Эммуска Орчи

Аз воздам

Посвящаю моей матери

ПРОЛОГ

I

ПАРИЖ. 1783

– Трус! Трус! Трус! – летели четкие хлещущие страстные слова, переходя в крещендо от лихорадочного желания – унизить. Мальчик, дрожащий от ненависти, вскочил на ноги и, едва не упав, дабы удержать равновесие, схватился за стул, всеми силами сдерживая душившие его слезы.

– Трус! – пытался кричать он как можно громче, но пересохшее горло отказывалось служить ему. Он собрал со стола дрожащими пальцами разбросанные карты и резким жестом горячечной нервозности швырнул их прямо в лицо сидящему напротив человеку, продолжая все так же хрипеть: – Трус! Трус! Трус!

Более старшие из присутствующих попытались вмешаться и успокоить юношу, но молодежь смеялась над их беспомощными попытками, уже предвкушая известную в таких случаях развязку.

Примирение было немыслимым. Деруледе оскорбил Адель де Моншери, страсть виконта к которой была предметом разговоров в Париже и Версале уже много месяцев. Юному виконту, переживавшему теперь первый период мальчишеской влюбленности, самая развратная женщина эпохи представлялась идеалом добродетели. Отстаивая честь этой дамы, он был готов бросить вызов не только Деруледе, но и всей французской аристократии вместе взятой.

Деруледе же был известным повесой, с весьма дурными манерами, и попал в этот узкий кружок аристократической молодежи лишь благодаря большим деньгам.

Собственно говоря, ни о нем самом, ни о происхождении его богатства никто ничего не знал. Достоверно было известно лишь то, что его отец неожиданно сделался лучшим другом ныне покойного короля и что золото Деруледе-отца частенько пополняло пустующие карманы первого дворянина Франции.

Однако Деруледе совсем не искал ссоры с виконтом де Марни и даже ничего не знал о его личных переживаниях. Он понял свою оплошность в следующее же мгновение, но уже было поздно, и теперь он готов был отдать половину состояния, лишь бы загладить вину. Но кодекс так называемой чести совершенно не допускал подобного.

Молодой богач продолжал сидеть за столом, положив ногу на ногу и стараясь казаться невозмутимым. Но он остался один, в то время как юного виконта сразу же окружили друзья. Юноша был здесь в своей среде, а окружение Деруледе состояло лишь из льстецов, преклоняющихся перед его состоянием.

– Выберете ли вы секундантов, месье, дабы соблюсти все формальности? – с надменной презрительностью обратился маркиз де Вийфранш к богатому парвеню, которому выпала честь скрестить шпагу с одним из самых родовитых аристократов Франции.

– Прошу вас, маркиз, сделайте это за меня, – холодно отозвался Деруледе. – Вы же знаете, как мало друзей у меня в Париже.

Молодой фат почтительно поклонился и через пару минут представил Деруледе секундантов – полковника, изъявившего согласие оказать эту маленькую услугу, и его адъютанта месье де Кеттара.

– Благодарю вас, господа. Хотя вся эта история напоминает мне фарс, а молодой человек и просто дурак, я тем не менее готов признать, что был не прав…

– Извиниться? – холодно оборвал полковник, в то время как аристократическая бровь де Кеттара изумленно поползла вверх в знак нескрываемого презрения к подобной буржуазной трусости.

– Господин полковник, вы полагаете, что…

– Что вы должны или сегодня же драться с де Марни, или завтра оставить Париж. Ваше положение среди нас станет невыносимым.

– Я преклоняюсь, господин полковник, перед вашим великолепным знанием друзей, – ответил Деруледе и при наступившем всеобщем молчании спокойно вынул из ножен свою шпагу.

Центр зала мгновенно очистился. Секунданты измерили длину шпаг и стали позади противников. Толпа блистательной молодежи мгновенно образовала круг. Здесь находился весь цвет Франции, все ее рыцарство. Еще целых шесть лет отделяло их от урагана, вынесшего молодых людей из дворцов на эшафот. Они танцевали, флиртовали, радовались жизни, заглушая звуками лирических серенад стоны угнетенной Франции.

Здесь были молодой герцог де Шатодон, который девять лет спустя холодным сентябрьским утром отправится на гильотину в роскошной кружевной рубашке, виконт де Мирпуа, тот самый, кто через несколько лет у подножия гильотины заключит пари с месье де Миранжем – чья кровь голубее.

Все они наблюдали за действиями сражающихся с тем любопытством, с каким обычно следят за новыми па в менуэте.

Де Марни был потомственным фехтовальщиком, однако излишнее возбуждение от гнева и выпитого вина мешало ему. Деруледе, тоже весьма искусный в фехтовании, вел себя более осторожно и удачно парировал выпады виконта. Круг зрителей сомкнулся плотнее. Стали даже раздаваться крики, приветствующие удачные уклонения от ударов Деруледе.

Одна маленькая оплошность – и виконт мгновенно лишился шпаги. Секунданты сразу же развели противников.

С присущим ему тактом Деруледе старался не смотреть на разоруженного противника, но что-то в его поведении еще больше оскорбило виконта.

– Это не детская забава, месье! – закричал тот. – Я требую полного удовлетворения!

– Вы не удовлетворены? – удивился Деруледе. – Вы выказали ваше мужество, вы достойно вступились за честь вашей дамы… Я же со своей стороны…

– Вы! – заорал юноша. – Вы сейчас же перед всеми извинитесь! Сейчас же! На коленях!

– Виконт, вы сошли с ума, – холодно оборвал Деруледе. – Я не прочь был принести извинения…

– При всех! На коленях! Трус! – Мальчик уже не мог остановиться и продолжал выкрикивать оскорбление за оскорблением. Секунданты попытались вмешаться, но он нервно оттолкнул их. Молодые люди пробовали его успокоить. Всех охватил ажиотаж. В отдаленных углах уже стали заключать пари на исход этого поединка. Деруледе начал терять терпение.

– Прошу вас, господа, прекратите спор. Месье виконт желает еще одного урока. Так с Богом. Он его получит. En garde,[1] месье виконт!

Шум смолк, вновь зазвенели шпаги. Все почувствовали, что фарс готов обернуться трагедией. Виконт налетал с дикой яростью, забывая уходить от ударов, и в один из таких моментов сам напоролся на клинок противника. Последний поспешил отвести руку, но было уже поздно. Виконт де Марни упал, не издав ни малейшего звука. Деруледе едва успел подхватить мальчика, голубой атласный камзол которого окрасился кровью.

Все было сделано. Однако, по требованию этикета, Деруледе должен был удалиться, а потому и вышел из зала в сопровождении полковника и де Кеттара. В дверях они встретились с вызванным на всякий случай врачом, помощь которого уже не понадобилась: единственный сын герцога де Марни испустил последний вздох.

II

Герцогу де Марни было семьдесят лет, и он уже почти впал в детство. С самой ранней юности, с тех пор как великий монарх[2] удостоил его чести взять к себе в пажи, он наслаждался каждым часом, каждой минутой своей жизни, пока за десять лет до описываемого беспощадная судьба не приковала его к постели, покинуть которую живым он уже не мог надеяться. Его дочь Джульетта, в то время почти девочка, была его любимицей. От своей красавицы матери, терпеливо перенесшей в своей жизни много горя, она до известной степени унаследовала тихую грусть. Умирая, герцогиня поручила малютку дочь попечениям своего блестящего и неизменно горячо любимого мужа, которому так бесконечно много прощала при жизни. В последние десять лет, когда маркиз уже не покидал постели, Джульетта стала его единственной радостью, единственным светлым лучом среди мучительных воспоминаний. Был еще мальчик – сын, которого старик не очень любил, но на которого возлагал большие надежды: именно он должен был воскресить былую славу своих предков и вновь заставить старинное, доблестное имя греметь и при дворе, и на поле брани.

В ту роковую ночь, когда привезли мертвого брата, Джульетта томилась предчувствием чего-то недоброго. Услышав на лестнице шаги, она наспех накинула мантилью, сунула ноги в ночные туфельки и приотворила дверь: двое незнакомых ей людей поднимались по лестнице, двое других несли что-то большое и тяжелое. Позади, рыдая, шел старый Матье. Все пятеро скрылись в покоях виконта.

Через несколько минут ужасная истина стала известной всему дому. Старая няня Джульетты, ее верная раба, горько рыдала, но сама Джульетта не плакала. Все случилось так внезапно, было так ужасно! Ей, четырнадцатилетней девочке, еще никогда не приходила в голову мысль о смерти, – и вот ее Филипп, ее дорогой брат, умер, убит, и об этом надо сообщить старому, больному отцу. Но ведь известие убьет его! Ее юная душа содрогнулась при этой мысли.

Нетерпеливый звонок герцога показал, что и он слышал шум и желает знать, что случилось. Резким движением вырвавшись из объятий верной няни Петронеллы, Джульетта бросилась в комнату отца.

Старый герцог сидел на краю постели, тщетно стараясь встать на ноги. Он слышал шум, понял, что несли что-то тяжелое, и догадался. Когда Джульетта почти ворвалась в его спальню и, бледная, дрожа всем телом, взглянула ему в лицо, то поняла, что ей ничего не нужно сообщать своему отцу, что сам Бог сделал это за нее.

Старый герцог приказал подать себе парадный мундир из черного бархата, украшенный драгоценными кружевами и бриллиантовыми пуговицами, тот самый, в котором он был на погребении Короля Солнца. Когда парадный туалет герцога был надет, четыре лакея повезли его к смертному одру сына: ведь смерть единственного наследника герцога де Марни – событие исторической важности!

Весь дом был на ногах. Траурные свечи в высоких подсвечниках освещали обширный зал, а сотни маленьких свечек, зажженных по случаю присутствия покойника в доме, мерцали во всех комнатах.

Кресло герцога стояло у самой кровати. Многим из присутствующих казалось, что герцог окончательно лишился рассудка, так как не издал ни вздоха, ни стона. Маркиз де Вийфранш, проводивший своего друга до самого траурного ложа, собрался уже уходить, когда герцог остановил его.

– Маркиз, – спокойно проговорил он, – вы еще не сказали мне, кто убийца моего сына.

– Он убит в честном поединке, – ответил юный маркиз, потрясенный неожиданной трагедией.

– Кто убил моего сына? – повторил старик, словно бесчувственный автомат. – Я имею право знать.

– Поль Деруледе, господин герцог. Но, повторяю, это был честный поединок.

Старый герцог облегченно вздохнул и с неподражаемым жестом grand siècle[3] добавил:

– Любая благодарность с моей стороны, маркиз, будет выглядеть фарсом. Ваша преданность моему сыну – вне человеческой благодарности. Не смею вас больше задерживать. Прощайте.

Маркиз ушел.

– Джульетта, удали слуг. Мне нужно с тобой поговорить.

Отец и дочь остались наедине.

Герцог окончательно вышел из своего летаргического состояния и быстрым горячечным жестом схватил дочь за руку.

– Имя! Ты слышала его имя?

– Да, отец.

– Ты не забудешь его?

– Никогда, отец.

– Он убил твоего брата! Понимаешь ли ты это? Убил моего единственного сына, надежду моего дома, последнего отпрыска самого славного рода Франции!

– Но в честном поединке, отец! – неожиданно запротестовала девочка.

– Не может быть чести у мужчины, убившего мальчика. Деруледе уже тридцать, мой же сын едва вышел из отроческого возраста. Пусть же гнев Господень покарает убийцу!

Джульетта в ужасе смотрела на искаженное ненавистью лицо отца. В ее возрасте еще невозможно понять, что такое сумасшедший на самом деле.

Он грубо схватил ее и подтащил к лежащему на кровати мертвому телу. После чего заставил положить на грудь брата руку.

– Джульетта, тебе четырнадцать лет, и ты уже вполне способна понять то, что я сейчас скажу тебе. О, если бы я не был столь безнадежно стар, я не стал бы просить тебя выполнить то, чего требует Бог… Помни, Джульетта, что ты из рода Марни, что ты католичка и что Бог слышит тебя теперь. Ибо ты поклянешься сейчас перед ним такой клятвой, от которой тебя сможет избавить лишь смерть. Ты сделаешь это, дитя мое?

– Если вы хотите.

– Ты была на исповеди?

– Да, отец, вчера, и исповедовалась, и причастилась.

– Значит, ты получила отпущение грехов, дитя мое?

– Это было вчера утром, – наивно ответила девочка, – с тех пор я уже немножечко нагрешила снова.

– Так исповедуйся же Господу в сердце своем. Ты должна быть чиста, давая клятву.

Девочка закрыла глаза, прочитала молитву и осенила себя крестным знамением.

– Я готова, отец. Я думаю, что Господь простил мне мои последние прегрешения.

– Тогда клянись, дитя мое.

– В чем, отец?

– В том, что обязательно отомстишь за смерть своего брата.

– Но, отец…

– Клянись, дитя мое.

– Но как я смогу выполнить такую клятву, отец, я не понимаю.

– Бог поведет тебя, дитя мое. Когда ты станешь постарше, ты поймешь.

Джульетта заколебалась на мгновение, слепое обожание отца закрывало ей глаза на его безумие.

Кроме того, она была совсем недавно конфирмована и со всей своей страстью предалась религии.

Теперь желание отца и смерть брата каким-то причудливым образом переплелись в ее мозгу с верой в Бога и с тем, что читала она о святых, об их жертвах и об их клятвах.

И все-таки, прежде всего, она была еще совсем девочкой, почти ребенком…

– Как можешь ты колебаться, Джульетта, когда дух твоего брата взывает к отмщению? Ты – оставшаяся последней из рода Марни, потому что я уже мертв.

– Нет, отец, – испуганно прошептала девочка. – Я сделаю так, как вы велите, я поклянусь.

– Повторяй за мной, дитя мое. Перед лицом всемогущего Господа, который слышит и видит меня…

– Перед лицом всемогущего Господа, который слышит и видит меня… – твердо повторила Джульетта. – Я клянусь, что найду Поля Деруледе и любым способом, какой мне укажет Господь, добьюсь его бесчестия и смерти в отмщение за смерть моего брата. И пусть душа моего брата горит в геенне огненной до Судного дня, если я не выполню мою клятву, но да почиет она в вечном мире с того дня, когда будет отомщена.

Девочка упала на колени; клятва была произнесена, старик доволен.

Один мимолетный миг сделал ребенка женщиной. О, это опасное превращение: ум пылает, нервы напряжены, а сердце готово разорваться на части.

ГЛАВА I

ПРОВОКАЦИЯ

Трудно, почти невозможно объяснить, откуда происходила популярность гражданина Деруледе, и уж совершенно непонятно, каким образом он остался невредим в тревожные дни Великой французской революции, когда преследовались и умеренные жирондисты,[4] и пылкие мантаньяры,[5] а вся Франция представляла собой одну сплошную темницу, ежедневно поставлявшую новые и новые жертвы для ненасытной гильотины. Даже «Закон о подозрительных», изданный Мерленом,[6] не коснулся Деруледе. И когда убийство Марата[7] повлекло за собой целый ряд казней, начиная с Адама Люкса, пожелавшего поставить Шарлотте Корде памятник с надписью «Славнее Брута», до Шалье, требовавшего ее сожжения на костре, один Деруледе не высказывался и ни о чем не кричал, и его оставили в покое. Когда-то Марат сказал о нем: «Он не опасен», – и этого было достаточно.

Деруледе был очень богат, но вовремя успел раздать свои богатства, которых впоследствии все равно лишился бы. Как бы то ни было, народ смотрел на него как на равного себе и как на человека, который щедро давал, когда было что давать. Деруледе жил тихо и скромно со старушкой матерью и сиротой кузиной Анной Ми, с самого раннего детства находившейся на попечении его матери. Кто не знал его дома на улице Ecole de Medecine, единственного каменного здания среди целого ряда мрачных, ветхих лачуг, обрамлявших узкую, грязную улицу? Опрятное платье, чистая косынка на голове считались в этой части города, наполненной самыми неприглядными обывателями, почти небывалым явлением. Анна Ми выходила из дома очень редко, ее тетка Деруледе – почти никогда.

На перекрестке всегда можно было видеть кучку растрепанных грязных старых амазонок, глумившихся над всеми, кто был почище и поприличнее их самих. Особенно оживленной улица казалась после двенадцати часов, когда целые вереницы фур тянулись от тюрьмы к площади Революции. Прежде эти фуры возили принцев и принцесс, герцогов и аристократов со всей Франции. Теперь – в 1793 году – представителей знати уже почти не осталось: несчастная королева Мария Антуанетта все еще томилась с детьми в Тампле, а уцелевшие аристократы занимались каким-нибудь ремеслом в Англии или Германии, и многие из них были обязаны спасением какому-то таинственному англичанину, по прозвищу Сапожок Принцессы. За неимением аристократов, теперь начались преследования членов Национального конвента, литераторов, представителей науки и искусства, то есть тех людей, которые год назад сами посылали других на гильотину.

Вечером 19 августа 1793 года, а по преобразованному календарю – 2 фрюктидора I года новой эры, молоденькая девушка вышла из-за угла на улицу Ecole de Médecine и, осторожно оглядевшись, быстрыми шагами направилась по ней, не обращая внимания на неприличные замечания старых мегер, только что вернувшихся с обычного зрелища на площади Революции. Все таверны были заняты мужчинами, и женщинам только и оставалось, что издеваться над прохожими.

На девушке было пестрое серое платье. Большая шляпа с развевающимися лентами украшала необыкновенно привлекательную головку. Ее лицо было бы еще прекраснее, если бы не выражение твердой решимости, придававшее ему некоторую жесткость, отчего молодая девушка даже казалась старше своих лет. Трехцветный шарф опоясывал ее гибкий стан. Цвета республики были ее единственной защитой: никто не смел дотронуться до нее. Если женщины загораживали ей путь, она спокойно обходила их. Это было умно и осторожно, но, поравнявшись с каменным домом Деруледе, она вдруг с вызывающим видом подняла свою головку.

– Разрешите пройти, – вежливо попросила она, когда одна из мегер нагло преградила ей путь.

Так как справа от девушки была целая улица, то было чистым безумием обращать на себя внимание страшных фурий, еще не пришедших в себя от кровавого зрелища у гильотины.

– Ха, разрешите пройти?! Да известно ли вам, гражданка, что эта улица предназначена для аристократов?

– Я спешу, разрешите пройти, – повторила девушка.

– А ты что, аристократка? – захохотали старухи, наступая на девушку.

Последняя инстинктивно отступила к ближайшему дому с левой стороны улицы – дому Деруледе. С черепичной крыши портика спускался железный фонарь. К массивной входной двери вели каменные ступени. Здесь и нашла себе девушка временное убежище. Гордо, надменно смотрела она на ревущую и наступающую на нее чернь. Девушка отлично сознавала, что дикая развязка неминуема, но, не изменяя своего гордого вида, шаг за шагом медленно поднималась по ступенькам.

