю дорогу. Судья рассеянно смотрел на нее и молчал. Возможно, он такой молчун по натуре, подумала Ы-ни, изо всех сил стараясь сохранить свое хорошее настроение. Что ж, тем лучше! Если так дальше пойдет, она отлично здесь устроится. Ее муж нелюдим – в таком случае она сама завяжет нужные знакомства. Женщины при дворе могут больше, чем в провинции. Скажем, еще раз встретившись на дорожке с тем же Военным Министром, она вполне может как бы невзначай споткнуться… или что-то еще. Словом, создать повод для знакомства. А судья может сколько угодно пренебрегать своей молодой женой, это даже к лучшему – снимает с нее все обязательства, какие она еще старалась в себе сберечь.

Как всегда, судья покинул ее у входа и пообещал найти, когда закончит свои дела. У него обычно уходило на это несколько часов. Ы-ни, сколько ни храбрилась, все же сожалела, что у нее здесь нет сопровождающей – женщины чаще попадались группами, похожие на стайки разноцветных бабочек. Возможно, прогуливаясь одна, она смотрится странно… бросается в глаза.

У нее здесь уже были любимые места: дорожка вдоль пруда с плакучими ивами, опустившими в прозрачную воду свои длинные ветви, и крошечная беседка из белого тополя в конце. Ей нравилось приходить сюда и подолгу сидеть, укрывшись в тени высоких кустов рододендрона, наблюдая, как солнце играет бликами на безмятежной воде, и рыбки, обитающие в прудах, выпрыгивают в погоне за вьющейся над поверхностью мошкарой.

Посидев так какое-то время, Ы-ни обычно прогуливалась, принимая такой вид, словно пришла сюда ненадолго, и ее ожидают. Она вглядывалась в прохожих, почти не заслоняя лицо веером, и в ответ на их взгляды застенчиво улыбалась, извиняясь за свою настойчивость. (Следует сказать, это действовало: среди придворных уже сплетничали о таинственной Лавандовой Даме, которая бродит одна в Саду Желаний.)

У Военного Министра тоже было, судя по всему, любимое место – обширная плошадка, разбитая на квадраты, часть из которых была засажена низкорослыми растениями разных цветов, словно на открытом воздухе раскинули гигантскую доску для игры в шашки хэ.

На этот раз она снова увидела его, и не одного. С ним был дородный мужчина с кустистыми бровями в красном парадном мундире, похожий, следует сказать, на большого жука, и офицер куда более приятной наружности. По крайней мере на расстоянии. Наверное, они обсуждают какое-то важное дело. Заинтересованная, Ы-ни решила подойти ближе. Уловить, о чем они говорят, было совершенно невозможно. (Те, кто знал Жэнь Гуя, говорили, что с его стороны это – гениальный ход: обсуждая свои дела у всех на виду в Саду Желаний, он полностью исключал возможность подслушать разговор с помощью слуховых трубок, которыми полнился дворец. А это в делах военных немаловажно. Можно было лишь о чем-то догадываться по тому, с кем именно он ведет разговор.)

Ы-ни обратила внимание, что сейчас очень многие, так же как и она, невзначай огибают Сад Трав, и чуть ли не откровенно вытягивают шеи, пытаясь уловить хотя бы обрывок разговора. Судя по их огорченным лицам, тщетно. Ы-ни развеселилась.

Господин Министр закончил разговор и, махнув своим собеседникам, размашистым шагом вышел. Оставшиеся оживленно, но тихо говорили. Наконец человек, похожий на жука, сказал своему спутнику что-то, по-видимому, прощальное, они обнялись. И молодой офицер повернулся к Ы-ни лицом.

В какое-то мгновение она отказывалась верить тому, что видела. Потому что офицер был Юэ, ее Юэ – загорелый дочерна, исхудавший, но это был он. Ы-ни застыла, прижав руку к побелевшим губам.

Она буквально увидела, как он замер. Увидела, как он осторожно – какими-то новыми, плавными движениями – идет ей навстречу, и что лицо у него пустое, какое бывает у слепых. Он подошел уже достаточно близко и все еще ничего не сказал.

– Юэ? – окликнула она его, потеряв всякую решительность.

– Госпожа Ы-ни, – каким-то странным, деревянным голосом произнес он.

Ы-ни твердо взяла себя в руки и заговорила привычным тоном. Еще не хватало броситься ему на шею посреди всех этих глазеющих на них людей.

– Как я рада тебя видеть, Юэ, – оживленно, быть может, чуть слишком оживленно, произнесла она. – Я переехала в столицу совсем недавно и умираю от скуки – ни одного знакомого лица!

– Я слышал, ты вышла замуж, госпожа. – Юэ наконец удалось справиться с собой, но его голос звучал мертвенно ровно, лицо сильно побледнело, а глаза так и пожирали ее.

Ы-ни дернула плечиком.

– Мой муж – важный государственный человек. Как видишь, для него государственные дела важнее меня. – И она скорчила легкую гримаску.

– Я надеюсь, ты счастлива, госпожа, – тем же ровным голосом сказал Юэ.

– Кто говорит о счастье? – Она решила быть откровенной. – Ты меня удивляешь, сосед мой Юэ. Брак – это всего лишь контракт, выгодный для обоих семейств.

Дала ли она понять ему, что несчастлива, что ее ничего не связывает?

– В этом случае поздравляю тебя с выгодным контрактом. – Он попытался улыбнуться, но у бедняги этого не получилось. Он все еще любит ее, любит, – нельзя же, право, настолько забыть правила ведения легкой беседы!

– Я скучала по тебе, Юэ, – беззаботно сказала Ы-ни, видя, как его глаза распахнулись, и в них зажегся огонь, от которого все в ней завибрировало. – Тебе, должно быть, было очень хорошо на войне, если ты ни разу даже не приехал в отпуск!

– Мне очень жаль, моя госпожа, – глухо сказал Юэ. Лицо у него было несчастное.

Ы-ни позволила себе быстро и легко коснуться его руки – так, что со стороны могло показаться, что она всего лишь чуть задела его рукавом. Прохладные тонкие пальцы сжали запястье Юэ.

– Я не хочу, чтобы ты больше пропадал так надолго, Юэ! – капризным тоном заявила она. – И потом, загар тебе не к лицу.

– Скоро сойдет, – уверенно ответил Юэ, а потом осекся.

– Не бойся, я никому не выдам твоих секретов, – засмеялась Ы-ни. – Я не настолько близка с мужем, а больше никого из придворных я не знаю. Так что можешь говорить спокойно.

– Меня отзывают с Южного фронта, – быстро и тихо сказал Юэ. – До новой луны я буду здесь, а потом меня направляют в Ургах. Я назначен командующим хайбэ в Объединенной армии Срединной и Ургаха.

– Что-о? – Ы-ни отбросила всю свою манерность и едва не схватила Юэ за руки. – Нет! О нет! Тебя опять посылают на войну? Против кого на этот раз?

– Против северных варваров, – ответил Юэ.

– Ургах так далеко, – в отчаянии протянула Ы-ни. – И надолго?

– Я ничего больше не могу тебе сказать, – тихо ответил Юэ. – Я и так сказал больше, чем следует.

– Юэ, о Юэ, – вздохнула девушка, отступив на шаг и жадно оглядывая его с головы до ног.

– Может быть, еще встретимся, – пробормотал Юэ. Они и так разговаривают слишком долго, для замужней женщины это неприлично.

– Я хочу видеть тебя, – напрямик сказала Ы-ни. – Я должна еще тебя увидеть! Где ты сейчас?

– Мне отвели комнату в императорских казармах, – уныло произнес Юэ. Он и сам понимал, что находится слишком на виду.

– Я… – начала Ы-ни, но, заслышав приближающиеся шаги, обернулась. Рядом стоял Гань Хэ.

– О! – Лицо Ы-ни изменилось. – Мой господин, прошу вас познакомиться с господином Юэ, моим бывшим соседом. Мы знакомы с детства. Сейчас он служит…

– …Курьером. Всего лишь курьером, – оборвал ее Юэ, похолодев. Что-то в лице этого человека наводило на него ужас.

– Да будет к вам милостив Синьмэ, – вежливо сказал судья. Его глаза были как ледяные пальцы, проникающие в душу и выворачивающие ее. – Говорят, вы, военные, почитаете его.

– Да, – коротко ответил Юэ.

– Раз моя жена так хорошо знает вас, быть может, вы как-нибудь разделите наш скромный ужин? – столь же вежливо произнес судья. С его стороны это могло казаться милостью – не зная ранга Юэ, он мог считать, что занимает куда более высокое положение. Впрочем, и ранг хайбэ – всего лишь ранг офицера среднего звена.

– Буду благодарен за столь высокую честь, – скованно ответил Юэ. – Мой отец служит у отца уважаемой госпожи, и я, признаться, буду рад услышать новости из дома.

Ему показалось – или от судьи исходит какой-то странный, неприятный запах, пропитавший одежды и пробивающийся сквозь благовонные масла. Запах чего-то паленого. Так пахли… обугленные останки людей в сжигаемых куаньлинами дотла деревнях. Волоски на его коже зашевелились, он почувствовал ужас, глядя на ничего не подозревающую Ы-ни, скромно стоящую рядом с мужем. Ее муж судья. Возможно ли, что он присутствует при пытках? Или даже… сам проводит их? Юэ почувствовал дурноту.

После прощального обмена любезностями Гань Хэ в сопровождении жены удалился. Юэ остался стоять, пытаясь справиться с переполнявшими его чувствами. Знает ли Ы-ни, чем занимается ее муж? Многие дамы здесь, в столице, считают присутствие на публичных казнях одним из самых пикантных развлечений. Бастэ рассказывал ему о казни Мядэ-го, на которую собралось посмотреть немало знатных женщин, и ни одна из них не упала в обморок, хотя зрелище выпавших внутренностей выглядит ужасающе. Возможно ли, что его Ы-ни тоже способна на это? Кто знает, быть может, присутствие на казнях здесь является обязательным? Война вдруг показалась ему чем-то простым и понятным рядом с миром тонких интриг, где сотни людей убивают с помощью небрежно брошенных ласковых слов.

Но они все-таки встретились. Она стояла рядом с ним – живая, светлая, легкая, будто солнечный луч. Она сказала, что скучала без него, что хочет его видеть. Плохо это или нет, но Синьмэ снова переплел ниточки их судеб. На что он готов, чтобы проверить, насколько надолго?

Проводив жену на свою половину, судья Гань Хэ сбросил халат и переоделся в свежую одежду. Эту придется выстирать. Он взял со стола тонкий нож для чистки ногтей и аккуратно вычистил из-под них запекшуюся кровь.

Сегодня он заслужил уважение грозного господина Дуо, Мастера Девяти Наслаждений, как величали одного из ключевых сановников в Доме Приказов, занимавшегося тем, чтобы развязать языки людям, которые по недоразумению или упрямству отказываются говорить. Он, пожалуй, почувствовал его недоумение, – вероятно, раньше судья Гань Хэ не мог, к примеру, аккуратно и терпеливо выдавить глаз подсудимому голыми руками. Все трое преступников, которых ему доверили, рассказывали все, что знали, с большой скоростью.

Это хорошо для его целей. Он подошел к столу, достал оттуда простой деревянный ящичек и открыл его, поддев ногтем замочек. Внутри находились баночки с некими притираниями, которые следовало ежедневно втирать, иначе, чего доброго, он еще перестанет отражаться в зеркалах. Судья Гань Хэ какое-то время втирал мазь в кожу лица, потом поднес к нему зеркало и придирчиво осмотрел себя. Некоторые люди бывают такими же бледными и землистыми.

Потом судья позвонил в колокольчик и вызвал своего секретаря. Едва этот нескладный, похожий на журавля человек возник у него на пороге, как судья скоренько запер дверь и наглухо зашторил все окна. Комната погрузилась в полумрак.

Секретарь пристально посмотрел на господина, потом высунул на глазах раздвоившийся язык и зашипел. Судья зашипел в ответ, покачиваясь всем телом так, словно в нем не было костей. Они шипели и раскачивались, глядя друг на друга совершенно одинаковыми, пустыми и темными глазами.

Они могли бы не опасаться быть подслушанными – скорее, увиденными. Потому что не существовало в Срединной ни одного человека, который сейчас знал бы язык гулей, этих порождений Огня и Воздуха, а если бы такой человек нашелся, он бы рассказал, что секретарь спрашивает судью Гань Хэ о том, когда же наконец они смогут приступить к осуществлению своих планов и использовать маленькое «человекообразное», которое они привезли с собой, а судья отвечает, что «человекообразное» было неожиданной удачей, а первую часть своего плана они выполнили точно и в срок. И потом еще что-то о том, как было приятно размножаться.

Глава 12. Орхой Великий

– Джэгэ убит!

С этой новостью Чиркен буквально влетел в палатку Элиры.

Жрица невозмутимо улыбнулась ему. Илуге в этот момент остро позавидовал ее умению владеть собой. Сам-то он почувствовал, как у него буквально отвисла челюсть.

– Сядь, молодой господин, и выпей вот это. – Элира подала ему один из своих бесконечных отваров, без которых, казалось, жить не могла. – А потом расскажи нам все подробнее.

Бывают такие женщины. Вроде скажет и мягко, а все подчиняются. Так и Чиркен – вмиг притих, пригладил волосы и послушно взял чашку.

– Гонец от джунгаров пришел. Я его не знаю. Решил на всякий случай не попадаться на глаза. А потом… потом мне сказали, что Джэгэ вызвал на поединок по старинному обычаю горган-джунгар по имени Марух. И победил его. То есть убил. И теперь Марух – наш новый хан! – Последнюю фразу он выпалил тем же тоном, не переводя дыхания.

– Если удержит бунчук, – медленно сказал Илуге. Что-то, какое-то неприятное предчувствие все последнее время грызло его. Словно он упустил что-то жизненно важное и не понял, что именно. Не то чтобы он горевал о смерти Джэгэ. Останься он ханом, Илуге скорее всего жилось бы не слишком сладко. Да и сам по себе наследник Темрика, особенно в свете того, чему он был свидетелем, уважения не вызывал. А все-таки… Скорее всего противник у Джэгэ был старше, опытнее и просто сильнее – наследник хана, хоть и обещал еще подрасти, а был Илуге едва ли по плечо. И все-таки – наследник, Темрик назначил его. Илуге внутренне хмыкнул. А ведь он и сам не заметил, как стал думать как джунгар, как проблемы джунгаров стали его, Илуге, проблемами. А ведь еще какой-то год назад…

– Гонец приехал за мной. – Чиркен остро глянул из-под ровной черной челки. – И что бы он ни говорил сейчас косхам, если я вернусь – убьют.

Он сказал это просто. За последние полгода из запальчивого мальчишки Чиркен превратился во взрослого человека, за которым смерть следует по пятам. Иногда Илуге видел, как он, думая, что никто его не видит, сидит со слепым лицом, поглаживая небольшой амулетик из сердолика, – все, что осталось ему на память о погибшей невесте. В смерти которой, Илуге видел это, он не раз себя мучительно винил. Однако с тех пор говорить о том, что случилось, Чиркен отказывался. Сжимал губы, отворачивался и молчал. Впрочем, и они старались не бередить незаживающую рану.

– Нет, пожалуй, не сейчас. – Илуге покачал головой. – Убив еще и тебя, этот Марух, или как его там, лишится поддержки. Может быть, позже. Но только не сейчас.

– Тебе хорошо говорить, – фыркнул Чиркен. – Не твоя голова с плеч полетит.

– Илуге прав, молодой господин, – подняла голову Элира. – Твое убийство было бы в первую очередь исключительной глупостью.

– А мне будет легче с того, что меня убьет исключительный глупец? – взвился Чиркен. Глаза его сердито сверкали.

– Но, сидя здесь и отказавшись ехать, ты злоупотребишь гостеприимством косхов. И кроме того, только среди джунгаров ты сможешь найти такую поддержку, которая тебя обезопасит, – возразила она.

– А еще никто не посмеет обвинить тебя в трусости. – Последнюю фразу Илуге произнес не без умысла. Ему, признаться, до смерти надоело здесь сидеть. Он соскучился по Янире, Баргузену, Онхотою, Унде. А еще – по Нарьяне. Особенно по ней, особенно по ночам. Бозой, не смея вернуться, не выполнив приказа, тоже ходил мрачнее тучи: хоть косхи и проявили гостеприимство, оно по всем приметам выходило куда как затянувшимся.

– Так и скажи, что вам здесь из-за меня сидеть надоело, – резко ответил Чиркен. – Плакал теперь твой Аргол.

– Поглядим. – Илуге насупился. – В любом случае стоит дождаться того, что тебя позовет Буха. От него уже две луны ни слуху ни духу.

По лицу Чиркена он понял, что новоназначенный военный вождь всех джунгаров не уверен, что, с учетом последних перемен, может продолжать опираться на дядю. Если подумать, каково это – вдруг остаться совсем одному, с нешуточной угрозой быть убитым в любой момент из-за угла, становилось страшно.

– Дядя тебя не оставит. – Элира подлила им чаю. – Он и сам занимал в племени положение из-за своего родства с вашим ханом. Чужаки ему не по нраву.

– Поглядим, – точно копируя Илуге, буркнул Чиркен.

Они застряли здесь с самой весны после того, как Буха прислал гонца. Темрик умер раньше, чем они пришли в себя после столь достопамятной встречи. И эта смерть снова все изменила.

До того, как Джэгэ поднимут на войлоках и он повторит свою клятву, дядя советовал Чиркену не возвращаться. Даже Бозой, вовсе не расположенный задерживаться у косхов, и тот признал разумность этого совета. И они остались.

Джэгэ стал ханом в день летнего солнцестояния – праздник, считавшийся для этого очень благоприятным. В этот день Илуге нашел Чиркена пьяным, отобрал у него бурдюк с архой и уложил спать, ни слова не сказав. Наутро Чиркен тоже словом не обмолвился, но что-то в них обоих будто хрустнуло… и стало на место. Сын Тулуя перестал считать его человеком, виновным в смерти своего отца. Чиркен ничего не сказал, но Илуге чувствовал, как незаметно, словно крошечный слабый росток, в них обоих зарождается взаимная симпатия. Еще через несколько дней Уйгуль снова перешел человек Бухи. Джэгэ не подтвердил клятвы.

Понятно, что теперь им всем следовало оставаться здесь столько, сколько будет возможно. Новости с той стороны Уйгуль приходили одна другой неприятнее: Джэгэ снова принял ургашей и вроде бы согласился принять участие в их походе. Джэгэ поссорился с Онхотоем. Джэгэ замирился с тэрэитами и мегрелами. Джэгэ…

Однако для принятия решения о начале похода ему требовался военный вождь, а назначить нового сам Джэгэ, видимо, так и не решился. Что будет теперь? Если Марух из горган-джунгаров, так это неспроста: именно они больше всего могли быть недовольны и миром с тэрэитами, и необходимостью стать с ними плечом к плечу в предполагаемом походе.

Много шума наделало известие, что к собирающимся войскам присоединились пять тысяч куаньлинских наемников. Старики неодобрительно качали головами: не к добру появились здесь эти извечные враги степей. Однако находились и те, кто возражал им, что следует использовать врага там, где можно его использовать. В общем, согласия не было.

Лето отлетало с первыми желтыми листьями, над головой замахали крыльями первые из улетающих на юг журавлей. У них, кроме Элиры, не было с собой ни достаточного количества одежды, ни средств для того, чтобы ее купить. Правда, с некоторых пор об этом не могло быть и речи. Косхи почитали за честь оказать им свое гостеприимство. И было тому несколько причин.

Первая, как ни странно, звалась Элирой. Началось все еще до того, как они встретились – девочку на ее глазах лягнула лошадь. Сама Элира считала, что справилась куда хуже, чем какая-то там их школа Бгота, но в глазах степняков она совершила чудо, вправив девчушке открытый перелом ноги и сломанные ребра. После этого, сначала по одному, а затем вереницей к чужеземке потянулись за помощью. Кто с больным зубом, кто с коликами в почках, а кто и роды принять. К лету слава о знахарке вышла за пределы границ косхов, и стали приезжать и койцаги, и увары, и ойраты. Илуге с Чиркеном сначала ершились и норовили удрать, но как-то незаметно для себя смирились с ролью ее помощников. Долгими вечерами, когда от тревожных мыслей становилось так тошно, что хоть вой, она учила их разбираться в травах, готовить пахучие шарики и мази от той или иной болезни. А еще ургашскому языку, так как, хоть и выучила немного косхский, говорила на нем еще довольно плохо. Степные языки, надо сказать, были достаточно похожи меж собой, за исключением, пожалуй, кхонгов и горных охоритов, потому обучали они ее уже джунгарскому. В результате было масса забавных ситуаций.

Вторая причина была в нем самом. Правда, эта вторая причина почему-то последнее время утратила свою страсть к ядовитым комментариям в самый неподходящий момент. Орхой Великий. После своего блестящего выступления великий воин возникал в голове Илуге всего раза два и оба раза казался каким-то… усталым. Илуге никак не хотел себе признаваться, что это тревожит его. Иногда было здорово попрепираться с кем-то столь опытным и ехидным, кто очень хорошо знает тебя. И никому ничего про тебя не скажет. Но так или иначе, а слухи разнеслись, и теперь никто не смотрел на Илуге безразлично. Смотрели или с благоговением, или с мистическим ужасом, или с восторгом. Некоторые – с подозрением: мол, меня-то ты не проведешь. Но равнодушных не было. Поэтому за это короткое время вынужденного сидения у косхов он приобрел массу искренних и не слишком друзей. Тургх, который совершенно не изменился, теперь ходил за ним по пятам, то и дело хлопая его по плечу и скалясь: «А помнишь, как мы с тобой…» А вот Эсыг, как оказалось, умер зимой, и Илуге почувствовал острый укол сожаления. Ему казалось, что такой крепкий воин должен прожить долго, очень долго, пусть и со своей культей вместо ноги. Оказалось, человек может умереть от царапины. Эсыг рассадил себе руку, царапина воспалилась, но старый воин все не обращал на нее внимания до тех пор, пока не вздулась и не почернела вся рука. Через два дня он умер, так и не придя в сознание. Нелепая смерть.

Правда, после этого рассказа Илуге с сомнением ощупал свою руку и все-таки решился показать ее Элире. Однако все немалое искусство жрицы не помогало. Рука оставалась синей и как будто неживой. В самой ране плоть была какой-то тошнотворно-серой и никак не хотела заживать. Элира хмурилась, все порывалась что-то сказать, а потом замолкала.

Однако у этого поклонения, которым его окружили косхи, как выяснилось, была и обратная сторона. Довольно скоро Илуге обнаружил, что, куда бы он ни собрался, за ним неотступно следует пара-тройка косхских воинов. Это ужасно раздражало и его, и тем более Бозоя, который в результате не выдержал и приказал Илуге сидеть в юрте, когда отправлялся размяться со своими. Илуге пришел в бешенство и напрямую спросил у Эрулена, который теперь бывал у них часто, зачем его преследуют. После той выпущенной из тальника стрелы Илуге имел все основания быть подозрительным.

К его удивлению, Эрулен только расхохотался:

– Эва, герой! Как же за тобой не следить? Вдруг ты опять лишишь нас нашего великого покровителя?

Сказано было не без ехидцы, но злиться на Эрулена Илуге не мог. Когда первое возбуждение и изумление схлынули, он был первым из косхов, кто на людях показал, что принял нового Илуге: пригласил обоих на охоту. Вел себя спокойно и по-дружески, словно ни прошлого Илуге, ни его удивительных… гм… превращений не существовало. Потом пару раз заходил, заводил разговоры. Потихоньку он перестал казаться Илуге грозным и далеким, как когда-то: молодой еще воин, чуть больше тридцати. Опытный. Резкий, когда надо, и до отказа набитый разными скабрезными шуточками. Дружить с ним было легко, особенно когда он сам хотел этого. И дружба эта Илуге с Чиркеном, признаться, льстила.

Где-то в середине лета они поехали с Эруленом и его дружиной пострелять куланов – диких ослов, которые водились на восточных границах с ойратами. Добыча оказалась легкой и обильной, возвращаться не спешили, вялили мясо, выделывали шкуры. Илуге и не заметил, как оказался с Эруленом наедине за ленивой беседой в один из тех роскошных теплых вечеров, ради которых, наверное, и стоит жить на свете. Степь переливалась алыми закатными красками, легкий ветер гнал травы в неугомонном беге. Илуге лежал, сунув травинку в рот, и мечтательно смотрел, как в небе зажигаются звезды.

– Скучаешь? – спросил Эрулен.

– Угу. – Мысли Илуге текли где-то далеко.

– Сестру свою рыжую еще замуж-то не отдал? – как бы невзначай спросил Эрулен. Илуге насторожился, вспомнил кое-что старое. Помнится, брат вождя хотел выкупить Яниру у Хорага…

– Еще нет, – коротко ответил он.

– Э-эх, хороша же девка, – мечтательно сказал Эрулен. – Хотел я ее себе забрать, а только упорхнула птичка-то. – Вождь хмыкнул.

Вроде бы беззлобно. Илуге не знал, как поддержать его шутку. Если это вообще шутка.

– Только не говори мне, что ее еще никто не посватал, все равно не поверю, – продолжил вождь через какое-то время. – Как, удивляюсь я, у тебя ее джунгары-то не выкрали еще.

Илуге поежился, подумав о том, что оставил сестру одну – в глазах джунгаров Баргузен за опекуна и защитника не сойдет. Одна надежда на Онхотоя.

– Они меня приняли как джунгарского воина, – неохотно сказал он. – А значит, и все мое.

– Ну-ну, не ерепенься, – добродушно бросил вождь. – Может, я из своего интереса спрашиваю?

– Она теперь не рабыня. – Илуге все меньше нравился этот разговор.

– Не рабыня так не рабыня, – охотно согласился вождь. – Ты что же, решил ее до смерти в девках держать? Самый сок уже, пора замуж выдавать. И думать соответственно. Может, я сватов заслать хочу, а ты бурчишь, как медведь разбуженный… Плоховат из тебя посаженый отец получается. – Вождь оскалился в белозубой улыбке.

– У тебя ж две жены уже, – невпопад брякнул Илуге.

– О-хо-хо! – захохотал Эрулен. – Где две, там и три! У нас в степи, сколько прокормишь – столько и бери, была б охота! А что, могу и посватать, коли отдашь девку-то!

Илуге судорожно сглотнул. Ну вот, опять начинается. Провались оно все пропадом! Родилась бы уродиной – не пришлось бы теперь выворачиваться. Военному вождю-то – поди откажи.

– Э-э… рано еще об этом говорить, вождь, – невыразительно промямлил он.

– Кабы потом поздно не было, – снова хохотнул Эрулен. – Оглянуться не успеешь – а девка-то уже непраздна! Дело недолгое, одну оставил, поди!

– Не одну, – буркнул Илуге.

– Иную хоть с полком оставляй, все лазейку найдет, – хмыкнул Эрулен, явно поддразнивая Илуге. – Вон, у Амдо, вождя ичелугов, говорят, восемь девок, дак одна из них недавно ему в подоле принесла, а от кого, до сих пор неведомо!

– А это правда, – после недолгой паузы решился Илуге, – что у ичелугов теперь мальчики не рождаются?

– Правда, – посерьезнел Эрулен. – Мужчин у них совсем мало осталось. И ихних девок другие племена тоже в жены не берут – боятся, что проклятие на них перекинется. Тому уж четырнадцатый год пошел. Как лханнов они порезали, так и… Одним куаньлинам поганым с того выгода вышла. Должно быть, это они же порчу и навели!

Вождь в сердцах сплюнул. С его лица сошло обычное шутливое выражение, глаза недобро прищурились.

– Куаньлинам? – медленно переспросил Илуге. Сердце гулко стучало у него в груди, но он старался, чтобы голосо звучал буднично, ровно.

– А кому же? – зло бросил Эрулен. – Ичелуги им всю добычу и сбыли тогда. Уговор у них был. Да только с куаньлинами уговариваться – что самому на себя рабский ошейник одеть! Эх, дураки же ичелуги – второй раз по тому же льду идут, снова с куаньлинами в одной упряжке! Надеются на ургашских богатствах отыграться…

– Так, значит, это куаньлины хотели, чтобы лханнов вырезали? Зачем? – Илуге чувствовал, что начинает задыхаться. Его мир стремительно переворачивался с ног на голову, перед глазами плавали разноцветные пятна. Прав был хан Темрик – телок он неразумный, телок, что рогами воздух бодал! Прав, когда сказал, что у него на самом деле нет выбора! Потому что выбор – это то, что воин и мужчина делает осознанно. Только тогда такой выбор благословляет Небо. Столько времени потеряно, столько бесплодных усилий! И почему раньше ему даже в голову не приходило расспросить того же Эсыга об этом? Илуге стиснул зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь.

– Затем, что во лханнских землях испокон веку вон такие камешки добывали, что у тебя в рукояти сидит, – пожал плечами Эрулен. – Лханны их в Ургах отдавали и жили себе со всеми в ладу. Куаньлины, видно, про то богатство пронюхали. А только горазды они чужими руками жар загребать. Манера у них всегда такая. Все юлят, крутят, слова сыплют, что песок – горстями. И цена этим словам та же. Вот ичелуги и получили свое. С горкой.

Эрулен поднялся, отряхивая штаны. От былого веселья его не осталось и следа:

– И вот почему косхи на Ургах не пошли и не пойдут, пока я жив, – сказал он, и теперь в его голосе слышались интонации вождя, под чьим началом не одна рука воинов. – На чужое зариться – свое потерять. А те, кто этого пока не понимает, скоро поймут, помяни мое слово.

Илуге молча кивнул, глядя вслед за вождем на юг, откуда с гиканьем и присвистом неслись в стан охотники. Да только смотрел он дальше – за линию горизонта, за горы, – туда, где лежали неведомые и огромные земли его настоящих врагов.

Империя, такая огромная и такая старая, что, кажется, она была там всегда и всегда там будет, как разделяющие их горы, как Вечно Синее Небо над головой. Людей там – что песка на берегу. Говорили, что живут они в огромных домах из дерева и камня, которые строят на одном месте и не могут увезти с собой. Говорили, что, когда войско императора пришло в степь в незапамятные времена, оно покрыло ее своими знаменами от горизонта до горизонта. Говорили, что победить их невозможно. Точнее, никто этого даже не говорил. Еще не родился в степях человек, который посмел бы даже подумать об этом. Были только те, кто понимал, что за вечными склоками степных племен тут и там проявляются незримые нити и, словно паутина, тянутся на юг, к куаньлинским городам.

Илуге вскинул голову. Ему почудился ветер с юга, и неуловимый привкус гари, словно бы со старого пепелища. Когда-нибудь он найдет тех, кто стоял за той давней резней. Он найдет их все равно. Сколько бы времени ни потребовалось. Он умеет ждать.

Чиркен оказался прав: гонец приехал за ним. К вечеру пришел Эрулен и передал разговор с гонцом, при котором присутствовал. По его словам, Марух стелил мягко, приглашал. Обещался подтвердить завещание Темрика. Однако в самом конце разговора Эрулен сказал нечто совершенно неожиданное:

– Если ты решишь уехать, молодой вождь, косхи будут покорно просить тебя оставить с нами твоего воина Илуге, выросшего на нашей земле.

– Что? – Брови Илуге взлетели вверх. Элира замерла. – С чего бы вдруг?

– Ну… шаман Тэмчи теперь сильно жалеет, что отправил тебя в тот курган. – Эрулен слегка усмехнулся. – Не можем же мы в самом деле теперь отпустить своего самого великого предка к джунгарам. Теперь, когда он нашелся. У нас полгода все неудачи списывались только на то, что нас покинул наш великий покровитель и мудрый отец.

Эрулен преувеличенно низко поклонился Илуге, чего раньше никогда не делал. Впрочем, его и сам Орхой Великий не слишком напугал. А любовь к рискованным шуточкам у них, похоже, одинаковая.

Ему показалось – или внутри него тоже что-то знакомо усмехнулось?

– Но я же не курган и не камень, чтобы меня установить, – растерянно сказал Илуге. – Элира рассказала мне, что у ургашей есть такие позолоченные мертвецы, святые, которые вроде как не умерли, а только спят и ждут своего часа. Они не гниют, и тело их остается гибким. И ургаши им поклоняются. Вы что, хотите меня в это превратить?

– Гм… Тебе бы это пошло, – с невинным видом сказал Эрулен, скрывая улыбку под русыми усами.

– Но у меня там… юрта… сестра… – пытался возразить Илуге.

– Сестру тоже устроим. – Эрулен залихватски подмигнул Илуге, и он тут же понял, что тот имеет в виду.

«Ах ты, лисий сын! – Он не мог уже всерьез злиться на Эрулена, но двигавшие им мотивы были куда как прозрачны. – Если и не сам придумал, то уж точно с жаром поддержал!»

В этот момент он понял, что джунгарские кочевья стали его домом. Каким бы странным это ни казалось. Он подумал о Нарьяне, ее девушках, об Онхотое и Ягуте, об Унде и Чонраге, о Бозое и Чиркене. О Темрике и о своем желании сделать для умершего хана что-нибудь невозможное. В очередной раз. Когда он успел привязаться ко всем ним так сильно? Да, он мог бы взять с собой Яниру и выдать ее замуж за Эрулена – как ни крути, но такое предложение, хоть и третьей женой, очень почетно для бывшей рабыни, лучшее ей вряд ли кто-то сделает. Мог бы привезти сюда Нарьяну и жениться на ней. Мог бы завести новых друзей здесь. С его статусом Обители Духа, как образно выразился шаман Тэмчи, это будет нетрудно. Да вот только со старыми расставаться он не хочет.

Илуге с опаской притронулся к ноге. Он как-то уже довольно давно рассадил ногу о камень, а поскольку ранка оказалась небольшой, и вовсе забыл о ней в последующем водовороте событий. Да и не особенно болело вроде бы. Но теперь, стащив сапоги, он увидел то, что его сильно озаботило. Ранка не зажила, а вся поверхность икры вокруг нее тревожно посинела. И… тоже стала какой-то неживой.

