Елена Арсеньева

Венецианская блудница

Две дамы, завладев моей душой,

Беседу о любви ведут согласно.

Данте

Часть I

ЛЮЧИЯ

1

Напасти жизни

Во сне она всегда видела себя богатой…

Спала она, вернее, отсыпалась, днем, и сны были продолжением ее ночей, проведенных в каком-нибудь казино у богатого синьора или в «Ридотто», самом знаменитом игорном доме Венеции. Ее жизнь была как одна сплошная греза о том случайном и счастливом соединении богато одетых людей, заморских слуг и драгоценностей, которое зовется роскошью.

Лючия высунула нос из груды мехов – не раздастся ли манящий запах кофе, а еще лучше – горячего шоколада, самого модного напитка в этом году. Ах, что может быть лучше, чем проснуться в теплой постели, в нагретой жаровнями спальне, и долго, медленно вкушать чашку шоколада, смешивая сладкие глотки с еще более сладкими мечтами…

Вот оживленное общество собралось в ее роскошной спальне. Вся обстановка новехонькая, в стиле Louis XV. Лючия полулежит на кружевной постели. Дезбилье ее состоит из спального платья, вышитого серебром и убранного розовыми лентами, на голове чепчик из очень тонких кружев. Ах, нет, лучше пусть она будет уже причесана, и ее тугие, рыжевато-золотистые локоны сплошь перевиты жемчужными, рубиновыми, бриллиантовыми нитями. На шее – черная бархотка, точь-в-точь как у madame Помпадур. Вокруг ее ложа – сavalieri sirvente [1] – венецианские копии французских маркизов. Вот пришел торговец драгоценностями, принесли новое зеркало, явился портной с модной материей. Потом один из ее чичисбеев [2] прибежал сказать, что новая гондола ждет внизу…

Забывшись, она слишком резко откинула мех и тотчас задрожала.

Холодный ветер от лагуны коснулся ее лица. В окне было разбито одно стекло, а промасленная бумага, старательно расписанная золотой краскою под вид затейливого переплета, могла обмануть невзыскательный взор, но уж никак не январскую стужу!

Да, среди привычных напастей жизни были две особенные неприятности: холод и безденежье. Их Лючия не терпела более всего на свете, но не одна, так другая, а чаще всего – обе враз преследовали ее непрестанно.

Холодно, сыро, и все ее наряды, поутру небрежно сброшенные у постели, так и валяются неприбранными. Похоже, никто из слуг даже не вошел за весь день в ее комнату!

Никто из слуг… хорошо сказано! Каково звучит, а? Но точнее будет выразиться: Маттео, их единственный слуга, лоботряс, не сыскал за весь день ни минуты, чтобы зайти к госпоже. Не иначе, отец опять его заслал бог весть куда с каким-нибудь несусветным поручением: ведь когда князь Анджольери вез на рассвете Лючию из «Ридотто», дом был темен и пуст, как могила.

Анджольери! Лоренцо Анджольери! В жизни своей не встречала Лючия человека, менее похожего на ангела [3]. Было в его лице что-то если уж не дьявольское, то наверняка волчье: эти глубоко посаженные глаза, хищный нос, крупные острые уши. Красавцем не назовешь, но какое страстное, притягательное лицо… даже если забыть о том, что для Лючии было куда притягательнее внешности: несметные богатства Анджольери. Его недавно купленное и отремонтированное палаццо ярко светилось по ночам над тусклым зеркалом Canal Grande [4] всеми своими восемьюдесятью окнами, и, когда Лоренцо задавал балы, сотни гондол с факелами и разноцветными фонарями подъезжали сюда и отплывали, высаживая веселых гостей…

От этого чудесного воспоминания сумрак вокруг Лючии показался еще мрачнее. Не переставая кутаться в мех, она сползла с постели и, хвала Мадонне, не промахнулась, попав с первого раза в туфельки, а не на ледяной пол. Нашарила на столе подсвечник и ощупью побрела в залу – искать, от чего можно зажечь свечу.

Где-то вдали играла музыка, толпа журчала, точно река по каменным плитам. В окна было видно, как храм Святого Марка мерцал разноцветными отблесками, а над его причудливыми куполами сгущалась яркая вечерняя синева.

– Ох, ну и заспалась же я! – пробормотала, зевая, Лючия. – Надо поспешить. Пока соберусь… князь обещал заехать не позднее полуночи.

Ей стало знобко даже под мехом при воспоминании, как смотрел на нее Лоренцо, прощаясь: Лючия уже стояла на ступеньках террасы, а он – в гондоле, так что лица их были на одном уровне, и казалось, достаточно малейшего колебания волны, чтобы губы их соприкоснулись. И он прошептал – Лючия ощутила его жаркое дыхание:

– O bella donna [5], вы приобрели сегодня дурное знакомство! Я распутник по профессии!

За этими многообещающими словами, увы, ничего не последовало, и Лючия после неловкой паузы ушла в дом, усмехаясь про себя: о том же самом она могла бы и сама предупредить Лоренцо, только слово «распутник» следовало бы употребить в женском роде. Право же, Анджольери слишком мало еще прожил в Венеции, чтобы вести о похождениях несравненной Лючии Фессалоне в полной мере дошли до его ушей, а впрочем… впрочем, если она правильно прочла в его жгучих очах, он будет только счастлив узнать, что она дает куда больше, чем обещает, – хотя и обещает безмерно!

О господи, но где же отец? Где Маттео? Есть хоть кто-нибудь в этом темном доме?.. И тотчас послышался легкий шорох шагов по мраморным плитам. Лючия узнала торопливую, чуть заплетающуюся походку Маттео и с облегчением вздохнула. Сейчас он зажжет свет, подаст вина, принесет жаровню, согреет воду для ванны, сбегает в лавочку – у нее кончилась розовая пудра, а нынче ночью она хотела быть перед Лоренцо непременно в розовом, ну и волосы, разумеется, должны быть напудрены розовой пудрой. Розовое и золотое – она будет похожа на дивное лакомство, которое Лоренцо захочет, непременно захочет отведать. Но ему и не снилось, сколько будет стоить каждый глоточек, каждый кусочек… Пудра, да. И новые розовые шелковые туфельки – такие есть только в лавочке на Пьяццете, уж придется Маттео расстараться и сбегать туда. Но сначала – свет, а то Лючии как-то не по себе сегодня, беспрестанно знобит. И до чего тоскливо в этой темнотище!..

Однако появление Маттео с трехсвечником в руке не развеяло ее дурного настроения, ибо стоило ей взглянуть на лицо верного слуги, испещренное тенями смятения, как стало ясно – случилось нечто ужасное.

– Что произошло? – воскликнула Лючия, пытаясь возмущением разогнать подступившие страхи. – Где ты был? Почему меня не разбудили раньше? Где отец?

– О синьорина… синьорина, – прошептал Маттео и осекся, как если бы не в силах был молвить более ни слова.

– Ради всего святого! – топнула Лючия. – Tы меня пугаешь! Немедленно отвечай, что случилось, и давай приготовь мне ванну. До полуночи не больше трех часов, а ведь надо еще одеться, причесаться. Если мы заставим ждать князя Анджольери, отец будет очень недоволен, ты ведь знаешь!

Она ожидала от Маттео чего угодно: извинений, оправданий, торопливых хлопот, но только не того громкого всхлипывания, не этой гримасы боли, искривившей лицо, не слез, хлынувших обильным потоком, не этого задыхающегося шепота:

– Он умер, синьорина Лючия! Ваш батюшка умер! О, porca Madonna [6], лучше бы я оказался на его месте!

И Маттео зарыдал в голос, неловко утираясь левой рукой, продолжая сжимать в правой подсвечник, который дрожал в такт тяжелым рыданиям, и страшные тени плясали, метались, сталкивались на стенах осиротевшего палаццо Фессалоне.

***

Иисусе сладчайший! Отец умер!.. Грузный, бородатый, настолько не похожий на мелких душою и телом венецианцев нынешних времен, что никто не признавал его за соотечественника: иные втихомолку считали его французом, иные – итальянцем откуда-то с юга; однако Лючии он всегда казался бесшабашным цыганом – не столько по происхождению, сколько по типу всесветного авантюриста. Да она ничего не имела против, ибо любила этого лукавого человека, стремившегося подражать патрициям былых времен, особенно своему обожаемому Пьетро Аретино [7], и даже мечтал о такой же смерти, какая поразила его кумира: Аретино умер, когда слушал какой-то непристойный рассказ и так бешено хохотал, что опрокинулся со скамьи затылком назад, на каменный пол, и расшибся. Однако, судя по словам Маттео, отец умер тоже мгновенно: мощным ударом он был сброшен в канал.

Маттео сообщил еще одну леденящую душу подробность, подтверждающую, что смерть Бартоломео Фессалоне – продуманное убийство, а не случайность: после того, как несчастный достаточно долго пробыл в воде, чтобы наверняка умереть, труп его положили на ступеньки палаццо, спускавшиеся в уединенный маленький каналетто, а к борту камзола прикрепили записку: «Impressario in angustia» – «Импресарио в затруднении». Точно так называлась одна из опер-буфф Чимарозы, и дело было даже не только в этом: Фессалоне в модных кругах давно прозвали Импресарио, ибо именно его хлопотами и заботами прекрасная Лючия стала той, кем стала: опасной светской авантюристкой и охотницей за мужчинами – вернее, их кошельками. И вот теперь impressario in angustia… а что же делать его актрисе?!

Она была так ошеломлена, что даже не могла плакать, и только недоверчиво вглядывалась в залитое слезами лицо Маттео.

О, Мадонна, что же сделал, что же мог сделать отец?!

Наверное, в отчаянии она выкрикнула вслух свои мысли, потому что Маттео удрученно покачал головой в ответ:

– Не знаю, синьорина. Этого я не знаю. Однако же вот что скажу вам: батюшка ваш – упокой господь его душу! – похоже, предчувствовал свою внезапную кончину и не единожды наставлял меня: «Маттео, – говорил principe [8] (верный слуга упорно именовал своего господина князем, хотя у того не было за душой ничего, кроме рассказов о былом великолепии рода Фессалоне), – Маттео, – говорил он мне, – тебе одному из всех людей я верю и только тебе могу вручить судьбу моей дочери. Запомни: если, упаси бог, я исчезну, если со мной что-нибудь случится, немедля отведи синьорину в мой тайный кабинет и открой секретный ящичек в стене – ты знаешь, о чем речь! Там она увидит свиток бумаг. Пусть прочтет их сразу, как только узнает о моей смерти. И если после этого она пожелает покинуть Венецию, даже не бросив горсти земли мне на гроб, знай, что я на том свете не буду на нее в обиде». Клянусь Мадонной, синьорина, – Маттео воздел два пальца, приняв самую торжественную мину, – principe говорил мне именно эти слова, а потому, прежде чем вы увидите его мертвое тело, извольте последовать за мной в его кабинет.

– Да ты спятил! – возмущенно воскликнула Лючия. – Убит мой отец, а я пойду читать какие-то старые письма?! Я должна узнать, кто свершил злодеяние, чтобы отомстить, а ты…

– А я, – перебил Маттео так твердо, как никогда еще не осмеливался говорить со своей госпожой, но при этом глядя на нее в восхищении, ибо она никогда не прибегала в минуты печали к обыкновенному утешению женщин – слезам, считая их ребяческой глупостью, дозволительной лишь слабым сердцам, и даже сейчас не рыдала, а желала мстить, – а я настаиваю, чтобы вы прежде всего пошли и исполнили последнюю волю покойного, а потом все остальное, не говоря уже о том, – добавил он, понизив голос, – что в письме вы можете найти указание на того неведомого врага, чья десница поразила вашего батюшку.

Лючия глянула на Маттео с меньшим негодованием. То, что он говорил, было разумно, а она всегда прислушивалась к доводам разума, ибо они звучали куда громче невнятного сердечного шепотка. Что ж, если так хотел отец… Она всегда поступала по его воле и ни разу не жалела об этом. Надо думать, не пожалеет и сейчас.

Лючия засветила свою свечу от тех, что держал Маттео, и холодно спросила:

– Чего же ты стоишь? Отец, кажется, велел отвести меня в его кабинет? Ну так веди!

И они пошли.

К удивлению Лючии, они без остановки миновали ту комнату, которую она всегда считала кабинетом князя: Маттео прошел через нее так же торопливо, как через приемную и гостиную, спальню и гардеробную своего господина, и ввел Лючию в просторную мыльню, где в бассейне тускло поблескивала вода. Ступая как можно осторожнее, чтобы не поскользнуться на порфировом влажном полу, он проследовал в нишу, где стояла назначенная для отдыха низкая, разлапистая скамья с удобно выгнутым изголовьем в виде лежащего грифона [9], и нажал на вполне обычную с виду каменную плиту. Но, как выяснилось, она была вовсе не обычной, а скрывала некое хитроумное устройство, ибо казавшаяся недвижимой скамья легко отъехала в сторону, и трепетный свет вырвал из мрака ступени узкой и крутой лестницу, ведущей куда-то вниз. И Лючия вспомнила слова отца, на которые она сперва не обратила внимания: «тайный кабинет». Тайный!

Конечно, это был никакой не кабинет, а просто каморка, находящаяся столь глубоко в подвалах дворца, что здесь царила особая промозглая сырость, и Лючии даже почудилось, будто она слышит тяжелое течение вод каналов, огибавших палаццо Фессалоне. Этого, конечно, никак не могло быть, слишком толстыми были стены, однако Лючия начала задыхаться в подвальчике, и с каждым мгновением ее била все более сильная дрожь: равно от холода и от волнения.

Ей неудержимо захотелось взбежать по лестнице, предав забвению это хранилище отцовых тайн вместе с ними со всеми. Почему-то казалось, что ничего хорошего ей не даст чтение каких-то там заплесневелых писем. И предчувствия ее не обманули, хотя бумаги вовсе не оказались заплесневелыми: они были надежно завернуты в вощаную бумагу.

Лючия нехотя развернула первый пакет и увидела стремительный, наклонный почерк:

«Дорогая моя Лючия! Если ты читаешь это письмо, значит, человека, известного тебе под именем Бартоломео Фессалоне, уже нет на свете. Похоже, кто-то из тех, перед кем я не раз грешил, наконец-то помог Паркам перерезать неровную нить моей жизни…»

Маттео так глубоко вздохнул в своем углу, что Лючии померещилось, будто вся тьма подвальная издала потрясенный вздох.

Что это значит, porca miseria [10]: «Человека, известного тебе под именем Бартоломео Фессалоне»? Так это не настоящее имя отца? Но когда так – она, стало быть, тоже не Фессалоне и даже, может быть, не Лючия?!

Обернулась к Маттео – из мрака поблескивали только его глаза: свеча отражалась в непролитых слезах:

– Ты знаешь, что здесь написано? Ты читал это?

– Да, – шепнул Маттео.

Ну разумеется! Этот хитрец всегда знал о своих хозяевах все и даже больше!

– Это правда – что пишет отец? Нет, быть не может!

– Умоляю вас, синьорина, читайте дальше не мешкая, – скорбно пробормотал Маттео. – И знайте: здесь все истинная правда, каждое слово!

Лючия хотела, по своей всегдашней привычке, заглянуть в конец письма, но почему-то побоялась взглянуть на подпись и, обреченно вздохнув, вновь принялась читать с самого начала.

***

«Дорогая моя Лючия! Если ты читаешь это письмо, значит, человека, известного тебе под именем Бартоломео Фессалоне, уже нет на свете. Похоже, кто-то из тех, перед кем я не раз грешил, наконец помог Паркам перерезать неровную нить моей жизни. Всего тебе знать не нужно. Многое, очень многое я унесу с собой в могилу, и плевать мне на все проклятия, но хотя бы на том свете мне хотелось бы получить прощение от единственного существа, кое я истинно любил всю жизнь и перед кем повинен всех более. Это ты, Лючия…

Первый раз пишу тебе, не осмеливаясь более назвать дочерью, ибо, хотя я любил тебя со всей нежностью отеческой, ты мне, увы, не дочь. Грех мой, разумеется, не в том, что я удочерил тебя: сей поступок был бы засчитан мне за благодеяние даже и Всевышним Судией, когда б я извлек некоего младенца из грязи на высоты богатства, однако тебя, моя несравненная, обожаемая, дитя сердца моего, я оторвал от чаши, переполненной самыми счастливыми дарами судьбы, о каких можно только мечтать. О, тебе никогда не узнать, сколько раз я проклял себя за свершившееся… но что проку в оправданиях! Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад – где я сейчас, надо полагать, и варюсь в самой что ни на есть кипучей смоле, на самом жарком огне, который только может разжечь нечистая сила.

Но позволь мне поведать тебе о том, что произошло 18 лет назад.

Бьянка Фессалоне, та женщина, которую ты, никогда не видя, привыкла почитать своей матерью, тогда была еще жива. Она только что разрешилась от бремени, произведя на свет мертворожденную дочь. О Матерь Божия, наш ребенок, о котором мы с моей возлюбленной супругою столько лет бесплодно мечтали, родился мертвым! Это было для нас истинной катастрофой, ведь роды проходили так тяжело, что врач удостоверил: Бьянка никогда более не сможет иметь детей, даже если и останется жива, что будет подобно божьему чуду, так плоха была она.

Я был вне себя от горя, я умолял доктора приложить все усилия, я обещал отдать все, что у меня есть, для спасения жены, однако этому мерзавцу не было никакой охоты возиться с умирающей, а потом выслушивать проклятия безутешного супруга и, чего доброго, лишиться гонорара.

– Господь милосерд, – изрек он равнодушно, – и все мы – его дети. Пусть синьора пока полежит, объятая спасительным сном (так сказал он, хотя и слепому было ясно, что это уже не сон, а предсмертное беспамятство), а я сейчас отправлюсь к русскому князю Казаринофф – его супруга вот-вот должна разродиться! – и потом ворочусь к вам. Впрочем, извольте вперед расплатиться, синьор!

И он изящно пошевелил пальцами, не думая ни о чем, только об этом золоте, которым я должен был оплатить смерть дочери – и грядущую погибель жены. Pазумеется, он не собирался возвращаться, а потому спешил получить деньги.

Я сунул ему горсть цехинов, две горсти… я не соображал, что делаю. Я знал доподлинно: если даже Бьянка очнется, весть, что ребенок погиб, убьет ее быстрее пули, попавшей в сердце. В то время как сладостный крик младенца мог пробудить ее к жизни!

Решение родилось в моей голове мгновенно. Я не чувствовал себя ничем обязанным равнодушному врачу – я ненавидел его, как лютого врага. Он вышел из мрачной спальни – я за ним. Он ступил на крыльцо – я взмахнул рукою… Он упал. Я обшарил его карманы, взял его сак с инструментарием. Я не мог оставить доктора валяться здесь: очнувшись, он мог выдать меня. Один толчок – и баста! Канал шутить не любит. Вода сомкнулась над трупом, а я свистнул гондольеру и велел вести меня в палаццо близ моста Риальто, где остановился русский дипломат, у жены которого начались преждевременные роды. Но сначала… сначала я попросил свернуть в маленький каналетто на окраину, близ фабрик Морено, где жила одна женщина, занимавшаяся повивальным делом и известная по всей округе не столько мастерством своим, сколько умением обделывать самые разные делишки. Думаю, в каждом городе, большом и маленьком, есть такие особы. Для людей, хорошо плативших, у нее были, по слухам, свои загадочные и гнусные секреты. Она излечивала золотуху, поставляла приворотные зелья, пособляла девицам из зажиточных семейств, вмешивалась в интриги и даже колдовала для жителей округи. Ценила она свои услуги на вес золота и жила относительно благополучно. До сих пор страшно вспомнить сумму, которую я посулил ей, чтобы она исполнила мою волю. Впрочем, я все равно не заплатил, так что о чем беспокоиться?..

Итак, мы явились в дом этих русских. Князя, помнится мне, звали Серджио – по-русски Сергей; его княгиню – Катарина: если не ошибаюсь, это имя по-русски звучит совершенно так же. Я назвался именем злополучного доктора, повитуха тоже что-то такое выдумала, уж и не помню… Только очутившись у постели беспомощной женщины, я сообразил, какую ужасную авантюру затеял! По счастью, моя сообщница отменно знала свое ремесло, и через бессчетное, казалось мне, количество мгновений благополучно приняла младенца, которого я жадно схватил в свои объятия и устремился к окну, под которым ждала гондола. Я ожидал, что повитуха поспешит за мной, но она замешкалась, мол, нужно извлечь послед, чтобы княгиня не умерла от заражения крови, – и вдруг воскликнула: «Санта Мадонна! Это не послед, это головка второго ребенка!»

О Мадонна! Какое облегчение снизошло на мою душу! С удвоенной нежностью прижал я к сердцу новорожденное дитя. Значит, я никого не обездолил своей кражей!

Повитуха была особа весьма сообразительная и мгновенно смекнула, что теперь можно изобразить дело так, будто у княгини родилась не двойня, а всего лишь один ребенок. Не будет ни преследования, ни угрызений совести – она получит солидное вознаграждение от князя да еще сдерет с меня увесистый кошель золота!

Итак, мы условились о встрече завтра, когда я расплачусь с ней, и она осталась принимать второе дитя, в то время как я с ловкостью циркача выбрался из окна, не отнимая от сердца свою добычу.

В мановение ока гондола доставила меня домой. Я ворвался в спальню, положил дитя возле Бьянки. Чудная, белокожая девочка – я только сейчас толком разглядел ее – приоткрыла свой хорошенький розовый ротик и издала… нет, не крик, а нежный, мелодичный зов. И, словно услышав пение ангельских труб, моя дорогая Бьянка приподняла отяжелевшие ресницы, с восторгом взглянула на ребенка и прошептала: «Лючия! Жизнь моя, Лючия!» Это были ее последние слова, и мне, который не переставал с тех пор оплакивать ее, оставалось утешаться тем, что она умерла счастливой.

Нескоро я очнулся от приступа безумного горя – жалобный плач младенца заставил меня вернуться к жизни. Ты вернула меня к жизни, Лючия, ты стала моим счастьем! А я… боюсь, я не принес тебе счастья. Я так и не смог оправиться после смерти Бьянки. Сейчас мне кажется, что с тех пор я совершил всего два разумных поступка: сначала взял у повитухи нечто вроде ее чистосердечного признания о случившемся, свидетельские показания твоего происхождения. Уже тогда, 18 лет назад, я не сомневался, что нельзя быть уверенным в однообразии своей судьбы, – теперь и ты убеждаешься в истинности этих слов. Кстати, старуху я тотчас после этого сунул головой в канал: она не дала бы мне покоя, шантажировала бы меня, разорила бы, в конце концов… впрочем, я и так разорен. А второй поступок, которым я горжусь, это то, что я нашел для тебя учителя русского языка. Ты считала, что я просто забочусь о разносторонности твоего образования, настаивая, чтобы ты говорила по-французски, как француженка, по-немецки, как немка, по-английски, как англичанка, по-русски… надо надеяться, ты говоришь на своем родном языке достаточно хорошо, чтобы ощутить себя вполне своей среди своих в России, куда я самым настоятельным образом советую тебе отправиться как можно скорее. Немедленно!

В жизни я натворил немало глупостей, многим причинил беды. И ты, повторяю, моя первая – и наиболее настрадавшаяся жертва. Я – дурное, испорченное, развращенное существо. Одно общение со мной – человеком, который больше всего на свете, даже больше светлой памяти Бьянки, даже больше тебя, Лючия, любил свои пороки и деньги, на которые всячески можно потворствовать этим порокам, – самое общение со мной, самый воздух, который я выдыхал, увы, заразили тебя! Если бы не я… какая чистая, счастливая, безмятежная, богатая жизнь ждала бы тебя в далекой, сказочной России! Отец твой, князь Казаринофф (подлинный князь, заметь себе, не то что я, самозванец, авантюрист!), – один из богатейших людей страны. Ты составила бы блестящую партию с достойным человеком, а я… я сделал тебя охотницей за мужчинами, игралищем нечистых страстей. И за это мне нет прощения. Я и просить-то его не смею…

Не знаю, чья месть настигнет меня. Много, ох как много их, жаждущих моей крови! Может быть, сын того проклятого докторишки, который не смог вылечить Бьянку, наконец-то разгадал тайну смерти своего отца. Может быть, удар нанес тот юнец, раненный на дуэли, которого десять лет назад принесли в мой дом, и я выхаживал его со всей искренней заботливостью; правда, в его кармане я отыскал несколько чрезвычайно любопытных писем, компрометирующих одну из богатейших римских фамилий, – и продал вычитанные в них сведения за хорошие деньги, на которые мы долго жили безбедно, пока им не пришел конец, как он приходит всему в мире. А может быть, на меня напал возмущенный отец, чью дочь я соблазнил и покинул… имя им легион, этим девицам, гревшим мою постель, и их обесчещенным папашам. Но скорее всего меня прикончит какой-нибудь неудачник, которого я пустил по миру за карточным столом в «Ридотто», – их ведь тоже было немало, уходивших от меня с пустыми карманами и рухнувшими надеждами! А может быть, это вовсе неизвестный мне мститель придет – и сунет меня головой в черную воду или пырнет ножом во мраке уличного колодца, куда никакой светлый лучик не может прорваться сквозь обложившие его отовсюду гранитные толстые стены!

Да все это неважно. Важно другое! Я оставляю тебе в наследство ненависть пострадавших от меня людей. Она уничтожила меня – она может пасть и на тебя.

Как говорили в старину, рroximus ardet ucalegon [11]! Но, с другой стороны, fortes fortuna adjuvat [12].

Поверь, Лючия: если такое лживое, испорченное, распутное, алчное порождение мрака, как я, способно было любить, оно любило только двух женщин в мире: Бьянку – и тебя. Бьянка давно в раю, мне с нею не свидеться и за гробом, а тебя я заклинаю моей отеческой любовью или тем невнятным чувством, которое я так называю: оставь этот город разврата, роскоши и смерти. Покинь Венецию, и как можно скорее. Отправляйся в Россию! Там же, где ты нашла письмо, ты найдешь остатки моих сбережений. Тебе этого хватит на дорогу. Поезжай, найди семью Казаринофф, заяви о своих наследственных правах. Будь счастлива, будь удачлива, будь отважна!

Прощай, моя радость.

Tвой не-отец не-князь не-Бартоломео не-Фессалоне. Да хранят тебя бог и Пресвятая Дева – и моя любовь. Прощай!»

2

ПОСЛУШНАЯ ДОЧЬ

Казалось, минула вечность, прежде чем Лючия пришла в себя и осознала, где находится.

Что-то назойливо шуршало над ее ухом, и она с трудом смогла понять, что это Маттео шепчет, напоминая о наказе отца: поскорее оставить Венецию.

Отец! Лючия гневно передернула плечами. Как ни была она потрясена предсмертной исповедью Фессалоне (за неимением другого имени, приходилось пока называть его именно так), его письмо с этой странной, почти сказочной, неправдоподобной историей казалось ей неживым и увядшим, словно давно сорванный, заложенный в старинной книге цветок, от которого отлетел аромат и краски которого поблекли.

Оно было напрасным, это письмо. Оно было бесполезным!

Лючия отличалась холодным, ясным умом, наблюдательностью и точностью мысли. Известие о происхождении ошеломило ее ненадолго. По свойству своей натуры она легко осваивалась с неожиданностями, а попав в неприятную ситуацию, сперва думала, как из нее выпутаться, и только потом начинала переживать. Или даже вообще не начинала – за неимением времени… Вот и теперь – она сразу оценила всю фантастичность советов отца.

Очень мило! Вообразите себе – вдруг явиться в какой-то богом забытой России, о которой доподлинно известно, что там главный город называется Сибирь и никогда не тает снег, а по улицам бродят белые медведи, а также скачут соболя. Те, кто учил ее русскому языку: служащие консульства, купцы, заезжие путешественники, – конечно, уверяли, что Россия – вполне цивилизованная, огромная страна со множеством городов, но Лючия им не верила. Так вот, явиться в эту Сибирь, или Москву, как ее зовут тамошние жители, и свалиться в семью Казаринофф, как это говорят русские… будто снег на голову. Вот именно! Только они и ждут какую-то там нищую венецианку! Так они и поверят безграмотной исповеди повитухи! К тому же вряд ли ее мифические родственники в России примут с распростертыми объятиями особу с такой репутацией, как у Лючии! Едва ли там найдется, кому оценить ее многочисленные таланты! Не окажется ли Лючия, проделав сие баснословное путешествие, выгнанной из России взашей… нет, правильно сказать в три шеи… а впрочем, русские, кажется, употребляют оба эти выражения. Может быть, лучше как следует подумать, прежде чем очертя голову бросаться следовать советам этого человека, сыгравшего в ее жизни роковую роль?

Что она умеет? Улыбаться ленивой улыбкой венецианки, скрывающей под внешней нежностью и скромностью властность, распутство и умение безжалостно прибирать к рукам мужчин. Редкая, яркая красота, блеск ума, холодная, ясная наблюдательность и точность мысли, дивный голос, артистизм и восторженная пылкость натуры помогали ей уловлять в свои сети самых щедрых любовников. С соперницами она не церемонилась: не одну сделала мишенью своих ехидных острот и множества мелких, но злобных проделок. Она в совершенстве умела носить баутту [13], скрывающую лицо, если новый любовник желал видеть в ней скромницу, однако не стыдилась обнажить в обществе грудь, напудренную и подрумяненную, как спелое яблоко, с позолоченными сосками, – если новый кавалер предпочитал вакханок. Она умело и пылко отдавалась в тесных каютках гондол, в роскошных постелях, на широких мраморных ступенях первых попавшихся террас, на игорных столах в «Ридотто», отражавшихся во множестве драгоценных зеркал, так что чудилось, будто с ней враз любострастничают не менее десятка разохотившихся, исступленных самцов…

Порою Лючии чудилось, что ее жизнь – это одна сплошная бессонная ночь, пахнущая похотью и звенящая золотом. О Мадонна, что ей делать в России?! Похоронить себя заживо в каком-нибудь сугробе? Ведь всем известно, что русские строят свои терема и избы из ледяных плит! Разве для этого старый балетный мастер под скрипку юного и несмелого музыканта обучал ее самым изысканным танцам? Разве для того она в совершенстве обучилась играть на лютне, спинете и клавесине под руководством учителя музыки – сгорбленного чудака в старомодном парике, тощая левретка которого была непременным присутствием всех занятий, и присоединяла свой голос к ариям Паизиелло и Чимарозы?.. Разве для того каждое движение ее научено искушать мужчин полнотою жизни, дразнить теплом тела, рвущегося из-под обвивающего ее шелка, огнем глаз, лукавой улыбкой чувственных алых губ и этими удивительными, золотистыми вечером, рыжеватыми днем густыми волосами, которых так много, что никакие гребни, никакие шпильки не могли удержать их в повиновении?.. И что – пожертвовать эту красоту блеклому северному безмолвию?

Нет, о нет! Никуда она не поедет. Ее место здесь! А что до предостережений Фессалоне… Баста! Довольно! Довольно, что всю свою жизнь она прожила, свято веря всякому его слову и поступая по его указке. Фессалоне больше нет, и ничто, никакое его слово для Лючии более не существует!

Месть? О боже!

Кому взбредет в голову мстить Лючии? Разве что этой черномазой Пьеретте Гольдини, у которой она отбила Лоренцо?..

При воспоминании о страстной, искушающей, загадочной усмешке Анджольери у Лючии загорелось сердце.

Из-за каких-то пустых россказней расстаться с Лоренцо? Не ощутив его жарких объятий, его неиссякаемого пыла – о, мужчина с такой внешностью должен быть способен на многое! Наверняка он страстен, как фавн, а его орудие не уступит мощью тому дивному копью, которым услаждали своих пленниц мифические кентавры. Лишиться такого любовника… такого богатого любовника?!

Ну уж нет. Лючия твердо решила: она останется в Венеции, а признания этого авантюриста-неудачника будут надежно схоронены в секретном шкафчике тайного кабинета. Может быть, когда-нибудь потом, на склоне лет, разбогатев так, что ей некуда будет девать деньги, она и предпримет фантастическое путешествие в Россию. Кто-то говорил ей, что русские в постели неутомимы: очень может быть, что когда-нибудь, лет через сто, ей приспеет охота проверить это на собственном опыте. А пока – пока надо позаботиться о своем туалете. Скоро приедет Лоренцо, а она еще вовсе не готова. Пускай Маттео займется хлопотами, связанными с погребением, ну а Лючия не намерена пропускать ни одного из той череды развлечений, которые заготовила для нее жизнь!

Она повернулась к Маттео – но не проронила ни слова, испуганная выражением ужаса, исказившим старческие черты. Bцепившись ледяными пальцами в ее руку, Маттео остановившимися глазами глядел в темный проем над их головами, откуда доносились четкие, неторопливые шаги.

***

Весь облик старого слуги был исполнен такого страха, что Лючия и сама задрожала, однако в то же мгновение раздался исполненный разочарования голос, при звуке которого сердце Лючии едва не выпрыгнуло из груди:

– Здесь пусто. Ее нигде нет!

Это был голос Лоренцо. Ах, как это мило, как чудно! Стало быть, так желал поскорее ее увидать, что не смог дождаться условного часа свидания и явился на три часа раньше срока. Разумеется, никто из галантных cavalieri не мог решиться на такую вольность. Это изобличало несдержанный нрав, неизысканные чувства, это свидетельствовало о невоспитанности Лоренцо… в той же мере, как о его пылкости. Да плевать хотела Лючия на все правила хорошего или дурного тона! Да, он застал ее неодетой, ненакрашенной, неубранной, непричесанной, но какая же в том беда? С таким необыкновенным человеком, как Лоренцо, Лючия добилась бы очень немногого, бродя по привычным, приличным тропам! Неодета? Тем лучше. Тем быстрее он сорвет с нее ночное платье и узреет ее слепящую наготу. Непричесана? Все равно волосы Лючии растреплются еще сильнее, пока ее голова будет исступленно перекатываться по подушкам в безумье страсти. Ненакрашена? О, но ведь поцелуи Лоренцо не оставят ни следа помады на ее вспухших, искусанных устах! И постель ее до сих пор не застелена, что очень кстати. Сейчас она появится перед Лоренцо, как из-под земли и… и можно держать пари, что первый раз он овладеет ею тут же, в мыльне, на мраморной скамье, а может быть, и в бассейне. Да, конечно, в бассейне!

Желание ударило в голову Лючии, как неразбавленное вино; она ринулась к выходу, однако за мгновение до того, как ее голова высунулась из подвала, Лоренцо снова заговорил – и Лючии показалось, будто руки ее намертво прикипели к ступеням потайной лестницы.

– Запомни, Чезаре, – сурово промолвил Лоренцо, – ты не должен убивать ее сразу! Прежде всего мне нужны мои бумаги, а уж потом – жалкая жизнь этой шлюхи. Ты вообще можешь взять ее себе и делать с ней что пожелаешь – но сначала письма, письма! А теперь пошли – надо еще раз обойти дом. Что-то подсказывает мне, что она где-то здесь, неподалеку.

– Да, синьор, – произнес гнусавый голос – самый гнусавый и гнусный из всех, которые приходилось слышать Лючии, самый лживый, льстивый, мерзкий, самый опасный. Потом зазвучали удаляющиеся шаги, и Лючия наконец смогла перевести дух: она и не заметила, как перестала дышать.

Ноги ее подкашивались, и, если бы не поддержка Маттео, она, наверное, рухнула бы на каменный пол подвальчика.

Она вцепилась в плечо слуги:

– Ты слышал?! О Мадонна, что же мне делать?!

– Бежать, бежать, синьорина! – жарко выдохнул старик и повлек Лючию за собой.

Больше ее не надо было ни уговаривать, ни подгонять, однако ноги у нее подгибались от страха, в голове мутилось. Ее родной дом, как и все прочие палаццо в Венеции, был разом дворцом, крепостью и тюрьмой, но теперь Лючия чувствовала себя здесь не как в безопасном убежище, а как в западне. Впрочем, через несколько мгновений она осознала, что шаги Лоренцо звучат во втором этаже, достаточно далеко, в то время как они с Маттео бегут к боковому крыльцу, выходящему в полузаброшенный каналетто, и не похоже, чтобы Лоренцо подозревал, где они сейчас. Ей стало стыдно своей паники – более того, она вспомнила о деньгах, оставшихся в потайном шкафу, и ужаснулась, что оставила их. Однако неоценимый Маттео, словно почуяв ее мысли, показал ей увесистый мешок, который он прятал под полою камзола, – и Лючия окончательно пришла в себя. Нет, не в ее натуре было предаваться панике! Она была из тех редких женщин, в которых красота и грация сочетаются с поистине мужским умом, силой характера и решительностью. И еще прежде, чем они с Маттео выбежали на боковую террасу, выстланную разноцветными плитками и обнесенную мраморными перилами, посредине которых была открытая дверка на ступени, выходящие на широкое пространство спокойных вод, Лючия уже твердо знала, что жизнь ее в Венеции закончена, и смирилась с этим, ибо всегда с легкостью сорила деньгами – и иллюзиями.

Маттео, задыхаясь, шептал, что против Лидо [14] будет ждать барка, которая доставит Лючию хоть до Неаполя, хоть до Генуи, – куда она скажет. Денег у нее немало, а уж он, Маттео, весь остаток дней своих будет молить Иисуса и Пресвятую Мадонну за свою милую, маленькую, золотоволосую синьорину…

– Как?! – шепотом воскликнула Лючия. – А ты разве не уедешь со мной?!

– Синьорина, ну какой из меня путешественник, подумайте сами! – криво усмехнулся Маттео, задыхаясь от быстрого бега. Его даже слегка пошатывало, и, чтобы не упасть, он схватился за невысокое деревце с густой, плотной листвой, росшее в глиняной плоской вазе посреди террасы. – Да и не могу я покинуть моего доброго господина на произвол судьбы, хоть бы и мертвого. В жизни мы не разлучались – и в смерти я его не оставлю. А вы… вам жить да жить, не думать о былом, забыть все печали. Только бы удалось ускользнуть!

– Интересно, какие письма он разыскивает? – шепнула Лючия, зябко дрожа на сыром ветру и вглядываясь во тьму, откуда уже приближался протяжный и тоскливый крик, которым гондольеры предупреждают друг друга и ожидающих их пассажиров о своем приближении.

– Да какие б ни искал! – мрачно отозвался Маттео, чиркая кресалом, чтобы дать знак гондольеру. – Все бумаги, кроме прощального послания principe, я надежно запер в секретном шкафчике в подвале.

– Пускай поищет, убийца! – злорадно усмехнулась Лючия. – Пускай поищет!

Свинцовый нос гондолы гулко ударился о ступени, и Маттео с новой прытью повлек Лючию по террасе.

Она порывалась поцеловать своего спасителя – ведь если бы не самоотверженность и прыткость Маттео, она уже была бы в руках убийцы! – или хотя бы высказать ему всю свою благодарность и любовь, однако Маттео, как одержимый, заталкивал ее в гондолу.

– Прощайте, bella signorina! Прощай, дитя мое! – прошептал наконец Маттео.

– Прощай! – отозвалась сквозь невольные слезы Лючия. Лодка отчалила, завернула за угол – и Маттео больше не стало видно.

***

Лючия проскользнула под низкую крышу в тесную, душную каюту гондолы, потом нетерпеливо выскочила с другой стороны и примостилась на носу, около огромного свинцового конька, который украшал этот нос.

Темные громады зданий разворачивались перед ней, заслоняя звездное небо. В этом тихом и пышном квартале, откуда днем была видна лагуна и снежные горы Фриуля, она провела всю жизнь, а теперь покидала его – надолго? Может быть, навсегда!

Ночь опустилась на тихие воды, луна показалась из-за аркады Дворца дожей, и великий город заблистал перед Лючией в неге и непобедимой красе.

Уплывали от нее все эти набережные, улочки, площадки, лабиринты венецианских переулков, узких каналов, на которых с утра до вечера играла музыка, и пары, опьяневшие от страсти, танцевали морфину или фурлану. Уплывало движение человеческих волн на мостах делла Палья и Риальто, украшенных множеством лавочек, витрин, окон, в каждом из которых многоцветно сверкали бусы, зеркальца, жемчужные нити, граненое стекло – те наивные блестящие мелочи и истинные драгоценности, которыми очаровательна Венеция. Вот мягко повернулась и заслонила луну темная, колоссальная масса собора Святого Марка с просторной площадью пред ним. Днем там тесно людям и голубям – птицы живут здесь из поколения в поколение, и ежегодно в смету городской управы вносится статья на их прокорм. Сейчас наступила ночь, зажглись огни, голуби легли спать. Не слышно их гульканья, плеска крыл – только журчит вода под веслом баркайоло – так называют в Венеции гондольера, – который трогательно и печально выкрикивает на поворотах свое «берегись!». С каждым новым плеском волны тени набегали на город и быстро сгущались. Ночь закрывала его от глаз Лючии, словно набрасывала на мосты, каналы, палаццо черный zendaletto – кружевной платок венецианки. Вот впереди лагуны поднялся из воды образ святой Девы Марии, укрепленный на плотике. Перед ликом Мадонны теплились лампады, возженные скромными рыбаками.

Лючия перекрестилась, с трудом сдерживая слезы.

– Addio, Venezia la bella [15]! – прошептала она и прикусила губу, чтобы не разрыдаться в голос.

Прощай, прощай, Венеция! Лючия покидает тебя. Впереди неизвестные пути, дальние страны… Россия! Неужто все же Россия?! Ну что же, знать, такая судьба. Придется князьям Казаринофф принять в свое лоно венецианскую родственницу, хотят они того или нет.

Она позабыла… начисто позабыла о том, что прощальная исповедь Фессалоне вместе с показаниями повитухи, удостоверяющей ее, Лючии, благородное происхождение, так и остались валяться там, где их выронила из своих рук девушка: в потайном кабинете, а вход они со старым Маттео совсем забыли закрыть.

3

Встреча в храме

Когда Лючия что-то для себя решала, ничто не могло остановить ее на пути к цели. Пропажу писем, которые должны были восстановить ее права в России, она обнаружила достаточно скоро, уже в Риме, – однако достаточно поздно, чтобы воротиться за ними. Наверняка подлый Лоренцо только и ждет, когда беглянка сочтет бурю успокоившейся и прилетит к родительскому очагу! Нет уж, нет! Лоренцо ведь и вообразить не может своим свирепым умом, что она успела узнать в тот знаменательный день! Из зернышек, которые письмо Фессалоне посеяло в ее сердце, уже вырос целый заколдованный романтический лес, полный чудес и теней, и все, что казалось прежде фантастичным и недосягаемым, теперь представлялось реальным и почти свершившимся. Она уже видела себя богатой, знатной, спокойной в завтрашнем дне… впрочем, это были те же мечты, которые день и ночь одолевали ее в венецианском палаццо, разве что воображала она себя теперь не в окружении жгучих брюнетов в коротких плащах, а среди белокурых великанов в собольих шубах. В мечтах она еще жила прошлым… Но чем больше проходило дней, чем дальше уносил ее бег резвых коней, впряженных в дилижансы, почтовые или наемные кареты (некое чувство заставляло ее теряться в массе народа, подсказывая, что от Лоренцо с его неумолимой местью можно ожидать и преследования), тем острее чувствовала, как разительно будет отличаться от ее прошлого это неведомое будущее. Так же, как la bella Venezia отличается от места, куда Лючия занесена была своей блуждающей звездой.

Уже подходил к концу март. Там, в Италии, дышит ароматами весны и моря ясный, бледно-голубой воздух. Прохладный ветер с Адриатики едва-едва колыхнет сплошь осыпанные розовым цветом миндальные деревья. А здесь все покрыто сплошным белым саваном. Какая, к черту, весна! Дорога была скользкая, и ветер прежесткий, и такой мороз, что Лючия едва могла шевелить пальцами.

За исключением редких хижин, разбросанных на пространстве между почтовыми станциями (здесь их называли «ямы», и Лючию бросало в ужас от этого слова), она не видела никаких признаков цивилизации. Можно было подумать, что проезжали через пустынную страну, где нет ни городов, ни домов, где встречаются только густые леса, которые, будучи покрыты снегом, представляют фантастическое, романтическое зрелище. Лючии часто виделись различные фигуры, образованные снегом на стволах и сучьях деревьев, и тогда казалось, что она видит медведей, волков и даже неких белых людей меж ветвями! Лючии приходилось слышать о русских briganti [16], однако путь ее был вполне безопасен: похоже, все местные разбойники залегли в берлоги, подобно медведям, а потому большая дорога была спокойна для путешественников.

Лючия еще в Польше рассталась с более или менее цивилизованной каретой и теперь ехала в санях, похожих на колыбель. Они были сделаны из дерева и покрыты кожею; в них она ложилась, как в постель, с ног до головы укутавшись в меха и укрывшись ими. Здесь мог поместиться только один человек, что оказалось весьма неприятно для Лючии: не с кем было побеседовать. А ведь всякая беседа была для нее уроком русского языка, столь необходимым для будущей жизни, ибо, привыкнув смеяться в «Ридотто» над иностранцами, неблагозвучно коверкавшими певучую итальянскую речь, Лючия вовсе не желала превратиться в объект для русских насмешек. По счастью, у нее был прекрасный музыкальный слух и незаурядный дар подражания, которые позволили с лету сообразовать ее не слишком-то уклюжий, неповоротливый, заученный русский с особенностями живой обиходной речи. И если на первых постоялых дворах она видела нескрываемые насмешки, стоило ей спросить себе еды и постель, то чем дальше, тем реже ее произношение вызывало чье-то удивление. Пусть у нее не было собеседников – ее учителями невольно становились ямщики.

Привыкнув сопоставлять прошлое и настоящее, Лючия сначала почти с ужасом сравнивала мелодические песни гондольеров с заунывным речитативом русских возниц. Сначала они томили ее, подобно тому, как неумолкаемый звон колокольчика терзал ее непривычное к таким звукам ухо. Но постепенно этот звон сделался неотъемлемым свойством окружающего мира, а в нехитрых сюжетных сплетениях ямщицких песен Лючия начала открывать для себя истинно поэтические перлы, которые не раз и не два заставляли ее уронить слезу над судьбою разлученных влюбленных: непременно в их жизнь вмешивался какой-нибудь нехристь староста татарин, который принуждал девицу изменить своему милому, и тот оставался с разбитым сердцем и без всякой надежды увидеть отрадные дни.

Песни были единственной радостью ее пути – унылого, бесконечного, тяжелого. В местах, назначенных для перемены лошадей, Лючии приходилось ночевать в гадких дымных комнатках, где на пол клали солому, а сверху постилали подушки, покрывала, одеяла – этим добром Лючии пришлось однажды обзавестись и везти его с собою, если она не желала спать на голой соломе. Обеды были отнюдь не пышными: молоко, хлеб, жареное или вареное мясо. Иногда ей удавалось вымыться прямо в избе, за занавескою: зрелище черных бань пугало ее, а при мысли, что в этом сооружении, торчащем среди сугробов, надобно еще раздеться донага, и вовсе дурно становилось.

Россия чудилась ей бедной страной, и постепенно стало казаться, что и сильные мира сего живут здесь в хижинах, питаются тяжелой, неудобоваримой пищей и спят на соломе, как их крепостные, разве что носят на плечах не овчинные тулупы, а драгоценные меха. Поэтому зрелище Москвы стало для нее многоцветным, чудным оазисом среди однообразия и уныния этой бескрайней белой пустыни.

***

Здесь даже отыскалось некое подобие отеля – во всяком случае, вполне приличный постоялый двор с отдельными комнатами, нужными чуланчиками при каждой и очень недурным столом. Наевшись вволю белого влажного, рассыпчатого сыру (его здесь называли «творог») и мороженой клюквы, к которой она так пристрастилась в пути, что почти забыла о померанцах [17]. Лючия вымыла и высушила волосы, переоделась в зеленый бархат, дивно оттеняющий загадочные переливы собольей епанчи, и взяла наемный возок – прокатиться по la sainte Moscou [18].

Представляя сей город неким видением Азии, Лючия с изумлением обнаружила себя в Европе, хотя, конечно, дома были пониже, а улицы, на ее взгляд, слишком широки. К нарядам москвитянок Лючия уже привыкла, а вот к грязище непролазной, которая царила на улицах, еще нет. Сюда тоже добралось весеннее солнышко, и без лошадей передвигаться было трудновато. Лючия просто влюбилась в этих животных во время своего путешествия! В Венеции, как известно, лошади только бронзовые – те, что украшают собор Святого Марка, – и теперь Лючия поняла, что венецианцы кое в чем обделены, поскольку весьма редко видят вживе этих дивных созданий природы.

Для Лючии отрадою стала огромная, мощенная камнем Красная площадь, где кипело точно такое же многолюдье, как на Пьяцце в праздничный день. Сходство довершали ошеломляюще-роскошные, варварски-пышные и очаровательно-дисгармоничные купола собора Василия Блаженного, столь остро напомнившие Лючии ту смесь мрамора, гранита, яшмы, порфира, бронзы, мозаики, скульптуры, резьбы, которая называлась собором Святого Марка, что у путешественницы дух захватило. Восторг сделался почти экстатическим, когда она поглядела на темные лики русских мадонн, погруженных в ровную и важную задумчивость. Они трогали сердце гораздо больше, чем даже мадонны Леонардо, и Лючия подумала, как хорошо было бы привезти в дар собору Святого Марка несколько таких картин (они назывались иконы). И тут же она едва не рассмеялась вслух этой мысли – столь типичной для венецианки. Ведь общеизвестно, что собор Святого Марка, по чьему-то остроумному замечанию, является альбомом Венецианской республики: альбомом, в который каждый венецианец, возвращающийся из отдаленного похода или странствия, считает себя обязанным внести и свою строку. Между тысячами колонн и колонок из порфира, серпентина, змеевика, яшмы и тому подобных немало таких, которые были силою взяты или похищены венецианцами из других храмов. В Венеции ходит легенда о некоем пилигриме, который обокрал гроб господень, дабы украсить собор Святого Марка! Сюда все годилось: и нероновские квадриги, и грубые каменные бабы, оставленные в степях скифскими царями, и статуя Аполлона, который по переходе сюда был окрещен святым Иоанном, и Юпитер, переименованный в Моисея… Языческие надписи, арабская вязь казались искусным орнаментом, нарочно изготовленным для украшения храма. Даже надгробные доски византийцев пошли на вставки в стены этого собора.

Да что! Рассказывали про одну венецианскую патрицианку, славившуюся своей красотой и недоступностью, которая отдалась французскому королю, чтобы раздобыть золота на украшение Святого Марка!

Иконы настолько очаровали Лючию, что она без раздумий отдалась бы кому угодно, чтобы их заполучить, да вот беда: кроме изможденного монаха, снимавшего догоревшие свечи, здесь никого не было, а монах сей, судя по всему, чрезмерно старательно умерщвлял свою плоть.

Отложив сие предприятие на потом и чувствуя себя несколько угоревшей в пропахшей ладаном духоте храма, она поспешила наружу – и тут сделалась добычею не менее чем двадцати нищих, бросившихся на разодетую даму со всех сторон. В голове у Лючии помутилось от звона их цепей, от протяжных стонов, от зрелища ветхих одежд, гноящихся глаз, гниющих ран, которые были выставлены на всеобщее обозрение…

Прижав к груди муфту, она с ужасом озиралась, выискивая хотя бы малую щель, через которую можно было протиснуться, но не находя пути к бегству. Она уже решилась было отступить в храм и просить помощи у бестелесного служки, как вдруг послышался властный оклик, потом свист трости, жалобные вопли тех, кому достались удары, и какой-то господин, склонившись перед Лючией, подал ей холеную, украшенную перстнями руку. Блестели тугие локоны вороного парика, блестел мех воротника, блестели пряжки на башмаках… Вполне европейское обличье, вздохнула с облегчением Лючия и умильно улыбнулась, когда глаза ее встретились с напряженным взором ее спасителя. Чудилось, только светская выдержка помогла ему сдержать уже готовое сорваться изумленное восклицание. Он поджал и без того тонкогубый рот, отчего напряглись желваки на щеках, и что-то отталкивающее проглянуло в этих гладко выбритых, припудренных, ухоженных чертах… Впрочем, тут же любезная улыбка вспорхнула на его уста, да и голос был – ну просто горячий шоколад!