Вдруг одна из мегер с торжествующим хохотом сорвала с ее шеи кружевной шарф. Это послужило сигналом для дальнейших оскорблений. Посыпалась площадная брань. Закрыв руками уши, девушка продолжала стоять неподвижно и, казалось, не страшилась вызванного ею самой извержения вулкана. Но вот жесткая сильная рука одной из мегер ударила ее прямо в лицо. Дружный взрыв одобрения приветствовал эту наглую выходку. Тут молодая девушка, казалось, потеряла самообладание.

– A moi![8] – закричала она. – Убивают! Убивают! Гражданин Деруледе, a moi!

С полдюжины рук ухватили ее за юбку, но в этот момент кто-то сильной рукой схватил ее и втащил в дом. Она слышала, как захлопнулась тяжелая дверь, за которой раздавались проклятия, подобные крикам Дантова ада. Своего спасителя девушка не могла рассмотреть: комната, в которую он ее втолкнул, была едва освещена.

– Идите наверх, все время прямо, там моя мать! – раздался повелительный голос.

– А вы?

– Постараюсь удержать толпу, или она ворвется в дом.

Девушка повиновалась. Она поднялась наверх и, поспешно толкнув указанную дверь, вошла в комнату.

Все последовавшее затем показалось ей сном. Она слушала ласковые, успокаивающие слова старушки, которая что-то говорила о Деруледе, об Анне Ми, о конвенте, но более всего о Деруледе. Голова у нее сильно кружилась, в глазах стоял туман, и наконец она потеряла сознание.

Когда молодая девушка проснулась после долгого и спокойного сна, на душе у нее было как-то особенно хорошо. Она не сразу сообразила, что находится под кровлей Деруледе и что он спас ей жизнь.

ГЛАВА II

ГРАЖДАНИН ДЕПУТАТ

Так Джульетта де Марни очутилась в доме человека, отомстить которому она десять лет тому назад поклялась перед Богом и стариком отцом. Лежа на мягкой постели в уютной комнате гостеприимного дома, она вспоминала свою жизнь, начиная со смерти старого герцога, пережившего своего сына лишь на четыре года.

Какой одинокой чувствовала она себя, когда в восемнадцать лет вступила в монастырь! О своей клятве она никогда никому не говорила, кроме своего духовника, который, несмотря на всю свою ученость, был плохо осведомлен об условиях мирской жизни и совершенно растерялся, не зная, что посоветовать духовной дочери. Пришлось обратиться к архиепископу – он один мог освободить Джульетту от страшной клятвы. Архиепископ обещал всесторонне рассмотреть это «дело совести». Мадемуазель де Марни была богата, и щедрый дар на добрые дела, по его мнению, мог быть угоднее Богу, чем выполнение подобной клятвы, притом вынужденной. Джульетта с нетерпением ожидала решения архиепископа, но тот не торопился, а в это время во Франции вспыхнула революция. Тут уже архиепископу было не до Джульетты; ему пришлось поддерживать развенчанного короля и напутствовать его перед смертью, а затем и самому готовиться к ней. Во время террора монастырь урсулинок был разрушен. Сентябрьские убийства 1792 года ознаменовались казнью тридцати четырех монахинь, представительниц самых родовитых фамилий Франции, которые взошли на эшафот, приветствуя свою трагическую судьбу.

Джульетта, каким-то чудом избежавшая этой участи, жила в уединении со своей старой кормилицей, верной Петронеллой. Смерть архиепископа она сочла указанием свыше – ничто в мире не может снять с ее души ужасную клятву. Тем временем все ее приданое, все родовые поместья де Марни были захвачены революционным правительством, и ей пришлось жить на скромные сбережения преданной кормилицы.

Слабый, нерешительный король был заключен в тюрьму. Через два года Джульетта с ужасом услышала ликование цареубийц. Затем последовала гибель Марата от руки такой же молодой девушки, как сама Джульетта; это было убийство по убеждению. Со всей страстностью своей пылкой натуры следила Джульетта за судом над Шарлоттой Корде и слышала, как эта бледная, с большими глазами девушка совершенно спокойно созналась в своем преступлении. Здесь, на суде, и увидела Джульетта впервые Деруледе, сидевшего на одном из мест, отведенных гражданам депутатам, принадлежавшим к партии умеренных жирондистов. Он был очень смугл. Его темные, не напудренные волосы были откинуты назад, открывая высокий, красивый лоб, обличавший скорее студента, чем законодателя. Он серьезно следил за каждым словом Шарлотты, и Джульетта уловила в его обыкновенно жестком взгляде выражение глубокого сострадания. В защиту обвиняемой он произнес известную в истории речь. Всякому другому она стоила бы головы. Это была не защитительная речь, а воззвание к той едва тлеющей искре сочувствия, которая все еще теплилась в сердцах этих озверелых людей.

Джульетта слышала, как во время его речи жалкие отбросы человечества, кровожадные мегеры беспрестанно повторяли имя Поля Деруледе, но никто не восставал против него; большая, прекрасно оборудованная детская больница, дар гражданина Деруледе народу, была только что открыта и, без сомнения, давала ему право высказывать свое мнение. Даже суровые мантаньяры – Дантон, Мерлен, Сантерр – только пожимали плечами: ведь это – Поль Деруледе! Пусть себе говорит – сам Марат сказал о нем, что он не опасен!

Прекрасный голос Деруледе властно раздавался в зале суда. Но все его красноречие было напрасным – Шарлотту Корде приговорили к смертной казни.

В сильном возбуждении вернулась Джульетта домой. Боже! Что пришлось ей увидеть и пережить! Нет, скромной, полуобразованной провинциалке Шарлотте Корде далеко до Джульетты де Марни, в числе предков которой насчитывалась не одна сотня герцогов, когда-то созидавших Францию. Надо только дождаться удобного случая. Определенного плана у Джульетты еще не было, но она твердо помнила, что должна исполнить долг, а долг так сильно не вдохновляет, как ненависть или любовь.

Происшествие у дома Деруледе не было плодом заранее обдуманного намерения, но в последний месяц у Джульетты вошло в обычай ежедневно проходить мимо дома врага. Несколько раз она видела, как он выходил из дома. Как-то раз ей даже удалось рассмотреть через открытую дверь одну из комнат, а в комнате молодую девушку в черном платье, прощавшуюся с Деруледе. В другой раз она заметила Деруледе на углу улицы: он поддерживал ту же девушку на скользкой мостовой. Он даже взял из ее руки корзину с провизией и донес до дома. Какой рыцарь! И еще по отношению к горбатой девушке с грустными глазами и бледным, худым лицом!

Этот рыцарский поступок был совершен как раз накануне сцены, происшедшей у дома Деруледе, и побудил Джульетту к решительному шагу, в расчете на вмешательство Деруледе.

И вот она в доме своего врага. Пусть же Господь укажет ей, как поступать дальше!

ГЛАВА III

ВЕРНЫЙ ПЕС

Робкий стук в дверь прервал размышления Джульетты; Анна Ми пришла узнать, как чувствует себя гостья.

– Как вы добры! – прошептала растроганная Джульетта. – Я сейчас встану и выйду поблагодарить всех. Не скажете ли вы мне, где я?

– В доме Поля Деруледе… ой, гражданина депутата Деруледе. Он спас вас от толпы и успокоил ее. У него такой красивый голос, что…

– Вы его любите, мадемуазель? – неожиданно спросила Джульетта, почувствовав на глазах слезы.

– Конечно, люблю, – просто ответила горбунья, и выражение горячей преданности хозяину дома осветило ее лицо. – Он заботится обо мне. Он научил меня всему, что я знаю. Позвольте я помогу вам одеться.

И пока Анна Ми причесывала девушку и пыталась убрать все следы недавнего нападения, Джульетта гадала – какое положение занимает она в доме Деруледе. И, почувствовав легкую фальшь в учтивом обращении Анны Ми, Джульетта окончательно решила, что бедная горбунья влюблена в хозяина.

Когда туалет Джульетты был окончен, Анна Ми проводила ее в гостиную, где госпожа Деруледе и ее сын были заняты оживленным разговором. Поблагодарив старушку за гостеприимство, а Деруледе – за оказанную помощь, Джульетта пожелала вернуться домой, но Деруледе энергично запротестовал: для полной безопасности Джульетта должна остаться пленницей в его доме.

– Но мне необходимо вернуться домой и успокоить мою старую кормилицу Петронеллу! – возразила молодая девушка.

– Я сам успокою ее. Пусть она знает, что вы в безопасности и через несколько дней вернетесь домой. Где живет ваша кормилица?

– На улице Тебу, в доме номер пятнадцать, но…

– От чьего имени должен я успокоить ее?

– Мое имя – Джульетта де Марни.

Сказав это, молодая девушка пристально посмотрела на своего собеседника. Однако его выразительное лицо не сказало ей, помнит ли он это имя. Значит, она одна страдала все эти долгие десять лет, боролась со своей совестью, боролась с судьбой, а он… он даже не помнил имени человека, которого убил.

Деруледе ушел, а Джульетта осталась со старушкой. Вскоре к ним присоединилась и Анна Ми.

Раздражение Джульетты скоро прошло, и она чувствовала себя почти счастливой. Она так давно жила с Петронеллой в убогой мансарде, что теперь просто отдыхала душой в аристократичном доме Деруледе. Конечно, этот дом совсем не походил на дворец ее отца, но все же изящное убранство гостиной, серебро на обеденном столе, видневшимся за приоткрытой дверью, – все говорило о привычках к комфорту и изяществу, даже к роскоши, искоренить которые не удалось ни равенству, ни анархии.

Скоро вернулся Деруледе в сопровождении Петронеллы; он охотно захватил бы под свой гостеприимный кров и весь домашний скарб Джульетты, если бы было что брать. Благодарные слезы старой Петронеллы растрогали его сердце, и он предложил ей вместе с ее юной госпожой пережить в его доме тревожные дни, после чего обещал отправить их в Англию. Мадемуазель де Марни навлекла на себя гнев черни, и не будет ничего удивительного, если она завтра же окажется в списках подозрительных. Оставаться во Франции теперь и в самом деле становилось опасно.

После ужина зашел разговор о Шарлотте Корде, и Джульетта жадно ловила каждое слово Деруледе. Она снова повторила, что она – дочь герцога де Марни, сестра убитого на дуэли виконта, и почувствовала на себе долгий пристальный взгляд Деруледе, которому, очевидно, хотелось узнать, все ли ей известно относительно дуэли. Но она так просто и свободно ответила на этот взгляд, что он, по-видимому, успокоился. Она ничем не выдала себя. Что касается матери Деруледе, то та, очевидно, ничего не знала.

Радушие Деруледе казалось Джульетте более чем странным. Она не понимала, что он старался загладить свое невольное преступление и считал себя орудием, которое судьба избрала для спасения сестры убитого им виконта.

Анна Ми не принимала участия в разговоре, но время от времени ее печальные глаза почти с укором устремлялись на Джульетту.

Когда Джульетта и Петронелла ушли в отведенную им комнату, Деруледе обратился к кузине:

– Ты будешь добра к моей гостье, не правда ли? Она так одинока, и ей так много пришлось пережить.

– Не более моего! – невольно вырвалось у Анны Ми.

– Разве ты не счастлива? А я полагал, что…

– Разве может быть счастлива жалкая калека?

– Я никогда не считал тебя калекой, – с грустью проговорил Деруледе, – ни я, ни моя мать никогда не смотрели на тебя как на калеку.

– Прости меня, – сжимая руку двоюродного брата, сказала Анна Ми. – Я сама не понимаю, что со мной сегодня. Ты просишь меня быть доброй к мадемуазель де Марни? Но разве можно относиться иначе к молодому, прекрасному существу с большими глазами и шелковистыми локонами? О, как легка для некоторых жизнь!.. Что я должна делать, Поль? Ухаживать за ней? Быть ее служанкой? Успокаивать в минуты грусти? Я сделаю все, даже если в ее глазах буду выглядеть жалкой калекой, безобидной, верной собакой… – И, взяв свою свечу, она быстро вышла из комнаты. – Верной собакой, которая может сторожить и… кусаться, прибавила она про себя. – Не верю я этой красотке. Да и во всей сегодняшней комедии есть для меня что-то не совсем понятное.

ГЛАВА IV

ДЕНЬ В ЛЕСУ

Хотя июнь, июль и август и получили новые названия: мессидор, термидор и фрюктидор, но совершенно так же, как и прежде, одаривали землю теми же плодами, теми же цветами, украшали луга той же травой, а деревья – теми же листьями.

Молодая, жизнерадостная и непоследовательная Джульетта рвалась из города. Ей хотелось побродить по лесу, послушать щебетание птиц, полюбоваться зелеными лужайками. В одно раннее утро она вышла из дому в сопровождении Петронеллы. Они захватили с собой завтрак и проехались по реке до Сюрена. Отсюда Джульетта надеялась вернуться домой лесом. Разрушители Франции, казалось, случайно забыли старую деревушку. Джульетта провела в ее окрестностях счастливый день и, когда пришло время возвращаться в город, собралась в обратный путь с огромным сожалением, даже с грустью. Дорога шла лесом. Кудрявый орешник и молодые клены давали достаточно прохлады, а царившая тишина казалась особенно приятной после шумного Парижа.

Помня наставления госпожи Деруледе, Джульетта опоясалась трехцветным шарфом, а ее кудрявую головку украшала фригийская шапочка с обязательной розеткой на боку.

Собрав огромный букет из маков, маргариток и синих люпинов – природных цветов национального флага, – Джульетта, как сказочная фея, шла по лесу в сопровождении такой же сказочной старой волшебницы – Петронеллы. Вдруг какой-то шум в чаще заставил ее остановиться. Из зарослей орешника показался Деруледе.

– Мы так беспокоились за вас, – начал он, как бы извиняясь.

– Что пришли за мною сюда! – засмеялась Джульетта молодым веселым смехом девушки, сознающей свое обаяние.

Хотя она и провела время приятно, все же ей чего-то недоставало, было не с кем поделиться впечатлениями. И вот явился человек, с которым можно поговорить и даже посмеяться.

– Мне сказали, что вы отправились в Сюрен, намереваясь вернуться лесом. Поэтому мне и удалось отыскать вас.

– Очень сожалею, что причинила вам новое беспокойство. Я уже и так доставила вам немало хлопот.

– Хлопот? Нет, благодаря вашему безумному поступку, с души моей снят тяжелый груз.

– Почему?

– Я никогда не надеялся, что судьба мне поможет оказать услугу одному из членов вашей семьи.

– Я знаю только то, что вы спасли мне жизнь, что я все еще в опасности и что своим спасением обязана вам.

– А известно ли вам, что смертью вашего брата вы также обязаны мне?

Джульетта не отвечала. Как мог он так вдруг неосторожно коснуться ее болезненной раны?

– Я не надеюсь на то, что вы поймете, чего мне стоило это признание, но я должен был сделать его; если бы вы это узнали через несколько лет, то пожалели бы о днях, проведенных под моей кровлей. Ваш брат убит мною на дуэли, к которой он сам вынудил меня…

– К чему вы мне это говорите? Я ведь все равно не смогу уже услышать эту историю из уст моего бедного брата.

Деруледе молчал. Несмотря на слезы, застилавшие ее глаза, Джульетта все-таки видела, как глубоко он страдает, и пожалела о своих жестоких словах. Она чувствовала, что в ее душе борются какие-то два враждебные начала.

В лесу царила полная тишина. День клонился к вечеру. Молодые люди приближались к шумному, бурному, страшному Парижу. Они были уже недалеко от заставы, когда в воздухе прогремел ружейный выстрел.

– Закрывают заставу, – сказал Деруледе. – Как я рад, что мне удалось найти вас в лесу!

– Вы очень добры… Я… не хотела говорить то, что только что сказала. Будет лучше всего, если я уйду из вашего дома, – я так дурно отплатила вам за ваше гостеприимство.

– Ваш уход убьет мою мать, – едва ли не грубо ответил Деруледе, – она успела полюбить вас. Притом она знает, что вам грозит вне нашего дома. Мое присутствие не будет более оскорблять вас.

– Вы уезжаете?

– Нет, но я получил место смотрителя Консьержери.[9]

– Тюрьмы, где бедная королева…

Но тут Джульетта опомнилась: такие слова означали измену нации.

– Не бойтесь, – успокоил ее Деруледе, – я сам готов повторить ваши слова: бедная Мария Антуанетта!

– Вы ее жалеете? Но ведь вы – член Национального конвента, который будет ее судить, приговорит к смерти и казнит, как бедного короля.

– Я – член Национального конвента, но я не приговорю ее к смерти. Я принял должность смотрителя Консьержери, чтобы помочь королеве, насколько хватит сил, – спокойно ответил Деруледе.

– Когда же вы покидаете свой дом?

– Завтра вечером.

Джульетта не отвечала; ее охватило чувство глубокой грусти.

Они вышли на опушку леса. Цветы один за другим падали из рук девушки. Последними, будто капли крови, упали в траву красные маки.

Через заставу, благодаря паролю, сказанному Деруледе, Джульетта с Петронеллой прошли беспрепятственно. Сам же Деруледе как гражданин депутат мог входить и выходить в любое время. Когда закрылась тяжелая застава, Джульетте показалось, что даже само воспоминание о недолгом счастливом дне отрезано от нее навеки.

Проходя по мосту, Джульетта удивленно разглядывала очертания главных здании города, почти незнакомого ей: собор Парижской Богоматери, острый шпиль Святой Капеллы, потом Лувр во всем его историческом величии. И какой ничтожной показалась ей собственная трагедия рядом с великой кровавой драмой, последний акт которой еще и не начинался! Ей стало стыдно за радость, только что пережитую в лесу, стыдно за то, что она пожалела человека, причинившего так много зла ей и ее семье.

Могучая громада Лувра словно смеялась над ее слабостью. Конечно, ее спутник сделал ей больше зла, чем Бурбоны – своему народу. Французы жестоко мстили своим тиранам, и ей самой в конце этого счастливого дня Бог снова указал, как довести начатое дело до конца.

ГЛАВА V

САПОЖОК ПРИНЦЕССЫ

После ужина к Полю Деруледе пришел некий визитер и провел с ним в маленьком кабинете около двух часов.

Высокая фигура гостя в мягкой ленивой позе расположилась напротив гражданина депутата. На другом кресле лежал его тяжелый дорожный плащ, заляпанный грязью долгого путешествия. Тем не менее костюм пришедшего свидетельствовал о самом утонченном вкусе и самых талантливых портных; незнакомец носил его с благородной простотой, совершенно не обращая внимания на эксцентричность покроя.

В отличие от Деруледе, он был высокого роста, с прекрасными волосами и несколько сонным выражением добродушных синих глаз. Когда же он говорил, то soupgon иностранного произношения, растянутые «о» и «а» чуткому уху выдавали британца.

На протяжении всего разговора ласковая улыбка не сходила с лица высокого англичанина.