Чиркен принял решение возвратиться. Не дожидаясь, когда пришлет гонцов осторожный дядя.

«Вы правы, – сказал он неожиданно дня через два. – Что нам, в самом деле, до смерти тут сидеть? Я или докажу, что могу быть военным вождем, которым меня назначил мой дед, или умру. Но это лучше, чем прослыть по всей степи… недотепой».

После Эрулена приходил шаман. Хитрил, темнил, делал туманные предложения, но впрямую ничего не сказал. Илуге упрямо поджимал губы и огрызался на подначки Чиркена, который нашел новое удовольствие в том, чтобы расписывать ему все блага возвращения к косхам в качестве ходячей святыни. Элира не вмешивалась. У нее были свои заботы: связь с монастырем, а через него с его… матерью.

Иногда Илуге часами вертелся без сна, пытаясь себе представить свою мать, принцессу и жрицу. Не мог. Он действительно как-то внутри себя до конца не верил во все это, словно бы ему рассказали сказку, случившуюся не с ним. Если бы не откровенное поклонение бритоголовых монахов Элиры, он бы вообще посчитал, что Элире взбрело в голову над ним посмеяться. Но иногда ему снились раскосые зеленые глаза на неразличимом лице, слова на незнакомом языке, огромные парящие белые птицы и горы до самых небес. Илуге просыпался с колотящимся сердцем и ему отчаянно хотелось поверить в то, что все это действительно существует, как существует все, что и до этого происходило с ним.

– Эй, дай-ка я гляну. – Элира уронила какие-то пучки трав, с которыми возилась, глянув на него. Опустившись на колени, она дотронулась до раны. Пальцы ее слегка дрожали.

– Ты знаешь, что это? – с тревогой спросил Илуге. – Знаешь, да? Почему мои раны перестали заживать и так выглядят? Я умру, как Эсыг?

В мозгу вспыхнула клыкастая улыбка Эмет.

«Давай, чужеземка, – неожиданно услышал он мысленный голос Орхоя, – скажи ему».

Она что, умеет читать мысли?

– Да, – кивнула Элира. Ее лицо стало очень спокойным. – Я знаю, что с тобой. Ты носишь в своем теле нечто… что уже умирало. Оно в тебе. И дыхание смерти отравляет тебя. На какую-то часть ты мертв. И эта трещинка постепенно расширяется.

– То есть любая царапина, любой синяк, который я получу, перестали заживать, с тех пор как я… – Илуге растерянно развел руками.

– Не сразу, я думаю. – Элира поморщилась. – Надо было раньше тебя осмотреть. Раздевайся.

Скидывая одежду, Илуге подумал, что уже довольно давно постоянно мерзнет и не раздевается по пояс, как бывало раньше по жаре. Увидев его торс, Элира слабо охнула. Илуге и сам разглядел, что тут и там кожа покрыта отвратительного вида сине-зелено-желтыми синяками.

– Я… даже не думал, что столько… может быть, – пролепетал он.

Ноги оказались не лучше. Теперь Илуге стало по-настоящему страшно.

«Ты знал?» – нерешительно спросил он внутри себя.

«Догадывался, – вздохнул дух. – Думал, если не буду… проявляться… может, и пронесет. Кошка была права. Мир живых и мир мертвых не должны соприкасаться».

– Эй, Илуге, мы будем готовы выехать завтра? – В юрту стремительно, как всегда, влетел Чиркен и замер у порога с раскрытым ртом.

– Великий Волк! – выпалил он. – Что это? Ты заболел?

– Да, – неохотно сказал Илуге. Ему не понравился взгляд, которым его одарили.

– А это… заразно? – боязливо спросил тот.

– Нет! – в голос ответили Илуге и Элира. Он торопливо оделся.

– Но ты же выглядишь так, будто тебя целую луну не переставая били. – Чиркен наконец смог придумать какое-то сравнение тому, что видел.

– Знаю я, как выгляжу, – огрызнулся Илуге. – Давай собирайся, раз завтра выезжать. Нечего пялиться, я тебе не девица на купанье!

«Погоди, – медленно сказал Орхой. Казалось, он выдавливает слова по капле. – Погоди. Я знаю, как с этим разобраться».

– Знаешь – и молчал? – завопил Илуге в голос, совершенно забыв о Чиркене.

– Ты о чем это? – озадаченно спросил он.

– Э-э… это он мне, – невозмутимо сказала Элира. – Пойдем-ка, помоги мне, молодой господин. – Она взяла Чиркена за руку и вывела прочь.

«Да. Ступай к Тэмчи. Сейчас».

Илуге послушно поднялся и поплелся к шаману, который явно был удивлен его появлением. Еще боее он удивился, когда Илуге произнес голосом Орхоя:

«Послезавтра, на закате, собери воинов у кургана. Я, Орхой Великий, буду говорить».

То, что Орхой может читать его мысли, а он, Илуге, не может проникнуть в его, страшно раздражало. Однако после произнесенных слов великий предок пропал, и Илуге остался один на один с шаманом, засыпавшим его вопросами. А что он, собственно, мог ему ответить?

Ехать к кургану ему не хотелось так сильно, что он даже подумывал удрать до того, как взбудораженные новым чудом, провозглашенным шаманом, воины соберутся. Однако он уже знал, что у него ничего не выйдет. Просто в один прекрасный момент он потеряет память… а потом окажется, что Орхой Великий снова какой-нибудь подвиг совершил. Или еще что почище. Нет уж, если уж его тело и делает что-то по чужому приказу независимо от него, он хотя бы хочет при этом присутствовать.

Утро выдалось пасмурное и туманное, под стать его настроению. В серой, сырой пелене они выехали, никого не дожидаясь. Элира была странно задумчива. Чиркен непонимающе вертел головой и приставал к Илуге с вопросами, на которые у него не было ответа. Илуге же с каждым шагом лошади испытывал необъяснимое, все возрастающее желание развернуть коня. Словно там, за стеной тумана, бродил сам Эрлик со своей окованной черным железом палицей и ожидал ослушников.

«Говорить буду я», – приказал Орхой, когда они достигли знакомого пятачка перед пещерой. Увидев ее черное чрево, Илуге снова испытал густой, выворачивающий внутренности ужас – темнота и сухой, страшный шелест, толпа мертвецов, касающихся его, тянущих к нему сочащиеся жаждой пальцы…

Воины собрались, словно на Йом Тыгыз, надев маски своих духов-покровителей. Сходство с тем, что происходило на этом самом месте год назад, становилось жутким и полным, за исключением того, что он, Илуге, не был связан.

– Мое племя! – Это говорил Орхой, и его голос, казалось, взрезал воцарившуюся тишину. – Год назад я нарушил законы подземного мира и вышел из своего кургана в теле принесенного мне в жертву воина, каким вы сами сделали его. Я рад, что мои потомки сохранили обо мне память. Я рад, что степь познала времена мира. Я горд тем, что мой правнук не польстился на заверения ургашских недоносков и ваша жадность не оказалась сильнее вашего благоразумия. Я жил среди джунгаров, моих извечных врагов в те времена, когда еще ходил по земле, и понял, что они и мы – едины, наши беды и наши радости одинаковы. Племена степи похожи на братьев, рассорившихся из-за неосторожно сказанного слова. И так длится века, и я сам был таким, пока не пришло мое время умереть. Однако по ту сторону моста из человеческого волоса все видится иначе.

Я вернулся, чтобы объединить степные племена и получить еще одну жизнь в чужом теле. Но вот, что я понял: законы богов мудрее, чем придуманные нами. Это было моей ошибкой, за которую заплатит тот, чьим телом я воспользовался.

Однако мудрый человек должен найти в себе мужество признать свою ошибку и исправить ее. Я возвращаюсь к моему господину Эрлику, не довершив задуманного. Однако глуп тот, кто считает, что может переделать все дела сам. Я завещаю вам совершить это, мои потомки. Потому что истинные враги степи лежат за пределами степей, а не за перевалом Тэмчиут. Разрушить империю куаньлинов – вот цель, достойная того, чтобы умереть за нее!

Воины один за другим опускались на колени, вытягивая правую руку, – знак того, что они принимают клятву. Илуге беззвучно кричал за спиной самого себя – безвольная тень, распластанная у собственных ног.

– Мои правнуки Эрулен и Бугат, подойдите, – приказал Орхой. – Моя кровь течет в ваших жилах. Вы – достойные наследники моего завета и достойные вожаки племени. Я открою вам великую истину: время – это всего лишь река, которая течет сквозь вас из небытия в небытие. Какую часть в нем занимают те, кто ушел, и те, кто придет? Ту же самую, мы все братья на берегах Великой Реки. Страшно оставаться одному перед невыносимой тяжестью выбора, но только это делает человека твердым. Я надеюсь, вы это осилите.

– Останься, – безо всякой уверенности попросил Эрулен.

– Возможно ли задержать в ладонях воду? – мягко спросил дух. – Да, но это лишит тебя других возможностей. Следует взять столько, сколько можешь, и идти дальше, мой мальчик. И поддержите Илуге, когда придет его час, – неожиданно добавил дух. – Он еще принесет вам много неожиданного.

«О-о-о, его же губами говорят о нем!»

– К кому же мы вознесем наши молитвы теперь, великий предок? – горестно вопросил шаман, один из немногих присутствовавших, кто понимал, что Орхой уходит не просто за грань, – он уходит в небытие, из которого нет возврата.

«Не-е-ет!»

– К Вечно Синему Небу, – ответил Орхой. – Старик не оставит вас.

Он сделал шаг, и серое небо над головой пропало. Они стояли под небом Эрлика у моста толщиной в человеческий волос. Там, где это началось. Илуге снова был собой в пульсирующей алым полутьме.

– Все возвращается. – Орхой уловил отзвук его мыслей. – Я должен идти.

– Подожди. – Илуге вдруг испытал мгновенный и постыдный ужас от осознания того, что все его «подвиги» совершены не им, что без Орхоя последуют позорные и мучительные дни поражений, которые закончатся его смертью. Слава, взятая взаймы… Острый стыд и боль неожиданной потери.

– Ты много больше, чем сам думаешь, – услышал он, и призрачная рука легла ему на плечо. – И тебе скоро предстоит познать это. Самая большая радость, доступная мужчине.

Илуге мог и хотел повторить слова Эрулена, но он только молча кивнул. Не пристало ему цепляться, словно дитя за юбку женщины, и умолять не оставлять его одного.

Орхой Великий, улыбаясь, ступил на мост, начавший бесшумно и жутко раскачиваться.

– О-хо-хо! Что-то я стал для него тяжеловат. – Он не шел, а словно танцевал, произнося слова легко и весело, и от этого Илуге хотелось кричать. – И не забудь, малек: все три волоса бери только левой рукой. Только левой, слышишь?

В этот момент волос разорвался, и воин полетел во вздыхающую, бездонную темноту.

Оказалось, слезы под небом Эрлика превращаются в лед еще на щеках.

Глава 13. Земля небес

Юэ удалось побывать у нее в гостях всего один раз.

Один – но этого было достаточно, чтобы маленькие пальчики вложили ему в руку письмо. Оно гласило:

Зимородок пойман,

Запутался в шелковых нитках,

Сплетенных искусной рукой…

Но ведь не всегда достается улов

Тому, кто ловушку поставил.

От этого письма сердце Юэ одновременно воспарило в небеса – и провалилось в желудок. Потому что он сразу понял, что хотела им сказать Ы-ни. Что она поймана в клетку несчастливого брака и… И готова принять его ухаживания – иначе зачем такая записка?

К своему чудовищному разочарованию, Юэ пришлось покинуть столицу раньше, чем они снова свиделись. Он мог только надеяться, что переданное со всеми предосторожностями ответное письмо ею получено. Оно гласило:

Столько лет слышать песнь зимородка в саду

И однажды почти что увидеть,

Но нет!

Только крылышек отблеск и рябь на воде…

Бастэ преподнес ему еще один сюрприз. Юэ выехал в Йоднапанасат во главе пяти тысяч воинов, то есть стал не просто хайбэ, но эт-хайбэ. Вторые пять тысяч воинов с куда меньшей помпой были отправлены через Восточную Гхор и ушелье Водяного Дракона на встречу с наследниками. Им было велено сохранять строжайшую секретность. Юэ и командир второго отряда, Гуй Бо, были снабжены сложнейшей системой шифровки, которой надлежало сообщаться друг с другом.

Не будь столь огорчительным расставание с Ы-ни, Юэ бы только радовался. Ему поручили командовать не просто тысячей – нет, пятью тысячами человек, а с учетом тех, что с Гуй Бо, – даже десятью. Иные дожидались такого повышения многие годы. Кроме того, само задание было просто прекрасным – почетным, изящным и способным принести великую славу в случае успеха. Это не то, что месяцами месить грязь в бьетских джунглях. Ему было немного стыдно за то, что он оставил там людей, которых привык считать своими. Быть может, ему удастся упросить Бастэ…

Они ехали на север. Местность менялась. Плоские поймы мутных рек – характерный ландшафт юго-восточных провинций, сменились картинами поросших лесом гор. Лес тоже изменился – вместо буйного переплетения широких листьев с повисающим над ними по утрам туманом – чистые, светлые бамбуковые рощи, в которых, судя по слухам, водились тигры. Они проехали по границе Восточной Гхор, перешли реку Мажонг и оказались в Западной Гхор, так и не увидев знаменитых Трех Сестер и Трех Драконов.

Но дыхание севера чувствовалось и здесь – в том, что на склонах гор появились березы и клены, чья листва уже пожелтела, в одежде местных жителей, их плоских широких лицах с явной примесью степной крови.

В Западной Гхор в оговоренном в письме месте их ожидал проводник из ургашей. Юэ ожидал, что он будет, как и все они, по слухам, огромным, светловолосым, с ужасным горбатым носом. Проводник оказался маленьким, коротконогим и таким же черноволосым и черноглазым, как сам Юэ. Немного позже, узнав немного историю Ургаха и легенду о его завоевании западными колдунами Итум Те, он перестал удивляться.

Проводник – его звали Дунпо – немного говорил по-куаньлински и в самых решительных выражениях заставил Юэ оставить у главы провинции Западной Гхор (хитрый старик стлался перед посланцами императора так, что становилось тошно) лошадей и сменять их на яков и низкорослых мохноногих лошадок, значительно проигрывающих куаньлинским в скорости. Юэ скрепя сердце послушал ургаша, чем вызвал некоторый ропот в рядах своих сотников. Однако железная дисциплина куаньлинов и безграничная власть, которой наделялся военный чин над своими подчиненными, не позволила никому разевать рты слишком широко.

Кроме того, ими был приобретен довольно значительный запас теплых, подбитых стеганой ватой халатов, причудливых меховых одеяний с капюшонами, стеганых одеял и войлоков, многие из этих вещей Юэ увидел впервые. Проводил по поверхности, пытаясь себе представить, как могут жить люди без домов, в таких вот войлочных шатрах в продуваемых насквозь северных степях… и содрогался.

Срединная Империя и Ургах соединялись двумя путями. Северный лежал через Западную Гхор, затем через ущелье Белого Дракона между горами Кун и Лун, далее по предгорьям, принадлежавшим степным племенам до плоскогорья Танг. И после него уже через высокогорный перевал Тэмчиут, после которого начиналась знаменитая Усуль – Дорога Молитв. Этот путь был сравнительно легким и позволял провезти большой груз или провести много людей, но также был и наиболее опасным из-за нападений кочевников, поколениями живших за счет грабежа караванов и паломников.

Второй путь тоже начинался в Западной Гхор, но южнее. По нему-то они и собирались идти. Это был путь небольших караванов ургашских торговцев. Провести по нему пять тысяч воинов, как потом понял Юэ, было чистым безумием. Но тогда он просто не знал.

Они покинули Чод, столицу Западной Гхор, лежащую на красивом, довольно высоко расположенном плоскогорье, и рельеф местности еще долго позволял Юэ оборачиваться и видеть красноватые черепичные крыши города, синюю крышу Храма Неба и зеленую – Дворца Приемов. На дороге утром мелкие лужицы поблескивали от инея, несмотря на то, что к полудню становилось еще по-летнему жарко. Юэ был поражен этими резкими перепадами температуры и мысленно порадовался, что послушал Дунпо.

Как военачальнику ему полагался паланкин, однако Юэ оставил его вместе с лошадьми – в том числе и по соображениям весьма практическим. Низкорослые лошадки оказались смирными и выносливыми, управлять ими было легко, они сами растягивались гуськом и неторопливо шествовали по горным тропинкам, меланхолично помахивая хвостом. Первое время Юэ очень беспокоило столь невоенное построение его войска, однако делать было нечего: едва ли в полудне хода от Чод дорога резко пошла вверх и начала сужаться, пока не превратилась в тропу, на которой еле могли разъехаться две повозки.

Ночь в горах оказалась очень холодной, тем более что разбить лагерь, способный компактно вместить всех, не представлялось возможным. Юэ вместе со своими хайбэ сам объехал всех сотников, отдав детальные распоряжения о том, как кому следует разместиться. Две телеги с обозом, которые ему казалось разумным взять, придется бросить, это он уже и сейчас видел. Костры еще можно было разжечь, но выше… выше обогрев будет целой проблемой. На его вопрос Дунпо пожал плечами и сказал, что теплолюбивые куаньлины могут тащить хворост с собой, а настоящим жителям Ургаха это не нужно, так как многие из них обладают туммо – внутренним огнем. Юэ почувствовал, что его считают неженкой, и посчитал невозможным унижаться до расспросов.

Они забирались все выше, лошади шли тяжело, груженные хворостом и провиантом. Дорога сузилась до вовсе уж непроходимой для каравана. Приходилось все время ехать гуськом. Иногда с основной тропы отворачивали вглубь еле заметные тропки, и Юэ видел внизу, в долинах, крошечные деревушки, а над ними – горы, нарезанные террасами. Поразительно, как горстка людей способна менять такие огромные площади.

Оказалось, все это было только прелюдией к настоящим испытаниям, которые начались, когда они поднялись еще выше, и впереди, впервые в жизни, Юэ увидел ледяную громаду Падмаджипал, горевшую ровным сиреневым огнем в небе, на глазах теряющем привычный голубой цвет. Впечатление было жутким и завораживающим одновременно. Люди притихли. Огромная гора и окружающая ее «свита» – три лишь чуть менее высоких, казалось, заполнили все небо. Юэ обнаружил, что ему как будто бы все время не хватает воздуха. По утрам он любовался отражающимся от их вершин ослепительным светом, наполнявшим небо совершенно невероятными оттенками от нежно-розового до темно-бирюзового. Он видел, что горы вокруг, на которых уже почти не оставалось растительности, тоже впитывают этот свет. Он в первый раз увидел горы густо-синего и ярко-красного цвета и долго не мог поверить, что все это всего лишь игра теней. Это действительно был мир волшебства, и Юэ чувствовал, как благоговение перед невероятным захлестывает его.

В этот год снег лежал высоко, и сейчас самое удачное время для перехода. Так ему сказал Дунпо, когда в один из дней с неба на них посыпались мелкие колючие снежинки, принесенные ветром с ледников, длинные языки которых уже практически заползали на тропу. Теперь даже самые брезгливые из куаньлинов предпочли закутаться в широкие меховые одежды. Огромный, обрывистый, занесенный снегами бок Падмаджипал оставался справа, а слева волновалось море облаков и тумана, изредка прорываемое какой-нибудь вершиной. Там, где-то далеко внизу, к юго-западу, лежит Срединная Империя, которую Юэ (и все они) привык считать средоточием всех земных путей. Однако по сравнению с этим ледяным царством, с чудовищной высоты, все казалось каким-то… игрушечным.

У Юэ в отряде за десять дней пути была одна смерть (один из воинов арьергарда по неосторожности сорвался с тропы), два перелома и много случаев обморожения, с которым они не знали как бороться. Не будь Дунпо, некоторые могли бы вовсе потерять уши и пальцы. Юэ поклялся себе доложить Бастэ при первой же возможности, что мысли о завоевании Ургаха и переходе более серьезного войска по такой дороге следует оставить за их полной бессмысленностью.

Дорога, наконец, пошла вниз и начали попадаться монастыри. В отличие от деревенек, лепившихся в долинах, монастыри часто ставили на головокружительной высоте, на вершинах, куда вели длинные ленты вырубленных в камне ступеней. Зрелище их беленых или ржаво-коричневых стен, их красных черепичных или темных сланцевых крыш было прекрасным какой-то особенной, тягучей и пронизывающей красотой. По утрам и вечерам в сухом, морозном воздухе теперь разливались звуки далеких гонгов. Небо ночью горело россыпями огромных, немигающих звезд, казалось близким, словно шелковый шатер над головой. Все в этом мире было другим, странным. Мысль о том, с чем он, Юэ, по-настоящему послан в эти земли, наполняла ужасом, ибо на этой земле все становилось возможным, и его мысли могли быть прочтены.

Потом они свернули налево, огибая большой, иззубренный склон, и вышли к большому зданию, видимо, монастырю, если судить по изображениям причудливых существ на воротах и коньках крыши, и окружавшей здание стене. Дунпо остановился.

– Здесь, – сказал он в своей обычной манере, совершенно без пауз. – Такой большой отряд нельзя город испугать сильно может заклятье быть положено окаменеть. Князь просить школа Уззр великая гостевать здесь приходить не все наутро доложить со всеми почести. Рад приветствовать князь вас! – и ударил в небольшой медный гонг у ворот.

На звук вышел монах в одной рясе из тонкой ткани, полностью обнажающей руки и небрежно повязанной волосяной веревкой у пояса. Юэ содрогнулся под своими мехами, глядя в невозмутимое коричневое лицо, натертое жиром.

Воины заполнили двор и по знаку Юэ построились согласно куаньлинским правилам ведения войны в квадраты по десять, сто и тысяче человек. Такое построение выглядело весьма величественно на императорских столичных парадах или в учебных боях, но сейчас, в торчащих во все стороны меховых обмотках, куаньлины выглядели… странно.

Настоятель монастыря поразил Юэ. Сначала на террасу, перед которой построились куаньлины – а двор был столь просторен, что вместил их всех, – вынесли простое деревянное кресло. Затем двое монахов почтительно вывели под руки совершенно дряхлого старика с лысым черепом и реденькой длинной белой бородой, заплетенной в две тонкие косицы, в той же ужасающе легкой рясе, сквозь которую по бокам отчетливо виднелось тело. Ноги старика были босы.

Юэ посчитал нужным проявить почтительность, несмотря на то, что был проинструктирован о том, что ему следует вести себя невозмутимо, ничему не удивляясь и не восхищаясь, с презрительным достоинством человека пресыщенного. Он соскочил с коня и преклонил колено перед старцем.

Следует сказать, что выучка у людей, данных ему Бастэ, была отменной: за спиной донеслось протяжное: «Х-ха!», и пять тысяч человек упали на одно колено, повторяя движение своего полководца.

Юэ поднял голову и встретился глазами со стариком:

– Если бы князь знал, сколь эффектно куаньлины умеют проявлять почтительность, он велел бы вам явиться на площадь, – неожиданно ясным голосом, на чистейшем куаньлинском языке произнес старик. На его морщинистом лице выделялись живые яркие глаза неожиданного зелено-коричневого цвета, словно спелая кожура грецкого ореха.

– Почтение к старшим – основа куаньлинской морали, – невозмутимо произнес Юэ, поднимаясь и для пущего эффекта выждав, когда его войско поднимется следом за ним. – Ибо старость тяжела и мудра, а юность легка и беспечна. Я благодарен тебе за гостеприимство, а князю – за разрешение воспользоваться им.

– Вы, куаньлины, неужто думаете, что мудрость приходит с возрастом? – Удивительный старик сверкнул белыми молодыми зубами в улыбке, и Юэ безошибочно понял: дразнит.

– Мы считаем, что мудрость, когда бы ни посетила, должна быть выдержанной, как старое вино, – ответил он, слегка наклонив голову.

– Иногда вина скисают в уксус, – хмыкнул старик, но сменил тему: – Добро пожаловать в обитель школы Уззр – Монастырь Неизреченной Мудрости. Смиренные братья проводят вас и разместят со всем возможным удобством.

«Смиренные братья» оказались жилистыми бритоголовыми монахами, быстрыми, неразговорчивыми и не слишком приветливыми. «Возможные удобства» – чисто выметенными неотапливаемыми пустыми помещениями в двух больших зданиях к западу от центрального храма, в который можно было войти со двора (как оказалось, монастырь только казался маленьким: за каменной оградой скрывался целый лабиринт зданий и пристроек, наполовину выстроенных, а наполовину вырубленных в скалах). Юэ проглотил все свое возмущение, когда понял, что скорее всего монахи и имели это в виду под «всеми возможными» удобствами, то есть теми, которыми обходились сами монахи. Но у него половина войска сляжет, если проведет хотя бы пару ночей в таких условиях. Надо будет сказать об этом князю. И поаккуратнее. А пока… Пока Юэ распорядился вносить в помещения все, что могло согревать, и попросил жаровни. Оказалось, столько в монастыре попросту нет. Ему самому и его сотникам, конечно, принесли, а вот для рядовых воинов эта ночь будет сродни той, что они проводили под открытым небом – разве что не так дует. Воины, настроившиеся на нормальный ночлег, ворчали, но сегодня сделать было уже ничего нельзя, и Юэ приказал разойтись по спальням и отдыхать.

В его комнату принесли маленькую жаровню с углями и ужин – плошку риса с кусочками сушеной тыквы и дымящуюся чашку чего-то среднего между бульоном и кашей. Вкус был странный, маслянистый. Должно быть, в этих горах такая еда согревает. Сам он за время южных походов практически отвык от мяса – слишком велика была возможность отравиться им в сырых душных джунглях, однако не без улыбки Юэ представил себе лица своих воинов, большинство из которых набрано в северных провинциях, в основном занимающихся скотоводством и потому отъявленных мясоедов.

Странное кушанье действительно согрело его. Юэ наконец-то скинул меховой плащ с широкими прорезями вместо рукавов – его можно будет использовать вместо постели, голая циновка выглядит как-то совсем непривлекательно, и задумался.

Итак, он – лазутчик, направленный, чтобы ударить в спину тому, кому служит, ради того, кому служит на самом деле. Гуй Бо и его люди будут выдавать себя за крестьян, самовольно набранных в обеих Гхор и озлобленных против Ургаха. Он, Юэ, обязан разобраться в тонкостях здешней политики, найти ее слабые места, а в решительный момент – ослабить позиции действующего князя максимально. Если необходимо, позволить варварам захватить Ургах с тем, чтобы разогнать их впоследствии. Еще он должен понять, насколько в действительности опасно здешнее колдовство, которого, признаться, Юэ достаточно сильно опасался: слава Ургаха как магического королевства была велика и, надо сказать, не без умысла поддерживалась самим Ургахом.

Что ж, вывод первый: либо правящий князь о чем-то догадался, либо просто умен и осторожен, проведя куаньлинов тропой, проходимой от силы два лунных цикла в году и совершенно непригодной для атаки хоть сколько-то значительного войска. Эта дорога действительно пригодна только для небольшого каравана или отряда. Обоз для войска она не вытянет. Остается еще перевал Тэмчиут – судя по предварительным сведениям, он более проходим. Однако, во-первых, это кружная дорога, а время в данной ситуации может сыграть решающее значение. Во-вторых, это дорога, зависящая от позиции варваров, ее населяющих. В случае их враждебности они, как лучше знающие местность, способны доставить… неприятности. Юэ хорошо усвоил уроки Второй Южной войны.

Кстати, столицу бьетов Бастэ взял – это известие дошло до него уже на границах Гхор. Вот так – он, Юэ, приложил столько усилий для этой победы, а вся слава достанется другим. Еще долго, дожно быть, будут они рассказывать, как это было – взять запретный город… Вторую Южную войну можно считать выигранной. Теперь есть с чем пройти по улицам столицы – кому-то разве будет дело до того, что на самом деле бьеты рассеялись в тысяче направлений и вовсе не считают себя покоренными? Императору куда важнее сохранить лицо, записать в анналах славное шествие героев и отметиться в летописях как «Шуань-ю, победитель Бьетского Царства».

Юэ тряхнул головой, отгоняя неведомо откуда накатившую горькую обиду. Ему опять досталась неприметная, опасная и по-настоящему некрасивая работа. Вполне возможно, что и на этот раз слава достанется другим. Что ж, служить императору вовсе не означает покрыть себя славой, а он присягал на верность императору, Шафрановому Господину. Ведь присягал же?

Наутро светлейший князь Ургаха Ригванапади прислал за ним паланкин. Юэ думал, что его вызовут к князю хотя бы в сопровождении своих сотников, а так оказаться совершенно одному было как-то неуютно.

«Правильно, этим в тебе и стремятся вызвать такое чувство, – успокаивал он себя, тщательно одевшись, приготовив составленные в Доме Приказов запечатанные грамоты. – Не покупайся на такие простые способы воздействия».

Он принял самый что ни на есть безмятежный вид. Шубу пришлось оставить, и в куаньлинской одежде Юэ сильно мерз, пока раскачивающийся паланкин мчали по горным тропам два рослых ургаша. Смотреть на открывающиеся (в основном внизу) виды совсем не хотелось.

Носилки остановились, и Юэ ступил на огромную, способную вместить десять тысяч воинов площадь белого камня. Здания, окружавшие его, были незнакомой, странной, но красивой и соразмерной архитектуры, с их узкими, словно стремящимися вверх фасадами, узкими высокими окнами, крышами, заканчивающимися шпилями, украшенными ярко взблескивающими металлическими фигурками драконов.

Крыша дворца князя в Йонапанасат была выложена листовым золотом и сияла так, что на глаза наворачивались слезы. Должно быть, с дороги она горит, словно огромный костер. У ворот, обитых пластинами золота (!) и красной меди, стояли стражники огромного роста, безмолвно пропуская его.

Его никто не встретил, и Юэ сам шагнул в полутьму, распахнувшуюся ему навстречу следом за воротами. Огромный гулкий зал наполняли ряды колонн, теряющиеся где-то далеко вверху, словно заколдованный, окаменевший лес. Чудовищно огромные основания колонн доходили ему до подбородка, слабый свет сверху освещал огромные ребристые арки на немыслимой высоте. Любой – не только Юэ – должен почувствовать себя здесь ничтожным. Куаньлины любили ярко украшать свои дворцы и храмы. Здесь, в Ургахе, это, видимо, считали лишним, производя впечатление с помощью пропорций и организации пространства. Это было ново и это поражало.

На другом конце этого полутемного зала вспыхнул свет и Юэ пошел на него. Переступив порог, он понял, что ургашские мастера любили пользоваться не только пространством, но и светом. Потому что в куполе Тронного Зала была проделана дыра, сквозь которую отвесно бил поток света. И теперь он стоял в этом потоке – беспомощный, ослепший, не видящий своих собеседников.

– Добро пожаловать в Ургах, эт-хайбэ Юэ, – раздался хрипловатый голос в акцентом: видимо, образованные люди в Ургахе знали язык Срединной. Юэ сделал несколько шагов и оказался в комнате, в которой находилось не менее двух десятков причудливо одетых людей.

А он все равно заметил только ее одну. Потому что раньше никогда не встречал таких женщин. Женщин, похожих на богинь, – таких же прекрасных, царственно равнодушных и пугающих. Она стояла немного левее трона правителя, в коричневой тунике, выглядевшей на ней так, что пышные наряды придворных начинали казаться неуместными. Юэ первый раз в жизни увидел такие удивительные волосы – длинные, белые, прямые и блестящие, словно серебряные струны. Они свободно падали на плечи, спускаясь гораздо ниже бедер и резко контрастируя с затейливыми прическами, которыми украсили себя мужчины. Или, быть может, у ургашей такие странные обычаи? Лицо у женщины было совсем не куаньлинское – более вытянутое, с более узкими скулами и высоким переносьем с горбинкой (а он считал, что это делает ургашей уродливыми!). И глаза. У женщины были глаза столь яркого зеленого цвета, что это было видно даже на том расстоянии, что отделяло их.

Ее возраст было трудно определить, но девочкой она определенно не была – слишком сильной была атмосфера властной уверенности, окружавшая ее. Должно быть, супруга князя, решил Юэ, с трудом отводя от нее взгляд и чувствуя ее ответный.

Князь Ургаха Ригванапади был достаточно высок, полноват, со светлыми волосами, которым, правда, было далеко до сияющей белизны волос стоявшей рядом с ним женщины. У него были крупные глаза навыкате, прикрытые тяжелыми веками, и довольно толстые губы, выдававшие сластолюбца.

Пауза затягивалась, и Юэ поспешил произнести слова приветствия, заученные наизусть. Его инструктировали, что князю Ригванапади надлежит льстить, и на его вопрос о дороге и устройстве Юэ изо всех сил постарался, чтобы его выражения прозвучали как можно более цветисто.

– Что ж, я рад, что мой возлюбленный брат, Шуань-ю (Ригвапанади сознательно опустил титул), послал мне вас в минуту помощи. Сколько с тобой воинов?

– Пять тысяч, – коротко ответил Юэ.

Брови князя раздраженно сдвинулись.

– А мне докладывали, что эт-хайбэ означает командующего вдвое большим количеством людей, – не без издевки протянул он, оглядывая Юэ с головы до ног, словно примеряясь, а стоило ли его допускать к себе на прием. Юэ почувствовал, что краснеет, и торопливо ответил:

– Мой господин, дорога трудна, а силы неприятеля неизвестны. В случае, если наши объединенные силы примут такое решение, мы пошлем за помощью. Такая возможность нами обсуждалась. Так что считайте, что перед вами передовой отряд.

«Спокойно, Юэ. Этому человеку нравится оскорблять».

– Хорошо, если так. – Князь поджал губы, но спорить не стал. – Потому что наши новости далеко не так радужны. Полагаю, нам стоит как можно скорее ввести тебя в курс дела с тем, что уже завтра нам, возможно, придется предпринимать какие-то действия.