– Столь прекрасной даме опасно бывать одной даже в божьем храме, княжна, – учтиво произнес незнакомец. – Не только трудолюбивые пчелы и отважные шмели, но и бестолковые трутни и даже грубые, грязные мухи норовят отведать нектара ее прелести!

Мало того, что он назвал впервые увиденную даму княжной. На взгляд Лючии, реплика была чересчур фривольной для незнакомого человека. Однако сия благоразумная мысль мелькнула и исчезла: словно боевая лошадь при звуке трубы, всколыхнулась столь долго сдерживаемая привычка, ставшая воистину второй натурой Лючии: кокетничать со всеми особями мужского пола подряд, невзирая на внешность, возраст, – разве что неприкрытая бедность могла оттолкнуть Лючию, однако незнакомец вовсе не выглядел бедным и потому получил свою порцию «нектара»:

– А вы кто же, сударь? Трудолюбивая пчелка или отважный шмель?

– О, я пчелка, которая день-деньской порхает по цветочкам, чтобы кое-как насытиться! – усмехнулся незнакомец. – Однако вы польстили мне, княжна, сравнив с отважным шмелем! Я сберегу ваш комплимент в памяти надолго, возможно, унесу его с собой в могилу… – Тут он осекся, верно, заметив искру недоумения в ее расширенных глазах, и уже более сдержанно спросил: – Да вы, верно, не узнали меня, княжна Александра Сергеевна? Я ведь Шишмарев! Евстигней Шишмарев, имел честь быть вам представленным на балу в честь именин вашей кузины, Анны Васильевны Павлищевой, помните? Значит, вы уже в Москве? А я слышал, вас ждут из Каширина-Казарина через три дня.

Лючия, растерянно моргнув, перебила своего словоохотливого спасителя:

– Вы ошиблись, сударь. Я не… я не та дама, которую вы упомянули, и, конечно, не имела чести быть с вами знакомой.

Глаза Шишмарева сделались огромными: водянисто-голубоватые, невыразительные глаза теперь были проникнуты искренним изумлением!

– Конечно, конечно, – пробормотал он растерянно, с такой пристальностью вглядываясь в глаза Лючии, что у той зуд начался в щеках, словно бы от бесцеремонного прикосновения. – Но… виноват, извините великодушно, кня… то есть я хочу сказать, сударыня. Виноват! Был введен в заблуждение невероятным сходством с означенною особою. Позвольте загладить ошибку и сопроводить вас к возку, не то этот сброд… – он особенно грозно шикнул на юродивого, обвитого веригами, простирающего к господам изъязвленные культи ног, – не то этот сброд, как я погляжу, проходу вам не даст!

Лючия покорно оперлась на его руку и пошла медленной, неуверенной походкой. Понадобилось почти сверхчеловеческое усилие воли, чтобы сдержать пляску пальцев на рукаве темно-коричневого кафтана. Шишмарев, понадеялась Лючия, не заметил ее растерянности – бубнил себе под нос:

– Право слово, скажи мне кто-нибудь, что у прекрасной княжны Александры есть двойник, я ни за что не поверил бы. Не знай доподлинно, что Александра Сергеевна – единственная дочь у своих родителей, остался бы в убеждении, что вы, сударыня, ее сестра-близнец!

– Уверяю вас, вы ошиблись, – повторила Лючия. – Но я бесконечно признательна вам за ваше столь любезное заступничество! – Она что-то еще говорила, столь же равнодушно-светское, и сама поражалась, как обморочно звучит ее голос. Ну еще бы! Сердце так и ходит ходуном! И все же она нашла в себе силы и задала еще один вопрос: – А любопытно знать, сударь, как фамилия той особы, счастливым сходством с коей наделила меня природа?

– Ее зовут княжна Казаринова, – с готовностью ответил Шишмарев и, чуть понизив голос, добавил: – Но осмелюсь возразить, сударыня. Речь идет не просто о сходстве! Вы с Александрой Сергеевной неразличимы, как две капли воды!

***

Очутившись в спасительном одиночестве возка, Лючия велела кучеру гнать на постоялый двор как можно быстрее. Ее еще пуще затрясло, когда она услышала ответ Шишмарева… ответ, который знала заранее! Только сейчас воскресло в ее памяти то место из письма Бартоломео Фессалоне, где он описывал рождение у княгини Казаринофф второго младенца. Сейчас истина вдруг встала перед ней неприкрытою: да ведь Шишмарев вел речь не просто о какой-то золотоволосой москвитянке, чем-то схожей с Лючией, а об ее сестре! Родной сестре-близнеце!

Болтливый и услужливый Шишмарев назвал все, что нужно: ее имя, имя отца – отчество, как говорится у русских, фамилию. Даму, обладавшую портретным сходством с Лючией, звали Александрой Сергеевной Казариновой, и это, без сомнения, была та самая малышка, которая родилась у бесчувственной Катарины Казаринофф лишь несколькими минутами позже своей сестры, Лючии Фессалоне.

Истерический смешок вспорол сумрачную тишину возка и был тут же зажат муфточкой. Неоценимый Шишмарев назвал и место, куда следует держать путь Лючии: какое-то там Каширино-Казарино… верно, имение ее настоящих родителей. А она-то думала, что придется провести несколько дней в Москве, пытаясь разузнать место жительства князей Казаринофф.

Вот повезло, так повезло! Надо спешить выезжать, не то, как здесь выражаются, дороги поплывут, а если настигнет распутица… ах, нет, не дай бог! А впрочем, может быть, лучше не трогаться с места, подождать, пока малютка Александрина (будучи старше своей сестры на одну или две минуты, Лючия уже относилась к ней с некоей снисходительностью) прибудет в Москву? И здесь броситься в ее объятия: мол, я твоя сестрица, прольем же вместе слезы радости!..

Новый смешок был придавлен горностаевой муфтою. Если о встрече с родителями Лючия думала вполне спокойно – без радостного волнения, но и без отвращения, то предстоящее свидание с Александрою почему-то вызвало в ней приступ брезгливой пренебрежительности. Какая-нибудь бело-розовая раскормленная ломака с бесцветными глазами. И это ее богатая, респектабельная сестра! Лючия оскорбленно фыркнула, но тотчас вспомнила, что Александра – ее близнец, а стало быть, никак не может быть иной, чем стройной, статной, яркоглазой, как кошка, столь же грациозной и проворной. Это почему-то оскорбило Лючию еще больше, и от дурного настроения она не избавилась до вечера: ведь выяснилось, что ехать немедленно ей нельзя, нет лошадей, а сидеть на месте теперь, когда так близок был переломный миг судьбы, было для Лючии вовсе непереносимо!

4

Переправа

…И вот теперь она в полную меру поняла значение вполне обиходного русского слова – «распутица».

Снежная каша, по которой тащился возок, являла собой что-то неописуемое. В конце концов Лючия вовсе перестала выглядывать из оконца и положилась на волю господа и святой Лючии, ее покровительницы: ведь до Каширина-Казарина оставалось только два дня пути! Впрочем, при такой скорости движения они могли оказаться всеми пятью, подумала огорченно Лючия и тут же показала пальцами рожки нечистому, чтоб не прицепился к ее словам… но, видно, враг рода человеческого оказался проворнее: сани встали.

Лючия выкарабкалась из вороха мехов и выглянула.

Солнца как не бывало. Все небо затянулось низкими туманными облаками. Царила сырая, дождливо-снежная погода. Возок стоял на берегу речки, наполовину очистившейся ото льда. Из реплик возницы и его спутника (незнакомец заплатил какую-то ничтожную сумму за провоз на запятках), ходивших туда-сюда по берегу, всполошенно всплескивая руками, Лючия поняла, что мужики в совершенном недоумении: на этом месте они надеялись переправиться через реку и теперь головы ломали, какая сила могла пробить лед. Наконец сошлись на том, что, верно, здесь провалился какой-то тяжелый воз, да так, что весь лед окрест, и без того уже истончившийся и просевший, дал опасные трещины. Речка была слишком глубока, чтобы ее переехать вброд, но, несмотря на это, возница и его сотоварищ все же искали броду часа два. Бесполезно! Лючии казалось, что лучше не метаться бестолково по берегу, а проехать ниже или выше по течению, поискать крепкого льда, но мужики со всей возможной учтивостью выразились в том смысле, что не бабье это дело – советы давать, особенно в столь нелегком деле. Лючия смирила норов и умолкла.

Близились сумерки; она начала зябнуть, и такая тоска взяла за сердце при виде неоглядных бело-синих просторов, к которым, казалось, она уже успела притерпеться за время своих странствий! Русская тоска зимнего нескончаемого пути… Che diavolo [19] она здесь?! Ради чего? Почему полетела сюда из милой Венеции, розовой, золотистой, зеленоватой, как вечная весна?

Ну хорошо, из Венеции ей пришлой бежать. А Вена? А Париж? Варшава? Почему она не осталась там, почему не взялась вновь за ремесло, в котором столь сведуща и искусна? Где угодно Лючия добилась бы успеха, в любом из сотен городов, которые она миновала с такой быстротой, словно впереди нее летела сказочная птица-Счастье и оставалось только руку протянуть, чтобы вырвать из ее хвоста самоцветное перо… Где она, та птица? Свила гнездо в каком-то богом забытом Каширине-Казарине? Ждет не дождется, когда появится Лючия Фессалоне и протянет руку за своей долей? И снова образ этой неведомой сестры вспыхнул перед внутренним взором Лючии. Была одна княжна Казаринова, а теперь будет две. Все внимание родителей, кавалеров, друзей, направленное прежде на Александру, будет теперь разделено на двоих. Какая женщина терпеливо снесет это? Да ведь Александра возненавидит свою вновь обретенную сестру, как только поймет ее превосходство над собой. Если они похожи, как две капли воды, внешне, то ведь натуры у них совершенно разные, как у капризной левретки – и остроглазой гончей!..

Громкие голоса прервали размышления Лючии, и она с неохотою возвратилась к действительности.

Приятель возчика выпряг из возка лошадь, сел верхом и отправился через речку в ближайшее селение разведать, нет ли где доброго места переправиться. Он кое-как одолел тонкий, ненадежный лед, скрылся из глаз… и воротился, когда сумерки уже заволокли округу, крича, что места для переправы нет, надо ждать, чтобы ночной мороз сковал реку, тогда, возможно, удастся переехать. Однако сей разведчик не решился более возвращаться к возку по ненадежному льду, а, прокричав свое известие, умчался в деревню, наказав ждать его утром.

Лючия переглянулась с возчиком, и в глазах их выразился равный ужас: что может быть нелепее возка без лошади, застрявшего посреди российских просторов в преддверии морозной ночи?! Да бог с ним, с морозом: у костра хоть с трудом, но переночуют, а вот оказаться всецело зависимыми от честности случайного попутчика… Кто мешает ему продать в деревне эту лошадь или пропить в первом же кабаке? Или просто-напросто уехать на ней дальше, беззастенчиво присвоив, бросив своих недолговременных попутчиков на произвол судьбы?

Возчик ударился в проклятия, слезы и мольбы – все вместе. Лючия сурово поджала губы. Что толку причитать, если ничего невозможно сделать? Сейчас она ругательски ругала себя лишь за то, что не перешла реку по льду вслед за верховым. Уж если лед выдержал лошадь, то и она как-нибудь перебралась бы! Во всяком случае, ночевала бы в тепле. Образ душной, дымной, темной, гадкой избы возник в ее воображении как желанный, но недостижимый оазис. Откуда-то вновь явилась мысль об Александре, которая почивает сейчас в роскошной спальне, вся в кружевах и розовом шелке, и Лючия даже тихонько взвизгнула с досады!

И тотчас возчик возбужденно закричал, тыча рукой в надвигающуюся тьму:

– Глядите, барыня! Глядите!

К ним, освещенная факелами, приближалась целая кавалькада из трех саней и десятка мужиков, несших доски, бревна и багры, возглавляемая не кем иным, как их недавним спутником, коего они полагали оставшимся на противоположном берегу… Не дожидаясь изумленных расспросов, пыжась от гордости, он объявил, что совесть мешала ему вкушать блага курной избы, а потому он порешил вернуться к сотоварищам, но не нашел прежнего места переправы и пустился по льду наудачу, кое-как миновал трещины – и оказался как раз на пути трех саней, тоже едущих на переправу. Обрисовав им злополучие своих спутников, добрый малый уговорил сих человеколюбцев помочь застрявшим странникам, и вот…

Лючия только головой качала, слушая этот чудесный рассказ. Итак, Провидение к ней все же милостиво! И, как всегда, надобно дойти до крайнего отчаяния, чтобы осознать сие и ощутить его благорасположение. Ей не раз случалось в «Ридотто», проигравшись в пух, бросить на кон уже самую последнюю свою драгоценность (однажды это была даже подвязка с бриллиантовой застежкою, которую ее противник принял за ставку даже не из галантности, а лишь надеясь, что следующей ставкой будет сама Лючия!). И, словно почуяв ее отвращение к этому сочащемуся жиром толстяку, Провидение повернуло колесо фортуны: Лючия не только отыграла все свои кольца, брошки, ожерелья и прочее, вплоть до последней монетки, но еще и значительно увеличила содержимое своего кошелька! Так и теперь. Право, никогда не стоит разочаровываться в снисходительности Провидения! Ведь стоило ей рухнуть в самые мрачные пропасти отчаяния, усомниться в необходимости ее пребывания здесь, как извольте: к ее услугам все средства для дальнейшего продвижения в Каширино-Казарино! Образ несносной Александры вмиг стерся в ее воображении, сменившись несметными княжескими сокровищами, которые вскоре окажутся в ее полном… или хотя бы половинном распоряжении.

Щедро наградив честного малого, Лючия попросила провести себя к тому доброму самаритянину, который решился замедлить свое путешествие, дабы оказать помощь даме, попавшей в беду. Осчастливленный проводник повел ее к берегу, где невысокий широкоплечий человек стоял у кромки льда и властно распоряжался проложить по самому твердому льду бревна и доски, а потом провести по ним лошадей. Сани же предстояло толкать мужикам. Факелы светили ярко, и Лючия, увидевшая простую, но дорогую дорожную одежду этого господина, с облегчением поняла, что он – человек, несомненно, светский. Элегантная шляпа венчала вороной парик. Незнакомец повернулся к ней – и осклабился весьма довольно:

– Сударыня, не верю глазам своим! Так это вы та самая прекрасная барыня, о коей мне все уши прожужжал этот малый?

Да это не кто иной, как вчерашний знакомец, этот, как его, с неудобопроизносимым именем… Евстигней Шишмарев! Тот, кто избавил ее от нищих на паперти собора. Тот, кто принял ее за княжну Александру!..

Изъявления благодарности, уже готовые сорваться с уст, застыли. Лючия поджала губы.

– Право же, судьба ко мне чрезмерно благосклонна! – восторженно восклицал Шишмарев. – Дважды за два дня выступить в роли вашего спасителя… это, пожалуй, больше, нежели я смел бы надеяться.

– Да, – вполне вежливо, но все-таки суше, чем следовало, проговорила Лючия. – Оказывается, Провидение гораздо на совпадения!

И постаралась отогнать тревожную мысль, что случайное совпадение почему-то кажется ей не очень случайным.

***

Уже близилась полночь, когда опасная переправа осталась позади и Лючия с неотступным Шишмаревым сыскали ночлег в просторной, вполне чистой избе, исполнявшей в сем селении роль постоялого двора. Дородная хозяйка споро выбежала им навстречу и так низко склонилась перед Шишмаревым, словно была ему чем-то весьма обязана…

Разохавшись по поводу плачевного вида «добрейшего господина» и «барыни» (Лючию хозяйка величала именно так – холодновато, хоть и почтительно, и в самой почтительности этой проскальзывала едва уловимая нотка ревности), она тотчас приставила к Лючии девку для услуг, а вокруг Шишмарева упоенно захлопотала сама. Оставалось только усмехнуться, что этот неприятный, некрасивый человек мог вызвать у какой-то женщины столько нежности и заботы. Ну что ж, Лючия вяло удивилась этому – на большее у нее не было сил – и пошла в отведенную ей комнатку, не подозревая, что нынче ночью ее способность удивляться будет еще не один раз подвергнута испытаниям.

Горничная девка принесла горячей воды и оказалась весьма расторопна на всякие посовушки [20]: помогла Лючии переодеться, помыться, причесала ей волосы, и хоть не смогла уложить в прическу, но заплела две длиннейшие косы и начала красиво укладывать вокруг головы, с восхищением и с жалостью поглядывая на Лючию, которая от усталости просто-таки спала с открытыми глазами, и только голод удерживал ее от того, чтобы немедленно лечь.

– Ах, добрая барыня, измотались же вы нынче! – с сочувственной бесцеремонностью вдруг вырвалось у служанки. – Небось без ночевки путешествовали?

– Отчего же? – едва шевеля языком, ответила Лю-чия. – Лишь поутру отъехали из Москвы.

– Батюшки-светы! – Девка от изумления уронила одну из недоплетенных кос. – Али конь у вас обезножел? Не то возок ломался? Где ж вы стояли столько времени? От нас же до Москвы полдня пути всего толечко!

– Может быть, – промямлила Лючия. – Да беда – лед проломило на реке.

– Лед?! – вытаращила глаза девка. – А до льда вам какая печаль?! Чай, новый мост крепок да ладен!

– Новый? – переспросила Лючия, не понимая, о чем речь, а девка разразилась рассказом о том, как совсем недавно соорудили через Каширу мост, а деньги дали окрестные помещики, и больше других – князья Казариновы, вернее, дочь их, княжна, поскольку родители ее отроду живут в иноземщине.

Лючия глядела в зеркало на сию болтливую субретку во все глаза, медленно просыпаясь.

Вот те на, как говорят русские! Значит, был мост! Чего же ради повез ее дурак возчик через реку по льду? Не знал про мост? Но ведь, судя по словам горничной, он в версте отсюда, ближе к Москве, и если Лючия дремала всю дорогу в теплой колыбели возка, то кучер и его сотоварищ не могли не заметить большого, красивого, удобного моста. Или они просто решили попугать путешественницу, в которой угадали иностранку, и, с намерением запросить с нее побольше, устроили это холодное, сырое, опасное приключение? Да нет, не может быть, как они осмелились?!

Заметив, каким возмущением вспыхнуло лицо доброй барыни, девка начала отступать:

– Ну разве что мост поломался?

И хоть в голосе ее звучало величайшее сомнение, Лючия сразу согласилась с этой возможностью. В самом деле! Чем иным можно объяснить то, что и опытный путешественник, несомненный знаток здешних мест, Шишмарев тоже миновал мост и вообще – ехал с бревнами, досками, веревками и прочими орудиями, необходимыми для ледовой переправы? Ну конечно, мост сломан!

Успокоившись, Лючия ласково улыбнулась девке, поблагодарила ее и, накинув на плечи белую кружевную шаль, очень тонкую и очень теплую (это вам не zendaletto!), пошла на первый этаж, где ее ждал накрытый стол.

Шаль ее была столь легка и воздушна, что взлетала при ходьбе, и возле самой столовой зацепилась за сучок (стены в коридорчике, через который шла Лючия, были бревенчатые). Сосредоточенно отцепляя изящное кружево, чтобы, сохрани бог, не порвать, Лючия даже дыхание затаила – и вздрогнула, будто от выстрела, услышав совсем рядом сердитый голос хозяйки постоялого двора:

– …Но гляди мне, коли другую любушку найдешь, я терпеть не стану!

– Что это с тобой, Фотиньюшка? – раздался вкрадчивый голос Шишмарева. – Неужто возревновала? К кому же?

– К кому! – фыркнула возмущенно Фотиньюшка. – Еще спрашиваешь! К этой рыжей, что с собой привез!

Теперь громко фыркнул Шишмарев, а Лючия едва не подавилась от возмущения. Назвать рыжими ее роскошные кудри? Да вот лишь четверть часа назад горничная восторженно причитала, мол, «косоньки у барыни – чисто золото!». Рыжую, нет, это надо же!

Лючия схватилась за ручку двери, намереваясь ворваться и своим возмущением испепелить эту чертовку, столь смуглую, будто она дочь угольщика и сама угольщица, как новые слова Шишмарева пригвоздили ее к месту:

– Не о чем тебе заботиться, душа моя, Фотиньюшка. Эта бабенка – моя добыча, зело мне надобная, и, поверь, отнюдь не для постельных потешек! На то у меня есть ты, да и мало ли… – Тут он как бы поперхнулся и продолжил: – На то у меня есть ты, говорю, а сия бродячая шлюшка – лишь маленький мосток, по коему я пройду, не замочив ног, к богатству и довольству.

– Это как же? – недоверчиво и весьма враждебно вопросила Фотиньюшка, от коей, верно, не укрылась обмолвка Шишмарева насчет «да и мало ли…».

– Ты, никак, вовсе без глаз? – вспыхнул вдруг Шишмарев. – Не видишь, что она вылитая…

– Постой! – прервала его Фотинья. – Дверь прикрою – по ногам тянет. – И ее тяжелая поступь начала приближаться к Лючии.

Разумеется, та не стала ждать, пока ее обнаружат, и сделала первый ход: отворила тяжелую дверь и вошла в сумрачную комнату с видом приветливо-равнодушным, уверенная, что по лицу ее совершенно невозможно понять, какое возмущение ее обуревало.

Рыжая – ну, это ладно. Это Фотинья, конечно, из зависти. Но – бабенка! Бродячая шлюшка! Да как он смел, русский невежа, назвать ее шлюхой?! Как сумел он столь точно угадать ее натуру и ремесло, видя всего лишь второй раз в жизни?!

Фотинья подала на стол. Минуту назад Лючия была голодна, как волк, чудилось, будет глотать не жуя, а сейчас болтала ложкой в миске с ухой, едва находя в себе силы приоткрывать рот: челюсти так и сводило от злости!

Наконец она отодвинула уху, отказалась от капусты, каши, жареной рыбы и принялась за любимую клюкву, едва прихлебывая горячее молоко. Фотинью, верно, ее неприветливость (Лючия за столом ни словом не обмолвилась) и разборчивость в еде немало раздосадовали, и она всецело предалась уходу за Шишмаревым, а тот ел в охотку, отдавая должное каждому блюду, но, как ни был он увлечен ужином, Лючию не оставляло ощущение, что он непрестанно за ней наблюдает. Она была в растерянности, как лучше поступить: не то язвительно открыть, что слышала оскорбления, и потребовать объяснений, не то подождать развития событий.

Однако Шишмарев взял их ход в свои еще жирные от еды руки и мигнул Фотинье на дверь. Та, против злорадного ожидания Лючии, ни словом не поперечилась: только губы поджала – и отправилась восвояси.

– Хорошо вышколена, ничего не скажешь, – не удержалась от шпильки Лючия, и Шишмарев глянул на нее вприщур:

– Чем же она вам не по нраву? А впрочем, я еще не видал двух женщин, которые бы друг другу благоволили. Но бог с ней, с Фотиньей. Нижайше прошу, сударыня, прощения за то, что вас, мечтающую, надо полагать, лишь об отдыхе в мягкой постели, задерживаю разговорами, однако умоляю уделить мне толику вашего внимания, дабы услышать о некоем предприятии, без сомнения, для нас с вами обоюдно интересном.

Лючия с трудом переварила эту тяжеловесную фразу и с великолепным изумлением вскинула брови:

– Ну что вы, сударь, какие могут быть церемонии? Я вам стольким обязана! Уверяю, что с величайшим вниманием выслушаю все, что вы изволите сказать, однако… – она изобразила на лице озабоченность, – однако, ежели то, что вы намерены мне сообщить, не предназначено для посторонних ушей, не лучше ли… – она быстро перевела дух и наконец-то высказала все, что накипело (бес ее давно уже за язык тянул, а тут настал момент благоприятнейший), – не лучше ли выглянуть за дверь, ибо, на мой взгляд, у вашей оседлой шлюхи не только слишком длинный язык, но и чересчур большие уши!

Шишмарев глядел на нее неподвижным взором, и какое-то мгновение Лючия думала, что до него не дошло, как вдруг непроницаемые глаза его вспыхнули – и он разразился таким заразительным, веселым хохотом, что Лючия поначалу онемела, а потом невольно усмехнулась в ответ.

– Ах, сударыня, – кое-как отсмеявшись и еще задыхаясь, проговорил наконец Шишмарев, – слава богу, что я в вас не обманулся! Теперь почти не сомневаюсь, что мы вместе с вами славненько обтяпаем это маленькое дельце – к взаимному, заметьте себе, удовольствию! А уж коли вы в сем темном коридорчике слышали достаточно, чтобы понять, что я – человек умный, хоть и большой негодяй, то дозвольте без реверансов напрямки идти к делу.

– Валяйте! – щегольнула недавно узнанным словечком Лючия, которой всегда нравились люди отчаянные, а что до негодяев… она только усмехнулась, вспомнив папашу Фессалоне и Лоренцо Анджольери. Эх, Шишмареву и во сне не снились истинные негодяи! – Ну? Слушаю вас.

Шишмарев утер вышитым полотенцем рот, потом руки – тщательно, каждый пальчик, – потом сложил полотенце аккуратненьким уголком и проникновенно воззрился на Лючию, которая уже едва не ерзала от нетерпения на своей жесткой дубовой лавке.

– Сударыня! – задушевно промолвил Шишмарев. – Хотите сделаться княжной?

5

Коварство

Это был хороший вопрос, который мог выбить почву из-под ног у кого угодно, только не у Лючии, но и она едва сдержалась, чтобы, в свою очередь, не сбить Шишмарева с ног блистательным ответом: «Да ведь я и так княжна!» Не иначе, святая Лючия, покровительница, ухватила эти слова на самом кончике ее языка. Не стоило труда понять: обнаружив поразительное сходство своей случайной знакомой с Александрой Казариновой (разумеется, они похожи!), но не подозревая об их родстве (на это фантазии даже у самого изощренного выдумщика не хватит!), Шишмарев намерен затеять какой-то веселый розыгрыш, некую мистификацию, в которой призывает принять участие Лючию. Вспомнились подслушанные слова его о довольстве, богатстве. Надо полагать, заключено некое пари с весьма крупным выигрышем. Впрочем, к чему гадать? Шишмарев и сам все расскажет, надо только продолжать глядеть на него с обалделым выражением и бормотать:

– Да что вы, сударь? Да как же? Да неужто такое возможно?

– Думается мне, – сказал Шишмарев, – что вы обладаете весьма быстрым умом, а потому я оставлю те дымовые завесы, которые собирался использовать для прикрытия истинных своих целей, и буду вполне откровенен, не утаив от вас ни слова правды.

Лючия только прищурилась. Да скорее отыщешь фиалки и землянику под снегом у заднего крыльца этого постоялого двора, чем разгадаешь истинные намерения Шишмарева! Однако же она больше ничего не сказала, только кивнула в знак того, что слушает со вниманием.

– Как вы уже, без сомнения, поняли, сударыня, – заговорил Шишмарев, – мой интерес в вас заключается не только в том, что вы умны, красивы и очаровательны. В точности такова же и особа, с коей вы схожи, повторяю, как две капли воды. Я уже упоминал ее имя. Это княжна Александра Казаринова. Сия высокородная особа не позднее, чем завтра пополудни будет проезжать мимо Фотиньина дома, и я хотел бы…

– А, понимаю, – перебила с невинным видом Лючия, – вы хотели, чтобы она познакомилась с незнакомкою, столь на нее похожей.

Почему-то ей хотелось раздосадовать Шишмарева этой репликой, но тот лишь насмешливо дернул уголком рта:

– Это не входило в мои планы, хотя, без сомнения, княжне Александре было бы небезынтересно взглянуть, какой она сделается через десяток лет!

Лючия остолбенела, и понадобилось не меньше минуты, прежде чем она сообразила, что сидит с приоткрытым ртом. С некоторым усилием сжав губы, она попыталась справиться с бурей негодования. Первым и самым сильным побуждением было, конечно, надеть на голову этого мерзавца все миски, горшки и чашки, в изобилии стоявшие на столе, да не просто надеть, а разбить их о его толоконный лоб (она не очень хорошо представляла значение этих слов, но нравились они ей безмерно!). И ее рука уже дернулась к ближайшему кувшину, однако то странное выражение, которое, не утихая, светилось в глазах Шишмарева и которое Лючия прежде принимала за некую безуминку, вдруг вспыхнуло с новой силой, и она изумленно поняла: да ведь это ненависть! Шишмарев за что-то ненавидит Александру Казаринову и с помощью Лючии намерен приготовить не просто веселенькую шуточку. Замыслы его, без сомнения, коварны, а вот в чем они состоят, узнать можно будет, если оставить всю утварь по-прежнему на столе. Рано или поздно, конечно, быть Шишмареву в сметане, квашеной капусте, клюкве, меду и всем прочем, уж в этом Лючия готова дать обет Мадонне, однако сейчас нужно быть с ним похитрее. Нужно постараться улыбнуться… как бы это сделать?.. а, вот как: ну не смешно ли, что Шишмарев счел, будто между сестрами-близнецами может быть десятилетняя разница?! При этой мысли губы Лючии наконец-то смягчились, и ей даже удалось изобразить вполне правдоподобную улыбку.

– Слава богу, что я вас не обидел, сударыня! – с преувеличенным облегчением воскликнул Шишмарев. – Поймите меня правильно: мне вовсе не по нраву незрелые глупышки вроде княжны Александры. Я предпочитаю женщин в соку… – Его взгляд снова вызвал у Лючии позыв схватиться за обливной горшок с кашею. – Даму лишь украшает опытность, светящаяся в ее чертах! А уж если в глазах ее пылает огонек авантюризма, это придает ей просто-таки обворожительную прелесть! Судя по платью и легкому – о, совсем легчайшему, словно дуновение южного ветра! – акценту, вы приехали из каких-то иностранных государств, и, не сомневаюсь ни одной минуты, немало мужчин в дальних краях готовы были целовать ваши следы. Надо полагать, вы предприняли путешествие в Россию, дабы прибавить к своей свите сонмы российских кавалеров? Забавно, однако же, что путь ваш пролегает именно в ту сторону, где живет ваш двойник – юная княжна Казаринова! – И он вопросительно умолк.

Лючия уже поняла манеру Шишмарева обволакивать пустыми фразами суть дела. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что у нее в Каширине-Казарине свой интерес, к тому же, интерес особый, он, разумеется, не откроет своих замыслов. А любопытство уже поджаривало Лючию на медленном огне, да так, что она с трудом могла хранить маску приличного равнодушия. И она ответила с самым невинным видом:

– Но это ваша вина, сударь, что я направляюсь в Каширино-Казарино! В соборе на Красной площади вы настолько разожгли мое любопытство относительно дамы, с коей мы схожи, будто две капли воды… ну, разумеется, одна из капель старше другой на десять лет! – все-таки не удержалась Лючия от колкости и снова едва не вышла из себя, когда глаза Шишмарева злорадно блеснули. – Так вот, говорю я, мне до смерти захотелось увидеть эту юную особу, хотя бы издалека, не будучи ей представленной. Не все ли мне равно, куда ехать? Я путешествую для собственного удовольствия, из интереса к столь загадочной стране…

– Понимаю, – глубокомысленно кивнул Шишмарев. – Вроде леди Рондо…

– Вот-вот, – неуверенно пробормотала Лючия, весьма слабо представляя себе вышеназванную особу [21].

– Ну, тем лучше! – бодро воскликнул Шишмарев. – Если у вас нет никаких определенных забот, если вы ищете лишь развлечений, то я вам представлю самое что ни на есть изысканное. Когда сюда прибудет княжна Александра, вы займете ее место и станете ждать. Вскоре появится молодой человек. С ним приедет священник (он давно предупрежден и даже заранее вознагражден), который обвенчает вас с этим юношей (о вкусах, конечно, не спорят, но многие дамы находят его неотразимым), так что вы выйдете отсюда княгинею Извольской и отправитесь с вашим супругом в его родовое имение: это в тридцати верстах к юго-западу. Там вы пробудете дней десять или две недели, наслаждаясь всем изобилием поистине азиатской, варварской роскоши, которая царит в Извольском, а затем я приеду за вами в условленное место – и увезу куда пожелаете: хоть сюда, где вы вновь обменяетесь платьями с княжной Александрой и продолжите свой путь, хоть в любое другое место.

Шишмарев наконец остановился дух перевести. Лючия смотрела на него во все глаза, от души надеясь, что в ее лице не отображается ничего, кроме самого чистосердечного изумления, и Шишмарев не замечает, сколь пристально она его изучает.

Лючия за свои не очень-то большие годы (восемнадцать, а не двадцать восемь, что бы там ни утверждал этот невежа!) узнала немало людей и была убеждена, что можно проникнуть умом в самые тайные уголки человеческих замыслов и душ. Ей, например, стало ясно, что не одна княжна Александра ненавидима Шишмаревым, но и этот «неотразимый» князь Извольский. Но оставалось еще слишком много вопросов, и она принялась задавать их со скоростью стрельбы из многоствольного пистолета, причем нарочно не давала времени Шишмареву тянуть с ответами, чтобы он не успел затуманить их ненужными словами.

– Где все это время будет находиться княжна Александра?

– Здесь.

– То есть, надо полагать, все это делается с ее согласия?

Шишмарев только фыркнул, и это было красноречивее любого ответа.

В самом деле! Какая добропорядочная девица позволит нанести столь ужасный урон своей репутации, своей чести, имени? Ведь этот князь Извольский потом на Библии станет клясться, что жил с ней, как муж с женой, – и не солжет! Значит, Александра останется на постоялом дворе под охраной преданной Фотиньи. С этим все ясно.

– А вы не боитесь, что княжну хватятся ее родители? – спросила Лючия.

– Родители ее в Лондоне. Дипломатическая карьера князя Казаринова весьма успешна; хорошо, ежели князь Сергей и княгиня Екатерина («Серджио и Катарина!») раз в год навещают родные пенаты.

– Что же, Александра живет одна в имении?

– Зачем одна?! Под присмотром доброй бабушки, матери князя Сергея Александровича. Однако она сейчас больна, вот почему княжна и отправляется в Москву лишь в сопровождении горничной.

– Итак, она едет в Москву. Зачем?

– Через два дня там состоится свадьба ее кузины, графини Евдокии Барминой.

– Ну так ведь кузина непременно спохватится, не увидев Александры среди своих гостей?

– Ничего, бог милостив! – ухмыльнулся Шишмарев. – Девка княжны со мной в сговоре, кучер тоже подкуплен. Они отвезут письмо графине Евдокии: мол, прости, я внезапно занедужила, не могу прибыть на свадьбу и т.д. и т.п. – твоя любящая кузина Александра.

– Насколько я успела узнать российские нравы, – весьма сухо произнесла Лючия – этим двум бедолагам после всей вашей эскапады крепко не поздоровится. Они ведь оба крепостные, и горничная, и кучер, не так ли? Да с них кожу живыми сдерут!

– Не извольте беспокоиться, – отмахнулся Шишмарев. – Хотя, впрочем, сие делает честь вашему человеколюбию. Однако эти двое получат за участие в предприятии такую сумму, что могут незамедлительно купить себе бумаги, подтверждающие, что они оба теперь вольные, и уехать в Малороссию, где заживут своим хозяйством. Это их самая заветная мечта.

Лючия незаметно окинула Шишмарева взглядом исподлобья. Однако по его потертому камзолу и стоптанным башмакам не скажешь, что ради пустой забавы сей господин может выбросить на ветер несколько тысяч рублей! У него как раз вид человека, весьма стесненного в средствах… Возможно, в деле замешан еще кто-то, финансирующий все предприятие? В конце концов, Лючия ведь тоже не за просто так должна будет сыграть свою роль! Или предполагается, что она поживится в имении своего «мужа»? Интересно бы знать, кто за все будет платить… Но сейчас не это было главным, поэтому Лючия поймала вопрос на самом кончике языка и спросила о другом:

– Хорошо. Надо полагать, и Фотинье будет уплачено за соучастие столько, что она сможет скрыться от преследования где-нибудь за тридевять земель. Ну а графиня Евдокия? Кто сможет поручиться, что через денек после свадьбы она не отпишет кузине письмецо с соболезнующими восклицаниями и описанием торжества? Добрая бабушка получит это письмо, поймет, что внучка в Москву не прибыла… Удивлюсь, если она не пустит по следу княжны не только всю дворню, но и свору охотничьих собак!

– Графиня Евдокия, разумеется, такое письмо напишет, – кивнул Шишмарев, – однако для сего случая передаст его Дуняшке, той самой горничной девке, судьба коей вас столь заботит. И это будет сразу, едва она получит весточку от Александры (кстати, упреждая ваш вопрос, скажу, что написана она мною, а я сызмальства умел мастерски подделывать любые почерки). На сей случай Дуняшка будет ждать ответа и торопить графиню. Ну а после свадьбы у новобрачной не будет времени на письма, ибо вечером того же дня молодые супруги уедут в Париж, где будущий муж графини Евдокии должен как можно скорее приступить к дипломатической миссии.

– Ага! – с торжеством воскликнула Лючия. – Вот в чем слабое звено столь хитроумно сплетенной цепочки! Александра после свадьбы должна будет воротиться домой, и вот тут-то…

– Да не должна она воротиться! Должна сопровождать кузину за границу, где ее ждут родители… Но вроде бы я не слышал, как кто-то кричал: «Слово и дело государево!», но между тем у меня такое чувство, будто я на допросе в Тайной канцелярии! – жалобно сморщившись, простонал Шишмарев. – И словно бы вот-вот меня на дыбу подвесят! Откройте, сударыня, какие еще орудия у вас для дознания приготовлены? Раскаленные клещи? Розги, в рассоле вымоченные? Кнут, плеть, батоги, «кошки»? Смилуйтесь, Христа ради, надо мной, горемычным, я ведь не намерен запираться, все вам и так выложу, будто на духу! – плаксиво причитал Шишмарев.

Лючия смотрела на него озадаченно:

– Надеюсь, я ничем не оскорбила вас, сударь? Но поймите, вы предложили мне участие в интриге ненадежной!

– Это еще почему? – надулся Шишмарев.

– Да ведь здесь все построено на случайностях!

– Ну, жизнь – это и есть сцепление случайностей, – философски пожал плечами Шишмарев, вдруг до боли напомнив Лючии Бартоломео Фессалоне. – Вся штука в том, чтобы уметь ими распорядиться.

– А вы, конечно, умеете? – не без ехидства проговорила Лючия, но Шишмарев будто не заметил издевки.

– Разумеется, – кивнул он. – А разве вы этого еще не заметили?

Лючия озадаченно нахмурилась. Вроде бы у нее не было повода убедиться в организаторских способностях Шишмарева… А он глядел так лукаво, словно призывал вспомнить что-то, и Лючию даже зазнобило, когда вдруг пришли на память слова болтливой Фотиньиной прислуги: «До льда вам какая печаль? Небось новый мост крепок да ладен?..»

Porca Madonna! А она-то, дурочка, благодарила Провидение за столь своевременно пришедшую помощь! Щедр, щедр Шишмарев, деньгами сорит налево и направо. Стало быть, и возчик Лючии, и нечаянный попутчик тоже у него на жалованье? Ну… ну!.. Она даже задохнулась от возмущения – и вдруг, неожиданно даже для себя, расхохоталась. Ну не могла она, авантюристка до мозга костей, воспитанная прожженнейшим авантюристом, негодовать на своего собрата, пусть даже сама сделалась жертвою его авантюры! И Лючия не поленилась подняться с лавки и сделать Шишмареву шутливо-почтительный реверанс в знак того, что поняла – и весьма оценила его талант управлять случайностями!

У Шишмарева, видимо, вытянулось лицо: верно, не ожидал такой догадливости. Конечно, ему бы доставило удовольствие наслаждаться изумлением Лючии, долго и обстоятельно обсказывать ей, как он ехал следом, как выжидал, пока возчик и его подручный не разыграют свои роли, а путешественница полностью не придет в отчаяние…

Своей сообразительностью Лючия как бы выдрала половину лавровых листиков из его венка.

– Однако же востры вы, сударыня, – пробормотал Шишмарев озадаченно. – Востры чрезмерно! Я, признаюсь, не ожидал от вас такой прыти. Умом обладаете воистину мужским!

– Это еще почему? – на всякий случай спросила Лючия, ибо в устах Шишмарева сей комплимент звучал осуждением.

– Да потому, что слишком догадливы. А еще скажу: всякая женщина первым делом спросила бы, с какой радости Александра едет на свадьбу и в путешествие всего лишь в легкой карете, без багажа в обозе! Но, ради бога, – предупреждающе выставил ладонь Шишмарев, – не спрашивайте. И вообще, более не возобновляйте ваш допрос с пристрастием: я и сам все обрисую, и вы поймете, что в моем плане не существует никаких сбоев, для вас нет никакой опасности, а только развлечение и немалая выгода.

Лючия поджала губы. Безобразно плохо, что он обнаружил в ней наличие ума. Мужчина не должен даже подозревать, что у женщины есть ум! Не хватало еще, чтобы Шишмарев начал ее остерегаться и скрытничать, а ведь Лючия намерена вызнать о задуманном им предприятии как можно больше. Разумеется, и речи нет, будто она намерена участвовать в этом безобразии! Но выведать побольше нужно. Зачем? Да хотя бы затем, чтобы потом предупредить княжну Александру об опасности. Как-никак, сестра. Кому же еще ее спасать, ежели не родной сестре?

Подавив ехидную ухмылку, Лючия потупилась, сложила руки на коленях и, нервно теребя кайму шали, пробормотала:

– Простите, сударь. Я была так неучтива, перебивала вас лишь из своего женского любопытства. Все это меня заинтересовало до крайности. Так необычно, так волну-у-юще!..

Намеренно растянув последнее слово, она дрогнула ресницами – густые тени задрожали на бледных щеках, потом медленно, рассчитанно медленно подняла виноватые и враз томные глаза на Шишмарева – и несколько мгновений глядела на него этим взором, в коем робости становилось все меньше, а томности – все больше, почти физически ощущая, как он затрепетал. Еще бы ему не затрепетать. Подумаешь, какой-то захудалый Шишмарев! Да от ее взгляда сам Лоренцо Анджольери вибрировал, словно туго натянутая струна…

Лоренцо, дьявол! При воспоминании о нем призывный свет в глазах Лючии погас, осталась лишь робость, и Шишмарев с видимым облегчением вздохнул, словно вырвался из некоего плена, принимая прежний уверенный вид:

– Коли так, сударыня, слушайте. Едет княжна Александра налегке, ибо весь ее гардероб в Москву отправлен загодя, – назидательно проговорил он, и Лючия едва удержалась, чтобы не фыркнуть: «Много ты знаешь о женском уме! Да ведь это и без вопросов ясно любой женщине: если на бал едут налегке, стало быть, наряды либо отправлены загодя, либо прибудут позже!«

– Смею вас заверить… да что! поклясться готов, что план мой продуман до тонкости и никаких нестыковок быть не может. Разве что помешает какая-нибудь непредвиденность, но от них никто не может уберечься. Тут уж придется сообразоваться с обстоятельствами, и посему я особенно счастлив, что моей партнершей в игре будет столь предприимчивая и хваткая особа.

– Один вопрос! – не выдержав, Лючия умоляюще сложила руки. – Только один!

– Ну? – недовольно буркнул Шишмарев.

– Мы с вами знакомы лишь с позавчерашнего дня, а ваш замысел, судя по всему, обдуман весьма тщательно и задолго до этого. Что произошло бы, когда б вы не встретили меня?

– Ну, что, – неохотно проворчал Шишмарев. – Князь Андрей…

– Андрей? – вскинула брови Лючия.

– Извольский, князь Андрей Извольский принужден был бы исполнить условие пари и похитить княжну Александру.

– Принужден? – с запинкою повторила Лючия. – Per amor di Dio! [22] Так значит, он женится на ней не по любви?

– По любви?! – с непередаваемым пренебрежением воскликнул Шишмарев. – Кто здесь говорит о любви?! Да эти двое друг друга терпеть не могут!

***

Ах, какая долгая, бесконечно-долгая выдалась нынче ночь! Сначала этот безумный разговор с Шишмаревым, который так и закончился ничем; потом бессонница подступила, и Лючия чуть не до свету сидела под окошком, глядя в непроглядную тьму, столь же необозримую, как все белое, заснеженное пространство России. О Мадонна, эта страна что-то притупила в Лючии, словно бы поуспокоила ее пылкую натуру, до того, что некоторые из ее пленительных свойств здесь как бы оледенели. Вот ведь не кинулась она очертя голову в авантюру, предложенную Шишмаревым, а испросила времени подумать до утра. На самом деле она, разумеется, не намерена была играть в эту нечистую игру с собственной сестрою, но показалось неучтивым без убедительного объяснения отвергнуть просьбу человека, коему она дважды обязана. Кроме того, быстрый ум Лючии уже невольно занялся этим «маскарадом», которому, само собой, не суждено сбыться. Ведь сейчас в Венеции маскарад… а Лючия устроила бы его продолжение здесь, в России. Она не сомневалась, что сумела бы отлично изобразить княжну Александру, поскольку была прирожденная актриса. И что бы там ни молотил языком Шишмарев насчет десятилетней разницы, дело всего лишь в пудре, румянах и напомаженных губах. Разумеется, грим немножко старит, но Лючия, ночная бабочка, к нему так привыкла, что и в дороге не переставала подкрашиваться. Но если все это смыть, откроется то же свежее восемнадцатилетнее личико, каким, надо полагать, обладает и княжна Александра. Ее сестра… Наверное, она, выросшая среди этих просторов, такая же сонная, малоподвижная, ко всему на свете равнодушная, как и вся ее страна. Да и князь Андрей, очевидно, таков! Лючия их не винила: такая стынь вокруг – тут не до пылкости чувств! Вообще, наверное, русские занимаются любовью только летом – как медведи, пробудившиеся от спячки! Эта мысль до того позабавила Лючию, что она громко фыркнула, и, словно в ответ, за перегородкой раздались шаги Шишмарева.

Вишь-ка, тоже не спит, мечется из угла в угол. Вот свидетельство того, сколь ошибочна посылка Лючии о сонном русском темпераменте: уж Шишмарева-то вялым, бездеятельным никак не назовешь! Он испытывает к князю Андрею ненависть просто-таки вулканической силы, ежели измыслил и тщательно приуготовил против него такую каверзу. Не просто женить на нелюбимой, вдобавок нанеся урон ее чести, – женить на приблудной авантюристке, которая оставит князя вскорости в самом позорном положении, сделав предметом насмешек. Единственное благо, которое может произойти в случае согласия Лючии, это то, что княжна Александра постепенно восстановит свою репутацию и не утратит девственности. Однако для Лючии, которая рассталась с сим сокровищем во времена незапамятные с помощью какого-то баркайоло, благо сие было сомнительным. Но для этих оледенелых русских, пожалуй, невинность девицы должна иметь значение…

Шишмарев за стенкой громко топнул об пол. Небось изнемогает от беспокойства, что его план сорвется. Да, для него это много значит, не просто самолюбие потешить! Если Шишмарев, конечно, не соврал, то в случае удачи он сделается истинным набобом [23], а при провале не только впадет в настоящую нищету, но и может угодить в долговую яму, перенеся вдобавок позорную публичную порку, которую русские называют торговой казнью. Тетушка его, финансовый гений опасного предприятия, конечно, ни за чем не постоит, чтобы покарать ослушавшегося племянника. Ведь она уверена в своей полной, почти царственной безнаказанности!

Лючия хихикнула, вспомнив, как вчера Шишмарев обрисовывал ей теткин норов. Старуха презирала его какого-то там дальнего, чуть ли не в восьмом колене, предка, который, совершив мезальянс, утратил приставку к фамилии и звался теперь просто Шишмарев, а не Шишмарев-Лихачев. Помешанная на родовитости, эта княгиня теперь презирала и всех потомков того бедолаги, всячески их унижала и даже кликала презрительными именами.

«Вообразите себе, – трясясь от ярости, рассказывал Лючии Шишмарев, – она, тетушка, мне и говорит: Шишмаревы-Лихачевы, как и просто Лихачевы, Кожины и Кульбакины, судя по Государеву Родословцу [24], ведут свой род от общего высокочтимого предка – короля Албании Элмаса, отца Наяды – Феи Мелюзины! А ты, дескать, как родился Стюхой Шишмаревым, так и в гробу будет лежать Стюха Шишмарев!»

Шишмарева звали Евстигней, и, конечно, превратить сие имя в Стюху можно было отнюдь не из большой любви! За неродовитость презирала тетушка Наяда (ее так звали в честь той самой, достопамятной) и Андрея Извольского, предок коего, Опочинин, всего лишь каких-то 400 лет назад вышел из воли , то есть из власти, великого князя Ивана Калиты и переселился жить во Владимирское княжество. За это вся родня от него отступилась, да и Калита желал отомстить, но не успел – помер волею божией, а потомок его, Семен Гордый, строптивого боярина простил, милостиво разрешив ему зваться Извольским и сделаться основателем нового княжеского рода. Однако вовсе не отсутствие корней в тысячелетней тьме времен столь восстановило Наяду Шишмареву-Лихачеву против князя Андрея. Суть была совсем в другом…

Лючия зевнула. Grazie a Dio [25], кажется, удастся уснуть. А она-то уж думала так и сидеть ночь под окошком в одной рубахе, укутавшись в шаль, слушая нервические метанья Шишмарева и перебирая в памяти разговор с ним.

Лючия торопливо сбросила с плеч шаль и шмыгнула в постель, но лишь голова коснулась подушки, как сон исчез, будто и не приходил никогда, и перед внутренним взором, словно многоцветные карты, брошенные на зеленое сукно игрального стола, замелькали откровения Шишмарева.

Да, пожалуй, можно не сомневаться, что он был с Лючией вполне откровенен. Ведь игра шла ва-банк. Утаил только причину пари, проигранного Извольским. Небось какая-нибудь безделица… вдобавок, Лючия почти не сомневалась, что проигрыш сей был подленько подстроен Шишмаревым – именно для того, чтобы любой ценой свершилась месть. Мести алкала тетушка Наяда, и причина сего была враз пустой – и огромной, это уж как посмотреть.

В имении Извольских была расторопная крепостная швейка Ульяна. Игла у девки в руках так и летала, и сие свойство было единственным, кое выгодно отличало Ульяну от ровесниц. Внешне девка никак не удалась: маленькая, кривобоконькая, на лице черти горох молотили; вековуха, а потому злющая, неприветная! Несмотря на ее огромный портновский талант, хозяева ее не больно-то жаловали и с охотою согласились продать соседке-помещице Шишмаревой-Лихачевой, тем паче что вздорная барыня предложила сумму баснословную. Однако Наяда отправлялась навестить какую-то родню в Киеве, и сошлись на следующем: она воротится через полгода, тогда и заберет покупку. А деньги внесет сейчас.

Князь Андрей жил широко, был богат, однако от денег никогда не отказывался: взял их и тотчас купил себе в свору новую английскую борзую, которая прежде была ему не по карману.

Соседка отбыла в Киев. Прошел месяц, два, три… и вдруг грянул гром с ясного неба: Улька-то беременна, да не просто, а чуть ли не на сносях! Кто-то все же польстился на сию невзрачную старую деву, однако же покрывать грех не стал. Кое-как добились от чреватой девки, что соблазнил ее захожий коробейник еще по весне, а стало быть, за три месяца до того, как Шишмарева-Лихачева ее купила.

Ну что ж, раз брюхатая – надо рожать. Улька и родила в свой срок, и даже два месяца, расцветшая, пополневшая и похорошевшая, кормила своего младенчика (ее новая хозяйка у родни подзагостилась), но все же настал наконец срок идти ей на новое место. И тут она бросилась в ноги барину с мольбой: младенца оставить в Извольском. Такое бессердечие молодой матери всех покоробило, но просьбу уважили. Однако Улька не успокоилась и вымолила, в ногах у барина валяючись, у него клятву перед иконами, что ни за что не отдаст ребенка соседке. Тот посмеялся – и поклялся.