– Совершенно не понимаю, как вам удалось пробраться в Париж, дорогой Блейкни? – спросил хозяин, положив руку на плечо своего гостя. – Правительство, по-моему, еще не забыло о Сапожке Принцессы.

– Хоу, я на всякий случай позаботился и об этом, – отозвался с коротким смешком Блейкни. – Я послал Тенвилю сегодня утром записку с моим автографом.

– Блейкни, да вы с ума сошли!

– О нет, еще не совсем, мой друг. Черт! Видишь ли, дело здесь не только в моей дьявольской храбрости. Я приплыл сюда на «Полуденном сне», дабы тоже поучаствовать в их забаве, поскольку знаю, что ваши маньяки на достигнутом не остановятся.

– Вы называете это забавой? – печально спросил хозяин.

– А как бы вы хотели, чтобы я это называл? Бессмысленной бесчеловечной трагедией, которая для всех вас имеет только один исход – гильотину?

– Но зачем вы приехали?

– Чтобы… О чем я там говорил, мой друг? – с неподражаемой манерной тягучестью подхватил сэр Перси. – Да. Чтобы, пока вы все суете головы в петлю, дать вашему правительству пищу для размышлений.

– Но как вы думаете, почему мы все это делаем?

– Я могу говорить о трех вещах, мой друг… Не откажетесь ли от понюшки табачку? Нет? Ну, как угодно, – с грациозным жестом совершенного денди сэр Перси сдул крошечку с безукоризненных кружевных манжет и спокойно продолжил: – О трех вещах: о заключенной королеве, уже готовой устать от жизни, о темпераменте французов, во всяком случае, некоторых из них, и еще об идиотизме всего человечества в целом. Именно три эти вещи наводят меня на мысль, что толпа горячих республиканцев во главе с вами, мой друг, готова совершить величайшую глупость из всех, какие когда-либо зарождались во взбудораженных умах проклятых французов.

Деруледе улыбнулся:

– А вам, Блейкни, разве не кажется странным то, что вы, сидя сейчас здесь, у меня, даже ничуть не осуждаете всех этих ужасных приготовлений?

– Я уже не сижу, а стою, – усмехнулся Блейкни и, действительно встав, потянулся во весь свой огромный рост, будто пытаясь прогнать ленивую дрему. – Позвольте сообщить вам, мой друг, – моя лига никогда не берется за невыполнимые вещи. А пытаться сейчас вырвать королеву из рук этих ракалий – вещь абсолютно невыполнимая.

– И все-таки мы попробуем.

– Знаю. Я догадался об этом, и потому я здесь.

Потому и послал свой автограф в Комитет общественной безопасности.

– То есть?..

– То есть! Результат налицо. Робеспьер, Дантон, Тенвиль, Мерлен и вся эта свора теперь начнут повсюду разыскивать меня – иголку в стоге сена. Они собьются с ног в этих поисках, а тем временем вы сможете, ma foi,[10] покинуть Францию на «Полуденном сне» с помощью вашего покорного слуги.

– Но если вас поймают, вам более не удастся спастись.

– Дружище, терьер, потерявший нюх, никогда не поймает крысу. А ваше революционное правительство с того момента, как я ускользнул от Шовелена, нюх потеряло. Собственная ярость ослепила его, я же тем временем совершенно счастлив и спокоен… Да и жизнь для меня стала с некоторых пор дороже: там, за Каналом, есть кто-то, кто будет плакать, если я не вернусь… – Он легко рассмеялся, и его жесткое лицо смягчилось при воспоминании о красивой женщине, с тревогой ожидающей его возвращения.

– Так вы не поможете нам освободить королеву? – с некоторой горечью в голосе обратился к нему Деруледе.

– Всем, что в моей власти, исключая, конечно, безумие, – ответил Блейкни. – А вот когда вы провалитесь, я буду просто счастлив вытащить вас отсюда.

– Мы не провалимся, – горячо откликнулся депутат.

Сэр Перси приблизился к другу и почти с женской горячностью порывисто положил ему на плечо свою гибкую белую руку.

– Ваш план?

На какое-то мгновение Деруледе буквально воспламенился.

– Нас не так уж и много, – начал он, – хотя, быть может, пол-Франции было бы с нами. Впрочем, у нас достаточно и денег, и всяких нарядов для переодевания королевы.

– Дальше?

– Совсем недавно я просил пост смотрителя Консьержери и получил его. Так что завтра переберусь на мою новую квартиру. Тем временем я уже все приготовил для того, чтобы моя мать могла немедленно покинуть Францию в связи с возникшими обстоятельствами..

От Блейкни не ускользнули некоторые нотки сомнения в голосе Деруледе, когда тот говорил про обстоятельства. Он устремил на друга испытующий взгляд, но депутат поспешил продолжить:

– Я все еще очень популярен здесь, и моя семья сможет выехать беспрепятственно. Я непременно должен вывезти их из Франции на случай… на случай…

– Разумеется.

– Ибо лишь тогда, когда я полностью буду уверен в их безопасности, мы сможем приступить к осуществлению нашего плана. Вам известно, что день суда над королевой еще не назначен, но вопрос висит в воздухе. И мы хотим вывести ее из тюрьмы, переодев в форму солдата национальной гвардии. Моей обязанностью как раз является ежевечерний обход тюрьмы перед окончательным ее закрытием на ночь, чтобы проверить – все ли в порядке Королеву всю ночь охраняют два гвардейца, которые сидят в смежной комнате Обычно они всю ночь напролет пьют и играют в карты. Так что есть возможность покрепче накачать их коньяком, чтобы они окончательно потеряли способность соображать. После чего одного удара по голове будет достаточно, чтобы их совсем отключить. Это несложно, у меня достаточно крепкий кулак. Затем.

– Ну а затем, дружище? Затем? Не позволите ли насладиться всеми деталями этой милой картины? Как вы преодолеете двадцать пять следующих постов?

– Меня как смотрителя всегда сопровождает один из гвардейцев…

– И вы идете?

– Я имею право ходить, где мне вздумается.

– Бред! Вы-то имеете это, черт побери, право. А ваш гвардеец? А-а-а? До бровей закутанный в плащ? С женской фигурой? Я в Париже лишь несколько часов – и то уже убедился в том, что в этом проклятом городе нет ни одного чертова гражданина, который не заподозрил бы любого другого, черт побери, гражданина тоже в похищении королевы. Даже воробьи на крыше под подозрением. В эти дни ни одна закутанная фигура не сможет выскользнуть незамеченной из Парижа.

– Но вы же сами… – запротестовал депутат. – Если вы можете незамеченным покинуть Париж, то почему это невозможно для королевы?

– Потому что она женщина… Потому что она – королева! У нее нервная издерганная душа, ум и тело ее измотаны. Увы! Горе и ей, и Франции, издевающейся над таким слабым и беспомощным существом. Скажите, вы сможете схватить Марию Антуанетту за плечи, швырнуть на дно какой-нибудь колымаги и завалить мешками из-под картошки? Я однажды проделал все это с графиней де Турней, но сможете ли вы поступить таким образом с Марией Антуанеттой? Она предпочтет тут же поставить вас на место, чем уронить хотя бы в чем-то свое достоинство, и на первом же повороте выдаст вас этим с головой.

– И что же теперь? Предоставить ее судьбе?

– В том-то и вся беда, дружище. Вы хотите сыграть на наших рыцарских чувствах? Да, мы все, все двадцать человек, всей душой сочувствуем вашему безрассудному предприятию, но… Вы обречены на провал. И если мы тоже встанем на этот безумный путь, то кто же тогда вытащит вас отсюда?

– Но если вы нам поможете, мы победим. Ведь разве не вы заверяли меня недавно, что ваша лига никогда не проигрывает?

– Да. Но она не проигрывает именно потому, что никогда не берется за дело, которое завершить не в силах. Но, черт! Раз уж вы вынудили меня вскочить на коня, дьявол вас всех побери… Я подумаю.

И он засмеялся своим глупым, дурацким смехом, который часто вводил в заблуждение даже умнейших людей двух стран.

Деруледе подошел к тяжелому дубовому столу, отпер его и достал пачку каких-то бумаг.

– Не просмотрите ли? – протянул он их Блейкни.

– Что это?

– Всевозможные варианты на тот случай, если провалится первоначальный план.

– Я бы вам посоветовал лучше сжечь их, друг мой. Разве жизнь еще не научила вас, что бумаге ничего нельзя доверять?

– Я не могу сжечь их. Видите ли, у меня не будет возможности для продолжительной беседы с Марией Антуанеттой. Я передам ей в письменном виде все мои предложения, и она сможет спокойно их изучить, не подвергая меня лишней опасности.

– Сами бумаги подвергают вас опасности.

– Но я осторожен, да и к тому же пока еще совершенно вне подозрений. А кроме того, у меня уже готов целый набор паспортов для любой ситуации, в какой бы ни оказалась королева. Я месяцами подбирал их и теперь готов к любой неожиданности…

Но тут Деруледе вдруг умолк, заметив странное выражение на лице своего друга.

Повернувшись, он увидел в дверях Джульетту, которая, отодвинув портьеру, вошла в комнату. Она была грациозна и мила в муслиновом белом платье, но лицо ее совершенно побледнело; впрочем это, конечно, был всего лишь отблеск мерцающих свечей.

Деруледе инстинктивно бросил бумаги в ящик стола, и решимость в его лице сменилась страстью.

Блейкни спокойно и внимательно поглядывал на обоих.

– Мадам Деруледе послала меня… – нерешительно начала Джульетта, – час поздний, и она очень беспокоится.

– Еще мгновение, мадемуазель. Мы с другом как раз заканчиваем беседу. Могу ли я иметь честь представить вас? Сэр Перси Блейкни, путешественник из Англии, – мадемуазель де Марни, гостья моей матери.

ГЛАВА VI

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Сэр Перси со всей эксцентричной пышностью, какую только могла предписывать мода того времени, низко поклонился.

С момента, как увидел в дверях эту юную особу, он не промолвил ни слова.

Так же бесшумно, как и появилась, Джульетта выскользнула из комнаты, оставив после себя аромат полевых цветов, собранных ею во время прогулки.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Деруледе запер ящик стола и опустил ключ в карман.

– Быть может, мы теперь присоединимся к моей матушке, дорогой Блейкни? – спросил он, направляясь к двери.

– Был бы рад засвидетельствовать ей мое почтение, – галантно отозвался сэр Перси, – но… Прежде чем мы окончательно закроем тему, я хотел бы все-таки просмотреть бумаги. Раз уж я согласился обдумать ваше предложение, то и отношение к ним у меня теперь несколько иное. И я хотел бы высказать вам свое мнение по поводу всего этого.

Деруледе пристально посмотрел на друга.

– Естественно, – наконец ответил он, возвращаясь обратно к столу. – Я подожду, пока вы просмотрите их.

– О, только не сегодня, дружище, – со смехом остановил его сэр Перси. – Час поздний, да и матушка ваша уже беспокоится. А с бумагами, уверяю вас, ничего не случится, если вы их доверите мне.

Деруледе, казалось, заколебался. Блейкни говорил, по своему обыкновению, весьма легкомысленно, и теперь, в ожидании ответа, сосредоточенно поправлял жилет.

– Что, вы не доверяете мне? – игриво усмехнулся сэр Перси. – Я показался вам слишком равнодушным на этот раз?

– Нет, это здесь ни при чем, Блейкни, – наконец отозвался Деруледе. – Недоверие сидит не во мне, а в вас.

– Черт! – начал сэр Перси.

– Нет, нет, объяснять не надо. Я все понимаю и очень ценю вашу дружбу, но… Неужели вы не понимаете, что недоверием своим оскорбляете самого достойного из Божьих ангелов, когда-либо ступавших по нашей грешной земле?

– Ого, ничего себе, дружище Деруледе! Однако вы, несмотря на то что всегда были весьма равнодушны к женскому полу, теперь, по-моему, влюблены.

– Увы, влюблен, безумно и слепо, – вздохнул Деруледе. – И, боюсь, безнадежно…

– Почему безнадежно?

– Она – дочь покойного герцога де Марни, роялиста до мозга костей…

– То-то вы теперь так переполнены симпатиями к королеве!

– Нет, мой друг, вы не правы. Я занялся бы спасением королевы даже если бы никогда не встретил Джульетту. Так что, видите – ваши подозрения безосновательны.

– А разве они у меня были?

– Не отрицайте. Вы только что советовали мне сжечь бумаги, называя их бесполезными и опасными, а теперь…

– Но я и продолжаю считать их таковыми и хочу прочитать их лишь для того, чтобы придать больше веса моим аргументам.

– Если я их сейчас отдам вам, то тем самым выкажу ей недоверие.

– Вы сумасшедший идеалист, мой дорогой Деруледе.

– Тут уже ничего не поделаешь. Я три недели живу с ней под одной крышей, и лишь теперь начал понимать, что такое святость.

– Но лишь тогда, когда вы поймете, что ваш идол ступает ногами по земле, вы получите настоящий урок любви, – серьезно заметил Блейкни. – Разве это любовь – обожать святую на небесах, до которой вы даже не решаетесь дотронуться, которая парит над вами, как облако, и убегает даже от вашего взгляда? Любить – это значит чувствовать себя неразрывно связанным с другим существом, быть равным с ним, как в грехах, так и в добродетели. Любить – это значит заключать в объятия женщину, чувствуя при этом, что она живет и дышит так же, страдает так же, думает так же, любит так же и, более того, – так же грешит. Ваша лжесвятая, стоящая в нише, не женщина, если она не страдала, и еще более не женщина, если не грешила. Падайте на колени перед своим идолом, если вам так угодно, но затем стащите ее оттуда, ибо единственный уровень, которого она действительно сможет когда-нибудь достичь, – это ваше сердце.

Вся речь была пронизана каким-то магнетизмом. Этот роскошно одетый фат на самом деле оказался апостолом великой любви. История его собственной глубокой любви к женщине, однажды так сильно оскорбившей его, казалось, ясно читалась на сильном лице, сменившем теперь ленивое выражение на одухотворенную страстность.

Деруледе, похоже, передался его магнетизм, и депутат не обиделся на легкие намеки в адрес той, которую бесконечно обожал.

У него, мечтателя и идеалиста, занятого социальными проблемами огромной страны, до сих пор не было времени на сладкие уроки любви, которыми природа одаряет своих избранников. И Джульетта представлялась ему воплощением самых фантастических грез.

Однако слова Блейкни впервые, пожалуй, пробудили в нем желание чего-то большего, чем просто преклонение и обожание, чего-то более земного и более решительного.

– Не пора ли нам присоединиться к дамам? – нарушил наконец несколько затянувшуюся паузу сэр Перси. – Вы, конечно же, теперь оставите эти бумаги в столе. Затем передадите их вашей святой, рассказав ей лучше все, чем ничего, и если вашей небожительнице однажды все же придет срок спуститься на землю, то, прошу вас, не лишайте меня радости оказаться свидетелем вашего счастья.

– Вы все еще не верите, Блейкни. Но если вы скажете еще хотя бы одно слово, я тотчас же отдам эти бумаги мадемуазель де Марни для сохранения.

ГЛАВА VII

АННА МИ

Когда Блейкни вышел на улицу, кто-то осторожно тронул его за рукав.

– Месье, – робко обратилась к нему закутанная в платок до бровей Анна Ми, – не сочтите меня слишком назойливой. Мне нужно всего пять минут…

Он посмотрел на уродливую фигуру девушки, на ее детское беспомощное лицо и мягко ответил:

– Конечно, мадемуазель. Вы окажете мне честь. Прошу вас, располагайте мною. Жаль только, эта улица – не самое удобное место для приватных бесед. Быть может, мы попробуем выбрать более удобное место?

Блейкни провел девушку по направлению к Люксембургскому саду, который еще совсем недавно служил местом развлечений французских королей, а ныне был превращен в огромный литейный двор, на котором отливали пушки для республики.

Повсюду были развешаны плакаты: «Народ Франции, вооружайся!» Франция и в самом деле была в опасности: с севера угрожала Англия, с востока Австрия и Пруссия – и над тулонским Арсеналом развевался флаг адмирала Гуда.

Сад был переполнен беспрерывно чертыхающимися людьми, и от тяжелого дымного чада невозможно было дышать.

Блейкни отвел перепуганную Анну Ми подальше от этих толп к площади Сен-Мишель, где было поспокойнее.

– Как они изменились, эти люди! Какими стали ужасными, – с дрожью в голосе сказала она.

– Я думаю, что нам лучше не останавливаться, – предложил Блейкни, – и, кроме того, будет гораздо лучше, если вы перестанете прятать лицо. Вы хотели говорить со мной о Поле Деруледе? – продолжил он, заметив, что девушка никак не решается начать. – Вы же знаете – он мой друг.

– Да. И именно поэтому я хотела бы задать вам один вопрос.

– Какой?

– Кто такая Джульетта де Марни? И зачем ей понадобилось проникнуть в дом Поля?

– Так она там не случайно?

– Да. Я видела всю эту сцену с балкона. Поначалу я подумала, что она просто очень глупа. Но позднее я вдруг поняла, что она специально спровоцировала эту толпу и именно у дверей нашего дома. Она рассчитывала на его благородство, прекрасно зная, что он заступится за нее.

Анна Ми говорила теперь быстро и возбужденно, отбросив всякую застенчивость.

– Хорошо. И что дальше?

– И вот она уже сколько времени живет в нашем доме и все не уходит и не уходит, день за днем. Почему она не уедет? Ей опасно оставаться во Франции, ведь она принадлежит к самому ненавистному для всех здесь классу. Поль несколько раз предлагал ей уехать в Англию. С ее стороны это было бы намного благоразумнее. Но она все остается и остается. Почему?

– Возможно, потому…

– Что она любит его? – горячо подхватила Анна Ми. – Нет, нет, она не любит его. Наконец, о… Я и сама порой не знаю. Когда он приходит, ее глаза вспыхивают, а когда его нет, она грустит. А когда готовится выйти к обеду, то очень много времени тратит на туалет… Но если это любовь, то любовь какая-то странная, не женская. Любовь, которая не может принести ничего хорошего…

– Почему вы так думаете?

– Не знаю. Но мне так кажется.

– Боюсь, что вы все-таки ошибаетесь.

– Почему?

– Потому что вас ослепила ваша собственная любовь к Полю Деруледе… О, простите, мадемуазель. Но вы сами искали этого разговора. Я ранил вас. Но я очень хочу, чтобы вы знали, как велика моя симпатия к вам и как велико мое желание хотя бы чем-то помочь вам.

– У меня есть только одна просьба, месье.

– Прошу вас, располагайте мной.

– Вы друг Поля. Предупредите его, что присутствие этой женщины в доме опасно.

– Он не послушает меня.

– О, мужчины всегда прислушиваются друг к другу.

– За исключением одного предмета – когда речь идет о любимой женщине.