– Я не исключаю, что за то время, что потребовалось на пересылку письма и наше путешествие, могло многое произойти. – Юэ поклонился. – Мой господин, умоляю вас дать мне информацию незамедлительно. От этого может зависеть многое!

– Хорошо. – Князь помедлил, оглянулся на невысокого стройного человека с длинной косой и выбритым лбом, но потом все же кивнул: – Полагаю, мы обсудим это… несколько позднее.

В голосе был приказ, и Юэ смирил свое нетерпение. За встречей последовала трапеза, весьма изобильная и изысканная. По крайней мере дыни и инжир были явно из куаньлинских долин: на этих высокогорьях в лучшем случае растут маленькие кислые абрикосы. За столом он оказался рядом с длиннокосым человеком, оказавшимся верховным жрецом какой-то школы. Жрец его пугал. Юэ ощутил тонкий ядовитый аромат интриг, какой витал над Дворцом Императора, когда он обратил внимание на то, как обращаются с заинтересовавшей его женщиной – единственной в этой зале. А обращались с ней не как с любимой супругой князя, а как… С неким опасным предметом. И князь не представил ее.

Она сидела прямо напротив него, почти ничего не пробуя и еле пригубив кубок бледно-розовыми губами. Строение глаз и век у нее было такое, как у куаньлинов, но сами глаза более широкие, окруженные длинными темно-золотыми ресницами. Юэ хотелось разглядывать ее, как какое-нибудь чудесное полотно.

– Быть может, моя сестра, как единственная женщина на торжестве, развлечет нас? – неожиданно раздался голос Ригванапади. – Надеюсь, ты еще не забыла свое женское обучение, Ицхаль Тумгор?

О-о-о! Это сестра князя, и тон его не оставляет сомнений: женщина у князя в явной немилости. Это то, что следует запомнить. Видимо, жрец рядом с ним отлично понимал это, поскольку бросил на князя долгий взгляд и тот добавил что-то смягчающее.

Ицхаль Тумгор подняла на брата безмятежные глаза.

– Я не самый лучший игрок на цитре. И тем более не искусна в танце. Полагаю, более разумным было бы пригласить танцовщиц.

Ответ был выверенно нейтральным – таким, на который нечего сказать. Возможно, это здесь происходит не впервые?

Князь действительно позвал танцовщиц, и их танцы показались Юэ очень странными. По крайней мере, в Срединной девушки демонстрировали грацию собственных тел в тончайших одеждах. Здесь же танцовщицы разыгрывали какой-то спектакль в клыкастых масках, почти вдвое превышающих размер головы.

Князю представление явно быстро надоело, и, не дождавшись конца, он удалился вместе со своим приближенным-жрецом. Юэ и Ицхаль Тумгор мгновенно оказались теми, кто не был включен в разговор. Выдержка женщины была достойна Шафранового Чертога.

– Не будет ли с моей стороны невежливым сказать, что я поражен вашей страной? – Юэ, чуть наклонясь через ряды мисок на низких столиках, обратился прямо к ней. Зеленые глаза уставились на него с удивлением, потом в них мелькнуло понимание и мягкая ирония.

– Непривычное расширяет разум, так учат в моей школе, – сказала она негромко, и многие за столом чуть вытянули шеи, чтобы услышать, что именно было произнесено. – Должно быть, такое путешествие прекрасно. Я хотела бы оказаться на вашем месте. Вы молоды. – Юэ смущенно улыбнулся под ее безошибочно материнским взглядом. – Перед вами весь мир. Вы вернетесь домой человеком, котому есть что рассказать.

– О да! (О Второй Южной войне, по зрелом рассуждении, вовсе нечего было рассказать – ему запомнилась в основном лихорадка и бесцельные блуждания по колено в жидкой, кишащей насекомыми грязи.) – Я никогда не видел столь величественных гор. Там, где я вырос, сплошная болотистая пойма…

– А что такое пойма? – подняла брови Ицхаль, и Юэ вдруг понял, что именно она хотела сказать. И увидел Нижний Утун ее глазами, глазами ургашской чужеземки. Это было удивительно!

– Когда река течет по равнине, сложенной из мягких песков и ила, – попытался пояснить Юэ, – она часто меняет русло. Если это большая река, наводнения могут уносить целые селения. Приходится строить дамбы и каналы в такой долине. Поэтому пойма реки – это квадраты заболоченных полей, на которых выращивают рис и ставят дома на сваях, чтобы в случае подъема воды их не затопило.

Ее глаза были восхищенно устремлены на него.

– Я никогда не видела ничего подобного, – повторила она за ним. – Здесь, в Ургахе, просто не может быть разом столько воды: она замерзает.

– В Нижнем Утуне реки не замерзают никогда, – ответил Юэ. – Самое большое количество льда, которое я видел до сих пор, – это замерзшая лужа.

Ицхаль засмеялась, и ее смех эхом отразился от стен. Ему показалось – или глаза придворных устремлены на него… почти с ужасом?

Из коридора появился слуга в красном тюрбане и поманил его за собой. Он поклонился Ицхаль Тумгор изысканным поклоном:

– Благодарю вас, прекрасная госпожа.

– С вами оказалось очень приятно беседовать, господин эт-хайбэ, – любезно ответила она, одаряя его еще одной улыбкой.

Все еще под впечатлением от нее, Юэ шел по коридору с легкой улыбкой. И князь видел отблеск этой улыбки на его губах. Поэтому первое, что он сказал, было:

– Не советую вам обольщаться красотой моей сестры, господин эт-хайбэ. Ицхаль – умная, опасная и совершенно беспощадная ведьма.

Юэ почувствовал себя… глупым.

– Я не обольщаюсь, – сухо сказал он. Жрица, в конце концов, минимум на пятнадцать лет старше его.

– Тогда прошу вас. – Князь показал на разложенную на столе карту. За копию этой карты Юэ бы не колеблясь отправил на смерть десяток верных людей. Однако Ригванапади тоже не был дураком: часть карты была наспех замазана чем-то белым. – Как видите, перевал Тэмчиут находится в двух днях конного хода от нас. – Палец провел по дороге. – Перевал в этом месте представляет собой тропу, вырубленную в скале: с одной стороны – пропасть, с другой стороны – отвесные скалы. Таким образом, небольшое войско может здесь сдержать значительные силы.

– Есть ли другие пути?

– Да, еще два. Один – через верховья реки Лханны, и он почти непроходим из-за частых обвалов и осыпей, второй – на западе, на большой высоте, он большую часть года непроходим для конных.

– Есть ли какие-то сведения о количестве нападающих? – Юэ старался задавать спокойные, компетентные вопросы. Рядом с князем стоял высокий худой человек в странном одеянии, напонимающем панцирь черепахи, и Юэ мысленно определил его как военачальника. Человек этот посматривал на Юэ без всякого намека на дружелюбие.

– Пока наши лазутчики доложили о том, что у них не более тьмы, то есть, по-нашему, около десяти тысяч воинов.

– Это немного, – с облегчением сказал Юэ.

– Всего в северных степях, по нашим подсчетам, не менее ста тысяч воинов, – медленно сказал человек в панцире. Он говорил по-куаньлински с заметным акцентом. – И они способны появляться в мгновение ока.

Юэ представил себе бесконечные плоские равнины, по которым лавиной мчатся всадники, одетые в звериные шкуры… и промолчал.

– Я бы хотел, чтобы вы со своими воинами, – Ригванапади говорил, слегка растягивая слова, что придавало его тону оттенок высокомерной скуки, – были готовы выступить к перевалу, как только лазутчики дадут сигнал о приближении варваров. Мой военачальник Эхэ-Гэсэр, – князь кивнул на человека в панцире, – будет отвечать за то, чтобы перекрыть другие пути. Мы оба почти уверены, что варвары не пойдут напролом, а попытаются воспользоваться обходным путем, и туда придется основной удар. Поэтому каждый из двух других путей будут охранять десять тысяч воинов. Поскольку вас… гм… не так много, как я ожидал, Эхэ-Гэсэр даст вам подкрепление. Кроме того, еще двадцать тысяч воинов будут охранять подходы к столице на тот случай, если случится что-то непредвиденное.

– Сколько воинов мне дадут? – коротко спросил Юэ, отбросив околичности.

– Я полагаю, две тысячи воинов, – рыкнул Эхэ-Гэсэр.

– Прошу простить меня, но этого будет явно недостаточно, если ваши сведения точны и десять тысяч – или даже, возможно, гораздо больше! – варваров попытаются прорваться, – сказал Юэ, стараясь, чтоб голос не выдал его волнение. Он, конечно, ожидал того, что князь постарается сберечь своих людей и поставить куаньлинов на самый неприятный участок, но оставлять в столице двадцать тысяч воинов, чтобы оставить ему две, было просто глупо. Что ж, если учесть, что он, Юэ, должен в результате проиграть битву за Тэмчиут… все складывается как нельзя лучше. Меньше ненужной крови.

– Ваш император прислал вас сюда воевать, а не давать мне советы, – резко сказал князь, и по тому, как на его лбу набухла жила, Юэ понял, что властитель Ургаха обладает вспыльчивым нравом.

Однако Юэ уже не был тем застенчивым юношей, что не так давно покинул Нижний Утун. Вторая Южная война и груз ответственности изменили его. Он невозмутимо поклонился. Ему следует разозлить князя, и так, чтобы все запомнили их спор, который позднее и приведет к поражению. Юэ не сомневался, что Ригванапади терпеть не может, когда ему перечат.

– Я также полагаю, что мой господин, Владыка Срединной, Господин Шафрана, послал меня и моих людей сюда воевать, а не умирать понапрасну, – мягко ответил он.

После его слов в зале воцарилась мертвая тишина. Князь развернулся к нему, нервно раздувая ноздри.

– Вы, юноша, видимо, еще не бывали на настоящей войне, – презрительно отчеканил он. – Не бывает войны, в которой нет потерь. И если вы со своими людьми не готовы выполнять мои приказы, я отправлю вас обратно к вашему императору, не преминув ему высказать, что вместо помощи он прислал мне пять тысяч ни на что не годных трусов!

Юэ почувствовал, что краснеет.

– Мой господин может распоряжаться моей жизнью и жизнью моих людей так, как считает нужным, – как можно бесстрастнее сказал он.

Лицо князя расслабилось, он кинул быстрый взгляд на своего военачальника. Юэ мысленно ужаснулся, понимая, что князь хотел этим взглядом передать.

– Хорошо, что ты понимаешь это, – милостиво улыбнулся Ригванапади. – Мы продолжим завтра. А сегодня тебе следует отдыхать.

Это был приказ. Юэ, более расстроенный, чем сам ожидал, на обратном пути даже порадовался холоду, который отвлекал от невеселых мыслей. Едва очутившись в комнате, он, потирая руки, принялся расхаживать. Во-первых, это успокаивало. Во-вторых, попросту согревало, так как нагреть комнату к его возвращению никто и не подумал.

Навязанная ему роль его не радовала. В его деле не следует полагаться на счастливое стечение обстоятельств. Если отбросить первоначальные посылы вроде княжеской жадности – могут ли быть еще причины, по которым его ставят в заведомо невыгодные условия. Впрочем, условия хоть и невыгодные, но не вопиюще. Победить можно и врага, обладающего численным перевесом, и такая победа будет более славной. Возможно, так они и думают. Но подобная тактика была бы в его глазах не просто ошибочной – она была на редкость недальновидной и глупой. В любой войне тратить понапрасну жизни своих воинов – значит, увеличивать шансы на поражение. Если бы в Ургахе было свое многочисленное войско, князю бы не пришлось просить куаньлинов о помощи. Тогда почему? Почему князь хочет, чтобы варваров встретили меньшими силами? И это при том, что есть возможность эти самые позиции усилить. Этот Эхэ-Гэсэр вроде бы не кажется глупым. Он должен был объяснить своему правителю, что такой маневр не несет ничего, кроме неоправданного риска. А ставкой в этой игре, насколько Юэ понял, является трон самого князя, так что выгадывать на мелочах явно не следует… Или они все же знают о его секретном поручении – и готовят ему ловушку?

Так, а теперь следует подумать не как Юэ-военачальнику, а как Юэ-шпиону. Прежде чем самому принять решение о том, кого следует поддержать – дядю или племянников, ему все же следует связаться с Бастэ. Он должен послать в Чод привезенную с собой маленькую птичку и ждать. И в зависимости от этого выстроить план действий. Хотя его задача в любом случае будет включать и необходимость сохранить как можно больше людей (при том, что обе стороны, которым служат куаньлины, будут стремиться использовать их в первую очередь). Юэ достал то, что дал ему Бастэ лично в руки, – шифровальный набор, представлявший собой набор деревянных пластинок длиной в полпальца, разделенных надвое неглубокой бороздкой. В верхней части были нарисованы буквы алфавита, в правой – знаки, которыми следовало передавать сообщение.

Юэ написал на чистой бумаге, которую ему принесли еще с вечера, текст своего послания:

«Готовится битва за перевал Тэмчиут. Противник уже выступил. Вестей от Гуй Бо пока не получал. Готовлю первоначальный план».

Первоначальный план был таков: в решающий момент отойти, по возможности не обнаруживая свое предательство, и дать варварам возможность втянуть Ургах в войну, которая может его ослабить. В момент, когда слабость и хаос достигнут пика, известить Бастэ и перейти в нападение. Если что-либо поменялось, Бастэ прочтет между строк его вопрос и вышлет свои указания. Он подождал, пока высохнет тушь. Потом взял чистый лист, развел тушь заново и начал аккуратно наносить на новый лист значки в обратном порядке, начиная с конца. Жидкость, которой наносились знаки, имела светло-серый цвет, пропадавший по мере высыхания. Когда Юэ закончил, половина надписи уже высохла. Еще через несколько мгновений лист опять стал чистым. Юэ взял обычную тушь и написал поверх надписи:

«Шлю наилучшие пожелания. Нам оказан радушный прием. В дороге потерян один человек. Князь несколько недоволен числом наших воинов, однако впрямую просьбы о подкреплении не высказал. Полагаю, это станет понятно после первого столкновения с противником. Юэ».

Когда шифровальщики Бастэ получат это послание, они смоют тушь с бумаги, затем поместят ее в темную комнату и прочтут знаки, светящиеся в темноте. Невидимый состав был сделан с добавлением фосфора.

Потом Юэ вызвал своего заместителя, начальника передовой сотни Шанти. Шанти был рослый северянин, наверняка уроженец одной из Гхор, темнокожий и немногословный, с довольно сильно выступающими передними зубами, которые пытался несколько неудачно замаскировать с помощью усов. Юэ за время пути вынес о нем мнение как о дельном, хотя несколько бесшабашном командире. Клетки с птицами Юэ поручил ему. Шанти, хоть и удивился странной просьбе (содержание птиц было странным для его ранга), исполнял поручения беспрекословно и старательно. Юэ вручил ему две копии письма, скатанного в маленькие трубочки и запечатанного красным цветочным воском, и приказал отправить их по возможности незаметно с интервалом в полдня. На всякий случай.

Эхэ-Гэсэр вставал рано. Он вообще плохо спал, и сны, что ему снились, уже много лет были очень неприятными. Однако последнее время он стал спать спокойным, глубоким сном без сновидений, из тех, о которых говорят – «сном младенца». Потому что то, что терзало его много лет, разъедая ему душу, утихло в злорадном предвкушении. Время мести пришло.

Эхэ-Гэсэр встал с постели, привычно поморщившись: два года назад, когда он дал клятву уничтожить всех, в ком течет кровь князей Ургаха, он зашил в свой матрац то, что осталось от его брата. Песок, серый песок.

Он сделал это, чтобы помнить, чтобы никогда не забывать, как забыл однажды, обманувшись фальшивыми милостями. Его отец был ближайшим царедворцем Каваджмугли, его сестра была женой князя. Правда, она так и не смогла родить ему ребенка, но князь проявлял к ней то уважение, которого она заслуживала. Ее убили в Ночь Наложниц – Дхома чаще жила в доме отца и своего любимого брата Эхэ-Гэсэра, но именно в ту ночь… Эхэ-Гэсэр любил свою сестру и горевал о ней черным горем. Даже больше, чем по отцу, который также не пережил этот год, когда Падварнапас убил своего брата, правящего князя Каваджмугли, перебил всех его жен, детей и приближенных к нему царедворцев. Эхэ-Гэсэру тогда сравнялось двадцать два года, – и он не колебался, когда брат тирана Ригванапади предложил ему участвовать в заговоре. Ригванапади предложил ему самому убить князя, ссылаясь, что не может пролить кровь брата. Эхэ-Гэсэр согласился с радостью. Падварнапас был один, когда они пришли по потайному ходу древнего дворца. Эхэ-Гэсэр навсегда запомнил ужас в ненавистных зеленых глазах, жидкие светлые волосы, запачканные кровью, и отвратительный хлюпающий звук, с которым он вытащил кинжал из тела. Тогда ему казалось, что он отомстил.

Мать умерла быстро и тихо, смерть отца подточила ее силы, как вода точит камень. Эхэ-Гэсэр оказался главой рода. Долгое время он считал себя другом князя и был горд оказываемыми ему милостями. Это были хорошие годы. Единственную угрозу в виде оставшейся княжны Ицхаль упрятали за толстые стены школы Гарда. Войн и тяжелых бедствий не случалось, поля, засеянные просом, ячменем и чумизой, давали хорошие урожаи, множились стада. Они вместе охотились, вместе совершали паломничества в предписанные дни. У Эхэ-Гэсэра подрастал младший брат Ташил, который с раннего возраста выказал рвение и способности к магическим практикам и уже больше пяти лет был многообещающим послушником школы Омман.

Однажды, в день, который он тоже проклял, Эхэ-Гэсэр взял с собой Ташила, который довольно часто ездил с ними, хотя устав всех монастырских школ не одобрял убийства. Однако вид убитых другими зверей явно не смущал его.

– Нас учат понимать мысли и чаяния муравья и гиены, – говаривал он, плутовато улыбаясь на каверзные вопросы, которые любил задавать ему Ригванапади. – Орла и змеи, горного барана и навозного жука. Скажи, великий князь, смог бы я втолковать орлу, что ему не следовало охотиться на зайца и обойтись цветочной пыльцой?

– У тебя на все есть ответ, хитрый монах, – засмеялся князь. – Тогда скажи-ка мне, а правда ли говорят, что маги школы Омман столь могущественны, что могут создавать магические существа и воскрешать мертвых?

– Могут, – важно кивнул головой Ташил. – Только далеко не все. Послушников этому не обучают, однако я прошлым летом был учеником у одного полоумного старика, который дал обет провести год на кладбище. Какое-то время было ужас как скучно и ничего не происходило, а потом… потом я своими глазами видел, как старик заставил танцевать толстого монаха, что умер накануне, долго шептался и хихикал с ним, а потом сделал что-то, и труп опять стал трупом.

– Я хочу посмотреть на это, – загорелся князь. – Мне будет нужен при дворе такой человек. Я осыплю его золотом. Кого ты можешь мне порекомендовать?

В этот момент в голове Эхэ-Гэсэра звякнул колокольчик тревоги. Однако было поздно, Ташил уже произнес:

– Себя.

– Не стоит тебе хвастать о том, чего не можешь совершить, перед своим князем. – Ноздри Ригванапади гневно раздулись, напускное веселье разговора разом слетело с него. – Я жалею, что сказал тебе об этом. Такой вопрос следует обсуждать с настоятелем, а не с послушником, который еще не прошел полное посвящение.

– Зато посвященный маг не будет выполнять те задания, о характере которых я могу только догадываться, – оскалился в ответ Ташил, и Эхэ-Гэсэр понял, что зря держался с мальчишкой как с равным, пытаясь таким образом поддержать его после смерти отца. Как говорят, всему свое время, и Ташил вместо того, чтобы приобрести уверенность, приобрел дерзость.

– Когда язык – единственное оружие, не диво, что он становится очень острым, – насмешливо произнес Ригванапади.

Ташил покраснел и досадливо отмахнулся от попытки Эхэ-Гэсэра вклиниться в разговор с умиротворяющими словами.

– В отличие от тебя я знаю, о чем говорю, князь, – запальчиво выкрикнул он. – Когда луна станет полной, обеспечь мне свежий труп на кладбище и приходи сам. Я буду там, и ты сам увидишь, как я заставлю труп танцевать по моему приказу!

– Что ж, я-то там буду, – с издевкой сказал князь, – но, надеюсь, и ты не испугаешься, щенок!

Все попытки Эхэ-Гэсэра остановить обоих были тщетны. Единственное, на чем он смог настоять, что будет сопровождать князя.

Луна в ту ночь взошла над горами красной, как бычий глаз. Тело преступника, казненного накануне, князь велел завернуть в темную ткань и оставить на кладбище. Возможно, собаки уже потрудились над ним. Приближаясь к назначенному месту, Эхэ-Гэсэр чувствовал, что волоски на его теле стоят дыбом.

Им надлежало укрыться и наблюдать. Ташил особо настаивал на том, что не защищенный специальными заклинаниями человек не будет иметь никаких шансов спастись.

«Ни при каких обстоятельствах вы не должны двигаться и не издавать ни звука! – очень серьезно сказал он. – От этого зависит жизнь всех нас!»

Эхэ-Гэсэр сидел рядом с князем, спрятавшись за каменным обелиском, потирал мерзнущие пальцы и ждал.

Ташил появился, облаченный в длинный темный балахон, воткнул в землю странного вида кривые прутики и разложил на земле тлеющие пучки резко пахнущей травы. Потом он уложил тело, начертил на нем какие-то знаки и, усевшись перед ним, затянул жутковатую песню без слов, больше похожую на вой голодного охрипшего пса. Это продолжалось так долго, что у Эхэ-Гэсэра затекло, кажется, все тело.

Ташил что-то резко выкрикнул и ткнул тело пучком горящей травы. И тут они увидели это. Увидели, как покойник пошевелился, как невидящие глаза повели вокруг взглядом, от которого все в них заледенело. Мертвец начал подниматься. Ташил резво вскочил на ноги, не позволяя рукам, тянущимся к его горлу, коснуться его. В свете луны они оба выглядели, словно куклы театра масок, отбрасывая в их сторону длинные, уродливые, шевелящиеся тени.

Мертвец принялся раскачиваться, повинуясь движениям Ташила. Это и вправду напоминало какой-то дикий танец, – если не видеть, что на самом деле Ташил будто держит невидимый щит, который медленно прогибается под давлением. Мертвец приближался все ближе. При этом его голова продолжала вращаться, словно то, что происходило с телом, не имело к ней отношения. Вот она повернулась и уставилась прямо на них…

– Стража! Ко мне! – не своим голосом завопил князь. Он, конечно, оставил неподалеку личных телохранителей.

И в этот момент Ташил дернулся, отвлеченный суматохой. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы пальцы мертвеца коснулись его. В следующую долю мгновения страшным движением паука, притягивающего к себе жертву, мертвец оплел сопротивляющегося жреца. А потом в горах долгим эхом раскатился отчаянный, захлебывающийся вопль. Тело Ташила упало и рассыпалось в пыль. Эхэ-Гэсэр дрожащими руками потащил из ножен меч, когда мертвец начал приближаться к нему. Луна осветила его лицо, и Эхэ-Гэсэру этого в жизни не забыть: на него смотрело какое-то неживое, оскаленное, абсолютно лишенное всего человеческого лицо брата. Он дико закричал.

Стражники, появившись из своего укрытия, окружили князя плотным кольцом. Эхэ-Гэсэр с ужасом наблюдал, как движения мертвеца становятся все более похожи на человеческие.

– Стреляйте в него! – заорал Ригванапади, и на темную фигуру посыпался град стрел.

В этот момент на луну, на беду, набежало облако, и в сгустившейся темноте стрелять стало невозможно. Доносились какие-то возня и вздохи, потом что-то стукнуло… Не в силах переносить больше неизвестности, Эхэ-Гэсэр с обнаженным мечом ринулся туда, где в последний раз видел брата.

Никого не было. Посреди пустоши лежал залитый кровью труп преступника и горка серого песка…

– Мой господин! – Поток ужасных воспоминаний был прерван. Эхэ-Гэсэр оглянулся к своему слуге, старому Уке, который служил еще отцу: несмотря на его очевидную старческую немощь, старик был одним из немногих, кому Эхэ мог доверять. – Донесение от Эгце.

Эгце был его заместителем. Низкорослый для ургаша и коренастый, он, с порога кивком поприветствовав командира, достал из-за пазухи тубу, на которой Эхэ издали узнал печать Почтового Двора – поста, поставленного в горах на перехват птичьей почты, если бы кому-то пришло в голову воспользоваться таким видом связи. Смена из двух часовых, сменявших друг друга на новую и полную луну, считалась величайшей отрадой для ленивых, так как делать там было совершенно нечего. И вот, после многих лет…

– Кто-то послал два письма в сторону куаньлинов, – сказал Эгце, хмуря брови. – Должно быть, наш куаньлинский друг здесь не только для проявления дружелюбия.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулся Эхэ-Гэсэр и протянул руку. Ему на руки выпало два исписанных листка бумаги.

– На обоих листках одинаковый текст на первый взгляд. Однако может быть зашифровано, – кивнул Эгце. – Прислать кого-нибудь?

– Не надо, – медленно ответил Эхэ-Гэсэр. – Я попытаюсь… сам. Больше ничего? – Он остро глянул на помощника.

– Ничего.

– Тогда ступай. – Эхэ-Гэсэру не терпелось приступить к расшифровке. Ему всегда нравилось это занятие, и он справедливо мог гордиться собственноручно разработанной им для князя системой ключей для шифровки сообщений. Которые с тех пор всегда мог читать свободно, так как произведенные князем замены были чересчур неумелыми.

Солнце еще не коснулось земли, когда Эхэ-Гэсэр вызвал Эгце еще раз и, невозмутимо улыбаясь, вручил ему оба послания:

– Их надо доставить по назначению. По возможности не обнаруживая того, что их просматривали.

– То есть… в них нет ничего… особенного? – с нажимом спросил Эгце.

Глаза Эхэ-Гэсэра сузились, как у хищника, готовящегося к прыжку.

– Ничего, – опасно мягким тоном произнес он. – Совершенно ничего.

Глава 14. Битва за Тэмчиут

Через два дня после того достопамятного приема лазутчики доложили, что по плоскогорью Танг движутся люди. Их численность они оценили так же, как и в прошлый раз. Эхэ-Гэсэр сообщил об этом на спешно созванном совете, на котором присутствовал и Юэ. По общему мнению, к перевалу Тэмчиут они подойдут через пять дней. Значит, через два дня им следует выступить самим, для того чтобы занять позиции и оценить местность. Юэ составил детальный план действий своих людей. Его комната была завалена собственноручно нарисованными картами: он понимал, что в отличие от выросших в этих местах ургашей куаньлинам необходимо гораздо более тщательное планирование. Итак, согласно планам, разработанным Эхэ-Гэсэром, следовало охранять каждый из трех ведущих в Ургах путей. Военачальник склонялся к тому, что, возможно, идущие по плоскогорью Танг люди – это передовой отряд, а какие-то группы будут пытаться пройти другим путем и особо настаивал на охране всех трех. Юэ не мог не согласиться с разумностью его доводов: если его сведения верны, и впрямь на то похоже. Только самоубийца или очень самонадеянный человек будет пытаться штурмовать неприступное горное царство с десятью тысячами плохо обученных варваров. И он не мог винить Эхэ-Гэсэра в том, что тот оставил охранять столицу отборные войска: во-первых, он и сам выслал бы чужеземцев на передовую, а во-вторых, всегда может произойти нечто непредвиденное.

Неохотно, но он все-таки выделил Юэ еще пятьсот человек. Всего, как понял Юэ по тщательно скрываемым недомолвкам, обмену взглядами и прочим признакам, Ургах сейчас поднял на копье около пятидесяти тысяч воинов. Но, судя по некоторым признакам, на самом деле в Ургахе не менее чем стотысячное войско. Если князь выставит его против десяти тысяч варваров, он будет выглядеть смешно, Юэ понимал это.

Уже перед самым выступлением к нему подбежал запыхавшийся Шанти. В руках он сжимал сложенный во много раз листок. Печать Юэ узнал сразу. Он жадно впился в лист, ощупывая его: возможно, это послание тоже «с секретом». Почерком Бастэ на листе было начертано:

Там, где Падме заплакал, как говорят,

Все, что кажется ясным, становится темным.

Все, что ложью покажется, – правда.

Если солнце увидишь перед собой,

Обернись – за спиною оно…

Это было старинное стихотворение из поэмы «Любовный напиток из Ургаха», написанной сто пятьдесят осеней назад и с тех пор неоднократно разыгрываемой в театральных представлениях. По его сюжету героиня чуть не вышла по ошибке замуж за богатого сановника, очарованная изысканными посланиями, которые на самом деле писал находящийся в ее свите переодетый принц. Юэ похолодел. Ему уже не было нужды читать зашифрованное послание, нанесенное вначале. Бастэ нашел способ сразу дать ему понять то, что хотел: планы поменялись, и ему следует обернуться и поддерживать того, кого он считал необходимым уничтожить. Правящего князя.

Юэ почувствовал, что, несмотря на холод, покрывается липким потом. То, что он еще утром считал своим преимуществом – численный перевес врага, – становился угрозой. Он лихорадочно пытался себе представить, как ему следует известить Гуй Бо.

Воины в полном боевом построении ждали его во дворе. Юэ уже плюнул на куаньлинские церемонии и приказал им всем поутру натереться жиром, как это делают местные монахи и крестьяне. По крайней мере лицо не так жгло ветром. Юэ вскочил на коня, суеверно стараясь не наступить на собственную тень: это считалось плохой приметой. На душе у него было скверно. Если уж ему придется умереть, хотелось бы знать за что.

Они выехали под рев куаньлинских труб, породивших в горах долгое эхо. Юэ поглядывал на ослепительное солнце: он на какое-то время запретил себе думать о послании Бастэ и его последствиях. Ему необходимо успокоиться, так как Юэ знал за собой недостаток – излишнюю торопливость, ведущую к неоправданным решениям. Сейчас он командует не одной сотней, а пятьюдесятью. И даже больше.

Месяц Инея в Ургахе принес в горы настоящие метели, прошедшие несколько дней назад и завалившие снегом дороги.

«Для настоящих лавин еще рано, – сказал ему напоследок настоятель, щурясь на солнце, горевшее в сиреневом небе белым холодным огнем. – В ближайшие дни будет холодно и ясно».

Юэ прислушивался к тому, как хрустит под копытами снег – мелкий, жесткий, вовсе не похожий на мягкие белые хлопья, каким он представлял снег в Нижнем Утуне, ежился от резкого ветра под своими мехами и думал о том, скольким из них предстоит умереть.

Внизу кипела смерть. Юэ, нервно кусая губы, уже давно бросил притворяться невозмутимым. Ему, как командующему, полагалось следить из неприступного укрытия (то есть из шатра на небольшом скалистом выступе, к которому вела вырубленная в скале узкая лесенка), однако больше всего он бы сейчас хотел оказаться там, внизу, вместе с теми, кто сейчас приносил ему победу… Или поражение. Однако куаньлинский устав запрещал военачальникам принимать участие в бою. И ему оставалось смотреть… и отдавать приказы сигнальщикам.

На узкой, прижавшейся к боку горы дороге убивали друг друга двадцать тысяч человек. Гуй Бо и его люди, против ожиданий, оказались не на передовой, а замыкающими. Однако с горы, где расположилась ставка Юэ, его сигналы могли видеть все, кто находился внизу. В этом и состоял его план, когда он два дня, обдирая кожу на руках, обследовал местность. И его тактика сработала!

В шеренгу на дороге в самой узкой точке перевала, где он наметил место боя, могли поместиться только двадцать человек. Это было и преимуществом, и недостатком одновременно. Их тактика была разработана Юэ и Шанти до мелочей. Две сотни лучников с полными колчанами выслали степнякам навстречу тучу стрел. В первый момент боя варвары явно растерялись: видимо, они никак не рассчитывали, что куаньлины встретят их стрелами. Лошади степняков и они сами судорожно заметались по узкой плошадке, сминая свои и куаньлинские ряды. Юэ понял свой промах, только когда увидел, как люди бессмысленными грудами срываются в обледенелую пропасть: варвары были на лошадях. Все. У них вообще не было пехоты. Поэтому после первых трех-четырех залпов они легко врубились в ряды его лучников, размахивая мечами и ужасающего вида пращами – шипованными железными шарами на короткой цепи. Такой удар валил с ног коня со всадником, а легковооруженных пехотинцев косил целыми рядами. Над ущельем повисли вопли ужаса.

Позади лучников всадников он и Шанти построили по десять. Увидев, что маневр не удался, Юэ отдал сигнал – и лучники начали отступать в середину расступившегося строя, а на освободившееся место рвались всадники Шанти. Теперь бой закипел всерьез, и Юэ впервые увидел, как бьются степные варвары. А бились они, как оказалось, очень впечатляюще. В ближнем бою куаньлины с ними равняться не могли: они кололи, рубили, метали копья, пращи и дротики и, даже упав под копыта коней, продолжали драться. Юэ видел, как один воин, сброшенный с коня, одним ударом закованного в броню кулака свалил одного всадника, зацепил другого и, обхватив обезумевшегося коня за шею, сам сорвался вместе с ним. Даже их кони грызлись, лягались и вставали на дыбы, норовя скинуть противника в пропасть. Юэ чувствовал, как у него на затылке шевелятся волосы от ужасающей красоты разворачивающегося внизу зрелища.