Итак, Улька ушла, обливаясь слезами; сына ее отдали какой-то грудастой молодке, у которой было с избытком молока и для своего, и для чужого младенчика, однако через два дня Шишмарева-Лихачева явилась в Извольское с требованием отдать ей ребенка. Мать, мол, измучилась, молоко из сосцов течет… Князь Андрей, помня клятву, которую выплакала у него Улька, попросил, чтобы она сама пришла за младенцем. Но и через неделю та не явилась, а вновь приехала соседка и пригрозила судом: мол, ежели в момент свершения купли-продажи дитя уже было зачато, значит, плод Улькина греха тоже принадлежит новой владелице.

Князь Андрей пожал плечами и согласился, тем паче что отец-то дитяти был вовсе человек захожий, не его крепостной! Однако он помнил клятву, а потому просил у соседки разрешения переговорить с Улькою. Наяда заартачилась. Потом князь Андрей как-то узнал, что Улька тяжело больна, а ребенка все же брать не хочет. Началась тяжба. Князь Андрей был нетерпелив, судебная волокита его утомила. Он предложил Шишмаревой-Лихачевой откупить свою бывшую крепостную. Та неохотно согласилась, ибо тоже не любила принародных тяжб, однако цену назначила и за молодую мать, и за приплод с учетом понесенного ею ущерба. Цена, верно, вышла несусветная. Чтобы быстро набрать эту сумму, князь Андрей даже свору распродал, предмет зависти всех соседей, и Улька водворилась в прежнем месте жительства, однако и она, и ее хозяин, очевидно, одолеваемый жадностью, принялись распускать чудовищные слухи про тетушку Наяду, выставив ее истинным монстром и зверем в человеческом облике. Разумеется, тетушка обиделась и пожелала отомстить, но втихую.

Самым удобным орудием мести был безденежный племянник, живший исключительно ее щедротами и чаявший баснословного наследства. Наяда, между тем, уже почти пообещала отказать все свое достояние соседнему монастырю, с настоятелем коего была в большой дружбе и не раз делала в монастырь самые что ни на есть щедрые вклады. Итак: удовольствует ее шутка, учиненная Шишмаревым с Извольским, – тотчас в его пользу будет переписана духовная. Нет – все имение, и доходы, и сбережения отойдут монастырю.

При этом тетушка предоставила племяннику крупную сумму, из которой он смог и подкупить слуг княжны Александры, и, надо полагать, обеспечить князю Андрею проигрыш пари.

***

Как и при исповеди Шишмарева за накрытым столом, так и теперь, по размышлении, многое в сем рассказе оставалось абсолютно неясным. Например, князь Андрей представал каким-то вздорным дураком. Зачем понадобилось продавать свое имущество? Ведь через месяц, ну, два, три получил бы доходы с имения – и выкупил свою крепостную. С чего такая спешка? Ответ был один: не заезжий коробейник, а сам князь был отцом Улькиного ребенка и не смог отказать в просьбе своей бывшей любовнице.

От брезгливости Лючия даже передернулась. Князю – спать с крепостной, с мужичкой?! Она уже достаточно пробыла в России, чтобы усвоить взгляд на крестьян как на существ низшей расы, однако – слишком мало, чтобы понять, как невелика разница, порою отделяющая господина от его рабов, чьи жизни в уединенных имениях взаимно зависят друг от друга и близко сплетены. Поэтому вся история, рассказанная Шишмаревым, казалась ей сущей дичью. Тетушка Наяда, разумеется, тоже симпатий не вызывала, но ее побуждения были хотя бы понятны! В случае с Улькиным ребенком закон явно был бы на ее стороне, а князь Андрей поступил с дамою как истинный медведь.

Что это там рассказывал о нем Шишмарев? Некоторые особы вроде бы находят князя неотразимым? Можно представить их понятие о неотразимости! Небось полусонный увалень больше шести футов ростом, вдобавок поперек себя шире, грубый, громогласный, унизанный драгоценностями, пахнущий потом, с лицом словно из дерева вытесанным…

И Шишмарев осмелился предложить ей, Лючии Фессалоне, княжне Казариновой, утонченной и нежной, как бархатный лепесток испанской розы, броситься в объятия этого чудища, который валялся в навозе с крепостными девками?! Лючия, привстав, в сердцах взбила кулаками подушку, жалея, что это не Шишмарев и не Извольский одновременно; перевернула ее, рухнула на прохладную сторону, в ярости от того, что утро близко, а сон далек… и вдруг глаза ее закрылись сами собой, и она словно провалилась в пуховую, мягкую бездну, успев еще изумиться, что ей все-таки удалось уснуть.

6

Привет из Венеции

Она проснулась оттого, что кто-то довольно сильно сжал ей руку. Лючия давно уже отвыкла томно потягиваться, предаваясь утренней неге: просыпалась мгновенно, как солдат, готовый еще с закрытыми глазами схватиться с противником. И ей был понятен промельк удивления на лице Шишмарева (а разбудил Лючию именно он), встретившего не затуманенный, а острый, бессонный взгляд. Но, глядя на нее так же остро, Шишмарев выпалил:

– Княжна уже здесь!

Итак, он не оставил своего несусветного замысла, хотя их затянувшийся разговор так ничем и не кончился…

Лючия за спиной подоткнула подушку повыше и села, откинув со лба волосы (она всегда спала без чепца, справедливо полагая, что у нее еще будет время наспаться в нем досыта, когда сделается почтенной матроною). Ей хотелось выпалить сразу, что она не намерена участвовать в интриге, а потом, отделавшись от Шишмарева, как-нибудь встретиться с княжной и предупредить о готовящемся покушении. И все-таки что-то ее останавливало, мешало бросить бесповоротное «нет», добавив все, что она думает о Шишмареве…

А ему, конечно, нельзя было отказать в проницательности! Резко выставив ладонь, словно останавливая Лючию, он проговорил:

– Погодите, сударыня! Вижу, отказ ваш уже созрел и вот-вот сорвется с языка, будто переспелое яблоко с ветки. Но… погодите. Еще несколько слов.

Он подошел к окну и взглянул на сияющий полдень:

– Эка погода разгулялась! Солнышко так и ломит жаром! Нет, воля ваша, а не согласен я с теми, кто говорит, будто луна в Италии лучше, чем солнце в России!

Сердце Лючии пропустило удар, и кончики пальцев у нее мгновенно похолодели. Впрочем, со свойственной ей самоуверенностью она почти сразу внушила себе, что это – не более, чем пустая фраза, и сумела сказать вполне безразлично:

– Да? Не знаю, мне трудно судить, потому что…

– А мне показалось, синьора, что вы вполне можете судить, – резко повернулся к ней Шишмарев.

– Вот уж не знаю, с чего вы взяли! – передернула она плечами, призвав на помощь все свое умение блефовать. – Ей-богу, я в жизни своей не была…

– Не спешите согрешить лживой божбою, – наставительно перебил Шишмарев.

Теперь хорошо бы возмутиться, да посильнее! Это Лючия умела делать отменно:

– Да что вы себе позволяете, сударь?! Бесцеремонно врываетесь в комнату к даме и обвиняете ее во лжи…

– Да что вы! – снова, как нанятый, перебил ее Шишмарев. – Это вовсе не я!

– Не вы?! – театрально изумилась Лючия. – То есть ваш облик принял кто-то другой и ворвался ко мне?

– Да нет же, ворвался я, – пояснил Шишмарев так терпеливо, словно говорил с умственно скорбной. – А вот во лжи обвиняю не я.

– Кто же? – всерьез удивилась Лючия. – Господь бог?

– Ну, с господом или даже одним из его ангелов сей господин схож весьма слабо, а вот на диаволова подручного зело смахивает. Знаете, ведь ко всякому крупному врагу рода человеческого приставлены другие – так, на мелкие послуги. Все они пронырливы, умом востры, догадливы, а под деланной вертлявостью таят наблюдательность и сметливость. Один такой, вообразите, заявился здесь чуть рассвело. Человек отважный: пустился ночью из Москвы! Я как раз завтракал – на его счастье, ибо он хоть и говорит на трех языках, но, по его собственному признанию, я – чуть ли не первый, кто мог связать хотя бы три слова по-французски.

– И как же вы изъяснялись? – спросила Лючия лишь для того, чтобы хоть что-нибудь спросить, чтобы не сидеть замерев от страха, хотя, казалось бы, чего бояться? Мало ли чужеземцев путешествует по России, какая ей может быть в том угроза?

– При нем был толмач-полячишка. Сверху шелк, а в брюхе щелк. Однако по-италийски чешет, как бес.

– У вас куда ни ткни, сударь, сплошные бесы! – сухо усмехнулась Лючия.

– Да видели бы вы сего итальянца, сами сочли бы его мелким исчадием. А голос один чего стоит! Ничего гнусавее в жизни моей не слыхивал. Просто-таки взрезает уши!

Сердце Лючии снова засбоило. Да нет, быть не может… Не может быть!

– И вот, вообразите, этот синьор Чезаре… Ох, сударыня, что с вами?! – всполошенно подскочил Шишмарев, не в шутку испугавшись мертвенной бледности, вдруг покрывшей лицо его собеседницы, словно у нее в один миг выпустили всю кровь.

– Ни-че-го, – едва выдавила по слогам Лючия, вонзая в ладони ногти, чтобы придти в себя. – Итак, что вам сказал Чезаре?

Шишмарев поглядел на нее и задумчиво прижмурил один глаз.

– Ну, он сказал… он сказал, что ищет особу, которая выдает себя за княжну Казаринофф… и в точности описал ту даму, которую вы увидите, ежели соблаговолите посмотреть в зеркало. Ума не приложу, зачем сия особа ему понадобилась?

«Затем, что меня отдал ему Лоренцо! – едва не воскликнула Лючия, словно наяву слыша ледяной голос убийцы своего отца. – Но как, как они могли узнать?! – И тут ее словно обожгло: – Письмо! Я уронила письмо, когда бежала вслед за Маттео из тайного кабинета! Нет, он уже больше не тайный. Однако секретный ящик в стене Маттео, кажется, запер. О Мадонна, пусть это будет так, пусть Лоренцо бесплодно ищет бумаги, ради которых убил Фессалоне, пусть терзается напрасно пролитой кровью! – Но вдруг новая догадка заставила ее задрожать, как в лихорадке: – Да ведь Чезаре потому преследует меня, что его хозяин не сомневается: письма я увезла с собой! И он будет гоняться за мной до тех пор, пока не прикончит так же, как отца. Нет, – тут же поняла Лючия, – письма для него важнее моей жизни. Он или начнет пытать меня, или попытается увезти назад, в Италию. Ну, это, конечно, будет затруднительно, хотя… всякие существуют зелья! Иные превращают человека против его воли в покорного раба! Уж если научились безнаказанно отделываться от своих врагов, если aqua Tofana и aquetta de Perugia [26] водились про запас у всех, то что говорить о каком-нибудь гашише! Да венецианец без этого одурманивающего зелья – как немец без табакерки! О, porca mizeria, черт возьми, что же мне делать?! Бежать, надо скорее бежать!.. А что, если меня выдали Шишмарев или Фотинья?!»

Собеседник словно почуял, о чем она думает, и его ответ несколько успокоил Лючию:

– Слава богу, что при сем разговоре не случилось Фотиньи: надо полагать, она самолично отвела бы чужестранца к вам! – Шишмарев игриво хихикнул. – Ну а я, признаюсь, оказался недогадлив и сперва возомнил, что речь идет о княжне Александре. И даже, надо сказать, несколько был оскорблен, что ее приняли за какую-то самозванку, в то время как она самая что ни на есть урожденная… и все такое прочее. А потом меня будто ударило: да ведь синьор Чезаре едет от Москвы, разыскивая даму, от Москвы следующую! Княжна же Александра еще только в Москву направляется. И тут я смекнул, о ком речь. Одна незадача: мы с вами еще ни о чем не договорились, а сей Чезаре уже знал заранее, что вы скажетесь княжной Казаринофф. Воистину, диавол вездесущ! – Он в комическом испуге вылупил глаза. – Однако же серой рядом с ним не пахло, из чего я сделал вывод, что его проницательность зиждется на конкретном знании предмета… Да неужели князь Сергей Николаевич, сей оплот супружеской верности, дал-таки трещинку при виде некоей прекрасной синьорины – как нетрудно догадаться, вашей матушки, сударыня?..

Лючия глядела на Шишмарева неподвижными, расширенными глазами, словно кролик на удава, а тот явно наслаждался ее испугом. Однако страх – это была лишь маска, которую Лючия хорошо умела носить, хотя и презирала всяческую слабость. На самом же деле она уже почти пришла в себя, и трескучая скороговорка Шишмарева, вчера так раздражавшая, сегодня немало способствовала ее успокоению. К мыслям возвращалась прежняя ясность, и она уже успела прокрутить в голове, как избавиться от Чезаре. Его надобно или убить (это предпочтительнее, хотя труднее), или сбить со следа так, чтобы он вовеки не нашел Лючию! Это не менее трудно. Главное, не дать ему увидеть себя, приблизиться, знает она этих венецианцев! Ну как же, как ускользнуть?!

Она в ярости стиснула виски: думай, думай! – и вдруг догадка возникла в голове – такая простая и такая страшная, что Лючия едва сдержалась, чтобы не закричать в голос от того, что она собирается сделать. Это было, конечно, наилучшим выходом, но найти его было мало: надо было еще решиться!

Лючия взяла гребень и торопливо пригладила волосы, кое-как заплела косу. Шишмарев смотрел на нее разинув рот. Дурак! Поверил, что у нее вот-вот сердце разорвется от ужаса! Да Лючия Фессалоне, чтоб он знал, в жизни даже в обморок не падала! И еще вопрос, кто будет диктовать условия, если… если она все же…

– Отвернитесь, – скомандовала Лючия, – я оденусь.

Шишмарев, вытянувшись во фрунт, сделал поворот через правое плечо, и, ей-богу, окажись у него сей минут в руке сабля, он отсалютовал бы, как на параде!

Когда Лючия собиралась в казино, ее туалет был долог и тщателен, требовал помощи модисток и портных. Однако при надобности она могла собраться мгновенно, словно пехотинец, которому протрубили побудку, так что Шишмареву пришлось вновь выкатить глаза, когда, получив через минуту приказ обернуться, он увидел перед собой вполне одетую даму. Единственное, чего она не успела, это накраситься, и Шишмарев даже перекрестился, взглянув на нее, а Лючия поняла, что он пылко берет назад свои вчерашние оскорбления насчет двадцативосьмилетнего возраста.

– Вот что, сударь, – отрывисто проговорила Лючия, взяв операцию в свои руки. – Есть здесь где-нибудь место, откуда бы я могла наблюдать за княжной Александрой, оставаясь для нее незримой?

Шишмарев задумчиво нахмурился:

– Есть.

– Где?

– Идемте, я провожу. Прошу прощения, но мне придется проследовать первым.

– Оставьте церемонии, – нетерпеливо бросила Лючия. – Не до них теперь!

– Вы правы, – бросив на нее острый взгляд, проговорил Шишмарев и выскользнул за дверь.

Лючия кралась за ним на цыпочках по полутемному коридору. Проходя мимо одной из дверей, Шишмарев обернулся и принялся корчить ужасные гримасы, тыча туда пальцем. По его ужимкам Лючия поняла: за этой дверью спит Чезаре! Интересно бы знать, какими байками угомонил его Шишмарев? Уж не посулил ли, что доставит добычу прямо в его лапы? Нет, доверять Шишмареву нельзя, он служит только себе, вернее – наследству тетушки Наяды.

Наконец опасная дверь осталась позади, и Лючия с Шишмаревым прошли в холодные сенцы, пристроенные на задах избы. Шишмарев остановился и, знаком призвав Лючию к молчанию, принялся выколупывать паклю, которой были заткнуты пазы в бревенчатой стене.

Лючия терпеливо ждала, зябко поводя плечами, и вот наконец Шишмарев прильнул к образовавшемуся отверстию, удовлетворенно кивнул, а потом посторонился, махнув занять его место.

Она быстро шагнула вперед и прижалась лицом к настывшим бревнам.

У стола, в точности на том месте, где ужинала вчера Лючия, сидела девушка в сером платье (этот цвет вызвал презрительную усмешку у венецианки) и, склонившись, играла с толстым и ленивым серым котом, валявшимся на полу, как подушка. Она наклонялась так низко, что Лючии видны была только стройная напряженная спина и короною уложенные косы темно-бронзового оттенка.

Кот равнодушно взирал на белый пальчик, поцарапывающий перед ним пол, и наконец ответил на заигрывания широчайшим зевком.

С возмущенным восклицанием хозяйка серого платья выпрямилась, сердито шлепнув ладонью по столу, и тут кот ожил! Невозможно было даже представить, что этот бесформенный, как сырое ржаное тесто, ком способен взвиться с таким проворством! Но все-таки он оказался тяжеловат: только и смог, что зацепился когтями за край стола – и повис. Девушка порывисто протянула руки, пытаясь его подхватить, но обмякший увалень не удержался и тяжело рухнул – повинуясь извечной кошачьей привычке, на все четыре лапы. Видно было, что это событие повергло его в величайшее изумление, так что он даже остолбенел, но через несколько мгновений опамятовался – с хриплым мявом, взывающим к сочувствию, плюхнулся на бок, вернувшись к состоянию привычной ленивой расслабленности.

Что-то зазвенело, раскатилось золотыми бубенчиками, наполнив убогую комнату чудными, мелодичными звуками. Казалось, звенят солнечные лучи, пронизывая золотые кудри, нимбом окружившие лицо княжны Александры. Не тусклая бронза, нет, бледное северное золото, – вот с чем были сравнимы ее светло-русые волосы, а взглянув на сияющую бело-розовую кожу, увидев, как розовеют похожие на мальвы четко очерченные губы, как сверкают ясные серо-зеленые глаза, Лючия поняла утонченное кокетство, с каким был выбран для платья этот жемчужно-серый бархат: никакой другой цвет так не оттенил бы сияющих красок точеного юного лица, чудилось, исполненного блаженного неведения своей ослепительной красоты.

«Santa Msdonna! – смятенно подумала в первое мгновение Лючия. – Да этот Извольский, верно, без глаз, если равнодушен к ней!»

И только тут до нее дошло, что она смотрит на свое ожившее отражение.

И зеркала, и приемный отец, и поклонники, и соперницы, и слуги – все в один голос, хотя и с разным выражением лиц, твердили, что она красива, и Лючия привыкла к этому слову, привыкла воспринимать цветистые комплименты как должное. Но сейчас она почувствовала себя обделенной, ибо всех восхвалений на свете казалось ей мало для описания этого особенного, простодушно-очаровательного взгляда, и мгновенно вспыхивающей и тут же гаснущей улыбки, и этих высоко взлетающих дуг бровей, словно обладательница их то и дело чем-то изумлена… А волосы, ее волосы! Сразу видно, что она никогда не причесывалась ни золотыми, ни серебряными, ни, тем более, свинцовыми гребнями: ведь металл делает волосы темными. У Лючии они имели более насыщенный оттенок, и хотя вот так же мелко, непослушно кудрявились надо лбом и на затылке, она помадила их, укладывая тяжелой, затейливой прядью и нипочем не позволяя развеваться свободно и естественно.

Вот в чем разница, вдруг с болью поняла Лючия! Эта смеющаяся во весь рот красавица естественна и простодушна, как утреннее розовое солнце, радостно вышедшее на лазурь небес. Она же, Лючия, при том, что схожа с Александрою во всем, от формы длинных, тонких пальцев до манеры вскидывать брови, все же не солнце, а оливко-бледная луна, загадочно возлежащая на черном бархате ночи, и каждое изящное движение ее продумано, и каждый призывный взгляд, каждая утонченная улыбка исполнены отточенного мастерства охотницы за мужчинами. Porca Madonna, да Лючия не смеялась от души уже лет десять, если не больше, небось и не сумеет!

И вдруг острая, темная зависть к этой ослепительной девушке, к ее улыбке, взору, кудряшкам надо лбом больно ударила в сердце и опьянила Лючию.

Да, повезло княжне Александре, что она появилась на белый свет несколькими минутами позже своей сестры! Воистину, неизреченная милость Провидения! Когда б не это, княжну звали бы сейчас Лючией, и ее волосы потемнели бы от металлических гребней, как душа – от вечной жажды денег, удовольствий, мужчин, и каждое ее движение было бы не грациозно-порывистым, как у котенка, а томно-заученным, словно у кошки перед мартовским котом. Невинность, богатство, уверенность в завтрашнем дне – вот что есть у Александры и чего нет у Лючии, хотя должно принадлежать ей по праву! Зато она обладает умением быстро мыслить и совершать неожиданные поступки, не жалея потом о последствиях…

Лючию вдруг зазнобило. Конечно, сени были холодны, однако не потому она дрожала. В жизни бывают минуты, когда человек понимает: это решается судьба! И сейчас она всем существом своим ощущала себя на пороге именно такого мгновения. А потому, когда чья-то рука вдруг осторожно коснулась ее плеча, Лючия обернулась с готовностью бесповоротно принятого решения – и была немало изумлена, увидев перед собой не величественную Фортуну с повязкою на глазах, а вполне зрячего, невзрачного и донельзя возбужденного Шишмарева.

– Сударыня! – выдохнул он шепотом, который почудился Лючии криком. – Фотинья прибежала сказать, что синьор Чезаре проснулся и звал меня к себе!

– За что вдруг такая честь? – остро глянула на него Лючия. – Вы что же, посулили помочь ему в розысках?

Шишмарев просто-таки ходуном заходил от такой неженской проницательности и прямоты, но, верно, успел прочесть что-то в глазах Лючии, а потому ответил с той же откровенностью:

– Я же знал, что мы столкуемся, сударыня! – Но она молчала, глядела невидяще, и он повторил настойчиво: – Мы столковались, не так ли?

– Делай как знаешь, – махнула рукой Лючия, чувствуя, что сейчас закричит в голос, если еще мгновение послушает звенящий золотыми и серебряными бубенчиками смех своей сестры.

И, верно, Шишмарев это понял, потому что торопливо повлек Лючию по коридору, бормоча:

– Поскорее… с глаз долой! Не ровен час, увидит кто – и вся затея рухнет.

***

Солнце склонилось к закату, когда Шишмарев в последний раз вошел в комнату Лючии. До этого он заглянул на минуточку спросить, желает ли синьора остаться в своем платье или хочет переодеться в наряд княжны. Лючии хотелось запустить в него башмаком, но его не так просто было снять, а потому она ограничилась сухой репликой:

– Я не ношу обноски! – и Шишмарев ретировался.

Дело было, конечно, не только в обносках. Серый цвет, столь выгодный для Александры, делал лицо Лючии невыразительным, так что между сестрами-близнецами все-таки были различия. Однако Лючия понимала, что ее дорожный туалет все-таки слишком пышен для юной девицы, роль которой ей предстоит играть, а потому она (благо времени было достаточно) кое-где отпорола рюши, придающие платью чуточку вульгарности, и сменила воротничок из золотого венецианского кружева на белый, брюссельский, очень красивый, но, по сравнению с прежним, монашески простой. И лицо ее сразу же приобрело выражение невинности и простодушия, особенно когда Лючия причесалась деревянным гребнем в две косы, оставив на воле множество легких, пружинистых кудряшек.

Глядя на себя в зеркало, она усмехнулась сурово, едва шевельнув губами, и тут же подумала, что следует поскорее отвыкать от этой усмешки многоопытной женщины. С этими поджатыми, хищными губами у нее был вид завзятой искательницы приключений. Вспомнив, как смеялась Александра, Лючия попыталась закатиться беззаботным хохотом. Да, похоже. Весьма похоже! Нет сомнений, что она справится с ролью, и, как любят говорить русские, комар носа не подточит. А вот Александре тяжеленько придется! Невинный образ сестры возник перед глазами Лючии, но вызвал не жалость или раскаяние, а лишь презрение – и некое чувство, похожее на мрачное торжество. Она просто-таки физически ощущала, как слепая Фортуна ставит все на свои места. Наконец-то будет исправлена жесточайшая несправедливость, допущенная судьбой к ней, Лючии! Пусть теперь ее беленькая, прозрачная, простодушная сестричка узнает, что такое сырой полумрак палаццо на Canal Grande, и вкрадчивый плеск весла по кромешно-темной воде, и солнце, завешенное маревом тумана, отчего все краски как бы приглушены, растушеваны… О la bella Venezia, Лючия уже сказала тебе – addio, теперь очередь Александры сказать – salve [27]! Ну а она…

Она принялась вырабатывать улыбку, и к тому времени, когда вернулся Шишмарев, освоила и ее, и взлет бровей, дрожанье ресниц и этот невнимательный, словно бы невидящий взгляд, так что могла бы и самого дьявола обвести вокруг пальца, не то что увальня-князя, которому предстояло сделаться ее мужем. И вдруг некая догадка настолько омрачила ее торжество, что Лючия даже за виски схватилась в отчаянии… Тут-то и появился Шишмарев – едва ли не вприпрыжку, сияющий, как новенький грош, и один взгляд его безошибочно сказал Лючии, что дело слажено: введенный в заблуждение Чезаре, словно волк, уволок свою добычу. Лючия не знала и знать не хотела, как все произошло, но понимала, что не обошлось без какого-нибудь зелья, кое ревнивая Фотинья с удовольствием подсунула княжне в молоке, вине, квасе – какая разница, в чем! Дело стояло лишь за тем, чтобы вынести обеспамятевшую жертву, погрузить ее в возок – и гнать на переменных тройках как можно скорее к границе! Итак, одна сестра похищена, другая терпеливо ждет своего часа.

Лючия тихонько засмеялась, и Шишмарев глянул озадаченно:

– Вот женщины! Смеетесь, а ведь только что были опечалены, когда я вошел. Чем, позвольте спросить?

В наблюдательности ему не откажешь, в бесцеремонности тоже.

– Ну, чем… мало ли! – туманно ответила Лючия. – День клонится к вечеру, когда же объявится ваш жених?

– Ваш жених, – уточнил Шишмарев. – Ваш, прекрасная… простите, мне все недосуг было узнать ваше имя, а вы не удостоили меня чести назваться.

– Как?! – изумленно воззрилась на него Лючия. – Разве вы не знаете? Но ведь я княжна Казаринова, Александра Казаринова!

– А по батюшке? – быстро спросил Шишмарев.

– Александра Сергеевна! – так же быстро ответила Лючия, и Шишмарев потер руки:

– Ах, хорошо, хорошо, отлично! Вижу, сударыня, вы вполне стоите того щедрого гонорара, которым будут оплачены ваши услуги – потом, когда спектакль будет сыгран.

«Надо бы потребовать деньги вперед, – подумала прежняя Лючия, а новая усмехнулась про себя: – Насчет гонорара – это мы еще посмотрим!»

Вслух же она сказала:

– Мне бы хотелось узнать чуть больше о человеке, за которого я сейчас выйду замуж. Интерес мой вполне объясним, сами понимаете.

– Ну что вам сказать… – протянул Шишмарев. – Можете не сомневаться: князь Андрей – волокита, страстный игрок и любитель всевозможных удовольствий. Он всю жизнь был занят только покорением женских сердец, картами и устройством блестящих праздников в своем имении.

Лючия облегченно вздохнула. Таких удальцов она знала как облупленных и лихо умела справляться с ними. Гораздо труднее пришлось бы ей с неискушенным праведником или неотесой, а характеристика Шишмарева изображает хотя бы светского человека. Северный вариант Лоренцо… ну-ну!

– Вы говорили, он красив? – спросила она с живейшим любопытством.

– Да, он хорош собою, – неохотно согласился Шишмарев, – но взгляд у него отталкивающий.

«Больше, чем у тебя?» – насмешливо подумала Лючия и, испугавшись, что Шишмарев прочтет издевку в ее глазах, с деланным беспокойством обернулась к окну:

– Однако уже смеркается, а его все нет. Вы уверены, что князь решится исполнить условия пари? Все-таки открыто, среди бела дня, умыкнуть благородную девицу силою – это может ему здорово навредить во мнении света и вашей государыни!

– Чего у него не отнимешь, – кисло ответил Шишмарев, – это умения держать слово – и бесстрашия. В жизни не видел человека, который бы так ничего не боялся, как князь Андрей! Если он сказал, что приедет, – значит, приедет, даже если против него выйдет полк солдат.

– Вот об этом я и говорю, – кивнула Лючия. – О непредвиденных случайностях, которые могут помешать…

– Вы уже знаете, сударыня, как я подстраиваю случайности, – перебил Шишмарев, чье лицо еще несло выражение оскомины оттого, что пришлось похвалить ненавистного князя. – Точно так же я умею от них избавляться. Не сомневайтесь: все пройдет без сучка без задоринки, если за дело взялся я! Я даже позабочусь о том, чтобы князь Андрей не заметил, что перед ним на брачном ложе не цветок невинности, а… как бы это поизящнее выразиться… прекрасная иностранка, которая торговала своими прелестями! Сознайтесь, ведь именно этим вы были озабочены, когда я вошел?

Лючия вонзила ногти в ладони, впервые осознав, что Шишмарев не только очень забавен, но и очень опасен. С ним надо быть крайне осторожной, и хорошо, что она получила предупреждение вовремя!

Послышался торопливый стук в дверь и задушенный голос Фотиньи:

– Едут! Князь едут!

– Ни о чем не беспокойтесь, – торопливо заметил Шишмарев. – Венчание пройдет здесь – князь везет с собой попа; ваша первая ночь будет уже в Извольском, но я позабочусь о том, чтобы супруг ваш добрался до постели не вязавши лыка. А теперь я прощаюсь с вами, мне надо…

– Погодите, – схватила его за рукав Лючия. – Где мы встретимся с князем?

– Ну, здесь, конечно, – повел рукой Шишмарев.

– Нет. Проводите меня в столовую – я встречу князя там.

– Сделаю, – кивнул Шишмарев. – Ну, скорее!

Уже ни от кого не таясь, они вихрем пролетели по коридору, и Лючия ворвалась в столовую в тот миг, когда на крыльце затопали вновь прибывшие. Шишмарев ринулся встречать их, а Лючия, усевшись и раскидав складки платья в продуманном беспорядке, схватила кота, все еще спавшего там, где он давеча упал, и, подняв его с некоторою натугою, принудила зацепиться когтями за край стола и повиснуть.

Кот медленно повернул голову и воззрился на Лючию. Никогда, ни до, ни после, не доводилось ей видеть такого всепоглощающего изумления на усатой кошачьей физиономии, и как ни была взволнована и напряжена Лючия, ей не пришлось прилагать ни малейших усилий, чтобы рассмеяться, так что, когда отворилась дверь, вошедших встретил заливистый хохот.

Лючия смеялась – но глаза ее были настороже. Она увидела высокого светловолосого человека – стройного, статного; увидела, что он сдержан и молчалив, у него изящный вид, выразительный взгляд, но главное – у него страстное, яркое лицо! И он был красив… в самом деле красив, больше, чем она могла надеяться!

От радости, смешанной со страхом, Лючия еще пуще рассмеялась – и каким смехом! Огонь в глазах, ослепительно белые зубы, тонкие черты изящного лица…

Разве могла так смеяться невинная, бесцветная Александра? Да никогда в жизни! Да где ей!

И Лючия увидела, ей-богу, она увидела, как дрогнули в ответной улыбке губы этого человека… как дрогнуло его сердце. Он был сражен первым выстрелом, он уже принадлежал ей – с первого взгляда, с первого мгновения!

В это время кот рухнул на пол, и засмеялись уже все присутствующие. Все смотрели на горемычного увальня, валявшегося на полу, и только князь Андрей не отводил взора от Лючии. Она тоже смотрела на него безотрывно и настолько была упоена своей победой, что не заметила: первый взгляд стал роковым и для нее.

Часть II

АЛЕКСАНДРА

7

Пробуждение к кошмару

Квас у Фотиньи оказался кислым, шибал в ноc перебродившим бражным духом. Александра всего глоточек-то и сделала, однако и этого достало, чтобы вдруг обморочно закружилась голова и пошли двоиться предметы. «Я захмелела! – с изумлением поняла Александра. – Ей-богу! В первый раз в жизни. Как интересно!»

Она тупо наблюдала, как плавает вправо-влево ленивый хозяйский кот, не сводя с нее сонно прижмуренных глаз. Фотинья, принесшая на подносе жбанчик с квасом, глядела на осоловевшую княжну с болезненным любопытством, не замечая, что ее тоже раскачивает то вправо, то влево. Так же закачался и человек в вороном парике, несмело заглянувший в комнату и опасливо воззрившийся на Александру. Она с трудом вспомнила, что это Шишмарев, московский знакомый, но ни слова приветствия сказать ему не смогла: вдруг замутило так, что пришлось сжать зубы и зажмуриться, чтобы не стошнило. Теперь ее обступали голоса, мужские голоса, казавшиеся слишком громкими – до боли в ушах. Вдобавок совершенно невозможно было понять, о чем они говорят, и у Александры даже лоб заломило от напрасных попыток найти хоть какой-то смысл в их словах.

– Наконец-то уснула! – воскликнул кто-то незнакомым, шипящим, польским выговором, и Александра кое-как уразумела, что речь идет о ней: ведь именно она сейчас неудержимо проваливалась в победительный, всевластный сон.

– Да, – пробормотала она. – Да, я сплю…

И мир для нее надолго перестал существовать.

Впрочем, спала она с удовольствием. Это было куда приятнее, чем ощущать немилосердные толчки (Александра поняла, что ее куда-то везут, но куда и зачем – даже думать об этом было свыше ее сил), жевать какую-то неудобоваримую еду, пить исключительно Фотиньин квас. Лишь только она чуть-чуть просыпалась и начинала вяло причитать, что ей необходимо по нужде, какие-то двое подхватывали ее с обеих сторон и волокли в стужу, где она безотчетно делала, что надобно. Kаким-то образом она понимала, что эти люди щадят ее стыдливость, не стоят вблизи, отворачиваются… а впрочем, все чувства были в ней беспрестанно подавляемы напитком, которым ее непрестанно пичкали. Иногда она слабо сопротивлялась, смутно понимая, что ее нарочно опаивают каким-то зельем, но напрасно: эти двое были сильнее. Когда Александру будили поесть, она просыпалась весьма неохотно, прежде всего потому, что ее никогда не называли настоящим именем, а кликали Лючией или чихвостили ladra, avventuriera или вовсе diavola bambola [28]. Почему-то Александра понимала эти слова, хотя они и были произнесены на чужом языке. Вообще говоря, эти двое всегда говорили на этом языке, который Александра каким-то образом понимала – сначала плохо, потом все лучше и лучше, хотя смысл их речей большей частью не достигал ее замутненного сознания.

Она соображала тем не менее, что все еще находится в пути: ее тело смутно вспоминало состояние постоянного движения на переменных тройках. Иногда, открыв глаза, она видела вокруг себя какую-нибудь мрачную избу, которую освещала лучина, ущепленная в железную расщепленную пластинку, что вделана в деревянную палку с подножкой. Лучина, догорая, перегибалась и, дымясь, падала в подставленную плошку с водою; новая с треском ярко вспыхивала… это повторялось часто, до бесконечности часто, как сон и явь!

И вот наконец Александра в первый раз толком проснулась.

Сначала она чувствовала себя как бы в лодке, которая беспрерывно колыхалась то в одну, то в другую сторону. Чем дальше, тем более умножались и усиливались толчки. Александра начала стонать. Иногда в ответ раздавалась раздраженная, почти неразборчивая скороговорка, и Александра умолкала, но ненадолго, и при новых толчках снова принималась стонать. И вдруг она ощутила, что заваливается на бок и летит куда-то… во что-то мягкое, холодное… до ужаса холодное! Нечто влажное, ледяное прилипло к ней сверху, как если бы некий полог обрушился, сковывая все движения и грозя удушить. Вдобавок на нее навалилась какая-то мягкая шуршащая тяжесть, окончательно повергнув в панику.

Александра истошно закричала, и не сразу до нее донеслись два голоса, которые наперебой приказывали ей, чтобы она продвинулась как-нибудь к отверстию, прорезанному ножом. Александра сначала ничего не понимала и могла только стенать, но чем холоднее становилось, тем более прояснялись мысли. Наконец-то она поняла, чего от нее хотят, и, сбросив с себя груз (это оказался какой-то мешок), на четвереньках поползла туда, где брезжил свет. Стоило ей высунуться, как ее схватили за плечи и вытащили наружу одним рывком, таким сильным, что Александра упала вниз лицом на что-то колючее, мокрое, студеное.

Это был снег, теперь она узнала его: грязный, полурастаявший, ноздреватый и совсем не белый, но наконец-то Александра обнаружила нечто знакомое! Она приподнялась и увидела, что поблизости лежит завалившаяся набок линейка, застегнутая с обеих сторон кожаными фартуками, а в постромках бьются упавшие лошади, которых пытаются поднять каких-то трое мужчин. На Александру никто не обращал внимания, и она встала, выпрямилась, шатаясь и обеспокоенно озираясь по сторонам. Вокруг валялись разбросанные вещи; рядом лежал мешок с овсом – возможно, именно он придавил Александру. Она увидела какие-то узлы, саки – и рассеянно принялась подбирать их. И вдруг ее словно ударило: она осознала, что неведомым образом перенеслась из постоялого двора в какое-то чистое поле, в общество незнакомых мужчин. Tуманные картины проплыли перед взором ее памяти, и Александра едва не закричала от ужаса, сообразив: да ее же похитили! Похитили неизвестные люди и везут неизвестно куда! Не думая, не размышляя, повинуясь только нерассуждающему желанию спастись, Александра рванулась вперед и со всех ног понеслась к узкому синему крылу леса, огибающему грязно-белое поле. Однако скользкая корка наста не давала быстро бежать, Александра упала на колени, попыталась снова вскочить, но тут чьи-то руки вцепились ей в плечи и резко повернули.

Два искаженных страхом и ненавистью лица замаячили перед ней. Одно принадлежало поляку, это можно было понять по трусливому, бегающему взгляду и запыхавшемуся шепотку: «Пшепрашем, пани… Ох, пся крев…» Второе – маленькое, гладкое, смуглое, с прилизанными черными волосами, лицо отталкивающее, лицо без возраста, без единого выражения, кроме злобы. Тонкие, змеиные губы искривились, гнусаво выкрикнули: «Puttana!» [29] – и чья-то рука с такой яростью хлестнула Александру по щеке, что она рухнула без чувств.

***

Теперь она долго не ощущала вокруг себя ничего, не чувствовала дороги, а просто тяжело, тупо спала, и тем более неожиданным оказалось для нее пробуждение.

Она проснулась оттого, что нечто горячее – но не жгучее, а приятно-горячее – охватывало ее тело и непрестанно плескалось на голову. При этом чьи-то пальцы немилосердно теребили ее волосы, но даже это было приятно Александре, так как несло дивное ощущение чистоты и свежести. Открыв набрякшие, заспанные глаза, она обнаружила себя сидящей по горлышко в лохани. Чьи-то руки горстями набирали воду, чтобы мыть ей голову. Александра долго смотрела на эти мелькающие руки, на воду, над которой курился парок, на очертания своего исхудавшего тела, различимые под водой, – смотрела в глубокой задумчивости, в том рассеянии мыслей и чувств, какое бывает на границе между бодрствованием и сном, жизнью и смертью, пока человек, который ее мыл, не зашел спереди, и Александра не увидела старуху.

Это была не русская старуха, сразу ясно! Русские бабушки не носят высоких накрахмаленных чепцов, пышных юбок с корсажами, у них не такие рубахи, нет шейных косынок… да и вообще, у наших приятные, милые, мягкие лица, а эту будто кто-то делал-делал, потом рассердился – и бросил, настолько негармоничным, случайно составленным казалось ее лицо.

Александра испугалась, потом успокоилась. Надо думать, старуха ей снится, а потому следует и воспринимать ее как неприятное сновидение, думая лишь о приятном: о горячей воде.

Однако сей милой радости она была скоро лишена: больно отжав ее волосы, словно это было какое-нибудь белье, старуха грубо вытерла их и затем, не говоря ни слова, резко потянула Александру за руку – вставать. Нехотя подчиняясь, та громко, протестующе вскрикнула; на этот звук тотчас распахнулась дверь, и перед Александрой появились двое: какой-то пухлощекий, а с ним невысокий, смуглый. В пухлощеком Александра сразу узнала поляка. Второй был весьма тщедушен, а его маленькая прилизанная головка нелепо торчала на длинной шее, явно доставшейся ему от какого-то другого тела. Александра сначала подумала, что он иностранец: таких уродцев в России она не видела! – а потом вспомнила его. Да это же он недавно назвал ее шлюхой!

Все эти мысли промелькнули в голове быстрее мига, за который Александра, поняв, что осталась обнаженной, выхватила из рук старухи большую простыню и прикрылась ею.

Чернявый гнусаво захохотал:

– Откуда такая стыдливость, синьорина? Ежели это потому, что мы с вами незнакомы, то поспешу представиться: мое имя – Чезаре, я на службе у хорошо известного вам князя Анджольери – назовем его пока так. Я секретарь синьора Лоренцо, исполнитель самых конфиденциальных поручений и поверенный его тайн. Например, он не утаил от меня одной пикантной сцены, при которой присутствовал в казино Моро: там вы, уподобясь одновременно Аспазии, Фрине, Мессалине и Клеопатре, полностью сбросили с себя одежду и забавлялись тем, что предлагали всем желающим пить из бокала, в который обмакивали сосок то одной, то другой груди. Вот почему я удивился, когда вы столь внезапно закрыли от меня свои прелести. Все равно они уже скоро станут моими. Вам, должно быть, неведомо, однако синьор, которому принадлежит ваша жизнь, отдал вас мне. Ему вы не нужны, ему нужны только письма, украденные старым пройдохой Фессалоне – да сгноит господь его душу! – а потом и вами.

Из этого торопливого, гнусавого монолога Александра поняла только одно: ее обвиняют в краже, – и вся честь, вся кровь ее взбунтовались.

– Да вы не в своем уме, сударь! – воскликнула она, мимолетно удивившись тому, как легко подчиняется ей итальянский язык, хотя уже и полузабылись уроки, некогда даваемые ее учителем музыки. – Я ни у кого ничего не крала!

– Ну, понятно, синьорина Лючия, – кивнул человек, назвавшийся Чезаре. – Вы сочли, что письма принадлежат вам по праву, как наследство отца. Однако Фессалоне ведь не был вам отцом.

– Конечно, не был! – в восторге оттого, что слышит хоть одно здравое слово, воскликнула Александра. – Мой отец – князь Казаринов!

Поляк хихикнул, а Чезаре нахмурился.

– Чем скорее вы перестанете забивать свою голову этой чепухой, тем будет лучше, – сказал он сердито. – Я полагал вас умнее. Фессалоне сам признался, что вся его жизнь – ложь, я ведь читал его письмо, вернее, те несколько страниц, которые удалось найти. Но и по этим обрывкам стало ясно, что старый негодяй не изменил себе и перед смертью. Он наплел каких-то небылиц, которым вы поверили.

Конечно, князья Казаринофф очень богаты, и вы надеялись откусить немалый кусочек от сего сладкого пирога, шантажируя их итальянскими приключениями князя Серджио. Но не вышло! Фортуна к вам переменилась, синьорина Лючия! Теперь ваше благополучие и жизнь зависят от меня… конечно, в первую голову от синьора Лоренцо, а потом уже от меня, – поправился он.

– Ради бога, – пробормотала Александра, и слезы навернулись на ее глаза, – ради господа бога, о чем это вы все время толкуете? Я не понимаю…

– Сударь, сударь! – громко, как к глухому, обратилась к Чезаре старуха на резком, лающем языке, который тоже был знаком Александре: старуха говорила по-немецки. – Скажите, сударь, это правда, что она воровка, преступница?

Чезаре высвободил рукав своего камзола из цепких пальцев старухи и кивнул.

– Да, почтенная фрау, – отвечал он на ужасном немецком. – Вам не верится в мои слова, вам чудится, что нравственная чистота и искренность ярко запечатлелись на ее лице? Ничуть не бывало! В облике этой женщины природа налгала самым бесстыдным образом. Pro criminibus [30], содеянные ею, она вполне достойна быть заключена в подземную темницу во Дворце дожей! Porca madonna! Мне даже находиться с ней рядом противно! – И патетически плюнув, он вышел, бросив на прощанье: – Покараульте ее пока что, синьор, тьфу ты, пан Казик, я скоро вернусь, только отдышусь немного, не то убью ее на месте!

Вряд ли немецкая старуха знала, что такое Дворец дожей, однако священный ужас отобразился во всех дочиста промытых морщинах ее некрасивого лица:

– И вы оставили со мной наедине такую страшную злодейку? Но ведь она могла бы меня задушить, а потом бежать, и тогда мои маленькие внучата никогда не увидели бы своей доброй бабушки! Ни минуты я здесь больше не останусь! А ну, убирайся из моей лохани, греховодница!

С этими словами она грубо выдернула из лохани Александру, так что половина воды выплеснулась на пол, и, натужась, выволокла тяжелый сосуд за дверь. Однако немецкая чистоплотность взяла верх над ужасом, потому что старуха воротилась вытереть лужу. Жаль только, что эта пресловутая чистоплотность превзошла и стыдливость, ибо вытирала немка пол не чем иным, как простынкою, которой укрывалась Александра, так что та осталась обнаженной под пристальным взглядом пана Казика. Руки старухи оказались весьма проворны, лужа исчезла в мгновение ока, а вслед за тем исчезла и сама старуха, оставив Александру во власти поляка.

Мало, что наряд его напоминал попугая – он был надушен, как султан, и Александра, несмотря на испуг, невольно закусила губу, чтобы не рассмеяться. Да, в пане Казике не было ничего, способного внушить ей ужас, – кроме взгляда.

Неприкрытая, алчная похоть вспыхнула в маленьких бесцветных глазках.

С криком Александра ринулась к окну, рванула створки, но они оказались накрепко прибиты. К тому же зрелище, открывшееся за окном, ошеломило ее и даже заставило забыть о пугающем взоре пана Казика.

Солнце, опускаясь к закату, освещало косыми лучами улицы неведомого города. Около высоких и узких домов странной, невиданной архитектуры на скамьях сидели их хозяева, мужчины и женщины, тоже в странных костюмах. Среди них Александра успела разглядеть знакомую старуху, которая что-то рассказывала, сурово тыча пальцем вверх, словно обвиняя самого господа в том, что ее заставили мыть преступницу, достойную… ну и так далее.

Боже! Чужой город, чужая страна, в которую она завезена злыми людьми! За что, почему? За кого ее принимают, за чьи ошибки и преступления принуждают рассчитываться?!

Она в отчаянии обернулась к пану Казику, намереваясь умолять его все ей объяснить, намереваясь объяснить ему его ошибку, однако остолбенела, увидев, что он приблизился почти вплотную к ней и что-то торопливо делает руками внизу своего живота. Живот был жирный и голый: пан Казик стоял со спущенными штанами, и Александра расширенными, неверящими глазами уставилась на какой-то отросток плоти, который пан Казик лихорадочно тер руками, истово бормоча:

– Ну, вставай же, вставай, ну!!!

Что-то белесое, неопрятное вяло колыхалось в его пальцах, и Александра, с отвращением отведя взгляд, смотрела на побагровевшее лицо пана Казика. Она была так невинна, что даже не очень испугалась его движений, потому что не поняла их смысла. Вдобавок глаза поляка были теперь не похотливыми, а сердитыми и даже испуганными, а потому Александра, которая не забывала о своей наготе, попыталась прошмыгнуть в угол, где валялись какие-то тряпки. Но не тут-то было! Пан Казик оказался весьма проворен и перехватил ее, а потом с силой швырнул перед собой на колени, бормоча:

– Ну, приласкай же его, поцелуй!

Александра, не веря своим глазам, вытаращилась на дурно пахнущее нечто, которое дрожащие пальцы пана Казика совали ей в лицо. Ее чуть не стошнило.

Отпрянула, но пан Казик одной рукой впился ей в затылок и с силой прижал к своему грязному отростку.

Александре было так больно, что у нее даже зубы зачесались – что-нибудь укусить! Проще всего было впиться в этот кусок немытой плоти, но уж больно было противно, к тому же она всерьез опасалась, что от злости может его откусить, а потому исхитрилась чуть повернуть голову и впиться зубами в жирную ляжку пана Казика.

Страшный вопль сотряс стены дома, и старухи, судачившие внизу, надо полагать, дружно осенили себя крестным знамением.

Пан Казик оторвал от себя Александру и швырнул ее на пол, а сам, путаясь в спущенных штанах, испуская дикие крики: «Матка Боска! Пан Езус! Убила! До смерти убила, пся крев!» – ринулся прочь, жалобно причитая. Дверь за ним захлопнулась, и Александра осталась одна – лежать на полу, разжимать сведенные судорогой челюсти и выплевывать жесткие волосы, оставшиеся у нее во рту.

***

Сначала она оделась.

Едва найдя силы подняться, побрела к своему любимому серому платью, валявшемуся в углу. Нет, надеть его нельзя было под страхом смерти! Оно превратилось в какие-то ветхие, грязные обноски. Разумеется, ведь Александра не снимала его ни днем ни ночью, пока Чезаре и пан Казик (оскомина свела при этом имени!) волокли ее сюда в возках и кибитках. Неведомо, сколько времени миновало, но никак не меньше месяца: в Германии (надо полагать, они сейчас в Германии) настоящая весна. Нет, с серым платьем придется, увы, проститься. Что же надеть? Вокруг громоздилось не меньше десятка узлов и баулов. Наверное, это ее вещи? Иначе пан Казик и Чезаре унесли бы их отсюда. Александра склонилась к узлам и баулам и принялась их открывать, от души надеясь, что похитители позаботились вместе с нею похитить ее гардероб.

Ей снова не повезло – это оказались чужие вещи, которые Александра сначала сконфуженно отбросила, а потом, подперев дверь тяжелым стулом, чтобы к ней внезапно вновь не ворвался омерзительный пан Казик, перебрала все до единой, с каждым мгновением приходя все в больший восторг: так они оказались хороши!

Нижние юбки были сшиты из тончайшего, шелковистого льна, украшенного кружевом с золотой нитью, как будто на них предстояло смотреть не только даме, их носившей, но и посторонним. Таким же утонченным кокетством отличалось все белье, от рубашек до белых и цветных чулок. Оно лежало в отдельном саке, и Александра сперва даже не поняла, что это – исподнее, решила, что летние платья. Но уж когда она добралась до платьев, из ее груди исторглось что-то вроде стона. Тяжелые шелка, парча, атлас, муар, креп, гродетур самых изысканных цветов, с самым изысканным цветочным орнаментом. И у каждого наряда узкий лиф, банты, изящная шнуровка – в основном спереди, что очень удобно; вырезы оторочены кружевами несравненной прелести, тоже с серебряной или золотой нитью, на рукавах – пышные воланы… Утренние неглиже с изящными чепчиками, сшитыми, чудилось, из розовых лепестков… Некоторые платья были отделаны разнообразнейшим мехом, ну а круглая, подбитая мехом кофта «карако» на несколько секунд просто-таки лишила Александру дыхания.

Описывать туфли из атласа или сафьяна всех мыслимых и немыслимых расцветок, на высоких каблуках, слов вообще не было.

Время шло, а Александра так и сидела, совершенно голая, среди всего этого великолепия (нечто подобное мог испытывать разве что Али-баба, вошедший в знаменитую пещеру с ее сокровищами) и растерянно трогала то одну вещь, то другую, чувствуя себя при этом как в сказке, где все происходящее не может быть объяснено жалкими законами здравого смысла. Однако чем дольше она любовалась платьями, нижними юбками и сорочками, тем отчетливее понимала, что это вещи не случайно куплены – они тщательно подобраны. Oчевидно, похитители попросили какую-то особу подготовить гардероб для Александры. И, без сомнения, эта дама, послужившая для нее модисткой, располагала немалыми деньгами, изысканным вкусом, а также была весьма искушена во всех модных ухищрениях. Но, при всем восхищении своим новым гардеробом, Александра чувствовала, что сама-то она еще трижды подумала бы, прежде чем купить именно эти вещи: уж очень отличались они от того, что она привыкла носить прежде! В тщетной надежде отыскать нечто подобное достопамятному серому платью, она выбрала тяжелый муар глубокого и в то же время слегка затуманенного синего оттенка, туфли в тон, белые ажурные чулки, белый воротничок, прикрывающий декольте (не стоит упоминать, что скромного закрытого платья найти не удалось). Причесалась в две косы, как привыкла носить дома, однако, заглянув в облепленное лютеранскими ангелочками зеркало, нашла очень мало сходства с той Александрой, которая некогда смотрелась в русские зеркала.