Твердым, уверенным голосом Блейкни сказал последние слова, стараясь смягчить их. Ему было глубоко жаль эту бедную горбунью, но он знал, что в настоящий момент все-таки более милосердным будет – сказать правду.

– Так вы думаете, что он любит ее?

– Уверен.

– А она?

– За нее говорить не берусь. Здесь я скорее доверился бы вашей интуиции.

– Она лжет, говорю вам. Она замышляет предательство.

– В таком случае, нам остается только ждать.

– Ждать?!

– И все это время быть внимательными Хотите, я поручусь своим словом в том, что во все это время Полю никакого вреда причинено не будет?

– Лучше пообещайте мне, что избавите его от этой женщины.

– Нет. Увы. Это выше моих сил. Человек, подобный Полю Деруледе, любит однажды и навсегда.

Анна Ми прикусила губу. Видя, как горько она разочарована, сэр Перси мягко продолжил:

– Я попросил бы вас внимательно наблюдать за Полем в ближайшее время. Думаю, что благодаря такому другу, как вы, он избежит многих опасностей.

– Хорошо, – тихо ответила она.

Он проводил ее обратно к дому и поклонился ей на прощание так, как поклонился бы самой благородной леди в своей стране. Девушка открыла дверь и на лестнице столкнулась с Деруледе.

– Анна Ми! – радостно воскликнул тот – Я не находил себе покоя с тех пор, как узнал, что ты ушла так поздно и одна!

– Но как ты узнал, что меня нет дома?

– Мадемуазель де Марни постучала ко мне в комнату с час тому назад. Она ходила к тебе и, узнав, что тебя нет, пришла предупредить меня. Я не спрашиваю, где ты была, но в другой раз помни, что улицы Парижа небезопасны, и те, кто тебя любит, не могут не беспокоиться о тебе. Разве ты не могла сказать мне? Я проводил бы тебя.

– Я должна была идти одна: мне было необходимо переговорить с сэром Перси наедине.

– С Блейкни! – воскликнул Деруледе. – Но чего же ты от него хотела?

Не привыкшая лгать, Анна Ми открыла Полю все опасения: «Ты доверяешь людям, не заслуживающим твоего доверия!» – твердила она. Поль мрачно хмурился и кусал губы, удерживаясь от слов, которые могли бы обидеть кузину.

– Но разве сэр Перси принадлежит к тем людям, которым я не должен доверять? – как бы не понимая, спросил он наконец.

– Нет, – ответила Анна Ми.

– В таком случае, дитя, тебе нечего беспокоиться. Сэр Перси – единственный из всех близких мне людей, которого ты мало знаешь. Остальные достойны полного твоего доверия… и любви, – многозначительно прибавил он.

Анна Ми увидела, что Деруледе понял ее, и почувствовала жгучий стыд за свой поступок. Она отдала бы полжизни за то, чтобы Поль не узнал о ее ревности. Она надеялась, что он, по крайней мере, не догадывается о ее любви к нему.

Поспешно пожелав ему спокойной ночи, она заперлась в своей комнате, одна со своими грустными думами.

ГЛАВА VIII

«МНЕ ОТМЩЕНИЕ…»

В этот вечер Джульетта долго молилась перед тем, как лечь спать. Чем труднее становилась стоящая перед ней задача, тем яснее ей казалось, что сам Бог указывает способ мести. Недаром услышала она сегодня разговор между сэром Перси и Деруледе; ведь в эту эпоху малейшее подозрение стоило людям жизни. Ее личные чувства должны молчать, она прежде всего обязана выполнить долг перед отцом и Богом.

Она слышала, как Деруледе разговаривал на площадке с Анной Ми, и ей стало жаль и эту девушку, и добрую старушку; обе были так добры к ней и… будут так жестоко наказаны!

Едва занялся день, как Джульетта, наскоро одевшись, села за письменный стол. Это была уже не прежняя Джульетта, не ребенок, но страждущая, заблуждающаяся душа, готовая на большое преступление из-за ложной идеи! Твердой рукой написала она донос на гражданина Деруледе, до сих пор хранящийся во французских архивах. В музее Карнавале он хранится под стеклом, но пожелтевшая от времени бумага и выцветшие чернила ничего не говорят о душевной драме юного автора этого исторического документа.

«Представителям народа, заседающим в Национальном конвенте.

Вы доверяете гражданину депутату Полю Деруледе, но он изменил Республике. Он занят планами освобождения Марии Антуанетты, вдовы изменника Людовика Капета. Спешите, представители народа! Улики измены – планы и бумаги – пока еще находятся в доме гражданина депутата Деруледе. Это донесение сделано лицом, которому известно все. 23 фрюктидора I года».

Написав донос, Джульетта внимательно прочла его, сделав несколько поправок, которые и до сих пор видны в документе, и, накинув темную мантилью, осторожно вышла из дома и направилась к реке.

На улицах уже началось движение. Позади Джульетты, в Люксембургских садах и вдоль противоположного берега Сены, кузнецы уже принялись за работу, изготовляя оружие. Никто не задерживал виконтессы: по утрам женщины и дети стремились к палаткам Тюильри, где щипали корпию и изготавливали бинты и вещи для солдат. На стенах почти всех домов красовались патриотические слова: «Свобода, равенство и братство». Более дипломатичные хозяева ограничивались плакатами, гласившими: «Республика, единая и неделимая». На стенах Лувра, дворца великих королей, представителями республики был вывешен «Закон о подозрительных», а под ним стоял огромный ящик с щелью в крышке.

Вынув свой пакет, Джульетта твердой рукой опустила его в ящик. Теперь уже ни ее собственные мольбы и слезы, ни даже чудо не могли спасти Деруледе от суда и… гильотины.

Джульетта направилась к своему временному дому, где уже не могла более оставаться. Надо уехать сегодня же! Она прекрасно понимала, что не имеет права есть хлеб человека, которого предала.

Зайдя в ближайшую лавку, она спросила молока и хлеба. Женщина, подававшая ей, смотрела с изумлением и любопытством; Джульетта была так взволнована, что походила на помешанную, хотя все еще не сознавала неблагородности своего поступка и не чувствовала раскаяния и угрызений совести. Все это еще ждало ее впереди.

Под предлогом головной боли Джульетта не выходила из своей комнаты. Вид милой, внимательной к ней Анны Ми терзал ее душу. Малейший шум в доме заставлял ее вздрагивать от мысли, что сейчас совершится то ужасное, чему она сама была причиной.

О Деруледе она старалась не думать. До сих пор ей не приходило на ум разобраться в своих чувствах к нему. Скорее, она его ненавидела; ведь это он вторгся в ее жизнь, лишив любимого брата и отравив последние дни жизни ее отца. А тяжелее всего было то, что благодаря ему она сделалась слепым орудием судьбы. Ей больше не хотелось связывать свой поступок с волею Божьей – это была судьба, безжалостная языческая судьба, с которой она не в силах бороться.

Молчание и одиночество становились невыносимыми. Джульетта позвала Петронеллу и приказала ей укладываться, объяснив удивленной старушке, что они сегодня же должны отправиться в Англию. Надо было добыть денег и два паспорта, и Джульетта, накинув мантилью и капюшон, поспешила к Блейкни, единственному человеку, который мог помочь ей в этом нелегком деле.

В доме было тихо. Только из кухни доносился грустный голосок Анны Ми, напевавшей:

– De ta tige détaché

Pauvre feuille de'ssechée OÙ vas-tu?

– Je vais où va toute chose

Où va la feuille de rose Etla feuille de laurier…[11]

Джульетта приостановилась. Ей стало нестерпимо жаль эту бедную, одинокую девушку. Что будет с ней без крова, без друзей? Совесть заговорила в ее душе. С сегодняшнего утра она лишилась душевного покоя, а впереди – одиночество с вечным сознанием совершенного греха, искупить который не хватит целой жизни.

– Джульетта! – прозвучало за ее спиной. Виконтесса быстро поднялась с колен, вытерла глаза и устыдилась своей слабости. Это – Поль… он не должен знать, что она страдает.

– Вы уходите? – спросил Деруледе.

– Да, у меня есть небольшое дело.

– Не могу ли я попросить вас зайти на минутку в мой кабинет, если ваше дело не очень срочное?

– Оно очень срочное, гражданин Деруледе, однако после своего возвращения я, может быть…

– Но я сейчас должен оставить этот дом, мадемуазель, и мне хотелось бы проститься с вами.

Деруледе посторонился, давая ей пройти. В его голосе не было ни малейшего упрека, и это успокоило Джульетту. Она вошла в комнату Деруледе, выдававшую в хозяине энергичного, делового человека. На полу стоял чемодан, уже совершенно завязанный. На нем лежал кожаный портфель для писем и бумаг с маленьким стальным замком. Этот предмет приковал внимание Джульетты. Очевидно, в нем-то и находились документы, о которых Деруледе говорил накануне с Блейкни и которые упоминались в ее доносе.

– Вы очень добры, мадемуазель, что согласились на мою, может быть, самонадеянную просьбу, – мягко сказал Деруледе, – но сегодня я покидаю этот дом, и у меня появилось эгоистическое желание услышать, как вы своим милым голосом пожелаете мне счастливого пути.

Большие, лихорадочно горевшие глаза Джульетты различали теперь в полумраке комнаты фигуру Деруледе, лицо и поза которого выражали безграничное уважение, почти благоговение. Какая жестокая ирония! Пожелать ему счастливого пути – на эшафот! Сделав над собой невероятное усилие, виконтесса слабым голосом проговорила:

– Вы уезжаете ненадолго, гражданин депутат?

– В наше время, мадемуазель, всякая разлука может оказаться вечной. Я уезжаю приблизительно на месяц для надзора за несчастными узниками в Консьержери.

– На месяц! – машинально повторила она.

– Да, на месяц, – улыбнулся Деруледе. – Правительство, видите ли, опасается, что ни один из заведующих тюрьмой не устоит против чар бедной Марии Антуанетты, если долго будет находиться вблизи нее. Поэтому они меняются каждый месяц. Я пробуду там весь вандемьер. Надеюсь вернуться оттуда раньше осеннего равноденствия, но… кто знает?

– В таком случае, гражданин Деруледе, сегодня мне придется пожелать вам счастливого пути надолго.

– Вдали от вас месяц покажется мне целым столетием, – серьезно сказал он, – но…

Он остановился, пытливо вглядываясь в молодую девушку, в которой не узнавал веселой Джульетты, внесшей столько света в его мрачный старый дом.

– Но я не смею надеяться, что та же причина заставляет и вас назвать нашу разлуку долгой, – тихо закончил он.

– Вы не поняли меня, гражданин Деруледе, – поспешно сказала Джульетта, – вы все были так добры ко мне… но мы с Петронеллой не можем злоупотреблять вашим гостеприимством. У нас в Англии есть друзья…

– Я знаю, – спокойно перебил он, – с моей стороны было бы чересчур самонадеянно ожидать, что вы останетесь здесь хотя бы часом дольше необходимого. Но боюсь, что с сегодняшнего вечера мой дом не будет служить вам надежной защитой. Разрешите мне устроить все для вашей безопасности, как я делаю это для моей матери и Анны Ми. У берегов Нормандии стоит готовая к отплытию яхта моего друга Перси Блейкни. Паспорта готовы, и сэр Перси или один из его друзей доставит вас на яхту невредимыми. Он обещал мне это, а ему я верю, как самому себе. С вами поедут моя мать и Анна Ми. Потом…

– Стойте! – взволнованно перебила виконтесса. – Простите меня, но я не могу допустить, чтобы вы что-нибудь решали за меня. Мы с Петронеллой должны устраиваться сами, как умеем. Вы же должны заботиться о тех, кто имеет на это право, тогда как я…

– Нет, мадемуазель. Здесь не может быть и речи о праве.

– А вы не должны думать… – со всевозрастающим волнением начала Джульетта, быстро выдергивая свою руку из рук Деруледе.

– Простите, но вы ошибаетесь, – серьезно сказал он. – Я имею полное право думать о вас и за вас, неотъемлемое право, которое мне дает моя великая любовь к вам.

– Гражданин депутат?

– Джульетта, я знаю, что я – самонадеянный безумец. Я знаю о гордости вашей касты, о вашем презрении к приверженцу грязной черни. Разве я сказал, что надеюсь на взаимность с вашей стороны? Об этом я и не мечтаю! Я только знаю, Джульетта, что для меня вы – ангел, светлое, недосягаемое и, может быть, непонятное существо. Сознавая свое безумие, я горжусь им, дорогая, и не хотел бы дать вам исчезнуть из моей жизни, не высказав вам того, что превращало для меня в рай каждый час, каждую минуту этих последних недель, – не высказав вам своей любви, Джульетта!

В его выразительном голосе слышались те же мягкие, умоляющие звуки, как тогда, когда он защищал несчастную Шарлотту Корде. Теперь он защищал не себя, не свое счастье, а только свою любовь, и молил об одном – чтобы Джульетта, зная о его чувствах к ней, позволила ему до конца служить ей.

Деруледе тихо взял ее руку, которую она уже не отнимала, и покрыл ее горячими поцелуями.

– Не уходите сейчас, Джульетта! – умолял он, чувствуя, что она старается вырваться. – Подумайте, я, может быть, никогда больше не увижу вас! Помянете ли вы когда-нибудь добром того, кто так страстно, так безумно любит вас?

Виконтессе хотелось заглушить биение сердца, страстно рвавшегося к этому человеку, с благоговением склонившему перед ней свою голову. Каждое его слово находило отклик в ее сердце. Теперь она сознавала, что больше жизни любит человека, которого старалась ненавидеть и которого так жестоко предала. Она пыталась вызвать в памяти образы убитого брата и старика отца. Ей хотелось снова увидеть во всем случившемся перст Бога-Мстителя, указывающий ей путь к исполнению данной клятвы, и она призывала Его, чтобы Он поддержал ее в эту минуту тяжелого душевного страдания.

И она, наконец, услышала Его. С далеких не ведающих жалости небес до ее слуха донесся ясный, неумолимый, потрясший ее голос: «Мне отмщение, и Аз воздам».

ГЛАВА IX

ДАМОКЛОВ МЕЧ

– Именем республики! – послышался возглас. Когда испуганная Анна Ми отворила входную дверь, перед ней оказалось пять человек. Четверо были в мундирах национальной гвардии, пятый был опоясан трехцветным с золотой бахромой шарфом, что указывало на принадлежность к членам Национального конвента. Анна Ми тотчас поняла грозившую дому опасность. Кто-нибудь донес на Деруледе в Комитет общественной безопасности, и визит страшных гостей означал обыск в доме.

Человек с трехцветным шарфом прошел в гостиную, сделав знак своим спутникам окружить Анну Ми и лишить ее таким образом возможности побежать в кабинет и предупредить Деруледе. У двери кабинета человек с трехцветным шарфом остановился.

– Именем республики!

Деруледе не сразу выпустил руку, которую только что осыпал поцелуями. Он еще раз поднес ее к своим губам, как бы прощаясь на вечную разлуку, затем направился к двери, из-за которой в третий раз, согласно обычаю, раздалось: «Именем республики!» По пути Деруледе бросил быстрый взгляд на портфель с документами. Пакет был слишком велик, чтобы его спрятать, да и было уже поздно. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Джульетты, и в нем он прочел столько любви, что его минутная слабость бесследно исчезла. Так как на третий призыв все еще не было ответа, то дверь распахнулась, и Деруледе очутился лицом к лицу с разъяренным Мерленом. Да, это был сам Мерлен, автор «Закона о подозрительных», который восстановил человека против человека, отца против сына, друга против друга, каждого превратив в гончего пса, бегущего по кровавому следу. В музее Карнавале хранится портрет Мерлена, написанный незадолго перед тем, как он сам искупил свои злодеяния под ножом гильотины, которую он точил для своих ближних. Художник удачно изобразил его нескладно скроенную фигуру с длинными руками и ногами, узкой головой и змеиными глазками. Подобно Марату, молочным братом которого он был, Мерлен одевался неряшливо и даже носил рваное платье.

Увидев спокойного, хорошо одетого Деруледе, Мерлен злорадно усмехнулся. Он всегда ненавидел его и целых два года безуспешно старался возбудить против него подозрение. Наконец-то Деруледе в его власти!

– Voyez-moi donc ça?[12] – начал он грубо. – Вы десять лет плели заговоры против народной свободы. Возмездие наконец настигло вас. Национальный конвент желает знать – какое преступление готовите вы под этой крышей!

– Я к вашим услугам, – спокойно проговорил Деруледе, посторонившись, чтобы пропустить в комнату Мерлена и его спутников. Сопротивление было бесполезно.

Джульетта не издала ни звука, не двинулась с места. Если можно минутой невыносимого страдания искупить тяжкий грех, то она, конечно, теперь искупила свой проступок. Пока Мерлен еще оставался за дверью, она схватила с чемодана портфель и, бросив его на диван, села рядом, прикрыв его широкими складками платья.

– Да вы не один здесь, гражданин депутат? – воскликнул Мерлен, и его змеиные глазки уставились на Джульетту.

– Это гостья моей матери, гражданка Джульетта Марни. Прошу вас не забывать, что всем нам, французам, не чужды рыцарские чувства в отношении наших матерей, сестер или гостей.

Грубый не только внешне, но и в душе, Мерлен сразу составил соответствующее своим понятиям мнение об отношениях между Деруледе и его «гостьей».

«Разжалованная любовница, – решил он, – она ему надоела, и он бросил ее. Из мести она предала его. Воображаю, какая тут сегодня разыгралась сценка!»

– Откройте ставни! – приказал прозорливый представитель народа. – Здесь темно, как в склепе.

Когда яркий дневной свет ворвался в комнату, Деруледе увидел, что портфель исчез с чемодана, и сразу догадался, кто его спрятал. Его сердце наполнилось глубокой благодарностью за эту благородную попытку спасти его. Но в этот момент он отдал бы жизнь, чтобы исправить то, что сделала Джульетта; решившись на этот поступок, она становилась его сообщницей. Но теперь он уже не мог отказаться от этой помощи, не компрометируя ее. Он старался даже не смотреть на нее, отлично сознавая, что малейшее дрожание век может погубить их обоих.

– Итак, гражданин депутат, что же вы нам скажете? – злорадствовал Мерлен.

– Возводимое на меня обвинение не заслуживает ответа, – спокойно проговорил Деруледе. – Моя преданность республике всем хорошо известна, и мне кажется, что Комитет общественной безопасности должен был бы пренебречь анонимными доносами на верного слугу французского народа.

– Комитет общественной безопасности прекрасно знает свои обязанности. Надеюсь, вы не окажете сопротивления обыску, к которому мы сейчас приступим?

Деруледе молча подал Мерлену связку ключей. Двое, принявшись за письменный стол, стали выбрасывать на пол все его содержимое. Среди разных бумаг и записок оказались наброски знаменитой речи в защиту Шарлотты Корде. Мерлен схватил их, как дорогую добычу. Кроме этого не нашлось ничего компрометирующего. Такими же тщетными оказались попытки найти что-нибудь и в чемодане.