Юэ с трудом оторвал глаза от кипевшего боя и посмотрел на длинную ржаво-серую ленту въехавших на перевал степняков. Не меньше десяти тысяч воинов, а то и больше. И только в самом хвосте видны ярко-алые флагштоки, какие носят куаньлины. Молодец Гуй Бо, нашел способ выглядеть иначе. Он отдал приказ и его сигнальщики заработали флажками, оборотясь к отряду Гуй Бо. Заревели трубы, привлекая внимание. На какое-то время и бой внизу приутих – все силились осознать, что происходит. Кроме Шанти, которого – одного из всех! – Юэ посчитал нужным посвятить в свой план. Он ведь знал, что его сотни примут основной удар, – пусть хотя бы знают, что умирают не зря, что там, за спинами врагов, есть поддержка. По правде говоря, на тот момент он вообще не был уверен, будет ли она – или они с Гуй Бо в неразберихе боя начнут убивать друг друга.

Красные флажки заволновались, и люди Гуй Бо ударили в спину степнякам. Послышались вопли недоумения и ужаса. Ряды рыже-серых спин заволновались, новые фигурки коней и людей полетели в пропасть, запоздало молотя копытами. К сожалению, сверху нельзя было кидать камни – можно было вызвать обвал, который сметет всех. Юэ расхаживал над пропастью, где кипело людское море, грыз ногти и ждал.

Два десятка воинов, пыхтя, втаскивали наверх тюки с шерстью. В обычном бою это было бы жалкой уловкой, но (Юэ криво усмехнулся, вспоминая свой первый бой) иногда и старые тряпки являются преимуществом. Он попробует использовать и здесь тот же трюк. По его сигналу тюки с шерстью подожгли и сбросили вниз, стараясь попасть в середину сгрудившихся на узкой тропе варваров. Как он и ожидал, горящая шерсть, помимо дыма, напугала лошадей и некоторые из них, обезумев, прыгали прямо в пропасть, увлекая за собой остальных. Юэ видел запрокинутые вверх лица, поднятые в бессильной злобе кулаки. Однако ни один из них не смог бы достать сюда стрелой. Впрочем, как и они сами – иначе бы он выставил здесь лучников. Тюки продолжали поджигать и сбрасывать. В воздухе повисла едкая вонь, ущелье заволокло дымом и Юэ уже почти ничего не различал.

Ему пришлось дать команду прекратить, и, когда дым слегка рассеялся, он увидел, что варвары лезут вперед с прежним остервенением. Многие из них обмотали тряпками морды лошадей и те повиновались коленям всадников вслепую. Они напоминали Юэ крыс, карабкающихся на стену от наводнения, – страшных своей целеустремленностью, которую ничто не может поколебать. Юэ мрачно сдвинул брови. У него остался в запасе всего один трюк, чтобы переломить направленность битвы. Как известно, бой происходит в умах людей. Он кивнул жрецам.

Этих двоих настоятель школы отпустил с ним в последний момент. Юэ вообще сильно удивило, что князь не воспользовался огромными колдовскими возможностями Ургаха, но он не осмелился спросить настоятеля об этом. Еще сильнее он удивился легкости, с которой настоятель отпустил с ним послушников.

Хм… поначалу удивило. Потому что несколько позже он увидел, что ему в помощь отправили… двух подростков, тощих и нескладных. Однако… разве он смог бы кому-то пожаловаться?

И вот теперь юные жрецы стояли босыми пятками на обледенелом камне и пели свои заунывные то ли заклинания, то ли песни. Юэ видел их бритые затылки, торчащие уши, блестящие от масла, худые руки без признаков мускулов, полагающихся мужчине, и испытывал стыд. Наверное, ему не следовало выставлять этих мальчиков. Вне зависимости от результата его засмеют. Вот только… если это поможет спасти хотя бы одну жизнь из тех, что обрываются там, внизу, он – вытерпит.

Один из мальчиков что-то гортанно выкрикнул и замер. Юэ рассмотрел, что мальчик держит на ладони странную пугающего вида тварюшку с перепончатыми крыльями, мордочкой напоминающей безносый череп и острыми иглами зубов. Тварюшка шипела и трепыхалась. Мальчик подбросил ее, снова что-то выкрикнув. Через мгновение небо взорвалось пронзительным писком и потемнело от хлопающих перепончатых крыльев. У Юэ заложило уши от смеси отвращения и восторга: мальчики-жрецы, которым он велел напугать лошадей чем угодно, кроме камней и громких звуков (которые вместе со звуками боя могли тоже вызвать обвал), сотворили на его глазах настоящее чудо! По знаку тощих рук зверьки выстроились в черную ленту и ринулись вниз.

Ущелье сотряс стон ужаса. Юэ и сам видел летучих мышей, обитателей пещер, всего пару раз, а для выросших в степях воинов они и вовсе должны были показаться пугающими. Кроме того, ему довелось один раз в детстве видеть, что они делают с лошадьми: напуганные сотнями мельтешащих вокруг крылатых тел, оскаленными зубками и пронзительным писком, лошади потеряли управление. Даже те, у кого были замотаны морды, начали вставать на дыбы и приседать на задние ноги. Те же, кто пробовал отбиваться от фантомных зверьков, быстро поняли, что мечи и пращи не причиняют им вреда и испугались от этого еще больше. Сверху это выглядело как одна огромная визжащая куча, покрытая черным шевелящимся покрывалом. Зрелище вызывало инстинктивный страх и отвращение, какое бывает, когда видишь сплошь облепленный муравьями труп.

По тому, как черное пятно и крики начали смещаться назад, Юэ понял, что картина битвы переменилась. Теперь те, что рубились с сотнями Шанти (остался хоть кто нибудь в живых из этих сотен или в бой вступили другие хайбэ?), отбивались как-то вяло, зато половина оставшегося, сильно поредевшего войска, разворачивала коней, что-то в ужасе вопя. Они отступают!

Юэ преодолел соблазн продолжать зажимать варваров в клещи. Известно, что зверь, загнанный в угол, сражается с утроенной силой. Он дал сигнал Гуй Бо – отступать до выхода из ущелья на плоскогорье. Там, в засаде, он разместил тысячу ургашей. Правда, изначально это был совсем другой план. Юэ знал, что столицу защищают двадцать тысяч воинов, понимал, что на такой местности перевес в численности не играет решающей роли, и разместил ургашей позади на случай, если ему будет нужен отвлекающий маневр. Теперь он был очень рад, что такая мысль пришла ему в голову.

Ряды людей Гуй Бо редели – степняки прорубали себе дорогу не к богатству, а домой, на свободу, прочь от ургашских колдунов, и потому топтали и сминали куаньлинов (а иногда и своих), которые оступали недостаточно быстро. Куаньлины преследовали их, но не слишком рьяно – Юэ дал сигнал эвакуации раненых тем же путем, что был предусмотрен для отступления лучников. Но люди и кони продолжали падать в пропасть. Это напоминало бойню.

До выхода на плоскогорье добралось не больше половины степняков. Вырвавшись из глотки узкого ущелья, они развернулись в широкую ленту, погнав коней во весь опор… и тут на них ударили ургаши. Они залегли за невысокой каменной грядой, представлявшей собой идеальное место для лучников. И ургаши им воспользовались. Чтобы вырваться, варвары должны были промчаться вдоль этой гряды. Говорят, для дезертиров в древние времена использовали такую казнь, прогоняя их сквозь строй лучников.

Юэ всего так и не увидел. Он дал Гуй Бо приказ отступить – ургаши, не предупрежденные им, вполне могут начать стрелять по ним – и объединиться с основными силами. Его вдруг начало трясти, в тот самый момент, когда он понял, что выиграл битву за перевал Тэмчиут, битву, о которой в трех странах сложат легенды. Ему захотелось кричать от радости. Вместо этого он обнял за плечи своих невозмутимых маленьких помощников и принялся растирать им худые плечи.

– Ну, ребята, кажется, мы победили…

– Победили? Как это – победили? – Эхэ-Гэсэр недоуменно смотрел на гонца.

Он ждал, когда куаньлины проиграют битву за Тэмчиут. После этого, по его плану, Ригванапади ничего не останется, как отправить войско навстречу степнякам, объдинившимся с куаньлинами, и оставить столицу беззащитной для удара с тыла, который они подготовили. Как могли жалкие две-три тысячи ургашей, которых он дал Юэ, и его необученные куаньлинские неженки разбить больше пятнадцати тысяч закаленных воинов? Нет – предали куаньлины! Не стоило им доверять!

Это и было его настоящим планом – выманить войско из столицы навстречу куаньлинам и занять его, произведя переворот. Потом он, военачальник, всегда сможет объяснить людям, которые привыкли ему подчиняться, истинное положение вещей. А куаньлины наверняка полягут в неравном бою с войсками князя, сведя на нет все их хитроумные планы.

Горхона он отправил подальше – на Лханнский перевал. Там небольшой отряд варваров должен был устроить только отвлекающий маневр. Ему было важно, чтобы Горхона не было с князем – Эхэ-Гэсэр опасался жреца.

И теперь все пошло прахом! Эхэ-Гэсэр лихорадочно размышлял. Двадцать тысяч степных воинов, а также пять тысяч личной гвардии Эхэ-Гэсэра, встретившись на третьем перевале, быстро и спешно подошли к столице. Спустились в долину ночью и остановились на окраине большой рощи, которая скрывала войско от дозорных. Но уйти обратно незамеченными они уже не смогут. Точнее, ему, Эхэ-Гэсэру, не удастся скрыть свое предательство. Придется уйти со степняками в степи и ждать нового шанса, которого может и не представиться.

Даушкиваси и Унарипишти, заметив отъехавшего гонца, поспешили к нему. Они были посвящены в его план и улыбались от уха до уха. Глупцы!

А хотя… сейчас, несмотря на то, что юнцы привели почти вдвое меньше людей, чем обещали, у них все же есть шанс. Пока остатки тех, кто сражался у перевала Тэмчиут, подойдут, пройдет не меньше суток. Если атаковать прямо сейчас – они могут успеть, даже несмотря на предательство куаньлинов. И тогда уже он с удовольствием снимет их смазливому молоденькому командиру голову. Собственноручно. Эхэ-Гэсэр почувствовал пробежавшую по позвоночнику волну удовольствия. Да, ситуация становится более рискованной, нежели это было им спланировано. Но пока это не катастрофа. Пока это просто… неприятность. Если он повернет назад сейчас, у него никогда больше не будет шанса застать Ригванапади врасплох. Сколько труда ему стоило уговорить Ригванапади не вмешивать жреческие школы и магию в эту войну! Но если он проиграет сейчас, кто знает, какие исчадия преисподней по приказу князя жрецы пустят по его следу… Сейчас!

Эхэ-Гэсэр мрачно кивнул своим мыслям и натянул на голову шлем. А принцы… принцев он и так готов пустить в расход в любой момент вместе с их разношерстным войском. Пусть ничего не знают.

Он поднял руку и его офицеры, изрядно нервничающие, подтянулись.

– Я получил известия с перевала Тэмчиут. Битва была очень тяжелой, и князь выслал туда подкрепление. Наш час настал. Мы должны атаковать немедленно.

– Может, подождать, пока войска князя отойдут подальше? – обеспокоенно спросил Даушкиваси.

– Немедленно! – Эхэ-Гэсэр пригвоздил принца тяжелым взглядом. – Иначе упустим время, и нас заметят. На стене стоят мои люди. Они оставят ворота открытыми. В столице осталось вдвое меньше воинов, чем нас. Наш шанс – быстрота. Мы должны немедленно атаковать княжеский дворец. Я знаю, где обычно прячется князь, и проведу вас прямо туда. А потом – потом придет ваше время!

– Йо-хо-о-о! – Степняки лавиной выкатились из рощи и ринулись к сверкающим белым стенам, окружавшим Йоднапанасат.

На стенах суетливо заметались крошечные фигурки всадников, над воротами повисла решетка… и застряла – скорее всего кто-то из оставленных им людей заклинил спусковой механизм. У ворот закипел бой – люди Эхэ-Гэсэра не давали стражникам закрыть массивные, обитые бронзой ворота в четыре человеческих роста высотой. Если они не успеют, взять их будет нелегко, и это даст Ригванапади лишнее время.

Первые степняки уже влетали в ворота, с седла рубили стражей. Кто-то наконец додумался выставить на стены лучников, но стрелы летели как-то неслаженно. Эхэ-Гэсэр знаком послал сотню людей на стену – выбить их оттуда. Половина степняков была уже внутри.

Он едва не застонал от бешенства, когда увидел, что, вместо того, чтобы напрямую лететь ко дворцу князя, многие варвары нарушили приказ и рассыпались по улицам, догоняя в ужасе разбегающихся ургашей, отковыривая позолоченные пластины храмовых украшений. Кое-где уже поднимались в сиреневое небо струйки дыма будущих пожарищ. О, все демоны ада, этот сигнал ему вовсе некстати. Вот что значит сражаться с чужим, необученным войском! Эхэ-Гэсэр прошипел скакавшим рядом принцам:

– И это ваши доблестные воины? Просто банда грабителей!

– Эта банда вошла все же в Йоднапанасат. – Унарипишти норовисто вскинул голову, ноздри его раздувались.

– Щенок! – не помня себя, заорал Эхэ-Гэсэр. – Из-за их глупости она может стать вашей могилой. Ты этого хотел? Мы должны любой ценой убить Ригванапади. А он в это самое время созывает магов! Магов! Если Горхон или его ведьма-сестра явятся сюда раньше, чем мы закончим, от вас может остаться один пепел!

Братья переглянулись и побледнели. И бросились подгонять разбегающихся воинов.

Гвардия Эхэ-Гэсэра уже вовсю теснила ошарашенных изменой княжеских стражников. Из казарм выбегали люди, пытались строиться – и падали убитыми под шипованными кистенями степняков. Однако их было достаточно много, чтобы сгруппироваться вокруг дворца. После первой растерянности ургашские бойцы наконец начали действовать слаженно. Атака варваров захлебывалась на ступенях дворца. Преимущества, которые давали лошади – быстрота и добавочная за счет инерции сила удара здесь терялись, гасли, а ургаши были выше ростом, сильнее и намного лучше обучены. Степняки начали нести сильные потери. Впрочем, пока еще было совершенно неясно, в чью сторону склонятся весы богов.

Эхэ-Гэсэр нашел принцев в толпе, где они укрывались за спинами рослых охранников, и потащил за собой.

– Сюда!

Он не был бы самим собой, если бы не обеспечил себе быстрый вход во дворец. Это был ход, которым он пришел убить Падварнапаса. Ригванапади тогда не интересовался подробностями операции. А зря. Подземный ход соединял дворцовую площадь с личными покоями правящего князя. Его отец по приказу князя построил его.

– С князем расправляйтесь сами, – прошипел Эхэ-Гэсэр на ухо Даушкиваси. – Я займусь его ведьмой-сестрой, если он призвал ее.

Он призвал. Ворвавшись в покои князя, Эхэ-Гэсэр заставил себя не видеть никого и ничего, кроме широко распахнутых глаз Ицхаль. Она стояла у окна, немного позади князя, наблюдавшего за ходом боя. Повернувшись, она вскрикнула, предупреждая брата, вытянула было руку… Но Эхэ-Гэсэр одним прыжком пересек комнату, резко дернул женщину за руку, вынуждая потерять равновесие, и несильно ударил в висок. Позже он ею займется. Пока она нужна ему живой. Дальнейшее будет зависеть от нее же.

Однако Ригванапади был, естественно, не один. В комнате находилось большинство царедворцев и два десятка монахов боевой секты школы Омман, которые немедленно ринулись на появлявшихся из лаза степняков. Кто-то благоразумно додумался заклинить дверь, за которой явно находились еще воины, охранявшие вход. Теперь они пытались по звукам понять, что происходит, и судорожно колотили в дверь.

Эхэ-Гэсэр понял, что проиграл. Монахи двигались просто с нечеловеческой скоростью, мягко и плавно, взлетая чуть ли не под потолок и обрушивая смертельные удары на противников, которые никак не могли взять в толк, как можно касанием руки убить вооруженного человека. У них оставался только один шанс. Даушкиваси и Унарипишти тоже поняли это.

– Сдавайся, братоубийца! – кричал кто-то из них, пытаясь достать князя. Однако Ригванапади довольно ловко увертывался, прикрываясь мечущимися людьми, драпировками, мебелью. Огромное золотое блюдо полетело через всю комнату и сшибло советника по сбору дани прямо под ноги нападающим. Раздался истошный визг. Эхэ-Гэсэр увидел, что через мгновение князь будет вынужден повернуться к нему спиной, скользнул на мягких ногах, нащупывая рукоять кинжала…

– Мой князь… – Метательный нож одного из монахов пробил ему артерию, и Эхэ-Гэсэр не успел даже сделать следующий шаг. Фонтан алой крови ударил в распорядителя церемоний, пытающегося сжаться в комок за спиной Ригванапади.

Унарипишти и Даушкиваси на мгновение застыли, и этого было достаточно: тонкие волосяные веревки сдернули их с ног, заставив судорожно хвататься за горло в попытке вдохнуть.

– Живыми. Брать живыми, – холодно обронил князь, стараясь невозмутимым тоном отвлечь внимание от своих трясущихся рук.

Кто-то скинул с двери засов, и в комнату ворвались стражники, быстро покончившие с теми, кто еще сражался, деловито дорезали раненых. Остальные варвары, поняв, что лаз – это ловушка, прокричали что-то своим и попятились в темноту. Несколько монахов двинулись за ними. Начальник личной охраны князя, глянув на лаз, упал на колени.

Ригванапади взмахнул так и не обагренным вражеской кровью мечом и с наслаждением снес ему голову. Кровь брызнула ему на лицо.

– Теперь я знаю, почему умер мой брат, – сказал он. – У него тоже был… неосведомленный начальник охраны.

Ицхаль приподнялась на полу, бессмысленно моргая. Ее длинные белые волосы тоже были заляпаны кровью.

– Видимо, у Эхэ-Гэсэра были планы насчет тебя, дорогая сестра. – Ригванапади, почувствовав, что непосредственная опасность миновала, теперь ощущал запоздалую ярость. – Если бы он сразу кинулся ко мне, мог бы и не промахнуться.

– Я ничего не знаю об этом, – пожала плечами Ицхаль, поднялась и подошла к окну, демонстируя полнейшее равнодушие. – На твоем месте я бы на это посмотрела, – добавила она какое-то время спустя.

Ригванапади, в суматохе забывший, что снаружи все еще идет бой, подскочил к окну. И вцепился руками в позолоченные ставни.

Внизу темнели тысячи серо-рыжих спин, на ступенях дворца вперемешку валялись трупы. Многоголосый вой поднимался к небесам. Должно быть, часть нападающих уже прорвалась во дворец, судя по тому, как мало оставалось его защитников. Как им это удалось?

– Давай! – Он рванул Ицхаль за руку. – Смети их! Уничтожь их всех!

– У меня нет такой силы. – Ицхаль покачала головой, словно к чему-то прислушиваясь. На самом деле сейчас она взвешивала, что последует за тем, если Ригванапади будет все-таки убит. Быть может, это будет для нее спасением?

Князь, тяжело дыша, переводил взгляд с нее на пленников, стоявших перед ним на коленях, с опущенными головами. «Тоже прикидывает, – пронеслось в голове у Ицхаль. – Убить их сейчас – сделать меня своей наследницей. Наследницей, за которую другие проделали всю работу. А убить меня тоже пока не решается…»

Палец князя ткнул в одного из жрецов.

– Где Горхон?

Монах послушно закрыл глаза, сосредотачиваясь. На его лбу вздулись жилы.

За дверями уже раздавался грохот и вопли: нападающие подбирались в третьему этажу.

– Смотрите! – закричала Ицхаль. Ее рука показывала на Усуль – Дорогу Молитв, которая сейчас – в который раз! – оправдала свое название. Потому что по ней текла темная людская река.

– Куаньлины, – выдохнул князь, разглядев опознавательные знаки, – пришли.

Какое-то время они, стоя плечом к плечу, затаив дыхание наблюдали, как всадники несутся вниз, к городу. Они еще были слишком далеко! Одновременно с этим их слух улавливал шумное дыхание и рев разъяренных людей за дверью. Схватка, похоже, кипела уже совсем близко. Кто-то из царедвордцев судорожно икал, затыкая рот цветастым рукавом. Ригванапади резко отвернулся от окна и влепил ему тяжелую пощечину.

– Жрецы! – выдохнула Ицхаль.

– Наконец-то! – Ригванапади подскочил к окну.

Несколько десятков жрецов в синих одеждах появились на дальней стороне плошади. И запели. Низкие, чудовищно низкие ноты слились со столь же чудовищно высокими, на грани визга. Гул нарастал, резонировал. В какой-то момент Ицхаль почувствовала, что сползает на пол, зажимая уши. С треском рассыпались стекла, и в комнату ворвался ледяной ветер. Звук ввинчивался в мозг, превращая его в кровавую кашу. Еще немного – и она не выдержит…

Звук оборвался с ударом гонга, после которого у нее перед глазами поплыли разноцветные пятна. Если такая реакция была у них, то что произошло с теми, на площади? Ицхаль подползла к окну и выглянула наружу. Ощущение было, что по площади прошел ураган – она была заполнена стенающими, повалившимися с седел, ползающими на четвереньках людьми. Правда, звуковая волна накрыла всех без разбора. Звуки схватки за дверью тоже затихли, сменившись стонами.

Они еще не успели подняться, как из храмов и проулков начали возникать монахи. Ицхаль узнала и коричневые рясы школы Гарда, и это наполнило ее гордостью, – уходя к князю, она никак не думала, что монахам придется вступить в бой. Многим сектам и школам вообще запрещалось причинять вред любым живым существам, а боевые секты были далеко не у каждой школы. Монахи вступили в бой, разноцветные рясы и бритые затылки замелькали в людской каше. Многие из них были вооружены только короткими пиками, заостренными на обоих концах, но скорость, с которой они ими размахивали, делала их эффективными даже против мечей и устрашающих шипованных палиц.

И тут подошли куаньлины. Первые из них тоже попали под звуковую волну и так же корчились рядом со своими врагами. Однако основная масса была слишком далеко и маневр монахов дал им необходимое время, чтобы добраться до столицы и принять бой. Степняки, очумело мотая головами, были вынуждены сражаться, но с них был сбит тот боевой настрой, тот шок, что позволяет с ревом прорубаться вперед, не думая об опасности и боли. Многие даже не защищались, и куаньлины с налету рубили их сотнями. Ицхаль никогда не видела столько смертей. Сейчас на залитой кровью площади громоздились целые кучи еще подергивающихся тел, отрубленных голов и конечностей, мертвые кони и куски обломанных панцирей.

Она услышала медленный выдох брата за спиной.

– Где Горхон? – рыкнул он на застывшего монаха.

– Здесь, – отвечал сам Горхон, появляясь из того лаза, по которому пришел Эхэ-Гэсэр. – Прошу меня простить. Я слишком поздно понял, что на Лханнском перевале нас ждали каких-то пятьсот воинов. Боюсь, перестарался… гм… и теперь по Лханнскому перевалу вряд ли кто-то когда-то проедет.

– Ты должен был предвидеть это. Предательство. – Ригванапади обвиняюще ткнул в труп Эхэ-Гэсэра.

Горхон равнодушно пожал плечами.

– А я и предвидел. Если вы помните, я предсказал вам победу. С неожиданным исходом.

– Но меня могли убить! – вскричал Ригванапади возмущенно.

– Кто? Эти щенки? – Горхон обвел пленников скучающим взглядом, подошел к каждому, заглянул в наполненные страхом глаза. – Боюсь, у них не было никаких шансов.

– Эхэ-Гэсэр чуть не убил меня, – упорствовал князь.

– Но ведь не убил? – Горхон поднял одну бровь. – А чувство опасности… так освежает!

«Его-то уж точно», – подумала Ицхаль, глядя в его лицо, на котором под бесстрастной маской легко могла различить бурлящее возбуждение.

Ригванапади начал остывать. Звуки за дверью затихли, а вот разбитое окно теперь не защищало от воплей на площади и ужасной смеси запахов крови и содержимого распоротых кишок. Ицхаль сглотнула – даже ее выдержка давала трещину.

– Поди открой дверь, – приказал князь Горхону. Жрец молча подчинился, распахнул дверь, легко, словно танцуя, отступил, давая затаившемуся за дверью степняку рассечь воздух тяжелой секирой, а потом быстрым движением ткнул его куда-то в район ямки на горле. Губы варвара округлились, секира выпала из рук, а из дыры в горле толчками начала выливаться кровь. Оттолкнув с дороги тело, Горхон оглянулся и сказал:

– Это последний, кто стоял на ногах. Остальных добить.

По его знаку монахи споро принялись за работу. Ручейки крови поползли по полу, сливаясь с уже подсыхающими липкими лужами.

По коридору раздался частый топот множества бегущих ног.

– Мой господин, – в покои князя ворвался Юэ, обвел взглядом присутствующих и дал быстрый знак удалиться сгрудившимся за его спиной куаньлинам, – вы живы!

– Заканчивайте там. – Ригванапади царственно махнул рукой в сторону окна.

– Мои… наши воины… уже практически закончили, – ровно сказал Юэ. И не сдвинулся с места.

– Предатели! Мерзкие куаньлинские крысы. – Один из пленников, трясясь, с ненавистью смотрел на Юэ, пытаясь вырваться из своих пут. Князь прищурился.

– Вот как?

– В этом и состоял наш план, – спокойно произнес Юэ, – Часть моего отряда под видом помощи проникла к варварам. И атаковала в нужный момент. Боюсь, что больше половины их погибло на перевале, мой господин.

«Ты смеешь сомневаться в нашей верности после того, как мы залили перевал Тэмчиут своей кровью?»

Ригванапади почувствовал опасные нотки в его голосе.

– Я беру назад свои слова, неосторожно сказанные в прошлый раз, – мягко сказал он. – Ты доказал, что посланные мне моим братом Шуань-ю воины достойны своего императора.

Юэ преклонил одно колено.

– Я рад, что мы смогли оказаться полезными тебе, государь. – Если в его голосе и была насмешка, то очень, очень тонкая.

– Ну что ж, тогда осталось покончить с этими самозваными наследниками, – еле сдерживая нетерпение, сказал князь. – Я хочу, чтобы казнь была мучительной и публичной. Чтобы ни один человек в Ургахе больше не мог подумать, что еще хоть один самозванец может выползти из какой-нибудь щели!

– И выползет, – засмеялся Даушкиваси разбитыми губами. Он уже понял, что умрет, и еще успел понять, что князя изъедают страх и подозрения. Терять ему было нечего.

– Да ну? – Взгляд князя резко сконцентрировался на пленнике.

– Я расскажу тебе об этом… в награду за легкую смерть, – прохрипел Даушкиваси.

Ицхаль почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног.

«Пусть он умрет прямо сейчас, – мысленно взмолилась она. – Умрет, не успев ничего сказать о моем сыне!»

Изо рта Даушкиваси вдруг хлынула кровь, он судорожно всхлипнул и затих.

– Что? Кто? К-то посмел? – заикаясь, завопил князь, подскакивая к пленнику.

Ицхаль спрятала в складках одежды трясущиеся руки. О Всемогущий Падме, она только что убила человека! Нарушила обеты! Проклятая кровь!

– Оставь его, он мертв. – Горхон подошел к князю и оторвал его от тела. – Думаю, стоит побеседовать со вторым. Спокойно, наедине…

Он не сомневался в том, что именно хотел сказать принц. И подумал, что стоит потянуть время.

– Я… я скажу, – закричал Унарипишти, бросаясь к князю, слова срывались с его языка как горошины. – Только не убивайте меня своими чарами! Там, в степях, мы видели… видели человека, похожего на нас. Его зовут Илуге, и он живет у джунгаров. У него… у него глаза такого цвета, как у нее!

Его палец вытянулся, показав на Ицхаль. Горхон вдруг встал совершенно прямо, стараясь незаметно отойти назад, князю за спину.

В комнате повисла мертвая тишина, было слышно, как внизу затихают звуки боя, сменяясь стонами сотен умирающих.

«Я никого больше не убью своим желанием, – думала Ицхаль, глядя на лицо брата, на котором проступала радость хозяина, заставшего наконец лису в курятнике. – Я – Ярлунга. И если это так, никто не сможет причинить мне вреда. Я найду выход».

– И кому же удалось тебя все-таки обрюхатить, дорогая сестра? – промурлыкал князь. – Да еще так давно, что твой ублюдок успел вырасти? За нарушение обета полагается смерть, ты ведь знаешь это? Даже высокое родство не спасет тебя. Князь ведь должен быть справедливым, не так ли?

Ицхаль молчала.

– Убить ее! – приказал князь, указывая на Ицхаль. Никто не двинулся. Ригванапади обвел окружающих бешеными глазами. – Я приказал – убить!

– Все знают, что будет с тем, кто убьет беременную женщину, – четко произнесла Ицхаль. – Мой брат Падварнапас тоже считал, что его не коснется проклятие богов.

«Если хочешь соврать убедительно – убеди себя в том, что это – правда. В конце концов, это и вправду могло бы произойти».

– Ч-что? – просипел Ригванапади, хватаясь за горло.

«С этими словами твоя смерть стоит у тебя за спиной», – холодно подумала Ицхаль, видя, как Горхон с совершенно каменным лицом делает еще один осторожный шаг назад. Теперь – наверняка.

Все застыли. В комнате повисло долгое молчание. А потом князь Ригванапади, чего никто от него не ожидал, развернулся с неожиданным проворством и вогнал Горхону в грудь узкий кинжал с изогнутой рукоятью.

Ицхаль никогда бы не подумала, что в этот момент будет так кричать.

Глава 15. Право поединка

Илуге никогда не думал, что, вернувшись, он будет чувствовать себя настолько плохо. Не из-за раны, нет. Раны его действительно начали заживать: ужасные синяки побледнели, потом превратились в слабые желтоватые пятна, а потом исчезли вовсе в те сроки, в какие обычно заживают у обычных людей. Рука, хоть и заживала плохо, все же потеряла свой вызывающий тошноту вид, и раны на ней затянулись свежими розовыми шрамами.

Он чувствовал себя пустым, не настоящим. Бесполезным, как старый трухлявый пень или обломанная рукоять когда-то прекрасного меча.

Косхи отпустили Илуге. Провожая их, он лопатками чувствовал их взгляды. Так смотрят на тех, кто не просто обманул или предал. На тех, кто отнял надежду.

И ладно бы он мог, как прежде, отгородиться от них стеной непонимания. А он и сам себя так чувствовал.

Радостная встреча, которую ему приготовили близкие, обернулась еще одним праздником, который он отнял. Глядя на его застывшее, силящееся улыбнуться лицо, Янира силилась найти там своего самого близкого человека – и находила незнакомца. Илуге сводил с ума ее просящий взгляд.

И, конечно, следом за ним приехала Элира. Когда беловолосая ургашка и ее спутники пересекли границу и раскинули свою палатку рядом с юртой Илуге, это не могло не пройти незамеченным. Каждый норовил хоть одним глазком посмотреть на нее. Жрица оставалась невозмутимой. Теперь он попросту не мог зайти в свою юрту, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь (а на Яниру он теперь просто смотреть не мог, не зная, как ей сказать, и, чем дольше тянул, тем хуже ему становилось).

Йом Тыгыз отшумел. Баргузен был посвящен в воины и почти сразу поставил по соседству юрту, которую Илуге подарил ему по этому случаю. Правда, сам он все равно постоянно пропадал у них. Илуге и радовался за друга, и избегал его, оттягивая второй из неизбежных разговоров. Много времени проводил с Элирой, доведя Нарьяну до вспышки бешенства, пока мягко не объяснил ей, что жрицы принимают обет не только безбрачия, но и воздержания.

У них в юрте теперь постоянно толклись люди, особенно когда дошли слухи об ургашской знахарке. Джунгары других родов так часто взялись посещать родственников на Уйгуль, что это наводило на разные мысли. Илуге старался сторониться ханской юрты, где раньше так часто бывал.

В эти дни он еще больше сблизился с Чиркеном, несмотря на былую неприязнь: наверное, он как никто понимал, что, вернувшись, чувствует юный военный вождь.

Марух оказывал наследнику Темрика все подобающие почести, уважительно выслушивал на советах, но чувствовалось, что горган следит за юношей как лиса, подстерегающая заспавшегося тарбагана. Чиркен приходил к Элире, садился перед палаткой и сам, безо всякого напоминания принимался ей помогать. Иногда они могли просидеть целый вечер, словом не перемолвившись. Элира не мешала им молчать.

Илуге новый хан предпочел не заметить, словно бы не зная об обещанной тому награде. А самому ему напомнить об уговоре и потребовать Аргола мешала гордость. И не до того ему было. Даже Аргол – как недавно он был готов умереть ради обладания им! – отошел на задний план.

Его мир перевернулся год назад, а теперь перевернулся еще раз, ничего не оставив: ни цели, ни средств, чтобы ее достичь. Оказалось, его место не здесь и когда-нибудь неведомые горы Ургаха позовут его. Оказалось, женщина, погибшая за него, месть за которую столько лет была его единственной целью, не его мать. Оказалось, ему предназначено уйти, оставив степь и все, что ему дорого. Уйти на встречу с матерью, которой никогда не видел, оставив всех? Уйти, оставив все так, как оно было – и навсегда унести в памяти ранящее воспоминание о погибшей за него женщине? Или все-таки остаться – отпустив ни с чем ургашскую жрицу и навсегда перерезав последнюю призрачную нить, еще протянутую между ними?

Мысли Илуге крутились по кругу, как листья, затянутые в водоворот. Кто он? Куда приведет его причудливый путь, который ему предназначен?

Наконец он все же собрался с духом. Попросил Элиру поприсутствовать при разговоре. Говорил долго, запинался и краснел, как мальчишка. К его удивлению и великому облегчению, Янира не залилась слезами.

– Так ты, значит, ургашский принц? Как те… которые приезжали. Те, что ушли в Ургах в месяц Узрат.

– Вроде как. – Илуге пожал плечами. У него как-то все это до сих пор не укладывалось в голове.

– И я не твоя сестра? – повторила Янира, скорее зло, чем горестно. – Кто же моя мать тогда?

– В нашей школе была жрица по имени Лосса, – задумчиво проговорила Элира, глядя на девушку. – Я тогда была совсем маленькой, но помню ее. Она была правой рукой Церген Тумгор, старой Верховной жрицы. Потом она исчезла, и никто не знал куда. Нам сказали, она умерла.