Строго говоря, Александра, никогда не забывавшая слова какой-то «разумницы», что люди из самолюбия считают себя красивее, чем они есть, всегда была уверена, что зеркала ей льстят, а отличаясь натурой тихой и рассеянной, не умела, да и не любила нарочно привлекать к себе внимание. Нет, у нее не было жеманно-сдержанного вида и натянутых манер, которые встречаются обыкновенно у деревенских господских дочек. Она могла быть очень резвой, говорить все, что придет в голову, – особенно когда рядом не было родителей. Князь Казаринов под видимой мягкостью (дипломат!) имел характер стойкий и твердый, и хоть служил дочери Петра Великого, все же во многом следовал патриархальным старинным обычаям и правилам, усвоенным еще в детстве. Вследствие этих правил он строго наблюдал за тем, чтобы дочь его была в полном повиновении у него и матери. Княгиня Екатерина вполне была с ним согласна. Поэтому в их присутствии Александру ожидала суровая светская муштра и подчинение приличиям. Оставшись же под присмотром бабушки, она пользовалась полной свободой: бегала одна, стреляла из лука, никогда не попадая в цель, спускалась с пригорка, где стоял дом, в долину, к реке, протекавшей там, гуляла на опушке леса, влезала на старый дуб рядом с домом, рвала там желуди…

В ней как бы жили две разные Александры. Одна – беленькая, нежная до прозрачности, хорошенькая, расфуфыренная, в кружевах и атласе куколка с совершенно пустой головкой, всецело поглощенная суетностью жизни и соблюдением приличий. Другая – словно бы сотканная из радостей и веселья, озорства и безрассудства, страдающая лишь оттого, что сердце ее пусто.

Чтение романов приохотило ее мечтать о герое, представляющем собою совершенство по красоте и благородству души. При этом она прекрасно знала, что судьба часто готовит девушке в мужья человека не вполне подходящего. И князь Андрей впервые удостоился восторженных мечтаний Александры, когда предстал пред ней не просто скучным соседом, а романтическим героем. Ведь она знала о пари! Она хотела помериться с Извольским хитростью. Даже в бесчувствии, даже в плену зелья она подспудно надеялась, что именно князь Андрей похитил ее… но надежда рассеялась, как сладкий сон.

От необременительных грез она пробудилась для непрерывного кошмара!

8

Путешествие

Через несколько дней, найдя среди своего нового багажа золотистую шаль с затейливым орнаментом по кайме и разгадав в сплетении цветочных стеблей витиеватую надпись «Лючия Фессалоне», Александра догадалась о причине своего несчастья: ее просто-напросто приняли за другую! Этой другой и принадлежали неприлично изысканные наряды!

Александра удивилась, что не связала концы с концами, еще когда впервые услышала это имя от Чезаре. Извиняло ее только то, что прежде она была совершенно одурманена и не могла здраво рассуждать при всем желании. А теперь все стало ясно. Эта Лючия, кем бы она ни была, почему-то выдавала себя за княжну Казаринову – это и ввело Чезаре в заблуждение. Он, наверное, ни разу не видел Лючию Фессалоне и пребывал в уверенности, что заполучил именно ее. И никакие силы земные и небесные не могли развеять это заблуждение: он слова не давал молвить Александре, тут же начиная твердить про какого-то синьора Лоренцо, который должен получить от проклятущей Лючии письма, а потом свершить свою месть. Глупее всего, что свободу Александре предстояло получить тоже из рук этого Лоренцо: ведь, увидев ее, он сразу поймет, что Чезаре жестоко ошибся и привез другую женщину. Разумеется, Александра тотчас будет отправлена со всеми возможными извинениями в Россию. И, может быть, самое разумное теперь – спокойно продолжать путешествие, хотя бы для того, чтобы поглядеть, как месть Лоренцо обрушится на супостата Чезаре и его недоумка-подручного. Но это было последним развлечением, которое пожелала бы увидеть Александра: она почему-то ужасно боялась Лоренцо.

Еще бы! Чезаре так жутко его живописал! Лоренцо (в самом имени его слышались звон разящей сабли и бряцанье кандалов в гулкой тишине подземелья) представлялся Александре черным, зловещим пауком-стариком, алчущим крови своей жертвы. Из-за каких-то писем преследовать с такой жестокостью красивую женщину! Александра не сомневалась, что неведомая Лючия должна быть весьма хороша собой: носить такие декольте может себе позволить только обладательница ослепительной кожи и роскошной груди. Она была стройна – ведь все ее туалеты пришлись впору Александре; судя по подбору цвета нарядов, светловолосая, с ярким лицом. И ножка у нее, наверное, была изящная, с таким же круто выступающим подъемом, как у Александры: бабушка любила приговаривать: «Круг пяты яйцо покати, под пятой воробей проскачи!» Вот только она, эта Лючия, была чем-то очень напугана и обеспокоена, потому что, надевая ее платья, Александра в первый момент всегда чувствовала исходящую от них тревогу, словно бы пропитавшую каждую складку, подобно легкому аромату духов. Да, верно, Лючия крепко боялась синьора Лоренцо! И этот страх роднил ее с Александрой. Понятно, что Лючия всячески стремилась убежать от такого чудовища! А вот Александра, увы, с каждым мгновением приближалась к нему.

Чезаре не стал задерживаться в Германии ни одного лишнего дня, но перед тем, как тронуться в путь, явился к Александре и спросил, что предпочитает синьорина Лючия: дать слово не пытаться бежать и пользоваться в пути относительной (он повторил, как бы дважды подчеркнув жирной чертой, это слово) свободой – или снова быть опоенной зельем, которое лишит ее всякой воли. Александра почему-то не сомневалась, что «синьорина Лючия», от которой требовалось решение, дала бы какую угодно клятву – но не замедлила бы нарушить ее при первом же удобном случае. Александра с легким сердцем поступила так же: давая клятву от имени Лючии, она не грешила перед богом. И отправилась в путь по-человечески, сидя в карете, правда, крепко зажатая с двух сторон подозрительными, обозленными мужчинами, которые стерегли каждое ее движение и немного успокаивались, лишь когда видели на ее лице впечатление замкнутой сосредоточенности, оторопелой опасливости, испуганной отчужденности. Но за этой маской скрывалась напряженная работа мысли.

Первый раз в жизни Александре пришлось задуматься, чтобы решиться самой на что-то, а не выполнить приказание матушки или бабушки. Даже сны ее были полны такой же заботою: как обмануть стражей, не спускавших с нее глаз?

Она уже отчаялась убедить Чезаре в его ошибке и даже привыкла не отвечать на его оскорбления. Что проку тратить силы и время на разговоры? Надо бежать. Но как? Ведь ее никогда не оставляли одну, а при туалете – только проверив запоры на окнах и дверях, причем у тех и других всегда стоял один из ее стражей. Александра понимала, что действовать надо наверняка, не то, поймав, ее снова обрекут на покорность вынужденную. Но, конечно, иногда ей трудно было удержаться от искушения и не воспользоваться тем, что казалось нечаянным подарком судьбы, хотя на самом деле оборачивалось коварной подножкою.

Они въехали в Грац. Как и везде в Европе, здесь было слишком много камня и слишком мало деревьев. Как австрийцы дышат среди этих камней?

Утомленная, разбитая дорогой, она рассеянно вышла из кареты и, с трудом разминая затекшие ноги, побрела вслед за Чезаре к трактиру под вывеской с тремя розовыми хрюшками. Витиеватую надпись прочесть было трудно.

«Наверное, опять что-нибудь королевское. «Королевские свиньи», например!» – желчно подумала она: в Австрии чуть не все трактиры несли на вывесках слово «королевский» или «императорский».

Вдруг сильный толчок едва не сбил ее на землю, а Чезаре так и вовсе рухнул, хватаясь за пояс, с которого был срезан кошелек: малорослый воришка уже улепетывал через площадь, мелькая своими кривыми, но чрезвычайно проворными ногами.

Ни секунды не мешкая, на ходу подхватив юбки, Александра бросилась за ним.

– Держи ее! – взвыл пан Казик – наверняка согнувшийся от боли, ибо Александра успела, как бы невзначай, въехать ему в живот кулаком. – Держи ее!

– Держи вора! – завопила Александра, летя, как стрела, вслед за грабителем. – Держи вора!

– Держи вора! – взревела на разные голоса заполненная народом площадь (в кирхе только что отслужили обедню, множество прихожан вышло из высоких резных дверей) – и толпа ринулась по следу, а впереди всех сломя голову неслась Александра, отчетливо различая среди всего этого оглушительного гомона два пронзительных голоса, кричавших:

– Держи ее!

Воришка оглянулся на бегу – и при виде приближающейся толпы, которую возглавляла неистовая особа в синем платье с распустившимися, как у фурии, волосами, нервы его сдали. С тоскливым, прощальным криком он отшвырнул от себя драгоценную добычу, так что кошель упал прямо под ноги Александре, – и с удвоенной скоростью ринулся наутек. Ну а его преследовательница, поскользнувшись на толстой коже, из которой был сшит кошель, рухнула на мостовую, пребольно зашибив обе коленки.

Впрочем, тут же подбежали любезные австрийцы, подхватили под белы рученьки, подняли, осыпая цветистыми комплиментами, больше всего которых пришлось на долю резвых ножек прелестной фрейлейн. Ей подали, предварительно стряхнув с него пыль, растреклятый кошель – и она так и стояла, прижимая его к груди и улыбаясь, как дура, всем своим вновь обретенным поклонникам, а заодно и Чезаре с паном Казиком, которые наконец продрались сквозь толпу и с двух сторон вцепились в Александру с выражением лиц, не предвещавшим ничего доброго.

У нее мелькнула шалая мысль воззвать к помощи австрийцев, очарованных ею, однако Чезаре, с явным усилием растянув в улыбке тонкие губы, отчего сделался похож на гиену, просвистел:

– Это моя жена, meine frau!

Австрияки тотчас почтительно отступились от чужой собственности. Более того! Один из них продемонстрировал свою нравственность тем, что подхватил даму под руку и чуть ли не сунул ее в объятия «супруга»… за что был награжден чувствительным взглядом Александры, о чем впоследствии, в своем кругу, отзывался так: «Ну и глянула… точно поленом по спине! Ошеломляющий взор!»

Ну а Александре, на собственном опыте удостоверившейся, что услужливый дурак опаснее врага, ничего не оставалось, как прибегнуть к последнему средству обороны: сунуть в физиономию Чезаре чертов кошель. Выходило, что она ужас как пеклась о его, этого ненавистного итальяшки, благосостоянии, и оттого бросилась не наутек, а в погоню.

Чезаре опешил, не зная, верить своим глазам или чутью, которое подсказывало не доверять этой svelta [31]. Но прицепиться было вроде не к чему, да и опасно казалось закатывать «супружескую сцену» на глазах у восхищенных дамской доблестью австрийцев, а потому он ограничился тем, что все с той же змеиной улыбкой схватил Александру под локоток и поволок в трактир, который и в самом деле назывался «Королевские поросята».

***

В Австрии в ту пору модными были мужские жилеты, разрисованные бабочками с распущенными крыльями. Эти необычайно важные сведения Александре сообщил пан Казик, который, подобно всем полякам, обожал любое европейское государство с такой же страстью, с какой ненавидел Россию, а потому все виденное в пути вызывало у него просто-таки восторженные содрогания, неумеренную словоохотливость – и почти не сдерживаемую ничем похотливость. Теперь каждый день Александре приходилось держать от него глухую оборону: весь ее правый бок (с этой стороны сидел, как правило, пан Казик) был покрыт синяками от его шаловливых щипков, однако в прямую атаку он не переходил: может быть, боялся Чезаре, которому немалое, судя по всему, удовольствие доставляло то и дело напоминать Александре, что она (в смысле, puttana Лючия) теперь фактически принадлежит ему, и как только неумолимый синьор Лоренцо получит вожделенные письма, тут-то он, Чезаре, доберется до нее! О том, как он будет осуществлять эту свою власть, Чезаре многозначительно умалчивал, за что Александра была ему благодарна, однако у пана Казика (у пана Козла, как она с ненавистью называла его про себя) воображение, видимо, работало куда живее, потому что он так начинал ерзать на сиденье, так прерывисто дышал, так багровел и потел, что сидеть рядом с ним делалось истинным мучением, и Александра из глубины сердца молила всех святых, чтоб не дали ей снова оказаться во власти похотливого шляхтича.

О, если бы не надежда на благоразумие и справедливость неведомого синьора Лоренцо, кто знает, не сошла бы она уже с ума в этом путешествии, не наложила бы на себя руки, настолько трагически теперешняя ее жизнь была не похожа на прежнюю, так болела душа от воспоминаний об утраченном, такой страх внушало будущее.

– Если поедете из Филлаха в Уфино, то берегитесь ездить ночью. Дорога эта гориста; по левую сторону текут потоки, а по правую есть ужасная стремнина и глубокая пропасть, – сказал какой-то трактирщик, и его слова запали Александре в душу.

Это был как раз один их тех печальных моментов, когда сама смерть казалась ей предпочтительнее полной неизвестности, к которой ее влек мрачный Чезаре. Вот кабы он все же тронулся в путь, да все они вместе и рухнули в пропасть – Александра избавилась бы от страданий! Однако ни один проводник не ходил через Альпы в темноте, пусть даже и по низинным дорогам, так что волей-неволей путникам пришлось ночевать в трактире при большой дороге. Александру препроводили в тихую комнату с бедным каменным полом и соломенным стулом и оставили одну.

Вечер только сгущался, спать еще не хотелось, и она с наслаждением занялась своим туалетом, благо воды ей принесли вволю, и когда улеглась в постель, чувствовала себя если не умиротворенной, то хотя бы успокоенной. Как-то сразу налетела на ресницы дрема, перед глазами мягко забрезжили какие-то голубые волны, как вдруг легкий шорох заставил ее встрепенуться: кто-то явно пытался отворить дверь, которую она, мало что была заперта снаружи на ключ, еще и заложила изнутри бог знает зачем ножкой соломенного стула за неимением лучшего. И вдруг выяснилось, что бог и впрямь знал, зачем она это сделала!

Александра бесшумно выбралась из постели и, занеся для удара глиняный кувшин – это было ее единственное оружие, – встала обочь двери.

Солома, конечно, была сухая, однако дело свое делала: дверь, уже отпертая ключом, все же не отворялась, как ни тужился неизвестный. Впрочем, почему такой уж он был неизвестный? Его пыхтенье оказалось знакомо Александре. Вдобавок он то и дело бормотал: «Пся крев», а значит, был это не кто иной, как пан Казик. Вот оно что! Мерзкий полячишка решил повторить попытку! То-то он сегодня даже не ерзал, а просто-таки скакал на сиденье кареты! И неудержимое вожделение, верно, удесятерило его силы, ибо ему удалось-таки немного сдвинуть импровизированный засов: солома-то была скользкая. Пожалуй, если так дело пойдет, пану Казику удастся ворваться в комнату, и ждать этого Александра была не намерена.

Она поспешно оделась, причем выбрала самые крепкие башмаки, а платье попроще и полегче. Прихватила несказанной красоты тонкую шаль на плечи: в горах может быть прохладно. Что-то подсказывало ей, что она окажется-таки в горах нынче ночью, и сердце пело в предчувствии свободы. Она, конечно, уже давно убежала бы через окошко, да вот беда: в этой части дома они были забраны решетками. Лет десять назад с гор пришел медведь, влез через отворенное окно и, хоть не заел, но до смерти напугал постояльцев. Теперь все окна, смотревшие на горы, были зарешечены, ну а выходившие на улицу городка – нет, хотя Александра не понимала, почему бы какому-нибудь шалому медведю просто-напросто не обойти дом!

Тем временем ручка все более поддавалась усилиям чертова Казика, и Александра не в шутку забеспокоилась: а что будет, если она не сможет оглушить поляка кувшином? Поднять крик – для того, чтобы прибежал Чезаре и присоединился к насильнику? Александра чуяла, сидя бок о бок с Чезаре, что сдержанность итальянца весьма обманчива, что и его кровь обуяют бесы, а потому боялась его куда больше пана Казика. Наверное, на шум прибежит и хозяин – но Александра уже узнала в Граце, что такое добропорядочные австрийцы, и не надеялась ни на кого – только на себя и на бога.

Пан Казик от усилий и неудовлетворенного желания потел сильнее, чем обычно, и Александру замутило от его вони. «Засов» держался уже на честном слове, решающая минута была близка… как вдруг напряженный слух Александры уловил почти бесшумные, торопливые шаги по коридору, потом послышалось неразборчивое, но весьма возмущенное восклицание, звук удара – и падение тяжелого тела.

***

На миг Александра впала в столбняк от изумления, которое сделалось сродни потрясению, когда она различила злобную итальянскую скороговорку. Чезаре! Она еще выше занесла кувшин, готовясь отвесить добрый удар по маленькой, змеевидной головке итальянца, однако же приоткрывшаяся дверь сильным рывком из коридора была поставлена на место, а потом послышался такой звук, как если бы по коридору волокли что-нибудь тяжелое.

Александра едва не выронила кувшин и обессиленно прислонилась к стене…

Не скоро она поверила, что опасность миновала, но теперь на смену страху явилось любопытство поглядеть, не убил ли Чезаре пана Казика до смерти, а ежели убил, что намерен сделать с телом. И в конце концов, даром она, что ли, одевалась?

Прислушавшись, Александра проворно выдернула из ручки стул-спаситель и, не дыша, вышла в темный узкий коридорчик, в самом конце которого чуть брезжил огонечек: верно, там была комната Чезаре.

Александра кралась на цыпочках, недоумевая, неужели этот шум не потревожил никого в трактире? Но, очевидно, добропорядочный австрияк и вообразить не мог, что в его добропорядочном заведении может произойти нечто недобропорядочное, а потому похрапывал под своею периною, в ус не дуя… и должен был благодарить за это своего ангела-хранителя, ибо, когда б он узрел то, что открылось глазам Александры, то непременно испустил бы дух. А она увидела…

Она увидела пана Казика, ничком валявшегося на полу неопрятной кучею жирной, белесой голой плоти. Над ним стоял Чезаре и, с ненавистью глядя на бесчувственного поляка, расстегивал штаны, бормоча:

– Carogna! Sudicio bestiame! [32] Думаешь, я не хочу ее? И она принадлежит мне, но прежде – синьору! Да я лучше отрежу себе свой membro [33], чем прикоснусь к ней. А ты, ты… осмелился протянуть свои грязные лапы к чужому добру? Тебя обуревало вожделение? Ничего! Я сейчас покажу тебе, что такое истинное вожделение!

С этими словами он вздернул слабо стонущего пана так, что тот взгромоздился на карачки, склонился над ним и… и Александра в первый раз в своей жизни (она могла только молиться, чтобы и в последний!) увидела содомский грех.

Приступ подступающей рвоты сотряс ее тело, и только этим спаслась она от обморока. На подгибающихся ногах, согнувшись, побежала куда-то, уткнулась, ничего не видя, в какую-то преграду, со стоном зашарила по ней… руки наткнулись на тяжелый железный засов, рванули его с силой, которую Александра и не предполагала в себе.

Хорошо смазанный засов бесшумно, как во сне, отъехал в сторону. Толчок… дверь распахнулась… влажная прохлада припала к лицу. Мгновенно стало легче, ноги перестали дрожать – и Александра ринулась с крыльца в темную, непроглядную, дождливую ночь, как в омут свободы.

9

Змеиное ущелье

Она не знала, куда идти. Знала только, что не в горы, потому что за горами лежала Италия, а в Италии ей делать было решительно нечего. На фоне темного неба вершины Альп чудились еще более темными, аспидно-черными нагромождениями, и Александра, повернувшись к ним спиной, во всю прыть кинулась мимо спящих домиков городка.

Дождь вскоре разошелся, небо прояснилось, и стремительный бег зверей зодиака почему-то растрогал Александру до слез. Однако чем ближе подступало утро и чем более высветлялось небо с восточной стороны, тем более беспокойство забирало ее душу. Александра в девочках была прилежнейшей ученицей своих учителей (отец ее задался целью дать дочери приличное образование), однако география давалась ей всего хуже, но, впрочем, не настолько, чтобы не усвоить: если направляться к северу, восток будет справа, ну а если к югу, то слева. Александра всей душой и телом стремилась на север, однако небо светлело почему-то с левой стороны. Нет, не может быть, убеждала себя Александра, готовая уж лучше расписаться в своей забывчивости, чем признать очевидное и пугающее: она ведь повернулась спиной к горам, горы на юге!.. И так она и шла, упрямо устремив взор в каменистую, колючую тропку, которой сменилась дорога, борясь из последних сил с отчаянием и не желая отдать себе отчет в роковой ошибке, пока не рассвело настолько, что деваться уже было некуда и пришлось признать: она идет безнадежно на юг.

Горы были везде: справа и слева, позади и впереди. Всюду вздымались ужасные каменные скалы, которые, кажется, для того нависли, чтобы наклониться – и задавить любопытного путешественника в своих проходах. Куда бы Александра ни обратила взор, везде представали пред ней странные и необычайной величины предметы, которые природа для того здесь поместила, чтобы вселять в сердце человеческое чувства ужаса и восторга враз. В каменных стенах открывались пещеры, вид которых вызвал у Александры подобие усмешки: они весьма походили на те, из коих в театральных представлениях являются львы и медведи. Однако вблизи пещеры оказались не столь забавны. В какую-то Александра решилась заглянуть. Сия расщелина была столь мрачна, что вода, истекающая из нее, чувствовала, казалось, облегчение, когда покидала эти тяжелые своды, а потому и бежала столь стремительно. Здесь Александра напилась, умылась. Вода была студеной, даже лоб заломило, и Александра ненадолго присела на жесткий островок травы, привалилась к камню, дала отдых усталым ногам. О, если б могла отдохнуть и голова ее, в которой так больно толклись мысли!

К угрызениям, что не доглядела, неверно выбрала дорогу, примешалась острая тоска по дому, где, верно, по ней тоже истосковались. Небось кузина Евдокия ищет ее, да и бабушка, прослышав, что внучка не приехала на московскую свадьбу, сбилась с ног. В выигрыше только князь Андрей, которому не привелось венчаться с нелюбимой. Ну что же, хоть кому-то хорошо оттого, что она сегодня сидит в альпийской теснине – и не представляет, что делать дальше. Ох и устала же она! Понятно – ночь-то прошла почти без сна, да в таких передрягах… Хорошо бы сейчас немножко подремать. Может быть, голова перестанет болеть, да и в глаза будто песок насыпан. Она с наслаждением смежила веки – и уснула прежде, чем поняла, что засыпает.

***

Когда Александра вновь открыла глаза, уже близился полдень и вокруг стояла ужасная жара. Даже тень была горяча и не спасала от солнца. Умывшись ледяной водой и напившись впрок, она со всех ног побежала по горной тропе, досадуя, что потеряла столько времени на сон, что хочет есть, а с собой у ней нет ничего, что принуждена идти на юг, а не на север… словом, досадуя на все, всех и вся, а прежде всего – на себя. Возвращаться – значило неминуемо столкнуться с преследованием: едва ли Чезаре не пустился в погоню. А если идти вперед, может быть, когда-нибудь и удастся одолеть эти Альпы и выйти в Италию, где попытаться найти помощь и защиту. В Риме есть российский посланник, а он наверняка знает отца. Значит, поможет!

Нет, все-таки плохо, плохо училась она по географии, ибо о высоте и непроходимости сего горного массива у нее было самое отдаленное представление, так же как и о расстоянии до Рима. А впрочем, даже и знай она хоть что-нибудь об этом, все равно бы пустилась в путь с чисто русской бесшабашностью и отчаянной надеждой на Авося с Небосем, которые вдруг да вывезут!

Не вывезли, увы…

Примерно через час ущелье, которым шла Александра, начало подниматься и суживаться, и все выше становились его стены, с которых изредка свешивались ветви кустарника с густыми, перепутанными плетями ползучих растений. То и дело путь ей теперь преграждали крутые обрывы, на которые надо было вскарабкиваться, чтобы снова оказаться на тропе, и совсем скоро платье и башмаки Александры изорвались, ладони исцарапались о камни, горло горело, ноги подкашивались и вообще – она еле брела, не осмеливаясь, однако, присесть отдохнуть, потому что обочь тропы все чаще появлялись змеи.

Чем сильнее палило солнце, тем больше их появлялось: две-три, бесшумно скользящие одна за другой, они, чудилось, выползали из расщелин погреть на солнце свои стылые, гибкие, жуткие тела. На тропу они не спускались, однако Александре от страха уже сделалось холодно, она высоко подбирала юбки и смотрела, как бы не наступить какой-нибудь юркой змейке на хвост. Ничего ужаснее она в жизни не испытывала, чем эти устремленные на нее леденящие, неподвижные взоры, и если до сих пор еще не зарыдала в голос, то лишь потому, что здесь не к кому было взывать, кроме бога, а он, надо полагать, и сам все видел и ежели не вмешивался в происходящее, то, верно, считал, что все свершается как следует.

Так вот она бежала и бежала, брела и брела, карабкалась и карабкалась, и хоть тропа поднималась выше и выше, Александре казалось, будто она все глубже и глубже опускается в ад, а потому гласом из преисподней почудился ей внезапный крик:

– Синьорина! Стойте, синьорина!

О нет, господи, только не это!

В ужасе оглянувшись, она увидела внизу на тропе худую, черную фигуру Чезаре, напоминающую змею, вставшую на хвост. Да, змею! И все эти змейки вокруг были его лазутчицами, они-то и выдали ему Александру!

Дико вскрикнув, она перескочила через камень и не разбирая дороги понеслась в сторону от прежнего пути, по едва различимой тропочке, столь узкой, что, чудилось, набили ее не люди, а козы.

Александра надеялась затеряться среди скал, сбить Чезаре со следа, и надежда вспыхнула у нее в сердце, когда тропа перешла в тоненькую полоску, созданную природою меж двух обрывов мостика. Впереди круглилась ровная площадка, и Александра бесстрашно одолела мостик, надеясь бежать дальше, однако обнаружила, что оказалась не у подножия новой скалы, а как бы на островке, со всех сторон окруженном пропастями. Выходило, что она сама себя завела в ловушку, потому что спрятаться здесь было решительно негде. Александра ступила было на мостик, намереваясь вернуться на тропу и поискать другого убежища, но было поздно: из-за скалы появился Чезаре и увидел ее.

Он только махнул рукой, но не сказал ни слова, так запыхался при крутом подъеме, а потому просто приближался к скале, не сводя глаз с Александры, и тяжело дышал. У пана Казика, с трудом выползшего из-за поворота, вид и вовсе был плачевный. Погоня, верно, окончательно лишила его сил: он едва дышал и даже стоять не мог – рухнул на четвереньки.

При виде этой позы, при виде этой пары ночные воспоминания, которые Александра доселе гнала от себя, все собрались и вновь подкатили к ее горлу тошнотворным комком. Вне себя от омерзения, отчаяния, бессильной ярости, она принялась хватать камни, валявшиеся вокруг, и швырять их в преследователей – без всякой, впрочем, пользы, ибо их разделяло слишком большое расстояние. Однако тщетность усилий лишь подстегивала Александру, и наконец она, ослепнув от злобы, схватилась не просто за камень, а за настоящую глыбу, натужась, выворотила ее из земли – и замерла, оглушенная дружным шипением десятков свившихся в клубки змей, которые все враз подняли плоские головы и злобно забили хвостами, глядя на ту безумицу, которая потревожила их сон. И они поползли из своей ямины и вмиг увешали своими тугими телами все камни и валуны, а глаза их по-прежнему были прикованы к Александре.

– Синьорина! – пронзительно выкрикнул Чезаре – и зажал себе рот, увидев, что творится на каменном островке. Наконец он справился с собой и заговорил негромко, как с больной: – Ради святой Мадонны, не делайте резких движений, а медленно, очень медленно идите сюда, к тропе. Только подберите юбки, чтобы не задеть…

– Подберите юбки? – ехидно повторила Александра. – Это еще зачем? А может быть, мне и вовсе раздеться к радости пана Вонючего Козла? Нет, я никуда не пойду. Да пусть меня лучше змеи всмерть заедят, чем я снова окажусь рядом с вами! А если вам так хочется меня снова заполучить, то идите сюда – и возьмите меня.

– Одумайтесь, синьорина. Одумайтесь, – пробормотал Чезаре, так и бегая глазами, ловя каждое движение Александры – и каждое движение проворных змеиных тел, усеявших островок, но еще не перекрывших единственный путь к отступлению.

Впервые Александра увидела растерянность на смуглом, как бы в кулачок сжатом, злобном лице итальянца, и это зрелище придало ей сил.

– Одуматься? – повторила она злорадно. – Ну, нет!

Она расхохоталась, чувствуя себя сейчас как никогда счастливой: ведь впервые за множество дней она была совершенно свободна. Она ощутила мгновение равновесия между жизнью и смертью – о, это было дивное, пьянящее, всевластное ощущение!

– Вернуться, чтобы однажды сделаться игрушкою вашей грязной похоти? – выкрикнула она.

Змеи, словно бы потревоженные шумом, зашипели громче, но сейчас их яростный шип значил для Александры не больше, чем посвистывание ветра в расщелинах скал:

– Да никогда! И ни за что! И знайте, синьор Чезаре: если у вас все же достанет смелости перейти на этот живописный островок, – она повела вокруг рукой, и змеи закачали высоко поднятыми головами, словно некие кошмарные растения, – то я не стану вас ждать здесь. У меня есть выбор: пропасти с юга, востока, запада!

Право слово, сегодня выдался какой-то географический день, и похоже на то, что он станет последним днем ее жизни.

Чезаре неотрывно смотрел на нее, и хоть находился от Александры довольно далеко, она, к своему изумлению, легко прочла в его чертах жгучий стыд.

– Вы не должны были этого видеть, синьорина, – пробормотал он, и Александра скорее угадала, чем услышала его слова. – Я… я нижайше прошу у вас прощения за все. Умоляю… – Он осекся. – Клянусь, что никогда ничего подобного более… – Он снова умолк, словно горло у него перехватило от смущения.

– Поклянитесь заодно и вместо этого быдла, – Александра указала на пана Казика, который переводил с нее на Чезаре свои вылупленные водянистые глазки, с трудом понимая, о чем идет речь. – Да что мне ваши клятвы! Думаете, я поверю в них? Вы можете землю сейчас есть, но стоит мне вновь оказаться в ваших лапах, как я буду одурманена и превращена в бессловесное игралище ваших нечистых страстей. И этого… как его там…

Она от злости даже запамятовала имя пана Казика, но Чезаре смекнул, о ком речь, и, схватив жалкого своего спутника за ворот, так запрокинул его голову, что обнажилась жирная, дряблая шея.

– Одно ваше слово, синьорина, и человека, посмевшего оскорбить вас, сейчас не будет в живых, – выхватив стилет, произнес он таким ровным, бесстрастным, мертвенным тоном, что Александра сразу поверила ему – и сама растерялась, замахала руками, залепетала:

– Да что вы, пустите его! Господь с вами!

Чезаре отшвырнул обмершего пана Казика и вдруг сам рухнул на колени:

– Молю вас, вернитесь, сударыня! Моя жизнь в ваших руках!

– Забавно, да? – сухо усмехнулась Александра, уже жалея, что не продлила хотя бы еще чуть-чуть мучений своего несносного «кавалера», тем более что это, пожалуй, все-таки был фарс. – Все время моя жизнь была в ваших руках, а теперь ваша – в моих. Для разнообразия, мне кажется, это совсем неплохо! Придется вам сказать своему господину, что уронили добычу в одну из альпийских пропастей. Придется, конечно, ему погоревать, да что ж, такова судьба!

Александра оглянулась. Да, похоже, и впрямь выпало ей искать спасение в бездне. Змеи утратили к ней всякий интерес, словно бы мгновенно свыклись с нею. Может быть, их убийственные инстинкты парализует то, что жертва совершенно не чувствует перед ними страха? Она ведь и смотрела на них всего лишь как на одно из орудий смерти. Да, пропасть предпочтительнее. Умирать от яда, наверное, мучительно. А удар о камни убьет ее мгновенно.

– Клянусь вам чем угодно, синьорина! – Голос Чезаре дрожал.

Александра только усмехнулась, вспомнив свою клятву:

– Простимся, синьор. Поверьте, самая ужасная смерть для меня предпочтительнее позора, которым рано или поздно окончится общение с вами. Конечно, я надеялась на благоразумие и милосердие синьора Лоренцо, который сразу поймет, что вы совершили ошибку и я вовсе не Лючия Фессалоне, однако мои надежды добраться до него нетронутой, неоскверненной, кажется, тщетны! А позволить, чтобы вы растоптали мою жизнь своими грязными ногами, – этого я не могу. Надеюсь, бог простит меня за мой выбор.

И, не особенно выбирая, куда ступить, потому что змеи расползались с ее пути с некоторой даже брезгливостью, она двинулась к ближайшей пропасти, когда позади раздался такой вопль, что Александра невольно подпрыгнула и обернулась.

Кричал пан Казик, уже пришедший в себя, но явно собиравшийся снова рухнуть в обморок от зрелища того, как Чезаре, приставивший стилет к своей шее, медленно вонзает его кончик в кожу – медленно, но достаточно глубоко, чтобы алая кровавая змейка уже поползла по его плечу.

Александра нахмурилась. Самоубийство, спасшее от бесчестия, господь ей, конечно, простит, но жизнь другого человека, прихваченную с собой… пусть даже жизнь ее мучителя…

– Итальянская комедия? – ехидно спросила она, и оскорбленный Чезаре с силой вырвал нож из раны:

– Клянусь, что нет!

– А вы не клянитесь – лучше продолжайте! – с ненавистью выкрикнула Александра, у которой от вида крови подогнулись ноги.

– Я еще не теряю надежды воззвать к вашему милосердию! – простер руки с зажатым в них окровавленным стилетом Чезаре – и затараторил, не давая Александре слова молвить: – Синьора, синьора, вы не знаете моего господина! Моя матушка была его кормилицей, он мой молочный брат, однако же моя жизнь в его руках, я принадлежу ему, ибо он выкупил меня от мавров, к которым я попал в плен. Не выполнить его волю, желание, осуществлению которого он посвятил жизнь, – для меня не просто смерть: это бесчестная, подлая смерть неблагодарного негодяя. Позор мой падет и на мою матушку, которая любит синьора Лоренцо, как собственного сына! На всю мою семью! Вы сказали, что верите в справедливость и милосердие моего господина, – может статься, вы и правы. Может статься, вы сможете убедить его, что безгрешны, безвинны пред ним. Ради бога, ради всех милосердий!.. Моя мать…

Он нагнул голову, издавая какие-то влажные задыхающиеся звуки, и Александра с трудом поверила себе, поняв наконец, что Чезаре… плачет.

***

Лучше бы он убил себя на ее глазах! Зрелище чужого унижения было всегда нестерпимо для Александры – нестерпимо настолько, что она среди своих дворовых людей слыла гордячкою: не могла терпеть заискивания, всегда отдергивалась от подобострастных поцелуев в плечико, а причитания вроде: «Красавица, золотая ты наша, матушка, заступница бриллиантовая!» – норовила прервать и не терпела долгих проявлений благодарности. Вот и сейчас: вид плачущего Чезаре разозлил ее и обессилил. Как на крыльях, улетела от нее блаженная, так недавно и, увы, так ненадолго обретенная свобода. Она снова попала во власть этого человека – вернее, своей жалости к нему, и, отмахнувшись от близости сладкого забвения, от разочарованного змеиного шипения, торопливо, боясь раздумать, пошла к каменному мостику.

– О, милостивая синьорина… – пролепетал, всхлипывая, Чезаре – и тут же захлопнул себе рот рукой, увидев, что Александра остановилась, и решив, будто спугнул удачу.

Но нет, она остановилась не потому, что разочаровалась в своем великодушном порыве. Просто увидела, как страшно узок и опасен тот путь, по которому ей предстоит идти…

Совершенно непонятно, как удалось перебежать по этой каменной нитке, почти не глядя себе под ноги: ведь с обеих сторон зияют чудовищные провалы! Александра, которая только что была озабочена выбором, которую из трех гибельных бездн предпочесть, вдруг затопталась на месте, не решаясь идти вперед и чувствуя: один неверный шаг – и уже больше ничего выбирать ей в жизни не придется.

Чезаре сделал движение броситься ей на помощь, но замер, мгновенно сообразив то, что было понятно и ей: двоим идти рядом, поддерживая друг друга, невозможно, тесно; ему идти перед Александрой или сзади – какая польза? Держать ее крепко, как следует, он не мог бы, привязать к себе – тоже: при малейшей оплошности оба полетели бы в бездну… Вся эта сумятица страхов и сомнений мгновенным вихрем пронеслась в голове Александры, и ноги у нее задрожали, трепет прошел по телу… И вдруг ее осенило: она опустилась на четвереньки, потом легла плашмя и, растянувшись на каменной тропинке, бывшей кое-где даже поуже ее тонкого тела, медленно поползла вперед, изредка приостанавливаясь, но не для передышки, а чтобы смахнуть слезы с глаз: ведь она добровольно, из чистого – и глупого, как она сама понимала, великодушия, предавала себя в руки врага!

Наконец бесконечный путь ползком кончился, и Александра благополучно переместилась на скалистую площадку, где стояли Чезаре и пан Казик.

Итальянец не тронулся с места, чтобы помочь Александре, и она поднялась сама – еле двигаясь, еле разогнув сведенные судорогой колени. Пан Казик на нее не глядел: молился, закрыв глаза и призывая Матку Боску Ченстоховску. Но вдруг, словно бы что-то почуяв, отверз веки и вскочил на ноги с восторженным воплем:

– Счастлив снова видеть вас, ясная паненка!

Александра размахнулась, увесисто огрела недотыкомку-шляхтича по щеке – и это было последнее, на что она оказалась способна сегодня: милосердное беспамятство накрыло ее так быстро, что Чезаре едва успел подхватить падающую девушку.

– Да, скажу я вам… – пробормотал пан Казик, потирая мигом вспухшую щеку. – Дама с ноготком…

Чезаре поднял на него глаза и, бросив безжизненно, но так увесисто, что у пана Казика затряслись все поджилки:

– Тронешь ее еще раз – убью на месте! – снова уставился на помертвелое, измученное, бледное лицо пленницы, и если бы у пана Казика не сочились из глаз слезы обиды, он бы заметил, что у Чезаре вздрагивают губы, словно итальянец не то молится, не то и сам с трудом сдерживает рыдания.

10

Знакомая незнакомка

Очнулась Александра на следующий день… К своему изумлению, она поняла, что Чезаре держит слово. Пан Казик обращался теперь с нею столь почтительно, что только не подметал своей пухленькой ладошкой ступени, на которые ей предстояло стать. А с сиденьев пыль смахивал-таки! И, уж конечно, не прижимался к Александре в карете… может быть, потому, что более в карете им ехать не пришлось. Чезаре сдержанно и весьма вежливо сообщил, что через горы им лучше и быстрее будет перебраться на специально обученных лошадях, в сопровождении проводника. Он с опаской спросил, умеет ли Александра ездить верхом – она только презрительно дернула плечом в ответ и с удовольствием увидела, как Чезаре надолго вытаращил глаза, когда она легко, почти без помощи конюха, вскочила в седло. Очевидно, Лючия не обладала такими талантами; ну что же, Александра была только рада хоть немного разрушить эти узы сходства, опутавшие их.

Сам Чезаре сидел в седле кулем (даже пан Казик выглядел по сравнению с ним лихим наездником), однако неотступно ехал рядом с Александрой, и, как ей показалось, не потому, что не доверял – просто оберегал ее. Он разительно переменился: вел себя сдержанно, но почтительно и уже больше не говорил ей всяких гадостей – вообще предпочитал молчать. В таком вот настороженном молчании небольшая кавалькада преодолела вполне безопасную альпийскую тропу и въехала в пределы Италии.

Страна эта началась для Александры со смеха: первый же встреченный крестьянин, несший на плечах вязанку хвороста, вдруг уронил свою ношу, всплеснул руками и, с безграничной жалостью глядя на красивую всадницу, сидящую в дамском седле боком, воскликнул:

– Poverina! Povera! Una gambia [34]!

Тут не смог не расхохотаться даже Чезаре, но Александра, отсмеявшись, надолго разозлилась на себя за то, что удостоила своего похитителя не только жалости, но и совместного веселья.

В Италии она чувствовала себя неуютно. И еда не нравилась – из всех блюд, которые подавали, она ничего не ела, кроме хлеба, сыра, сельдерея и померанцев: в Италии корицу кладут чуть ли не во все кушанья, а ее Александра не могла переносить; всякое же мясо было или слишком жирно, или пережарено. Ну а когда в Триесте погрузились на барку – для того чтобы немедля попасть в бурю, – Александра вовсе упала духом, видя в этом самые плохие предзнаменования, хотя всегда любила грозу, приходила в восхищение от этого зрелища и с удовольствием размышляла, сколь все поразительно в природе, а ее изобилие так же велико, как бесконечен ее Творец.

Волны немилосердно качали барку. Погода была туманная, дул сильный ветер. Тучи воздушными полками неслись над страшно волнующимся морем. Сталкиваясь, они меняли форму с крайней быстротой. Серая масса рассеивалась, и глаз едва успевал следить за ее движением. Вскоре начал почти беспрерывно греметь гром; полил дождь – как из ведра, вместе с градом, крупным, как голубиное яйцо… если кто-нибудь мог бы смотреть со стороны и различал что-то в этой круговерти, он наверняка ужаснулся бы, увидев, как на всех парусах несется по морю беззащитная маленькая барка.

Все трое путешественников сбились в тесной каютке, пытаясь укрыться от дождя. Пан Казик беспрестанно молился: судя по всему, он уже прощался с жизнью и, как добрый католик, желал предать свою душу господу вполне очищенной от грехов и смиренно приуготовленной к вечной жизни.

Александра, пожалуй, боялась бы сильнее, но ее так мутило, что она напрягала все силы свои, дабы не опозориться перед несносным итальянцем, исподтишка все время наблюдающим за ней. Это ее бесило несказанно, как вдруг Чезаре склонился к ней и пробормотал – без насмешки, но с сочувствием:

– Уповайте на господа и святую Мадонну, синьорина. Близ Сорренто рассказывают такую историю – вот послушайте. В одно из последних извержений Везувия – а это страшный вулкан, который не раз уже пожрал все живое вокруг себя! – бурным ветром помчало в сторону соррентской равнины черные тучи песчаного пепла, которые мгновенно заволокли все небо и превратили светлый день в непроглядную ночь. Все ожидали неминучей судьбы, постигшей когда-то соседнюю Помпею. Кто мог и успел, бежал куда попало, но большею частью попрятались в своих домах, потому что снаружи не было видно ни зги, а горячий песок засыпался в глаза, лез в уши, в ноздри и в рот, бил по голове и сшибал с ног, хотя и вязли они в пепле выше щиколоток. К счастью, буря стала утихать, песочный ураган мало-помалу ослабевал и наконец прекратился. Только на рассвете осмелились выйти наружу скрывавшиеся в домах. Повсюду навалило пепла чуть не по колени. В великой радости, что они спаслись, прежде всего бросились хозяева на свои плоские крыши, спеша освободиться от тяжелого груза, наваленного извержением песчаного пепла. И что же видят? На каждой кровле и в Сорренто, и в его окрестностях по ровной и гладкой поверхности пепла протянулась полоса следов из двух босых ножек, которые явственно отпечатались всеми пальчиками. В этом необычайном явлении благочестивые жители признали великое чудо, спасшее их от гибели. Пречистая Дева Мария соблаговолила проследовать по всем до одной кровлям, отпечатав на каждой знаки своего шествия. Она же отвратила и ураган в другую сторону, так что… так что положитесь на милосердие небес, синьорина! – закончил свой рассказ Чезаре. Свет богат чудесами!

– Это вы про бурю? – сухо осведомилась Александра, не подавая виду, что история ее поразила и тронула. – В том смысле, что мы не утонем? Но поверьте, мне все равно, спасемся мы или нет!

– Я знаю, – серьезно кивнул Чезаре. – Однако небеса простирают свое неизреченное милосердие и без наших просьб. Даст бог… даст бог… – Он не договорил, махнул рукой и обернулся к крошечному оконцу, в которое тем временем перестали хлестать струи дождя вперемежку с солеными брызгами: – А буря-то кончилась!

И впрямь! Александра не поверила глазам, выбравшись на палубу и увидав неоглядную лазурную ширь, словно по волшебству сменившую кипенье волн.

Солнце заходило. Чудным блеском было охвачено все вокруг. В целом море этого пылающего света на горизонте подымались золотистые палаццо и храмы, окруженные бесчисленными рубиновыми каналами. А над всем этим горели вызолоченные края облаков, все переливы радуги встречались на небе, реял розовый дым. Золото заката переходило в алый блеск на грани слияния моря и неба, в фиолетовую, неудержимо сгущавшуюся тьму наверху.

Александра едва верила глазам, неотрывно ловя потрясенным взором эту волшебную картину, эту невиданную роскошь. Однако феерическое зрелище длилось недолго, и к тому времени, как барка пристала к мысу, за которым ждала длинная, узкая черная лодка, похожая на плавучий гроб, и этот катафалк, называемый гондолой, стремительно понес Чезаре и Александру (пан Казик был оставлен на барке, как ненужный груз) к просторной набережной, густые лиловые сумерки уже застлали и небо, и землю: потушили, вобрали в себя всю яркость вечера. От радужного свечения в небесах осталась лишь бледно-лиловая тень, но и этот последний отсвет таял с каждой минутой, а там, где только что играли краски заката, проглянули первые нежные звезды.

Ветер давно заснул, и все это зеркало недвижной воды вздрагивало там, где с факелом на носу скользила лодка какого-нибудь рыболова, разгоняя направо и налево медлительные круги с лениво опускающихся весел.

Мягко покачиваясь, тихо, словно крадучись, гондола скользнула к широкой пристани – и камни как бы расступились перед ней, открыв ошеломленному взору вход в широкую реку, называвшуюся Canal Grande – Большой канал… никто не сказал Александре этого наименования, она знала его сама.

Доподлинно никогда не быв в Венеции, она, чудилось, уже видела прежде эти улицы-каналы, экипажи-лодки, несколько обветшавшую роскошь старинных дворцов, черные кружева красавиц… и самая ночь чудилась такой же красавицей, набросившей свой zendaletto на лик загадочного города.

Александру везли по Большому каналу, и один за другим, словно в приветствии, чередовались очертания дворцов. А вот и громадная крытая арка, целая улица, переброшенная через канал, – мост Риальто. И это название почему-то было известно Александре!

В первую минуту она ощутила противоречивое, раздирающее чувство: это была неприязнь к Венеции, подобная неприязни живого к мертвому, – и в то же время она мгновенно попала под очарование этого плавучего города, подобного сновидению о каналах, гондолах, набережных, дворцах, соборах с бронзовыми конями…

Чезаре тоже притих, даже гондольеру не говорил ни слова, а тот, верно, и сам знал, куда держать путь. Совсем скоро пристали они к широким ступеням, уходящим в воду. И когда Александра шагнула на влажный мрамор, она невольно схватилась за сердце, замершее от волнения, от безотчетного, необъяснимого, почти пугающего восторга. Она ничего не видела вокруг – только факел бился в руке Чезаре, бросая отблески на величественные стены, играл в черном канале, да месяц вышел в небеса, стоял уже высоко, и серебристое сияние его мерцало на зачарованной воде. И это мерцание, и нервная игра факела, и влажное испарение, касавшееся ее лица, – все это одновременно и пугало, и восхищало ее. Сердце билось так, что Александра принуждена была зажать его рукой; чудилось, она стоит перед некими вратами, на пороге чего-то… гибели, счастья – бог весть, и сейчас снова, как на змеином островке, смерть и жизнь были равно велики и равно желанны. Она сама не знала, чего ей хочется: рухнуть в черную, непроглядную воду, слиться с ней безвозвратно – или упасть навзничь на мраморную террасу, глядеть в серебряное небо, всем существом своим ловить приближающиеся шаги…

Вдруг она поняла. Где-то в дальних далях этого огромного дворца кто-то метался по темным коридорам, нетерпеливо, в ожидании встречи с ней, мерил шагами время.

– Синьорина, – негромко окликнул Чезаре, и Александра встрепенулась, огляделась почти с ужасом: что за бред! Что за чушь лезет в голову!

Пытаясь вернуть душевное равновесие, зябко передернула плечами и сказала намеренно резко – так резко, что голос ее зазвенел, будто серебро, рассыпанное по мрамору:

– Не понимаю, почему вы называете Россию холодной северной страной. Это Венеция холодная и сырая! Я не мерзла так в России, как здесь! – И, плотнее укутав плечи в мех, храбро двинулась вслед за Чезаре, который показывал ей дорогу.

***

Дворец был так просторен, что мог утомить и хорошего ходока. После того как Александра и Чезаре миновали бессчетное число парадных покоев, где стены были покрыты бесценными фресками старых мастеров или задрапированы цветными драгоценными тканями, каскадом падавшими с высоких потолков, они вошли в темные переходы, где пахло пылью и плесенью, где в воздухе реяло и шелестело что-то, чьи-то крылья или руки чуть не прикасались к лицу… Александра в ужасе вскрикнула. Чезаре кинул небрежно:

– Летучие мыши! – повел факелом, отгоняя крылатую нечисть – и пошел дальше, как будто его объяснение должно было успокоить Александру.

Да что летучие мыши! Все вокруг ужасало ее, самый воздух, которым она дышала, казался зараженным страхом! Дурацкий восторг, опьянивший на ступенях, развеялся, как дым, и все ее существо было полно ужасом перед грядущим. Судьба – это глубокое и скорбное озеро, у которого нет дна… это бесконечные черные коридоры, ведущие в никуда!

Но все на свете имеет конец, и казавшийся бесконечным путь тоже завершился… в полностью завешанной черными тканями комнате, чью тьму не в силах были рассеять даже смоляные факелы и свечи.

Высокая, статная фигура была неколебимо водружена на мраморных плитках пола, и еще прежде, чем Чезаре метнулся к этой фигуре, чтобы поцелуем припасть к руке, Александра поняла, что перед нею Лоренцо.

Если он и ждал ее прибытия с нетерпением, то догадаться об этом было невозможно: его смуглое, словно высеченное из темного камня, лицо было склонено к Чезаре, и тяжелый голос был в то же время мягок, как черный бархат плаща, скрывающего его от плеч до пят:

– Ты вернулся, брат! Счастлив приветствовать тебя. Мне не хватало тебя, клянусь.

– Вы слишком добры ко мне, синьор! – тихо проговорил, не разгибаясь, Чезаре, и голос его, к которому Александра уже немного привыкла, показался ей еще более гнусавым, чем обычно. Похоже, Чезаре с трудом сдерживал слезы радости от встречи с этой каменной глыбой, на которую Александра взирала с таким трепетом, что у нее ноги подгибались. Больше всего ее почему-то напугало, что перед нею оказался не старец премудрый, а еще довольно молодой человек: это она не столько видела, сколько чувствовала всем существом своим.

– И какова же страна Россия? – продолжал Лоренцо. – В самом ли деле там все завалено снегом по самые крыши?

– На мое счастье, началась весна, – все так же, не поднимаясь с колен, ответил Чезаре. – Синьорине не удалось спрятаться от меня в сугробах – они изрядно подтаяли.

– Как же тебе удалось изловить добычу?

– Ну, синьор, в России тоже любят деньги, – усмехнулся Чезаре так ядовито, что Александра, которая без того тряслась как осиновый лист, задрожала еще больше, на сей раз от возмущения: значит, кто-то продал ее, нажился на ее беде?!

– Ну а как она себя вела? – продолжал расспрашивать Лоренцо. – Не пыталась испробовать на тебе свои чары?