Мерлен сидел в глубоком кожаном кресле. Его длинные с грязными ногтями пальцы нетерпеливо отбивали такт на ручках. Время от времени его глазки устремлялись на Джульетту, как бы ища ее содействия. Виконтесса отлично поняла значение этих взглядов. Ее глаза, казалось, указывали Мерлену, где искать улики.

Наконец перебрали каждый клочок бумаги, осмотрели каждую вещь.

– Обыщите его! – заорал ослепленный яростью Мерлен.

Деруледе не оказал ни малейшего сопротивления, но, когда этот оскорбительный осмотр ни к чему не привел, Мерлен окончательно пришел в отчаяние. Он знал, что Деруледе не простит ему бесцеремонного обращения и может восстановить против него чернь. Кроме того, он был уверен в виновности Деруледе и сознавал, что улики существуют, надо их только найти. Он еще раз посмотрел на Джульетту. Она пожала плечами, указывая глазами на дверь. «В доме есть и другие комнаты», – говорил ее взгляд.

Мерлен стоял между Джульеттой и Деруледе, так что последний не видел, как они переглянулись.

– Надеюсь, вы ничего не имеете против обыска в других комнатах? – сказал Мерлен.

– Пожалуйста! – последовал короткий ответ.

– Прошу следовать за нами, – обратился к Деруледе Мерлен, а затем, приказав своим спутникам вывести его, повернулся в сторону Джульетты. – Что касается вас, гражданка Марни, – злобно прошипел он, – знайте, что, если вы призвали нас напрасно, с вами не будут церемониться. Запомните это! Не выходите из комнаты, пока я не вернусь. Мне нужно кое о чем побеседовать с вами.

Когда стихли шаги удалявшихся нежеланных посетителей, Джульетта решила было спрятать портфель в своем платье, но после минутного размышления поняла всю несостоятельность такого намерения. Нет, нужно как можно скорее вынести компрометирующие бумаги из кабинета.

Она приоткрыла дверь и прислушалась; все отправились в спальню Деруледе, находившуюся в самом конце нижнего коридора. Может быть, она успеет. Надо поставить на карту решительно все. Если ее поймают, ничто не спасет их обоих. Спрятав портфель в складках своего платья, она тихо пробралась по мягкому ковру до площадки и незаметно проскользнула в свою комнату. Все было делом одной минуты. Затворяя за собой дверь, она слышала громкое приказание Мерлена сторожить площадку лестницы.

В глубоком кресле мирно спала Петронелла. Очевидно, старушка утомилась от сборов и спокойно заснула, не подозревая, какие события происходят в доме.

Быстрым и ловким движением ножниц молодая девушка разрезала портфель, собрала все бумаги и, разорвав некоторые из них на мелкие клочки, бросила все в печь. К несчастью, стоял август и печь не топилась. Но нужно было во что бы то ни стало уничтожить бумаги.

На стене, над ее кроватью, висело изображение Мадонны с Младенцем на руках. Джульетта вылила на бумаги масло из теплившейся перед образом лампы и подожгла их.

Почувствовав запах гари, старая Петронелла проснулась и пришла в ужас, узнав, в чем дело, но получила от своей госпожи приказание сейчас же идти на кухню.

– Боже милосердный! Пресвятая Дева! Матерь Божья! – причитала растерявшаяся старуха, спеша выполнить приказание.

Открыв дверь, она впустила в комнату струю свежего ветерка, и последняя искра погасла в печке. Поспешно осмотрев уцелевшие клочки бумаги, Джульетта убедилась, что не было ни малейшей возможности разобрать написанное. Все, что могло служить обвинением против Деруледе, уже обратилось в пепел. Остатки бумаг нечем было зажечь, так как лампа погасла. Что делать с кожаным портфелем? После минутного размышления Джульетта бросила его в чемодан между платьями и вышла из своей комнаты.

ГЛАВА X

УЛИЧЕНА

Обыск спальни Деруледе также оказался бесплодным, но Мерлен не терял надежды. Он несколько переменил тактику в отношении Деруледе и даже разрешил ему пойти к матери. Сам же занялся тщательным осмотром кухни.

Успокоив мать, которая тщетно старалась скрыть страх за любимого сына, Деруледе поспешил в кабинет. Он горел желанием узнать, успела ли Джульетта уйти и унести кожаный портфель. Не найдя молодой девушки в кабинете, он бросился в ее комнату и в дверях столкнулся с ней.

– Бумаги сожжены! – шепнула она.

– И своим спасением я обязан вам!

При этих словах, выражавших безграничную благодарность, Джульетта так побледнела, что Деруледе показалось, будто она падает, и он поспешил поддержать ее. Забыв об опасности, не помня ни о чем на свете, он усадил ее в кресло и опустился перед ней на колени, нежно гладя ее холодные руки. А она? Она тоже позабыла действительность, свою клятву, преступление и заслуженное наказание, и впервые почувствовала, что хорошо жить на свете, хорошо любить и видеть у своих ног единственного и любимого.

Скрип двери вернул их к действительности. В комнату вошла Анна Ми, бледная, дрожащая, с выражением ужаса в широко раскрытых глазах.

– Что с тобой, Анна Ми? Неужели они осмелились?.. – спросил Деруледе.

– Нет, они только перерыли всю кухню… они устроили допрос мне и Петронелле.

– О ком они расспрашивали вас?

– О тебе, о твоей матери, о… нашей гостье. Деруледе видел, что кузина сильно взволнована; ее тонкие пальцы судорожно сжимали лист бумаги.

– Анна Ми, – ласково сказал он, – ты так взволнована, точно произошло что-то ужасное. Что это за бумага?

Девушка потупилась, стараясь, по-видимому, собрать все свое самообладание. При первом взгляде на нее Джульетта окаменела и неподвижно ждала своего смертного приговора.

– Эту бумагу дал мне гражданин Мерлен, – несколько спокойнее ответила Анна Ми. – Он долго выпытывал, не знала ли я, кто написал это анонимное письмо. Оно было написано на листке бумаги и брошено в ящик для доносов.

– Странно! Я не знал, что у меня есть тайный враг.

– Мерлен спросил меня, хочу ли я взглянуть на почерк, – внезапно произнесла Анна Ми и в упор взглянула на Джульетту. – Я, конечно, пожелала узнать, кто же – это низкое создание, предавшее тебя в руки безжалостных негодяев? Кому ты сделал зло?..

Мерлен дал мне эту бумагу, полагая, что кто-нибудь из нас узнает почерк.

Деруледе протянул руку, чтобы взять листок, но в этот момент взглянул на Джульетту и остолбенел – вскочив с кресла, она в мгновение ока очутилась рядом с Анной Ми. В комнате наступила мертвая тишина, и в эту страшную минуту Деруледе на лице Джульетты прочел все. Это была молния, поразившая его идеал, его счастье, его божество. Мадонна умерла. Перед ним стояла только прекрасная женщина, которой он был готов отдать все сокровища своей любви. Так вот награда за спасение жизни, за нежную любовь и гостеприимство!

Она уже не старалась скрыть свою вину и беспомощно смотрела на Деруледе, словно у него же молила защиты от дальнейших оскорблений. Может быть, она надеялась, что его любовь слишком велика, чтобы исчезнуть безвозвратно.

– Дай мне эту бумагу, Анна Ми. Может быть, мне удастся узнать почерк моего злейшего врага.

– Теперь это уже лишнее, – медленно проговорила Анна Ми, бросая бумагу и не сводя взора с Джульетты.

Деруледе поднял бумагу, развернул и. увидел, что это чистый лист.

– Да на ней ничего не написано! – вырвалось у него.

– Ничего, кроме истории предательства, – с торжеством ответила Анна Ми.

– То, что вы сделали, чудовищно и позорно, Анна Ми.

– Возможно, но я узнала правду.

Она уличила-таки предательницу, унизив ее в глазах любившего ее человека. Идол упал с пьедестала. Но, подняв взор на Деруледе, она поняла, что разбила его жизнь.

Его лицо сразу как-то осунулось. На нем выразилось глубокое отчаяние.

Джульетта не отрывала от него взора, но ни о чем не думала, ничего не сознавала, только чувствовала в душе одну сплошную ужасную пустоту.

Деруледе невольно вспомнил о спрятанном Джульеттой портфеле. Но он не смог допустить возможности внезапного полного перерождения Джульетты, не смог поверить в ее любовь к нему, в ее отчаяние и желание спасти его. Он невольно пришел к заключению, что, вторгнувшись в его дом, Джульетта издевалась над ним и над его любовью. Он еще раз взглянул на нее, и она прочла в его глазах такой глубокий укор, что, внезапно выйдя из своего оцепенения, бросилась перед ним на колени, и ее белокурая головка склонилась до земли под бременем вины и позора.

Деруледе не шевельнулся, не поспешил поднять девушку, и только раздавшиеся на лестнице шаги заставили ее быстро встать на ноги.

Она исполнила свой долг. Раскаявшаяся, униженная, она теперь была готова к искуплению.

Приход Мерлена положил конец тяжелой сцене.

– Гражданин депутат, – обратился он к Деруледе, – могу сообщить вам приятное известие – мы не нашли ничего предосудительного, но я все-таки должен доставить вас в Комитет общественной безопасности.

Деруледе достаточно владел собой, чтобы не показать перед Мерленом ни удивления, ни удовлетворения, но не мог понять, каким образом не нашли его портфеля. Он мог лишь радоваться тому, что опасность более не грозила ни его матери, ни Анне Ми, ни гостье, имевшей право на его покровительство.

Обнимая на прощание мать и пожимая руку двоюродной сестре в присутствии Мерлена, Деруледе ничего не мог сказать им в утешение. Проходя мимо Джульетты, он поклонился и едва слышно прошептал: «Прощайте!» Она молчала, и только в ее глазах он прочел ответ на свое прощальное приветствие.

Шаги Деруледе и его конвоя гулко раздались по лестнице, затем открылась и захлопнулась входная дверь, и все смолкло.

Весть о том, что сам Мерлен в доме Деруледе, сильно взволновала чернь.

– Самого его на фонарь, старую гадину! – кричали уличные мегеры, грозя Мерлену кулаками.

Одно слово Деруледе вызвало бы целый бунт, а самозащита от черни в то время считалась изменой народу. Но Деруледе молчал.

Отпустив его в сопровождении двух солдат следовать в заседание Комитета общественной безопасности, Мерлен поспешил вернуться в дом ненавистного депутата.

– Это – ваши бумаги? – грубо спросил он Джульетту, почти в лицо бросив ей портфель.

– Да.

– Надеюсь, вы знаете, где они найдены?

– Знаю.

– Что вы жгли в своей печке?

– Любовные письма, которые мне хотелось уничтожить.

– Кто же ваш любовник? Деруледе? Это были его письма?

– Нет.

– Так у вас несколько возлюбленных? – И Мерлен с гадкой улыбкой близко подошел к Джульетте.

Своей грубой рукой он взял ее за подбородок, стараясь заставить смотреть ему прямо в глаза. Она вся задрожала от этого прикосновения… И такому негодяю она предала любимого!

– Так у вас были еще любовники? И вы сами хотели избавиться от одного, чтобы дать дорогу другому? Не правда ли?.. Ну, правда это? – проговорил он, хватая Джульетту за руку так, что девушка чуть не вскрикнула от боли.

– Да, – решительно сказала она.

– А известно ли вам, что гражданина депутата Деруледе нельзя послать на гильотину по одному только подозрению? А? Знали вы это, когда писали свой донос на него?

– Нет, не знала.

– А знали, что он невиновен?

– Да, знала.

– Почему же вы сожгли свои любовные письма?

– Я боялась, что их найдут и покажут гражданину Деруледе.

– Прекрасная комбинация! – обратился Мерлен к двум женщинам, которые, бледные и растерянные, сидели в углу комнаты, ничего не понимая из этого страшного допроса.

– Ну, а знаете ли вы, прелестная аристократка, что весьма неблагоразумно с вашей стороны смеяться над Комитетом общественной безопасности или без основания доносить на одного из народных представителей?

– Знаю, что вам необходимо выместить на ком-нибудь свой неудачный день, – спокойно ответила Джульетта, – и для этой цели вы избрали меня…

– Довольно! – грубо прервал ее Мерлен. – Мне некогда терять с вами время. Извольте следовать за мной.

– Я готова, но могу ли я сказать несколько слов друзьям?

– Нет!

Джульетта надеялась перед разлукой смягчить сердца матери Деруледе и Анны Ми Она не знала, верят ли они той лжи, которую она выдумала для ответов Мерлену, но догадывалась, что они все еще считают ее предательницей.

Она спокойно направилась к двери, у которой стояли два солдата. В ее лице было что-то трогательное, и Анна Ми почувствовала горькое раскаяние. Эта прекрасная девушка сейчас пройдет мимо нее, оставив гостеприимный кров, чтобы вынести жестокую муку революционного суда… Сердце Анны Ми переполнилось безграничной жалостью. Прежде чем Мерлен успел остановить ее, она бросилась к виконтессе и нежно поцеловала ее холодную руку.

Джульетта словно пробудилась от сна. С надеждой, почти с радостью взглянула она на горбунью и прошептала:

– Это была клятва. Я поклялась отцу и убитому брату. Скажите ему…

Слезы душили Анну Ми. Она смогла только утвердительно кивнуть головой. В дверях Джульетта оглянулась.

– Позаботьтесь о Петронелле, – проговорила она и твердым шагом вышла из комнаты.

ГЛАВА XI

ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ ТЮРЬМА

Когда Джульетту под конвоем солдат и Мерлена вели по улицам, чернь осыпала ее всевозможными оскорблениями. В нее бросали грязью. Одна женщина даже попыталась ударить ее по лицу. Но та, казалось, не слышала ни оскорблений, ни насмешек. Она шла, погруженная в свои думы. Она была счастлива; ей удалось спасти любимого человека от страшных последствий ее собственного преступления, и она теперь была готова отдать за его спасение жизнь. Сейчас он, конечно, считает ее предательницей, но, может быть, впоследствии узнает, что клочки уцелевшей от огня бумаги и разорванный портфель ей самой стоили позора и смерти, которую она добровольно приняла ради него.

Ее вели к Люксембургской тюрьме, бывшему дворцу Медичи, где царил в дни великого короля гордый Monsieur.[13] Теперь же это была грязная, переполненная заключенными тюрьма. В то время в Париже было двенадцать тюрем, а во всей Франции – сорок тысяч, и все они были полны. Отдельных камер не существовало, не было самых элементарных удобств. Мужчины, женщины, дети – все сидели вместе.

Около шести часов вечера Джульетту передали смотрителю, коренастому человеку в красном колпаке с трехцветной кокардой сбоку.

– Опасная? – спросил он Мерлена, окинув Джульетту с ног до головы быстрым взглядом.

– Да, – последовал ответ, – за эту заключенную вам придется отвечать перед Комитетом общественной безопасности.

– Посетителей допускать?

– Нет. Лишь с особого разрешения.

Джульетта слышала этот короткий разговор. К чему ей посетители? Ей страшно было встретиться с Деруледе и прочесть в его глазах историю угасшей любви.

Между тем гражданин депутат Деруледе был неофициально допрошен Комитетом общественной безопасности, после чего временно отпущен на свободу.

Однако Деруледе отлично понимал цену такой свободы; так как он все еще остается под подозрением, то за ним будут следить до того благоприятного момента, который даст возможность окончательно погубить его. Между тем необходимо было воспользоваться временем и вывезти из Франции мать, Анну Ми и… ее. Мысль о ней заставила его сердце заныть от боли. Кроме мести за смерть брата, он ничем не мог объяснить поступок Джульетты. О, как он любил ее, как любил! Теперь эта любовь в прошлом – его «Мадонна» упала с пьедестала.

В дверях своего дома он встретился с Анной Ми, которая со слезами рассказала ему о том, что произошло в его отсутствие.

– Так она сказала этому негодяю, что клочки обгоревшей бумаги – ее любовные письма? Что она уничтожила их, не желая, чтобы они попались ко мне в руки? – медленно повторил он.

– Да, – ответила Анна Ми, боясь поднять на него взор.

– И позволила ему предположить, что и я был одним из ее любовников?

– Да! И она беспрекословно пошла за ним в Комитет общественной безопасности, обвиненная в том, что насмеялась над его представителями.

– Но она заплатит за это своей жизнью! – в отчаянии воскликнул Деруледе. – И моей тоже, – едва слышно прибавил он.

– На пороге она сказала мне несколько слов: «Это была клятва, я дала ее моему отцу и покойному брату. Скажите ему».

Клятва? Теперь Деруледе понял все, и бесконечная жалость наполнила его сердце. Значит, своей жизнью она решила искупить измену ему и его семье! Но причиненный ею вред уже нельзя исправить. Искупила измену… но его она никогда не любила. Разбиты все его надежды, все мечты.

Только теперь, когда все безвозвратно погибло, Деруледе понял, как сильно надеялся на ее ответное чувство, как день за днем искал хотя бы одного взгляда Джульетты, жаждал хотя бы одного слова! Как он был счастлив, когда она с гордостью и сочувствием смотрела на него на собраниях конвента! Тогда-то и зародилась в нем надежда…

Но, однако, все это было только маской, за которой скрывался ее тяжелый душевный конфликт.

Как мужчина, он не мог понять эту вечную загадку – женское сердце. Не мог понять те противоречия, которые часто кроются в природе женщины. По его мнению, Джульетта предала его ради выполнения своего долга, – следовательно, она его не любила. Деруледе, человеку мысли и дела, никогда не приходилось ненавидеть то, что любишь, и любить то, что ненавидишь. В этом отношении чувства мужчины менее сложны, менее противоречивы.

Великодушие Джульетты он приписывал скорее желанию спасти его мать и Анну Ми, чем его самого.

Но теперь жизнь утратила для него всякую цену. Джульетта потеряна для него, даже если бы удалось спасти ее от гильотины. Если бы!..

Оставив Деруледе, погруженного в тяжелые думы, Анна Ми тихонько вышла из комнаты. Здравый смысл подсказывал ей, что Поль постарается увезти семью из Парижа. Поэтому она тотчас же начала укладываться. Она также была уверена, что уже ничто не сможет спасти Джульетту, и глубокая нежность наполняла ее душу, нежность к той, которую она считала своим врагом и даже соперницей.

Теперь Анна Ми в свою очередь тоже узнала, что отмщение принадлежит одному Богу.

ГЛАВА XII

«КРИВАЯ ЛОШАДЬ»

Было около полуночи.

В гостинице «Кривая лошадь» стояла невыносимая жара. Воздух был насыщен дымом плохого табака, запахом спирта и прогорклого масла. Главная комната уже лет пять служила местом сборищ самых отъявленных санкюлотов великой Республики.