– Так я тоже ургашка? – Янира подняла брови.

– Как минимум наполовину, – кивнула Элира. – Посмотри, какого разреза у тебя глаза. И какого цвета. Ресницы, скулы, форма головы. Ты одна из нас, хотя, как и Илуге, рождена в нарушение обета.

– Ой! – Янира совсем по-детски поднесла ладошку ко рту. – Я, получается, целый год живу в юрте с двумя… не братьями! Кто меня теперь замуж-то возьмет!

– У меня твоих женихов уже очередь выстроилась, – буркнул Илуге. – Тоже мне!

– Да? – Янира сплела на груди руки. – И кто же? А почему ты об этом до сих пор молчал?

– Нашла время это обсуждать! – Илуге разозлился.

– А ты на меня не кричи, – вспылила Янира. – Я тебе, как выяснилось, и не сестра вовсе!

– Тьфу! – в сердцах сплюнул Илуге. – Я тебе все сказал. Дальше что будешь делать – сама решай.

– И буду! – Девчонка упрямо мотнула головой.

– Янира, кстати, тоже ургашское имя. Означает «Открывающая Врата», – невозмутимо сказала Элира, скрывая улыбку.

– Какие еще Врата? – обиделась Янира.

– Врата Солнца – так мы называем рассвет, – улыбнулась жрица, – можно еще перевести его как «Встречающая Рассвет».

После этого между ним и Янирой как кошка пробежала. Янира дулась неизвестно на что, а Илуге старался куда-нибудь деться от нее подальше. Впрочем, продолжалось это недолго. Потом все заслонило известие о битве на перевале Тэмчиут, когда вернулись меньше трех тысяч воинов, из которых в основном состоял ударный отряд. Еще несколькими днями позже, оборванные, раненые, обмороженные, начали возвращаться свидетели резни в Йоднапанасат, и от их рассказов кровь стыла в жилах. Больше двадцати тысяч воинов ушли в Ургах и не вернулись.

По всей степи прокатился стон горя и бессильной ярости. Слово «ургаш» начали произносить как ругательство. Илуге начал опасаться за Элиру и даже за себя. Сейчас, в эти черные дни, даже джунгары стали коситься на его волосы с неприязнью. Хотя из них-то, благодаря мудрости Темрика, никто не пострадал. Вспоминал ли теперь кто-нибудь из тех, кто тогда был в этом шатре и громче всех убеждал присоедениться к походу, что именно голос Илуге склонил чашу весов старого хана? Даже если и вспоминал – вряд ли был ему, Илуге, благодарен. Вместо благодарности в таких случаях люди почему-то больше склонны испытывать ярость.

Впрочем, Элира и сама забеспокоилась. Пошепталась о чем-то со своими бритоголовыми, и один из них однажды исчез так незаметно, как только они и могли.

– Я отправила его за новостями в монастырь, – пояснила Элира. – Я должна знать, что моя госпожа не оставила новых приказаний.

– Но ты же можешь мысли читать, – удивился Илуге. – Почему ты не сделаешь этого сейчас, когда время так дорого?

– Потому что магия оставляет ясный след, и по этому следу мы можем быть обнаружены, – глухо ответила Элира. – Я буду использовать ее только тогда, когда не останется иного выхода. Запомни это.

– Кого мне бояться? Этого своего дядю? – пожал плечами Илуге. – По-моему, ты преувеличиваешь.

– Трон князей Ургаха – это сила и власть, которой ты не желаешь лишь потому, что не в состоянии представить их себе, – ответила Элира. – Но это не значит, что они не привлекают других. Кстати, я почти уверена, что та девушка, в которую попала стрела, – ты рассказывал мне, помнишь? – так вот, целились не в нее, а в тебя. А помнишь ли ты, что как раз в это время у джунгаров были ургашские гости?

– Не может быть! – выдохнул Илуге, прокручивая в голове прошедшие события. А он-то подозревал Джэгэ и Чиркена! – Они не могли знать, кто я. Может быть, я показался им похожим на них самих – но ведь это все?

– Для людей, в жилах которых течет кровь князей Ургаха, этого достаточно, – возразила Элира.

– Я в это не верю. – Илуге покачал головой.

Недавно в степи выпал снег, и теперь они чаще сидели у Элиры в палатке, наслаждаясь теплом без дыма, которое давала диковинная переносная глиняная печка, собранная по зиме. Вдалеке коротко завыла собака. Ничего особенного, Илуге даже ухом не повел – к вечеру они часто брешут. Однако Элира резко насторожилась, вслушиваясь. Ее глаза вдруг стали огромными:

– Мне может, конечно, только показаться, но… если вдруг начнет происходить что-то необычное, беги со всех ног. Туда, где никто не знает тебя ни в лицо, ни по имени. Иначе они найдут тебя.

– Кто найдет? – Илуге поразила произошедшая с ней перемена. Она по-настоящему испугалась.

– Они знают – кто. Они знают – где. Иначе бы их здесь не было, я была предельно осторожна, – продолжала она торопливо. – Это значит, что они добрались до твоей матери.

– Объясни же наконец! – взмолился Илуге.

– Потом. Если останусь жива. – Элира поднялась и говорила все быстрее. Ему показалось – или вой повторился? – А теперь уходи немедленно. И предупреди, чтобы никто не смел произнести вслух твое имя.

– А ты?

– Я остаюсь.

– Я тебя не оставлю! – В мозгу Илуге вспыхнула картинка из детства: длинное белое одеяние, белые волосы и кровь, расцветающая на ткани алым цветком.

– Ты мне будешь только мешать, – сказала жрица, и от ее взгляда Илуге бросило в дрожь.

Он послушно попятился и осторожно вернулся к юрте. Ему показалось – или рядом с палаткой Элиры мелькнула какая-то длинная, стелющаяся по земле тень?

Нащупав меч, он осторожно присел в углу, не сводя глаз со входа, готовый броситься на любого, кто войдет. Ожидание показалось бесконечным.

Вдруг раздался громкий хлопок и, казалось, сквозь каждую щель в юрту снаружи ударил белый ослепительный свет. Высокий протяжный вой потонул в нарастающем грохоте. Янира и Нарьяна проснулись.

– Илу… – начала было Нарьяна, но рука Илуге закрыла ей рот, отбросила обратно в постель. Он подгреб под себя и Яниру, упал на них сверху, закрывая своим телом. Земля тряслась. Бьющий в щели свет теперь стал неровным, словно в нем извивались какие-то гигантские змеи. Потом все стихло, и довольно долго они лежали, не смея дышать, в густой, пахнущей почему-то грозой тишине.

– Это я. – Элира предусмотрительно назвала себя, прежде чем войти, так как у входа ее встретили три клинка.

Жрица не выглядела раненой, но, казалось, разом постарела на несколько лет. В углах рта залегли угрюмые морщины, руки тряслись.

– Ч-то… это было? – осмелилась спросить Янира.

– Мне больше нельзя здесь оставаться, – глядя на Илуге, сказала жрица. – Они нашли меня, и мне пришлось применить магию. Это были гхи. Они не знают устали и будут преследовать меня, пока не убьют.

– Кто это такие – гхи?

– В Ургахе есть одна очень малочисленная тайная секта, существующая с незапамятных времен. Они поклоняются горным демонам, чье предназначение – убивать все живое. Ее послушники служат не своей жизнью, как большинство монахов в Ургахе, но своей смертью.

– Как это? – удивилась Нарьяна, невольно поежившись.

– В момент посвящения послушника убивают на алтаре, – ровно ответила Элира. – Однако с помощью специальных заклинаний его душу связывают вместо тела… с каким-нибудь магическим предметом и придают ей особые свойства. Душа сохраняет память тела, а послушников тренируют для убийства. Предназначение гхи – убивать по приказу своего настоятеля. Князья Ургаха иногда, очень редко, прибегали к помощи гхи.

– Армия воинов-призраков? – переспросил Илуге. – Это воистину… устрашающий союзник…

– В уплату они всегда требуют детей – мальчиков, – чтобы превратить их в гхи. Обращаться к ним равносильно детоубийству, – отрезала жрица.

– Как тебе удалось с ними справиться?

– Гхи не едят, не пьют, не знают устали и могут передвигаться по воздуху. Однако, как и все порождения тьмы, они не выносят яркого света. Я их ослепила. Но это ненадолго.

Илуге с опаской глянул туда, где сквозь полог юрты просвечивала темнота.

– Они… вернутся?

– Свет, созданный мной, причинил им боль… ранил их. – Она говорила все более неохотно. – Однако убить их этим мне не хватило силы. Сейчас они вынуждены вернуться к своим «телам» и пройти обряд, который возвратит им… целостность. После этого они вернутся.

– Они могут убить еще кого-нибудь? – с откровенным страхом спросила Янира.

– Гхи посылают, точно определив их жертву. Они не видят так, как видят люди, и не мыслят, как люди. Они идут по следу своей жертвы, подобно волкам, улавливая ее магический запах. Ничто более не интересует их.

– А кто… их жертва? – решился спросить Илуге.

– Скорее всего я, – пожала плечами Элира. – Они могли послать их за тобой, но никто не может передать им твое «описание». Только имя. – Она помедлила. – Кроме меня. Если они… доберутся до меня, они смогут его у меня получить.

– Каким образом?

Элира нехорошо улыбнулась.

– Тебе лучше не знать каким, – после длинной паузы она добавила: – И мне тоже.

Воцарилось долгое тревожное молчание. Обе девушки невольно придвинулись друг к другу.

– Илу!.. – В юрту влетел Баргузен, встрепанный, с незавязанными ремешками на сапогах.

– Молчи! – прошипел Илуге. – Не произноси наших имен!

– Что это было? Совсем рядом? Ты видел? В становище переполох – никто не может объяснить, что происходит?

– Потом, – раздраженно отмахнулся Илуге. Он видел, как по лицу жрицы пробегают, словно рябь по воде, какие-то странные чувства.

– Что-то еще? – осторожно спросил он.

– Я думаю… Утром мы получим ответ, – загадочно сказала она и неслышно вышла.

…Ночь они провели, поминутно просыпаясь, вскакивая и заново будя друг друга. В глазах обеих женщин читался откровенный страх, несмотря на то, что обе храбрились и не снимали рук с рукояти своих мечей. Баргузен, посерьезнев после разъяснений, которые из них вытянул, тоже изо всех сил боролся со страхом. Илуге же чувствовал себя очень странно: словно холодный воздух из щели, он чувствовал вокруг себя сгущающееся дыхание смерти. «Трещина расширяется», – сказала Элира. Орхой Великий покинул их, но Илуге чувствовал, что если не в его теле, то в его душе осталась какая-то еле заметная щель, из которой сейчас тянуло этим холодом.

Утром в становище пришел на взмыленном коне посланный Элирой бритоголовый монах – и мир Илуге перевернулся в очередной раз. Но на этот раз – до основания.

– Они посадили ее в клетку на дворцовой площади? – не в силах поверить, повторял он. – Без одежды, питья и еды? За что?

– Она нарушила обет. В школе Гарда жрицы приносят обет целомудрия, – от этих слов Элиры у него внутри все завязалось в узел.

– То есть… князю стало известно, что Ицхаль Тумгор… моя мать… про меня, – невнятно проговорил Илуге. Каково это – даже еще не обретя матери, узнать, что стал причиной ее смерти?

– Да. Монастырь сожжен. Настоятельница совершила самоубийство, чтобы не выдать нас. Она оставила мне сообщение в заранее уговоренном тайнике. Судя по всему, обо всем стало известно после боя у перевала Тэмчиут.

– Значит, эти ургаши действительно узнали меня… – прошептал Илуге.

– Может быть, она еще жива? – дрожащим голосом спросила Янира. – Может быть, ее еще можно спасти?

– С того дня прошло уже двадцать дней. – Слова Элиры падали, как камни.

– Она мертва, – безнадежно сказал Илуге. В горле застрял комок.

– Твоя мать туммо – обладающая внутренним огнем. – Жрица старалась говорить отчетливо, но Илуге видел, как побелели ее сплетенные в замок пальцы. – Она может находиться на холоде… долго. Никто не знает, насколько долго. – Она предупреждающе подняла руку, увидев вспыхнувшую в его глазах надежду.

– Тогда я должен идти за ней. – Это не было вопросом.

– Ты можешь погибнуть за то, что уже не будет иметь смысла, – проронила ургашка. Но Илуге уже понял, что она пойдет с ним.

– Я пойду с тобой! – Баргузен вскочил.

– И я тоже! – одновременно выкрикнули обе девушки. Илуге ожег обеих сердитым взглядом.

– Одному тебе не справиться. – Жрица словно что-то прокручивала в голове. – Нужны… воины… двадцать… тридцать… да, тридцати будет достаточно. И столько же запасных лошадей. Но даже с этим шанс у нас слишком маленький. Ты должен действительно подумать, стоит ли брать с собой людей на верную гибель, и самому лезть в расставленную князем ловушку. А это, несомненно, ловушка.

– Мы теряем время.

– Да пребудет с тобой Волк, хан! – Илуге не без труда выговорил это приветствие, переступая порог ханской юрты и склоняя голову перед незнакомым человеком. Воин, убивший Джэгэ, симпатии в нем не вызывал. Без сомнений, что это был честный бой, в котором Джэгэ проиграл: Марух ростом был лишь чуть ниже Илуге и, несомненно, шире в плечах. Под его одеждой угадывались литые мышцы бойца, поза была расслабленной, как у сытого хищника. Выражением глаз он чем-то неуловимо напомнил ему Тулуя.

– Что у тебя за дело, ургаш? – неприветливо спросил хан. Он, конечно, понимал, с чем пришел Илуге.

– Ты отказал в моей просьбе Чиркену, – медленно проговорил Илуге. – Теперь я пришел просить сам.

– Я отказал своему военному вождю. – Марух улыбнулся. Казалось, его все это слегка забавляет. – Почему же ты думаешь, что я изменю свое слово?

– Потому что речь идет о моей матери. – Илуге уже понял, что его ждет, и только из последних сил пытался сдержать слепую и огромную ярость, застилающую ему глаза. – Я прошу дать мне всего тридцать воинов, и только тех, кто согласится пойти со мной добровольно.

– Не повторяйся. – Марух брезгливо дернул губой. – Решение Темрика не идти в Ургах было верным, и теперь джунгарские женщины не оплакивают, как по всей степи, своих сыновей и мужей. А ведь принцы предлагали богатую добычу. Что можешь предложить им ты?

– Ничего, – честно ответил Илуге. – Мы можем только попытаться спасти одну женщину.

– Я, хан, должен думать о племени, – улыбаясь все шире, говорил Марух. – Почему мои воины должны умирать за неизвестную ургашку? Твоя просьба глупа. И отошли свою беловолосую колдунью – ее вопли распугали всех лошадей.

Илуге стиснул зубы.

– Я должен за ней поехать. В одиночку мне туда не пробраться.

– Ты забыл, что и ты не должен покидать племя без согласия главы рода… или самого хана, если у тебя его нет. А я тебя не отпускал. – Марух слегка пошевелил пальцами, словно в задумчивости. – За неисполнение воли хана полагается смерть. В конце концов, ты ведь ни разу ее не видел. Твоя ли она мать – или тебе наплели сказок, которым слишком хочется верить бывшему рабу?

– Я просил Крова и Крови и был принят. Я не раб. – Илуге надеялся, что его голос все-таки не дрожит. Его мышцы были напряжены до боли.

– Да, – хан подбадривающе развернул ладони, – ты воин. А воин обязан повиноваться своему хану. Теперь иди. Ты утомил меня. – Марух смотрел на него в упор, готовый крикнуть своих горганов в любую минуту.

Илуге встал. Вся ярость, вся боль куда-то ушли. Так с ним бывало, когда он действительно принимал решение. Единственное из возможных. Он тоже улыбнулся, наклоняя голову в почтительном поклоне.

Удивленный этой внезапной переменой, Марух заинтересованно приподнял брови.

– Я обрадован твоей… дисциплиной, ургаш. Именно так следует служить хану.

И он милостиво кивнул. В этот момент Илуге не спеша снял шапку, ухватил на затылке прядь своих волос, скрутил в узел. Недавно отросшие волосы были слишком короткими, и он срезал их широким, неровным клоком.

– Хану следует повиноваться. Для меня моя мать стоит того, чтобы умереть за нее, – ответил Илуге. – А для тебя, великий хан?

– Ты вызываешь меня на поединок? – взревел Марух, побагровев. Он этого никак не ожидал.

– Да. Прямо сейчас. Время дорого. – С этими словами Илуге вышел из ханской юрты, показал ошарашенным стражникам завязанную в узел прядь своих волос – Знак Поединка, и насадил их на копье с ханским бунчуком, развевавшимся перед юртой.

– Этому не бывать! – ревел разъяренный Марух за его спиной. – Джунгары не примут иноземца!

– Если ты откажешься от поединка, я первый назову тебя трусом, – громко сказал Илуге. Он был абсолютно, неестественно спокоен – только лица людей и предметы вдруг стали какими-то резкими, волна тончайших запахов и звуков ударила в него.

Марух выбежал из юрты в тот момент, когда Илуге резким ударом в шею сшиб стражника, пытавшегося его задержать, и снял с перекладины на бунчуке огромный сигнальный рог. Низкий, хриплый рев завибрировал в морозном воздухе. Со всех сторон начали появляться воины, женщины, дети – рог служил знаком важного события и в последнее время стал символом тревожных перемен.

– Ах ты, щенок! – заорал Марух, окончательно выйдя из себя. – Хочешь Поединка – будет тебе Поединок! Расчистить место! Онхотоя сюда! Живо!

К тому моменту, как расчистили место, собрались почти все. Илуге знал, почему так злится хан, – не так давно большая часть родовитых горган-джунгаров, поддерживавших Маруха, откочевала, посчитав, что он достаточно упрочил свое положение. Люди вокруг молчали настороженно и недобро.

Марух поднял руку и постарался говорить медленно и звучно, как подобает его сану:

– Слушайте меня, люди Волка! По законам, установленным предками, каждый джунгарский воин может стать ханом. Это незыблемо, как Вечно Синее Небо. Для этого он должен победить хана в честном поединке, чтобы вами не правил слабый или трусливый человек. И это так. Вы видите прядь волос на ханском бунчуке. Человек по имени Илуге вызвал меня, хана всех джунгаров, на поединок. По обычаю следует спросить племя: примут ли джунгары человека по имени Илуге, если он победит?

Вновь воцарилась тишина. Илуге почувствовал, как холод ползет по позвоночнику. Если никто не скажет «да», поединку не бывать, и тогда он пожалеет о том, что не остался у косхов.

– Примут, – четко сказал Чиркен, буравя Маруха ненавидящим взглядом. После его слов по рядам пронесся изумленный вздох.

– Примут, – прогудел Ягут, и его подхватили Унда с Чонрагом.

– Примут, – улыбнулся Онхотой.

– При-и-мут! – заревели следом сотни глоток.

Илуге почувствовал себя так, словно хорошо хлебнул из бурдюка. Его щеки залил горячий румянец.

Лицо хана перекосила гримаса злости: он явно рассчитывал оставить Илуге в неловкой, враждебной тишине, а следом выгнать, как гонят шелудивого пса, осмелившегося войти в жилище.

– Да будет так! – рявкнул он. – Принесите мой меч!

Меч Илуге был с ним, когда он пошел к хану. Перед входом его по обычаю отдавали, и сейчас горганский стражник с неохотой протянул его. Илуге вынул из ножен клинок Орхоя, с грустью и благодарностью погладил синеватую поверхность клинка. Посмотрел в небо.

«Да пребудет с тобой удача, где бы ты ни был». А ему придется справляться самому. Когда-то его ужасно злило и лишало уверенности присутствие внутри себя воина, чья слава и опыт настолько превосходили его собственные. Он испытывал стыд и бешенство от подвигов, совершаемых в его теле другим. А теперь – только теперь – понял, насколько привык к этой уверенности в своих силах, с которой жил последнее время. А если сейчас он совершит ошибку? Внутри зашевелился страх.

Илуге резко одернул себя. Где-то там, в незнакомой стране, в клетке на площади умирает лишенная одежды и пищи женщина. Каждое мгновение выпивает ее жизнь по капле. Он не должен думать ни о чем, кроме этого. И не имеет права на поражение.

По обычаю они разделись до пояса, невзирая на то, что мороз ощутимо покусывал тело: так подчеркивалось, что на противниках нет брони, а в потайных карманах – оружия. Илуге за этот год значительно раздался в плечах, и по силе, пожалуй, не уступал Маруху. На стороне горгана было преимущество в опыте. На стороне Илуге – его молодость.

Онхотой ударил в свой бубен и противники начали сходиться.

«Я не могу проиграть, – промелькнуло в голове. – Онхотой предсказал мне другую судьбу».

Илуге уже не мог рассчитывать на пренебрежение к мальчишке, которое когда-то помогло ему поединке с Тулуем: слава за ним, пожалуй, шла большая. Но и он уже не был настолько неопытен. Глаза как-то сами собой отмечали, как двигается противник, как переносит вес тела, готовясь к очередному выпаду. Меч Орхоя привычно холодил руку. Левая рука слушалась прекрасно.

Марух привычно вскинул меч и закрутил его над головой, не столько нападая, сколько демонстрируя свою силу. Следом он перешел к серии быстрых выпадов, проверяя реакцию противника. Мечи встретились и зазвенели. Простая пока атака – наносить удар за ударом, проверяя, насколько вынослива у противника ведущая рука. Однако Илуге почти полгода берег левую руку и вынужден был все делать правой, а потому сейчас именно Марух с некоторым изумлением был вынужден сменить тактику. Меч Илуге оставался такими же быстрым и твердым и легко парировал обманные финты, которыми заканчивалась серия ударов и которые позволяют выбить меч из ослабевшей руки.

Схватка набирала силу. Марух заметил, что Илуге бережет левую руку, и усилил нажим. Удары клинков слились в неумолкающий переливчатый звон, и Илуге был вынужден отскочить, когда лезвие на волосок прошло рядом с его едва зажившим плечом.

Однако он тоже заметил кое-что важное: Марух привык биться в конном бою, а потому большинство его ударов были нацелены в верхнюю часть корпуса и ложились широко, с размахом, открывая некоторое пространство для быстрых колющих выпадов. Илуге еще отступил, обдумывая тактику.

В этот момент вышло солнце и заиграло на клинке Маруха, умело направленному ему прямо в глаза. Илуге инстинктивно ушел вбок, и только это его спасло: сверкающий меч уже пропорол воздух в том месте, где он только что стоял.

Однако Марух слишком хотел достать Илуге, и потому инерция пронесла его на шаг вперед. Немного – но вполне достаточно, чтобы, резко крутанувшись и присев, молниеносно полоснуть по ногам противника. Марух взвыл. Удар вышел не слишком сильным, пришедшись чуть выше колен, но из обеих ран обильно полилась кровь. Теперь Марух понял, что у него есть шанс выиграть только до тех пор, пока его еще в полной мере слушаются ноги. Он пошел на Илуге напрямую, и силы в его руках оставалось еще столько, что прийдись удар на незащищенное тело Илуге, он бы рассек его надвое. Ему удалось пару раз оцарапать Илуге, однако тот избрал довольно изматывающую, но подвижную тактику, кружась вокруг противника, постоянно заставляя его быстро двигаться – и увеличивая тем самым потерю крови. Илуге видел, как кровь пропитывает штаны хана и стекает тому в сапоги. Утоптанный снег вокруг них стал красным.

Второй раз он достал хана самым простым колющим ударом, пропоров бок, и понял, что Марух слабеет. Он побледнел, на лбу выступили капли пота. Теперь он уже не был так уверен в исходе поединка, как вначале, и перешел к обороне.

Краем глаза Илуге видел напряженные лица людей, пар от их дыхания, облачками улетавший вверх. Мечи в их руках вершили свой завораживающий танец. Удар, финт, короткое равновесие мечей, скрестившихся у рукояти. Еще финт, разворот…

Марух все-таки поскользнулся из-за крови, пропитавшей сапоги, его удар ушел вбок, и Илуге, сделав полный оборот, обрушил на него свой меч между шеей и ключицей. Хрустнула кость, меч Маруха выпал из ослабевшей руки. Из шеи хана ударила струя алой крови, заливая его самого, Илуге, снег вокруг. Кто-то в толпе закричал.

Марух упал, и Илуге остановился над ним, тяжело дыша. Все молчали. Хан попытался что-то произнести, но в его горле вдруг страшно и влажно заклокотало, потом изо рта хлынула кровь, сливаясь с алым ручьем, текущим из шеи. Марух судорожно вздохнул и замер, глядя в небо немигающими глазами.

– Поединок свершился, – в полной тишине провозгласил Онхотой. – Степной Волк выбрал нового вожака.

Все молчали. Илуге сделал несколько шагов назад и медленно подобрал свою валявшуюся на снегу одежду. Мороз, наконец, заново вцепился в его тело. Пока что он ничего не чувствовал. Совершенно ничего.

– По обычаям джунгаров теперь ты – наш хан, – продолжал Онхотой. – Да помогут тебе духи править племенем разумно!

Почудилось ли ему в словах шамана предостережение?

– Это не мой путь, – неожиданно для себя самого сказал Илуге. – Я должен немедленно ехать в Ургах, где могу погибнуть. Вам нужен другой хан.

Толпа собравшихся заволновалась.

– Закон джунгаров свершился, – сурово сказал Онхотой. – Теперь ты – хан. Ты вышел на поединок, зная это. Теперь ты должен в первую очередь думать о племени. Уже три хана сменились у нас с начала весны. Что будет с нами, если и ты уйдешь?

– Пусть Чиркен будет ханом. – Он увидел, как где-то в толпе всплеснул руками Белгудэй. – Он – наследник Темрика.

– Мне твои подачки не нужны! – яростно завопил Чиркен со своего места.

– Хан может назначить наследника и отказаться в его пользу, – многозначительно произнес Онхотой. – Воля хана освящена предками. Назначить наследника разумно, так как поединок по обычаю может свершиться только в том случае, если хан не назначил наследника.

Даже в этом состоянии Илуге сообразил, что Онхотой указывает ему на ошибку, из-за которой погиб Джэгэ, не захотев назначить своим наследником Чиркена.

– Тогда пусть будет так! – не обращая внимания на Чиркена, Илуге возвысил голос, чтобы слышали все. – Я назначаю своим наследником нашего военного вождя Чиркена и отказываюсь от ханства в пользу него. В обмен на его обещание не препятствовать мне в спасении моей матери и дать мне с собой тридцать воинов – тех, что пойдут со мной добровольно и безо всякой надежды на добычу. А также позаботиться о моей… сестре Янире в случае моей смерти. Я сказал.

Людское море взорвалось разноголосыми выкриками, в которых слышались и сожаление, и возмущение, и радость. Онхотой подошел к нему совсем близко, положил руки на плечи.

– Стать ханом и удержать ханский бунчук – вещи очень разные. Марух не понял этого. А ты принял лучшее решение из всех возможных, вновь восстановив справедливость и равновесие, нарушенные после смерти Темрика. Я преклоняюсь перед твоей мудростью.

– Я не мудр, – сказал Илуге, с мучительной гримасой отирая кровь с меча. – Просто у меня нет времени.

Глава 16. Дни мертвых

Когда Илуге, Баргузен и Элира, полностью собранные в дорогу, подъехали к месту, где Илуге приказал собраться тем, кто будет готов с ним идти, Баргузен только изумленно присвистнул. Вместо тридцати воинов, которых он просил у Маруха, на равнине за кольцом юрт собралось не меньше трехсот. Завидев его, всадники вскочили в седла, всем своим видом выражая готовность. Многие держали под уздцы запасных лошадей.

– Я всегда знал, что ты большой скромник, брат, – хмыкнул Баргузен. – Зря ты отказался от ханства.

– Уж ты бы точно не отказался, – съязвил Илуге, подъезжая.

Им пришлось потратить какое-то время на уговоры, чтобы отобрать с помощью Элиры тех, кто мог хотя бы отдаленно сойти за шерпа – коренной народ Ургаха, живший в этих горах еще до того, как туда явились белоголовые пришельцы с запада. Набралось около семидесяти человек – молодые, хорошо показавшие себя в походе на тэрэитов воины. Слишком много, но пришлось бы потратить больше времени на препирания – каждый был настроен решительно.

Когда воины уже выстроились, готовясь выступить, появился Чиркен с двумя рослыми челядинцами, ведя на поводу вороного жеребца. Илуге издалека узнал Аргола.

Лицо новоявленного хана было хмурым.

– Держи. Мой дед обещал его тебе. Он твой, – резковато сказал он. – Мне чужого не надо.

– Благодарю тебя, хан, – спокойно и почтительно ответил Илуге, хотя внутри у него стало горячо-горячо. – Это лучший подарок. И ко времени.

– Возьми это, – Чиркен протянул ему Дорожную Тамгу, – знак мирных намерений для прохода по чужим землям.

– И за это спасибо, хан. Я не подумал. – Илуге серьезно кивнул, глядя Чиркену в глаза.

Он и так видел, что Чиркен злится на него. Однако хан ограничился только мрачным взглядом исподлобья, гикнул и галопом пустил коня назад к становищу – знал, что у Илуге нет времени на разговоры. Следовало выезжать немедленно.

Они ехали так быстро, как могли и как позволяли им запасные лошади. В любой момент снегопады могут сделать перевалы опасными, объяснила Элира. После некоторых колебаний было принято решение проникнуть в Ургах через перевал Косэчу – плоскогорье Танг, через которое лежал путь на перевал Тэмчиут, слишком хорошо просматривалось, и кроме того, не исключено, что князь после недавних событий выставил дозорных.

Перевал Косэчу был единственным, которым пользовались редко – из-за его почти полной непроходимости. Однако в землях горных охоритов, владениях Кухулена-отэгэ, побратима Темрика, Илуге надеялся найти проводника. Надо молить всех небесных тэнгэринов, чтобы снега не перевале легли еще не слишком высоко. Иначе… иначе они опоздают бесповоротно.

Их путь сейчас лежал на юго-запад, по южному побережью озера Итаган. Они вышли к озеру на третий день нелегкого пути у устья реки Лханны – широкой, но мелкой каменистой речки. Кое-где река уже начинала замерзать, но за счет быстрого течения ее еще можно было перейти. За Лханной начинались земли ичелугов.

Илуге против воли ужаснулся тому, что сделал этот злополучный поход с теми, кто поверил обещаниям принцев. Попадались целые брошенные становища – неприютно хлопали пустые пологи юрт да выли одичавшие собаки… Тяжелое зрелище. Завидев их, ичелуги – в основном одни женщины! – в своих обезлюдевших становищах были мрачны и неприветливы. В их глазах Илуге без труда читал грызущую тоску безысходности: теперь, после этого злополучного похода, племя было обречено окончательно. И вместо былой слепой ненависти в его сердце родилась мучительная жалость, и остатки былых сомнений понемногу растворились в ней.

Много ли чести мстить тем, кто и так стоит на коленях?

Теперь Илуге знал, что старый хан был прав. Как бы он ни пришел к этому, предсказанному ему выбору, – он его сделал. Он не будет больше ночами мечтать о мести этим женщинам и старикам с застывшим в глазах испугом. Он отомстит за женщину по имени Лосса – ту, что вырастила его по приказу матери, за мать Яниры, – но отомстит тем, кто стоял за ослепленными жаждой наживы глупцами. Отомстит куаньлинам. Если, конечно, останется жив.

Еще через два дня равнина сменилась предгорьями, поросшими густым лесом, и сквозь стволы деревьев завиднелась река Шикодан. Они пересекли границу владений охоритов, и здесь людей стало попадаться больше. Все они, узнав, что они едут к Кухулену-отэгэ, становились дружелюбными, показывали дорогу. По их подсказкам они в сумерках выехали на тропу, которую охориты проложили вдоль русла реки, и начали подниматься вверх, в предгорья, к зимнему становищу горных охоритов. Подъем становился все тяжелей, солнце село в розовую морозную дымку и темнота окутала сумрачный лес. Илуге осмотрел измученных дорогой людей и приказал пораньше остановиться на ночлег. По крайней мере топлива здесь вдоволь – в степи зачастую приходилось проводить ночь безо всякого обогрева.

Воины, обрадованные передышкой, разожгли несколько костров, с наслаждением греясь. Кто-то затеял варку мяса в кожаных мешках по джунгарскому обычаю, и над привалом поплыли упоительные запахи. В ранних зимних сумерках под навесом ветвей стройного кедрача было тепло и тихо. Илуге как вожаку похода принесли несколько кусков мяса, захваченных с собой, – зимой можно было возить мясо в сумах, так как, замерзшее, оно не портилось долгое время. Илуге с наслаждением жевал, слушал, как пересмеиваются его люди, как Баргузен, быстро освоившись с обстановкой, уже травит им какие-то свои байки. Баргузену – ему что? Илуге даже где-то завидовал его острому языку и способности дать мгновенный словесный отпор: самому ему при случае все как-то ничего на ум не приходит, а задним умом, как известно, каждый крепок. Невеселый он, должно быть, не бойкий. Что ж, на то Старик и сотворил людей не одинаковыми, а разными, чтобы жить им вместе веселей было.

Какая-то часть его после рассказа Элиры постоянно пребывала в напряжении. Поэтому, – может, ему и показалось? – но когда рядом вроде бы всхрапнула чужая лошадь, Илуге постарался незаметно отойти в тень. Отойдя от костра, он сделал круг, по колено проваливаясь в снег, чтобы подойти к тому месту, откуда, как ему показалось, звук доносился. Его глаза различили тени чуть более темные, чем окружающий их сумрак. Всадник. Один. Какой-то охоритский соглядатай? Джунгарский мальчишка, решивший последовать за ними во что бы то ни стало? Или… призрачный убийца, подкрадывающийся, чтобы напасть? Дыхание у Илуге перехватило: он увидел сквозь путаницу веток светловолосую голову Элиры: откинув меховой капюшон, она о чем-то тихо разговаривала со своими монахами.