Молчание Чезаре изумило Лоренцо:

– Неужели ты…

– Нет, нет, синьор, да поразит меня святая Мадонна, если я лгу! – покачал головой Чезаре, вставая. – Я думаю, синьорине и мысль такая в голову не приходила. Она… она…

– О, да вот же она, Юпитер Милостивый! – воскликнул вдруг Лоренцо с таким изумлением, словно только что заметил Александру. Как будто он не сторожил каждое ее движение, хотя и делал вид, что не глядит в ее сторону, и говорил о ней, словно об отсутствующей!

Это возмутило Александру и придало ей силы с достоинством встретить взгляд темных, непроницаемых глаз. Она вспомнила мать. Княгиня Катерина с незнакомыми всегда держалась более чем сдержанно: она была горда и резка; во взгляде ее и манерах было что-то надменное, уничтожающее то уважение, которое она хотела бы приобрести. Но именно эта манера показалась сейчас Александре наиболее подходящей. Она и сама не знала, что во взгляде ее потемневших от волнения серо-голубых глаз появилось нечто царственное, поражающее с первого мгновения.

Взор Лоренцо и впрямь вспыхнул изумлением:

– Да ты только погляди, Чезаре! Каких ужимок набралась в России наша красавица!

Величавое равнодушие вмиг слетело с Александры, она едва рот не раскрыла от растерянности. Он изумился, да… но совсем не тем, чем следовало! Он должен был в испуге воскликнуть: «Кто это?! Кого ты привез, Чезаре?» Он должен был рассыпаться в извинениях. Он должен был рухнуть перед ней на колени… да что угодно, что угодно он должен был сделать, только не говорить этим своим надменно-насмешливо-ласкающим голосом, от которого у Александры против воли дрожь пробежала по спине, как будто ее касались мягким бархатом:

– Прошли те времена, когда проститутки отличались от светских дам одеждой! Теперь они шьют платья по той же парижской моде, носят те же туфли, так же причесываются, принимают те же позы. Раньше вы были естественней и нравились мне куда больше, синьорина Лючия!

Да он спятил!

– Вы что, ослепли? – вырвалось у нее. – Какая Лючия? Где вы ее видите?

– Вот здесь, – сказал Лоренцо, простирая руку вперед движением столь легким, что Александра не успела испугаться, и в то же время столь стремительным, что она не успела отстраниться. – Вот здесь, mia bella [35]. В моих объятиях. – И он прижал ее к себе, сковал руками, заглушил поцелуем испуганный крик.

***

Александра всегда думала, что лишится чувств, когда настанет время ее первого поцелуя. Во-первых, это было прилично, а во-вторых, страх…

Какой там страх! Какое там – лишиться чувств! Совсем наоборот: внезапно все чувства ее словно бы проснулись – и рванулись, приникли, прильнули к сердцу и к губам, которыми овладели жадные, нетерпеливые губы Лоренцо. Он впился в ее рот, вобрал в себя, грубо ворвался в нее языком, нетерпеливо толкаясь в ее язык, лаская нёбо и быстро, коротко вздыхая в лад ее прерывистому дыханию.

Ох, это было божественно, почти невыносимо!

Особенно когда встречались кончики их языков и сначала вдруг отдергивались друг от друга, а затем прижимались и медленно терлись в нежной, влажной ласке – все быстрее, все сильнее, зажигая огнем тела.

– О как я мечтал целовать тебя, – прошептал Лоренцо, на миг разомкнув свои неистовые губы. – Как я хотел тебя… ни одной женщины я не хотел так, как тебя! Ты заслуживаешь смерти, да… но пусть это будет смерть в моих объятиях.

Его ладонь легла на горло Александры, и дрожь пронзила ее тело – но не от страха, а от возбуждения. Приступ мгновенного удушья, когда Лоренцо нажал на ямку меж ключиц, тут же прошел, и длинные, прохладные пальцы, мимолетно погладив ее затылок, скользнули на лихорадочно бьющуюся жилку между ухом и подбородком – и пережали ее.

В глазах у нее потемнело, кровь застучала в ушах. Но Лоренцо прижимал ее к себе так крепко, целовал так настойчиво! Может быть, он прав? Может быть, это лучшее из всего, что могло случиться: умереть в его объятиях? Значит, она родилась для того, чтобы умереть в его объятиях?..

– Синьор! – Голос Чезаре вспугнул томительно-сладостное течение мыслей, развеял блаженство, в котором Александра тонула, словно в темном, сладостно-ядовитом меду. – Синьор, вы убьете ее!

– Да, – выдохнул Лоренцо в губы Александре, которые уже онемели и почти не отвечали ему. – Да, она теперь моя…

– Синьор! – Голос Чезаре был полон тревоги. – Синьор, вспомните о письмах! Вы должны получить от нее свои бумаги!

– Да, – шептал Лоренцо, не прерывая поцелуя, – да… да…

Казалось, он не понимает этих слов, как не понимала их Александра.

Бумаги? Какие бумаги? Что такое бумаги в сравнении с поцелуем, от которого она умирает?

– Синьор! – Чьи-то руки оторвали от нее Лоренцо… оторвали сладостную смерть. – Опомнитесь! Во имя вашего отца, умоляю!.. Бумаги! Вам нужны бумаги! Вы слышите меня, синьор?

– Слышу. Слышу, – пробормотал Лоренцо, полуобернувшись к исступленно кричащему Чезаре. – Да. Да. Я забылся, прости. Бумаги. Да, да. Все в порядке, Чезаре. Теперь ты можешь идти.

– Нет, синьор, нет! – заикнулся было тот, но Лоренцо так рявкнул:

– Во-он! – что тяжелый раскат отразился от высокого потолка, подхватил Чезаре, понес его по дальним залам и коридорам, а Лоренцо вновь склонился к Александре: – Да, письма. Ты отдашь мне письма. Но сначала ты отдашь мне себя.

Что-то холодно сверкнуло в его руке, Александра ощутила мгновенный укол в грудь, а потом Лоренцо сделал резкое движение – и все ее платье, вся одежда до самого корсета распались на ней, как надвое расколотая ореховая скорлупа. А затем Лоренцо сорвал с нее остатки платья и толкнул так, что Александра упала – но не на пол, а на широкое и мягкое ложе, столь же черное, как затаившаяся в углах тьма. Дыхание у нее от неожиданности перехватило, и она только и могла, что молча глядеть, как он сбросил с плеч свой тяжелый плащ и остался… совершенно нагим.

Святые угодники! Обнаженный мужчина стоял перед ней!.. Одного осознания этого было бы достаточно, чтобы девушке умереть от стыда и ужаса, однако в ужас Александру повергла мысль, что она без всякого стыда разглядывает его тело.

В мыслях у нее никогда не было, что мужчины и женщины раздеваются для чего-нибудь другого, чем для мытья, купания или переодевания. Зная, что люди предаются плотской любви, Александра думала, что для этого обнажаются лишь тайные части тела, ну а все остальное остается благопристойно прикрытым. И вот Лоренцо раздел ее, разделся сам… зачем? Что он сделает с ней сейчас?!

Запоздалый ужас вырвался задушенным криком, но тут же Лоренцо упал на нее сверху и приник к ее губам. Александра рванулась только один раз – пока у нее еще оставалось соображение, что она снова утратит власть над собою, если Лоренцо поцелует ее, – а затем это произошло, и власть она утратила.

Нет, этого мало – она растворилась в медленной, мучительной ласке, стиравшей из ее памяти прошлое, изгнавшей мысли о настоящем, страх перед будущим, заставившей ее душу жить жизнью тела, а тело – наполниться нестерпимой чувственностью, причем особую остроту этой чувственности придавало то, что Александра ощущала себя не безвольным сгустком желания – она почти с болью воспринимала каждую ласку Лоренцо и не могла удержаться, чтобы не ласкать его. Перед ее накрепко зажмуренными глазами все еще стоял его образ: неправильные, но чрезвычайно величественные черты были живы и выразительны; он высокого роста и превосходно сложен, строен до сухости. В его движениях элегантная небрежность и свобода в сочетании с почти звериной мягкостью и стремительностью. Его кожа в тот миг краткого, изумленного созерцания показалась ей гладкой, как золотой атлас… да, тело его было безупречно гладким, и только ноги от бедер были покрыты чуть жестковатым волосом, который Александра с наслаждением ощущала своими ногами.

Он соскользнул с нее и лег на бок рядом, не прерывая поцелуя. Сразу озябнув и ощутив себя покинутой, Александра со слабым стоном потянулась за ним, но он крепко прижал к ее груди широкую твердую ладонь, вынуждая не шевелиться, а потом медленно повел руку вниз, причем все его длинные, напряженные пальцы ласкали, поцарапывали, гладили, мяли, пощипывали ее покорно ждущее тело, пока не налегли на ее нетерпеливо дышащее, защищенное сплетеньем мягких, шелковистых волос лоно.

Ей хотелось, чтобы это закончилось поскорее… ей хотелось, чтобы это длилось вечно.

Она затаила дыхание, она перестала отвечать на поцелуи Лоренцо, она, чудилось, вся замерла, сжалась в один тугой бутон наслаждения, но в то же время тело ее содрогалось, билось, металось, ударялось о тело Лоренцо. И когда Александра вдруг зашлась в тихих, протяжных стонах, а все лоно ее раскрылось, как распустившийся под жарким солнцем цветок, он ворвался в нее, но был так переполнен желанием, что не обратил внимания на преграду.

Крик ее боли слился с криком его наслаждения – и тут же Лоренцо проклял себя за это наслаждение. Но он призвал на помощь привычный цинизм и подумал, что нет ничего дурного: пользоваться телом распутной особы, не обращая внимания на ее поведение.

Лоренцо встал, потянулся, как поджарый, мощный зверь, – и только теперь увидел на своем теле кровь.

– Синьорина, вы могли бы предупредить меня, что у вас нынче женские дни! – воскликнул он брезгливо – и, подхватив с пола свой плащ, торопливо вышел, не обратив внимания, что женщина на черном ложе лежит без памяти, и, уж конечно, нимало не размышляя, что именно лишило ее сознания: боль от грубого вторжения в ее тело – или боль от убийственной жестокости его последних слов.

Часть III

ЛЮЧИЯ

11

Итальянская девственница

Чуть только первые проблески рассвета затронули небо, молодая княгиня Извольская открыла глаза.

Спальня, в которой она пробудилась, превосходила по красоте и изяществу все помещения подобного рода, где ей когда-либо приводилось просыпаться. Постель, стоявшая на возвышении со ступеньками, прикрытыми прекрасным ковром, была окружена колоннами с богатыми занавесями и таким балдахином, что под ним не стыдно было восседать турецкому султану. Две статуи – подделки под греческие, но великолепные подделки, не хуже римских, определил наметанный глаз жительницы страны, где почти все искусство – лишь копия с греческих оригиналов, – итак, две статуи стыдливо отвернувшихся полунагих красоток и две вазы со свежими, несмотря на время года, цветами стояли по углам помоста. Отличная мебель, обитые скользким, блестящим шелком диваны, множество зеркал и прелестных картин делали из этой комнаты обиталище, достойное самой Венеры… или, по крайней мере, того Адониса [36], который крепко спал сейчас рядом с Лючией и с которым она вчера вечером таким замечательным образом обвенчалась.

Единственное, о чем печалилась тогда Лючия, это что ей не удалось раздобыть по такому случаю белое атласное платье, шитое золотом, какое она видела на какой-то невесте, случайно заглянув в одну из московских церквей во время венчания. Нельзя было не позавидовать и прическе той невесты, сплошь убранной бриллиантами. Сзади, под бантом из лент, висела толстая коса. Кроме того, на маковке головы у нее была маленькая корона, тоже усеянная бриллиантами…

Ну а в остальном, за исключением толпы зрителей, множества свечей, голосов певчих, торжественности и великолепия храма, общей атмосферы благолепия и восторга, в которой свершалось то венчание, у Лючии было все тоже вполне прилично и торжественно.

Шафером, или, как здесь говорили, дружкою, был, понятное дело, Шишмарев, перед которым маленький, тщедушный священник почему-то трепетал, будто перед суровым учителем, и, венчая, все время поглядывал на дружку, как бы ища его одобрения.

Когда начался обряд, священник стал перед женихом и невестой (Лючия являла собой образ насмерть перепуганной, просто-таки остолбенелой от свершавшегося девицы) и начал читать какую-то толстую книгу. После этого жених надел на палец невесты кольцо такой красоты (бриллиант в окружении сапфиров, тяжелая золотая чеканка!), что она едва сдержала вопль восторга, который едва ли удалось бы выдать за плач скромницы-девицы. Потом священник взял два гладких венца, раззолоченных на диво (все, от свечей до облачения и этих венцов, было им привезено с собою), дал их поцеловать жениху и невесте, а затем возложил на их головы. Он снова начал читать и, соединив правые руки молодых людей, провел их троекратно вокруг некоего подобия алтаря. После этого священник взял чашу с красным вином, которого и дал выпить жениху и невесте, причем Лючия, загодя предупрежденная Шишмаревым, едва коснулась губами холодного золоченого серебра, ну а когда к чаще склонился князь Андрей, рука священника вдруг дрогнула – и жених принужден был сделать настоящий большой глоток, чтобы не облиться и не испортить белое кружевное жабо и шелковый синий камзол. Священник передал чашу Шишмареву, который удовлетворенно кивнул, бросив молниеносный взгляд на Лючию, а потом снова началось чтение церковной книги, и Лючия была поражена, сколько слов говорится для того, чтобы соединить двух особ, ненавидящих друг друга – ну, или питающих друг к другу крайнюю неприязнь: ведь князь Андрей терял свободу из-за проигранного пари, ну а она, Лючия, из-за денег.

«Да, да! Из-за денег, из-за положения в обществе! – твердо напомнила она себе. – И никаких глупостей».

Она едва сдержала усмешку, потому что и в России начала делать то, чему отменно обучилась в Италии: водить за нос мужчин и опустошать их карманы.

Тем временем обряд подошел к концу: священник велел жениху поцеловать невесту, однако князь Андрей только коротко клюнул ее в губы, а глаза у него при этом были уже сонные. Зелье Чезаре, убийственно подействовавшее на нежную княжну Александру, и впрямь могло свалить с ног быка, а не только молодого, крепкого и сильного князя Андрея, хоть он и был, по выражению Шишмарева, питух из питухов. В карете, мчавшей молодоженов в Извольское, князь Андрей дремал, а Лючия пыталась освоиться с новым положением и разработать план действий на эту ночь. В самом крайнем случае можно воспользоваться румянами, хотя это бутафория чистой воды, способная обмануть мужчину, но не тех женщин, пусть даже крепостных прачек, которым придется стирать простыни, на которых спали новобрачные. Лючия отлично знала, что слуги, за очень скромным исключением, – первые враги господ, соглядатаи и сплетники, а потому, намереваясь держать свой новый штат в ежовых рукавицах, не желала ни самой малой трещинки в своей броне. Надо думать, в доме отыщется кусок сырого мяса, есть же там какая-нибудь кухня. Главное, чтобы ее супруг не проспался прежде времени.

Но на этот счет опасаться не приходилось. Когда въехали в Извольское (у Лючии сердце замерло от восторга при виде сего роскошного дома, стоявшего на высокой горе над рекой, в обрамлении огромного сада – можно вообразить, как прекрасен будет летом этот сад, и огромный луг на другом берегу реки, с набросанными на нем купами лоз и вербы, и грандиозные изгибы реки, и бесконечные, прозрачные дали!) и остановились у высокого крыльца с дорическими колоннами, князя Андрея с трудом удалось растолкать и заставить передвигаться самостоятельно. Он пытался держать себя в руках, но имел вид человека, идущего во сне. Лючия, отирая старательно капающие слезы, влачилась за ним, держа голову понурой, но с восторгом примечая поистине, как и предупреждал Шишмарев, азиатскую роскошь своего нового обиталища и не обращая внимания на ошеломленную, испуганную дворню.

– Ваш барин только что женился, – громогласно объявил Шишмарев. – Это ваша новая княгиня!

– Да, да… – нашел в себе силы подтвердить Извольский. – Все так, да…

Но тут перед ними оказалась дверь в опочивальню. Князь Андрей отворил ее сам, не дожидаясь бегущих со всех ног лакеев, погрозил перед их носом пальцем:

– Не входить. Ни-ни! П-первая бр-бра-ачная ночь. Не то засеку н-на к-кон… – Так и не прорвавшись сквозь нагромождение звуков, он втащил за собой жену, захлопнул дверь, сделал еще несколько заплетающихся шагов – и рухнул бы на месте, когда б Лючия не помогла ему одолеть ступеньки, ведущие к кровати. Но тут уж силы вовсе оставили князя Андрея – к величайшему облегчению Лючии, которая, несмотря на свою самонадеянность, рада была получить небольшую передышку. Однако она никак не ожидала, что от усталости и волнений сама беспробудно проспит до рассвета. Надлежало действовать, и действовать быстро.

Как была, в одной рубашке, она выглянула в дверь, умоляя Мадонну, чтобы в русских домах не велось такого порядка, как, например, во французских, где в каждом коридорчике и ночью караулит лакей. Слава богу, под дверью никого не оказалось, и она на цыпочках побежала по мягким коврам, уговаривая себя: «Если застигнут, скажу, что хотела посмотреть дом. В конце концов, теперь я здесь хозяйка!» Как ни беспокоили ее поиски кухни, она и в самом деле не могла не залюбоваться этим громадным дворцом, отделанным с царской роскошью. Залы, через которые она бежала, были украшены одна другой богаче, и Лючия, обмирая от восторга, наслаждаясь тонким звоном хрустальных подвесок люстр, матовым блеском зеркал, игрой бриллиантовых искр в окаймляющих их самоцветных рамах, жалела только об одном, что не может сейчас разглядеть все толком. «У меня еще будет время!» – утешала она себя, понимая: чтобы сделаться полновластной хозяйкой этого великолепия, следует постараться! Потому и отправлена была Александра Казаринова в далекую Италию, что Лючия не больно-то собиралась исполнять мстительные планы Шишмарева. И пребывание в Извольском пока укрепляло ее намерения. В конце концов, цель каждой женщины – удачно выйти замуж, и если бог дает такую фантастическую карту, которая выпала Лючии, надо ставить на нее все, не раздумывая! Как же, через неделю покинуть этот дворец! Да никогда в жизни! Бог накажет за нарушенную клятву перед алтарем. Лючия была не слишком-то усердной католичкой, и ее нимало не смутило, что венчалась она с человеком чужой веры, по чужому обряду. Не может быть на небесах четыре господа нашего, Иисуса Христа. Бог един для всех, а поскольку мир огромен, хлопот с людьми множество, то ему, Всевышнему, наверное, недосуг обращать внимание на такие глупости, как обряды. Велика разница, обращаются к нему Pater Noster или Отче наш! Ему бы успеть разобраться с жизнью и смертью, любовью и ненавистью, правдой и ложью, войнами, местью и всеми прочими серьезными делами, а какого цвета епитрахиль да стихарь, на каком языке его славят, господу небось и думать-то недосуг. Поэтому Лючия считала, что вышла замуж по правде и намеревалась свято блюсти обеты. Но теперь ей было жизненно необходимо укрепить свои позиции с помощью сырого мяса!

Видимо, Меркурий, покровитель всех авантюристов, хранил ее и вел, потому что Лючия нашла-таки кухню и даже исхитрилась не столкнуться с истопником, только что принесшим с черного крыльца охапку дров и отправившимся за новой. Мысленно похвалив его за усердие (весь дом еще спал, а он трудился, как пчелка!), Лючия пробежала босиком по колючему от древесной трухи полу и – о радость! – на краю огромного, чисто выскобленного деревянного стола для разделки продуктов нашла то, что искала: миску с изрядным кусищем мяса.

Возможно, его забыли унести на ледник. Возможно, приготовили для повара. Это не суть важно. А вот то, что в миске набралось маленькое море отличной красной крови, – это было поистине здорово! Лючия открыла пустую стекляницу от духов, которую предусмотрительно прихватила с собой, и ухитрилась наполнить ее кровью, даже не испачкав рук. А потом, охраняемая все тем же лукавым богом, воротилась в опочивальню, заблудившись в бесчисленных дворцовых коридорах всего только дважды.

Пока ей везло – везло сказочно! Быстренько помолившись Мадонне, чтобы так и продолжалось, Лючия едва сдержала нервическую усмешку: она, грешница, молит у Непорочной Девы содействия? Какое святотатство!

Нет, сейчас не до угрызений. Лючия покосилась на своего венчанного супруга. Строго говоря, он не вполне ее супруг: ведь при венчании звучало имя рабы божией Александры, а не Лючии. Ну да это ничего. Той Александры больше нет. И чем скорее забудет Лючия о ней, тем лучше.

Еще раз хозяйским взором окинув великолепие спальни, превосходившее все, даже самые смелые ее мечты, она уставилась на спящего князя. Ну он и спит! Жаль, что он не успел раздеться. Придется самой расстегнуть его одежды… а почему бы и не раздеть? Лючия с изумлением вспомнила, что ей почему-то ни разу не приходилось раздевать мужчин, и решила немедля исправить сие упущение.

Она была способной ученицей в любом предмете, за какой ни бралась, а когда перестала дрожать, что князь вот-вот проснется, начала находить в своих действиях определенное удовольствие: уж очень хороши и изысканны были все вещи этого русского, ну а то, на чем он их носил, и того лучше.

Лючии посчастливилось. У князя было не только прекрасное лицо. И если сейчас она вдруг почувствовала себя несчастной, то лишь потому, что ей придется еще ждать, прежде чем насладиться дивными дарами природы, создавшей этого человека. Надо надеяться, он не останется к ней равнодушным. Уж она постарается… нынче же вечером! О, у нее должны остаться чудесные воспоминания, прежде чем наступит срок, назначенный Шишмаревым для окончательного завершения его мстительной интриги и принятия окончательного решения. Ну а пока… Пока что она выплеснула почти все содержимое своей бутылочки на простыню и удовлетворенно кивнула: крови хватило бы на трех девственниц. Можно было этим ограничиться, однако Лючия знала, что самой правдоподобной лжи часто не хватает деталей, делающих ее особенно убедительной. Художественное чутье подсказывало, что надобно завершить картину, поэтому она вылила на кончики пальцев все, что еще оставалось в стеклянице, и осторожно, едва касаясь, нанесла кровавые штрихи на то орудие, которому следовало играть роль разрушителя ее девства. И не смогла сдержать тихого восклицания!

Только что оно лежало на шелковистом, золотистом ложе из мелко вьющихся волос, имея вид столь мирный и утомленный, что Лючия с невольным разочарованием поджала губы. Но чуть она коснулась пальцами, как мужской дар князя Андрея мгновенно восстал во всей своей победительной силе, и Лючия была вынуждена признать, что такой скорости и мощи пробуждения ей еще не приходилось видеть.

Она хихикнула: хозяин спал, но уд его в это время как бы жил своей собственной, отдельной жизнью, неподвластной шишмаревскому зелью. Однако князь Андрей сейчас больше напоминает не Адониса, а Эндимиона, Лючия же – Селену в ее бесплодных попытках насладиться спящим красавцем. Но… в таких ли бесплодных?

Лючия для интереса поцарапала ноготком соски на прекрасно вылепленной, юношески-гладкой груди князя, и вызывающий ствол качнулся, словно его задело порывом ветра. «Мужчины созданы для того, чтобы соблазнять бедных женщин!» – лицемерно подумала Лючия… нет, не столь уж лицемерно! От одних только взглядов на мужскую мощь и красоту она горела так, словно ее беспрерывно ласкал незримый любовник. А ведь там, в Венеции, Лючия частенько относилась к любовной игре как к обязательным упражнениям, необходимым для получения денег, и могла назвать лишь двух-трех мужчин, в объятия которых ей действительно хотелось упасть. Одним из них был Лоренцо Анджольери, но сейчас Лючия впервые не чувствовала ни страха перед ним, ни тоски оттого, что так и не принадлежала ему. Образ темноволосого «ангела» мелькнул и растворился в безднах памяти, он больше никогда не осенит душу Лючии своим мрачным крылом, он утратил над ней всякую власть с этого мгновения! Поняв это, Лючия испытала такой восторг, такое облегчение, такую благодарность, что припала к губам спящего – и уже не смогла оторваться, ибо они ответили на ее поцелуй, и сердце Лючии едва не остановилось – таким сладостным был сей ответ.

Чудилось, она была кремнем, а он – кресалом. Чудилось, все естество ее было сухой травой, истомленной августовским зноем, и ей не хватало лишь одной этой искры, чтобы воспламениться!

Не отрываясь от его губ, она сжала коленями его бедра и соединилась с ним столь пылко, что судорога прошла по телу князя Андрея, и Лючия испуганно подумала, что он сейчас проснется – и сладостная забава кончится: вообразить себе непорочную девицу, в первую же брачную ночь умело оседлавшую своего юного супруга, сможет далеко не всякий, даже самый изощренный фантазер!

Она притихла – замер и ее спящий любовник, однако тело его уже безотчетно повело медленный, извека знакомый танец, через несколько мгновений перешедший в столь бурную пляску, что тело Лючии покрылось испариной, да и грудь князя Андрея влажно заблестела.

Лючия взглянула в его лицо. Губы изогнулись в гримасе не то боли, не то блаженства, и это ударило Лючию в самое сердце, у нее едва слезы не хлынули из глаз от нежности, и она, зажмурясь, припала к этим губам, шепча в их теплую, влажную глубину:

– Милый мой, о мой милый!..

Чудилось, никакой музыки не слышала Лючия лучше, чем его отрывистые стоны. Она всецело отдалась сладостным содроганиям, еще усиленным крепкими объятиями, в которые заключил ее князь Андрей.

«Неужели он проснулся?» – успела подумать Лючия – и мир для нее перестал существовать. Потрясение, испытанное ее телом, было из тех, которые перенести невозможно, остается или умереть… или уснуть. Вот она и уснула, и ежели бы чей-то нескромный взор мог проницать стены опочивальни, он, несомненно, враз устыдился и умилился бы, узрев два нагих тела, сплетенных объятиями так, словно им страшно было даже и во сне оторваться друг от друга.

12

Зимние забавы

Лючия стояла на галерейке в нижней зале и с нескрываемым любопытством глядела в высокое французское окно, вокруг которого собралась толпа дворовых. Можно без преувеличения сказать, что в русском помещичьем доме втрое или впятеро больше слуг, чем в таком же итальянском; о домах же столь богатых людей, как Извольский, и говорить нечего. У князя великолепие и азиатская роскошь были доведены до крайности, ну и слуги были как на подбор: высокого роста, в ливреях с красными воротниками, высоких черных меховых шапках с султаном. Они вносили в столовую блюда, входя попарно, и напоминали, на взгляд Лючии, стражу, появляющуюся на сцену в трагедиях. Их явление заставляло ее вздрагивать не то от страха, не то от смеха. Кроме того, по коридорам стояло в ряд множество прислуги с факелами в руках, что производило впечатление важной церемонии. Во время обеда играл невидимый оркестр роговой музыки – это тоже было множество людей. А сколько прислуги трудилось на кухне! Здесь круглые сутки шла стряпня. Повара в доме князя, на взгляд Лючии, были заняты не менее, чем их собратья в парижских ресторанах, как если бы трапезы должны были следовать одна за другой до самой ночи! Несметное богатство князя позволяло ему жить по-царски. Однако пока что гостей Лючия в доме не видела, хотя не прочь была бы поблистать в обществе, поиграть в карты, поохотиться, устроить, как говорят англичане, пикник… Не то что бы она скучала или томилась по флирту, прежде составлявшему основу ее жизни. Нет, она всегда знала, что, когда выйдет замуж, сделается добродетельной супругой, ибо в постные дни ложе ее будет открыто только мужу и никому более. Сейчас, конечно, был пост… с другой стороны, иных, кроме князя Андрея, возможных любовников у нее не было… с третьей стороны, ей почему-то не нужен был пока никто иной… Впрочем, Лючия, несказанно этому дивясь, предпочитала думать, что соблазнена не столько мужчиной, сколько князем, его богатством, домом. Она поражалась качеством мебели, которую невозможно было отличить от парижской, картинами и статуями, где лица богов и богинь были прекрасны и необычайно живы. Узнав, что рисовали и ваяли крепостные художники с крепостных натурщиков и натурщиц, Лючия в который раз поразилась красоте русских – и впервые почувствовала гордость за то, что принадлежит к такой красивой нации. Осознав наконец себя русской, она растерялась до того, что принялась выискивать недостатки в слугах, чьи лица, оказывается, глядели на нее с картин.

Недостатков было, на ее взгляд, тьма! А главное, она убедилась, что русские слуги, даже самые вышколенные, находят большое удовольствие в любое время бросить свою работу и на что-нибудь поглазеть – предпочтительнее на пьяного человека, который выделывал бы свои нелепые кудесы, ну а если нет пьяного, то сойдет для развлечения любая безделица, тем паче – такая забава, как катание с гор.

Да! В конце апреля – с гор! Лючии это все казалось непредставимым. Но вдруг снова ударил такой мороз, что лужи, во множестве покрывшие землю, сковало ледком, а сверху припорошило снегом, как если бы весна попятилась перед неуступчивой зимой. А Извольского раззадорили морозы, и он решил вернуться к зимним забавам. По слухам, в имении были отличные снеговые горы, но они уже растаяли. Тогда по приказу князя из досок устроили скат, который шел наклонно из первого этажа на откос, где стоял дом, и еще ниже, к самой реке. Этот скат с вечера обливали водой: всю ночь до Лючии долетала суета, голоса, шутливые крики дворовых, не знавших, то ли они работают, то ли забавляются. К утру лед сделался достаточно толстым: получилась отличная горка. В ход пошли маленькие детские саночки и даже деревянные лохани и шайки, и в них скольжение было столь стремительным, что, на взгляд Лючии, его можно было сравнить с полетом птицы.

Вот именно – на взгляд, потому что сама она до сих пор не решилась принять участие в этой затее и только, не отводя глаз, смотрела, как вылетают в окно и скрываются под обрывом катающиеся. Иногда кто-нибудь не соблюдал очереди, санки или то, что их заменяло, сталкивались, тела катающихся сбивались в клубок, раздавался счастливый визг, чудилось, удесятеренный эхом, но никто не расшибся, никто не сломал себе шеи, а некоторые, успевавшие особенно проворно добежать от обрыва к дому, скатились уже не меньше десятка раз. Среди них были самые здоровые, проворные парни – и князь.

Сейчас, раскрасневшегося, хохочущего, вывалянного в снегу, его с трудом можно было отличить от простолюдина, тем более что и одет он был кое-как, однако же Лючия заметила, что именно к нему льнут веселые девки, именно с ним норовят прокатиться в паре на санках или, примостившись на его нелепо задравшихся коленях, – в какой-нибудь лохани. И не потому, пожалуй, что искали барской ласки. Он был так красив! Самозабвенное веселье омолодило его, разгладило черты, несшие печать некоторой надменности. Смех его звучал столь заразительно, что редкий не смеялся в ответ. Все эти крепостные были примерно ровесниками князя; верно, догадалась вдруг Лючия, он вырос в их кругу, иначе откуда бы взялись в нем эти дружеские замашки и небрежная приветливость с крепостными. И сейчас все – и князь, и его слуги – враз вернулись в мир беззаботного детства, оттого и было веселье их таким искренним и захватывающим, что даже сторонняя наблюдательница, Лючия, иногда ловила себя на том, что тихонько смеется.

Кроме нее, не участвовали в забаве лишь самые пожилые обитатели дома: ключница, главный дворецкий да главный повар, но они, поглазев немного, поумилявшись на молодежь, разошлись по своим делам, а на галерейке, не рядом с Лючией, а в почтительном отдалении, осталась женщина, которая одна отравляла пока еще недолгое пребывание Лючии в этом суматошном, щедром, роскошном доме. Та самая Ульяна.

Лючия, вообще говоря, находила русских женщин очень красивыми и не понимала, почему все женщины в России, какого бы они ни были звания, кончая крестьянкою, сильно румянятся, надо или не надо, очевидно, полагая, что всем к лицу иметь красные щеки. Ульяна же никогда не румянилась. Нужды не было: Лючия в жизни не видела более яркого лица!

Впервые встретясь с ней, она была поражена, откуда в сердцевине России взялся этот чистый, южный тип: смуглое, словно подсвеченное изнутри лицо, небольшие, но прекрасные миндалевидные глаза – влажные, черные; губы, может быть, слишком маленькие, но четких, выразительных очертаний. Брови чудились ровненько наведенными сурьмою; смоляная, гладенькая головка… Ульяна куда больше походила на итальянку, чем сама Лючия, которая, первое дело, имела внешность настоящей золотоволосой венецианки, а главное, была все же русская по происхождению. И она могла только изумленно качать головой, вспоминая уничижительный отзыв Шишмарева об этой крепостной: и кривобокая-то она, и на лице черти горох молотили, и злонравна… Он или вовсе слепой, или оболгал Ульяну от злости, для усугубления своего рассказа. Из всего этого правдой было лишь то, что Ульяна российской дебелостью никак не отличалась, а маленькая рябинка на щеке – верно, и впрямь след оспы, – ничуть ее не портила, как не портит, а украшает женское лицо умело посаженная мушка. А что до ее нрава, то Ульяна была просто замкнутой, молчаливой. Но это не убавляло ее красоты, столь редкой среди бело-розовых, светловолосых русских, что она казалась мрачноватой и несколько зловещей.

Лючия знала, что природа щедро ее одарила. Не приходилось стесняться лица, глаз, волос, фигуры, игривого нрава, тонкого, насмешливого ума. Она и не стеснялась, щедро выставляя напоказ свои достоинства. Однако рядом с этой молчаливой белошвейкой она почему-то ощущала себя грубо размалеванной и неуклюжей. Ульяна была загадочна – вот оно, слово! Тайна крылась в ее недобрых бровях, под длинными ресницами, в уголках неулыбчивого маленького рта, который, как и темный взгляд, и все лицо ее, смягчался, лишь когда Ульяна смотрела на князя.

Вот и сейчас – всклокоченный князь Андрей в очередной раз воротился к началу горки, но не ринулся вниз, а вскинул голову и поглядел на галерею, где стояли поодаль друг от друга две женщины, – и ах, каким приветом, какою ласкою засияло в ответ на этот взгляд лицо Ульяны!

«Да она к нему неравнодушна! – вдруг поняла Лючия. – Точно, тот ребенок, о котором говорил Шишмарев, его сын!»

И она едва не села прямо на пол – так ослабели вдруг ноги, таким холодом прихватило плечи. С изумлением поняла Лючия, что это ревность ужалила ее в сердце: ревность к крепостной, влюбленной в ее венчанного мужа, – и, верно, любимой им, потому что никогда еще не видела Лючия лицо князя Андрея таким ласковым.

Она дорога ему! И сын их дорог! Может быть, в этом причина отчуждения, которую никак не могут преодолеть новобрачные – ни днем, ни ночью, кроме тех исступленных мгновений, когда они предавались любви, вцепляясь друг в друга, как два изголодавшихся зверя, а потом, в приступе непонятной стыдливости, откатывались друг от друга на разные края широченной кровати?

Злосчастное пари и последовавшее затем венчание перешли дорогу счастью Ульяны с князем. Да нет, это же мезальянс… А что, в России все бывает! Женился ведь их великий государь Петр на какой-то крепостной, солдатской девке, сделал ее своею царицею, ради нее законную жену заточил в монастырь… а кто теперь, кстати говоря, царствует в России, как не их дочь, прижитая еще вне брака? Может статься, и Лючия помешала князю Андрею со временем узаконить свои отношения с Ульяной и сделать их сына новым князем Извольским? Не потому ли Ульяна то и дело меряет соперницу этим испытующим, недобрым взором исподтишка? Ну что ж, им теперь недолго страдать в разлуке. До свершения шишмаревской мести осталась неделя, и если Лючия все же решится в этом участвовать, то князь Андрей сделается в обществе предметом таких насмешек, превратится в такого парию, что ему только крепостная жена будет под пару!

Почему-то при этой мысли настроение Лючии настолько испортилось, что она с трудом смогла изобразить приветливую улыбку, когда муж ее наконец-то удосужился поглядеть и на нее и спросил с принужденной вежливостью:

– А вы что же не катаетесь?.. – и как бы проглотил еще одно слово, не назвав ее ни Александрой, ни даже сударыней, ни, разумеется, Сашенькой.

То, что она не услышала сейчас из его уст этого чудного, ласкового имени, которое он шепнул только раз, в порыве исступленной страсти, почему-то сделало ее вовсе несчастной. Если бы князь сейчас отвернулся, она бы, верно, не сдержала навернувшихся слез, но пришлось просто-таки силой втянуть их обратно в глаза, потому что ее муж продолжал:

– А ведь, помнится мне, прежде нравились вам ледовые забавы. О прошлое Рождество, на балу у Осокиных, вот также катались с гор, так на вас угомону не было! – И он усмехнулся, о чем-то вспомнив с откровенным удовольствием.

Это было как раз то, чего больше всего боялась Лючия: сделать что-нибудь не так, как Александра, попасть впросак, вызвать подозрения. Мало ли их уже было, таких-то случаев! Вот, скажем, когда Лючия уселась за рукоделие. Да, вышиванием и шитьем разных красивых, изысканных вещиц вроде салфеток и наволочек на диванные подушки занимались барыни и в России, однако… однако шили русские вовсе не так! Они надевали наперсток на указательный палец, который вместе с большим употребляли для того, чтобы тянуть иглу к себе, а не от себя, как делали итальянки и, надо полагать, дамы прочих наций. Поймав раз или два изумленный взгляд горничной девки, а потом услыхав, как та говорила о «косорукой барыне», Лючия перестала заниматься рукоделием – пока не переймет привычек русских швей. А какой ужасный ляп подстерегал ее с этой привычкой русских беспрестанно креститься?!

Едва прибывши в России, она заметила, что жители этой страны, пришедши куда-нибудь и вступивши в комнату, прежде всего, ни говоря ни слова, ищут глазами некое изображение, которое непременно висит в каждом покое в углу.

Отыскав оное, они кладут перед ним три поклона, осеняя себя в то же время крестным знамением и произнося: «Господи помилуй!» или же: «Мир этому дому!» – и опять совершают крестное знамение, а только затем здороваются с хозяевами и ведут с ними беседу. Обыкновенно в углах изб, где бывала Лючия, висели какие-то темные, неприглядные доски, и, увидав в парадной зале княжеского дома великолепный портрет прекрасной дамы, окруженной ангелами и облаками, Лючия, едва вступив в дом Извольских, трижды поклонилась перед ней и сказала ритуальные слова. Ее счастье, что князь Андрей в первый вечер был одурманен, а дворня слишком взволнована его внезапной женитьбой, чтобы тут же покатиться со смеху. Однако, узнав через два или три дня, что она молилась, будто на икону, на портрет государыни Елизаветы Петровны, изображенной в виде Минервы, Лючия поняла, почему всякое ее появление вызывает у дворни какие-то тщательно подавляемые содрогания: бедняги с трудом сдерживали смех от ее оплошки!

Не смеялась только Ульяна: глядела недоверчиво, испытующе. Так же точно глядит сейчас и князь Андрей… Они что, трусихою ее числят?!

Когда задета струна тщеславия, унять ее возбужденное звучание очень трудно. Лючия споро пересчитала ступеньки, ведущие с галерейки, и вскочила на край горки, оттолкнув какую-то румяную красавицу. Чьи-то руки подсунули под нее шайку – Лючия плюхнулась в нее, и ноги ее тотчас нелепо задрались вверх, причем юбки оправлять было бесполезно, так что шерстяные синие чулки с белыми стрелками оказались выставлены на всеобщее обозрение. А потом чей-то озорной голос воскликнул:

– Эх, с ветерком, барыня! – и сильным толчком она была отправлена в этот стремительный и скользкий путь.

Ничего подобного она и вообразить не могла! Шай-ка вертелась вокруг своей оси, подскакивала, ширялась от одного края горки к другому… На счастье, обочь были укреплены перильца, не то Лючия сразу же вылетела бы с горы. Управлять этим безумным скольжением было невозможно, принять более удобное положение – тоже, оставалось лишь сдаться на милость скорости – и весьма болезненным ударам, когда шайка подскакивала на стыках досок. Их было довольно много, этих стыков, и всякий раз Лючия невольно исторгала короткий жалобный «ох», звучавший как-то чужестранно в свисте ветра и льда. Конечно, еe со зла запихнули в шайку. На санках было бы куда удобнее, ими можно управлять… как гондолою, мелькнула шалая мысль. И вдруг Лючию разобрал смех. Стоило представить, как она несется по этой горе… задрав ноги… в черной гондоле с затейливым свинцовым носом… а князь Андрей в роли баркайоло управляет, проворно отталкиваясь длинным веслом ото льда то слева, то справа…

Она летела, хохоча от восторга, и весь мир летел перед ее глазами!

Скольжение немного замедлилось, и Лючия чуть-чуть приноровилась к своему средству передвижения. Теперь она катилась, глядя прямо вперед, и заметила, что ее ждет резкий уклон, где снова разовьется огромная скорость.

В конце этого уклона стояла дощатая стенка: наверное, чтобы катающиеся не вылетали с обрыва на речной лед, который хоть и схватился заново, но непременно был бы проломлен тяжелым падением; да и руки-ноги переломать запросто, на скорости свалившись с крутого берега. А может быть, барьер был поставлен затем, чтобы катание завершалось крепким ударом в него, ставящим как бы огромный восклицательный знак в конце этой ошеломляющей забавы. Все бортики вдоль горки были облеплены ребятишками, изнывавшими от зависти, но Лючия не поверила себе, увидев крошечного карапуза, вскарабкавшегося на тот самый барьер, в который она не более чем через полминуты ударится с такой силой, что ребенок непременно свалится в обрыв!

Немыслимым усилием – у нее даже что-то болезненно напряглось внутри! – Лючия опрокинулась на бок, крепко зашибив локоть, однако из шайки вывалиться ей не удалось и скольжение замедлилось лишь отчасти.

И вдруг она увидела молодого мужика, со всех ног бегущего по берегу. Верно, он заметил мальчишку на опасном краю и спешил на помощь, однако Лючия в ужасе поняла, что сшибет ребенка прежде! И ничего, ничего нельзя было сделать, все свершалось стремительно, однако мысли ее тоже были стремительны… и в последнем, отчаянном усилии она вдруг поняла, что надо сделать: невероятным броском она сдвинула себя на какие-то вершки влево – достаточно для того, чтобы зацепиться за бортик.

Ее рвануло так, что руки едва не вывернулись из плеч, как на дыбе. Бортик вместе с повисшими на нем мальчишками рухнул, и по льду заскользила настоящая куча мала, в самом низу которой слабо постанывала Лючия.

Она немного опомнилась, лишь когда все врезались в барьер, а потом мальчишки с визгом и хохотом стащили шайку, чудилось, приросшую к нижней части тела Лючии. Ноги, однако, ее не держали, а уж сколько синяков будет на бедрах – и не счесть! Ах, если бы князь Андрей излечил их поцелуями!..

Внезапное, острое – и такое несвоевременное – желание отчасти вернуло ей силы. Лючия смогла даже оглядеться – и увидела, что мужик держит на руках дитя, а оно с любопытством глядит на измученную, растрепанную женщину ярко-голубыми глазами в длинных и нарядных черных ресницах.

Хвала святой Мадонне, мальчишка не пострадал! Лючия слабо улыбнулась мужику – тот кивнул, заулыбался в ответ, – и тут раздался голос, при звуке которого Лючия, только что кулем сидевшая на льду, вскочила на ноги как ни в чем не бывало:

– Эких дел вы натворили, сударыня! Всю забаву нам поломали, детей зашибли… Господи Иисусе, и Петрушка был здесь?!

В голосе князя послышался ужас, и Лючия невольно схватилась за сердце, увидав, с каким выражением всепоглощающей тревоги смотрит князь на синеглазого малыша.

Тут подскочила Ульяна, выхватила мальчика из рук державшего его мужика – у того сразу померкло, замкнулось лицо, он повернулся и пошел прочь, даже не подумав заступиться за Лючию, сказать, что если б не она…

А князь побелел от злости:

– Кабы не ваша трусость, сударыня, никто не пострадал бы. Ну, ударились бы слегка о барьер, зато детей не напугали бы. Да ежели я увижу на Петрушке хоть малый синяк…

«О Мадонна! Малый синяк! Да ежели б не мои синячищи и вывернутые руки, твой Петрушка сейчас валялся бы в обрыве с переломанными костями!» – обиженно подумала Лючия – да так и замерла на этой мысли.

«Твой Петрушка…» Это сын Ульяны – вон как вцепилась в него, и эти тяжелые, круто загнутые ресницы – точь-в-точь, как у нее. А глаза… голубые глаза… «Твой Петрушка!»

Ревность – это петля, которая вдруг захлестывает горло, отнимает разум, не дает дышать…

– Надо полагать, le votre naturel [37]? – презрительно бросила Лючия и тут же взмолилась небесам, чтобы князь не понял.

Но он понял, и Улька поняла – если не сами слова, то выражение, с каким они были произнесены. Эти двое переглянулись, потом князь воззрился на Лючию и сказал – тихо, убийственно тихо и равнодушно:

– Да ведь вы дура, сударыня! – и пошел наверх, в гору, к дому, забрав малыша у матери и поддерживая ее свободной рукой.

13

Борода старосты Митрофана

Все это кончилось тем, что Лючия теперь спала одна в своей роскошной постели и ненавидела князя за то, что он столь откровенно ее презрел. А еще больше ненавидела себя, потому что томилась по нему, и этот плотский голод не шел ни в какое сравнение ни с чем, что она испытывала раньше.

Ей и не снилось, что можно всецело, душой, телом и помыслами, отдаваться мужчине, как она отдавалась князю Андрею, так самозабвенно принадлежать ему… И он тогда принадлежал ей всем существом своим, она знала, сердцем чуяла это! И вот его страсть минула. Почему? Чего он устыдился, чем был оскорблен, испуган, озадачен? Лючия терялась в догадках. Князь Андрей ведь не может знать о замыслах Шишмарева, он женился на всю жизнь, сейчас у них с Александрою должен быть медовый месяц, а он… Или чует какой-то подвох, необъяснимый, но тревожный? Или пробудились запоздалые угрызения совести, сожаления о содеянном? Рад бы теперь вернуть все назад, да не вернешь!

Нет. Он, конечно, был счастлив в ее объятиях, да Улька воспользовалась минутной отчужденностью, оплела своими сетями… Конечно, это она! Ведьма!

Лючия, даже не видя, ощущала всюду ее присутствие, ее неотступный взгляд. Ульяна смотрела так испытующе, словно в душу Лючии надеялась заглянуть… в душу Александре, точнее сказать. Чего она там искала? Лючия извелась, пытаясь дознаться. Эти взгляды любовницы мужа и его холодность делали ее жизнь в Извольском просто-таки невыносимой. Вдобавок она ничем не была занята и порою отчаянно скучала. Только от скуки она и затесалась как-то раз в историю, которая положила конец ее последним надеждам на счастье в этом доме.

Как-то раз, когда Лючия уныло бродила из комнаты в комнату, ища хоть какого-то занятия и с ревнивой завистью поглядывая на античный сюжет «Юпитер и Семела», где черты Семелы были явно списаны с Ульянина точеного лица, среди лакеев, стоявших недвижными рядами у стен, вдруг произошло некое замешательство и движение, а потом, откуда ни возьмись, словно бы из самой стены, вывалился человек весьма почтенного вида, с окладистой седой бородою, и бросился в ножки Лючии с воплем:

– Не вели, барыня, казнить – дозволь слово молвить!

Эта перенятая у татарских завоевателей привычка русских чуть что брякаться на колени немало смущала Лючию. Она знала только коленопреклонение при объяснениях в любви и до сих пор смущалась, вспоминая, как отшатнулась от какого-то мужика, бухнувшегося ей в ноги в присутствии князя Андрея, возомнив, что сейчас непременно произойдет дуэль между ее мужем – и каким-то безрассудным поклонником. С тех пор она несколько привыкла к русским обычаям, а все равно – вид челобитчика смутил ее отчаянно!

– Сударь, встаньте! – воскликнула она в замешательстве, и это было хорошее начало: лакеи едва в обморок не попадали – все, разом.

– Встань, тебе говорят! – в ужасе от своей обмолвки закричала Лючия – и в который раз убедилась, что угрозу, а не ласку русский человек понимает лучше всего.

Мужик разогнулся, но с колен все же не вставал. Махнув рукой, Лючия сказала устало:

– Говори, чего надобно.

– Барыня, – простонал мужик, – умолите князюшку за ради Христа, за ради боженьки, – он едва сдерживал рыдания, – умолите его меня на конюшне выдрать!

Лючия тупо моргнула, потом, решив, что ослышалась, оборотилась к зрителям. Однако лица лакеев были серьезны.

– Да ты в уме? – осторожно спросила она. – Как же это можно?

– Розгами, барыня! – заломил руки мужик. – Вымоченными! Сам срежу, сам вымочу! А не то – батогами! Да я и кнут стерплю со свинчаткою! Умолите князюшку!

Челобитчик снова сделал явное движение удариться лбом об пол, однако Лючия так грозно сдвинула брови, что он не осмелился и только пополз к ней на коленях.

Лючия отпрянула. Снова оглянулась. Лица лакеев вполне серьезны и озабочены. Нет, никто над ней не смеется, это не шутка, нарочно перед нею разыгранная. Вон у одного из лакеев, того самого молодого мужика, который был тогда на берегу с Петрушкою, даже слезы на глазах блеснули.

И тут Лючию осенило – конечно, конечно, она права: это сумасшедший! Русские любят юродивых – наверное, это местный дурачок. Ей сразу стало легче.

– Встань, голубчик, – сказала она ласково. – Конечно, конечно, я скажу князю, он тебя и розгами выдерет, и батогами, и кнутом со свинчаткою. А ты пока ступай, ступай с богом. Поспи да успокойся, от души и отойдет.

Это у нее здорово получилось, нельзя не признать. Со всеми русскими интонациями и ужимками, придраться не к чему! И Лючия, в восторге от того, как удачно сыграла роль доброй русской барыни, была немало обескуражена, когда мужик снова бахнул головою об пол и залился горючими слезами. Оторопь ее еще усилилась, когда один из лакеев, тот самый, знакомый, повалился рядом с мужиком! Он, правда, зашиб свой лоб только единожды, после чего пламенно воззвал:

– Сударыня-княгиня, дозвольте слово молвить, за ради Христа, за ради боженьки!

«И этот туда же! Они что, другой мольбы не знают?!»

– Валяй! – устало махнула рукой Лючия – и похолодела, сообразив, что слово какое-то не то. Но, очевидно, ее обмолвка была принята за «дозволяю», потому что молодой лакей дрожащим голосом проговорил:

– Государыня-княгиня, будьте родимой матерью, умолите князя, не отдайте старика на позор! Это отец мой…

Лючия устало прикрыла глаза, отказываясь что-то понять. С этими русскими недолго и спятить! Просить избить отца! Нет, но надо же все-таки разобраться, чего им всем надо. Они хотят, чтобы Лючия была им всем матерью – значит, нужно разговаривать с ними терпеливо, как с детьми.

Она снова поглядела на лакея:

– Скажи, друг мой, свое имя.

– Северьяном кличут, – ответствовал тот.

– Скажи, друг мой Северьян, от чего отец твой заступничества просит?

– Да разве вы не слыхали, барыня? От княжеской воли!

Лючия стиснула зубы, и следующие слова вышли неразборчиво:

– Ежели хочешь чего-то добиться, не мели языком попусту, а отвечай толком: в чем дело?!

Изумление надолго застыло на лице Северьяна: верно, ему было диковинно, что молодая княгиня знать не знает о том, что творится в имении. Лючия едва сдержала крепкое итальянское ругательство. И Северьян, очевидно, поняв по ее лицу, что далее солому жевать опасно, наконец-то заговорил:

– Батюшка мой – староста. Оброк собрать-то собрал, да… – Северьян жгуче покраснел от стыда: – Потратил, вишь ты! Думал, отдаст втихаря потом, а от барина нашего ничего не укроется! Углядел вину и виновника недолго искал. Определил наказание… Да лучше бы и впрямь выдрал старика прилюдно, лучше бы к оброку еще штрафу добавил, только бы не терпеть такого бесчестья! – горячо выкрикнул Северьян.