Дом, где помещалась гостиница «Кривая лошадь», был одним из самых жалких зданий на задней улице, пользовавшейся к тому же весьма дурной репутацией. Штукатурка на нем потрескалась, стены покосились. Балки, поддерживавшие низкий потолок, потемнели от времени и грязи, но в былые времена эта гостиница славилась прекрасным винным погребом и редкими сортами вин. В дни правления великого короля золотая молодежь часто устраивала в гостинице «Кривая лошадь» веселые ужины в обществе прекрасных дам. В прежние времена обширные погреба были свидетелями многих черных дел и таинственных смертей. Теперь же в старом погребе только крысы скреблись, а гостиница превратилась в клуб «Равенства и Братства». Каждый прохожий мог свободно входить туда и принимать участие в дебатах. От членов клуба требовалась только любовь к гильотине.

Жалкий вид имел этот храм свободы: грязный дощатый пол, два прислоненных к стене стула, пустые винные бочки, заменявшие кресла, и еловые доски на козлах вместо столов. Обои, когда-то украшавшие стены, висели теперь клочьями, обнажая растрескавшуюся штукатурку.

Вся комната имела желтовато-серый оттенок, на котором лишь красный республиканский колпак, повешенный на подставке вроде гильотины, выделялся ярким пятном.

В последние месяцы число действительных членов клуба значительно уменьшилось; они истребляли друг друга, ежедневно поставляя новые жертвы для гильотины, ибо главным девизом клуба было: «La guillotine va toujours!»[14]

После убийства Марата первое место в клубе принадлежало Мерлену и его молочному брату, Фукье-Тенвилю, самому кровожадному деятелю той эпохи. А молочные братья всегда действовали друг против друга. Стараясь подорвать популярность своего соперника, каждый неустанно обвинял другого в измене. В данный момент Фукье-Тенвиль одержал верх – Мерлену не удалось выполнить возложенное на него поручение. В последние недели члены клуба были заняты исключительно свержением депутата Деруледе. Анонимный донос окрылил надеждой кровожадных патриотов, но… Мерлен вернулся с пустыми руками. Арест аристократки был лишь слабой наградой за неудачу.

Войдя в низкую, плохо освещенную комнату, Мерлен сразу почувствовал враждебное настроение товарищей. Фукье-Тенвиль, окруженный приверженцами, восседал на одном из двух имевшихся в комнате стульев. На столе стояли стаканы, наполненные картофельным спиртом, что весьма красноречиво свидетельствовало о настроении собравшихся. На всех присутствующих были черные блузы и поношенные штаны – характерный костюм санкюлотов. Головы членов клуба украшал неизменный фригийский колпак с трехцветной кокардой.

На приветствие вошедшего все ответили насмешками и злобными взглядами. Один из патриотов, широкоплечий гигант-грузчик, подкатив пустой бочонок к столику Мерлена, уселся напротив.

– Берегись, гражданин Ленуар, – со злобной насмешкой сказал Фукье-Тенвиль, – гражданин депутат Мерлен еще, чего доброго, арестует тебя вместо депутата Деруледе, которого упустил.

– Ничего! Я не боюсь! – ответил Ленуар, чертыхаясь. – Гражданин Мерлен для этого слишком большой аристократ – его руки слишком чисты для грязной работы республики. Не так ли, господин Мерлен?

– Мой патриотизм достаточно хорошо известен и не боится никаких нападок. А что касается обыска в доме гражданина Деруледе, то мне сказали, что имеются улики, а их там не оказалось.

Ленуар сплюнул и, скрестив на столе свои черные от угля руки, тихо сказал:

– Истинный патриот, как его понимают верные якобинцы, сам создает необходимые улики.

Крики: «Да здравствует свобода!» – приветствовали замечание подстрекателя.

– Да вы дурак, гражданин Мерлен. Вы что, не поняли, что женщина просто сыграла свою игру? – продолжал ободренный Ленуар.

Мерлен побагровел от злости.

– А что я мог сделать? – пробормотал он. – Женщина сама донесла на него…

Грубый хохот был ответом на эту слабую самозащиту.

– По вашему закону, гражданин депутат Мерлен, – саркастически заметил Фукье-Тенвиль, – подозрение в измене уже есть преступление против республики. Очевидно, издавать законы куда легче, чем повиноваться им.

– Но что же я мог сделать?

Оттолкнув от себя пустой бочонок, гигант Ленуар встал, полный презрения к Мерлену.

– Полюбуйтесь-ка на эту невинность. Он еще спрашивает, что ему было делать! Братья! Патриоты! Друзья! Гражданин депутат находит в печке обгоревшую бумагу, разорванный портфель, в котором, очевидно, были документы, и все-таки еще спрашивает, что ему было делать!

– Но девка сказала, что это были ее письма.

– Настоящий патриот нашел бы бумаги в комнате Деруледе, а не у женщины! В руках преданного слуги республики были бы и уцелевшие документы, он «нашел» бы хоть одно письмо, адресованное вдове Капета,[15] и оно послужило бы достаточной уликой против Деруледе. Изменник – тот, кто оставляет на свободе врагов отечества только из страха перед яростью черни.

Энтузиазм Ленуара нашел себе отклик; посыпались невообразимая брань и сквернословие. У гиганта-грузчика был сильный и грубый голос. Он говорил с каким-то странным акцентом, почти неуловимым, но совершенно не похожим на грубый выговор низших слоев Парижа.

Во время пылкой речи Ленуара один Фукье-Тенвиль не проронил ни слова. Он молча наблюдал за человеком, сумевшим привлечь на свою сторону слушателей. Наконец он не выдержал:

– Говорить-то легко, гражданин Ленуар, – так, кажется, вас зовут? – однако среди нас вы почти чужой и ничем еще не доказали республике, что можете похвалиться не только словами, но и делами.

– Кто не говорит, тот и не делает, гражданин Тенвиль, – вас так, кажется, зовут? – с усмешкой возразил Ленуар. – Вот вы все тут осуждаете гражданина Мерлена за то, что он дал себя одурачить. Я тоже разделяю ваше мнение, но…

– Черт возьми! И в чем же тогда ваше «но»? – заметил Тенвиль, когда тот сделал паузу, как бы желая собраться с мыслями.

Придвинув бочонок к столу, Ленуар уселся напротив Тенвиля и группы якобинцев. Горевшая сальная свеча отчетливо нарисовала на стене тень его большой головы во фригийском колпаке и широких плеч в рваной вязаной фуфайке с отложным воротником, а его тонкие длинные пальцы беспрерывно будто душили какое-то никому не видимое существо.

– Ведь всем нам известно, что гражданин Деруледе – изменник, не так ли? – обратился он к присутствующим.

– Да, да! – раздалось со всех сторон.

– Так решим по числу голосов – смерть или свобода.

– Смерть, смерть! – закричали все кругом, и двенадцать рук поднялись вверх, требуя смерти Деруледе.

– Итак, остается только решить, как привести в исполнение наш приговор.

Увидев такой счастливый для себя исход, Мерлен ободрился и тоже подвинул свой бочонок к столу.

– Что же вы нам посоветуете? – обратился он к Ленуару.

– Мы все, кажется, придерживаемся того мнения, что было бы неосторожно судить гражданина депутата Деруледе без ярких вещественных доказательств. Чернь боготворит его, пока он свободный человек. Притом, как я полагаю, он далеко не глуп. Дня через два он улизнет из Франции, отлично понимая, что если останется, то вместе с его утерянной популярностью придет конец и его земному существованию.

– Правильно! – раздались громкие возгласы одобрения.

– Есть хорошая пословица, которую любили еще наши прабабушки, – продолжил Ленуар: – если дать человеку веревку достаточной длины, то он непременно на ней повесится. Мы дадим такую веревку нашему доброму гражданину Деруледе, и я ручаюсь за успех, если только наш министр правосудия, – указал он на Мерлена, – поможет нам сыграть маленькую комедию.

– Да! Да! Продолжайте! – нетерпеливо проговорил Мерлен.

– Женщина, донесшая на Деруледе, будет нашей козырной картой, – продолжал Ленуар, воодушевляясь своим собственным планом и своим красноречием. – По-моему, она донесла на Деруледе не из-за отверженной любви, а затем, чтобы отделаться от него, так как он был слишком назойлив, а следовательно, он любит ее.

– Так что же из этого? – саркастически заметил Фукье-Тенвиль.

– А то, что влюбленный Деруледе захочет спасти ее от гильотины.

– Естественно!

– Ну-ка, пусть попытается, – спокойно продолжал Ленуар – Дадим ему веревку, чтобы он смог повеситься.

– Что он хочет этим сказать? – недоумевали присутствующие.

– Прошу вашего внимания еще на пять минут, граждане, и вы поймете. Предположим, что Джульетта Марни предана суду. Ее судит Комитет общественной безопасности Гражданин Фукье-Тенвиль, один из наших величайших патриотов, будет читать ее обвинительный акт. Если он упомянет о переписке с врагами Республики, то последуют смертный приговор и гильотина. Министр правосудия, согласно статье девятой известного нам закона, не допускает защиты в случае такого прямого обвинения в измене. Но, – внушительно и веско продолжал гигант, – при обычном гражданском обвинительном акте, в случае оскорбления общественной нравственности или других нарушений, караемых законом, министр правосудия допускает, чтобы подсудимая прибегла к общественной защите. Если гражданка Марни будет обвинена в измене, ее вместе с другими преступниками казнят рано утром, прежде чем Деруледе сможет защитить ее. Да и если бы он решился на все ради ее спасения, то возможно, что чернь стала бы на его сторону; французский народ все еще сохранил большую долю сентиментальности, чем ловкий Деруледе, конечно, воспользуется. Между тем, если судить гражданку Марни за оскорбление республиканского правительства, то получится совершенно иная картина. Министр правосудия разрешит адвокату защищать ее. Неужели Деруледе не вступится за свою возлюбленную? Вот тут-то и появится веревка, на которой он сам повесится. Ведь не признает же он перед официальным судом, что сожженные письма были от другого любовника Марни, – и придется нашему главному прокурору заставить его сознаться, что письма были от него, что они доказывали его измену и что девушка сожгла их, чтобы спасти бывшего любовника.

Эта длинная речь была перекрыта громом восторженных аплодисментов.

Оратор замолчал, вытер лоб и принялся большими глотками пить водку, чтобы промочить уставшее горло.

Долго еще не расходились члены якобинского клуба. Каждому хотелось прибавить что-нибудь свое к речи Ленуара. Сам Ленуар первым оставил собрание, – пожелав присутствующим спокойной ночи, он вышел на темную улицу.

– Кто этот человек? – обратился Фукье-Тенвиль к собранию патриотов.

– Провинциал с севера, – ответил кто-то, – он приходит сюда уже не в первый раз, а в прошлом году был почти завсегдатаем. Он, кажется, из Кале, а ввел его гражданин Брогар.

Тенвиль ушел одним из последних.

– Мне кажется, – обратился он к самым ярым патриотам, окружавшим при прощании его и Мерлена, – что этот Ленуар чересчур уж красноречив, не так ли?

– Он опасен, – тотчас же ответил Мерлен, и все поспешили подтвердить его мнение.

– Но план все-таки хорош. Мы им воспользуемся.

Когда компания вышла на улицу, сторож с фонарем в руке уже делал свой ночной обход, сопровождая его обычным криком:

– Спите спокойно, жители Парижа! Все тихо, все в порядке.

ГЛАВА XIII

НА ИСХОДЕ ДНЯ

Между тем всю эту ночь Деруледе тщетно старался отыскать Джульетту. Свой долг перед матерью и Анной Ми он исполнил и в этом отношении был спокоен.

Хоть и идеалист по природе, Поль Деруледе тем не менее не питал ни малейшей иллюзии относительно своей популярности, прекрасно сознавая, что при первом же удобном случае любовь черни может смениться ненавистью. Вот почему он и воспользовался тем временем, пока его любили, чтобы привести свой дом в порядок и приготовить все, что было нужно, для бегства из Парижа близких ему людей.

Год назад он добыл необходимые паспорта и условился со своим английским приятелем о некоторых мерах предосторожности. Таким образом, через два часа после ареста Джульетты де Марни госпожа Деруледе и Анна Ми беспрепятственно покинули Париж через северную заставу, за которой их должны были встретить лорд Гастингс и Энтони Дьюхерст.

Старую Петронеллу не удалось уговорить выехать из Парижа без Джульетты.

– Мы никогда не разлучались, – заявила она. – Когда освободят мою бедную голубку, она не будет знать, где ей преклонить головушку.

Ни у кого не хватило духу разуверять ее в возможности возвращения Джульетты, и Деруледе отвез старушку в тот дом, откуда несколько недель назад перебралась к нему Джульетта де Марни.

Петронелла успокоилась, увидев свою прежнюю комнату, и решила дожидаться в ней своей юной госпожи. Деруледе снабдил ее деньгами и всем необходимым.

Только поздно вечером он наконец почувствовал себя вправе полностью отдаться единственной теперь цели своей жизни – отысканию Джульетты. Ему казалось, что при его популярности сделать это будет не очень трудно. Однако в министерстве юстиции он ничего не добился; списки вновь арестованных еще не были доставлены комендантом Парижа, гражданином Сантерром. Затем начались мытарства по всем двенадцати парижским тюрьмам. И всюду Деруледе встречал одно и то же пожимание плеч и равнодушный ответ:

– Джульетта Марни? У нас не значится.

Напрасно Деруледе умолял, убеждал и даже подкупал, – никто ничего не знал. Но ему разрешали поискать самому. Его водили по большим сводчатым камерам Тампля, по огромным залам дворца Конде, где толпились и уже приговоренные, и еще ожидавшие суда. Ему даже разрешили быть свидетелем того, как заключенные проводили последние часы своей жизни; они забавлялись, представляя суд, – кто-то прекрасно изображал Фукье-Тенвиля. На воображаемой площади Революции опрокинутые стулья играли роль гильотины. Дочери герцогов и принцев участвовали в этой страшной комедии; зачесав высоко над затылком волосы, они становились на колени и подставляли шею под нож воображаемой гильотины.

Деруледе содрогнулся от одной мысли, что он встретит Джульетту среди этих смеющихся исполнительниц ужасной комедии. Но он и здесь услышал тот же ответ: «Джульетта Марни здесь не значится». Никто не сказал ему, что по строжайшему приказу Мерлена Джульетта была занесена в список «опасных» и помещена в Люксембургскую тюрьму среди немногих заключенных, к которым никто не допускался.

Когда колокол прозвонил тушить огни и сторож начал свой ночной обход, Деруледе понял, что его поискам пришел конец.

Но об этом он не хотел думать и бродил по улицам в ожидании зари. Мало-помалу им овладело безнадежное отчаяние. Ночь уже близилась к концу, когда, бредя вдоль реки, он вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча.

– Зайдите в мою лачугу, – обратился к нему ленивый протяжный голос, и твердая рука потянула его прочь от темной и молчаливой реки. – Я живу в чертовской дыре. Но зато там можно спокойно поговорить.

Деруледе очнулся от забытья и увидел высокого, счастливого, прекрасно одетого сэра Перси, один вид которого уже вселял надежду.

Вскоре они оказались около маленькой гостиницы, дверь которой была широко распахнута.

– Моему хозяину нечего терять, – объяснил своему другу англичанин, провожая его по шатким ступеням на второй этаж. – Он всегда оставляет двери открытыми для всех, но, увы, внутри обстановка настолько ужасная, что никто не рискует даже входить.

– И я удивляюсь, как вы рискуете жить здесь, – улыбнулся Деруледе, обратив внимание на контраст между утонченной внешностью своего друга и окружающим убожеством.

Сэр Перси погрузил свое огромное тело в глубины хромоногого кресла и блаженно вытянулся.

– Я задержусь в этой проклятой дыре лишь до того момента, как вытащу вас из города.

Деруледе покачал головой.

– В таком случае, можете отправляться прямо сейчас. Теперь я уже никогда не покину Париж.

– Вы хотели сказать – Джульетту Марни, – спокойно продолжил Блейкни.

– Боюсь, что до нее нам уже не добраться.

– А вы знаете, что она в Люксембургской тюрьме? – неожиданно резко спросил англичанин.

– Я думал об этом, но у меня нет никаких сведений.

– Завтра она предстанет перед судом.

– Я предполагал и это. Они никогда долго не держат заключенных.

– И что вы собираетесь делать?

– Защищать ее до последней возможности, до конца…

– Так вы все еще любите ее? – с улыбкой спросил Блейкни.

– Все еще?

Безнадежность, прозвучавшая в этой фразе, поведала сэру Перси все, что ему было нужно.

– Но она ведь все-таки предала вас?

– И полностью искупила свой грех.

– И вы готовы простить?

– Понять – значит простить, – ответил Деруледе. – Я люблю ее.

– Ваша Мадонна! – иронично улыбнулся сэр Перси.

– Нет. Просто женщина, которую я люблю, со всеми ее грехами и слабостями. Женщина, ради спасения которой я готов отдать жизнь.

– А она?

– Она не любит меня. Иначе зачем бы она стала меня предавать?

Блейкни молчал, и в уголках его рта светилась странная, загадочная улыбка. Затем он было хотел сказать что-то важное, но, по-видимому, передумал и, пожав своими широкими плечами, лишь продекламировал:

– Пусть время и судьба владеют нами…

– Теперь, когда вы знаете, как я люблю ее, – несколько успокоившись, продолжил Деруледе, – позаботьтесь о ней после того, как меня осудят. Спасите ее ради меня!

И вновь лицо сэра Перси осветила странная загадочная улыбка.

– Спасти ее? А кто же, по-вашему, обладает такой сверхъестественной властью – я? Или лига?

– Я думаю – вы, – серьезно ответил Деруледе. Опять было впечатление, что сэр Перси хочет сказать нечто важное своему другу, но вновь он ничего не сказал и лишь усмехнулся:

– Ну что ж, попробую.

ГЛАВА XIV

СУД

Наступил день, необычайно трудный для Фукье-Тенвиля. Целых восемь часов ушло на суд по обвинению тридцати пяти лиц в измене Республике. Тенвиль был неутомим и, несомненно, превзошел себя: из тридцати пяти подсудимых тридцати был вынесен смертный приговор.

Жаркий августовский день уже клонился к закату, и вечерние тени начали окутывать длинный неуютный зал, где заседало это подобие суда. В самом конце зала, на грубой деревянной скамье, перед пюпитром, заваленным бумагами, восседал председатель суда. Над его головой на голой стене красовались слова: «Республика, единая и неделимая», под ними – девиз: «Свобода, равенство и братство». Четыре чиновника вносили в объемистую книгу «Протоколы революционного трибунала» записи о Гнуснейших в мире преступлениях. Напротив председателя, на более низкой скамье, уселся гражданин Фукье-Тенвиль, успевший отдохнуть и освежиться. На каждом пюпитре, бросая причудливые тени на лица чиновников и на белые стены со зловещими девизами, горела сальная свеча. Окруженный решеткой помост в центре зала дожидался подсудимых. Напротив него спускалась с потолка медная с зеленым абажуром лампа.