Чужак, увлеченный подсматриванием, даже на заметил, как Илуге подошел совсем близко. Однако оружия он в руках не держал и выглядел для призрака слишком живым. Илуге чуть перевел дыхание и снял руку с рукояти меча: убивать не стоит. Он прыгнул чужаку на спину, заломил руку, одновременно сбивая в снег шапку. Послышался всхлип, и он обнаружил, что смотрит в лицо морщащейся от боли Нарьяне.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел он ошарашенно.

– Отпусти! – Девушка вырвала руку и принялась растирать ее. – За вами иду, что!

– С ума сошла! – чуть не завопил Илуге. – Немедленно поворачивай назад!

– И не подумаю. – Нарьяна упрямо выдвинула подбородок. – Я пойду с вами!

– Тьфу! – Илуге в сердцах сплюнул. – Это тебе не по чучелам мечом рубить. Я приказываю – назад!

– В некоторые моменты я не настолько уж бесполезна, как кажется… вождь, – язвительно сказала Нарьяна, поднимаясь и стряхивая снег, набившийся за воротник. – Ургашку же ты с собой потащил?

– Ты о чем? Она – наш проводник! – изумился Илуге.

– Ну, раз она может идти, значит, и я могу, – решительно заявила девушка. – И тебе меня не остановить.

– Я – вождь в этом походе. Ты должна меня слушать!

– А, так ты все же берешь меня с собой в поход? – обрадовалась девушка. – Если возьмешь – буду слушать! Не возьмешь – поеду следом на свой страх и риск!

– Я… сказал… немедленно домой! – Илуге и не заметил, как начал кричать.

– И не подумаю!

– Я буду за тебя беспокоиться, – почти простонал Илуге. – Это может мне помешать…

– Нечего за меня беспокоиться. Я – воин, – серьезно сказала девушка. – Или, когда ты помогал нам на тренировках, ты считал, что мы просто дурачимся?

– Но не сейчас!

– Почему? Сейчас! Ты взял с собой слишком мало людей! Я беспокоилась!

– Хорошо, хоть Яниру не додумалась прихватить, – вздохнул Илуге.

Привлеченные перепалкой, прибежали воины, изумившись при виде Нарьяны. Взяв девушку за руку, Илуге потащил ее к огню.

– Иди обогрейся. Но утром – чтоб духу твоего здесь не было!

– Погоди, – вдруг сказала Элира, немало его удивив. – Быть может, даже хорошо, что нам в этом поможет женщина.

– Что-о-о?

– Не думал же ты, что мы будем прорываться в Ургах с боем? – пожала плечами жрица. – Самым лучшим, на мой взгляд, будет вырядиться танцорами. Сейчас в Ургахе наступают Дни Мертвых, и по этому поводу обычно полно странствующих актеров, дающих представления.

– Актеров? Какие из нас актеры?

– Да ты не знаешь ургашских представлений, – отмахнулась жрица. – Все актеры одевают огромные раскрашенные маски и изображают разные сцены из легенд. Они проходят от селения к селению, громко дуют в дудки и гремят в барабаны, чтобы отогнать злых духов. Это создает столько шума, что в нем потонет ваш чужеземный выговор, если вдруг кто надумает с вами поговорить. И потом, их пропускают везде беспрепятственно. Сценки в основном разыгрываются на тему битвы добрых и злых духов, так что все это сродни вашим… шаманским обрядам. А к ним простые люди из суеверия относятся серьезно.

– Идея хороша, – кивнул Илуге. – Если мы сможем достать подходящий наряд. Но при чем здесь Нарьяна?

– Чем больше в группе женщин – тем более безобидной она кажется, – пояснила Элира. – По традиции все роли в таких пьесах разыгрывают мужчины, но женщины часто подпевают или играют на каких-нибудь инструментах.

– Я смогу только бить в барабан, – мрачно сказала Нарьяна. Ей ее предполагаемая роль явно не нравилась.

– Пойдет, – невозмутимо согласилась жрица. Илуге показалось, что в глубине ее серых глаз мелькнула смешинка.

– Обычно впереди такой процессии идет послушник или жрец, читая священные тексты для сцены, которая разыгрывается, или распевая заклинания, – продолжала рассказывать Элира. – Мои волосы – наследство Итум Те – послужат нам пропуском в Йоднапанасат. Однако одежду моей школы мне одевать нельзя. Скорее всего меня ищут.

– Нам еще надо пройти перевал Косэчу, – напомнил Илуге. – Так что будем заботиться обо всем остальном тогда, когда это будет необходимо.

– Я уверена, что все остальные твои решения будут столь же мудры, о вождь, – ехидно промурлыкала женщина.

Кухулен встретил их, как и остальные охориты в его становище, – неприветливо, но без явной враждебности. Разрешил остановиться в устье перевала вместе с запасными лошадьми – Илуге настоял, что часть отряда стоит оставить на тот случай, если придется возвращаться с боем. Джунгары возмущались и ворчали, но ему удалось настоять на своем – в конце концов, религиозная процессия с таким количеством рослых мужчин в мире гораздо более низкорослых, чем джунгары, шерпов, может вызвать подозрения. Не смея задерживать хулана, они уже на следующий день после визита к нему начали подъем к перевалу. Данный Кухуленом проводник должен был провести их через перевал и вернуться – обратно дорогу придется прокладывать самим.

Перевал Косэчу лежал перед ними на немыслимой высоте: небольшая седловина между двумя горными пиками, упирающимися, кажется, в самое небо. Илуге до глубины души был поражен торжественной красотой встававших перед ним гор, игрой красок на их вершинах в те моменты, когда становилось ясно, и дикой и печальной картиной заволакивавшего их тумана, обещавшего бураны. Большую часть дороги приходилось, спешившись, вести коней на поводу. Кроме того, предупредила Элира, в Ургахе им придется передвигаться пешими – по крайней мере в людных местах. Лошади в этой горной стране были скорее предметом роскоши, так как основную вьючную силу представляли яки. Возможно, придется еще раз разделиться, чтобы гнать лошадей к столице под видом торговцев.

Горы надвигались на них, пока совершенно не заслонили солнце. Только на закате Илуге успевал поймать на своем лице его редкие лучи, оборачиваясь назад, в долину, и глядел на заснеженную равнину, перерезанную извилистой лентой реки. Шикодан уже кое-где замерзла полностью. Предстоит суровая зима…

На полпути их застиг сильный снегопад. Проводник, озабоченно цокая языком, смотрел на мутную серую пелену, кружившую над вершинами, и бромотал себе под нос что-то невразумительное. Лес поредел, а тропинка, по которой они поднимались, стала узкой и обледенелой. Приходилось большую часть времени глядеть себе под ноги, видя перед собой только лошадиный круп или обтянутую меховой дохой спину.

Два дня прошли как в тумане, в бесконечной борьбе с землей, словно притягивающей их назад, к себе. Лошади еле плелись, оскальзывались и жалобно ржали. Люди помрачнели, перестали подбадривать себя шутками и упрямо карабкались вверх, закутав в меха даже лица. Дорога становилась все круче. Чахлые кустики исчезли совсем, и там, где ветер выдувал из лощин снег, Илуге видел только серые выщербленные камни, нависающие над головой. Это было незнакомо и пугало. Пугали узкие ущелья, лабиринты каменных нагромождений, целые скалы, сорванные с вершин и валяющиеся на пути, словно обломки палиц древних великанов.

Еще выше холод стал нестерпимым даже для них, привычных к трескучим морозам степей. Потому что ветер здесь дул непрестанно, забираясь в каждую щель, набивая за воротник, за голенища сапог мелкий колючий снег. На третье утро ударил еще более сильный мороз, вспыхнуло из-за гор ослепительное розоватое солнце, и Илуге, всю ночь пытавшийся хоть как-то отогреть дрожавшую Нарьяну, увидел, что их цель уже близка.

Последний отрезок пути оказался кошмарным. Люди, замерзшие и усталые, еле плелись, лошади дрожали от холода и не слушались, дышать становилось все тяжелее. Они еле позли вдоль кромки обрыва, с ужасом заглядывая в синеющую бездну, и Илуге думал о тех, кто не вернулся с перевала Тэмчиут: рассказы были страшны, но до сих пор он не представлял, какова могла быть действительность. Ургашские принцы подняли степняков на заведомое самоубийство.

Наконец, едва после полудня, совсем не заметив как, они прошли высшую точку перевала Косэчу. Илуге понял это только по тому, что его ноги вдруг понесли его сами собой, и лошади оживились. Дорога пошла вниз. Подняв глаза, он остановился как вкопанный, не замечая ни изнуряющего ветра, ни собственной усталости. Горы расступились, и перед ним простирался Ургах, княжество из легенд. Княжество имело форму почти правильного круга с крестом внутри, образованным руслами небольших речушек. Кое-где вдали поблескивали яркие пятна озер. Внизу виднелись темные группки селений, жмущихся к бокам величавых вершин, и распаханные, припорошенные снегом бело-бурые горные террасы. Одно из поселений – самое близкое – было обнесено стеной: удивительное зрелище, Илуге впервые видел огороженное место. Вдалеке что-то ярко сверкало ровным желтым огнем, будто далекая звезда.

И над всем этим, словно надсмехаясь над жалкими попытками людей лелеять мысли о величии, возвышались горы. Горы, горы и горы, ряды хребтов и сверкающие в солнечном свете вершины, поднимавшиеся иззубренными спинами все выше и выше, словно слуги, несущие дары к подножию трона властелина, чтобы, наконец, склониться в поклоне перед белоснежной горящей вершиной Падмаджипал.

– О Вечно Синее Небо! – выдохнула Нарьяна у него за спиной. – Неужели ты здесь родился?

– Да, – удивительно мягким голосом сказала Элира, тоже глядя вниз на заснеженное чудо. – Вон там, где горит желтый огонь. Это горят золотом на солнце крыши княжеского дворца в Йоднапанасат.

– Никогда не видел ничего более прекрасного, – с трудом выговорил Илуге. Суровое величие и пронзительная красота этих мест были такими, что в груди что-то заныло, словно зубы пьющего из родника. Помолчав, он добавил куда менее вдохновенно: – Значит, она там?

– Да. – Элира резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы и послала лошадь вперед. Должно быть, они оба одновременно подумали, что надеяться найти ее живой уже сейчас бесполезно.

Спуск, поначалу так обрадовавший их, оказался не менее суровым, чем подъем. Казалось, долина никак не хочет приближаться, когда они зигзагами спускались вниз, проверяя под ногой каждый камушек. Однако одно было хорошо: по мере того как они спускались, ветер стихал и становилось теплее – видимо, горы защищали горное княжество от холодных северных ветров. Спуск, хоть и такой же трудный, оказался куда короче – Ургах лежал на куда большей высоте, чем северные степи.

Илуге оглянулся назад, сам не веря в то, какой дорогой они прошли сюда. Перевал сиял далеко вверху, в густо-сиреневом небе, своими белыми дымными боками. Вдруг ему показалось, что над горами кружат огромные снежные хлопья. Завороженный чудом, он остановился, и Элира, почувствовав это, обернулась тоже.

– Какой странный снег, – хрипло прошептал Илуге. – Будто колдовство…

– Это не снег. – Жрица нашла в себе силы улыбнуться. – Это снежные грифы, Хранители Вершин. В наших краях их почитают, считая царями среди птиц.

– У нас почитают орхов – степных орлов, – проговорил Илуге, разглядывая кружащиеся в небе белые пятна. Где-то на заднем плане сознания возникли раскинутые белые крылья, холод и восторг полета…

– Мы почитаем снежных грифов за то, что они, будучи крупными хищниками, не убивают ради насыщения, – сказала Элира, – У нас есть легенда, что Падме, когда выбирал царя всех птиц, выбирал между орлом и грифом, как самыми величественными. И Падме сказал: «Быть сильным для царя мало. Куда важнее быть милосердным». Оттого мы отдаем грифам своих мертвых.

– То есть… Они поедают тела мертвых людей? – Илуге стало как-то не по себе.

– Да, – спокойно сказала жрица. – И мы сожалеем, если тело человека, когда он оставил его, не смогло послужить пищей для других живых существ. В этом – суть смирения.

Как странно! В степях оставить тело воина на корм волкам и птицам считалось большим позором. Илуге хотел было сказать Элире об этом, но взглянул еще раз на кружащиеся белые точки и промолчал.

К ночи они вышли на довольно широкую мощеную дорогу. Элира отлучилась без объяснений, бесшумно растаяв в темноте со своими молчаливыми спутниками. Ее не было так долго, что Илуге был готов отдать приказ идти без них. Он мерил время ударами собственного сердца, и с каждым ударом ему казалось, что оно течет все медленнее.

Наконец жрица вернулась, ведя под уздцы доверху нагруженных лошадей. Среди поклажи оказались причудливые ярко раскрашенные маски из дерева и кожи – огромные и устрашающие лики чужих божеств. Илуге досталась маска клыкастого демона с высунутым синим языком и огромной рогатой короной. План Элиры был великолепен: в таком наряде их никто не сможет узнать, пока они не заговорят.

До рассвета они скакали вдоль дороги, чтобы не тревожить окрестности топотом копыт. Поутру на дороге появились люди и повозки, и пришлось, спешившись, изображать процессию. Элира и монахи затянули длинную песнь без начала и конца. Нарьяна – единственная, чье лицо не закрыли маской (но и она, и Элира при этом почему-то вымазали лица золой), шла за ними, переодевшись в какое-то вонючее рванье и ударяя в барабан. Люди на дороге кланялись, разводя руки и высовывая языки. Иногда мимо проезжали ургашские военные патрули, однако невооруженным глазом было заметно, что они не слишком опасаются нападений. Многие подъезжали к Элире и почтительно ждали, пока жрица, возложив руку им на голову, пробормочет свое благословение. Под слоем золы ее лицо было неузнаваемым.

День тянулся бесконечно.

Элира выбрала перевал Косэчу еще и потому, что он располагался ближе всего к столице. Вынужденные играть свою роль, за день они прошли ужасающе мало, но впереди была ночь, когда они смогут вновь оседлать ведомых кружным путем лошадей. Элира обещала, что до рассвета они могут достичь столицы.

Серая пелена, постепенно затягивающая сверкающую в лунном свете громаду Падмаджипал, обещала буран.

Ицхаль уже практически не отличала снов от реальности. Иногда – очень долгие промежутки времени – все вокруг тонуло в ослепительном белом свете, холодном и прекрасном, словно вечные ледники. Огромные белые птицы парили в вышине на бесшумных крыльях, потом падали и проносились мимо, задевая ее тело теплыми мягкими перьями. Иногда далеко впереди, на сияющем троне, она видела самого Падме, и бог улыбался ей безмятежно и загадочно.

Приходить в себя было невыносимо. Поначалу ее жег стыд – быть выставленной напоказ в железной клетке, ловить равнодушные или – еще хуже! – испуганно-сочувственные взгляды. Справлять свои надобности тут же. Хрипеть пересохшим горлом, ловить снежинки растрескавшимися губами.

Да, она была туммо. Но и у туммо есть предел, за которым согревающий тело внутренний огонь угасает. Одно хорошо – все выделения из ее тела прекратились, и уже давно. Снег оседал на ее волосах и не таял. Она не шевелилась днями, и несколько раз ее тыкали рогатиной, чтобы узнать, жива ли она еще. Кровь почти не текла из ран, став густой и вязкой, тоже будто замерзнув.

Мысли покинули ее, растворившись в слепящем свете. Приходя в себя, она равнодушно и бессмысленно смотрела, как на площади мельтешат человеческие фигурки в красном – меняется караул. Иногда приходил разодетый мрачный человек, говорил ей что-то, брызгал слюной. Слюна, попадая на ее тело, обжигала. Ицхаль не могла ему отвечать – слова и поступки окружающих сливались и рассыпались на мелкие кусочки, собрать которые в осмысленную картину требовало от нее слишком больших усилий.

Она еще кое-что улавливала, когда однажды ночью пришел человек с чашкой. Ицхаль не смогла сама поднять руки, и поэтому, просунув руку сквозь прутья клетки, он приложил чашку к ее губам. Вода была горькой.

Человек приходил еще несколько раз – Ицхаль не могла бы сказать сколько. Была темнота и горячие пальцы у ее губ. Бессмысленный шелест слов, мучительное усилие, чтобы сделать глоток. И снова сны.

В самом ярком из них из белого света появлялся всадник на черном коне с неразличимым лицом. Он летел к ней во весь опор, но почему-то никак не мог до нее добраться. Ицхаль протягивала к нему руки, пыталась бежать, но увязала в глубоком снегу. Ей казалось – только бы увидеть его лицо, посмотреть, каким стал ее мальчик. А потом она позволит колышащемуся белому свету наконец-то вспыхнуть в ней на весь остаток времен.

Юэ знал, что совершает самую большую в своей жизни глупость. Но не мог не совершать ее. Его хватило на пять дней. Пять дней – с того момента, как князь назначил куаньлинов в охранный караул вокруг клетки, – Юэ смотрел на обнаженное тело женщины и клялся себе, что он не может ничего изменить, что если он поможет ей, то только затянет ее страдания. Спасти ее он тоже не может – если он ее выпустит, он сам займет ее место в этой клетке. Оставалось смотреть, а смотреть было невыносимо.

Наконец после третьей ночи, проведенной без сна, Юэ взял чашку, налил в нее теплой воды и вышел. За час до рассвета его караульные клевали носом. Юэ знал, что уже сейчас в караул назначают сильно провинившихся людей – никто из куаньлинов не хотел в этом участвовать. Если они и удивились, когда их командир принялся поить впавшую в забытье пленницу, то никто из них и глазом не моргнул. Ицхаль не сказала ни слова. Чего он ждал? А что, если бы она попросила спасти ее? Смог бы он отказать?

На следующую ночь он пришел снова. И снова. Проклиная свою слабость, – Юэ ведь понимал, что только затягивает страдания женщины. Однако каждое утро, просыпаясь и выходя на площадь, он видел, что она еще жива, – и радость была горячей, словно бы она была его родственницей.

Князь выделил ему комнату в своем дворце. Только ему. Большинство куаньлинов остались в монастыре и откровенно скучали – ни тебе выпивки, ни женщин. Юэ приезжал и беседовал со своими командирами раз в два-три дня. Возвращаться приходилось в темноте, но Юэ старался следовать этому неукоснительно. Тем более что князь начал вызывать в нем неконтролируемое раздражение. И за это жалкое подобие мужчины умерло столько людей?

Первая его встреча с настоятелем монастыря после всего случившегося была знаменательной. Юэ приехал через двенадцать дней после того, как Ицхаль Тумгор поместили в клетку. Он теперь все почему-то отсчитывал от этого события. Настоятель послал на ним, что было в принципе удивительно. Юэ нашел его одного, в своих покоях – большой, холодной, скудно обставленной комнате с окнами, выходящими на восток. Старик сидел босиком на каменном полу, и Юэ подумал, что, быть может, Ицхаль жива потому, что жители этой страны привычны к холоду. Ни одна куаньлинка не протянула бы столько.

После официальных приветствий Юэ, подозревавший, что ему будут жаловаться, осведомился, не принесли ли его воины какого-либо ущерба монастырю. К его удивлению, старик ответил отрицательно и заулыбался. Юэ растерялся, так как других целей для его визита явно не находилось. Впрочем, настоятель так не считал. Прижмурив набрякшие веки, он расспрашивал Юэ об обычаях куаньлинов, о жизни в Нижнем Утуне, о землях бьетов. Безо всякого подвоха – в вопросах был неподдельный интерес к организации жизни других народов, и Юэ обнаружил, что отвечает охотно. Они проговорили долго, и уже когда он собрался уходить, старый настоятель, покряхтев, выудил из своей рясы небольшой мешочек.

– Ты, когда снова пойдешь к ней, вот этот отвар ей давай, не воду, – проскрипел старик онемевшему Юэ.

– Откуда вы узнали? – наконец сумел вымолвить он.

Старые глаза распахнулись, в них мелькнуло что-то удивительно молодое, живое, насмешливое.

– А ты думал, монахи только гимны распевать могут? Или создавать тварюшек вроде тех, что решили исход битвы за Тэмчиут?

– А вы знали… знали, что это случится? – неожиданно для себя спросил Юэ.

Старик безмятежно кивнул.

– И это нельзя было предотвратить? – теперь Юэ злился.

– Не все, что кажется злом, злом является, – благостно изрек старик.

– Но ведь она умирает! – воскликнул Юэ.

– Мы все умрем, – спокойно сказал старик, и Юэ почему-то почувствовал, что сказал глупость: настоятель, вероятно, живет в ожидании смерти много лет.

– Да, но…

– Ты неплохой человек, военачальник Юэ, – неожиданно перебил его старик. – И можешь стать великим воином. Но великим воин становится только тогда, когда небо посылает ему великого противника. Иначе самый лучший воин поддается лености или зазнайству, как хороший меч без должной заточки. Быть может, Ицхаль Тумгор висит в клетке для того, чтобы ты встретил своего великого врага?

– О чем вы, отец? – Юэ растерялся.

– Увидишь, – невозмутимо ответил старик и развел руки в жесте прощания. Юэ не посмел спросить снова.

Происходило невозможное. Ицхаль жила. Юэ удавалось поить ее тем отваром, который ему дал настоятель. Прошло двадцать дней, тридцать… К площади стали стекаться толпы людей – посмотреть на нее, на это чудо. Приходили пастухи из ближайших деревень, ремесленники, монахи и служки – молчаливо осуждающая толпа, которая каждый день становилась все больше. На их лицах читались сострадание и восторг. Некоторые лица, особенно у мужчин, уже были откровенно злыми. Князь нервничал все сильнее. Он несколько раз приходил посмотреть на сестру, после чего запирался в своих покоях и не принимал никого. После смерти своего военачальника и главного советчика, этого жреца, он, видимо, потерял остатки доверия к кому бы то ни было. Юэ обнаружил, что князь вызывает его чаще остальных. От него требовалась вся тщательно культивируемая куаньлинская бесстрастность, чтобы не выдать того, что он на самом деле думает. Князь вызывал в нем острое отвращение.

А Ригванапади разрывался между страхом и ненавистью. Ицхаль прожила тридцать семь дней. Это превосходило все границы, а довериться теперь было совершенно некому. Князь вызвал Юэ.

– Ты должен положить ей в рот вот это, – приказал он, передавая ему шкатулочку с маленькими белыми шариками. – Моя дорогая сестра слишком страдает. Я не могу отступить от произнесенного приговора, но мне больно смотреть на нее. Сделай это сегодня же!

Юэ не сказал ничего, просто коротко поклонился, взял коробочку и вышел. Выйдя из дворца на площадь, он метким броском послал ее, словно снаряд, в ближайшую канаву. Выплеснул свою злость. Он воин, а не наемный убийца беспомощных женщин!

На землю опускались сумерки. Серая пелена, постепенно затягивающая сверкающую громаду Падмаджипал, обещала буран. Юэ с тоской подумал о том, как бы ему хотелось оказаться в отцовском доме, где самой большой из проблем было дослушать мать до конца. Но что бы ни случилось, отравителем он не будет. Возможно, ему надо составить доклад Бастэ: князь так или иначе поймет, что его приказ не выполнен, и его гнев обрушится на Юэ. Он вернулся в свою комнату и до глубокой ночи трудился, составляя доклад и зашифровывая его. Вот так. Завтра он передаст его Шанти для отправки, и, что бы ни произошло с ним, с Юэ, Бастэ будет знать то, что случилось на самом деле.

Спать хотелось немилосердно. Протирая слипающиеся глаза, Юэ встал. У него есть еще одно дело – отнести отвар пленнице на площади.

Чашка была горячей, и Юэ, чтобы не расплескать ее, шел медленно и не слишком глядел по сторонам. Часовые уже привыкли к появлению своего командира и тому, что он делает. Они молча расступились.

Юэ поставил чашку, просунул руки сквозь прутья и, приподняв ужасающе легкое, бессильное тело, принялся вливать теплое питье сквозь потрескавшиеся губы. Стражники завороженно наблюдали за ними.

Юэ уже закончил и задержался обтереть ей рот, когда Ицхаль вдруг открыла глаза. Юэ никогда не видел таких глаз у человека.

– Он здесь, – отчетливо сказала женщина.

Элира и ее монахи вели их лабиринтами узеньких улиц, вызывавшими у привычных к простору степей джунгаров новое, неуютное чувство. Шли быстро и бесшумно, обмотав копыта коней тряпками, не снимая громоздких масок, – так, чтобы в случае чего прикинуться компанией подвыпивших актеров: Элира объяснила, что после представлений его участников чаще всего приглашают и могут изрядно напоить, а потому это ни у кого подозрений не вызывает. И вправду, навстречу им попадалось несколько мужчин в цветах княжеского дома, не обративших на них ровным счетом никакого внимания. Впрочем, все они не слишком твердо стояли на ногах. Дни Мертвых – десять дней, предшествующих зимнему солнцестоянию, которое в Ургахе считалось первым днем нового года, – праздновались широко. И сопровождались обильными возлияниями. Некоторые даже умудрялись не дойти до своих домов и валялись на улицах, рискуя замерзнуть насмерть – зимние ночи в Ургахе весьма неприветливы.

Луна еще пока светила хорошо, но над вершиной Падмаджипал крутились серые вихри – скоро все здесь затянет снегом. Им это было тоже на руку.

Илуге оставил половину своих людей у ворот – на обратном пути потребуется открыть их, чтобы покинуть город. Баргузен очень просился с ним пойти, и Илуге уступил ему. У ворот он оставил Нарьяну, невзирая на яростное сопротивление.

Им неслыханно везло – Элира уже вывела их на широкую, залитую слабеющим лунным светом площадь перед темной молчаливой громадой дворца. Ноги степняков сквозь сапоги ощущали брусчатку – невиданное диво ровно уложенных, обтесанных камней. Вокруг громоздились гигантские, заслоняющие небо каменные юрты с рядами черных дыр на плоских боках. Все вокруг было диковинным и странным. Все внушало опасение, словно бы идешь по неизведанной трясине, где один неверный шаг – и утянет в холодную черную топь.

В центре плошади Илуге разглядел большую металлическую клетку в человеческий рост, и сердце его заколотилось. Правда, что делать дальше, Илуге сам не слишком представлял: он рассчитывал на то, что охрану на ночь у клетки не выставят. Однако это оказалось не так: он насчитал четверых караульных в куаньлинской форме и пятого, который что-то делал, просунув руки сквозь металлические прутья.

Луну окончательно затянуло тучами, и площадь погрузилась в темноту. Илуге отметил, что их ургухи почти сливаются с плитами брусчатки. В такой темноте их можно будет только учуять, а куаньлинов так мало… Он сделал молчаливый знак Элире, Чонрагу, Баргузену, и джунгары принялись освобождаться от своих масок и ложиться, сливаясь с темнотой. Двигаться абсолютно бесшумно в степях умеет каждый охотник, когда-либо подстерегавший такую пугливую дичь, как дзерены.

Становилось все темней. С гор порывами резкого ветра принесло снег, ложившийся по косой длинными лентами. Еще немного – и разглядеть что-либо в этой каше будет практически невозможно.

Илуге приподнял голову. Он уже был достаточно близко, чтобы разглядеть, чем занимается куаньлинский военачальник, – а по блестящим нагрудным пластинам было видно, что это не рядовой. Рука Илуге медленно опустилась к бедру – нож он бросал неплохо и сможет уложить того, прежде чем он сумеет причинить пленнице зло. Илуге приподнялся, освобождая место для броска…

Куаньлин отодвинулся, и Илуге увидел, что в его руках плошка. Аккуратно достав тонкий платок, он протянул его к смутно белевшему лицу пленницы и принялся вытирать ей рот. Илуге онемел.

– Он здесь, – неожиданно отчетливо сказала женщина.

– Не убивать! – прошипел Илуге, прыгая к клетке и надеясь, что его все-таки послушают. В голове бешено вертелись мысли: что, если он чего-то не знает, а куаньлины – это союзники матери? Но почему они тогда допускают, чтобы она оставалась в клетке?

Куаньлин прыгнул навстречу, вытаскивая меч. Он что-то сказал своим, но не закричал, вызывая подмогу. Все застыли.

– Я пришел за своей матерью, – сказал Илуге негромко, сделав соответствующий жест, так как не был уверен, что его понимают. Куаньлин молчал и не двигался. Илуге видел его широкие темные глаза, слабо блестевшие из-под шлема. Не выпуская чужака из виду, Илуге нащупал замок, отвел меч назад и ударил по металлической дужке. То ли железо было мягким, то ли сила удара такой большой, но замок распался сразу. Илуге протянул внутрь руки, подхватил бессильное тело, весившее не больше, чем у пятилетнего ребенка. Слабые исхудавшие пальцы ухватили его руку, огромные на иссохшем лице глаза впились в лицо.

Илуге нервно сглотнул. Все молчали.

И в этот тонкий, хрупкий, как весенний наст, момент, когда Илуге уже вышел со своей ношей и сделал осторожный шаг, чтобы уйти, никого не потревожив, со стороны Баргузена послышался звон оружия и протяжный стон. Словно выйдя из оцепенения, куаньлины кинулись на них. Еще кто-то упал.

Илуге скорее уловил движение меча. Обернувшись, он увидел, как куаньлинский воин, тот, что ухаживал за его матерью, рубит сплеча и меч падает, падает, падает… Видение, посетившее его в момент Посвящения, сбывалось, он погружался в него все глубже, словно в холодную, неподвижную воду. Сверкнул клинок Орхоя, отбивая удар. Дальше Илуге не стал церемониться – больно пнул куаньлина в колено и мягким кувырком ушел в сторону, под защиту стены. Навстречу спешила Элира, не замечая, что еще один из куаньлинов, развалив противнику плечо, озирается по сторонам…

– Элира-а-а! – заорал Баргузен. Вопль холодом пополз по позвоночнику Илуге. Оба монаха, бесшумно вынырнув из темноты за спиной жрицы, молниеносно метнули в стражника какие-то блестящие звездочки – и тот остановился, выронив меч и схватившись за горло.

– Бегите! Немедленно! Сейчас они будут здесь! – Жрица, конечно, понимала, что вот-вот произойдет, в такой близости от… Илуге оглянулся, раздираемый необходимостью спасти свою мать, выжившую таким чудом, или оставить Элиру, свою соратницу, на верную смерть. Монахи, озираясь, встали по обе стороны жрицы. Небо потемнело все больше, и из низко нависших туч понеслись крупные хлопья мокрого снега. Ветер протяжно и надсадно свистел, быстро усиливаясь.

Из подворотни раздался вой. В нем было столько нечеловеческого, что все, кто только что бился не на жизнь, а на смерть на площади, остановились. Сбегавшиеся на шум стражники тоже застывали, раскрывая рты от от ужаса: гхи появились сразу с нескольких сторон – низкие звероподобные светящиеся тени, почти неразличимые в сумасшедшем танце начинающегося бурана. Красноватые глаза в глубоких глазницах горели огнем ярости и наслаждения – отвратительной смесью звериного инстинкта и человеческого стремления убивать. Несмотря на звериную повадку и узкие оскаленные морды (их уже никак нельзя было назвать лицами, хоть человеческие черты при большом желании еще узнавались), в передних конечностях многие держали оружие. Их становилось все больше, кольцо сжималось…

В этот момент Ицхаль Тумгор снова заговорила – нет, запела, произнося слова глубоким тягучим голосом, никак не вяжущимся с бессильным телом. Илуге почувствовал, как ее тело становится горячим, будто излучающим свет. Слова на неведомом языке обжигали, даже воздух вокруг, казалось, стал плотным. И когда она пропела последнее слово, Илуге почувствовал, что его противники, от которых только что приходилось уворачиваться, словно не замечают его. Ицхаль могла бы, если бы захотела, рассказать им о древних свитках Желтого Монаха, о «Шлеме невидимки», но ей едва хватило сил досказать заклинание до конца. Но колдовство свершилось, и никто из находящихся на площади, живых и мертвых, не понял, куда исчезли эти несколько лишних человек и были ли они здесь вообще.

Куаньлины растерянно застыли, чуть не касаясь своих потерянных противников и ошарашенно мотая головой. Снег летел так густо и ветер слезил глаза настолько, что теперь что-то разглядеть в этой крутящейся, танцующей тьме было поистине невозможно. Однако гхи, эти порождения мрака, все же улавливали некоторое присутствие той, за кем они пришли, а потому с ревом бросились на приступ.

Поднялся страшный шум. Проснувшиеся стражники – и куаньлины, и ургаши, – увидев, многие впервые в жизни, неведомо откуда вынырнувших чудовищ, не преминули на них напасть, невзирая на ужас, которые те им внушали. Ответ гхи был ужасающим: нападающие на них отлетали в стороны с разорванными глотками, вспоротыми животами, залитые кровью из ран, нанесенных не только оружием, но и зубами, и когтями. Запах пролитой крови пробудил в гхи звериные инстинкты, и они пронзительно выли, упорно прокладывая себе дорогу туда, где стояла невидимая за стеной снега и колдовства жрица. Схватка превратилась в огромный вопящий, воющий клубок, из которого Илуге вынырнул, словно лосось, идущий на нерест – из воды.

– Ко мне! – проорал он по-джунгарски, нимало не заботясь быть услышанным: в такой какофонии это ничего не значило. Его слух умудрялся во всем этом гвалте улавливать нечто еле слышное – перерывистый, слабый звук дыхания женщины у него на руках. Из людской свалки выбрались шестеро из той десятки, кого он взял. Илуге считал знакомые лица – Чонраг, Азган, Баргузен… «Последнему я бы с удовольствием разбил его смазливую морду, – зло подумал Илуге. – Два раза – за каждую идиотскую выходку».