«Санта Мадонна, – подумала Лючия в ужасе. – Что же мог такого нечеловеческого выдумать князь Андрей?! Он же настоящий добряк – другого названия дать ему не умею! Речь идет о бесчестии… А, вот оно! Позорный столб, конечно! – Она похолодела от этой догадки. – Да… хуже не придумаешь.»

– Не могу поверить, чтобы князь решился на такое жестокосердие, – проговорила она. – Почтенного, пожилого человека…

– Ох, борода моя! – заблажил снова старик. – Куда ж мне, голощекому? Разве что в прорубь идти топиться?

– За ради Христа, за ради боженьки! – воззвала Лючия мученически заведя глаза. – При чем тут твоя борода?!

– Так ведь барин велел обрить мне бороду! – вскричал проворовавшийся староста. – Мыслимо ли стерпеть такой позор?!

Она бы, наверное, засмеялась, да не было сил: только и могла, что вытаращиться на этих двоих, коленопреклоненных, и унимать дрожь ярости.

Бороду, значит, обрить? И взамен старик готов выдержать порку – или даже утопиться? Н-ну… они что, за дурочку ее здесь принимают?!

И вдруг произошло нечто странное: Северьян с отцом, так и евшие Лючию глазами, побелели впрозелень и вскочили на ноги столь проворно, как если бы их кто-то с силой вздернул за воротники.

– Что это вы здесь делаете, а? – раздался за спиной Лючии голос, от которого у нее мурашки пошли по коже. – Жаловаться на меня пришли?

Это был голос князя, и он не предвещал ничего хорошего…

***

Лючия обернулась – и у нее поджилки затряслись: впору самой рухнуть ниц подобно Северьяну и старосте, которые – и когда только успели?! – уже стучали лбами в пол. Но она ни за что не могла позволить, чтобы этот новый, свирепый князь Андрей взял над ней верх и заметил ее испуг, а потому обрушилась на него первой:

– Это я их позвала! И вам не к лицу пенять мне за это!

– Это еще почему? – усмехнулся Извольский.

– Потому, что вы… вы жестоки! – выкрикнула Лючия. – Вам ведь наплевать на то, что чувствуют люди! Вы желаете соблюсти внешние приличия – как их понимаете. Вы остаетесь чисты и праведны, а что происходит с людьми?!

Она в жизни, кажется, не видела глаз, столь широко распахнутых, как у князя Андрея. Наверное, с точки зрения барина, безраздельно властного в жизни и смерти своих людей (и предки его были властны над их предками, и потомки – будут властны над потомками!), она порола страшную чушь, но Лючия говорила отнюдь не о Северьяне и его отце, которые, вжимаясь в стену, пытались сделаться как можно незаметнее и не чаяли добраться до двери. Лючия кричала о себе, о своей обиде, а потому было не удивительно, что между нею и князем Андреем, чудилось, звенел металл и пролетали искры, как если бы она яростно нападала – а он ловко оборонялся.

Лючия даже толком не понимала, что говорит. Годились любые слова, чтобы скрыть за ними главное: вдруг прорвавшуюся тоску по нему. Воспоминания об их первой ночи так ее истомили, что лишили разума. Да, он мало что помнил, оттого потом прикасался к ней робко, недоверчиво, словно боясь, что молодая жена оттолкнет его – как и положено невинной девице, обманом угодившей на брачное ложе. Но Лючия-то помнила, все помнила!

…И его запрокинутую голову – глаза крепко зажмурены, темные полукружья вдруг пролегли под ними, губы сжаты так крепко, словно он с трудом удерживает стон – а этот стон рвется, рвется, блаженство и страдание враз… И как она целовала эти губы, и напряженную шею, на которой неистовствовала синяя жилка… сердца их бились в лад, прижатые друг к другу так крепко, что и ветру меж ними нельзя было венути…

«Да что же это?» – Лючия смятенно стиснула руки, едва сдерживая слезы. Какие чужие глаза у него. Он ничего не понимает. Он зол, что жена – эта свалившаяся ему на голову, немилая жена! – вдруг развоевалась и оказалась не только дурой, но и сварливой бабой!

Ну что ему сказать? Как объяснить эту тягу к нему? Как объяснить… Лючия была прекрасно образована, и когда тот образ жизни, который она вела в Венеции, утомлял ее, она могла найти успокоение в стихах, и музыке, и красоте заката над морем, и почтительном созерцании Тициановых полотен – могла если не успокоиться, то забыться. Но как сказать ему, что теперь лишь в его объятиях жизнь обретает смысл?! Невозможно, невозможно признаться ему. И еще труднее смириться с этим самой.

Между тем староста с сыном уже почти достигли спасительной двери и начали в нее потихоньку просачиваться, однако вдруг оказались втолкнутыми обратно как бы мощным потоком, которым оказалась Ульяна, со всех ног ворвавшаяся в комнату с криком:

– Дядя Митрофан! Барин тебя простил! Простил! Оброк отдать – да и ладно! Ой…

«Ой» относилось к князю, на лице которого вспыхнула усмешка.

– Простите великодушно, ваше сиятельство, князюшка. Я не думала, не знала… – пролепетала Ульяна, а глаза, ее перепуганные глаза, устремленные на Извольского, налились счастливыми слезами. – Вы небось им сказали, да?

– Пока не успел, – ласково, так ласково, как он говорил только с Ульяною, ответил князь Андрей. – А теперь скажу. Ну что, дядя Митрофан, что, Северьян, – благодарите свою заступницу!

Оба взглянули на Лючию, но тут же отвели, нет, вернее будет сказать – отдернули взгляды под повелительным окликом князя:

– Ульяну благодарите! Когда б не она – ходить бы тебе, дядя Митрофан, голобородым!

И князь, хлопнув себя по коленям, радостно захохотал, сам чувствуя явное облегчение оттого, что не свершилось позорное наказание.

Смеялся сквозь слезы и староста, и Улька хохотала-заливалась. Откуда ни возьмись, как всегда, появился Петрушка и, внимательно оглядев развеселившихся взрослых, решил присоединить свой серебристый голосок к общему хохоту.

И только двое не приняли участия в общем удовольствии. Северьян с испуганным, как бы прибитым выражением глядел на Лючию, а она… ей почему-то было холодно, до того холодно, что даже щеки озябли, и она потерла их безотчетным, нервным движением.

«А я как же? – хотелось крикнуть ей. – Я ведь тоже просила за Митрофана!»

Да. Вот именно. И выставила себя невероятной дурой, обвиняя князя в том, чего он и не собирался совершать. Нет, собирался… пока Ульяна не отговорила.

Ульяна! Опять она!

Лючия скрипнула зубами, чтобы не дать пролиться слезам, которые уже дрожали совсем близко, близко. И, верно, Северьян что-то такое прочел в ее лице, потому что вдруг просто-таки перекосился от жалости и даже рот открыл, намереваясь что-то сказать, может быть, заступиться за Лючию, но… но, как и там, на берегу, не осмелился, конечно: всего-то и выдавил несколько старательных «ха-ха». Но глаза его, полные сочувствия, не отрывались от Лючии: может быть, он один сейчас понимал, почему она вдруг резко повернулась и быстро пошла, почти побежала прочь.

– Сударыня!

Голос князя Андрея как бы схватил ее за плечо, и она обернулась – с такой готовностью, так радостно обернулась! Но глаза его были как две льдинки. И голос – снова чужой, холодный:

– Сударыня, позвольте спросить – вы почему еще не одеты? Или забыли, что нынче мы должны быть на праздничном ужине у графа Лямина? Времени у вас не столь много!

Господи! Лючия даже ахнула тихонько: и впрямь забыла! Об этом бале она знала не только от мужа: о том же предупреждал и Шишмарев. Ведь сегодня истекли десять дней, как их с Андреем повенчали. По условиям все того же пари, он должен прилюдно объявиться на бальном сборище у Лямина, представить Александру Казаринову своей женою, как бы повиниться перед обществом… Но, по замыслу Шишмарева, бал должен был вылиться в грандиозный позор князя Извольского: открылось бы, что он женился вовсе не на высокородной и невинной княжне, а на заезжей авантюристке. Шишмарев обещал тотчас после разоблачения вручить Лючии сумму в несколько сотен тысяч рублей и дать ей карету и свиту немедля ехать в Москву или Петербург – куда она пожелает. Но до последней минуты, мучась мыслями о бале, Лючия еще не могла толком решить, как ей быть: подыграть Шишмареву – или до конца пройти путь, на который она ступила, предав свою сестру в руки Чезаре. Сомнения раздирали ее беспрестанно, просто удивительно, что она вдруг начисто забыла о бале, о том, что надо готовиться к нему, одеваться, причесываться – и теперь стоит остолбенелая, растерянная, не зная, за что схватиться, куда бежать.

– Забыла, – прошептала она виновато. – Ну совсем забыла!

– Так не стойте столбом, – подхлестнул ее голос князя – такой равнодушный голос! – Подите займитесь своим туалетом. Ульяна, помоги барыне одеться.

И это было последней каплей. Ударь он сейчас Лючию по лицу – и то не оскорбил бы ее сильнее.

– Нет! – выкрикнула она так пронзительно, что даже вздрогнула от звука своего голоса. – Нет! Мне ее не надобно! Пусть она лучше вас одевает – или раздевает, это уж как угодно!

И, шумя юбкой, ринулась прочь так поспешно, как только могла, чтобы не дать Андрею возможности снова бросить ей в лицо: «Да ведь вы дура, суда рыня!»

Ну что ж, дура так дура! Она и сама об этом знала.

14

Еще одна переправа

И только теперь, только здесь, в России, родившаяся и выросшая в Италии Лючия поняла всю сладость предвкушения мести.

Остаться здесь смиренной женушкой при князе, который открыто отдает предпочтение своей любовнице? Да никогда в жизни! Ничего, на свете есть немало мужчин, и князя Андрея хватил бы удар, узнай он, сколько их раздвигало ноги его невинной княжне, залившей брачную постель таким количеством крови, что хватило бы на нескольких девственниц. У Лючии начинались судороги от злорадного хохота, когда она вспоминала, как искала кухню в свою первую брачную ночь. О, она скажет это Извольскому, с наслаждением бросит это ему в лицо. Шишмарев и вообразить не в силах, какую, оказывается, изощренную месть он приготовил князю. Если обманутого и пожалел бы кто, то уж после истории со свиной кровью князь Андрей сделается истинным посмешищем. На нем живого места не останется от колких взглядов и словечек. Да его просто-таки распнут издевками! Лючия снова затряслась в нервическом припадке злобного веселья, и домашний парикмахер Ванечка жалобно застонал:

– Да барыня же! Да бога ради! Мочи нет, ну никак с вами не сладить!

– Ну что ты там накручиваешь? – буркнула Лючия, недовольно глядя в зеркало. – Зачем эти букли? Забери волосы все наверх, вот так, и собери лентою. Пусть локоны свободно развеваются. Они и без того красивы. – И она умело изобразила прическу, которую хотела бы увидеть на своей голове, зная, что такие локоны идут ей бесподобно. Ей хотелось, чтобы князь Андрей перед их вечной разлукою убедился, как она неотразима, и остался с разбитым сердцем.

Впрочем, пока что сердце заболело у самой Лючии, и она не сразу заметила, как вытянулось и без того длинное, веснушчатое лицо Ванечки, отраженное в зеркале.

– Спаси Христос, барыня! – воскликнул он громким шепотом. – Просите сами чего не зная. Это ж любимая прическа государыни Елизаветы Петровны. И ни одна дама во всей империи не смеет причесываться так, как она!

Лючия завела глаза. Она уже была наслышана про немыслимую ревность Елизаветы к красивым женщинам. Всего лишь год назад на Васильевском острове в Петербурге были публично пороты кнутом и заклеймены «с урезанием языка» две красивейшие и знатнейшие дамы России: Наталья Федоровна Лопухина и Анна Гавриловна Бестужева-Рюмина. Во всеуслышание их обвиняли в сочувствии Брауншвейгской фамилии и свергнутому императору Иоанну Антоновичу, хотя всем было доподлинно известно, что дело состряпали французы, желавшие устранения канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, чьей невесткою была Анна Гавриловна. Ну а Наталья Федоровна Лопухина, шептали злые языки, пострадала более всего из-за того, что была слишком уж красива, а оттого люто ненавидима императрицею… И по лицу Ванечки было видно, что он скорее руку себе даст отрубить, чем соорудит на голове барыни то, что может помешать этой голове крепко держаться на плечах.

– Ну хорошо, – со вздохом согласилась Лючия. – Причеши меня как хочешь, но оставь побольше локонов свободными. Да поскорее, князь и без того гневается.

Надо полагать, он и правда гневался: ведь прошло уже три часа, как Лючия начала одеваться, и, видит бог, она делала все, что в ее силах, чтобы затянуть этот процесс. Шишмаревская месть князя еще ждет. Ее – уже начала осуществляться.

Выбор нарядов у нее был не больно-то богат: все, что успела пошить за неделю под руководством Ульяны целиком засаженная за работу девичья. Немалый багаж Лючии Фессалоне уехал в Италию вместе с Александрой Казариновой. У Александры Казариновой, как известно, вещей при себе было мало, да и все эти давно вышедшие из моды, чрезмерно скромные вещи Лючия надела бы только в том случае, если бы отправлялась не на бал, а на вечное заточение в монастырь. Однако у нее уже появилось три или четыре платья: зеленое (ее любимый цвет!), лиловое, нежно-розовое и ярко-алое, шитое золотой нитью и задрапированное золотым кружевом, не венецианским, понятно, однако совсем даже недурным. Его-то она и выбрала для сегодняшнего дебюта. Никаких пастельных тонов, приличествующих юной новобрачной! Она уничтожит, раздавит князя Андрея – его кровь будет менее заметна на ее роскошном алом платье! И никаких невинных жемчугов. Бриллианты, рубины, побольше массивного золота из ларца с фамильными украшениями княгинь Извольских. Если потребуют обстоятельства, Лючия гордо сорвет их с себя на балу и эффектно разбросает под ноги любопытной толпе. Если же придется отбывать в спешке, она охотно возьмет эти милые сувениры на память о своем недолгом замужестве и о тех нескольких ночах, когда она наслаждалась князем. Впрочем, об этих ночах ей не нужно никаких воспоминаний, она их и так не забудет…

Лючия подавила вздох и даже нашла в себе силы улыбнуться Ванечке, который только что уложил последний локон и сейчас, держа гребень на отлете, оглядывал прическу княгини с видом Тициана, только что дописавшего последний локон своей Венеры.

– Красиво! – благосклонно кивнула Лючия. – Прелестно!

Пусть хоть кто-то вспомнит ее добром за доброе слово. Ну… пора!

***

– Придется рискнуть, сударыня, – сказал князь Андрей, склонившись к окошку кареты, и Лючия невольно встрепенулась: за час или даже больше сумасшедшей скачки Извольский первый раз обратился к ней.

Она опустила стекло и высунулась, испытав чуть ли не боль от его отчужденного взгляда. Ну почему он не замечает, как сверкает золото ее волос в обрамлении седого лисьего меха, как разрумянились щеки, как призывно розовеют чуть приоткрытые губы! Почему он не смотрит ей в глаза? Если только взглянет… может быть, все изменится? За это время Лючия успела оценить удобства парадной кареты, всей в позолоте и эмали, с золотыми кистями и восемью слюдяными окошечками. Зачем им куда-то ехать? Если бы он только захотел… они могли бы остаться в этой карете и любить друг друга на ее бархатных диванчиках и подушках, согреваясь жаром тел своих, а все четверо гайдуков, которые сопровождали карету, с серебряными бляхами на чепраках, и скороход, бежавший впереди и несший на жезле серебряный герб Извольских, – все они охраняли бы своих господ, и время любви летело бы, словно голубь, без забот, без мыслей…

Это была блаженная вспышка слабости, но она тотчас же угасла, и Лючия прокляла себя за нее. Князь по-прежнему глядел мимо, говорил холодно:

– Когда б вы не оказались столько забывчивы, сударыня, нам не пришлось бы таково спешить. Теперь мы опаздываем и пойдем с вами пешком через лед, а карета двинется в объезд, по мосту.

– Через лед? – содрогнулась Лючия, вспомнив некую достопамятную переправу. – Но как?..

– Лед еще крепок, новым морозам благодаря. А дом Лямина – вон, на том берегу, едва ли в ста шагах. – Он махнул на великолепное, ярко освещенное здание, сиявшее на противоположном берегу манящим видением. Кажется, и впрямь рукой подать, и верно, что морозы эти дни стояли подлинно январские, лед должен быть крепок, а все-таки – какая надобность в такой спешке? Что произойдет, если они явятся на бал, даже опоздавши на час? Зачем подвергать себя риску и ненужным мучениям?

И вдруг Лючию осенило: пари! Да, конечно же, вся причина в треклятом пари. Видимо, по его условиям князь Андрей должен явиться к определенному времени с молодой супругою. Так сказать, предъявить ее обществу в урочный час. Что же, Шишмарев не перенесет опоздания? Тьфу, как все это мелко, гнусно: рисковать жизнью своей и соблазненной им невинной девушки (Лючия с легкостью забыла о своих проделках в первую брачную ночь, ну а князь-то о них вовсе не знал, и поэтому речь с полным правом могла идти о порушенной невинности), для того, чтобы во всеуслышанье похвастаться женой, словно охотничьим трофеем! Ну хорошо, она доставит ему эту возможность. Только еще вопрос, кто будет наслаждаться!

И, не говоря более ни слова, Лючия так резко толкнула дверцу кареты, что княжий конь испуганно заиграл, отпрянул и едва не сбросил седока. И это, и неприкрытое изумление князя ее безропотностью доставило Лючии мстительное удовольствие. Скрывая усмешку, она побежала к реке, слыша, как люди в один голос умоляют князя не рисковать или хотя бы позволить им идти с ними, нести факелы.

Конечно, это было бы безопасней, да и шествие по черному льду с пылающими факелами было бы захватывающим, ошеломляющим зрелищем и могло бы несколько примирить Лючию с неприятным путем по реке, однако князь, разумеется, не согласился и только велел ждать, пока господа не перейдут реку. А когда он помашет факелом с другого берега, в знак того, что все кончилось благополучно, карете надлежало продолжать путь. И, конечно, никто не осмелился перечить, никто не остановил эту дурацкую затею! Почему, в таком случае, было не ехать вообще всем вместе?!

Впрочем, едва ступив на лед, Лючия поняла, почему. Конечно, тяжелая карета тут же ухнула бы в воду. Даже и всадник провалился бы немедленно, ну а двое пеших… двое пеших потихонечку шли.

Свет факела плясал в черных, словно бы стеклянных, острых наростах, нагроможденных льдин. Тащить на себе валенки, надетые поверх легких туфелек, было тяжко, и Лючия шаркала по льду, как столетняя старуха, с каждым шагом все пуще проклиная князя с его трусостью перед Шишмаревым, Шишмарева с его жадностью, Наяду Шишмареву-Лихачеву с ее мстительностью, Александру с ее беспечностью, Чезаре с его неутомимой пронырливостью, Лоренцо Анджольери с его неумолимостью, Бартоломео Фессалоне с его лживостью… Возможно, этим логическим путем она дошла бы до прародительницы Евы с ее любознательностью, однако споткнулась так, что едва не рухнула лицом на острый торос, и удержалась только чудом. С этого момента все ее проклятия были адресованы только Извольскому.

Князь не подал ей руки, потому что, кроме факела, у него была трость, которой он пробовал дорогу, однако, как ни был он занят, Лючия чувствовала, что он исподтишка наблюдает за ней. Сначала казалось, князь следит за каждым ее движением, готовый сразу прийти на помощь, однако уже который раз она едва не упала, а он и движения не сделал в ее сторону. Более того! С трудом удержавшись на ногах, она услышала еле уловимый вздох разочарования. И Лючии не почудилось, нет! Князь был огорчен, что она не упала! Да ведь и выбирал он такую дорогу, чтобы самому идти по ровному, а жене – ковылять по ледяным надолбам.

Ничего себе! Он что, решил таким образом рассчитаться с ней за гневные вспышки? За пренебрежение к матери его сына? Лючия немало наслышана была о мужьях, которые запросто сживали со свету немилых жен. В России, где еще не канули в прошлое теремные нравы, мужчины оставались почти безнаказанными. Ей вспомнились московские сплетни про арапа Ибрагима Ганнибала, любимца Петра Великого. Сей арап, женатый волею царя на прекрасной дочери одного из родовитейших дворян, по буйству варварской крови своей столь дурно обходился с женою, что она не раз помышляла руки на себя наложить. Желая развестись с нею, он обманом постриг ее в монастырь, заточил в келью, где несчастную едва не уморили с голоду… А что, если князь Андрей уже развязал подобные военные действия в отношении своей жены? Что, если… от быстрой и трудной ходьбы Лючия разгорячилась, но сейчас ее вдруг бросило в холод: что, если он нарочно завел ее на реку в надежде загубить? И не торную дорогу выбирает он, тыча в лед своею тростью, а, напротив, ищет промоину, куда бы мог удобно столкнуть навязанную ему жену?

Ноги сами начали заплетаться и уводить Лючию в сторону от мужа. А мысли, страшные мысли все бились в голове: он сунет ее в прорубь, как Лоренцо Анджольери хотел сунуть головой в канал, – и баста, нет больше Александры Казариновой, несчастье отняло, разлучило молодых супругов! Извольский выигрывает пари и одним махом избавляется от обузы. Можно продолжать жить во грехе с Ульяною, можно искать другую невесту, которая больше придется по сердцу, чем Александра, к которой даже плоть его уже не влеклась… И снова воспоминание об их первой ночи ударило Лючию в самое сердце с такой силой, что у нее даже ноги подогнулись. Она качнулась, тяжело оступилась, тут же под ногами у нее затрещал, разошелся лед… она нелепо взмахнула руками – и ухнула в ледяную бездну.

***

Она непременно закричала бы, да от холодной воды, охватившей тело сразу до самой груди, дыханье сперло. Лючия безотчетно схватилась за что-то – это оказались края промоины, однако они захрустели, затрещали под ее пальцами, и она ослабила нажим, тем более что первый приступ ужаса рассеялся, и Лючия обнаружила, что больше не погружается в воду, а стоит на твердом песчаном дне.

Только теперь она решилась вздохнуть – но снова замерла, услышав крик князя Андрея:

– Александра! Где вы, Александра? Отвечайте же!

Пальцы Лючии ощущали, как ходит ходуном лед под его быстрыми шагами. Он шел к ней – и паника охватила Лючию с новой силой. Полдела сделано судьбой – она уже в проруби. Теперь князю Андрею достаточно приблизиться, покрепче огреть ее тростью по голове… Единственное спасение – затаиться, промолчать. Может быть, он не найдет ее. Может быть, решит, что она потонула без его помощи. Может быть, ей удастся спастись… Мысли бились в голове, жгли разум и сердце; отчаяние и страх Лючии были таковы, что она почти не чувствовала холода, и только зубы безотчетно, как бы сами собой выбивали дрожь.

– Александра! – позвал князь Андрей совсем близко. – Господи боже, Александра!

Лед затрясся, затрещал – Лючия ощутила это даже не руками, а всем существом своим, – и вдруг, против воли, закричала диким голосом:

– Прорубь, прорубь!

– Что же, что прорубь, – ворчливо ответил князь Андрей, мгновенно успокоившись. – Прорубь, так обойдите ее, да глядите, осторожно!

И он приближался, приближался!

Надо было молчать, но она не смогла – и снова вскрикнула, вне себя от страха, но уже не за себя, а за него:

– Не подходите! Провалитесь!

Темный силуэт возник на фоне чуть более светлого неба – это был князь Андрей. Ахнув, он опустился плашмя на лед и проворно подполз к Лючии, схватил ее за плечи:

– Проклятье! Держитесь, держитесь за меня!

Лючию не надо было приглашать: она вцепилась в полушубок князя с такой силой, что пальцы свело судорогой. Век бы их не расцеплять, век бы ощущать на своем застывшем лице его запыхавшееся дыхание, слышать взволнованный шепот:

– Черт побери! Господи помилуй! Вы живы, слава богу! Ах я, проклятый дурак! Держитесь, держитесь крепче.

Лючия прерывисто вздохнула – холод отнимал дыхание – и с трудом проговорила:

– Н-ни-чего… н-не трев-вожьтесь… я стою на дне.

Горячие губы, бывшие так близко к ее онемелым губам, резко отстранились, голос зазвучал спокойно, почти буднично:

– Стоите? Вот и великолепно, сударыня. Я сейчас дам сигнал своим людям – они помогут мне вас вытащить.

И встал на колени, резко взмахнул факелом – один раз, и другой, и третий: знак опасности.

С берега послышались встревоженные голоса, которые становились все громче.

– Сюда, сюда! – крикнул князь, размахивая факелом.

«Вот сейчас набегут всем скопом – и точно меня утопят», – мрачно подумала Лючия, однако не шевельнулась, не сделала никакой попытки спастись. Сильнее усталости, сильнее холода, сильнее страха была тоска, сковавшая ее сердце, когда губы князя отдалились от ее лица, а голос стал по-всегдашнему равнодушным и чужим.

15

О пользе внезапных возвращений

Разумеется, о продолжении пути не было и речи. Мокрую, как мышь, Лючию отнесли на руках на берег, запихали в карету. Гайдуки взлетели верхами, кучер разбойничьи засвистал – лошади с места пошли рысью, Лючию с силой зашвыряло по диванчику, и до нее долетел голос князя:

– Кто-нибудь – скачите вперед! Горячую ванну княгине! Водкой растереть! Скорее!

Лючия высунулась – ветер хлестнул в лицо – и не поверила глазам, увидав на берегу удаляющуюся фигуру, прощально размахивающую факелом.

Porca Madonna! Он остался. Он остался – чтобы продолжать путь через реку, чтобы явиться-таки на бал!

О, проклятье, проклятье всем мужчинам, их коварству!.. Не единожды с тех пор, как живет на земле род людской, срывался этот вопль с женских уст, но, наверное, ни разу он не был исполнен такой горечи и возмущения!

О, как она была права! Как все угадала! Лючия в гневе заломила руки. Конечно, при чем тут пунктуальность князя? Пунктуальность русского – чушь, чушь какая! Да он нарочно заманил ее на лед. Он и впрямь подталкивал ее к торосам и опасным промоинам в надежде, что она провалится в воду, а нет, так хоть ногу подвернет или сломает. По его все и вышло. Князь хотел, чтобы у него была приличная причина не являться на бале с молодой женой. Почему? Стыдился ее? Опасался, как она воспримет осуждающее лю бопытство собравшихся? Или боялся, что она узнает: Александра Казаринова, родовитая княжна, была всего лишь ставкой в азартной игре, и эта ставка выиграла?

Всякая причина была по-своему извинительна, но не всякая заслуживала прощения. Князь не считался со своей женой, она для него не существовала! Лючия обхватила себя за плечи – озноб бил все сильнее, – да так и обмерла. Все не то, не так! Напротив – он слишком с ней считается! Он боялся ее присутствия на балу. Откроется их венчание, для тайны коего одна причина – любовь, а тут обиженная супруга и закричит, мол, муж вовсе меня не любит, у него открытые шашни с крепостной полюбовницей! Конечно, в железо князя за сие не закуют, а все-таки для человека, который столь блюдет свою пресловутую честь, это урон большой. И, возможно, при сем признании условия пари не будут считаться исполненными. А уж сколько веселья доставлено будет Наяде Шишмаревой-Лихачевой, когда она узнает, что князь у нее, продав собачью свору, собственного сына выкупал… О, конечно, Извольский готов на все, чтобы жена не оказалась на балу – но под благовидным, приличным предлогом.

Черта с два! Лючия в ярости ударила кулаком в бархатное сиденье. Еще один мужчина, который хочет вылепить ее жизнь и смерть по своей воле? Фессалоне, потом Лоренцо Анджольери, Чезаре с его гнусавым голосом – теперь этот русский медведь? А вот не будет этого! Не будет!

Она вцепилась в ворот платья спереди и дернула с такой силой, что тесемки на спине лопнули – и она вылупилась из мокрой, слипшейся одежды, как из скорлупы сваренного вкрутую яйца. Рубашка, мокрая насквозь, тоже была содрана и брезгливо брошена на пол кареты, а Лючия навертела прямо на голое тело все меха, которые были в изобилии набросаны вокруг.

Нет уж, нет! Она не подыграет князю. Ей уже гораздо теплее, а в имении сразу в горячую воду, снова одеваться – и к графу Лямину. Извольский узнает, что нельзя безнаказанно вертеть Лючией Фессалоне, даже если ей и взбрела блажь притвориться Александрой Казариновой. Она появится на балу, произведет там фурор своим прибытием – и князь поймет, что не столько он все это время лгал, сколько сам был обманут.

И снова мстительный пожар зажегся в ее крови, а сверху грели меха, так что к тому времени, как копыта коней застучали по мерзлой, плотно убитой земле, Лючия уже вполне согрелась и никакая горячая вода ей была не нужна.

Ее встретили, кричали, про ванну, баню, про постель, водку…

– Одеваться! – скомандовала она. – Быстро!

Столпившаяся дворня разлетелась с ее пути, как ворох сухих осенних листьев. Слуги знают: если господа говорят таким голосом, лучше не мешкать с исполнением, не попадаться под горячую руку! И только одна тонкая, невысокая фигурка бесстрашно преградила путь разъяренной барыне и твердым голосом произнесла:

– Извольте ванну брать, сударыня.

– Чт-то? – запнулась Лючия. – А ну, с дороги. Не то… не то продам с торгов, засеку до смерти!

Ульяна (разумеется, это была она!) сузила глаза:

– Не продадите. Я ведь вольная, сами знаете.

– Вольная?

Горячая волна ударила в голову. Ну конечно, князь не хотел, чтобы его сын рос крепостным. Мало ли какие превратности судьбы… Откупил Ульку, значит, у Шишмаревой-Лихачевой и дал ей волю. Ну, теперь им и правда нужно поскорее избавиться от бедной Александры! Нет, надо держаться от Ульки подальше. Еще подсыпет чего-нибудь, ведьма. Нет, не успеет! Лючия радостно усмехнулась. Не успеет! Зато она успеет сказать сопернице все, что о ней думает.

– Оч-чень хорошо! – засмеялась Лючия. – Ванна мне уже не нужна, и без того жарко. Пошли, поможешь мне одеваться.

И она полетела в свою гардеробную, вцепившись в руку Ульяны и волоча ее за собой.

– Господи! – в отчаянии воскликнула та. – Но ведь князь не велел!..

– Не велел? – остро глянула через плечо Лючия. – Это еще почему? Неужто боится, что мне станет известно про пари? Да я и так знаю!

– Откуда?! – выдохнула Ульяна – и осеклась, но Лючия уже поняла эту обмолвку и мрачно кивнула: в точности все так, как она предполагала, и Ульяна, конечно, посвящена во все дела своего знатного любовника.

– Вы не должны… – забормотала вдруг Ульяна. – Не думайте о нем плохо! Он бы и без того к вам присватался, только думал, что прежде перебеситься надобно… А тут черт попутал в этот спор ввязаться, ну и…

– Перебеситься? – расхохоталась Лючия. – Отличная задумка! И с кем же он хотел перебеситься? Не с тобой ли?

Ульяна с такой силой выдернула из ее руки свою ладонь, что Лючия даже оступилась и невольно обернулась.

– Да вы что, барыня, белены объелись?! – выкрикнула Ульяна дрожащим голосом. – Побойтесь бога! Вы же знаете, что я сестра ему!

***

Лючия только и могла, что хлопнула глазами, – изумление отняло силы.

– Как – сестра? – переспросила, едва шевеля онемевшими губами.

– Да так! Будто не знаете, что батюшка князя мою мать любил и десять лет ее пытался откупить у госпожи Шишмаревой-Лихачевой, а когда я родилась… Да о чем говорить! – прервала себя Ульяна. – Вы ведь об этом не хуже моего знаете!

– Знаю? Откуда мне знать? – пробормотала Лючия.

– Как откуда? Да ведь когда князь увез меня, раненую, из Шишмаревки, я уж богу душу отдавала, и он заехал в Казариново, чтоб ваш домашний лекарь мне помощь оказал. Да вы же сами… – Ульяна задохнулась, и Лючия с оторопью увидела, что та едва сдерживает слезы. – Вы же сами врачевали мои раны и говорили, что ежели женщина другой женщине способна отрезать сосцы, ей за то мало на лбу выжечь раскаленным железом клеймо «Зверь».

Лючия уставилась на нее, чувствуя, как кровь отливает от лица. Ее опять зазнобило, да так, что зубы начали выбивать дробь, и она ничего не могла сказать, только глядела во все глаза на плачущую Ульяну, которая прижала к груди ладони, словно защищая свою израненную плоть, израненную душу. Но вот она вскинула голову, увидела помертвевшее лицо княгини – и ахнула:

– Боже милостивый! Да вы побелели-то как! Вас же так и бьет-колотит. Скорее, скорее согреться!

Теперь она бежала впереди, волоча за собой безвольное тело Лючии, которая едва переставляла ноги.

Чудилось, такого потрясения она не испытывала никогда в жизни. Даже читая посмертные откровения Бартоломео Фессалоне. Даже слушая приговор, вынесенный ей Лоренцо. Даже узнав о появлении в российском захолустье этого кошмарного Чезаре… Но мысли, повинуясь врожденному свойству этой неутомимой, стремительной натуры – на все мгновенно давать ответ, – плелись в связную, крепко сцепленную цепочку, начальным звеном коей было одно слово – ложь.

Нет, не ложь Ульяны.

Лгал Шишмарев.

Изначально зная о глубокой родственной нежности, осенявшей отношения князя Андрея и его единокровной сестры, обладавшей редкостной красотой, он при этом правильно оценил пылкую натуру Лючии, которая была слишком горда и сочла бы себя оскорбленной при единственном добром слове, сказанном князем своей крепостной. Ведь Шишмарев уверил ее, что Ульяна – крепостная. Она и была прежде такой. И, очевидно, тяжба разыгралась потому, что Наяда претендовала вернуть и бывшее свое достояние – Ульяну, и приобретенное – ее ребенка. Трудно выяснить, была ли хоть капля правды в словах Шишмарева, но ясно одно: и без всякой клятвы Андрей не отдал бы младенца на расправу Наяде! А у Ульяны лилось молоко из грудей, конечно… И Наяда, взбешенная, отрезала ей сосцы, когда не получила еще одного бесплатного раба! И, хоть Ульяна формально была уже вольная, ее брат предпочел отдать огромные деньги, только бы поскорее избавить ее от страданий, а не оставлять во власти безумно-жестокой барыни, пока суд да дело.

Отрезать сосцы, из которых течет молоко! А она-то, Лючия… она-то сказала: «Надо полагать, ваш ублюдок?» А князь ответил: «Да ведь вы, оказывается, дура, сударыня!»

Дура? Ну, это для нее еще комплимент! Лючия со стоном ужаса схватилась за голову и очнулась, когда струйки побежали по ее лицу.

Вот те на! Она уже сидит в огромной фарфоровой ванне, сделавшей бы честь мадам де Монпасье своим великолепием. И когда Ульяна успела запихать ее в горячую воду по самую шею?

Лючия поймала ковш, занесенный над ее головой:

– Нет, осторожно! Не испорти прическу. Я все-таки вернусь на бал.

Ульяна свела свои прекрасные брови, но сейчас Лючию не разозлила ни эта красота, ни выражение глаз, ни слишком смелый голос:

– Ах, нет! Князь же не велел!

– Я должна, – твердо сказала Лючия. – Там ведь будет Шишмарев… у него дурные замыслы!

И вдруг ее словно ударило:

– Но когда так… когда Шишмарева-Лихачева столь жестоко с тобой обошлась… почему князь дружен с ее племянником? Зачем вступил с ним в спор, который касается всей его судьбы? Неужели он не знает, что Шишмарев такой же, как его тетушка?

Ульяна темно покраснела и стала еще красивее. Лючия только головой покачала… да, уродится же на свет такое творение божие! В Венеции под ее окнами гондолы устраивали бы настоящие морские сражения, самые прекрасные синьоры наперебой пели бы ей серенады. А здесь она ходит в платье из зеленой путанки, скромно потупляет глаза, бормочет едва слышно:

– Это все из-за меня… это я виновата. Никому не сказывала, но вам сейчас скажу. Я согрешила, да, но по любви. Он жениться обещал: мол, товар отнесу хозяину – и вернусь к тебе. Он коробейник был, мы слюбились. А через месяц слух прошел: напали на него лихие люди, зарезали, товар забрали. И осталась я брюхатая. Ну а господин Шишмарев, он ли сам, тетка ли его, когда Петрушечку моего синеглазенького увидели, слух пустили: мол, князь Извольский содеял грех с единокровною сестрою. Никто и не поверил, а слух шел. Вот Шишмарев и говорит: женись, мол, князь, на княжне Казариновой – тогда и я поверю, что Петрушка не твой сын, и сплетни уйдут.

– Но ведь князь не любил ее… меня то есть! – страстно выкрикнула Лючия. – И княжна… в смысле, я его тоже не любила, так? Зачем надо было именно их сводить? Нас…

– Так в этом и все дело, чтобы не по любви, – с жалостью вглядываясь в ее лицо, сказала Ульяна. – Госпожа Шишмарева-Лихачева прослышала, что вы сказали… мол, раскаленным железом жечь-клеймить… и решила отомстить. Я понимала, что вы на меня гневались, только как вы подумать могли на князя… – Она опустила голову, пряча слезы, вновь набежавшие на глаза.

Лючия похлопала ее по руке, успокаивая, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться сама.

Ну, Евстигней Шишмарев… ну, великий мастер предусматривать случайности! Хорошо знал он человеческую натуру, ничего не скажешь! Однако двух малостей не предусмотрел все-таки: бешеную гордость князя, который не желал допустить публичного позора молодой жены и, в свою очередь, нагромоздил гору случайностей, чтобы ей не попасть на бал, – и этого разговора Шишмарев тоже предугадать не смог. Ах, как полезно, оказывается, возвращаться с полдороги! Ну, Евстигней, ну, Стюха Шишмарев, держись. Если уж тихоня и мямля Александра Казаринова не побоялась сказать такое о твоей тетушке, то тебе и не снилось, что ты услышишь от неукротимой Лючии Фессалоне! Она внезапно вскочила в ванне, и Ульяна едва успела отпрянуть, чтобы ее не окатило с ног до головы.

– Одевать, Уленька! – попросила Лючия, мимолетно удивившись легкости, с какой спорхнуло с ее уст это ласковое имя. – Не перечь, Христа ради. Я должна, должна быть на этом бале! И вели оседлать мне коня порезвее, да с дамским седлом. А карета пусть следом тащится.

Ульяна пристально поглядела ей в глаза и со всех ног кинулась к двери. Сказала несколько слов лакею в коридоре – по лестнице загрохотали торопливые шаги. Ульяна же, окутав плечи княгини нагретой простыней, повела ее к шкафу – новые наряды выбирать.

***

Едва Лючия вступила в просторную бальную залу, как поняла: что Россия, юная ученица, что Венеция, стареющая красавица, – обе с равным прилежанием внимают урокам Парижа. Она с удовольствием озирала толпу великолепно одетых людей и была поражена, что русские дамы в высокой степени обладают умением одеваться к лицу и сверх того умеют подчеркивать свою красоту. Лючия радостно подумала, что постарается не затеряться даже и на этом блестящем фоне. И, как говорят русские, все, что ни делается, делается к лучшему: даже и хорошо, что алое роскошное платье погибло, ведь все здесь были одеты очень ярко, преимущественно в модные красные тона, так что в том платье Лючия не выделялась бы из толпы. Наряды дам были очень богаты, равно как и золотые вещи их; бриллиантов сверкало изумительное множество! На дамах, одетых даже относительно скромно, было бриллиантов на десять-двенадцать тысяч рублей!

Лючия с удовольствием обнаружила, что не отстала от них: Ульяна надела ей колье, которое, чудилось, прикрыло ее прелестную грудь сверкающей броней, оставив, впрочем, на виду две соблазнительные, розоватые, словно бы светящиеся изнутри округлости, двумя тонами нежнее бледно-розового платья, столь богато расшитого серебром, что оно, чудилось, мелодично позванивает при ходьбе. Этот невинный цвет, как выяснилось, умопомрачительно идет Лючии, а самое главное – чудесно выделяется своей утонченной нежностью на общем фоне вызывающей роскоши.

Лючия уже подметила один-два изумленно-оторопелых взгляда, брошенных на ее наряд, и почти против воли на ее уста взошла дразнящая, счастливая улыбка. Санта Мадонна, как давно она была лишена всего этого! Теперь неуверенность и лихорадка страха, непрестанно терзавшие ее в стремительном и мучительном пути, когда ее подгоняли два ужасных опасения – не опоздать к роковому мгновению и не разорвать платье, совершенно не приспособленное для верховой езды (как и сама Лючия, впрочем), – сменились приятной горячкою бального возбуждения, ну а от судорог в ногах осталась лишь легкая ломота, которая, конечно, вовсе разойдется, когда начнутся танцы.

Впрочем, чудесная духовая музыка играла да играла себе, но пока никто не танцевал. Лючия прислушалась. Казалось, будто звучало несколько больших церковных органов. Лючия снова улыбнулась: русская роговая музыка нравилась ей безмерно! Такой оркестр был и в Извольском, но только меньше. Здесь же, конечно, играло не менее полусотни музыкантов, и у каждого музыканта, знала Лючия, был свой рог, у каждого рога свой особый тон, и только один-единственный звук мог извлечь играющий, а поэтому каждый должен был считать, когда ему играть, а когда сделать паузу. Слаженность игры была ошеломляющая, невозможно было понять, как все эти отдельные звуки могли сливаться в одно чудесное целое и откуда бралась такая выразительность. Пела как бы очаровательная исполинская свирель.

Лючия встрепенулась. Говор и смех праздной толпы звучал в ее ушах, как слабый шум отдаленного моря. Она всю жизнь жила у моря и умела даже в самый безоблачный день предощущать грядущую бурю. И теперь знакомое волнение, зародившееся на дне души, подсказало ей, что еще не время разнеживаться и веселиться: на горизонте появились чуть заметные белые перья облаков. Они пока невинны на вид, но пройдет совсем немного времени – и затянут все небо, принесут с собой шквальный ветер…

Роль этих самых перистых облачков в зале играли двое лакеев. Против обыкновения, они были одеты не в раззолоченные или рассеребрянные ливреи, а наряжены неграми: в черное бархатное платье, так плотно пригнанное к телу, что лакеи казались нагими. На них были только перья в головах и вокруг бедер, по образу африканцев или индейцев, и Лючия едва не расхохоталась, вообразив, сколько петухов и индюков рассталось со своим роскошным оперением ради двух сих арапов! Ну а арапы между тем исполнили свою обязанность и сообщили о новой гостье, поэтому Лючия, хоть и собралась внутренне для этого события, не могла не содрогнуться, услышав пронзительные крики, перекрывшие даже громкую музыку:

– Прибыла княгиня Извольская!

Это был острый момент. Чудилось, вся зала враз обернулась к ней, словно некое стоглавое существо, затаив дыхание, не веря глазам… Лючия вздрогнула, на миг растеряв весь свой апломб. Что здесь происходило в ее отсутствие? Что успело произойти? Что увидит она в глазах Андрея? Где он?

Пока она не видела мужа, однако к ней спешил высокий статный, необыкновенно красивый, хоть и в почтенных летах, мужчина, и на лице его Лючия с облегчением прочла самое искреннее радушие.

Стало быть, она поспела вовремя!

Граф Лямин (это явно был хозяин) склонился к ее руке:

– Какое счастье видеть вас, милая, милая Сашенька! Надеюсь, вы позволите вас по-прежнему так называть? Ах, проказница! Я всегда уверял князя Сергея Николаевича, что его дочь еще даст ему дрозда!

Лючия не вполне была уверена в значении сей идиомы, однако граф расхохотался – и она не могла не улыбнуться в ответ.

– А я-то надеялся ежели не на роль жениха, то хоть посаженного отца! – ласково журил граф Лямин, с прелестной фамильярностью похлопывая Лючию по ладони, которую так и не позаботился выпустить, – оставили вы меня, моя нежная красавица, с сердцем, разбитым вдребезги… как, впрочем, и десяток-другой прочих ваших безнадежных воздыхателей. Одно и утешает, что не один я получил отставку!

Слава те, господи, уровень отношений с этим веселым человеком, хотя и имевшим вид седого воина, утомленного непогодами, но, похоже, не переставшим ходить по via amorosa [38], вмиг сделался понятен Лючии. Он чем-то напомнил ей приснопамятного Бартоломео Фессалоне, однако это воспоминание отнюдь не огорчило, не рассердило ее, а напротив, наполнило доверием к князю. Ей не составило никакого труда поддержать беззаботную, кокетливую болтовню с ним, как-то незаметно перешедшую в общий разговор, ибо со всех концов залы к ним устремились люди, и все, чудилось, знали княжну Александру Казаринову, которая сделалась теперь княгиней Извольской, все, чудилось, любили ее, ибо наперебой изъявляли ей свои ласки. Лючию словно бы закружил разноцветный, душистый вихрь объятий, поцелуев, рукопожатий, комплиментов…

Она мимолетно вспомнила загадочную, натянутую атмосферу «Ridotto», или казино Моро, или любого другого злачного места в Венеции: приклеенные улыбки, одинаковые белые маски-баутты, ледяные взоры, коварство под маской лести… Здесь же на нее смотрели с любовью, желали счастья от души. Искренность чувств – вот что сделалось для нее ошеломляющим открытием!

Казалось, ее тайный брак с князем Андреем был именно тем событием, коего давно и с нетерпением ожидали все присутствующие, а потому даже те многочисленные юноши, коих сердца, по словам графа Лямина, были этим браком разбиты, горячо желали ей счастья и клялись, что непременно покончили бы с собой или пристрелили счастливого соперника, когда б им не оказался такой достойный и прекрасный человек, как князь Извольский. И вдруг странное, внезапное чувство легонько куснуло Лючию в самое сердце. Это была досада… зависть к сестре, которую она смахнула с шахматной доски своей жизни, будто незначительную пешку, а она, оказывается, была здесь королевой… И права Ульяна: Извольский все равно женился бы на Александре! Даже и без большой любви, но нашел бы с нею чаемое всеми счастье, жил бы спокойно, ровно, без неприятных, потрясающих сюрпризов, вроде тех, которые ему постоянно преподносит Александра-двойник, поддельная Александра, Александра-кукла… Лючия!

Блаженного возбуждения как ни бывало. Вышколенная Фессалоне, она продолжала смеяться и болтать, однако сердце падало при виде того, как приближался ее муж. Лючии стало трудно дышать… но не от страха. Он принадлежал другой, он думал, что женился на другой, Лючия для него – только призрак настоящей Александры…

Она едва не всхлипнула, так он был красив! Синий шелковый камзол был в точности такого оттенка, как его необыкновенные, холодноватые глаза. Эти черты, эти губы… у Лючии руки озябли, и она стиснула их нервным жестом. Рокот толпы вдруг отхлынул, словно штиль внезапно воцарился на море. Ничего не существовало – только этот человек, который медленно приближался к ней.

Что это? Было с ней такое когда-нибудь? Какое название дать этому томительному, всепоглощающему чувству? Долго-долго смотришь – и не рассуждаешь, не понимаешь ничего, чувствуешь только, что какие-то блаженные волны затопляют душу, что жизнь кажется бесконечно-прекрасной, – и все это при взгляде на человека, который идет к ней… на своего мужа!

Лючия вонзила ногти в ладони, пытаясь прийти в себя. Он ее муж! Он принадлежит ей отныне и вовеки, аминь, меж ними в том дана нерушимая клятва, к счастью нет никаких препятствий, кроме одного… ну уж надо постараться смести и это последнее!

Ничто так не взбадривало Лючию, как предощущение опасности, а поэтому она встрепенулась – и встретила князя блеском глаз, и светом улыбки, и не замедлилась с ответом, когда он воскликнул, старательно маскируя тревогой раздражение от того, что умысел его провалился:

– Вы все же явились здесь! Боже, как это неосторожно! Едва не погибнув…

– Погибают люди только от трусости, – усмехнулась Лючия. – А мне бояться нечего!

И, как в Фотиньином трактире, она залилась смехом – тем чарующим смехом, который способен был заставить встрепенуться самое холодное сердце! Но этот смех был передовым отрядом ее обороны, ибо если там, в трактире, к Лючии приближалась Судьба в виде князя, то сейчас она приняла уродливое обличье Евстигнея Шишмарева.

Ну, наконец-то пришел черед сделать то, ради чего Лючия вернулась.

16

Аллеманд Людовика XIV [39]

Стюха был, несомненно, доволен появлением княгини Извольской, да что – он был неприкрыто счастлив: наконец-то прибыла его сообщница и задуманная месть свершится! Шишмарева даже передергивало от нетерпения, и Лючия вообразила, что он прямо тут же обрушится на князя со своими разоблачениями, однако граф Лямин, человек опытный, вероятно, что-то почуял своим светским нюхом – и дал знак на галерею свесившемуся оттуда дирижеру, который высматривал каждое движение своего господина.

Грянула музыка. На сей раз, однако, это не был слаженный, торжественный хор рогов – по залу раскатились, звеня и словно бы подпрыгивая, звуки аллеманда, и всем, кто их слышал, захотелось немедленно слиться с этой музыкой.

И тут первый раз мелькнуло у Лючии подозрение, что граф Лямин был наслышан об интриге и сейчас предпринял все, что в его силах, дабы избежать скандала. Нет, конечно же, он не был посвящен в подробности позорной авантюры, однако оказался слишком искушен, чтобы не заметить напряженности в позе дамы, отвращения на лице князя, мстительных искр во взгляде Шишмарева… а потому немедленно перестроил ситуацию, бросив всех троих – и себя в придачу! – в круговорот аllemande a la Louis XIV. От традиционного аллеманда, пришедшего во Францию через Эльзас из Германии и характерного приличной вежливостью (обычно звучала музыка Баха и Генделя), французский аллеманд отличался большей скоростью в смене па, большим разнообразием грациозных и красивых жестов, а главное, тем, что его танцевали втроем: одна дама и два кавалера. Рассказывали, что при дворе страстного Короля-Солнце один кавалер (король) танцевал с двумя дамами, но возможно, это были всего лишь разговоры. А здесь, на балу, чреватая опасностью картинка теперь выглядела так: к молодой княгине Извольской спешат три кавалера наперебой. Хоть они с князем Андреем и были молодоженами, однако дурным тоном почиталось в обществе танцевать с супругом вместе, а поэтому Лючия подала руки графу Лямину и Шишмареву и вошла с ними в ровную линию танцующих.

Фигура графа была первая, и пока они с Лючией сходились и расходились под прелестную музыку Люл-ли, он, верно, заметил, как взволнованно оглядывается она на мужа, который танцевал с весьма красивой, хоть и чрезмерно дородной, на взгляд Лючии, брюнеткою, и сказал с отеческой ласковой улыбкою:

– Не тревожьтесь, дитя мое. Ваш супруг подчинен приличиям, а дай ему волю, он вручил бы только вам заветное яблоко с надписью – «Прекраснейшей».

– Вы так думаете? – благодарно улыбнулась Лючия.

– А вы – нет? – изумился граф, и Лючия прикусила язык: да разве может новобрачная высказывать сомнения в своем супруге, особенно если их женитьба была столь блистательно-романтической, как у Извольского с княжной Александрой? Вот именно – с Александрой! Не забывай, кто ты теперь!

Она очень просто вернула мысли графа в нужное направление, улыбнувшись ему одной из тех многообещающих улыбок, которые итальянки раздают без стеснения, считая их чем-то вроде корсета и тесной обуви, то есть обязательными для приличной женщины. Граф Лямин даже засмеялся от удовольствия:

– Ах, как изменил вас брак, милая моя Сашенька! Вы были прелестным, маленьким, нераспустившимся шиповничком – теперь вы обратились в дивную розу, спрыснутую утренней росою. Право, если бы я не знал вас с самого детства, то теперь поручился бы, что вижу совсем иное существо, волшебным образом принявшее знакомый мне облик.