Вдоль длинных стен зала стояли в три ряда прекрасные дубовые скамьи, захваченные из собора Парижской Богоматери и других церквей. Вместо благочестивых молельщиков на них восседали зрители страшной комедии о несчастных, которых через несколько часов ждал эшафот. Первый ряд предназначался для граждан депутатов, желающих присутствовать на суде. Обязанностью их было следить за правильным ведением дела. Почти все скамьи были заняты. Тут находились гражданин Мерлен, министр правосудия; напротив него – гражданин министр Лебрен, далее Робеспьер, все еще в полной силе своей власти, и много других известных лиц. На конце скамьи отчетливо выделялась фигура Деруледе со скрещенными на груди руками.

Гражданин председатель позвонил в колокольчик, и двери для публики открылись. О, что это были за отбросы общества! Женщины растрепанные, едва одетые, с ужасными испитыми лицами. Все они стремились занять места поближе к несчастным жертвам. Были здесь и дети с бледными, исхудалыми от голода личиками. Эти дети видели смерть во всем ее ужасе. Теперь они с нетерпением ожидали интересного зрелища.

– Введите подсудимых![16] – раздался голос председателя.

Подсудимые входили по одному, в сопровождении солдат национальной гвардии: их вводили на помост, где они выслушивали обвинительный акт, который читал Фукье-Тенвиль.

После того как двое были приговорены к смертной казни, несколько человек – к галерам и три женщины – к заключению в исправительном доме, наступила очередь Джульетты. Она вошла совершенно спокойно, необыкновенно прекрасная в своем простеньком сером платье, опоясанном черной лентой, с мягкой белой косынкой на груди. Из-под белого чепчика выбивались роскошные золотистые волосы. Детское личико было очень бледно, но вполне спокойно. Как бы не сознавая окружающей обстановки, она твердой поступью взошла на помост, не глядя по сторонам, и потому не видела Деруледе. «Приговор Джульетте Марни был произнесен 25 фрюктидора, в семь часов, гражданином Фукье-Тенвилем, и подсудимая выслушала его совершенно спокойно, почти равнодушно», – гласит исторический документ.

Деруледе со страшным усилием сдерживал себя, чтобы не вскочить с места, не наброситься с чисто животной яростью на Фукье-Тенвиля и ударом сильного кулака положить конец его лживой речи. Но для блага любимой девушки он должен был молча слушать, пока Фукье-Тенвиль читал.

– Гражданка Джульетта Марни, вы обвиняетесь в ложном доносе на народного представителя. Этим актом вы побудили народный суд обвинить этого народного представителя, сделать обыск в его доме и потратить даром драгоценное время, которое должно употребляться на служение Республике. Такой ваш поступок был вызван желанием освободиться от человека, который мешал вам вести безнравственный образ жизни, что и привело вас на скамью подсудимых. Вы признались, что несколько граждан состояло с вами в безнравственной связи, что ваше обвинение гражданина Деруледе было ложным и злонамеренным. Наконец, вы старались уничтожить какие-то предосудительные письма. Принимая все это во внимание, я, именем французского народа, требую, чтобы из зала суда вас отвели на площадь Революции, где из рук гражданина Самсона вы получите публичное наказание плетью. Оттуда вас отправят в тюрьму Сальпетриер, где вы пробудете столько времени, сколько будет назначено вам по усмотрению Комитета общественной безопасности. Итак, Джульетта Марни, вы слышали ваш приговор. Что вы можете сказать в свою защиту?

Во время чтения обвинительного акта Джульетта была совершенно спокойна, но, когда услышала приговор, ее бледные щеки побледнели еще больше. Она ни разу не повернула голову к оскорблявшей ее черни, спокойно выжидая, когда прекратятся дикие, злорадные крики. Только кончики ее пальцев нетерпеливо барабанили по решетке. В «Протоколах» упомянуто, что она вынула носовой платок и вытерла им лицо, «усыпанное бисером пота». Впрочем, это могло быть следствием невыносимой жары, царившей в зале. Воздух был пропитан зловонием, исходившим от грязной одежды публики. Сальные свечи едва мерцали; масляная лампа чадила.

– Джульетта Марни! – повторил Фукье-Тенвиль. – Желаете ли вы что-нибудь возразить?

– Нет, не желаю.

– Не хотите ли вы иметь защитника? Это – ваше право, гражданка, дозволенное законом, – торжественно прибавил Тенвиль.

Джульетта уже готова была произнести «нет», но теперь настала минута, которой Деруледе ждал двое суток, с самого момента ареста любимой девушки.

– Гражданка Джульетта Марни поручила свою защиту мне, – громко произнес он. – Я здесь, чтобы отвергнуть возводимые на нее обвинения и именем французского народа просить о ее полном оправдании.

Громкие рукоплескания приветствовали выступление Деруледе. Утомленные депутаты встрепенулись и напрягли свое внимание. На самом верху, на одной из последних скамеек, восседал Ленуар, автор разыгравшейся драмы, и с нескрываемым удовольствием следил за происходившим.

При первых словах Деруледе яркая краска залила лицо Джульетты. Выждав, пока зрители немного успокоятся, Фукье-Тенвиль обратился к Деруледе:

– Что же вы можете сказать в защиту обвиняемой, гражданин Деруледе?

– Что подсудимая невиновна ни в одном из возводимых на нее обвинений, – твердо ответил тот.

– Чем вы докажете свое утверждение о ее невиновности? – с деланной учтивостью проговорил Тенвиль.

– Очень просто, гражданин Тенвиль: письма, на которые вы ссылаетесь, принадлежат не обвиняемой, а мне. Донося на меня, гражданка Марни служила интересам республики, так как эти письма имели отношение к вдове Луи Капета – в них излагались планы ее освобождения.

По мере того как Деруледе говорил, в толпе, особенно на верхних скамьях, начал подниматься глухой ропот, к концу речи превратившийся в могучий рев ужаса и негодования. В один миг наивная любовь толпы к Деруледе обратилась в неукротимую ненависть.

Все произошло, как предсказывал Ленуар, и даже гораздо быстрее, чем можно было ожидать; Деруледе дали веревку, и он уже висел на ней.

Джульетта была поражена. Краска снова сбежала с ее лица. Она страшно страдала: то, что она услышала, было мучительнее всего пережитого.

– Должны ли мы понимать вас так, гражданин депутат Деруледе, что предательские письма принадлежали лично вам и что вы старались уничтожить их и тот портфель, в котором они находились? – снова заговорил Тенвиль.

– Письма были мои, и уничтожил их я сам.

– Но подсудимая призналась гражданину Мерлену, что она сама хотела уничтожить любовные письма, уличавшие ее в связи не с вами, а с другим, – вкрадчиво произнес Тенвиль.

Не отвечая ему, Деруледе обратился к зрителям.

– Граждане! Друзья! Братья! – горячо начал он. – Ведь обвиняемая – молодая невинная девушка. У всех вас есть матери, дочери, сестры. Разве вы не знаете, на что способно женское изменчивое сердце, так легко поддающееся всякому настроению? Граждане, взгляните на подсудимую: она любит Республику, любит родной народ. Она боялась, что я, недостойный сын Франции, таил в душе измену против нашей великой матери. Вот что ею руководило. Она не раздумывала, она поступила, как подсказывало ей сердце, рассудок проснулся, когда дело было уже сделано. Тогда наступило раскаяние. Граждане! Разве это – преступление? Когда она увидела, что мне грозит опасность, чувство дружбы взяло верх; она любила мою мать, которой пришлось бы, может быть, потерять сына, любила мою молочную сестру, и ради них, не ради меня, послушалась голоса сердца и решилась спасти меня от последствий моего безумия. Разве это преступление, граждане? Чтобы утешить тех, кто помог ей в тяжком горе, она приняла на себя мою вину, жестоко страдает за свою благородную ложь и готова принять смерть и даже то, что в десять тысяч раз хуже смерти. Но вы, граждане Франции, вы прежде всего стоите за благородство, правдивость и рыцарство мысли и чувства. Вы не допустите, чтобы за благородное побуждение карали, как за тяжелое преступление. К вам, женщины Франции, обращаюсь я во имя вашего детства, юности и материнства! Примите эту девушку в свои объятия – она достойна этого более, чем кто-либо из героинь, которыми гордится Франция!

Деруледе слушали не прерывая. Несмотря на вспыхнувшую среди черни ненависть, все сердца снова обратились к старому другу, магический голос которого раздавался в большом, неуютном зале суда. Если бы в этот момент судьба Джульетты зависела только от толпы, она была бы единогласно оправдана.

Во время благородной речи Деруледе ни один мускул не дрогнул на лице Фукье-Тенвиля. Он сидел за своим пюпитром, опершись подбородком на руки, и смотрел куда-то вдаль с видом полного равнодушия, почти скуки. При последних словах речи он медленно поднялся с места и спросил:

– Так вы утверждаете, что гражданка Марни – чистая и непорочная девушка, несправедливо обвиненная в безнравственности?

– Утверждаю, – громко и отчетливо ответил Деруледе.

– А вы все-таки имели обыкновение посещать спальню этой чистой и непорочной девушки, проживавшей под вашей кровлей?

– Это неправда!

– Если это неправда, гражданин Деруледе, каким же образом попали ваши предосудительные письма в ее спальню, а разорванный портфель оказался между ее платьями в чемодане?

– Это – неправда!

– Министр юстиции, гражданин депутат Мерлен отвечает за то, что это – правда.

– Да, это – правда, – спокойно подтвердила Джульетта.

Этот простой факт не был известен Деруледе; Анна Ми забыла упомянуть о нем. Деруледе не успел приготовить для него возражения или объяснения, и в эту минуту раздался торжествующий голос Тенвиля:

– Граждане! Вот как злоупотребляют вашим доверием! Гражданин Деруледе…

Но его голос затерялся среди поднявшихся криков разъяренной черни. Если Тенвиль и Мерлен хотели подстрекнуть толпу, то это им вполне удалось. Все, что таилось животного, дикого в этой ужасной парижской черни, все это вылилось в одно безумное желание жестокой мести. Все повскакали со своих скамей и, прыгая друг через друга, давя упавших детей, устремились вперед – может быть, чтобы разорвать в клочья своего прежнего идола и его бледную возлюбленную. Женщины кричали, дети громко плакали, и национальным гвардейцам стоило большого труда сдержать этот дикий порыв ненависти Напрасно председатель звонил, призывая очистить зал суда, – народ и не думал выходить.

– На фонарь изменников! На фонарь! Смерть Деруледе! A la lanterne les aristos!

И над всей этой ревущей толпой возвышалась голова широкоплечего гиганта Ленуара. Сначала его резкий, с провинциальным акцентом голос как бы подстрекал толпу, но, когда ярость черни достигла апогея, Ленуар переменил тактику.

– Черт! Это глупо! Мы гораздо лучше расправимся с изменниками, если выйдем из зала. Что вы на это скажете, граждане? – прокричал он, но ему пришлось несколько раз повторить свое предложение, прежде чем его услышали. – На улице свободнее, – продолжал он, – там, по крайней мере, не вмешиваются эти обезьяны национальной гвардии. Тысяча чертей! – прибавил он, проталкиваясь к дверям сквозь толпу. – Пойду поищу подходящий фонарь.

Все, как стадо баранов, потянулись за ним, громко крича:

– К фонарю! К фонарю!

Не многие остались посмотреть, чем закончится этот интересный фарс.

ГЛАВА XV

СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

Когда в зале суда воцарилась полная тишина, Деруледе было предложено оставить почетное место члена Национального конвента и сесть позади скамьи подсудимых, между двумя национальными гвардейцами. С этого момента он превратился в преступника, обвиняемого в измене республике.

В зале царило гробовое молчание, только Тенвиль что-то поспешно шептал ближайшему чиновнику, и скрип гусиного пера, набрасывавшего его слова на бумагу, был единственным звуком, нарушавшим тягостную тишину. Оставшиеся в зале зрители и депутаты замерли в ожидании.

За несколько минут Фукье-Тенвиль, очевидно, успел дополнить и исправить два обвинительных акта. Теперь Джульетта Марни обвинялась в сообщничестве с Деруледе, посягавшим на устои Французской Республики, в укрывательстве преступной переписки с узницей – бывшей королевой. Основываясь на этих обвинениях, Джульетту спросили, может ли она что-нибудь сказать по этому поводу.

– Нет, – громко ответила она, – я молю Бога о спасении нашей королевы Марии Антуанетты и об уничтожении анархии и террора.

Эти слова, занесенные в «Протоколы революционного трибунала», были приняты как окончательное неоспоримое доказательство виновности гражданки Марни, и ей был зачитан смертный приговор. Ее увели, а ее место на скамье подсудимых занял Поль Деруледе.

Спокойно слушал он длинный акт, еще накануне составленный Тенвилем на всякий случай. Так как Деруледе сам обвинил себя в измене, то его даже не спросили, может ли он что-нибудь сказать в свое оправдание. За чтением акта последовал смертный приговор, после чего Поля Деруледе и Джульетту де Марни под стражей вывели на улицу.

Их судили последними из всех обвиняемых в этот день. Арестантские каретки, развозившие осужденных по тюрьмам, были все в деле, а потому на долю Джульетты и Деруледе досталась ветхая некрытая повозка. Было уже девять часов вечера. Слабо освещенные улицы Парижа имели жалкий вид; моросил дождь, и плохо вымощенные дороги представляли собою болота вязкой грязи. Толпы пьяной, озверелой черни тянулись вдоль Сены до Люксембургского дворца, превращенного в тюрьму, к которой и лежал путь осужденных.

Вдоль набережной, на столбах вроде виселиц, на расстоянии ста метров один от другого, на высоте семи-восьми футов от земли, висели чадившие масляные лампы. Одна из таких ламп была сброшена, и со столба спускалась веревка с петлей на конце.

Вокруг этой импровизированной виселицы толпились грязные, оборванные женщины. Мужчины нетерпеливо ходили взад и вперед, боясь прозевать добычу и не насытить свою месть. О, как они ненавидели своего прежнего идола! Широкоплечий Ленуар занимал среди них первое место; он то резким голосом кричал на женщин, то подстрекал мужчин, стараясь возбудить народную ярость там, где она, казалось, готова была остыть.

Как только Деруледе показался на улице, свет от фонаря упал ему на лицо, и толпа узнала его. Снова раздались проклятия и крики:

– На фонарь! Вздернем изменника на фонарь! Деруледе слегка вздрогнул, словно на него пахнуло холодом, затем спокойно сел в тележку рядом с Джульеттой.

Коменданту Парижа Сантерру и конвою национальных гвардейцев с трудом удалось оттеснить толпу. Он приказал без всякой жалости пускать в ход оружие, а чтобы помешать Деруледе говорить с народом, барабанщикам было велено громко бить в барабаны. Но Деруледе было не до речей: стараясь защитить Джульетту от холода и пронизывавшего дождя, он снял свой плащ и укутал ее.

Пока повозка ехала вдоль стены здания суда, гвардейцы довольно легко отгоняли ревущую толпу. Когда же она выехала на открытое место, ее буквально осадили со всех сторон. Казалось, ничто не могло спасти осужденных от моментальной и ужасной смерти. Сам Сантерр растерялся. Послав в кавалерийские бараки за подкреплением, он со своим маленьким отрядом выбивался из сил, окружив тележку плотным кольцом солдат, – чернь могла каждую минуту прорвать кольцо. Сантерр охотно предоставил бы народу расправиться самому с требуемой им добычей, но твердо помнил данный ему приказ и потому ограждал осужденных.

В этот момент кто-то осторожно коснулся его руки. Он увидел рядом с собой солдата национальной гвардии, не принадлежащего к числу его стражи, который протягивал ему небольшой сложенный лист бумаги.

– От министра юстиции, – торопливо прошептал он. – Граждане депутаты наблюдали из окон суда за бунтом. Они советовали не терять ни минуты.

Сантерр приблизился к повозке, прямо к прочно закрепленному на ней фонарю, и в его дымном свете с непонятным для себя страхом развернул бумагу и прочел ее.

Однако, закончив чтение, он облегченно вздохнул, и на его лице даже появилось выражение полного удовлетворения.

– С вами еще двое?

– Да, гражданин, – ответил солдат, указывая в темноту. – Гражданин министр сказал, что вы тоже сможете дать двоих.

– Поведете арестованных прямо в Тампль, понятно?

– Да, гражданин. Гражданин Мерлен дал мне все необходимые инструкции лично. Подгоните повозку к портику, в его тени арестованные смогут незаметно покинуть ее и перейти под мою опеку. А вы тем временем будете охранять пустую повозку, так долго, как только возможно. Подкрепление уже послано и скоро должно быть здесь. Оно будет провожать вас вместе с каретой до Люксембургской тюрьмы. Благодаря всему этому у нас будет достаточно времени, чтобы спокойно переправить арестованных в Тампль.

Сантерр охотно подчинился, ибо ему самому уже не терпелось поскорее избавиться от этих опасных арестантов.

Густой туман весьма благоприятствовал их маневру, а непрерывная барабанная дробь к тому же полностью заглушала быстрые и короткие команды.

Повозку отогнали к портику, и под дикие вопли беснующейся толпы Деруледе и Джульетте было приказано ее покинуть.

– Быстро, – грубо шептали им чуть не в уши, – или сейчас расстреляем прямо на месте.

Но они и не пытались сопротивляться. Деруледе обнял вцепившуюся в него окаменевшую Джульетту, будто пытаясь оградить ее от всякой опасности, и они вышли.

Затем, обогнув Дворец юстиции, маленький отряд быстро покинул это неспокойное место.

Деруледе смутно отметил, что они идут в окружении пяти-шести человек, разглядеть которых мешал постоянно накрапывающий дождь. К тому же стало совсем темно, и бывший депутат сосредоточил внимание на все более и более умирающих звуках волнующейся толпы.

ГЛАВА XVI

ЯКОБИНСКИЙ ОРАТОР

Маленький отряд продвигался в полном молчании.

Джульетта и Деруледе даже приблизительно не представляли, куда и зачем их ведут. Но оба испытывали чувство облегчения оттого, что избежали расправы этих беснующихся диких животных. Все остальное их не очень заботило. Они чувствовали нависшую над ними тень смерти. В их жизни настал высший момент, и в этот момент они оказались рядом.

Джульетта, сжимая руку любимого, отважно смотрела смерти в лицо. Они ни слова не говорили друг другу, но Деруледе чутьем, свойственным только влюбленному, уловил все то, что хотела сказать ему маленькая ручка.

Все было забыто, смерть умерла, а жизнь превратилась в прекрасную сказку, и в душах этих двоих царили теперь покой и счастье. Одна душа нашла другую, и оба спокойно шли в тот мир сновидений и грез, где нет ни сомнения, ни предательства и где ничего не надо прощать.

Теперь для него было окончательно ясно, что она, со всеми ее ошибками, недостатками и грехами, всем своим женским сердцем принадлежит ему, как самый бесценный божественный дар.