Судя по тому, что он видел, один из них точно убит – Илуге видел, как кровь фонтаном ударила из перерубленной шейной жилы. Второй? Дико озираясь, он передал женщину Чонрагу, зло зашипев на подскочившего Баргузена, и нырнул обратно в людское месиво. Ему съездили по ребрам, слегка оцарапали бок, страшные челюсти гхи выдрали клок его одежды, но Илуге удалось, от души заехав по зубам призрачной твари, добраться, наконец, до того, что он разглядел – валяющегося под ногами джунгара. Это был Тугалак. Именно был, понял Илуге, оказавшись ближе: выпученные глаза смотрят вверх с немым изумлением, грудина разворочена, будто железным крюком, нечеловеческим ударом. Судя по характеру раны, – гхи. Надо уходить. Илуге не без труда удалось вернуться. Элиры не было видно. Молясь всем богам, чтобы жрица осталась жива, Илуге огромными бесшумными прыжками понесся к воротам.

Они были уже почти у цели, когда гхи снова завыли, и на этот раз в этом вое прозвучала настоящая боль. А потом снова вспыхнул ослепительный свет, только на этот раз их глаза не были ничем защищены, и на несколько мгновений они все ослепли. Илуге неуверенно ощупал стену улочки, по которой они неслись. Кажется, здесь…

Главная задача привратника – чуть что, сразу поднимай тревогу и рви на башню. Поэтому при первых звуках, раздавшихся с плошади, сонные охранники у ворот понеслись туда, куда были приучены своим весьма неласковым командиром, то есть к подъемному вороту. Однако там их ждали. С десяток закутанных фигур вступили в неравный, яростный бой с привратниками, которые с каждым мгновением прибывали все больше. Правда, в маленьком тесном помещении они друг другу скорее мешали. Сдерживая напирающую толпу ургашей, джунгары выстроились в полукольцо, пока двое из них, самые силачи, медленно, со скрипом наматывали тяжелый ворот, поднимающий решетку.

Быть может, кто-то из них бы и дрогнул в конце концов, когда число их противников перевалило за сотню, и в ход пошли длинные острозубые палаши, снесшие чью-то голову начисто, но только не тогда, когда рядом, по-звериному оскалив зубы, дралась Нарьяна, которой уже удалось убить двоих и ранить третьего.

А потом ударил свет, ослепив всех, и шум стих, и в этой неожиданной тишине Нарьяна услышала, как Илуге вполголоса зовет ее.

– Они здесь! – заорала она что есть силы. – На выход!

Она поднырнула под летевший на нее палаш, ухватилась за древко, резко рванула на себя, отбросив ургаша прямо на выставленные пики своих собратьев. Крутанулась, пригнулась, перескочила через механизм. Прокричала одному из воинов:

– Заклинь механизм! – и в следующую секунду что-то сильно и больно ударило ей в спину. Нарьяна успела сделать несколько шагов, чьи-то руки подхватили ее и буквально вынесли наружу – туда, где люди Илуге уже выбили балку, державшую ворота. А за воротами их ждали кони. Кони, которые сами выбежали к хозяевам из темноты на привычный переливчатый свист.

Обозленные ургаши начали стрелять со стен. Попасть они могли только наугад, но одного джунгара все-таки ранило.

Буря набирала обороты, и ветер гнался за ними, словно свора разъяренных демонов. С близлежащих осыпей поднимались в воздух фонтаны снега, закручиваясь в спирали, холод кусал даже сквозь одежду. Однако ветер дул им в спину, только подгоняя, убыстряя ход лошадей.

– Что с ней? – Илуге, убедившись, что Чонраг следует за ним с Ицхаль на руках, наклонился к Нарьяне. В темноте не было видно решительно ничего. На ощупь казалось, что какое-то рубящее оружие вроде секиры ударило сзади в плечо и спину и, проломив ключицу, скользнуло наискось по кольчуге. Судя по тому, что из-под кольчуги струится кровь, у Нарьяны открытый перелом ключицы, – это если он правильно понял, и кольца от кольчуги все же вмяло внутрь отнюдь не игрушечным ударом. Девушка была без сознания.

– Нет времени. Можем только до наших дотянуть, – сказал Азган, передавая ему ее. – Наши потери – восемь человек. Трое раненых. Трое наших с запасными лошадьми ждут на полпути. Остальных лошадей придется бросить.

Бросить Аргола? Никогда! Аргол выдержит! Илуге и его отряд, не сбавляя темпа, мчались по словно ходящей ходуном дороге на Ринпоче. В вое бури, несущейся за ними по пятам, слышно ничего не было, но не нужно быть мудрецом, чтобы понять, что разъяренный князь вышлет им вслед погоню. Одна надежда на то, что они уйдут за перевал Косэчу раньше, чем погоня настигнет их.

Скачка была воистину сумасшедшей. С коней летели хлопья пены, копыта молотили по воздуху, увязая в сугробах, нанесенных за считанные мгновения. Снег крутился перед глазами, мешая что-либо разглядеть. Казалось, ночь никогда не кончится.

Когда замаячил серый поздний рассвет, буря начала стихать, и они смогли оглядеть друг друга – наполовину засыпанные снегом, измученные, окровавленные. Илуге оглянулся – далеко сзади, на линии видимости, он различил движущиеся темные точки. Погоня!

Они понеслись снова – теперь было хотя бы худо-бедно видно дорогу. Степные кони, судя по всему, были много выносливее и быстроходнее ургашских: после полудня те явно начали отставать. Илуге было приободрился но тут, откуда ни возьмись, с какого-то бокового проселка вынырнула новая шеренга всадников. Ургаши как-то умудрились предупредить свежий гарнизон!

Теперь задача стала посерьезней: кони джунгаров уже устали. Однако и до приметной рощицы, где они условились встретиться и сменить лошадей, было уже не так далеко. Редкие путники на дороге, завидев бешено мчащихся всадников, разбегались в разные стороны.

Аргол нес их обоих – Илуге побоялся поменять позу у бесчувственной Нарьяны, – осколок ключицы при такой тряске может воткнуться в легкое и достичь сердца, кто знает? Поэтому конь уже не возглавлял скачку, как это было вначале, а шел одним из последних. Силы у него были явно на исходе.

Ургаши приблизились на полет стрелы – он понял это, когда в круп коня вонзилась стрела. Аргол взбрыкнул, заржал, но не остановился и на прежней скорости влетел в спасительную рощицу, где их уже ожидали. Переменить коней было делом нескольких мгновений. Однако Илуге не смог заставить себя оставить своего красавца коня. Приторочив узду Аргола к седлу свежего коня, Илуге снова прыгнул в седло – все это не заняло у него больше времени, чем десять ударов собственного сердца.

Увидев, что похитители сменили коней, ургаши возмущенно взревели и осыпали их новым градом стрел. Правда, на этот раз помог порыв ветра, и стрелы снесло намного вбок. Еще несколько ударов сердца – и свежие кони джунгаров пошли на отрыв. Даже Аргол, избавленный от двойной ноши, хоть и раненый, умудрялся держать темп скачки.

К вечеру впереди завиднелись квадратные строения Ринпоче, розоватые в закатном свете. Издалека были видны тревожные огни на стенах крепости: должно быть, здесь их ожидает целый гарнизон, возможно, даже засада. Однако времени размышлять не было. Вперед, вперед!

Погоня отставала, когда они свернули с основной дороги, ведущей на Ринпоче. Однако, промелькнуло в голове у Илуге, стоило бы подъехать к перевалу окольными путями – если начальника гарнизона в Ринпоче тоже упредили загодя, он мог выставить засаду на перевале, с которой они, измученные дорогой, малочисленные, с ранеными и больными на руках, справиться будут не в состоянии. Страшно пасть здесь, в одном шаге от великой победы, от маленькой, тихой, пущенной из-за камня стрелы…

Однако на подъезде к перевалу их встретили на удивление шумно: горное эхо издалека донесло до них шум сражения – звон оружия, ругательства на разных языках, чей-то возмущенный и полный боли вопль, – мимо них, зажимая руками рану в животе, пролетел вниз еще живой ургашский воин.

Что за люди заняли перевал? Пропустят ли они их? Перевал лежал высоко наверху, должно быть, они смогут добраться до него к сумеркам. Издалека различив топот копыт несущейся во весь опор лошади, Илуге, приложив палец к губам, свернул в кусты. С перевала во весь опор мчался ургашский воин. Один. Тут и думать нечего, – значит, военачальник послал его, скорее, за подкреплением. Илуге взвесил на руке тежелый боевой джунгарский нож, примерился – и лезвие вошло ургашу, совсем еще молодому парнишке, точно под кадыком. Парень слетел с седла сразу, перекувырнулся и остался лежать, нелепо раскинув руки и ноги. Конь пролетел по инерции мимо них, но, видно, не привычный оставаться без управления, скоро затормозил и принялся обгрызать какие-то ветки, пугливо косясь на них. Убивать коня не хотелось, ловить времени не было, и Илуге, махнув рукой, дал команду карабкаться вверх. А это было для усталых, выдержавших бой и сумасшедшую скачку людей поистине непосильной задачей.

Вверх, вверх, еще вверх. Они лезли к солнцу, оставляя за собой сумерки, неумолимо сползающие в долину. Однако здесь, наверху, солнце, отражаясь на склонах гор, покрытых ледниками или просто громад чистого камня, играло всеми отттенками розового, красного и золотого. Небо над этим роскошным, изумительным, неправдопободным миром светилось чистым ультрамарином. Казалось, все они купаются в этих нечеловеческих красках, в этом свете, густом, будто патока. Никому из них до конца дней своих не забыть этот закат на перевале Косэчу. Им казалось, что они умирают, что они уже умерли, когда на подгибающихся ногах первые из них втянули коней туда, где, насколько можно было судить в сгущающейся темноте, лежал путь на перевал, – узкая тропа между двух упирающихся в самое небо пиков.

В неверном свете умирающего дня они разглядели, что узкая перемычка завалена телами мертвых и умирающих, и идет та, последняя фаза боя, которая уже не может быть ни красивой, ни яростной – никакой. Это когда воины, чуть не падая на колени, наносят друг другу неверные удары, положась на милость Вечно Синего Неба, потому что больше сил ни на что не осталось. И этими воинами, сражавшимися сейчас с остатками явно многочисленного ургашского отряда, были… джунгары! Они прошли перевал и ждали их, встретив мечами посланную засаду!

Илуге закричал. От облегчения у него будто прибавилось сил. Джунгарский боевой клич, отражаясь от стен ущелья, гулким эхом полетел в долину. Должно быть, там, внизу, сейчас видно только красное зарево, из которого несется вниз боевой клич…

Он и сам не знал, откуда у них у всех взялись силы. Когда он положил Нарьяну на землю и ввязался в схватку. Как убил троих в священном и слепящем боевом безумии, которое снизошло на него впервые. Потом его кто-то тронул за плечо, и он увидел, что они, можно сказать, победили.

Врагов оставалась жалкая кучка. Джунгары – те из них, кто еще мог держаться в седлах, – теснили их к краю обрыва, за которым темнела, клубилась поднимающимся со дна туманом гулкая пропасть. Камешки, срывавшиеся из-под копыт сражавшихся, падали беззвучно так долго, что Илуге невольно отсчитывал удары сердца. Проходило не менее десяти ударов, прежде чем раздавался слабый стук, – камешки падали на дно.

Они смертельно устали, все. Иначе Илуге бы не совершил такой оплошности. Ринувшись в атаку, он бросил поводья Аргола, оставив коня чуть ниже места боя, на тропе. Измученный, раненый, жеребец, вероятно, тоже очень устал – иначе разве позволил бы оседлать себя врагу?

Так или иначе, Илуге, едва отведя чей-то меч, услышал сзади пронзительный крик коня – возмущенный и яростный. Обернулся с оборвавшимся сердцем: кто-то из выбитых из седла раненых ургашей умудрился оседлать Аргола и теперь в своем неразумии дал коню шпоры – степному коню, который привык, что им управляют только коленями и лаской. Неожиданная боль заставила Аргола взвиться на дыбы. Всадник, пытаясь удержаться и обуздать взбесившегося коня, сделал вторую ошибку – ударил шпорами еще раз.

Илуге взвыл, словно ударили его самого. В следующую минуту Аргол вскинул круп, отпрыгнул задом на добрый корпус и снова взвился на дыбы. И в этот момент часть склона под ним просела. Илуге кинулся к своему коню, не видя ничего, и, кажется, даже заработал скользящий удар, к счастью, не пропоровший кольчуги. Он успел увидеть недоуменный взгляд коня и безумный – всадника, молодого светловолосого парня с запачканным кровью лицом. В то же мгновение оба исчезли за кромкой пропасти. В три прыжка перекрыв разделявшее их расстояние, он услышал только вопль Аргола, несущийся откуда-то снизу, – почти человеческий. Он опускал голову все ниже, пока крик не затих. По его щекам потекли слезы, прочерчивая на грязном лице чистые ручейки.

Когда он обернулся, бой уже закончился. Не было сил даже добить раненых. Джунгары отирали окровавленные мечи прямо о собственную одежду, их лица были серыми, а движения замедленными, словно у дряхлых стариков. Илуге не помнил, как его увели.

Им еще хватило ума отъехать в глубь тропы. Но дальше все доводы разума поборола холодная, мертвенная усталость, и люди в изнеможении опускались прямо на холодные камни, забываясь тяжелым сном.

Илуге, хоть и устал не меньше других, знал, что не сможет сомкнуть веки, потому что на его сетчатке продолжала прокручиваться одна и та же картина. Сухое горло жгло, жгло веки, иногда все мышцы сводила судорога почти зримой, осязаемой боли. Мысль о том, что он подвел Аргола, бросил его одного, была нестерпимой. Раскачиваясь, будто пьяный, со странно искаженным лицом, он поковылял к раненым, что-то неразборчиво, монотонно бормоча себе под нос.

Его матери помощь, скорее, не требовалась. Она не приходила в себя, однако ей удалось влить в рот немного воды, и Чонраг, отнесясь к доверию вождя со всей серьезностью, завернул ее невесомое тело в груду меховых шкур и прижимал к себе, отогревая ее собственным теплом, поминутно растирая ледяные ступни и пальцы. Судя по выражению его лица, лучше было его от этой почетной обязанности не освобождать. Илуге нагнулся над Нарьяной, осторожно, медленно снял кольчугу. Видимо, при этом что-то все же сдвинулось, так как девушка застонала от боли.

Ощупав рану и наложив на руку мягкую широкую повязку, Илуге осторожно отвел волосы с ее лба. И встретил взгляд ее широко расставленных глаз:

– Нам удалось? Сколько убито? Меня не… изуродовали?

– Нет. – Илуге постарался говорить мягко и спокойно, хотя руки его довольно сильно тряслись. – У тебя сломана ключица. Возможно, осколок вошел в легкое. Надо везти тебя очень аккуратно.

– Если я стану вам обузой, пообещай, что убьешь меня! – В ее голосе звучала такая гордость, такая преданность, что сердце Илуге затопила щемящая нежность.

– Даже не думай, – сглотнув тяжелый ком потери, произнес он. Лучше ей не знать пока. Он-то ведь знает, что тогда от ее взгляда он точно разрыдается. А так… – Ты мне нужна живой, милая.

– Мало я тебе… взбучек задала? – силясь улыбнуться, прошептала Нарьяна. Она явно была очень слаба, и ей было больно дышать, иногда на губах появлялась ужасная розовая пена, говорившая о том, что повреждено легкое.

– Ничего, я толстокожий, – невесело хмыкнул Илуге. Что бы ей еще сказать такого, чтобы подбодрить, чтобы вдохнуть жажду к жизни? – Вот по весне свадьбу сыграем, а там и дети пойдут… Мне, женщина, сыновья-воины нужны, попробуй мне их разбаловать!

– Сыновья… Будут тебе сыновья… – только когда она замолчала, Илуге увидел, что Нарьяна, оказывается, плачет. Но и утешать ее уже не было сил.

Глава 17. Тэнгэрин Утха

Ицхаль была очень слаба. Они везли ее по зимней неприветливой степи, поочередно пытаясь отогревать ледяные бессильные пальцы. Иногда Илуге казалось, что ее лицо, видневшееся в обертке меховых одеял, белее самого снега. Он боялся не успеть. Стыдно сказать, еще он боялся, что все потери окажутся напрасными.

Новый шаман охоритов, Эрхидэй, дал им в дорогу трав и посоветовал поить больную по чуть-чуть, но часто, теплым бульоном. Приходилось часто останавливаться.

Нарьяне ключицу шаман вправил, и она сейчас уже могла ехать сама, Илуге ловил спиной ее наполненный состраданием взгляд, который вонзался ему в спину, будто вражеское копье. Еще четверых, раненных более серьезно, пришлось оставить у охоритов. Правда, после их возвращения, поглядев на измученное лицо Ицхаль, Кухулен все же оттаял:

– Понимаю я, что придут теперь ургаши в наши земли, – тяжело сказал он, глядя прямо в глаза пристыженному Илуге. – Но ведь и мать свою ты бросить не мог. Надо же, что придумали, стервецы белоглазые… Не переживай, сынок. Так, чтобы всем хорошо сделать, не бывает…

– Если ургаши придут в твои земли, позови, – наконец смог сказать он, – я думаю, что сумею убедить хана Чиркена прийти к тебе на помощь.

– А как же, – молодо сверкнул зубами Кухулен, – хан-то, я слышал, своим ханством тебе обязан. Так что он у тебя в большом долгу!

– А я – у него, – пожал плечами Илуге.

На этом разговор и кончился.

После Аргун Тайлгана по обычаю наступает Аргун – месяц Бога Войны. В этот месяц запрещается вести войны, да и кто их будет вести в самые снега и метели? Этот месяц посвящен поминанию павших воинов, великих предков, дням былой славы.

Павших в этот год в степи было столько, сколько не помнили и деды. У джунгаров шаманы объявили, что к концу месяца проведут общее поминание павших для всех степных племен. Дело неслыханное – но и потери были неслыханными тоже. Общее горе вроде бы должно было сплотить людей, но многие со злости чуть не бросались на тех, кто не присоединился к злополучному походу.

«Если бы вы там были, мы могли бы победить!» – кричали одни в запале.

«Если бы вас не ослепила собственная жадность, все были бы живы!» – возражали другие. Мир в степи ушел, растворился. Наступили иные времена. Койцаги уже передрались со своими недавними соратниками ичелугами, обвиняя последних в своих неудачах. Увары напали на баяутов, которые не смогли оказать достойного сопротивления и потеряли лучшие табуны. Еще чуть-чуть – и снежный ком распри покатится, набирая обороты…

Чиркен снова – в который раз! – созвал совет племени. Джунгары бурлили, как забродившее сусло, и немало раздавалось голосов, предлагавших то потрепать уваров, то набить животы ичелугским девкам.

Илуге после возвращения был слишком занят, чтобы обращать на все это внимание. Сейчас его больше волновала забота о матери, которая все еще была на волосок от гибели: она часто теряла сознание, порой не узнавала никого и выблевывала почти всю еду, которую ей удавалось проглотить. Онхотой находился при чужачке почти неотлучно, попеременно с Янирой и Илуге дежуря у ее постели. Кроме простых забот о выздоровлении, им следовало также позаботиться и о защите от чудовищ, посланных князем по их следу. Илуге, признаться, было теперь спокойнее в присутствии шамана, да и Янира тоже, похоже, льнула к нему.

В день совета Чиркен неожиданно прислал за ним человека. Направляясь к ханской юрте, Илуге чувствовал, как сердце замирает у него в груди: сейчас, здесь, Чиркен должен назвать имя военного вождя всех джунгаров. Это все знали и ждали этого уже давно: в такое время племени необходим военный вождь. Внутри – невозможная, горячая – распускалась надежда. Он, Илуге, в конце концов неплохо себя показал. В племени его уважают, особенно после возвращения, когда юнцы десятками стекаются по вечерам к его юрте, чтобы еще раз послушать немилосердно и красочно привирающего Баргузена. А что, если…

На этот раз присутствие Илуге ни у кого изумления не вызвало. Наоборот, он с удивлением обнаружил, что вожди родов наклоняют головы в знак приветствия. Так приветствуют равных. Илуге почувствовал, как лицо заливает краска.

Чиркен тоже подчеркнуто выказал ему уважение – усадил рядом, предложил архи из своих рук. Ничего говорить не стал – сидели в тишине, смотрели на пламя жаровни, дожидаясь, пока соберутся все.

Потом Чиркен поднялся:

– Я собрал вас, чтобы сообщить джунгарам мою волю и назвать вам имя нового военного вождя, – без предисловий начал он. По тому, как недовольно дернулся в углу Буха, Илуге понял, что юный хан и не подумал обсудить с ним свое решение. Однако Буха вдруг расплылся в понимающей ухмылке.

«Надо же, и этот толстый сурок тоже в вожди метит! Хоть сам стрелой и в цаплю на охоте не попадет!» – зло подумал Илуге.

«А во что попадешь ты?» – ехидно прошептал голос откуда-то внутри, и Илуге захлестнуло обжигающей волной: неужели Орхой Великий?

Но нет, это он сам. Илуге понурился.

– Военным вождем я выбрал… – Чиркен сделал эффектную паузу, – Джурджагана.

Илуге вскинул голову. Он и вправду верил, что Чиркен назовет его, Илуге. Вожди зашептались, поглядывая на Джурджагана, который явно выглядел ошеломленным. Этот огромный рыжеволосый, словно заросший рыжей шерстью до самый ушей воин – глава рода итаган-джунгаров – на большинстве советов чаще помалкивал. Однако против воли Илуге вынужден был признать: ход со стороны Чиркена продуманный. Одного этого назначения будет достаточно, чтобы и итаган-джунгары, и горган-джунгары успокоились. Итаганы – оттого, что их соплеменника выбрали вождем, горганы – потому, что поняли, что они будут в меньшинстве в своем недовольстве недавней потерей своих позиций. Илуге исподволь оглядел лица присутствующих. Так и есть. Несмотря на разочарование (многие, должно быть, как и он, и Буха, рассчитывали, что хан назовет их имя)… но против возразить было нечего. Джурджаган достаточно зрелый, достаточно знатный, достаточно опытный. И достаточно разумный, чтобы не повести джунгарские сотни на гибель…

Чиркен, полуприкрыв веки, тоже обвел всех взглядом и, удовлетворенный, кивнул:

– Я рад, что мой выбор ни у кого не вызвает возражений.

Буха раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Белгудэй хитро ухмыльнулся, косясь на родича. Вождь горган-джунгаров угрюмо опустил голову, сминая расшитую ткань своего халата.

– И еще одно, – медленно добавил Чиркен. – Много сейчас раздается голосов, что стоит пойти в поход. Я хотел бы выслушать всех здесь и сейчас перед тем, как принять решение!

– Да! Давно пора потрепать уваров! – вскинулся Белгудэй, хищно потирая руки.

– Увары тут же объединятся с койцагами. Много потеряем, и добычи чуть! Идем на мегрелов! Мало их потрепали! А теперь и тэрэитов можно подмять! – Горган тоже оживился, глаза его заблестели.

– К чему соваться к тэрэитам! Мы уже с них все, что могли, взяли! – пожал плечами Буха. – Нет! На ичелугов! Это будет легкая добыча! Да и животы ичелугским девицам набьем! Они, поди, только рады будут! – Он неприятно и довольно хохотнул.

Илуге брезгливо поежился. Нет ничего противнее, чем трус, дорвавшийся до власти.

Однако высказанная им мысль, видно, пришлась многим по вкусу.

– Да, идем на ичелугов!

– У них еще добра навалом, поди, и лханнские камешки где запрятаны! – все больше раздавалось голосов. Двое-трое вождей, склоняясь головами, уже принялись оживленно обсуждать, с какой стороны удобнее будет вывести воинов – на границе с уварами или по Лханне от озера Итаган.

– А ты что скажешь, Илуге? – неожиданно спросил Чиркен.

«Вот оно! – что-то внутри него жарко и яростно полыхнуло. – Это уже не твоя месть. Это просто выгода. Просто набег. Другие готовы пойти в него просто так, из жадности или азарта, а ты чем хуже? Иди возьми с ичелугов если не за Лоссу, то хотя бы за рабский ошейник на своей шее! За Яниру!»

– Я скажу словами твоего мудрого деда, которые он сказал мне как-то, – медленно ответил Илуге. – Не много чести добивать тех, кто уже и так стоит на коленях.

* * *

– Нет больше в степи мира, – сказал шаман баяутов Дерге, толстый медлительный старик с длинными вислыми усами. – И нет больше в степи чести. Увары напали на нас, обессиленных ургашской неудачей. Увели лучшие табуны. Где справедливость?

Шаман уваров вскинулся, потряс длинными седыми патлами, покрывавшими его спину, будто плащом.

– Не благословлял этот поход! Сами пошли! Как будто баяуты никогда табуны не уводили!

– Охо-хо! С самой весны как потянуло из охоритских земель… – пробурчал Эмэшхэ, шаман ойратов. Его все происходящее не радовало, хоть ойраты и жили на самом востоке великой степи, и в сварах племен по большей части не участвовали.

Эрхидэй, в обиде за племя, хотел было ответить что-то резкое, но благоразумно промолчал.

Поднялся тэрэит Бойтог. Помолчал, позыркал глазами. Сказал медленно:

– Когда одни племена так ослаблены, а другие так жадны – не миновать в степи раздора. По одному пальцу на руке переломать легко, а попробуй сломай кулак? Мир в великой степи лежит за ее пределами.

– Объясни, – проронил Тэмчи.

– Хоть и неудачен был наш поход, – ответил тэрэит, – а шесть племен забыли ради него свои распри. Сейчас те, кто остался жив, пьют горькую чашу унижения. А те, кто засматривается на соседские табуны, не прочь обобрать соседей. Как примирить и тех, и этих? Пойти на общую войну!

– Снова залезть в эти колдовские горы? – вскинулся Эмэшхэ. – Мало вам оказалось!

– По весне мы ждем ургашские войска, – сказал Эрхидэй. – После того как джунгары выкрали свою женщину оттуда, они это так не оставят. Сейчас перевал засыпали снега, так что до весны там никто не пройдет. Но весной они обрушатся на нас.

– Куаньлины тоже ждать не станут, – добавил Дерге. – И наши земли падут первыми. А за ними – ваши.

Земли баяутов лежали ближе всего к Трем Сестрам – первый удар куаньлинов придется на них.

– Мелкие стычки нам и впрямь ни к чему, – сказал Онхотой, щуря светлые глаза. – Хорошо бы выставить на все перевалы объединенное войско!

– Передерутся раньше, чем воткнут врагу в задницу хоть один меч, – бросил шаман уваров.

– Племенам нужен угэрчи – военный вождь всех племен, – нехотя сказал Заарин Боо, и все головы повернулись в его сторону. – Бойтог и Онхотой правы. Если не объединимся – будем легкой добычей. Куаньлины пришли в степи, приглашенные принцами. А потом предали, перейдя на сторону Ургаха. В Ургахе стоит куаньлинский гарнизон. Не значит ли это, что оба соседа объединятся против нас и разобьют нас, беспомощных, поодиночке?

Повисло долгое молчание – каждый осмысливал услышанное.

– Вожди племен не станут подчиняться, – наконец сказал Эмэшхэ.

– А вот это наша задача – заставить их принять наше решение, – веско произнес Заарин Боо. – Потому выбор угэрчи должен быть действительно освящен небом. Сами боги должны недвусмысленно указать на избранника.

– В степях еще такого не бывало, – недоверчиво сказал Эрхидэй.

– Ты еще совсем мальчик, – снисходительно проскрипел шаман ичелугов Енгууд. Он был так стар, что другие седовласые шаманы рядом с ним выглядели молодо. Поговаривали, что Енгууд хоть и достиг всего четвертой степени посвящения, а прожил на свете не меньше ста зим.

– Не помнишь ли ты подобного, Шэрэтэ Боо? – почтительно обратился к ичелугу Онхотой.

– На моей памяти нет, – покачал тот уже не сивой – абсолютно белой головой. – А вот дед мой, шаман, сказывал, что великий багадур Баян стал угэрчи, когда привел с Полей Аргуна белого коня – небесного тэнгэрина.

– Непросто это и шаману, – подумав, сказал Заарин Боо.

– Непросто, – хихикнул старик. – Непросто оттого, что взнуздать коня-тэнгэрина можно только уздой из трех волос. Волос – хе! – дочерей самого Эрлика.

– Это невыполнимо для смертного! – Эрхидэй вскочил с места. – Даже не для каждого шамана выполнимо!

– Так говорят, – невозмутимо тянул свое Енгууд.

Заарин Боо пожевал губами, обежал глазами собравшихся.

– Что ж, да будет к нам милостиво небо, ибо воистину нет другого выхода. Пусть каждый из вождей племен назовет нам одного человека, который согласится на испытание. И не скрывайте, насколько оно невыполнимо. Воистину согласятся лишь храбрейшие из храбрых.

– Илуге. – Незнакомая зеленоглазая женщина, чье прикосновение легче перышка, с несмелой улыбкой провела пальцем по его щеке.

– Я знаю только твое имя. Ицхаль Тумгор, – отрывисто из-за переполнявшей его неловкости сказал Илуге. – Элира сказала, что ты – моя мать.

К его удивлению, она поняла. Правда, она обратилась к нему на языке косхов, но степные языки похожи между собой.

– Да. Я совершила страшное преступление против своей веры, когда нарушила обет, и еще одно – сохранив тебе жизнь и тайну твоего рождения.

– Откуда ты так хорошо знаешь язык степей? – удивился Илуге.

– Был один человек. Очень давно. – По односложным ответам Илуге понял, что ей не хочется об этом говорить.

Она еще поднималась с трудом. В светлых блестящих волосах появилось ужасающе много седины. Однако на высохшее лицо возвратились краски, и только болезненная худоба напоминала о том, что ей пришлось пережить.

– Я жил у косхов, – сказал Илуге, чтобы заполнить паузу. – Убежал от них. Теперь я – джунгарский воин.

Она кивнула.

– Здесь ты в безопасности, – продолжал Илуге. – Джунгары – сильное племя. Мы защитим тебя, даже если снова появятся гхи.

Последовало долгое молчание.

– Я думала, что мне показалось, – с трудом сказала она наконец. – У меня все время плыло перед глазами. – Ты ведь не убил того куаньлинского мальчика, что приходил с чашкой?

– Нет, – поморщился Илуге. Воспоминания об этом были ему тоже неприятны. – Думаю, никто не умирает от пинка в колено. Он и вообще, похоже, собирался нас отпустить с миром, если бы не глупость Баргузена… Этот куаньлин – твой друг?

– Нет, – ответила Ицхаль. – Мы всего лишь один раз поговорили.

– Возможно, князь… твой брат… казнил его. – Илуге вздохнул.

– Даже скорее всего. – Ее улыбка была грустной.

– А я потерял Элиру, твою прислужницу, – с новым вздохом сообщил он. – Она вдруг куда-то пропала, и времени ее искать не было. Если бы она выбралась – она бы вышла к воротам. Я ждал ее. А она не появилась.

– Я знаю, сынок, – мягко сказала Ицхаль.

– Откуда? – удивился Илуге. Неужели она помнит и это?

Голос Ицхаль неожиданно зазвучал в его голове.

«Я всегда хотела обладать Совершенной Мыслью – так мы называем умение читать мысли других. И мне никогда не удавалось, даже тогда, когда мне это было нужно так сильно, как никогда. А вот сейчас я обнаружила, что получила этот дар. Как всегда, не ко времени. Так что я уже давно знаю про Элиру, мой мальчик, и скорблю вместе с тобой. Знаю, что ты потерял на перевале своего красавца коня. Прости меня, если сможешь».

Илуге мучительно покраснел.

– Мать дороже любого коня, – хрипло сказал он. – Даже самого лучшего.

Пауза вышла неловкой для обоих, но тут в юрту зашла Янира. Она с перепугу держалась с Ицхаль Тумгор столь почтительно, что даже говорила в ее присутствии только шепотом.

– Илуге, – прошептала она, – кажется, к нам гости…

Илуге не успел спросить ее ни о чем, так как полог откинулся, и зашел Онхотой. Илуге расплылся было в улыбке, но из-за спины шамана появился Чиркен, и улыбка сменилась неподдельным изумлением: хану племени не пристало запросто заворачивать к простым дружинникам. Третий их спутник удивил его еще больше – им был Джурджаган. Илуге старался убедить себя, что Чиркен был прав, сделав такой выбор. И даже скорее всего Чиркен был прав. Но все равно Джурджагана Илуге недолюбливал.

– Мой хан. – Он очень вежливо поклонился из своего сидячего положения. Янира, розовая от смущения, спешно убирала с войлоков разбросанные в беспорядке вещи. – Мой вождь. Хэсэтэ Боо.

– Я хотел бы поговорить с твоей матерью, – неожиданно сказал Чиркен. Его лицо было хмурым и сосредоточенным. Присев у постели больной, он почтительно наклонил голову. Ицхаль заинтересованно приподнялась.

– Я слышал о тебе, как о принцессе, сестре правящего князя Ургаха, – без обиняков спросил Чиркен. – Это правда?

– Правда, – кивнула Ицхаль. – У нас называют – княжна.

– Значит, твой сын и мой воин Илуге – еще и ургашский… как это… княжич? – хохотнул Чиркен. – А я ведь до конца не верил. В придачу ко всем твоим прочим подвигам это просто удивительно! Или ты и вправду колдун? Что, в Ургахе, все такие?

– Не все, – ответила Ицхаль. – Хотя правящая семья считается отмеченной богами. Скорее это зависит от того, как человек развивает свои способности.

– Ну, Илуге у нас прославился и без своего ургашского наследства, – хитро улыбнулся Чиркен.

Брови Ицхаль удивленно взлетели вверх.

– О да, – продолжал Чиркен с прежним весельем. – Мой дед, хан Темрик, любил говаривать, что этот чужак способен на невыполнимые вещи.

В глазах Ицхаль появилось какое-то странное, отсутствующее выражение.

– Ты решил продолжить дедовы традиции, великий хан? – не без яда спросил Илуге. Ему стало ясно, что такие люди без веского повода на пороге не появляются. – Да только не знаю, справлюсь ли?