Ого!.. Лючия едва не наступила на ногу своему кавалеру, а Шишмарев, совершавший свои па в двух шагах от пары танцующих, заметно насторожился. По счастью, опасная тема была для графа Лямина не более чем светской приличной воркотней, и он с легкостью сменил ее на другую.

– Кстати о награде Прекраснейшей, о соревнованиях красавиц, – опять засмеялся он, как бы вспомнив что-то весьма веселое. – Еще в молодые годы нашей государыни Елизаветы, когда на престоле была Анна Иоанновна, в Санкт-Петербург прибыло китайское посольство. И Анна Иоанновна, которая была некрасива, но весьма самоуверенна, спросила китайца, кою из присутствующих дам он считает наиболее красивой. Китаец изысканно ответствовал, что в звездную ночь трудно сказать, которая самая блестящая из звезд. Но императрица настаивала: верно, она желала услышать себе комплименты, до коих была весьма охоча и вечно на них напрашивалась. Тогда китаец поклонился Елизавете Петровне и признался, что среди множества дам-красавиц считает самой красивой ее и что если бы у нее не были такие большие глаза, то всякий при виде ее умер бы от восторга! Воображаю, что он сказал бы относительно величины ваших глаз! – трясясь от смеха, едва смог выговорить граф.

Лючия тоже рассмеялась и со смехом перешла в пару к Шишмареву, присела перед ним в реверансе, ну а Лямин принялся кружить поодаль в одиночестве.

– Cчастлив видеть вас такой веселой, – пробурчал Шишмарев, почти не разжимая губ, и выражение его глаз отчаянно противоречило этим словам: он был явно раздражен.

– Мне не с чего грустить! – жизнерадостно ответила Лючия, медленно кружась и плавно покачивая головой то вправо, то влево. – Мой брак оказался очень счастливым… за что я должна благодарить вас, сударь.

– Вы прекрасно вошли в роль, – усмехнулся Шишмарев с видимым презрением.

– В роль? – вскинула брови Лючия. – Ах, вы имеете в виду в роль замужней дамы? Но ведь каждую девушку так или иначе готовят к этой роли с самого детства. Мне кажется, все девочки, едва родившись, уже ощущают себя чьими-то невестами, значит, будущими женами. А потом…

Она отошла от Шишмарева, подняла руки над головой, прищелкнула пальцами. Этот жест был сейчас как нельзя кстати: он привлек к ней внимание Шишмарева, а Лючия считала, что уже пора открыть ему свой замысел.

– А потом, – повторила она, воротясь к кавалеру, – вы ведь знаете, что мы с князем Андреем были предназначены друг для друга с детства, наши родители как бы заглазно помолвили нас. Конечно, я знаю, женщины наполняли его жизнь и составляли предмет его хлопот; но надеюсь, женитьба его изменит… уже изменила! – И обернувшись, она послала князю Андрею одну из своих коротких улыбок – такую, что он не мог, даже против воли, не улыбнуться в ответ. И Шишмарев это видел, не мог не видеть.

Лючия порадовалась, что настало время вернуться к графу Лямину: небольшая передышка ей была ой как нужна!

Впрочем, проницательный хозяин бросил на нее такой испытующий взор, что Лючия испугалась: он заподозрил что-то неладное, увидев лицо Шишмарева. Надо не дать ему начать расспросы! И она перешла в нападение первой:

– Пожалуйста, граф, расскажите мне что-нибудь еще о государыне! Нынче у меня вышла стычка с моим парикмахером из-за образа моих локонов…

Граф понимающе хохотнул:

– Нет, в женское соперничество лучше не вдаваться. Что же до занимательных историй… то вот одна, которую я не осмелился бы рассказать милой девочке Сашеньке, однако охотно посмеюсь над сим вместе с молодой княгиней Извольской.

Несколько лет назад, для потехи Елизаветы Петровны, с Камчатки, за тринадцать тысяч верст, были выписаны шесть молодых камчадалок. Сопровождал их один человек – штабс-фурьер Шахтуров. Очевидно, ему было нелегко одному с шестью вздорными бабешками. Вез он их так долго, что все они не только забеременели от него, но даже успели родить еще в Сибири. Тогда иркутская провинц-канцелярия распорядилась командировать в помощь Шахтурову еще одного офицера…

Лючия была рада, что фигуры вынудили ее повернуться к графу спиной. Ничего себе история! Да, впрочем, что в ней такого особенного? Лючия Фессалоне и не такое слыхивала! Вот именно – Лючия. Но совершенно непонятно, как повела бы себя, услышав этакие фривольности, Александра. Пискнула бы сконфуженно? Покраснела? Бросила бы на Лямина уничтожающий взгляд? Бог ее знает, как ответила бы благовоспитанная княжна Казаринова! А ее сестра решила ответить как Лючия, княгиня Извольская: вновь сойдясь с графом, который глядел на нее с откровенным лукавством, она спросила:

– Я лишь надеюсь, что на пути от Иркутска до Санкт-Петербурга нашлось еще четыре крупных города с провинц-канцеляриями?

– Это еще зачем? – удивился Лямин.

– Как вы не понимаете? – еще пуще удивилась Лючия. – Камчадалки наверняка дрались из-за господина Шахтурова и его коллеги. А ежели каждая провинц-канцелярия выделила в помощь Шахтурову по офицеру, то скоро у каждой дамы был бы свой кавалер, а значит, все свары стихли бы! Вообразите, как миролюбивое сообщество предстало перед императрицей!

Лямин сделал большие глаза. Он явно не ждал от «милой Сашеньки» этакой прыткости и не знал, как отвечать, а потому с видимым облегчением уступил место Шишмареву, а сам закружился вокруг другой пары, выжидая, когда настанет черед сменить князя Андрея около роскошной брюнетки.

Шишмарев так и вцепился в Лючию, едва она присела перед ним:

– Вы готовы?

– К чему? – подняла она удивленные глаза. Его надменный и враждебный вид очень бы ее позабавил, когда б она была расположена веселиться.

– Не морочьте мне голову! – прошипел Шишмарев. – Пора открыть наши карты! Вы что же, забыли, что сегодня князь Андрей должен обо всем узнать? Увидав, что вы все-таки появились на балу, хотя только что подверглись такому испытанию, я восхитился вашей отвагою. Что же вы вдруг стали мяться и строить невинные глазки? Струсили? Я охотно избавил бы вас от участия в скандале, но без вас мне никто не поверит.

Лючия глубоко вздохнула. Вот оно. Начинается. Ну, держись!

Она сильно вонзила ногти в ладонь: это было действенное, не раз уже испытанное средство резко побледнеть от внезапной боли.

– Ради бога, – пробормотала она едва слышно, – смилуйтесь! Давайте отложим… отложим еще хоть на месяц!

Тут по ходу танца настало время легких веяний ладонями перед лицом, и Лючия с радостью исполнила сие, пытаясь прикрыться от разъяренного взгляда Шишмарева.

– Вы что, ошалели? – выдохнул он, приблизившись к ней в очередном движении.

Лючия бросила на него самый страдальческий взгляд, на который была способна, и у Шишмарева отвалилась челюсть. Не менее двух тактов он приходил в себя и наконец-то воскликнул шепотом:

– Не могу поверить!.. Вы… влюбились в этого мальчишку?!

Лючия быстро нагнулась, скрывая вспыхнувшие торжеством глаза, ну а голос ее, как положено, дрожал и срывался:

– Как вы можете, сударь? Я искала в вас большей деликатности! Уж кому-кому, а вам доподлинно известно, что я вот уже много лет…

Музыка развела их, и Лючия перевела дух, стараясь в то же время не упустить с лица это испуганно-страдальческое выражение и с радостью замечая, что не только глазастый Лямин, но и князь Андрей, и все другие гости уже с любопытством косятся на них с Шишмаревым.

А тот побагровел от злости так, что его даже в пот бросило, и, сойдясь с ним снова в полупоклоне, Лючия заметила, что его кургузое лицо влажно блестит.

– Что – вот уже много лет? – поводя плечами и плавно переступая с пятки на носок и с носка на пятку, просвистел Шишмарев, и руки его вдруг судорожно сжались в кулаки, а Лючия, увидев это, очень натурально изобразила испуг и выпалила:

– Много лет люблю его и умолила вас подстроить князю ловушку, дабы принудить его жениться на мне!

И она, покачиваясь то вправо, то влево, закружилась вокруг Шишмарева, который обратился в соляной столб, не зная, верить своим ушам или нет.

Но где! Так легко его было не прошибить! И очередной реверанс его был исполнен искреннего восхищения:

– Вы чудесная актриса, синьора. Сказать по правде, на несколько мгновений я вам почти поверил. Не сомневаюсь, что и нашего героя вы лихо обвели вокруг пальца. Тем приятнее будет ему узнать, на ком он женился.

– А на ком? – хлопнула глазами Лючия. – Разве он еще на ком-то женился?

– На вас! – потеряв терпение, рявкнул Шишмарев. – На вас, синьора!

Теперь уже все в зале, кто только имел уши, навострили их изо всех сил. Граф же Лямин, похоже, намеревался прервать танец и ринуться на помощь «Сашеньке». У Лючии оставались считанные секунды, чтобы довести Шишмарева до белого каления, и она сделала все, что могла.

– Конечно, я родилась в Италии, – надув губки, буркнула она. – И все же не пойму, отчего вы называете меня синьорою? Теперь так при дворе принято?

Глаза Шишмарева налились кровью.

– Ну, погоди, венецианская шлюха! – пробормотал он. – Думаешь заговорить мне зубы? Теперь, когда тетушка здесь и моя судьба вот-вот решится?! Да я без тебя обойдусь! И советую припрятать свои цацки, – он беззастенчиво ткнул пальцем в бриллиантовую слезу, вкрадчиво мерцавшую в ложбинке меж золотистых грудей Лючии, – пока князь не отнял их, потому что от меня теперь никакого гонорара не жди!

***

Лючия не зря была в Венеции завсегдатаем театра. Она прекрасно знала, как ловить реплику партнера, а главное – удачный жест, который придает поведению героев новую, нечаянную окраску. К тому же она очень неплохо фехтовала, а значит, реакция у нее была отменная.

Бац!.. Звук пощечины заглушил бравурные скрипичные аккорды, и танцующие, давно уже изнемогавшие от любопытства, забыли про свои па и опрометью ринулись в центр залы, где застыли в классической позе из комедии масок Арлекин – Шишмарев и разгневанная Коломбина – Лючия. А впереди всех, даже опередив Лямина и князя Андрея, пыхтя, неслась кряжистая, осанистая дама в столь огромном вороном парике, что даже при ее незаурядных статях голова казалась непомерно, непропорционально огромной. У нее был величественный бюст, а лицо так испорчено оспою, что дама казалась узорчатой.

Лючия ожидала ее явления с первой минуты, как прибыла на бал: ведь Наяда Шишмарева-Лихачева, которую она узнала, даже не видав прежде ни разу, и была тем самым лицом, для коего разыгрывалась вся сия трагикомедия.

Музыканты, заметив, что танец приостановился, перестали играть, а потому «финальная ария» Лючии зазвучала в полной тишине.

– Вы оскорбили меня, сударь! – воскликнула она, опережая Шишмарева, который уже разинул свою ядовитую пасть. – Вы оскорбили меня! Вы осмелились сказать, что я, Александра Казаринова, княгиня Извольская, что я… – У нее очень натурально перехватило дыхание. – Ну так я напомню вам, что со мною опасно искать новой ссоры. Помнится, я не побоялась сказать вашей тетушке, что женщине, которая отрезает другой женщине сочащиеся молоком сосцы, надобно выжигать на лбу клеймо – «Зверь». А вам скажу: когда дьяволу продашься, сам дьяволом станешь.

Впрочем, последняя реплика оказалась уже лишней. Успех был и без того полным!

Первой и самой чувствительной наградою было для Лючии ошеломление в глазах Шишмарева. Он усомнился! Он на миг поверил, что перед ним настоящая Александра! В самом деле, как «венецианская шлюха» могла дознаться до позорной сцены, которую он пытался прикрыть таким нагромождением лжи, как отважилась произнести слово, кое, чудилось, испепелило на месте жестокосердную праправнучку Феи Мелюзины? Наяда даже зашаталась, даже сделала попытку лишиться чувств, но вовремя заметила, что вокруг – пустота и, вздумай она опрокинуться навзничь, изрядно расшибется об пол.

«Да где ей упасть натурально в обморок? – мелькнула у Лючии пренебрежительная мысль. – Вот если бы я упала, тут бы все сломя голову ринулись ко мне с нюхательными солями!»

Но ей не было нужды такими дешевыми эффектами привлекать к себе внимание – оно и так всецело принадлежало ей. Видимо, каждый из присутствующих был в свое время наслышан об этих словах, однако теперь они были сказаны во весь голос – к общему удовольствию. Что же, гостей нелегко осуждать: жизнь в захолустье скучна, а нынешний бал у графа Лямина преподнес такие дивные развлечения! Вот только танец, беда, пропал, да и вообще, после того как Шишмарев, спасая лицо, бросился ухаживать за тетушкою и уводить ее прочь (граф, как хозяин, обязан был ему помочь), всем сделалось не до музыки и размеренных движений. Гул стоял в зале, и предметом разговоров, конечно, была она, Лючия… в смысле, княгиня Извольская. Однако она почему-то не ощущала никакого удовольствия от этого внимания, мечтая только об одном: оказаться как можно дальше отсюда. Но пришлось выдержать еще обильный и долгий ужин, где граф Лямин подчеркнуто за ней ухаживал, втихомолку подсмеиваясь над князем, который сидел на другом конце стола и выглядел мрачнее тучи.

– А ваш супруг – ревнивец, Сашенька! – с восторгом удостоверил граф, поднося к губам руку своей соседки. – Э, да вы дрожите! Вас это пугает?

– Я закатила такой скандал! – пробормотала Лючия. – Он мне этого не простит, ей-богу.

– Да, – усмехнулся Лямин. – Князь Андрей – человек сдержанный. Не любит привлекать к своей персоне внимания. А тут… до вашего приезда его все наперебой поздравляли – он даже взопрел, бедняга, потом вы разыграли свое представление…

Лючия остро взглянула на него из-под ресниц и встретила прямой открытый взор.

– Да, – кивнул Лямин, – я прекрасно понял, что вы бедного Стюху старательно хотели вывести из себя, а Наяда Егоровна очень кстати под руку подвернулась. Не знаю, зачем вы это проделали, однако вышло все совершенно замечательно. Думаю, князь не столько разозлен, сколько озадачен. Мужья, знаете ли, не любят, когда жены вдруг ставят их в тупик. Поэтому, когда будете возвращаться домой, советую помнить то, что я твердо усвоил еще мальчишкой, в блистательном деле под Лесной [40]: лучший способ защиты есть нападение. Андрюша храбрец, а значит, человек бесхитростный. Ну а вы, Сашенька, к моему изумлению, оказались не хорошеньким, тихим карасиком, а маленькой зубастенькой касаточкой, ну и с богом, голубушка моя, с богом… однако советую помнить: Стюха – еще не значит тюха.

И не успела Лючия уточнить значение сего неведомого ей словечка, как граф Лямин встал, произнося благодарный тост за всех явившихся почествовать его.

Бал, слава Мадонне, кончился.

***

Когда Лючия увидела у подъезда знакомую роскошную карету, она едва не всхлипнула от облегчения, начисто забыв, что сама же приказала Ульяне отправить экипаж вслед за нею. Еще раз выдержать дорогу верхом… снова испытывать это ужасное ощущение беззащитности, беспомощности, своей полной зависимости от стремительно скачущего животного, эти удары о седло, эту жуть, когда стремя выскальзывало из-под ноги… о нет, только в той ярости, которой была охвачена Лючия, можно было проделать пять верст верхом, в темноте, впервые в жизни взгромоздившись в седло! И она положила себе непременно обучиться ездить верхом. Александра, разумеется, владела этим искусством в совершенстве. Да уж, сестра оказалась не такой уж нежной кошечкой, если попыталась противостоять Наяде Егоровне и вызвала ее лютую ненависть. Ну что же, тем лучше, если у нее есть сила духа. Авось и сумеет противостоять Лоренцо, авось убережется от Чезаре, авось…

Лючия отогнала неприятные мысли. Бархатные сиденья с каждым ударом колес по набитой, мерзлой дороге казались все менее мягкими, и нежный зад Лючии ломило от боли. Да будет ли конец этой дороге?! Может быть, пожалуйся она на свои страдания, ей стало бы немного легче, но пожаловаться было некому: князь Андрей мертво молчал, забившись в противоположный угол кареты, и от его присутствия Лючии не было ни жарко, ни холодно. Ой, нет, холодно, так холодно и одиноко, что при новом сильном толчке она не удержалась и громко всхлипнула от боли и жалости к себе.

– Что с вами? – донеслось до нее. Чудилось, упала ледышка, а не живые слова раздались.

«Recarsi per diavolo! [41]« – едва не выкрикнула Лючия, однако ее святая покровительница, очевидно, не дремала и очень вовремя заставила ее прикусить язычок, а потом, вспомнив уроки любезнейшего графа Лямина, снова всхлипнуть:

– Я не могу… не могу больше выносить вашей злобы!

– Злобы?! – переспросил князь Андрей, и в голосе его зазвучал испуг. – Как вы могли по…

– А что мне было думать? – обрушилась на него Лючия. – Вы же ни слова мне не сказали!

– Вы… озадачили меня, – с запинкой произнес князь Андрей, и Лючия в очередной раз вспомнила ляминские наставления. – До меня донеслись обрывки ваших разговоров с Шишмаревым… я и не предполагал, что вы с ним столь коротко знакомы.

– Вот те на! – вспыхнула Лючия. – Вас изумило мое с ним знакомство? Но разве этот подлец не друг вам?! Ведь именно он помогал вам устроить наше венчание.

Только потом она сообразила, как ужасно звучат ее слова, и даже руку ко рту прижала, пытаясь их остановить, но поздно. Как говорят эти русские – слово не воробей… ну и так далее. Лючия вся сжалась, вообразив, какая буря сейчас на нее обрушится, однако князь Андрей только хрипло перевел дыхание и ответил ей не сразу, а после тяжелой заминки:

– Вы вправе… вправе думать так, однако же тому была причина, чтобы я… чтобы я и он сошлись в этом деле.

Лючия прижала руку к сердцу, так вдруг ударило болью. Дело? Он называет их брак – делом? Похитил, можно сказать, девицу, сделал ее женщиной – из самых благородных побуждений, заметьте, чтобы спасти свою сестру.

Дело! А сломанная судьба Александры Казариновой? Это все – дело?

– Ну что же, надо полагать, я сегодня испортила вашу шутку своей резвостью, – сказала она устало. – Вы хоть успели получить Ульянину вольную от Наяды Шишмаревой?

– Вольную? – переспросил князь Андрей тоном величайшего изумления. – Так вы… знали про вольную? Знали?!

– Ульяна мне все рассказала, – сухо обронила Лючия. – Хотя я предпочла бы услышать это от вас.

– Так вот почему вы вернулись, – пробормотал князь Андрей задумчиво. – Ну что ж, в храбрости вам не откажешь.

– А в чем откажешь? – задиристо буркнула Лючия.

– Да ни в чем, – усмехнулся князь. – Я знаю вас много лет, я обманом женился на вас, утешая себя тем, что ежели меж нами нет любви, так хотя бы жена моя будет красива, добра и умна. Все это так, да… но в вас вдруг появилось нечто… нечто… не подберу слова! Девочка, знакомая мне с детства, оказалась самой загадочной из всех женщин, каких я знал.

Лючия еще крепче прижала руку к сердцу. Слабое средство унимать боль, конечно. Однако сейчас-то с чего разболеться сердцу, спрашивается?! Конечно, у него были другие женщины… Кто-то же научил его всем тем пленительным навыкам, с которыми раз или два уже познакомилась Лючия и которых забыть не может. Но все это было прежде. До нее! Сегодня она сожгла за собою все мосты, отрезала все пути к возвращению в Венецию. Теперь, именно теперь она воистину признала себя его женой, приняла прошлое Александры Казариновой и будущее княгини Извольской… ну, значит, только от нее зависит, станет ли ее супруг искать утешения на стороне!

– С самого начала, с той самой встречи в трактире у Фотиньи меня что-то настораживало, – продолжал князь Андрей, не замечая, что его спутница затаила дыхание. – Что-то было не так… в вас, в вашем поведении. Я никак не мог понять, что меня беспокоит. А сегодня вдруг понял!

– Поняли? – дрогнувшим голосом переспросила Лючия. Ее вдруг озноб пробрал. О господи, так он понял… что? Что она была в сговоре с Шишмаревым? Или?..

– Сашенька, – вдруг торопливо проговорил, будто выдохнул, князь Андрей, – я услышал сегодня – или мне послышалось, будто вы меня… будто я вам… будто вы просили Шишмарева…

Хвала престолу господню! От облегчения Лючия едва чувств не лишилась. Он, значит, услышал, как она врала Шишмареву о своей любви к князю Андрею. Так вот, значит, чем он объясняет странности в ее поведении.

Но ведь это удача, это необыкновенная удача! Князь Андрей сам подсказывает ей и ответ, и образ действий – и выход из того положения, в какое они оба попали. Теперь еще придумать бы, как бы это половчее склонить его к поцелую, и тогда Лючии не составит никакого труда заморочить ему голову и упрочить свою роль в его жизни!

Думать долго не пришлось: мерзлая дорога, которая, словно вслушиваясь в их разговор, прекратила на некоторое время строить путникам козни, ни с того ни с сего решила вновь проявить свой норов. Сначала страшно тряхнуло слева – князь Андрей издал сдавленное проклятие, свалившись с сиденья, потом – справа, и Лючия со стоном повалилась на него, да так удачно, что нечаянно оседлала распростертого князя.

Верно, судьба ей сегодня была такая: преодолевать этот путь только верхом!

Лошади по тряскому месту шли мелкой рысью, и Лючия невольно подпрыгнула несколько раз на животе князя Андрея… нет, сказать правду, она оказалась чуть ниже его живота, а точнее, она сидела на… О господи, движения, которые она нечаянно совершает, так напоминают те, страстные, самозабвенные, в их первую ночь!

Тут Лючия с изумлением обнаружила, что руки князя Андрея вцепились в ее бедра, а в самую сердцевину ее тела упирается что-то тугое, твердое… согнутое столь мучительно, что Лючия совершенно безотчетно, из чистого человеколюбия, начала высвобождать страдальца из плена тугих кюлот и тесного исподнего, что ей удалось сделать весьма быстро. Ничего удивительного: человеколюбие иной раз вынуждает к истинным подвигам!

И только сейчас она сообразила, что между ними нет теперь никакой преграды: ведь в те достопамятные времена дамы прятали свое естество лишь под рубахами да юбками, и все это, задранное и скомканное, лежало сейчас пышными облаками на груди и ногах князя Андрея. И Лючия не сдержала стона, потому что ее лоно, чудилось, загорелось огнем.

О… восхитительно! Это было восхитительно! Он в ее власти, он снова принадлежит ей! И она доставит ему несколько мгновений страданий за все те дни, когда так страдала по его вине. Покрепче стиснула его бока коленями, сковывая движения… как вдруг получила хороший урок на тему, кто кем повелевает в любви.

Рука князя Андрея стремительным, страстным движением огладила ее лицо, а когда пальцы коснулись ее губ, Лючия поцеловала их и даже лизнула. И вдруг эти увлажненные пальцы скользнули вниз, пробрались под юбки, безошибочно отыскав путь в кудрявых кущах, с силой приникли к бутону, который зрел пылким желанием. Это было больше, чем могла выдержать Лючия! Они бились друг в друга, и даже не стонали, а кричали, доводя друг друга до изнеможения, до сладкой боли. Наконец Лючия обессиленно рухнула на грудь князя Андрея и нашарила его пальцы губами.

Ох, это… этот запах – запах мужчины и женщины, слившихся и излившихся в любовном порыве! Было две реки – стала одна… И Лючия вдруг поняла, что ее ложь, преподнесенная Шишмареву, вовсе не была ложью.

Часть IV

АЛЕКСАНДРА

17

В театре

Она погибла. Она погибла и знала об этом.

Конечно, ее привезли сюда, чтобы убить, но Александра проведала об этом давно и не то чтобы смирилась с этой мыслью, но как бы свыклась с ней. Нет, она погибла потому, что греховно принадлежала мужчине!

Нет, не то…

Мысли путались, Александру бросало то в жар, то в холод. Если бы он был жестокий насильник и ее терзало бы отвращение к своему оскверненному телу, нашла бы способ прервать свою жизнь. И сил достало бы, в этом Александра уже могла убедиться. Но она отдалась ему не только по доброй воле, но со страстью, и она погибла именно потому, что этого человека, причинившего ей лютую боль, а также презрительно отринувшего ее, она не смогла презреть и возненавидеть.

Мысль о нем – сладостная судорога во всем теле, а не мысль! – была первой, когда Александра очнулась, и только потом на нее обрушились воспоминания и ужас: она погибла!

Тело еще ныло, но эта боль была ничто перед болью душевной. Александра с трудом села, с трудом открыла глаза – и на мгновение все случившееся с нею вчера показалось лишь ужасным сном, потому что сейчас она оказалась не в чернобархатном покое сладострастия, а в роскошнейшей из комнат. Диван, на котором она полулежала, был обит турецкой розовой материей, затканной серебром; такой же ковер, украшенный золотой нитью, лежал у ног. На роскошном столе стояла роскошная курильница, которой следовало бы распространять аравийские ароматы. Сейчас, впрочем, огонь в ней не горел – в комнате пахло пудрою, духами и воском свечей.

Сначала Александре показалось, будто это сон, а потом она сообразила, что кто-то перенес ее из покоев Лоренцо в это подобие маленькой дамской гостиной.

Безотчетно Александра прижала руки к груди, вспомнив, как вчера его кинжал одним движением пронзил и распорол ее платье, стараясь не думать, как он сам пронзил ее невинность… и только сейчас обнаружила, что она полностью одета. Платье с выпуклыми бледно-голубыми цветами по золотому полю и с голубой бахромой было сшито из ткани поразительной красоты, и Александра не удержалась, чтобы не пощупать ее – и убедиться, что ничего такого ей в жизни носить не приходилось. Но как сшито платье? Александра, на мгновение забыв обо всем на свете, вскочила и подбежала к одному из огромных, светло мерцающих зеркал, золоченые рамы которых украшали две из четырех стен комнаты: остальные были завешены коврами.

Подбежала… и ахнула. Перед нею оказалась совершенно незнакомая женщина! Волосы были завиты и уложены водопадом локонов, а платье декольтировано так, что открывало груди до самых сосков. Неосторожного вздоха или малейшего наклона хватило бы, чтобы выставить на всеобщее обозрение эти соски, покрытые золотой краской, как если бы они были не частью живого человеческого тела, а одним из тех роскошных украшений, которые были присоединены к роскоши одежды. Вдобавок Александра была буквально осыпана жемчужными ожерельями, подвесками, кольцами; каждый локон был перевит мягко сверкающей жемчужной или бриллиантовой нитью; сапфиры, алмазы, аметисты соперничали на ее запястьях и пальцах с блеском золота. Она была вся унизана драгоценными каменьями – словно варварская богиня каких-нибудь баснословных идолопоклонников!

Кто проник к ней, лежавшей без чувств, и одел ее, будто куклу, выставляемую на витрину модной лавки, торгующей украшениями? Александра смотрела на свое лицо и не узнавала себя, словно и черты ее были выкованы из серебра – с рубинами вместо губ, жемчугами вместо зубов, сапфирами вместо потемневших от волнения глаз… И какая она бледная, эта красавица в зеркале! Как ей страшно!

Александра протянула руку, коснулась ледяного стекла (почудилось, что отраженное лицо похолодело от страха) и неожиданно для себя шепнула:

– Лючия? Это ты, Лючия?..

– Ну, наконец-то вы оставили свое неуклюжее притворство!

Голос грянул, точно с небес.

Александра не сдержала крика, видя, как в зеркале возникает высокая сверкающая фигура мужчины, столь же роскошно одетого и прекрасного, как женщина, которую он приобнял за плечи, склонился к ней, будто бы желая припасть поцелуем к ее запрокинувшемуся лицу… и Александра испытала истинную боль, когда Лоренцо не поцеловал ее, а резко развернул к себе и, придерживая на расстоянии вытянутой руки, произнес, холодно глядя в широко распахнутые глаза:

– Вы, несомненно, похорошели во время своих северных странствий, сударыня. Еще раз признаюсь – мне вас очень не хватало, хотя, пока мой верный Чезаре гонялся за вами, редкую ночь ложе мое пустовало. Право же, вы заслуживаете тех денег и сил, которые я на вас потратил – и, верно, потрачу еще. Ни одна из моих любовниц вам и в подметки не годится. Эти слабонервные, малокровные, перетянутые корсетами блондинки лишены даже простой привлекательности, а их называют красавицами! Одна из них, еще более золотоволосая, чем вы, в знак своей любви открыла мне секрет своих тициановских кудрей. Вообразите, оказывается, для того, чтобы сделаться настоящей венецианской блондинкою, нужно взять четыре унции золототысячника, две унции гуммиарабика и унцию твердого мыла, поставить на огонь и дать вскипеть, а затем красить этим свои волосы и сушить на солнце.

– Надеюсь, вы не отправите меня сейчас же мыть голову, чтобы убедиться, что я не брюнетка? – ехидно спросила Александра, сама не зная, что больше всего ее уязвило: пренебрежительный жест, которым Лоренцо приподнял пышный локон, – или упоминание тех многочисленных красавиц, которых он вот так же брал за плечи, привлекал к себе, к чьим грудям прижимался голой грудью, гладкой, будто золотистый атлас… – И когда вы, в конце концов, поймете: я не…

Она хотела сказать: «Я не Лючия!», однако Лоренцо перебил ее:

– О, я знаю, что вы не красите волосы. Настоящей венецианской блондинкою может стать лишь та женщина, чьи корни восходят к древним славянам – венетам, некогда пришедшим на Апеннины с севера и основавшим Венецию. Недаром в этом названии – отзвуки названия того забытого племени. А ваши корни ведь не столь далеко теряются в веках, bella signorina. Успели вы отыскать князя Серджио Казаринофф? Цвет своих дивных волос, надо полагать, вы позаимствовали от него?

– Да, – кивнула Александра, – но каким образом?..

– Полно притворяться, – снова перебил Лоренцо, и брови его сурово сошлись у переносицы. – Я прочел всего несколько строк из письма Фессалоне, однако узнал достаточно, чтобы весьма заинтересоваться вашим происхождением. Я навел справки. Князь Серджио Казаринофф, русский дипломат, жил в Венеции и уехал отсюда вскоре после того, как его жена родила дочь. Это – факты. Все остальное – предположения, но готов биться об заклад, что они совершенно соответствуют действительности. Возможно, князь Серджио не знал, что в Венеции родилась еще одна его дочь. Следов вашей матери мне обнаружить не удалось. Полагаю, Фессалоне тоже был ее любовником, и она открыла ему, кто отец Лючии. Ваша мать, очевидно, умерла, и Фессалоне вырастил и воспитал вас. Думаю, он любил вас искренне, насколько было способно любить это чудовище, – об этом свидетельствуют блестящие способности, которые он в вас развил, ваша образованность, ваши таланты. И, возможно, именно ради вас он совершал свои преступления. Ради того, чтобы вы носили самые изысканные наряды и ни в чем не знали нужды, Фессалоне губил людей… ради вас была загублена моя жизнь, и вы мне заплатите за это! – Он схватил ее за руку. – Идемте!

– Куда? – слабо пискнула Александра, слишком подавленная его пламенной речью, чтобы вырываться.

– В театр! Я хочу, чтобы вы появились сегодня на премьере у Святого Моисея. Труппа Сакки дает новую оперу, и я хочу, чтобы все вас там увидели.

– Но зачем?! – воскликнула Александра, словно в потоке вихря летя по уже знакомым переходам и едва успевая подбирать платье, чтобы не наступить на подол и не упасть.

– Bы снова в Венеции, Лючия. И вы принадлежите мне, – полуобернувшись, улыбнулся ей Лоренцо краешком своего длинного, узкого рта, и у Александры подогнулись ноги.

Но он и теперь не поцеловал ее, так что тоска по его губам надолго смешалась в ее душе с презрением к себе.

***

Как ни была Александра ошарашена новостями, которые обрушил на нее Лоренцо, и его грубостью, она все же успела мимолетно удивиться названию – опера у Святого Моисея. Однако едва они высадились из гондолы, как все стало ясно: здание театра стояло рядом с церковью Святого Моисея. Оказывается, в Венеции театры называются по ближайшей церкви! Ни того, ни другого здания разглядеть она не успела: Лоренцо стремительно втащил ее в ложу и толкнул в кресло. Все, что Александра успела заметить, это что по сравнению, скажем, с их домашним театром в Казаринове, не говоря уже о московских и петербургских, сие заведение выглядело весьма жалко, хотя и претендовало на роскошь обилием бархата и позолоты. Ложи, правда, были уютны, похожие на маленькие, хорошенькие ларцы для драгоценных флаконов с заморскими благовониями. В каждой ложе был такой «флакон» – великолепно одетая, вся в драгоценностях женщина. Наряды дам затмевали друг друга, соперничали между собой в роскоши, но ни одно платье не могло сравниться с платьем Александры, а драгоценности – с тем изобилием сверкающих каменьев, которыми была украшена она. И все-таки Александра чувствовала себя не просто уязвимой под множеством устремленных на нее взглядов, но и вовсе голой, потому что на ней, единственной из всех в театре, не было маски.

Лоренцо еще в гондоле надел и застегнул на затылке белую, бледную личину, имевшую в своих чертах что-то зловеще-птичье и мертвенное.

– Зачем? – невольно спросила Александра, хотя дала себе слово помалкивать с этим человеком, каждое слово, каждое движение которого было направлено на то, чтобы ее оскорбить, и он усмехнулся в узкое отверстие меж бледных, недвижных уст:

– Вы забыли, что сейчас еще карнавал и все носят баутты?

Итак, эта штука называется баутта, и Александра с отвращением подумала, что и ей придется скрыть черты под этой уродливой личиною. Однако Лоренцо не дал ей баутты – очевидно, чтобы вернее привлечь всеобщее внимание. Хотя Александре сразу стало ясно, что ношение баутты – лишь дань карнавальным условностям, и пусть все были наряжены в них и обращались друг к другу не иначе как Синьор Маска или Синьора Маска, все посетители театра прекрасно знали друг друга, обменивались приветствиями, шуточками или насмешками, дамы строили кавалерам глазки сквозь уродливо узкие прорези глазниц своих баутт, и, конечно, Лоренцо не сомневался, что его и замаскированным признает всякий, всякий догадается, что этот высокий, статный мужчина, облаченный в долгополый камзол из редкостной серебряной, затканной золотыми цветами парчи – сам Соломон, пожалуй, не одевался так во всей славе своей! – с темными, лишь слегка припудренными волосами, словно бы тронутыми изморозью, не кто иной, как великолепный Лоренцо Анджольери, пригнавший сюда свою полонянку, Лючию Фессалоне, и выставивший ее на всеобщее обозрение, словно воинский трофей.

Наверное, думала Александра, эта самая Лючия вела бы себя соответственно своей репутации. Скорее всего она отвечала бы дерзкими взглядами на дерзкие взгляды, язвила бы в ответ на язвительные усмешки, может быть, первой приветствовала бы знакомых, приводя их в замешательство, а может быть, просто делала бы вид, что слишком погружена в свои мысли, не обращая внимания на досужую публику. Это Александра могла сделать – потому что тоже была погружена в свои мысли.

Ей вспомнилось, каким бредом показалась случайная фраза Чезаре об «итальянских похождениях князя Серджио». Теперь бред обрел более явственные очертания, хотя и оставался полной нелепостью.

Как можно заподозрить ее отца в супружеской измене! Родители были для Александры воплощением незыблемого и счастливого, хотя, может быть, слишком сдержанного во внешних проявлениях брака. Но что, если отец и впрямь воспылал страстью к какой-то еще женщине? Что, если Лоренцо прав?

Прошлая ночь многое сделала для Александры! Она превратила невинное и наивное существо в настоящую женщину, если и не знающую чего-то об отношениях двоих, то обретшую особую, почти сверхъестественную чувствительность во всем, что касалось этих таинственных отношений. Теперь она изведала, что помимо духовной общности и сходства натур (именно это Александра прежде полагала любовью) существует еще нечто, способное бросить друг другу в объятия даже и людей, объединенных одной только ненавистью… ибо они с Лоренцо ведь ненавидят друг друга, хотя вчера тела их слились и сплавились в накале страсти.

Александра нервно сплела пальцы. Наверное, и у отца было так с той, другой женщиной… а потом родилась дочь. Александра знала, что она – смягченный портрет отца, и княгиня Катерина порою не могла скрыть довольно забавной, хотя и искренней обиды на природу, не передавшей дочери ни единой материнской черты. Наверное, и эта новая сестра Александры – портрет отца, иначе почему их принимают одну за другую без сомнений и колебаний? Вот и Чезаре, гонявшийся за Лючией Фессалоне по всей Европе и России, не усомнился же, что настиг свою добычу! Он рассказывал: последние дни шел уже по ее следу, дышал беглянке в затылок… А если путаница произошла именно потому, что Чезаре доподлинно знал: Лючия Фессалоне остановилась в Фотиньином трактире? Но тогда… но тогда получается вот что: Александру похитил Чезаре вместо Лючии, а Лючию – князь Андрей вместо Александры?

Театральность и полнейшая неправдоподобность ситуации заставили Александру конвульсивно содрогнуться в подобии усмешки, а потом она подумала, что такое вполне могло случиться. И тогда прежде, чем венецианская блудница (Александра уже поняла, каким ремеслом зарабатывала на жизнь ее сестра) сообразила, что с ней произошло, она уже сделалась княгиней Извольской и, может быть, даже разделила брачную постель с женихом Александры, как та разделила ложе с ее любовником.

На миг ревность осенила сердце Александры… но это был только миг, а потом она даже удивилась облегчению, которое испытала. О, вот было бы здорово, случись такое на самом деле! Александре было немножко стыдно, что она с такой охотой отрекается от человека, который хотел на ней романтически жениться, но ведь он делал это не по любви, а ради Ульяны и ее сына, потому что был милостив к подвластным! Князь Андрей был красивый мужчина, жил на широкую ногу, образован – в разговоре его слышались остроты бойкого француза, в манерах проскальзывала английская сдержанная изысканность… Он всем нравился: добродушный, беспечный, с живым, игривым умом, в совершенстве владеющий искусством приятно проводить время. Женщины его обожали, хотя перебирал он их беспрестанно. Александра знала, что он не может равнодушно смотреть ни на доброго коня, ни на хорошенькую женщину. Вряд ли женитьба что-то изменит. И Александра тосковала, ибо знала: с этим человеком ей не суждено испытать вечное опьянение сердца, для нее князь Андрей, с его карточными проигрышами или выигрышами, охотой на зайцев или женщин, с его благородным стремлением быть отцом своим крестьянам, все равно останется другом детства, мальчишкой, на которого она всю жизнь будет смотреть снисходительно… а разве это основа для счастливого брака? В глубине души она мечтала о герое, которого будет трепетать – и обожать, а потому с легким сердцем пожелала князю Андрею счастья со своей «сестрой» и была настолько взбодрена своими фантазиями, что наконец-то смогла с интересом поглядеть на сцену, где разыгрывалась трагедия, оказавшаяся забавнейшей историей.

***

На сцене попеременно появлялись два отца, исполненных ненависти друг к другу, а также сыновья и дочери этих семейств, вопреки родовой вражде страстно влюбленные. Более того, одна пара даже успела тайно обвенчаться. Вокруг молодых людей разыгрывались дикие, свирепые страсти… однако сначала Александре показалось, что зрители не больно-то заняты содержанием. Да и на что оно итальянцам?! Для них опера – калейдоскоп звуков. Зрители наслаждаются их разнообразными сочетаниями и не обращают никакого внимания на дела, к которым эти звуки прилагаются. Однако труппа Сакки была более драматическая, чем оперная, и певческому мастерству явно недоставало той внутренней силы, которая только и может довести до совершенства подобный спектакль. Лишь две актрисы прилагали усилия – не для того, чтобы хорошо играть, но хотя бы повыгоднее подать себя и понравиться публике. У обеих была хорошая внешность, приятные голоса, и вообще они оказались изящными, веселыми, бойкими созданиями. У мужчин во время пения пропадало всякое желание внушить что-то публике, да и голоса их были никак не блестящие.

Балет, убогая выдумка, в целом был освистан (свободная манера зрителей выражать свои чувства частенько казалась Александре интереснее того, что происходило на сцене!), хотя нескольким отличным прыгунам и прыгуньям порядком аплодировали – возможно, потому, что они считали своим долгом знакомить зрителей с каждой красивой частью своего тела.

Впрочем, эта самая внутренняя сила в избытке появлялась в особенно напряженных, кульминационных сценах, исполнявшихся речитативом. Зрители воодушевлялись, и многие из них явно начинали воспринимать театральное представление как действительную жизнь. Когда один из тиранов-отцов протянул меч сыну и потребовал, чтобы тот заколол им собственную жену, стоявшую рядом, публика принялась громко выражать свое неудовольствие. Еще немножко – и спектакль был бы сорван: публика требовала, чтобы старик взял свой меч обратно, что, разумеется, провалило бы все действие.

Наконец злополучный сын решился на крайнюю меру: он вышел на просцениум и смиренно и велеречиво попросил сидящих в зале еще хоть на минутку набраться терпения: дальше, мол, все пойдет, как им того хочется. Сами уговоры и словесные реверансы «почтеннейшей публике» заняли, однако, раз в пять больше времени, чем минутка, однако вышеназванная публика выслушала все на редкость благосклонно, к неудовольствию Александры, которой уже не терпелось узнать, что будет дальше со злодеем отцом, непокорным сыном и несчастною женою оного.

Сын вновь принял перед своим мучителем позу крайнего отчаяния, и тут…

Тут вдруг дверь ложи распахнулась, послышался сдавленный, но при том яростный женский крик:

– Larga! Rapitonatora! Bandita! [42] – и чьи-то руки с силой вцепились в плечи Александры, опрокинули ее вместе с креслом и вытащили в коридор – опять же вместе с креслом, за которое Александра зацепилась бахромой платья.

18

«Браво, мертвецы!»

В первые мгновения она была так ошеломлена болью и грохотом, который они вдвоем с креслом учинили, что даже и не думала защищаться: влачилась себе по полу, подобно безвольной тряпичной кукле, вытаращенными глазами уставясь на Лоренцо, который казался олицетворением статуи Оторопелости, но вдруг Александра заметила, что изумление в его глазах сменилось откровенным смехом – и это привело ее в чувство.

Вцепившись в тащившие ее руки, она не стала размыкать цепких пальцев, а сперва слегка наклонилась, потом же откинулась назад, так, что упала на свою «похитительницу», которая тоже не удержалась на ногах.

Но теперь освободиться было сущей мелочью, а потому, соскочив со слегка оглушенной дамы, Александра выпрямилась, заправляя в перекосившееся декольте вывалившийся из корсажа бюст и воинственно озирая многочисленных зрителей ее подвига: население по крайней мере пяти ближайших лож высыпало в коридор поглядеть на свалку. Все хохотали, однако баутты глушили смех, и до Александры долетали только какие-то жутковатые звуки, напоминающие уханье сов. И эти неподвижные, белесые лица – совершенно одинаковые лица! По счастью, во время боя маска слетела с лица нападавшей дамы, и когда та наконец очухалась и вскочила, Александра оказалась с противницей воистину лицом к лицу.

Она была некрасива и смугла, как негритянская королева в какой-нибудь опере, но при этом исполнена столь неотразимой, яростной чувственности, что до Александры, чудилось, долетел запах ее щедро оголенного тела: запах разъяренной самки. У нее были бронзово-рыжие волосы, совершенно неестественные при смуглой коже и грубоватых чертах с чрезмерно полными губами, и Александра подумала, что сия скандалистка наверняка стала блондинкою с помощью именно того рецепта, о коем давеча говорил Лоренцо. Этой даме куда больше пристали бы иссиня-черные кудри и не нежно-розовое, а кроваво-красное платье! Тем более что вела она себя отнюдь не нежно: уперев руки в бока, она злобно сверкала черными глазами на Александру, понося ее самыми непристойными ругательствами, венцом которых стало наконец-то прозвучавшее объяснение причин этой необъявленной войны:

– Грязная шлюха, ты залезла под моего любовника!

Александра сперва только и могла, что растерянно моргнуть, пытаясь вообразить, как это выглядело бы, и бормоча:

– С ума вы сошли, я не знаю ни вас, ни вашего любовника!

«Негритянская королева» разразилась издевательским хохотом, обнажив два ряда белоснежных и каких-то очень кровожадных зубов:

– Это ты с ума сошла, если думала, будто я не узнаю, что ты провела ночь в его доме, а вчера, не успев приехать в Венецию, разлеглась перед ним!

Наконец-то до Александры дошло, что ее снова приняли за Лючию. Она открыла рот, намереваясь объясниться, но в это время образ неведомого любовника вдруг приобрел в ее воображении вполне определенные черты: он оказался широкоплеч, высок, небрежен в движениях и пугающе-обаятелен своим неправильным, живым, страстным лицом с холодными глазами и подвижным ртом.

Лоренцо! Речь идет о Лоренцо!

Жаркая, слепящая, необъяснимая ярость захлестнула сердце Александры. Еще миг – и она сама вцепилась бы в черномазую уродину, да громкий, откровенный смех снова ударил ее по плечам, будто хозяйская плеть.

Оглянулась.

Он стоял тут же! Он хохотал! Он смеялся над Лючией… над Александрой? На миг все поплыло в голове, но резкий голос «негритянской королевы» вернул ее к жизни:

– Да я б со стыда сгорела, уродись такой шлюхой. Да я бы провалилась сквозь землю! Да я бы забилась в самый темный угол и сидела там, никуда не высовываясь!

И тут Александра поняла, что именно ей следует сделать.

***

Поджечь себя, чтобы сгореть, она не могла, и едва ли, топни в пол, внизу услужливо разверзся бы какой-нибудь люк. Но перед ней, за спиной «негритянской королевы», открылся свободный коридор, ведущий куда-то в лабиринты театра, где, конечно, множество этих самых темных углов, в которые можно забиться, и затаиться, и пересидеть погоню, – и Александра едва не ахнула, сообразив, какая возможность для бегства ей вдруг представилась.

Хваткого Чезаре здесь нет. Пан Казик канул в Лету. Лоренцо… Лоренцо стоит довольно далеко. Почему-то сжалось болью сердце оттого, что он стоит так далеко и, конечно, не успеет ее схватить, и тут же Александра вспомнила, что это – ее губитель, опозоривший ее, и прежняя мысль о свободе властно завладела всем существом.

Всплеснув руками как бы в отчаянии и на миг отвлекши общее внимание этим проявлением беспомощности, она вдруг метнулась вперед и с такой силой толкнула «негритянскую королеву», загородившую ей путь, что едва не упала. Та же с воплем рухнула.

Растерявшись от этого крика, Александра затопталась было на месте и даже оглянулась с невольной виноватостью: не зашибла ли «соперницу» до смерти?

Та валялась на полу в самой нелепой, но, надо полагать, безотчетно, по привычке принятой соблазнительной позе: колени разведены, разметавшиеся юбки почти не скрывали ее нагих, смуглых и весьма тощих бедер. Все как зачарованные глядели на ее полуобнаженное естество – Лоренцо тоже! Это вернуло Александре решимость. Она яростно взвизгнула – и, подобрав пышные, тяжелые юбки, ринулась наутек.

Коридор.

Дверь.

Ступеньки.

Темно, темно! Нет, впереди свет. Факел укреплен на стене, окруженный роскошным цветным лампионом. Александра подпрыгнула, пытаясь выхватить его из светца, чтобы виднее было, куда бежать в этих черных крысиных ходах, но позади раздались крики, топот, и она поняла, что зря теряет время.

Стояла такая тьма, что с тем же успехом можно было бежать с закрытыми глазами. Успокаивало лишь то, что погоне тоже ничего не видно. Александра сделала какую-нибудь сотню шагов, но казалось, что она пустилась бежать много часов назад. А что, если здесь нет никакого черного хода, через который можно выбраться, ужаснула мысль. И как его найти, если он черный, в этой черной тьме? Она жарко воззвала к господу – и тотчас, словно в ответ на ее молитвы, за первым же поворотом забрезжил свет.

Правда, там, где он горел, раздавались чьи-то пронзительные, возбужденные голоса, порою срывавшиеся на крик. Там кто-то с кем-то ужасно ругался, но Александра не испугалась, а наоборот, решила бежать, не сворачивая: воспользовавшись скандалом, авось проскользнет незаметно. Еще выше подняв юбки, она наддала прыти – и только лавка, откуда ни возьмись, попавшаяся на пути, только эта лавка, о которую Александра больно ушиблась и едва не кувыркнулась через нее, удержала ее от того, чтобы со всех ног вылететь… на сцену, где развертывался финал спектакля, а крики, которые доносились до Александры, были не просто скандалом, а достигшим белого каления финалом.

Впрочем, Александра поспела к шапочному разбору. Все влюбленные пары стояли обнявшись – дело меж ними уже было слажено, а оба жестокосердных отца валялись почти на просцениуме, пронзенные такими огромными мечами, что невольно приходило на ум, что затянувшуюся развязку ускорили баснословные и нетерпеливые великаны.

Занавес, который с усилием тащили два каких-то заморенных человечка, медленно и торжественно закрыл сцену любви и смерти.

И тут зал просто-таки взорвался аплодисментами!

– Fiora! – кричали зрители. – Fiora [43]!

Oвация становилась все громче, и наконец две главные пары полезли под занавес, чтобы отвесить несколько поклонов и уйти в другую кулису.

Александра поняла, что слишком задержалась. Сейчас, пока занавес опущен, самое время форсировать сцену и снова затеряться в темных закоулках.

Вот именно: никуда не бежать. Затаиться, пересидеть, дождаться, пока уйдут актеры и угомонится погоня и все покинут театр, а потом спокойно, не спеша, найти какой-нибудь выход – и убраться отсюда. В средствах она, слава богу, не стеснена, сообразила Александра: одних бриллиантов на ней навешано на несколько сотен тысяч рублей, а жемчугов, сапфиров, других баснословных камней, а золота! Этого хватит, чтобы добраться до России. Если Лоренцо нанизал на нее все эти украшения, значит, как бы подарил ей. А если нет… ну что же, должна она хоть какую-то пеню получить от мужчины, который обманом (или силой? Нет, все-таки обманом!) заманил ее в постель, однако жениться и прикрывать грех явно не собирается, подумала Александра. И мрачно усмехнулась: пожалуй, они с Лючией и впрямь сестры. Она уже берет плату за страсть! Нет, все дело в этом городе, в его атмосфере! Здесь поневоле вдыхаешь воздух сладострастия, опасный для нравов. Все здесь – удовольствия и легкомысленные развлечения. Вот и Александра уже отравилась этим городом, ибо такие рассуждения более пристали продажной женщине, но уж никак не благородной, невинной девице!

Впрочем, она уже не невинная… Ах, да будет, еще будет у нее время разобраться, кто она, блудница или праведница! А сейчас надо бежать!

С некоторым трудом отыскав конец неимоверно длинной лавки, Александра обогнула ее и выскочила на сцену… в тот самый момент, когда зрители в своих восторгах достигли предела и поняли, что им мало видеть перед собою благородных героев: они желали насладиться встречей с наказанными злодеями.

– I morti! – раздались крики. – I morti! Fiora! [44]

И мертвецы… зашевелились, вынимая у себя из-под мышек крепко зажатые там картонные мечи!

Александра не стала ждать, покуда они восстанут из могильного праха, и ринулась вперед, но вдруг один из убитых тиранов бросился ей наперерез и схватил за руку, издав шепот, который мог бы прозвучать громче любого вопля:

– Лючия! Ты здесь! Значит, ты узнала меня? О моя дорогая!

И он простер руки к Александре, явно намереваясь заключить ее в объятия.