Она же знала, что он все простил, хотя теперь ему уже и не надо было ничего прощать, ибо любовь не судит. Ибо любовь есть совершенное понимание и совершенный мир.

Так шли они молча по пустынному и туманному Парижу. Дойдя до реки, свернули на улицу Des Arts. Справа показалась дрянная гостиница «Разбитый кувшин», в которой Деруледе еще вчера разговаривал с сэром Перси Блейкни, и бывший гражданин депутат вспомнил о своем английском друге: «Что с ним теперь? Где он?»

Впрочем, вытащить их с Джульеттой из Парижа на этот раз не удастся и непобедимому Сапожку. Если даже..

– Стой!

Деруледе вздрогнул. Что-то странное и неожиданно-неуловимое прозвучало в этой команде. Отряд остановился, и раздалось клацанье байонетов.

Все происходило очень быстро, – в следующее мгновение раздался громкий крик:

– A moi, Деруледе, Сапожок Принцессы!

После чего сильный удар чьей-то невидимой руки разбил находившийся поблизости уличный фонарь.

Деруледе почувствовал, что их с Джульеттой затаскивают в какую-то узкую дверь, а по всей улице разносится веселый полос:

– Ого, чисто сработано, Тони! Отлично, Фоулкс! Кукушкина мать! Превосходно, ребята! Дохлая рыба!

Было невозможно не узнать этот голос, но, Боже мой, откуда он взялся здесь?

Конвоировавшие их люди, сцепившись в отчаянной борьбе, упали в грязь; все сопровождалось отборными междометиями английских ругательств. Можно было подумать, что национальные гвардейцы посходили с ума и набросились друг на друга.

Впрочем, одно уже не представляло сомнения – два солдата Сантерра лежали теперь связанными на земле.

– Ха, дружище! Неужели вы думали, что я оставлю мадемуазель Джульетту в этой мерзкой дыре?

И, оглянувшись на этот голос, Деруледе увидел высокую фигуру якобинского оратора, кровожадного гражданина Ленуара.

Молодые люди не верили сами себе, глядя в синие глаза, которые в свою очередь с таким же любопытством разглядывали их сквозь грязную маску гиганта-грузчика.

– Ха! Конечно, я выгляжу во всем этом ужасно, – рассмеялся импровизированный грузчик. – Но у меня была единственная возможность заставить всех этих дьяволов делать то, что мне нужно Тысяча извинений, мадемуазель, что я вынужден был подвергнуть вас таким ужасам Зато теперь вы среди друзей Даруете ли вы мне свое прощение?

– Блейкни, – наконец очнулся Деруледе. Но сэр Перси сразу прервал его:

– Все, хватит. У нас очень мало времени. Не забывайте, мы все еще находимся в Париже, и одному Богу известно, как мы отсюда выберемся. Я сказал вам, что вы среди друзей, но нас здесь мало, и мы должны действовать быстро, иначе провалимся. Черт! – добавил он, рассмеявшись. – Моему другу Тенвилю очень все это не понравится – какой-то гражданин Ленуар обвел вокруг пальца всех граждан депутатов.

Говоря это, он проводил своих «арестантов» в небольшую комнату и громко позвал Брогара:

– Брогар! Где этот чертов осел Брогар! А-а-а, – добавил он, увидев появившегося под звон английского золота в карманах гражданина Брогара. – Где это вы прячете ваш столь импозантный лик? Так! Еще веревок для пары бравых вояк! А потом оттащите-ка их подальше и накачайте зельем, которое я приготовил. Дьявол бы их побрал! Лучше бы с ними не связываться, но этот Сантерр такой подозрительный субъект.

Сэр Перси говорил почти не переставая. От природы тактичный, он хотел дать Деруледе и Джульетте время прийти в себя, ибо все происшедшее было весьма неожиданным.

Из маленьких окон, выходящих на улицу перед гостиницей, выглянуло на шум несколько испуганных физиономий, но было довольно темно, да и солдаты Сантерра даже не успели позвать на помощь, так что все быстро успокоились. И на улице Des Arts вновь наступила полная тишина, лишь в грязной кофейне «Разбитого кувшина» весело смеялись, вытирая мокрые испачканные руки и лица какие-то странные молодые люди.

– Ха! По-моему, мы слишком далеко зашли, не так ли, друзья? – весело обратился к ним сэр Перси. – Нам нужно покинуть Париж сегодня же, иначе завтра нас всех отправят на гильотину.

И сквозь непринужденную легкость тона его юные лейтенанты почувствовали сквозящие нотки нависшей серьезной опасности.

Лорд Энтони Дьюхерст, сэр Эндрью Фоулкс и лорд Гастингс прекрасно справились со своей задачей и теперь ожидали от полководца новых распоряжений.

Сэр Перси с неподражаемой грацией поклонился Джульетте.

– Мадемуазель де Марни, позвольте проводить вас в комнату, которая, хотя и не совсем соответствует вашему достоинству, тем не менее позволит немного передохнуть, пока я объясню моему другу Деруледе его дальнейшие действия. Там вы найдете костюм, в который должны поспешить переодеться. Дьявольщина, увы, это всего лишь мерзкие лохмотья, но от них зависит и ваша и наша жизнь.

И, поцеловав кончики ее пальцев, он открыл перед ней дверь и отступил в сторону, чтобы она могла еще раз бросить взгляд на Деруледе. Затем, обратись к мужчинам, сказал:

– Эта форма теперь не годится. Тони, там в углу валяется куча всякого тряпья. Всем быстро переодеться. Сегодня мы должны выглядеть самой мерзкой бандой санкюлотов из всех, что когда-либо разгуливали по Парижу. – В голосе предводителя больше не было слышно обычной ленивой манерности, и четверо мужчин быстро повиновались его решительному тону.

Через несколько минут переодевание было закончено и грязные, полуоборванные мужиковатые фигуры отсалютовали своему не менее выразительному вождю.

– Колоссально! – сказал на это сэр Перси. – Теперь мадемуазель.

Едва он успел это произнести, как открылась дверь и на пороге появилась чудовищная фигура. Крики восхищения и восторга встретили появление страшилища.

Джульетта, будучи настоящей женщиной, приложила все усилия для маскарада, и лохмотья парижской трикотажницы изменили ее до неузнаваемости.

Теперь все пятеро ожидали новой команды Блейкни.

– Смешиваемся с толпой, – сказал тот, – и делаем все то же, что делает толпа. Потому что она делает как раз то, что нам нужно. Мадемуазель де Марни, я в восхищении! Я прошу вас взять гражданина Деруледе за руку и не отпускать его от себя несмотря ни на что. Это для вас не слишком трудно, не правда ли? – добавил он с веселой улыбкой. – А ваша задача, Деруледе, еще проще – охраняйте мадемуазель Джульетту до тех пор, пока мы не покинем Париж.

– Покинем Париж, – эхом отозвался Деруледе.

– Да, – твердо ответил сэр Перси. – Покинем. А главное, прошу запомнить, друзья: наш условный сигнал – троекратный крик морской чайки. Следуйте за ним до самых ворот. Когда окажетесь за воротами, вновь идите на этот крик, и в конце концов он приведет вас к свободе. С Богом!

Разве кто-либо смог бы усомниться и не последовать за этим магическим голосом?

– Итак, en route![17] Этот осел Сантерр сейчас выпустит целую свору гиен на поиски своей жертвы. Мы должны к этому моменту успеть. Amoi,[18] друзья! И помните – троекратный крик морской чайки!

ГЛАВА XVII

ФИНАЛ

Не трудно было догадаться, куда направилась толпа; крики и гиканье раздавались с самого отдаленного берега реки. До прибытия подкрепления Сантерру так и не удалось сдержать мятежников, которые в конце концов прорвали цепь солдат и обступили… пустую тележку.

– Они уже в Тампле! – со злорадным торжеством кричал Сантерр, забавляясь общим недоумением.

В эту минуту Сантерру грозила серьезная опасность, так как гнев обманутой черни готов был обрушиться на него и его отряд, но вдруг в толпе раздался громкий призыв:

– В Тампль! В Тампль!

Не прошло и двух минут, как вся местность по соседству со зданием суда очистилась от народа, устремившегося к улице Тампль с криками: «На фонарь их! На фонарь!» – и пением: «Ça ira![19]

И когда сэр Перси со своими санкюлотами вышел наконец из гостиницы, ближайшие улицы были совершенно пусты, только несколько бунтовщиков, отделившись от толпы, измученные и промокшие, возвращались по домам. Маленькая группа санкюлотов не привлекала ничьего внимания, и сэр Перси храбро обращался к прохожим с вопросами:

– Эй, гражданин, как пройти на улицу Тампль? Что, гражданка, уже повесили этих изменников?

На эти вопросы обыкновенно отвечали только бранью, и никто не обращал внимания ни на Ленуара, ни на его друзей.

На одном из перекрестков Блейкни обратился к своим спутникам:

– Мы приближаемся к толпе. Постарайтесь проникнуть в самую глубь ее. За тюрьмой мы опять сойдемся. Помните: крик морской чайки.

И он исчез в тумане.

– Вы не боитесь, дорогая? – обратился к своей спутнице Деруледе.

– Нет, пока вы со мной, – ответила она.

Через несколько минут они присоединились к ревущей толпе, горя страстным желанием жизни и свободы. Они также пели и кричали, стараясь ничем не отличаться от других.

Когда трое англичан, Деруледе и Джульетта вышли на площадь перед Тамплем,[20] где-то в стороне послышался пронзительный крик морской чайки. Затем в толпе чей-то резкий голос закричал:

– Будь я проклят, если арестованные действительно уже в Тампле! Граждане, нас опять провели!

Это предположение не замедлило найти себе сторонников и было встречено с дикой яростью. Толпа буквально обрушилась на громадную, мрачную тюрьму. Казалось, что страшный день 14 июля 1789 года повторится и что Тампль разделит судьбу Бастилии. Передняя часть толпы уже достигла портика и, громко крича, требовала смотрителя. Никто не появлялся. Положение становилось опасным.

– Черт возьми! – кричал во всю глотку тот же пронзительный голос. – Их нет в Тампле! Им позволили бежать, и теперь боятся народного гнева!

Эта новая мысль была также успешно воспринята толпой.

– Арестованные бежали! Арестованные бежали! – подхватывали голоса с новым озлоблением.

– И, вероятно, уже успели перебраться за заставу! – снова подсказал тот же самый голос.

– К заставе! К заставе! – вопила чернь.

Как табун диких лошадей, понеслась она по городу, не отдавая себе отчета в своих действиях, почти забыв о первоначальной причине гнева. Англичане, Деруледе и Джульетта не присоединились к бегущим, бросившимся кто куда. С восточной стороны раздался крик чайки, и маленькая группа санкюлотов направилась туда, откуда доносился призыв вождя. Огромная толпа собралась уже у Менильмонтанской заставы, за которой лежит кладбище Пер-Лашез. К этой толпе и присоединились переодетые беглецы.

Ворота Парижа охранялись отрядами национальных гвардейцев; во главе каждого стоял офицер. Но что это могло значить по сравнению с такой могучей толпой? У каждой из парижских застав собралась теперь по крайней мере пятитысячная толпа, осадившая охрану и с криками: «Quatorze Juille![21]» требовавшая, чтобы открыли заставу.

Между тем мелкий дождь превратился в настоящий ливень. То и дело раздавались удары грома, и яркая молния озаряла жалких, промокших людей.

Через каких-нибудь полчаса толпа была уже за заставой. Победа была полная – и офицеры, и солдаты должны были уступить силе.

А дождь все лил. За торжеством победы последовали разочарование и усталость. Мокрое платье, охрипшее горло – все это подавляло энтузиазм. Да и что же в конце концов было достигнуто?

Величавыми рядами тянулись темные памятники безмолвного кладбища. Громадные кедры, как бесчисленные привидения, расстилали над ними свои причудливые ветви, производя жуткое впечатление на толпу отбросов человечества. Молчаливое величие этого города мертвых как бы издевалось застывшей улыбкой над страстями города живых.

Мрачный вид кладбища заставил утомленную чернь остановиться. Содрогаясь, повернула она прочь от места вечного успокоения.

В этот момент за воротами кладбища раздался пронзительный крик морской чайки, и пять темных фигур, постепенно отделяясь от удалявшейся толпы, пробрались поодиночке через узкое отверстие в стене, недалеко от главных ворот. Остальные из тех, кто услышал крик, так дерзко нарушивший покой мертвых, позабыв пять лет безбожия и глумления над религией, набожно крестились, призывая Пресвятую Деву Марию.

И, поскольку мокрая земля заглушала все звуки, никто не услышал, как некто прошел по кладбищу, на мгновение задержавшись у каменного надгробия бессмертных любовников – Абеляра и Элоизы.

Еще не было полуночи, когда сэр Перси Блейкни и его спутники достигли маленькой таверны у самых отдаленных ворот кладбища. Английское золото легко подкупило голодного содержателя харчевни. Карета уже стояла наготове, и четверка здоровых лошадей нетерпеливо била копытами о землю. Из окна выглядывала заплаканная Петронелла. Джульетта и Деруледе вскрикнули от радости, и их взоры почти с благоговением обратились на удивительного человека, так чудесно спасшего их жизни.

– Ну, дружище, – начал сэр Перси, обращаясь главным образом к Деруледе. – Если бы вы только знали, как все это просто! Золото способно на многое, и моя единственная заслуга, по-моему, заключается лишь в количестве этого товара в моих карманах. Как вы позаботились о Петронелле, вы мне сами рассказывали, и я, пообещав ей, что здесь она встретится с Джульеттой, смог спокойно вывезти ее из Парижа. Она весьма отважно залезла сегодня утром в рыночную повозку. Все же остальное – и гостиницу, и лошадей, и прочее – вполне обеспечили эти желтенькие монетки. Для мадемуазель Джульетты нашелся паспорт некой английской леди, путешествующей со своей старушкой няней. А вы сами вполне можете воспользоваться собственным. Ваш арест был настолько неожиданным, что они еще не успели объявить ваш паспорт недействительным. Даю всем пятнадцать минут на переодевание. И вперед! Кукушкина мать! Раньше завтрашнего утра они не спохватятся.

Через четверть часа все общество превратилось в семью выезжающих в провинцию парижских буржуа. Сэр Перси сидел на козлах в костюме кучера зажиточного дома. Лорд Энтони Дьюхерст был переодет лакеем.

Сэр Перси правил сам. Им предстояло восемь часов пути, но по дороге, благодаря лиге Сапожка Принцессы, не возникало никаких затруднений.

В Гавре общество село на яхту Блейкни «Полуденный сон», где их ожидали госпожа Деруледе и Анна Ми.

Встреча горбуньи с Джульеттой была очень трогательна. Пока почтовая карета увозила ее из Парижа, бедная Анна Ми мучилась угрызениями совести. Она думала, что Джульетту уже казнили, и считала себя виновницей ее смерти.

ЭПИЛОГ

Над морем разливалась чудесная розовая заря одного из последних дней достопамятного фрюктидора. На палубе яхты «Полуденный сон» Джульетта и Поль Деруледе смотрели на постепенно удалявшиеся берега Франции. Деруледе обнял тонкую талию своей возлюбленной. Утренний ветерок играл ее золотистыми локонами, и они слегка задевали щеку молодого человека.

– Мадонна! – прошептал он.

Она повернула к нему свое зардевшееся лицо. В первый раз они были совершенно одни. В первый раз мысль о пережитой опасности отошла в область воспоминаний.

Что готовит им будущее в этой прекрасной чужой стране, куда быстро уносила их легкая, грациозная яхта? Англия, страна свободы, укроет их, даст приют их счастью и любви. И они с надеждой смотрели на север, где за далеким горизонтом еще скрывались белые утесы Альбиона, между тем как туман постепенно окутывал берега страны, где они так много страдали и где оба научились любить.

Он привлек ее к себе.

– Жена моя, – прошептал Поль Деруледе Розовый свет упал на ее золотистые волосы; Джульетта посмотрела в глаза любимого, и души их слились в долгом венчающем поцелуе.

Примечания

1

К барьеру! (фр.)

2

Людовик XIV.

3

Великого века (фр.)

4

Умеренные члены партии якобинцев во французском законодательном собрании. Партия якобинцев требовала насильственного переворота и учреждения республики.

5

Непримиримые члены той же партии.

6

Граф Мерлен (1754–1838) – известный юрист и политический деятель, член Учредительного собрания и конвента, показавший неумолимую строгость к жирондистам и принимавший деятельное участие в учреждении революционного трибунала.

7

Жан Поль Марат (1744–1793) – неутомимый публицист и политический деятель, бывший председателем наблюдательного комитета, павший от руки Шарлотты Корде.

8

Ко мне! (фр.)

9

Тюрьма при здании суда в Париже. Во времена террора в ней содержались приговоренные к смерти.

10

Здесь: клянусь (фр.).

11

– Бедный листик увядший,

От ветки отпавший.

Ты куда?

– Я туда, куда всё

Легкий ветер несет —

И роз лепестки и лавры… (Пер. с фр. В. Холодного)

12

Итак, не угодно ли? (фр.)

13

Такой титул имел во Франции брат короля.

14

Гильотина не может ждать! (фр.)

15

Так называли после казни Людовика XVI Марию Антуанетту.

16

В «Протоколах революционного трибунала» от 25 фрюктидора I года Республики сохранился отчет суда над Джульеттой де Марни. «Протоколы» хранятся в архивах Национальной парижской библиотеки.

17

В путь (фр.).

18

Здесь: За мной (фр.).

19

Вперед! (фр.).

20

Здание, некогда принадлежавшее ордену тамплиеров, после штурма Бастилии обращенное в государственную тюрьму. Теперь от него сохранилось лишь название улицы.

21

14 июля – день штурма Бастилии. (фр.).

Content

Эммуска Орчи
Аз воздам

ПРОЛОГ

I

II

ГЛАВА I ПРОВОКАЦИЯ

ГЛАВА II ГРАЖДАНИН ДЕПУТАТ

ГЛАВА III ВЕРНЫЙ ПЕС

ГЛАВА IV ДЕНЬ В ЛЕСУ

ГЛАВА V САПОЖОК ПРИНЦЕССЫ

ГЛАВА VI ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ГЛАВА VII АННА МИ

ГЛАВА VIII «МНЕ ОТМЩЕНИЕ…»

ГЛАВА IX ДАМОКЛОВ МЕЧ

ГЛАВА X УЛИЧЕНА

ГЛАВА XI ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ ТЮРЬМА

ГЛАВА XII «КРИВАЯ ЛОШАДЬ»

ГЛАВА XIII НА ИСХОДЕ ДНЯ

ГЛАВА XIV СУД

ГЛАВА XV СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

ГЛАВА XVI ЯКОБИНСКИЙ ОРАТОР

ГЛАВА XVII ФИНАЛ

ЭПИЛОГ

Примечания