– Шаманы объявили Тэнгэрин Утха – Небесное Испытание. Кто пройдет его, будет избран духами степей и станет угэрчи – военным вождем всех племен.

Внутри него ударил гонг. Время свернулось в тугую спираль и отбросило его назад, в день своей победы на скачках, когда – разгоряченный, счастливый, первый раз в жизни узнавший, что такое разделить радость победы с друзьями, – он услышал слова Онхотоя.

«Вскоре после того, как твой конь умрет, ты станешь угэрчи – военным вождем всех племен. Я видел, как за твоей спиной колыхались их бунчуки. И я был с тобой там, белоголовый чужак, полный неожиданностей, как собака – блох. Я видел перед тобой великий выбор, и от этого выбора зависит судьба Великой степи».

Да он сказал это. И еще сказал:

«Но – скажи, – разве тебе стало легче от того, что ты знаешь это? Тебе все равно придется пройти весь путь, своим потом и своей кровью, своим упрямством и своим мужеством. И все равно до конца не знать, сбудется ли обещанное…»

Он поглядел на Онхотоя. Молодой шаман был невозмутим, только его голубые глаза, казалось, превратились в два остро отточенных клинка, буравящих душу.

«Ну что, белоголовый, – казалось, говорили они, – вот все и сбылось. Станет ли тебе легче сделать новый шаг к грядущему? Прибавится ли веры?»

– Шаманы сказали, как будет проводиться Тэнгэрин Утха. – По мере того как слова срывались с его губ, Чиркен мрачнел. – Избранный воин должен привести небесного коня с полей Аргуна и взнуздать его уздой из волос трех дочерей Эрлика…

Илуге почувствовал, что у него зашевелились волосы на загривке. По своей воле разыскать Эмет Утешительницу и взять волос с ее головы? Посмотреть в голубые глаза Исмет Тишайшей – той, что приходится увидеть лишь один раз, на вдохе, перед тем как умереть на выдохе?

– Тебе не стоило говорить это при его матери, – поморщился Джурджаган, и Илуге уловил в голове рыжего итагана сочувствие. – Парень сам должен решиться.

– Отчего же? – Ицхаль безмятежно улыбнулась. – Мой сын – воин. Не нужно меня жалеть.

Да, его мать оказалась сделана из твердой породы. Как, впрочем, и Нарьяна. Она все еще носила повязку, но, услышав, что Чиркен посылает Илуге в столь почетное путешествие (подробности он постарался опустить, а в ушах других они звучали просто красивой сказкой), не пожелала ничего слушать.

– Если не возьмешь – поеду следом одна, – отрубила она однозначно, и Илуге знал: ведь поедет же.

Правда, хоть Янира, к его облегчению, вняла его уговорам, что об Ицхаль будет некому позаботиться. Она вообще стала какая-то грустная после того, как они вернулись. Сначала обрадовалась, кинулась на грудь, плакала от счастья, гладила по лицу, будто слепая. А потом вдруг внутренне отшатнулась, стала сдержанной и тихой. Должно быть, завидует – он все-таки чудом обрел свою мать, а у нее, получается, ни одного кровно близкого существа не осталось. Илуге старался быть с ней поласковее, насколько ему это удавалось, но девушку это, похоже, только еще больше злило.

«По весне пойду к Эрулену в жены!» – заявила она как-то, чем привела Илуге в растерянность и бешенство одновременно. Что это с ней происходит?

Мать вышла проводить их с Нарьяной. Одетая в одежду степняков – кожаные штаны, поверх платье на поясе и нагрудник, – она тем не менее резко отличалась от всех – узкой прямой спиной, горделивой посадкой головы, изысканным бледным лицом, не загрубевшим на степных ветрах. Белизной тонких пальцев. Глазами – огромными зелеными глазами на худом бесстрастном лице. Ицхаль Тумгор не стала голосить, как, бывает, голосят женщины, провожающие сыновей в поход. Не стала плакать. Стояла и смотрела, неотрывно, невыносимо.

Илуге отвел глаза. Он еще не привык, что есть кто-то, кому он настолько небезразличен. Это порой даже пугало.

Путь на Пуп был хоть не слишком длинен, а не сказать, что приятен. Зимой по степи можно идти только там, где снег по сопкам сдует, – в оврагах и долинах он лежит плотно, и лошади могут пораниться и сильно устают. Должно быть, важное дело затеяли шаманы, думал он, глядя, как перед ним ползет цепочка всадников. Чиркен, Джурджаган, Онхотой – поехали все. Еще два десятка воинов – больше шаманы брать запретили, еще драка вспыхнет. О том, что именно Илуге – избранный Чиркеном кандидат, хан, вроде бы не особенно распространялся. Однако, судя по коротким, острым взглядам, ощутимо царапавшим лицо, все и так догадались. Слишком многие события последних дней были так или иначе связаны с ним. Нарьяна старалась держаться в тени. Илуге отправил ее саму проситься на Тэнгэрин Утха – и вернулась она, улыбаясь до ушей, с согласием хана. Теперь и возразить было нечего.

Пупом степные племена называли ровную, почти идеально круглую долинку между пятью высоких округлых холмов, похожих на курганы неведомым воителям прошлых времен. Здесь сходились границы пяти племен, и с незапамятных времен кто-то объявил Пуп местом мира. Здесь торговали, устраивали замирения, если опасались нападений. Здесь шаманы проводили свои сборы. Здесь сватали приглянувшихся девушек из других племен. И рабами торговали – тоже здесь. Илуге помнил Пуп. Помнил свою ярость. Его напоили каким-то одурманивающим снадобьем, чтобы мальчишка не так рвался в своих веревках.

Сейчас долина была почти пуста, хотя весной походные юрты и табуны выставляемых на продажу лошадей заполняют ее всю – яблоку негде упасть. Каждому племени на Пупе отводилось свое, четко обозначенное место. Однако там, где вставало до сотни юрт, сейчас стояло всего лишь полтора десятка, и оттого долина казалась пустынной. Илуге огляделся. Еще не прибыли охориты и тэрэиты. Остальные подошли.

В центре долины стояла большая юрта, разрисованная причудливыми узорами – такую ставят на шаманский сбор.

Джунгары подошли к занимаемому ими северо-западному углу, отгороженному потемневшими от времени покосившимися слегами, и сноровисто принялись ставить юрты. Онхотой ушел. Чиркен и Джурджаган, наблюдая за работой других, неспешно разговаривали. Чиркен, надо сказать, на глазах преображался: ушли его быстрые движения, привычка вскидывать голову, горячась, выпаливать колкие слова. Он сейчас изо всех сил старался говорить медленно и весомо. Как дед. Получалось временами очень похоже. Рыжий Джурджаган возвышался над ним, как башня. Итаган выглядел как настоящий военный вождь – высокий, с широченной грудной клеткой, огромными ляжками и ручищами, – такой, пожалуй, мог бы помериться силой и с Темриком в его хорошие времена. Однако, похоже, задиристым нравом не отличался. Илуге внутренне постыдился своей неприязни – завидовал ведь. А теперь все дурные мысли враз куда-то испарились.

Раскинули юрты, и Нарьяна с ходу взялась готовить, чем вызвала дружелюбное поддразнивание. Она вообще мгновенно освоилась в мужском сообществе, и Илуге оглянуться не успел, как уже игралась с мечом против Азгана – и (это против опытного воина!) держалась на удивление долго. Остальные столпились вокруг, оживленно обсуждая приемы и раздавая советы, некоторые из них были весьма откровенными. Илуге, сказать по чести, было не до веселья. Не хотелось никому признаваться, но его грыз страх. Одно дело – идти в бой с человеком, а совсем другое…

К вечеру прибыли охориты – слышно было, как они возятся, раскидывая свои юрты рядом.

Илуге не хотелось ни с кем обсуждать предстоящее испытание, и он притворился спящим. Нарьяну, впрочем, он обмануть не смог. Она без всякого стыда устроилась на ночлег рядом с ним, подвернулась под руку и уютно устроилась на плече. Илуге лежал, смотрел на мерцающие угольки, на искорки, улетающие в темное небо, на спины сидящих, которые по случаю балагурили вовсю. А потом все это стало куда-то уплывать…

Утро возвестил хриплый звук маральего рога, пронесшийся по котловине. Едва только светало, когда разноголосая толпа собралась у входа в шаманскую юрту. Рога прохрипели еще дважды, когда из юрты один за другим появились одиннадцать шаманов. Илуге не доводилось многих видеть, и он только сейчас понял, как молод Онхотой – больше половины были в его представлении глубокими стариками, а остальные – стариками наполовину. Даже Заарин Боо на их фоне выглядел молодым.

– Пусть начнется Тэнгэрин Утха, – сказал он просто, ударив в снег своим посохом. Костяная голова на набалдашнике скалилась насмешливо и жутко.

Илуге, приготовившийся к длинной затейливой речи, опешил: избранные воины один за другим уже начали выходить вперед. Он споткнулся, замешкался, и Нарьяна даже слегка толкнула его в спину. Одиннадцать воинов одиннадцати племен вышли в образованный остальными круг.

Илуге посмотрел на тех, с кем предстоит состязаться за право стать вождем всех племен. Все как один – воины. Большинство – бывалые бойцы, украшенные шрамами еще старых племенных войн, до последнего малого мира. Один, из ичелугов, одноглаз, и, судя по свежему шраму, глаз он потерял где-нибудь на перевале Тэмчиут. Было еще трое молодых – ойрат, тэрэит и увар, и Илуге мысленно вздохнул с облегчением. Старшие косились на них с некоторым пренебрежением – ишь, юнцы сопливые, а туда же – в вожди! Однако, судя по характеру испытания, воистину выбирать будут духи.

Однако в первый день ничего не произошло. Всех выбранных воинов провели через обряд очищения – паровую баню – и отправили по юртам. Илуге был даже разочарован – ему не хотелось провести еще ночь, изнывая от ужаса неизведанного. Пить арху им тоже было запрещено, и Илуге провел этот нескончаемый вечер, играя с Нарьяной в кости и безнадежно ей проиграв.

На второй день шаманы принесли жертвы и вымазали их кровью жертвенных животных. Это делается для того, чтобы запах их тел не выдал их на полях Аргуна, объяснил Онхотой. Духи любят старую кровь, потому им надлежало провести следующую ночь в уединении, завернувшись в меха и ни с кем не разговаривая. Илуге думал, что никогда не заснет, но, как ни странно, провалился в сон сразу.

Ему приснилось, что он умер в Ургахе, и монахи выбросили его тело на плоскогорье. Над его головой закружились огромные белые птицы.

«Они – падальщики», – в бессильном ужасе думал Илуге и удивлялся, как он может думать, если он мертв. Грифы спускались все ниже, пока два из них не сели прямо рядом с ним. Илуге ничего не чувствовал – ни боли, ни ужаса, – только безмерное изумление, когда птицы разорвали его на куски. А потом, когда они сорвали с него плоть, оказавшуюся ненужной и тяжелой, он почувствовал, что может взлететь, что сам превратился в грифа, и теперь все небо принадлежит ему…

Чья-то рука потрясла его за плечо. Онхотой. Рассвет еще не наступил, когда они вышли из юрты по поскрипывающему снегу, направляясь к шаманской юрте. Онхотой был серьезен и напряжен. По усталым складкам у его губ Илуге догадался, что несколько предыдущих ночей он провел без сна.

Юрта была полна запахов, какие остаются после камланий – резкий запах сгоревших костей, трав, чего-то кислого. Изнутри стены покрывали звериные маски, смотревшие пустыми дырами на месте глаз неуютно и грозно. Одиннадцать шаманов, вводя каждый своего испытуемого, снимали с него всю одежду и усаживались по краям юрты. Руки Онхотоя уложили его головой к огню. Все молчали.

Наконец неровно задребезжали колокольцы на посохе Заарин Боо. Руки Онхотоя поднесли Илуге к губам чашу с дымящимся напитком. Вкус был горький, грибной.

К колокольцам прибавился звук бубна, а через какое-то время – старчески хриплый голос. Потом еще один, еще… Шаманы один за другим вступали в песнь, подхватывая ритм своими бубнами, рассыпая его на каскады неритмичных звуков – и собирая снова. Илуге почувствовал, что его зрение распадается вместе с этими звуками, перед глазами поплыли пятна. Он откинул голову, задыхаясь и стараясь глядеть прямо вверх, где фантастические полузвери-полулюди, казалось, улыбаются ему с потолка. Потом они ожили, сплетаясь вокруг него во все убыстряющийся хоровод.

Сквозь рокот бубнов пробился длинный хрустальный звук, ударивший по обнаженным нервам. Скользнув вместе с ним в темноту, Илуге оказался под небом Эрлика. Низкое черно-красное небо с железными гвоздями звезд почти касалось его головы, откуда-то дул горячий ветер, какой дует из раскаленного горна. Куда идти? Где искать искомое?

Илуге сделал шаг, потом другой. Теперь перед ним лежала только одна тень, и отсутствие второй ощущалось, будто дыра на месте камня в драгоценном кольце. Илуге невольно подумал о том, в каких мрачных глубинах этого мира бродит сейчас душа Орхоя Великого, подарившего ему жизнь ценой собственного небытия под всеми небесами. Уна – неотвратимость – двигала ими.

На этот раз под небом Эрлика не было ни моста, ни пропасти. Река слез шумела где-то совсем близко, и Илуге скорее машинально подошел к ней. Река текла между красных сухих берегов, не оставляя ни грязи, ни влаги, – черный маслянистый поток, не нарушаемый всплесками резвящихся рыб и игрой воды на перекатах. Илуге подошел ближе и почувствовал печаль, море печали, поднимавшегося от воды, словно неощутимый запах. Его сердце сжалось. Казалось, все страдание, которое он пережил, вернулось снова и обрушилось на него. Отчего в жизни столько боли? Отчего она так невыносима и кто делает ее такой невыносимой? Илуге забыл, куда и зачем он шел. Не было ничего важнее ответа на этот вопрос, и он сел, окунув пальцы в темную воду.

Круги по воде от его пальцев разбежались, всколыхнув гладкую поверхность реки. Вода – он знал, что на вкус она горько-соленая – мягко обтекла его пальцы, завораживающий холод потек вверх. Должно быть, так замерзают в степи насмерть, Илуге доводилось слышать, что людей охватывает такое вот сонное безразличие, такая же непостижимая, нескончаемая усталость.

По воде прошла рябь, и Илуге увидел идущую к нему женщину. Черные одежды стекали с ее тела, будто вода, и без плеска стелились по столь же темной воде. Черные волосы, обрезанные с одной стороны лица, падали до колен с другой. Черные глаза, блестящие, будто обсидиан, смотрели на него с таким понимающим страданием, что у него против воли слезы навернулись на глаза.

– Здравствуй, Айсет-Вестница! – прошептал он, узнав ее.

– Здравствуй, человек, сосуд печали, – прошелестел в ответ голос. – Ты ведь знаешь, кто я и кому дано видеть меня. Зачем ты по своей воле пришел ко мне?

– Мне нужен волос с твоей головы, о Старшая Дочь, – сказал Илуге, стараясь подавить струящиеся сквозь него волны печали. – Для Тэнгэрин Утха, Небесного Испытания.

– Знаешь ли ты, человек, отчего я живу в Реке Слез, и отчего меня еще называют Хранительницей Печали? – спросила Айсет-Вестница, и ее лицо осветилось слабой, болезненной и невыразимо прекрасной улыбкой. – Ответь мне на этот вопрос, и я поверю, что ты достаточно мудр, чтобы принять мой дар и то, что он принесет.

Илуге думал долго. Она не торопила, стоя перед ним, и ее черные одежды слабо шевелил невидимый ветер.

– Я думаю, ты печальна оттого, – сказал он, силясь совладать с голосом, – что тебе назначено извещать людей о смерти и страдании, – наконец сказал он.

– И это тоже, – кивнула Страшая Дочь. – Но не это – главное.

– Ты видишь страдания человека, который не понимает, что сам является причиной своих страданий. И своей смерти, – твердо сказал Илуге. – Должно быть, очень редко, ты приходишь и к тем, кто воистину уходит по воле богов, но их, наверное, так мало…

Айсет еще раз улыбнулась своей пронзительной страдающей улыбкой.

– Я рада, что в Срединном мире есть люди, понимающие это. Моя ноша станет легче оттого, что ты сказал мне сейчас. Возьми. – Узкая бледная ладонь протянула ему длинный черный волос.

– Благодарю тебя, моя Госпожа, – поклонился Илуге. – Твое милосердие безгранично.

– Ты мне понравился, смертный человек, и я дам тебе совет. – Женщина уже уплывала по беззвучной реке. – Не смотри в глаза моим сестрам.

– Благодарю тебя, Старшая Дочь, – сказал Илуге, сжимая в руке невесомый волосок.

– Не благодари. Айсет – Вестница Печали, и печаль не минует тебя. – Голос звучал уже еле слышно.

Илуге встал. Куда идти, было совершенно неясно. Там, куда река унесла Айсет-Вестницу, казалось, темно и сыро. Там, откуда текла Река Слез, клубился, собираясь в непроницаемую стену, густой туман. Илуге направился к нему.

Испарения от реки были горькими и солеными тоже. Тело Илуге покрылось влажной испариной, и запах старой крови, которой он был вымазан, вернулся. Он двигался в густом тумане, не очень понимая, куда идет, и ориентируясь только на кромку черной воды, еле различимой под ногами. Туман казался осязаемым, живым, душным, словно бы тянущим к нему длинные белёсые щупальца. Внезапно Илуге ощутил страх. Страх был так силен, что он едва не повернул обратно: только мысль, что этот ужас, пришедший из тумана, может вцепиться ему в спину, удержал Илуге. Он остановился, озираясь и вглядываясь в окружающий его красновато-серый сумрак.

Она стояла у него за левым плечом, маленькая, хрупкая фигурка в белом. Взгляд Илуге упал на ее макушку, светлые, как у матери, волосы, выхватил из тумана светлое пятно лица.

«Не смотри им в глаза», – сказала Айсет-Вестница, и он с усилием отвернулся, уставившись на полы длинного белого одеяния, отливавшего жемчужным блеском.

– Здравствуй, Тишайшая, – не поднимая глаз, сказал он.

– Здравствуй и ты, – нежно донеслось в ответ. – Если так могу говорить я, Отнимающая Жизнь.

Ее голос был невозможно мягок, голоса всех земных женщин покажутся рядом с ним грубыми и визгливыми.

– Не подаришь ли ты мне волос со своей головы, о Исмет Тишайшая, – произнес Илуге.

– Так мало? – зазвенел хрустальным колокольчиком голос. – Обычно меня просят о поцелуе…

– Это было бы слишком дерзко с моей стороны, – пробормотал Илуге. Ему не хотелось смотреть на собственные колени – они наверняка трясутся, как у новорожденного жеребенка.

– Тот, кто посмотрит мне в глаза, об этом не думает, – завораживающе пропел голос. – В моих глазах больше блаженства, чем во всех сокровищах мира. И страх покинет тебя.

– Только мертвые не испытывают страха, – сказал он.

Он осмелился чуть поднять взгляд, до самой белоснежной шеи. Ее тело было самым прекрасным из всех, что он мог бы себе представить. Все его существо так и тянулось коснуться ее.

– Тогда возьми то, что просишь. – В ее хрустальном голосе проскользнула еле уловимая насмешливая нотка.

Илуге протянул руку к серебряному потоку волос, наброшенному на грудь. И остановился.

«Левой рукой. Орхой Великий сказал – бери их левой рукой».

В левой руке у него был зажат волос Айсет, и теперь он было потянулся правой. Опустив правую руку и не выпуская черного волоса, он легонько коснулся шелковистый прядей, потянул…

Не поднимая глаз, он каким-то образом увидел ее улыбку. По руке пополз холод. Илуге слабо вскрикнул, увидев, что его левая рука на глазах покрывается черно-серебряной изморосью до самого плеча. Он перестал чувствовать пальцы, сжимавшие два волоска.

– Ах да, я и забыла, что ты какое-то время был немножко мертвым, – с легким разочарованием прошелестела Исмет Тишайшая, Отнимающая Жизнь. – Быть может, это и продлит твое существование. Ненадолго.

Он услышал тихий смех, но не заметил, как она ушла, охваченный дикой болью в омертвевшей руке, на смену которой пришло ощущение холода.

Илуге затрясло. Закусив губу, чтобы не стонать, он медленно двинулся прочь от страшного места. В голове крутились обрывки мыслей, и основной была та, что теперь он, если вернется в мир живых, вернется не угэрчи, а безруким калекой.

Туман впереди начал редеть, и железное небо Эрлика снова нависло над ним, земля стала сухой и красной. Река Слез, стиснутая берегами, уходила все глубже, и Илуге пришлось карабкаться куда-то вверх. Он услышал отдаленный грохот, который уже слышал когда-то, – должно быть, дворец Эрлика, повелителя подземного мира, уже близко. Где-то здесь он впервые встретил великого предка косхов, чтобы унести его в своем теле в мир живых. Где-то здесь, должно быть, владения Эмет Утешительницы.

Она сидела на большом плоском камне и наблюдала, как он поднимается к ней. На этот раз Эмет Утешительница приняла вид женщины, а не кошки. Ее рыжие волосы в багровых отсветах, полыхающих над этим миром, казались красными, как кровь, бьющая из раны.

– Какой храбрый, упрямый глупец, – промурлыкала она, когда Илуге, наконец, достиг вершины. – И везучий. Отделался потерянной рукой – и это после того, как повстречал мою очаровательную сестренку. Расскажи-ка, как тебе это удалось? Большинству смертных Исмет Тишайшая внушает непереносимый страх – такой, что они готовы на все что угодно, лишь бы избавиться от него.

– Есть существо, внушающее мне больший страх, чем Исмет Тишайшая, – задыхаясь, сказал Илуге. Он уже не мог быть ни вежливым, ни льстивым.

– Ах, неужели это я? – хрипловато, чувственно рассмеялась женщина. Илуге мог рассмотреть ее соблазнительные формы, прикрытые лишь узкими кусочками чего-то, напоминавшего тонкую кольчугу из червонного золота. Лицо у нее, должно быть, такое же соблазнительное, как и тело. Но Илуге ни за что бы не стал смотреть ей в лицо.

– Ты, сам не зная, польстил мне, маленький нахальный смертный, избежавший той участи, которую припасла для вас обоих. Моя милая сестренка иногда бывает ужасно заносчивой. Как забавно! Тот, кому принесли жертву, пожертвовал существованием ради нее!

– Ты получила свое, кошка, – устало сказал Илуге. – Равновесие миров восстановлено. Чего ты еще хочешь?

– Я – ничего. – Эмет издевалась. – Это ведь ты пришел ко мне, чтобы я дала тебе волос с моей головы. Может быть, и дам. Сначала попроси.

– Дай мне волос с твоей головы, Младшая, – с трудом выговорил Илуге. Его страх медленно переходил в ярость – как тогда.

– Расчеши мне волосы, – с удовольствием сказала женщина-кошка, призывно растягиваясь на камнях. – Мне нравится, когда их расчесывают.

Ногти на ее руках были покрыты чем-то темным и блестящим, напоминая, что Эмет Утешительница вырывает недавно умершую душу из тела и несет ее к пределам Эрлика. Илуге сглотнул. Он взял металлический гребень из рук Эмет – левой рукой, все левой. И опустился рядом с полулежащей женщиной на колени.

Расчесывать длинные сверкающие медные пряди одной рукой, не выпуская других волос, было очень неловко, но Илуге, стиснув зубы, старался не обращать внимания ни на это, ни на возмущенные понукания Эмет, требующей, чтобы он обращался с ней понежнее. Наконец, видимо, не достигнув того, чего хотела, Эмет вывернулась из-под его руки. Однако на гребне, оставшемся в его руке, осталось несколько рыжих волосков.

– Кто-то предупредил тебя, – прошипела Эмет, на глазах превращаясь в его вечный кошмар, выпуская металлические когти из рук, стремительно обраставших темной искрящейся шерстью. – Верни мне гребень и мои волосы!

Илуге умудрился намотать один из волосков на палец и бросил гребень наземь.

– Что ж, – мурлыкнула крылатая кошка, обходя его и облизывая клыкастый рот, – не вышло. Однако так даже хорошо. Оставайся жить. Ты знаешь, что за гребень держал в руке? Это гребень, которым Младшая дочь расчесывает голову Эрлика. А когда она расчесывает, она, словно волосы, направляет пути живущих к смерти, к своему господину. Исмет Тишайшая сделала мертвой руку – ту, которой ты посмел прикоснуться к ней. Это, право, несколько обыденно – кого удивишь безруким бойцом? Пожалуй, я немного усовершенствовала работу сестры. Ты будешь убивать этой рукой все, к чему прикоснешься. И очень скоро ты сам захочешь, чтобы я унесла тебя от твоих деяний и твоей памяти!

– Будь ты проклята! – тяжело дыша, выдохнул Илуге. Его рука перестала быть такой заледенелой, как раньше, но теперь она словно не принадлежала ему.

– Живи теперь долго! – засмеялась кошка и исчезла.

Илуге посмотрел на свою руку с зажатыми в ней тремя волосами. Он чувствовал себя больным.

Внезапно железное небо Эрлика задрожало. Послышался долгий вдох, потом удар, похожий на удар молота по наковальне. Один из огромных железных гвоздей прямо над ним зашатался и вывалился, едва не пришибив его. В образовавшуюся дыру ударил ослепительный свет.

Илуге и сам не понял, как он поднялся к нему. Он просто потянулся – всем телом, всем существом. Воздух вокруг него закрутился в воронку, и, будто плотный восходящий поток, втянул его наверх.

Наверху все было белым и голубым. Илуге стоял по колено в облачно-белом тумане, купаясь в солнечном свете. Радость – безграничная, слепящая радость охватила его. Он прошел подземелья Эрлика! Он получил все три волоса!

Словно в ответ, они сами соскользнули с его руки, свиваясь в тонкую черно-красно-белую нить. Илуге поудобнее перехватил это подобие уздечки и зашагал вперед.

Он нашел их по слуху: ржание небесных жеребцов, вольно мчащихся ему навстречу. Они неслись прямо на него – табун белоснежных, грациозных, полных силы коней. Раздувая мягкие розовые ноздри, грозно размахивая копытами, они вихрем проскочили мимо. Илуге умел обращаться с лошадьми, умел взлететь на неоседланного жеребца на полном скаку, но эти кони мчались мимо со скоростью, далеко превосходящей обычную.

И тут один из них затормозил, оставив своих сородичей. Повернулся, прянул ушами, будто к чему-то прислушиваясь. Повернул голову…

– Арго-ол! – закричал Илуге, бросаясь к нему и размахивая руками. Белая масть у него или черная, это был Аргол, он не сомневался в этом, как и в том, что все это происходит на самом деле. Это был его Аргол – живой и невредимый, настоящий!

Конь обернулся на звук и неторопливо потрусил к Илуге, изящно изогнув шею. Илуге бросился было к нему, чтобы обнять его, но вспомнил слова Эмет и на всякий случай спрятал за спину левую руку, прижался к теплой морде правой.

– Пойдем со мной, мальчик! – уговаривал он коня, остро ощущая, как, должно быть, хорошо и вольготно Арголу здесь, на Полях Аргуна. – Пойдем домой! Я больше никогда не покину тебя, обещаю!

Конь ткнулся ему в плечо, переступил передними ногами: садись, мол. Илуге одним махом взлетел ему на спину и они прыгнули, проваливаясь сквозь облака к стремительно приближавшейся земле…

…Илуге открыл глаза. Встал, покачнулся. Ему показалось, что он находится в шаманской юрте совершенно один. Все вокруг заливал белый слепящий свет.

«Аргол», – подумал Илуге и медленно двинулся туда, где, как ему помнилось, находился выход.

Щуря слезящиеся от яркого света глаза, он глядел на долину, на круг людей, которые что-то кричали, подбрасывая в воздух шапки. Рядом с юртой, косясь на них фиолетовым глазом, стоял его Аргол – белоснежную гриву лениво шевелил легкий ветерок, розовые ноздри выдыхали в воздух облачка пара.

– Аргол, – счастливо сказал Илуге, протянул к коню правую руку и прижался к нему. Ему все еще не верилось, что все это – не странный, удивительный, прекрасный сон.

– Илуге-е-е! – Из толпы вырвалась Нарьяна – легкая, гибкая, с сияющими глазами. Подбежала, улыбнулась сквозь слезы: – Я верила в тебя. Верила! Как ты? – и прижалась к его плечу.

Левому. Запоздало развернувшись, отпустив коня, он успел только подхватить ее. За спиной, или ему показалось, раздался хрустальный смешок. А на лице Нарьяны распускалась, остывая, пронзительная нечеловеческая улыбка, широко раскрытые глаза смотрели в безоблачное небо, голова запрокинулась…

Илуге упал на колени рядом с девушкой, что-то неверяще бормоча. По щекам потекли обжигающие слезы.

Воины, увидев, что происходит что-то неладное, притихли, пока не воцарилась полная тишина. И в этой тишине они услышали, как Илуге, захлебываясь слезами, кричит:

– Будь ты проклята!

Десять шаманов сидели в первом круге, ближе к огню. Одиннадцать вождей – во втором. Заарин Боо стоял в центре, лицо его было мрачным, как и лица остальных. После долгого молчания шаман неохотно заговорил:

– Тэнгэрин Утха закончено. Четверо испытуемых прошли под небом Эрлика и вернулись ни с чем. Еще двое заблудились в тумане, что окутывает Реку Слез, и я не знаю, сможем ли мы их отыскать. Трое вернулись с одним черным волосом, не будучи в состоянии пройти дальше. Еще двое умерли, приняв поцелуй Исмет Тишайшей. И только один из них выполнил все до конца. Небо избрало его.

– Кто даст мне гарантии, что, когда я отдам под его начало своих воинов охранять перевалы, на нас не нападут с тыла? – спросил вождь баяутов, Зелиху. – Избранник Неба – одно, а безопасность племени – другое. И потом, он из ургашей.

– Да, из ургашей, – поддержал баяута Сагаат. – А ургаши все колдуны. Он мог воспользоваться своим колдовством, чтобы выполнить Утха. Все видели, как он убил девку своим прикосновением! Это несправедливо!

– Никто не может воспользоваться колдовством, чтобы выполнить Утха, – сурово сказал Заарин Боо.

– Он слишком молод, – выкрикнул со своего места вождь ойратов – Кто поручится за него? Кто пойдет за ним?

Снова молчание – долгое, беспощадное, густое.

– Я, – наконец сказал Чиркен.

– Он отказался от ханства в твою пользу, – недоверчиво пожал плечами вождь ичелугов Кавдо. – Ты пытаешься отдать долг. Благородно, но неубедительно.

– Нет. – Чиркен тяжело, совсем по-дедовски, глянул исподлобья. – Я – хан. В первую очередь я думаю о том, что мое решение принесет племени.

– Кто еще согласен отдать своих воинов ургашу? – спросил Саагат.

– Я, – сказал Эрулен. На этом совете он присутствовал вместо своего брата, который неожиданно и некстати в эту зиму заболел.

– Готов подчиниться вашему бывшему рабу? – изумился ойрат.

– Орхой Великий избрал его, – коротко сказал Эрулен. – Сейчас Небо подтвердило этот выбор.

Поднялся Кухулен.

– Мое благословение с мальчиком. Он чист и силен. Я велю охоритам идти за ним. Духи павших требуют отмщения.

Удивленный гул прошел по рядам собравшихся.

– Мудрость Кухулена – моя мудрость, – размеренно прогудел вождь кхонгов Мэргэн, один из старейших вождей. – Я доверяю ему и словам моего Заарин Боо. Да будет исполнена воля Неба. Кхонги пойдут за ним.

– А мне понравилась та ургашка, что искала его, – сверкнул своей жутенькой улыбкой вождь уваров Цахо. – Мне понравилось, что мальчик прошел в Ургах, где целая армия потерпела поражение, и спас свою мать. Никаких колдунов не испугался. Может, он и колдун, но, сдается мне, хорошо иметь такого колдуна на своей стороне. Увары пойдут за ним.

– Да, дело, достойное угэрчи, – кивнул и вождь койцагов. – Хоть он и по рождению ургаш, а сердце у него степной закалки.

– Ну, если я к нему присоединюсь, – медленно проговорил вождь баутов Зелиху, – то могу ли надеяться, что мое племя пребудет под защитой небесного избранника?

– Об этом мы говорили в первую очередь, – проронил Заарин Боо.

– Тогда – да! – решительно кивнул Зелиху.

– Большинство вождей высказались. – Заарин Боо задумчиво поглаживал набалдашник своего посоха. – Остальные могут подумать до первых дней весны.

– А что тут думать? – буркнул новый вождь мегрелов, Сартак. – Если такое объединенное войско выступит против одного племени – шансов отбиться нет. Остается только согласиться, хоть и нет у меня к тому охоты.

– Раз так много вождей впервые за целый век согласны – это, верно, того стоит, – пожевал губами вождь ойратов. – А в набег пойдем – добычу поровну?

– Рановато еще об этом думать, – хмыкнул Кухулен.

Еще помолчали. Чиркен сидел серьезный, Кухулен, казалось, дремал, а Эрулен чему-то своему улыбался.

Посох Заарин Боо ударил.

– Да будет так.

Content

Ольга Погодина
Джунгар. Небесное Испытание

Глава 1. Чужаки

Глава 2. Первая битва

Глава 3. Узы неожиданности

Глава 4. Итаганский мир

Глава 5. Выбор

Глава 6. Последняя воля хана

Глава 7. Слива и персик

Глава 8. Счастливчик

Глава 9. Долина царей

Глава 10. Ургашская загадка

Глава 11. Сад желаний

Глава 12. Орхой Великий

Глава 13. Земля небес

Глава 14. Битва за Тэмчиут

Глава 15. Право поединка

Глава 16. Дни мертвых

Глава 17. Тэнгэрин Утха