***

А ту словно столбняк объял. Право же, не зря она себе иногда напоминала Дон Кихота, ибо при ее приближении каждый предмет превращался в приключение, как ветряные мельницы – в драконов! Вот и теперь – откуда ни возьмись…

В ужасе смотрела она на мертвеца. Да и среди живых не было у нее таких знакомых: бледных, щедро посыпанных белою пудрой, с неестественно-рыжими волосами из крашеной пакли, наклеенными смоляно-черными бровями и кроваво-алыми, грубо намалеванными губами. Однако густо подведенные глаза были настоящими, в них горел такой восторг и враз такая боль, что Александра растерялась – и попыталась вразумить хоть этого незнакомца.

– Я вовсе не… – пролепетала она, но в это время он, не слушая, схватил ее за руку:

– Слава богу, ты жива, этот злодей пощадил тебя! Но это все до поры до времени, пока он не нашел бумаги. Бежим. Драгоценностей на тебе столько, что нам надолго хватит!

Александра вытаращила глаза на этого человека, оказавшегося таким же практичным, как она. Родственные души, а? Наверное, еще один любовник Лю-чии! Но ей совсем не хотелось, избавившись от Лоренцо, оказаться в других столь же цепких руках, а потому, бросив коротко: «Нет!» – она попыталась оттолкнуть его, но незнакомец ринулся вслед, в то время как собрат его по искусству стоял в замешательстве, не зная, имеет ли он право в одиночестве вознаградить публику за ее неистовые вопли:

– Bravi i morti! [45]

Александра почему-то испугалась так, как давно не пугалась. Что-то необъяснимо губительное, страшнее, чем власть Лоренцо, надвигалось на нее, и самым страшным была как раз эта необъяснимость страха. Умом она понимала, что следует воспользоваться помощью этого незнакомого человека, актера, который знает в театре все ходы и выходы, ну а потом его можно будет обвести вокруг пальца. Да, умом она понимала это, но не переставала бояться и молча, ожесточенно пыталась вырвать из его пальцев край своего платья, за который он успел ухватиться.

И вдруг почувствовала себя свободной! Актер выпустил ее и отпрянул, и даже попятился, испуганно уставившись на что-то за спиной Александры.

Она резко оглянулась, уверенная, что Лоренцо, конечно, настиг ее.

Но это был не Лоренцо. Невысокий, тщедушный человек в потертом камзоле и черной шелковой рубахе вместо кружевного белья стоял, прислонясь к кулисе, и казался темным пятном на разноцветном узоре ярких декораций и цветастых костюмов окружавших его актеров и актрис.

– Браво, мертвецы! – сказал он самым гнусавым в мире голосом, указывая подбородком на занавес, за которым не унимались зрители, требуя актеров на поклон. – Браво, мертвецы!

Чезаре. Это Чезаре!

Александра вся сникла, мгновенно поняв, что бегство ее снова не удалось. На актера появление Чезаре произвело еще более сильное впечатление. Он отмахнулся от собрата-мертвеца, настойчиво желавшего явиться публике, и, подхватив полы своего длиннейшего одеяния, кинулся бежать.

Чезаре пожал плечами, глядя ему вслед, а потом повернулся к Александре.

– Чего хотел от вас этот сумасшедший, синьорина? – спросил он с той почтительностью, которая в последнее время явственно окрашивала его обращение к ней.

Александра сердито пожала плечами.

– Не знаю! Кажется, ему приглянулись мои драгоценности, – буркнула она первое, что в голову пришло, и вздрогнула, услышав рядом сердитый, слегка запыхавшийся голос Лоренцо:

– А мне думается, ему приглянулось то, что было под этими драгоценностями! Однако вы, оказывается, весьма скоры на ногу… Отныне, моя очаровательная ведьма, если я захочу предъявить вас людям, я буду приковывать вас к себе цепью!

Ведьма?.. Цепью?! Александру будто током ударило. Да что он сделал, что еще сделает с нею?! Она с ненавистью вскинула на него глаза, и весь медовый яд, копившийся в ее сердце, вся горечь, вся обида хлынули в голову, сплавились, отлились убийственным, оскорбительным словом… но она не успела ни сказать это слово, ни даже осознать его.

Она смотрела на Лоренцо. Сцена была освещена так ярко, что Александра увидела: его глаза вовсе не непроглядно-черные, как ей казалось раньше. Они серые, темно-серые, и еще больше темнеют, когда Лоренцо разгневан. Как странно: лицо его такое неправильное, но этот высокий лоб и круглый, сильный подбородок с ямочкой посередине делают его не только выразительным, а почти красивым. Да и сильнее красоты огонь – жаркий, горячий – в его чертах, в его глазах, в каждом его движении – резком, порывистом, но все же исполненном достоинства…

Она стояла, глядя на него, как бы в забытьи, и резкие брови его вдруг изломились под углом изумления:

– Что с вами, сударыня? Вам дурно?

Александра быстро опустила ресницы, чтобы он не увидел выражения ее глаз.

Так отчетливо, как если бы она читала начертанное огненными буквами предписание Рока, она вдруг поняла, что ей следует теперь делать. Она должна заставить Лоренцо жениться на ней! И она проговорила, не соображая, что говорит, и сама не зная, был ли это ответ на вопрос Лоренцо – или согласие с приговором высших сил:

– Да.

19

Хмель и похмелье

Пока шли в гондолу, Лоренцо и Чезаре следовали за Александрою в двух шагах, точно конвойные за преступницей, и она понимала, что они стерегут каждое ее движение. Можно было предположить, что и в гондоле, которая уже терпеливо качалась среди сотен других, ждущих своих хозяев после театрального разъезда, они сядут обочь, не сводя с узницы пристальных, немигающих глаз, однако под навес с нею забрался только Лоренцо, ну а Чезаре сел на носу, лицом к гондольеру, и о чем-то быстро, приглушенно заговорил с ним, так что Александра не могла разобрать ни единого слова.

«Может, сговариваются, в каком канале ловчее будет сбросить меня в воду», – угрюмо подумала Александра, и у нее даже слезы навернулись на глаза: до того жалко сделалось своей пропадающей жизни, отныне подчиненной лишь одной цели: затащить под венец мужчину, который ее обесчестил. И это она, Александра Казаринова, руки которой добивались все самые завидные женихи от Москвы до Петербурга! Она тихонько всхлипнула – и затаилась, ощутив на своем оголенном плече тяжелую, горячую мужскую руку.

– О чем вы? – спросил Лоренцо.

Здесь, в тесном уюте гондолы, голос его звучал негромко, интимно, вроде бы даже участливо… или это показалось Александре? Вот бы сейчас сказать ему правду: «О вас!» – и посмотреть, какое у него сделается лицо.

А какое уж оно такое сделается? Скучающе-самодовольное, надо полагать. Ведь он наверняка прекрасно знает, какое производит впечатление на женщин. И если Александра (или Лючия, какая разница!) сегодня вступила из-за него в драку, будто какая-нибудь простолюдинка, то уж, верно, и плакать она должна из-за него, он небось в этом не сомневается.

Но это была не драка, а бегство. Жаль… право, жаль, что Александра, толкнув «негритянскую королеву», не наградила ее еще парочкой полновесных оплеух за несказанную наглость!

Впрочем, наверное, у нее есть основания для этой наглости. Наверное, она так разошлась, потому что не могла оставить Лоренцо другой – с его надменным и враз проникающим в самое сердце взглядом, с его тяжелыми, обжигающими поцелуями… И что, в ее объятиях он тоже стонал так же коротко, мучительно, блаженно, как и вчера, когда окунул свою плоть во влажное лоно Александры?..

Сладкая, пугающая истома вдруг прошла по ее телу, и Александра, как ожог, ощутила руки Лоренцо на своей груди: он накрыл нежные полукружья ладонями и осторожно водил по ним, да так легонько, что лишь нежнейшая кожа сосков чувствовала эти жгучие прикосновения.

– Хочу тебя, – негромко, глухо выговорил Лоренцо, и Александра вмиг потеряла разум и волю от звука его голоса. Вся потянулась к его губам, к его телу… он негромко, чувственно рассмеялся, когда груди ее налились и отвердели под его пальцами, а жаждущие, полураскрытые губы оказались совсем близко, но Александра от этого смеха отрезвела столь же мгновенно, как и опьянела.

Ох, да что это… что это с нею? Да ведь скоро она сама начнет умолять его о мгновениях ласки, а коли так… коли так, ей никогда не исполнить своего замысла. Общеизвестно: мужчины никогда не женятся на слишком пылких женщинах. В супруге главное прежде всего целомудрие, достоинство; муж должен умолять ее о близости, а она – неохотно снисходить к его исступлению. А ведь Александра сама начнет сейчас исступленно срывать с него одежды – здесь, в сырой, тесной каютке гондолы, которая будет резко раскачиваться в такт их бешеным движениям, и гондольер с Чезаре, конечно, все сразу поймут и, едва удерживая равновесие, будут обмениваться понимающими издевательскими улыбочками, едва различимыми при зыбком лунном свете…

Она отпрянула так резко, что Лоренцо едва удержался, чтобы не упасть ничком, и вместо того, чтобы прильнуть к губам Александры, звонко клюнул ее в плечо.

Этого ей только и не хватало, чтобы обрести душевное равновесие, – рассмеяться! Конечно, она сдержала смех, потому что он мог оказаться губительным для самолюбия Лоренцо, а прорвавшееся хихиканье ей весьма удачно удалось утопить в испуганном возгласе:

– Что вы делаете, сударь! При посторонних?!

– Чезаре мне не посторонний, – огрызнулся Лоренцо, с подозрением вглядываясь в лицо Александры: похоже, до него все-таки долетел ее злополучный смешок!

– А гондольер? – добавив испуга в голос, настаивала Александра. – Потом пойдут слухи…

– Что?! – откровенно изумился Лоренцо. – Kакие слухи? Да гондольер никогда и никому не выдает своих тайн! Он вообще ничего не видит, не слышит, ничего не замечает, даже если пылкая парочка коротает у него под носом розовый вечер или голубую ночь. Муж, любовник, отец может пристать к нему с ножом или кошельком, но без успеха. Баркайоло еще никого не выдал и не предал! Да что это я?.. – осекся вдруг Лоренцо. – Кому я объясняю все это? Вы ведь и сами прекрасно все знаете и не раз небось коротали в гондоле «розовый вечер» или «голубую ночь», – с издевкой передразнил он сам себя, – слушая песни баркайоло.

«Я никогда, ни с кем…» – хотела было выкрикнуть Александра, но прикусила губу: бесполезно же пускаться в объяснения, которые никто не хочет слышать! Но главное, что заставило ее промолчать, было другое: баркайоло, словно отвечая Лоренцо, вдруг… запел!

Ровесник солнца, древний бог летучий,

Лежит на всем вокруг твоя печать,

Тебе дано губить и воскрешать,

Верша над миром свой полет могучий.

Простая мелодия разлилась над тихим зеркалом вод, и Александра вдруг утонула в море ласкающих звуков. Это была странная жалоба без печали, в ней слышалось что-то невероятное и трогательное до слез. Прекрасны были стихи, и Александра с изумлением узнала сонет Торквато Тассо – один из наиболее любимых ее учителем музыки:

Мне тайный пламень сердца не помог,

Все кончено, и не поправить дела:

В отчаянье, не знающем предела,

Мечтаю смерти преступить порог.

Александра чуть усмехнулась: вторая строфа оказалась из другого сонета! Но это было неважно, совершенно неважно, как, впрочем, и незамысловатая мелодия, среднее между хоралом и речитативом. Главное здесь было – дух пения, а он был обворожителен!

Баркайоло черпал воду своим длинным веслом, и чудилось, звуки стекают в черную сонную волну вместе с серебряными брызгами воды и лунного света. Гондола медленно и ровно скользила вдоль мрачных каменных палат, горделиво, сурово, молча глядевших из мрака. Чудилось, она везет некую тайну. Волны звуков вздымались вокруг, бились кругом – чудилось, поет вся ночь, и набережные, и увитый плющом мостик, прогнувшийся над каналом, и старое дерево, которое клонило свои ветви к сырой глубине, – все это было серебристо-голубое, призрачное. И голос… серебристый, невесомый голос… словно и не человеческий даже. Да полно – не тени ли это поют, не призрак ли и гондола, бесшумно скользящая по каналу? И самые эти воды – не воды ли смерти, забвения? Безлюдье и лунный свет внушали покой, какого не бывает в жизни. Все напоминало давний, забытый сон.

У женщины, которая плыла в гондоле, стиснув руки на груди, так колотилось сердце, что больно было дышать.

Гондола медленно коснулась мраморных ступеней.

Чезаре летучей мышью метнулся на них, исчез во тьме, но когда из гондолы вышел Лоренцо и подал руку Александре, узкий лунный луч пролетел меж ними и вонзился в открытые двери дворца, будто стрела судьбы, воле которой они должны были следовать неуклонно.

***

Почему-то он не поцеловал ее сразу, едва они ступили на террасу, а взял за руку и повлек во дворец. Александра была так напряжена, что вся душа дрожала, как туго натянутая струна, и ей чудились вокруг некие отрывистые мелодические звуки, словно струна души издавала их в нетерпении, даже не ожидая, когда ее коснутся пальцы музыканта… а может быть, дворец был еще полон эхом песни баркайоло. Но та или другая музыка зазвучала стократ громче, когда Лоренцо вдруг остановился так резко, что Александра налетела на него – и больше уже не отстранялась: не могла.

Он прижал ее к себе так, что удары его сердца, чудилось, пронизывали насквозь ее стройное тело и отдавались в его же ладонях, прижатых к ее спине. Александра запрокинула голову – и губы их сошлись: твердые, четко вырезанные – и мягкие, нежные, сложились вместе, будто частички некоей чувственной головоломки, и это простое прикосновение словно бы ошеломило и мужчину, и женщину… они только и могли, что просто стоять, прижимаясь друг к другу телами и губами. Весь жар их сердец бился сейчас в этих сомкнутых и сомкнувшихся губах, и Александре вдруг стало страшно – страшно той силы, которая подчинила ее себе, не оставив места рассудку.

– Что это? Что?.. – выдохнула она в последнем приступе осторожности, и язык Лоренцо с силой проник в ее приоткрывшийся рот, словно только того и ждал, а губы Александры впились в него… словно только того и ждали!

Так оно и было, и поцелуй их вмиг сделался столь грубо-страстным, словно оба мстили друг другу за эти несколько мгновений искусительной неподвижности. Борьба в раскаленных глубинах их сцепившихся ртов напоминала схватку двух змей, которые то сплетались, то расплетались, не понимая, сражаются на жизнь или на смерть. Слабые стоны огласили тьму, но скоро поцелуй сделался мучительным, ибо лишь усиливал страдания двух охваченных желанием тел, не принося облегчения.

Стремясь еще ближе приникнуть к Лоренцо, Александра невольно просунула колено меж его ног – и он задрожал, с новой силой впиваясь в ее губы. Теперь он отвечал укусами на каждое движение этого нескромного, любопытного колена, которое ласкало его, то поглаживая, то прижимая так, что он больше не мог справляться с буйством плоти.

Он хотел эту женщину до безумия, как никогда раньше – другую, даже ее – как никогда раньше!

Он сознавал, что из России она вернулась другою: те же черты, тот же голос, но нечто – может быть, легкая тень печали в ее глазах, может быть, этот новый взгляд, как бы испуганно вздрагивающий при встрече с его взглядом, может быть, эта ее внезапная задумчивость, когда душа, чудилось, вдруг воспаряла над телом, оставляя по себе лишь томительную улыбку, слабо трепетавшую на губах, – словом, что-то появилось в ней теперь новое и столь неотразимое, что один только день, минувший от вчерашней ночи, когда он так грубо обладал ею, сделался для него мучительным ожиданием наслаждения. Ужас был в том, что его опытное тело и вещая душа уже провидели истину, которую пока отказывался признать циничный рассудок: ничего подобного он не испытывал еще ни разу в жизни.

С трудом оторвавшись от ее губ и еще чувствуя солоноватый вкус крови во рту, Лоренцо проговорил, едва переводя дух и отчего-то чувствуя себя юнцом, который впервые осмелился молить женщину о близости:

– Давай разденемся…

Она встрепенулась, напряглась в его объятиях, откинулась, уперлась в его грудь руками и пыталась вырваться… но что было ее слабое сопротивление перед страстью охотника, от которого уходит добыча, – нет, просто перед страстью!

Ждать он больше не мог, и снова, как вчера, нашарив на поясе стилет, одним движением вспорол ее платье, едва не засмеявшись при мысли, какое лицо снова сделается у Чезаре, когда он придет утром – и обнаружит это.

А она испугалась, когда кинжал снова оказался близ ее тела, Лоренцо чувствовал это. В ее поцелуях появился страх…

О, как он мечтал раньше увидеть страх в глазах Лючии Фессалоне, ощутить его привкус! Как он мечтал видеть ее молящей о его ласках, старательно – и тщетно! – разжигающей пожар в его теле!

Тщетно?.. Ничего себе!

Но почему-то ему мешал ее страх. О Мадонна, да ведь забытый стилет упирается сбоку в ее корсет! Лоренцо ужаснулся. Одно неосторожное движение – и он мог бы оцарапать ее кожу, а ведь она нежнее розовых лепестков!

Оцарапать? Да ведь еще три дня назад он желал иссечь ее этим стилетом на куски, только чтобы добиться своих бумаг! А теперь… А теперь! Гнев на себя ударил в голову, как черная, дурная брага, и Лоренцо, резко повернув стилет так, что острие теперь упиралось в его грудь, вложил гладкую рукоять в ее пальцы.

Сознание того, что она сейчас убьет его, не сможет не убить – он хорошо знал Лючию Фессалоне, он изучил ее жизнь, он проникнул в строй ее алчных мыслей, и убогая душонка ее была ему открыта, словно пустой кошелек! – сознание, что он теперь в ее власти, доставило Лоренцо какое-то мрачное, ядовитое удовлетворение. Жаль только, что он не успеет овладеть ею: как было бы сладостно умереть в минуту наслаждения этой губительной женщиной, оставив навеки все мысли о мщении, о бумагах, о несчастьях, принесенных ему проклятыми Фессалоне!

В этот миг он почувствовал лезвие уже внизу груди и только теперь сообразил, что его кафтан, и жабо, и сорочка – все, что было надето на нем, уже наполовину вспорото, а женщина, которая должна была забрать его жизнь, продолжает раздевать его так же, как он раздел ее.

***

Слушая ее нежные, утомленные стоны и унимая тяжелое дыхание, Лоренцо приподнялся на локтях и с изумлением увидел, что в покоях совсем светло. Конечно, ночь шла к исходу, когда они воротились из театра, но Лоренцо и не представлял, что они так долго предавались любви! Возможно, приходил кто-то из слуг, Чезаре, наверное: ведь у синьора, который всегда вставал рано, были намечены на утро какие-то дела. Лоренцо усмехнулся. Даже если и его секретарь или еще кто-то и стучал, он ничего не слышал. Наверное, он не услышал бы ничего, если бы кричали у него над ухом. Даже если бы стреляли.

Он творил любовь… и странная, дерзкая мысль вдруг пришла ему в голову: мысль о том, что это он сотворил из ночи день.

Лоренцо усмехнулся и медленно высвободился из сжимавших его объятий. Руки ее бессильно упали, она глубоко вздохнула, но не открыла глаз: не то спала, не то все еще пребывала в путах неиссякшего, обессиливающего блаженства. Лицо ее побледнело от радостей любви…

Солнечный луч проник в комнату, и все как бы вспыхнуло, налилось светом, преобразилось. То, что видел Лоренцо, казалось волшебной картиной, созданной из драгоценностей, ибо в ней соединились самые красивые вещи в мире: тело женщины цвета бело-розовых утренних облаков, ее золотые волосы, разметавшиеся по синему шелку скатерти – любострастничали нынче на столе, – нити жемчуга, обвивавшие ее шею (одна или две только остались, прочие все драгоценности валялись на полу, словно стекляшки, словно осколки той брони, в которую она была закована нынче ночью и которую Лоренцо пробил одним ударом своей безумной чувственности), бархатно-темные розы, выпавшие из опрокинутой вазы, мерцанье бесстыдных наблюдателей – зеркал, жаркая зелень сада за окном…

Лоренцо вздохнул. Какой сад? Какая жаркая зелень? Еще апрель на дворе, деревья едва-едва подернулись дымкой листвы. Померанцы и миндаль отцвели уже. Но почему ему кажется, будто все вокруг напоено знойным, томительным ароматом, пряным, как те ароматы, которые продавали в Венеции восточные купцы, и крепким до головокружения?..

Он облизнул пересохшие губы. Соль пота, привкус крови… ее еще не унявшейся крови! Он целовал лоно женщины, у которой нечистые дни. Он забыл обо всем, когда целовал ее… Еще Лоренцо ощутил на своих губах сладковатый привкус ее хмельного белого вина, которого он напился нынче вволю и хмель которого еще кружил ему голову. А вкуса своего извержения не нашел Лоренцо. Все, что он отдал этой женщине, растворилось в ней без остатка!

Лоренцо отошел с трудом: ноги подгибались. Да, все его желание, воля, все силы, ненависть… не осталось ничего. На смену хмелю минувшей ночи пришло похмелье, и оно называлось – страх. Он точно знал, чего боится. Еще в далекой юности, когда Лоренцо еще не знал любви, он спас тонувшую женщину. Она была не очень молода, но так красива, что он захотел от нее награды. Она согласилась, но не дала ему себя, а только поцеловала его естество, да так умело, что мгновенно освободила от переполнявшего желания. А потом сказала, что с восторгом легла бы с ним, но у нее нынче нечистые дни, и хоть любострастие возможно и в это время, она бы не хотела, чтобы капли ее крови случайно, в порыве неосторожных ласк, попали на губы Лоренцо. «Ибо, – проговорила она приглушенно, словно предупреждала юношу о страшной опасности, – если мужчина отведает этой тайной женской крови, он никогда не сможет избыть любви к этой женщине… А я бы не хотела, чтобы такой молодой красавец был всю жизнь прикован цепями страсти к такой старухе, как я».

Это предостережение Лоренцо запомнил на всю жизнь, и вчера, нет, уже позавчера, когда он впервые обладал Лючией, он впервые взял женщину в ее нечистое время. Он был зол на нее и себя, но сегодня вновь слюбился с нею, и не просто слюбился – пил ее, целовал, захлебывался ею… И тот прежний, полудетский страх теперь снова водил по его спине ледяной ладонью, и снова звучали приглушенные слова рокового предупреждения: «Кто отведает этой тайной женской крови…»

Лоренцо так стукнул кулаком по столу, что вскрикнул от боли, и его голос слился с испуганным криком женщины, столь грубо вырванной из блаженного оцепенения.

– Встань! – с ненавистью крикнул Лоренцо. – Не смей тут валяться передо мной! Пошла вон!

Женщина в ужасе метнулась было к двери, но спохватилась, что совсем нагая, и забилась в угол, прикрываясь руками, глядя на него огромными глазами, полными – почему вдруг показалось такое?! – словно бы предсмертной тоски.

– Хорошо, я уйду сам! – прорычал Лоренцо и рывком подхватил с полу остатки своей одежды. – А ты… ты не выйдешь отсюда, пока не отдашь мне мои бу маги!

И свободной рукою он сгреб со стола скатерть, швырнул женщине, чтобы она прикрылась, чтобы не видеть больше этого тела, которое… которое…

Он не в силах был дальше думать – и выбежал из комнаты с хриплым стоном, похожим на рычанье смертельно раненного зверя.

20

Письмо в камине

Полдня просидела она в углу, закутавшись в эту скатерть, то придремывая, то просыпаясь от холода, то вновь засыпая.

Однажды заглянул Чезаре, склонился над Александрой, начал что-то говорить; она только взглянула на него незрячими глазами – и снова заснула, даже не дав себе труда услышать, о чем речь.

Проснулась от прикосновения чьих-то рук и забилась в крике, думая, что опять пришел Лоренцо, чтобы выпить ее душу, а потом растоптать тело… но нет, это были две костистые смуглые бабы в полосатых накрахмаленных юбках и белых сорочках. Рукава у них были засучены, и не успела Александра опомниться, как они подхватили ее с двух сторон и затолкали по горло в огромную лохань с теплой водой, откуда ни возьмись оказавшуюся посреди комнаты.

Когда первая оторопь прошла, Александра вспомнила немецкую старуху, «добрую бабушку», которая тоже вот так мыла ее, – и невольно улыбнулась сходству ситуаций.

Да, она улыбнулась – значит, она все-таки была еще жива, хотя и не ощущала своей души. Душу отнял Лоренцо… а тело осталось и с удовольствием ощущало тепло воды, и трение намыленной жестковатой ткани, и прикосновение к волосам проворных пальцев: служанки осторожно распутывали ее сбившиеся локоны, и обвивавшие их жемчужины срывались с нитей и падали одна за другой в воду. Как слезы. Александра вспомнила сказку, в которой слезы какой-то похищенной красавицы превращались в жемчужины, и отерла глаза мокрой ладонью. Наконец жемчужины перестали падать, и старухи принялись мыть ей голову, поднося все новые и новые кувшины с горячей водой.

Эта процедура длилась так долго, что Александра почти не удивилась, когда, чистая и розовая, была извлечена из ванны, окутана нагретыми простынями и обнаружила, что за окном сумерки. День смешался с ночью в некий комок боли, и Александра содрогнулась, подумав о том, что принесет ей новая ночь. Тут же она старательно изгнала из головы все мысли, тем более что ей больно расчесывали мокрые волосы. Александра попросила заплести их в две косы. Служанки страшно удивились и даже начали спорить. Александра стояла на своем. Одна из служанок отложила гребень и вышла, но тотчас вернулась и, покорно кивнув, принялась плести косы. Александра поняла, что она ходила с кем-то советоваться и этот кто-то велел ей слушаться. Судя по тому, сколь быстро вернулась служанка, этот человек стоял чуть ли не за дверью. Наверное, Чезаре, подумала Александра, и ей стало немного легче, когда она подумала, что есть преграда в виде Чезаре между нею и князем. Впрочем… черт ли удержит Лоренцо, если он захочет к ней войти! Александра прижала руки к сердцу – и ее шатнуло: наверное, от голода. Конечно, она ведь почти два дня ничего не ела!

Словно прочитав ее мысли, одна из служанок опять ушла и воротилась с подносом, на котором была какая-то еда. Александра едва дождалась, пока на нее надели длинную кружевную рубаху из запасов Лючии Фессалоне и еще какое-то роскошное одеяние вроде казакина («Жалко, чай, платьев стало!» – угрюмо подумала она, вспомнив два своих изрезанных наряда), а потом служанки с поклонами ушли, забрав с собою лохань и кувшины и оставив Александру наедине с жареным цыпленком, большим ноздреватым сыром, пышными лепешками и маленькими, едва спелыми померанцами, из которых она осилила лишь один: больно кисло было. От всего же прочего остались только крошки и дочиста обглоданные косточки, и Александра, наевшись, так вдруг устала, что забралась на единственное ложе в этой комнате – на тот самый пресловутый стол! – свернулась на нем клубком, укутавшись в ту самую пресловутую скатерть, и мгновенно заснула.

***

Сразу появился Лоренцо… обнаженный и равнодушный Лоренцо. Он лежал рядом с нею на этом столе, скрестив на груди руки и холодно глядя в потолок, а Александра целовала его ноги и униженно молила о любви.

– Мои бумаги! – отвечал ей Лоренцо так отчужденно, что в комнате словно веяло стужей. – Отдай мне мои бумаги, тогда я возьму тебя.

Но у Александры не было никаких бумаг, у нее были только поцелуи, которые она щедро расточала Лоренцо, но это было все равно, что целовать мраморную статую: так невозмутим оставался он.

И вдруг она услышала шаги – торопливые шаги. Они на миг замерли под дверью, словно кто-то приостановился, вслушиваясь, что происходит в комнате, а потом створки с тихим скрипом приотворились и голос, показавшийся Александре знакомым, произнес:

– Письмо для синьора Анджольери!

Лоренцо лениво дал знак посланному приблизиться, и тут из темноты в зыбком колыханье свечей вошла… она! Сама Александра!

Синее платье в золотых розах, и жемчуг, обвивший золотые локоны, и много золота, бриллиантов, сапфиров на шее, на руках, в ушах… Это была Александра из вчерашнего дня, словно бы еще перед отправлением в театр или сразу после возвращения из него: ее розы еще не были смяты, а нити драгоценностей разорваны. А сердце еще не было разбито… И эта прошлая Александра держала в руке свиток бумаг и потрясала им, торжествующе выкликая:

– Письмо для синьора Анджольери!

– Мои бумаги! – встрепенулся Лоренцо. – Лючия! Ты принесла мне мои бумаги!

И Александра только теперь поняла, что ее сестра вернулась в Венецию, чтобы предъявить свои права на Лоренцо.

Да, сразу видно, что эти права у нее были! Лоренцо с восторгом простирал к ней руки…

И Лючия не стала испытывать его терпение. Швырнув свиток так, что он влетел в камин, она подобрала юбки и легко вскочила на стол, верхом на Лоренцо, стиснув его бока своими коленями. Они оба, Лоренцо и Лючия, испустили слитный стон восторга и с места пустились в такую бешеную скачку, что своими неистовыми телодвижениями столкнули со стола Александру, которая тяжело упала на пол и с криком боли откатилась к камину, в котором пылал ворох бумаг, испуская черный жирный дым…

Александра вскинула голову.

Она лежала на полу… Кругом – кромешная тьма, даже звезд и месяца не видно за окном. Наверное, минул день, и вечер, и настала ночь.

Она спала! Она спала и видела сон! Такой страшный сон, что даже свалилась со стола.

Александра привстала, огляделась. Конечно, она одна. Конечно, нет никакой Лючии и Лоренцо…

Нет Лоренцо. Он сегодня не пришел. Да. Она понимала, что вчера между ними началось – и тут же закончилось что-то, названия чему она не знала. Лоренцо теперь снова видел в ней врага, ему нужны от нее только бумаги, письма.

«Письмо для синьора Анджольери!» – отчетливо вспомнилось ей. Это было не во сне, Александра уверена. Она сквозь сон слышала эти слова, этот негромкий голос, показавшийся знакомым. Чей голос?

Любопытство и смутная тревога заставили ее встать и погнали к двери. К изумлению Александры, та оказалась незапертой. Сердце так и забилось! Дверь отворена. В коридорах темно и тихо. Дворец погружен в сон. А если выпадет удача добраться до главного выхода – и никого не встретить?

«Надо попробовать», – решила Александра и, уверяя себя, что ищет путь на волю, побежала куда-то в темноту, напряженно вслушиваясь в звуки.

Она была босая, в одних только ажурных чулочках, и, хотя мраморные плиты неприятно студили ноги, Александра двигалась совершенно бесшумно, а потому вскоре уловила чутким ухом шаги и разговор где-то совсем близко. Теперь она кралась, почти не касаясь пола, вся обратившись в слух, и ее старания были вознаграждены: она оказалась у открытых дверей, за которыми увидала Лоренцо в просторном шелковом, отороченном мехами кафтане – и человека очень странной внешности: сплошь черного! Цвет его кожи, черной, как сажа, был хорошо виден: комнату ярко освещал камин и несколько свечей. «Негр», – догадалась Александра, которой Чезаре еще по пути в Италию кое-что успел поведать про обычаи знатных венецианок, обожавших держать у себя на службе красивых арабов и эфиопов. Они обыкновенно служили постильонами любви, и Александра ощутила внезапный укол в сердце, увидев, что этот огромный негр в красном кафтане и в белой меховой шапке с пером вручает Лоренцо изящный свиток – точь-в-точь любовное послание.

Однако Лоренцо принял его без особого восторга.

– Немного поздновато для писем, ты не находишь? – буркнул он, равнодушно глядя на послание. – Что, опять не спится прекрасной Мерлузе? Или ты служишь этой сумасшедшей Пьеретте Гольдини? Она мне уже засвидетельствовала нынче свое почтение в опере! А зачем этот маскарад?

Негр ухмыльнулся, коснувшись своего лица.

– Синьор, пославший меня, уверял, что его письму нужна тайна. В сем послании, говорил он, весьма важные для вас сведения… о господине Байярдо, – приглушенно произнес он, и Александра вновь удивилась, почему ей знакома эта особенная вкрадчивость его голоса.

Однако поведение Лоренцо изумило ее гораздо больше. Если ей и приходилось видеть человека, обратившегося в соляной столб, то этим человеком оказался именно Лоренцо. Он замер недвижим, а Александре почудилось, что замер даже огонь в камине, и язычки свечей перестали дрожать и колебаться, обратившись в некие вытянутые от изумления знаки, и даже самый воздух сгустился, насыщенный потрясением, которое испытал Лоренцо при звуке этого имени – Байярдо. Александра даже испугалась его остолбенения, ну а негр был явно доволен делом своих рук: на его лице промелькнула улыбка столь многозначительная, что Александре стало страшно: всего лишь постильон, а столь явно посвящен в содержание письма. Уж не прочитывает ли он украдкой корреспонденцию своего синьора?..

Тем временем Лоренцо удалось разорвать путы оцепенения: он выхватил письмо и, подойдя к камину, где было светлее всего, развернул лист.

Александра подалась вперед, всматриваясь, но Лоренцо стоял со склоненной головой, и она не могла разглядеть, какие чувства отражались на его лице во время чтения, но вот он вскинулся – и Александра увидела возмущение и гнев, исказившие его черты.

– Кто тебя послал? – воскликнул он с яростью, однако обращался в пустоту: негр исчез, и ни Лоренцо, занятый письмом, ни Александра, занятая Лоренцо, не заметили, куда он провалился.

Вот именно! Он будто сквозь землю провалился, и Лоренцо, придя в еще большую ярость, скомкал письмо и швырнул его в камин.

Бумага вспыхнула в одно мгновение, будто ворох сухой соломенной трухи. Александра краешком сознания успела удивиться, что бумага так мгновенно не загорается: она сперва темнеет, обугливаясь… но в это мгновение из камина повалил черный, жирный дым – такой едкий, что достиг даже Александры, и удушье сжало ей горло.

Понадобилось не менее нескольких секунд, чтобы она поняла: вовсе не дым душил ее. Это чья-то рука схватила ее сзади, чья-то ладонь легла ей на горло, принуждая к молчанию, в то время как чьи-то губы жарко шепнули в ухо:

– Это я, Лючия, не бойся! Это я! Бежим!

И, не ожидая ее согласия, он повлек за собою Александру, которая была слишком потрясена, чтобы сопротивляться, а потому только и могла, что расширенными, остановившимися глазами смотреть, как Лоренцо, склонившийся над огнем, вдруг пошатнулся, глубоко вздохнул, потом со стоном схватился за грудь… колени его подогнулись, и он медленно, страшно медленно, словно бы изломившись, повалился на пол – и застыл, распростертый и недвижимый, запрокинув голову и широко разбросав руки.

***

Наверное, Александра на какое-то мгновение лишилась чувств, потому что глаза у нее оказались закрыты, когда над ухом зазвучали смешок – такой довольный смешок! – и шепот:

– Кончено дело!..

Голос постильона, чудилось, вонзился ей в самое сердце, и от боли она рванулась так, что не ожидавший этого незнакомец невольно выпустил ее. Александра обернулась к нему – и у нее дыханье сперло от ужаса: на нее смотрело самое жуткое лицо на свете! Право, только в страшном сне могла привидеться эта маска, состоящая из черных и белых пятен в алых полосах.

У Александры подогнулись ноги, она выставила руки, защищаясь, – и вдруг увидела, что они тоже измазаны чем-то черным.

«К чему этот маскарад?» – вспыхнула в мозгу насмешливая фраза Лоренцо, и Александру вдруг так и пронзило: сажа! Негр не настоящий! Его лицо было размалевано под негра: кожа – сажей, губы – алой помадою. Так же щедро были размалеваны вчера в опере лица актеров: слишком белая кожа, слишком яркие щеки и губы. Вот хотя бы у того актера, который принял ее вчера за Лючию… Актер?.. И Александра вновь содрогнулась от прозрения: да ведь постильон, «посланец любви», – тот самый актер, тот самый! «Браво, мертвецы!»

И безотчетно, в единственном стремлении спасти Лоренцо, лежащего там, у камина, и спастись самой от этого жуткого образа, от жуткой судьбы, оставленной ей сестрой и цеплявшейся за нее на каждом шагу, как репьи к подолу, Александра закричала, зовя человека, который помог ей вчера в театре, – единственного человека, на которого она почему-то надеялась в этом безумии своей жизни.

– Чезаре! – крикнула она что было сил. – Чезаре!

Это имя подействовало на «негра», словно удар хлыста. Он отшатнулся, прикрываясь руками, бормоча:

– Что ты делаешь, Лючия? Это же я, ты разве не узнала? Бежим со мной, я тебе все расскажу!

Что еще он хочет рассказать? Чего еще не знает Александра о Лючии, чьей жизнью она живет, чьи платья носит, чьего возлюбленного целует?! Слезы так и хлынули из глаз, новый крик был уже рыданием, полным несказанной муки:

– Чезаре! О господи, Чезаре! На помощь!

«Негр» отшатнулся. Изумление сделало его глаза огромными, и Александра вдруг поняла, что кричала по-русски.

– Лючия? – пробормотал незнакомец. – Ты?..

И больше он уже ничего не успел сказать: огромной летучей мышью вылетел из тьмы Чезаре и обрушился на него с такой силой, что сбил с ног. И тотчас стало невозможно разобрать, кто где: мелькали только бьющие руки, пинающие ноги, выкрикивающие проклятия головы. Рычащий от ярости клубок покатился по полу, но Александра уже забыла и про Чезаре, и про «негра». От всего мира осталась только комната, в которой медленно плавал слоистый черный дым, окутывая человека, лежащего на полу.

Путаясь в подоле, Александра ворвалась в комнату, и тотчас все поплыло в глазах. Ядовитый дым! Еще мгновение – и она свалится без чувств. Но если она упадет, кто спасет Лоренцо?..

Решение пришло мгновенно. У самой двери стояла ваза, полная чудесных роз. Александра безжалостно выбросила цветы, оторвала от подола рубахи полосу, окунула ткань в воду, отжала и завязала концы на затылке так, чтобы прикрыть рот и нос. Оторвала еще кусок, намочила – и ринулась вперед. К Лоренцо.

Он лежал такой бледный, что первой мыслью Александры было: умер! Ноги подогнулись, она упала на колени, едва удерживаясь, чтобы не схватить его в объятия, не залить слезами. Но сейчас было не до слез. Пальцы ее тряслись, путались, но Александра все же смогла прикрыть рот и нос Лоренцо мокрой тканью, а потом вцепилась в его плечи и попыталась протащить по полу.

Господи, Пресвятая Богородица! Какой же он тяжелый! Камень, ну чисто камень. Вот странно, а когда тело его накрывало Александру, она почему-то не чувствовала никакой тяжести, а только жар и блажен ство…

Эта неуместная мысль обессилила ее вовсе. А что, если никогда… никогда больше?..

Запутавшись в полах своего развевающегося одеяния, Александра споткнулась и упала рядом с Лоренцо, уронив голову на его грудь.

Сердце не билось. Не билось! Александра слышала только, как шумит в ушах ее кровь: дышать сквозь мокрую ткань было тяжело.

Дышать? А зачем ей вообще дышать, если не бьется сердце Лоренцо? Он умер только что, и душа его еще вьется над телом. Если Александра не станет медлить, она еще успеет догнать его, и тогда их души сольются, как сливались тела, и вместе предстанут перед богом. Наверное, он не будет так жесток, чтобы разделить их. Если их дальнейший путь принадлежит аду, Александра готова и на это, лишь бы…

Мысли путались; путались пальцы, спускавшие с лица мокрую пелену. Но внезапно что-то теплое прилегло к ее заледенелым рукам.

Александра подняла помутневший взор.

Чезаре! Его руки! Лицо у него так же прикрыто влажной тряпкой, как у нее, из рассеченного лба сочится кровь, а в глазах сверкает решимость, и он резко качает головой, как бы браня Александру за готовность сдаться смерти.

Ясность вернулась к мыслям. Александра поняла свою оплошность: надо было сначала открыть окно, выбросить из огня ядовитые угли, они ведь тлеют, источая смертоносный аромат!

Чезаре понял ее с полувзгляда: вскочил, схватил кочергу. Зазвенели разбитые стекла, огоньки покатились по полу. Прикрываясь рукавом, он заплясал по ним, и через минуту у камина валялись только черные угольки, а Чезаре вернулся к Александре и, схватив за плечи своего господина, потащил его с силой, которую трудно было даже предположить.

Комната казалась бесконечной, и все-таки даже она кончилась!

Оказавшись в другом зале и наглухо заложив двери в отравленные покои, Чезаре и Александра кинулись отворять окна, потом сорвали свои маски и, от волнения даже не ощутив свежести ночного воздуха, вернулись к Лоренцо, открыли его мертвенно-бледное лицо.

При виде черных кругов под глазами и побелевших губ Александра заломила руки.

Чезаре тоже едва сдерживал рыдания. Казалось, он только сейчас понял, что его господин умирает, если уже не умер, и лицо его заволокло такой же мертвенной бледностью.

– Что?.. Что?.. – прошептал он, не в силах справиться с голосом, и глаза его, обращенные к Александре, были сплошь залиты чернотой нерассуждающего ужаса.

Но кто-то должен был не терять сейчас головы! Пришлось этим «кем-то» оказаться Александре.

– «Негр» принес письмо, Лоренцо сжег его – и захлебнулся ядовитым дымом, – скороговоркой пробормотала она, чтобы Чезаре понял, что произошло.

– Это никакой не негр, – простонал Чезаре, – это был…

Он поперхнулся, увидев, как вспыхнуло лицо Александры. «Захлебнулся!» Вот оно, слово! Теперь она знает, как спасти Лоренцо. Он вдохнул ядовитый дым, как пловец нечаянно вдыхает воду. У него в груди дым… как вода!

Александра видела однажды, как откачивали утопленника, и теперь, сорвав с плеч докучливый халат и оставшись в одной рубахе, она закинула голову Лоренцо и принялась с силой сводить и разводить его руки. Но через минуту, а может быть, и час Александра лишилась остатков уверенности, что все делает правильно. Лоренцо не вздыхал, не вбирал свежего воздуха, и если из его полуоткрытого рта и выходили ядовитые испарения, то сам дышать он не мог.

Александра прижалась губами к его шее, пытаясь уловить биение пульса, но губы ее дрожали, она ничего не могла понять. Взглянула на Чезаре – и поняла, что от него не будет толку: закрыв глаза и сложив руки, он молился жарким, неразборчивым шепотом, являя собой символ безнадежного отчаяния.

«Боже! – взмолилась и Александра. – Помоги ему! Дай ему вздохнуть!»

Она готова была собрать в горсти, схватить в охапку весь воздух, который только был в мире, втолкнуть его в грудь Лоренцо… но как? Все, что она может, это отдать ему свое дыхание.

Безотчетно прижала к его губам – выдохнула. Набрала воздуху еще – еще выдохнула. Еще, еще… И снова, снова, снова!

Голова у нее кружилась, звенело в ушах, губы онемели, и она даже не сразу поняла, что происходит, когда губы Лоренцо дрогнули под ее губами – и приоткрылись, словно отвечая на поцелуй.

Александра резко отпрянула, освобождая его грудь, к которой невольно припала, впилась взглядом в его лицо.

Губы приоткрывались все шире, жадно глотая воздух. Он дышал, дышал!

– Синьор! – рыдая, выкрикнул Чезаре. – О мой синьор!

Лоренцо открыл глаза, и его тусклый взгляд был несколько мгновений невидяще устремлен на Чезаре, прежде чем осветился каким-то живым выражением, а губы тронула улыбка.

Александра тихо всхлипнула от счастья, и Лоренцо перевел взгляд на нее. Теперь он уже смотрел осмысленно, и мыслью этой было удивление.

Да! Удивляться и впрямь было чему!

Александра вдруг осознала, как она выглядит: плечи голые, грудь просвечивает сквозь тонкое кружево, косы змеятся по плечам, рубаха оборвана так, что не закрывает коленей, которыми… матушка Пресвятая Богородица… которыми Александра сжимает бедра Лоренцо, ибо даже не заметила, как вскочила на него верхом, чтобы удобнее было возвращать ему дыхание.

Ей бы слезть или хоть грудь прикрыть руками, но она не могла шевельнуться, могла только смотреть в его внезапно посветлевшие глаза.

– Что вы делаете, синьорина? – спросил он голосом еще слабым, но уже окрашенным привычной насмешливостью.

«Люблю тебя!» – чуть не сказала Александра. Но прикусила губу, испугавшись этой очевидной истины.

21

История синьора Байярдо

И тут разом силы кончились у всех. Лоренцо уронил голову, лицо его опять побледнело. Александра вдруг так устала от всех этих потрясений, а пуще – от стыда, что только и могла неуклюже сползти с Лоренцо и обмякнуть в углу, пытаясь прикрыть голые ноги полою рубахи. Чезаре тоже выглядел едва живым, однако именно ему пришлось звать слуг. У всех пятерых, не больно-то скоро явившихся на зов, был такой заспанный вид, что стало ясно: они и слыхом не слыхали ночной суматохи.

Лоренцо унесли, Чезаре побрел за ним. Александра почти сразу нашла свою комнату (то есть она вернулась в нее, как сбежавшее, но избитое животное возвращается в клетку, потому что там оно было в безопасности!) и тупо села на край стола: ни ложа, ни кресел здесь почему-то не было.

Ее еще мутило от ядовитого дыма, болели руки, все тело… но что это было в сравнении с болью в сердце! Самое ужасное, что она сказала Лоренцо правду. С изумлением заметила Александра, что в два-три дня привязанность к этому человеку завладела всем ее существом, и печальная прелесть ее новой жизни уже прикрыла прошлое легким кружевом забвения.

«Печальная прелесть!» Александра схватилась за голову. Да что себе-то врать? Никакая не печальная прелесть, а лютая страсть приковала ее к Лоренцо: мгновенно и неотрывно. Она не могла сказать, что сильнее сейчас в ее сердце, любовь или ненависть, ибо ненавидела его так же пылко, как любила и желала. Сердце говорило ей: не доверяйся ему, он чужой тебе, он коварен, жесток, вероломен и непостоянен – и то же сердце шептало: и в массе зла всегда таится частичка добра, не надо только закрывать на нее глаза.

Эта «частичка добра» была пылкость Лоренцо. Боже мой, но что же это было между ними, как не любовь, ради которой живут люди! Хоть и воспитанная совершенно в других представлениях, Александра понимала… нет, ощущала неким глубинным чутьем женщины, даже самки: проживи они с Лоренцо еще хоть сто лет, занимайся лишь приличными разговорами и какими-то хлопотами, страдай, мучайся от болезней или возноси господу благодарность за жизненные радости, им более никогда – и ни с кем другим! – не изведать такого накала страсти, обессиливающего желания, самозабвенного обладания и потрясающего разум и душу наслаждения. Изливаясь друг в друга, они теряли себя, но обретали некое новое существо, жизнь которого возможна только в сплетении их тел, слиянии губ, едином стуке сердец, переполненных страстью. Только вместе. Только они двое…

Александра схватилась за сердце, испуганная этим прозрением, осенившим ее разум через телесное блаженство. Самым страшным было не признание своей греховной сути, а осознание своей зависимости от Лоренцо! Вернувшись к исходной точке круговорота своих мыслей, Александра с ужасом представила свое будущее без Лоренцо: как бездну, наполненную лишь темнотой и пустотой, без проблеска надежды.

Замуж за него! Эва, хватила! Сейчас ей было бы достаточно знать, что яд не принес ему непоправимого вреда, что он жив, ведь его смерть – это смерть и Александры. И вспомнив, как запрокинулась голова Лоренцо, когда его подняли и понесли эти неуклюжие слуги, она соскочила со своего жесткого насеста (а вчера-то он казался мягче пуховой перины!) и ринулась к выходу, забыв обо всем на свете, даже не зная, а чувствуя всем существом своим: вдали от Лоренцо она смертельно больна разлукою, а чтобы излечиться, надо приникнуть к нему… хотя бы увидеть, хотя бы слово сказать! Тут портьеры заколыхались – и вошла служанка с подносом, на котором стояла бутыль и бокал, а следом появился Чезаре, кивком указал служанке на многострадальный стол, куда она водрузила свою ношу, так же, кивком, велел выйти, а потом обратил к Александре лицо, освещенное канделябром, который он принес с собою, и у нее отлегло от сердца, когда она увидела, что Чезаре улыбается.

– Благодарение господу, все обошлось, – сказал он, хотя Александра ни о чем не спрашивала: просто стояла, ломая руки. – Доктор сказал, синьор вполне благополучен.

Благополучен! Короткое рыдание вырвалось из груди Александры, и она закашлялась, пытаясь его заглушить.

– Благодаря вам… только благодаря вам, прекрасная синьорина, – продолжал Чезаре. – К моему изумлению, признаюсь!

Александра только взглянула – с не меньшим изумлением.

– Я думал, ему придется вас опасаться, – пояснил Чезаре. – Но сегодня, когда я увидел, как вы рвались от этого негодяя, я заколебался: а что, если вы были обвинены облыжно и ничего не знали?

– Конечно! – с облегчением воскликнула Александра. – Наконец-то вы поняли! Я не только не знала – я до сих пор не знаю ничего!

Чезаре смотрел испытующе: он все еще не совсем доверял ей.

Александра махнула рукой:

– Да удастся ли мне когда-нибудь хоть что-нибудь понять во всей этой истории?! Может быть, ежели бы вы, Чезаре, поведали мне, за что меня схватили, притащили сюда из России, за что подвергли… – «Подвергли насилию», – так и хотела она сказать, да осеклась, только почувствовала, как загорелись щеки. Не надо лукавить перед собой и богом, которому сердце твое открыто, будто книга!

Чезаре слегка улыбнулся:

– Я имел о вас свое мнение, но дважды… дважды был убежден в его ошибочности. Но когда б вы знали, сколько важны для синьора Лоренцо эти бумаги… когда б вы знали!

– Скажите, так буду знать, – буркнула Александра, порядком разозлившись от этих недомолвок, – и Чезаре хлопнул в ладоши, как бы решившись:

– Будь по-вашему! Быть может, господин мой меня осудит, но я верю, что поступаю правильно.

Он вынул из кармана два листка:

– Взгляните. Помните эти письма?

Собственно говоря, «письмами» их назвать было нелегко: просто два листка плотной желтоватой бумаги в потеках чернил. Вверху первого листка, внизу второго и еще в двух-трех местах слова были видны, впрочем, довольно отчетливо, и Александра прочла:

«Дорогая моя Лючия! Если ты читаешь это письмо… человека, известного тебе под именем Бартоломео Фессалоне… Похоже, кто-то из тех, перед кем я не раз грешил… кое я истинно любил…

…любил тебя со всею нежностью отеческой…

Грех мой, разумеется, не в том, что я удочерил тебя…»

Александра перевела дух. Бартоломео Фессалоне – Лючия Фессалоне! «Удочерил тебя» – значит, Лючия подлинно дочь князя Сергея Казаринова, а ее удочерил этот итальянец, крепко ее любивший и наконец решивший открыть Лючии тайну ее происхождения. Почему, зачем – пока неведомо. Может быть, это станет ясно дальше?

Но дальше шла вообще какая-то каша: о женщине по имени Бьянка, умершей в родах, о враче, о повитухе – это были даже не отдельные фразы, а обрывки слов, и Александра отказалась от попытки прочесть их. Потом ее глазам предстали причудливые черные разводы, не оставившие в словах даже подобия смысла, однако в двух почти целиком сохранившихся отрывках смысла было хоть отбавляй:

«Не знаю, чья месть… жаждущих моей крови. Может быть, сын того проклятого докторишки наконец-то разгадал тайну смерти своего отца, … тот юнец, раненный на дуэли, которого десять лет назад принесли в мой дом, и я выхаживал его со всей искренней заботливостью; правда, в его кармане я отыскал несколько чрезвычайно любопытных бумаг, компрометирующих одну из богатейших… отец, чью дочь я соблазнил и покинул… имя им легион…»

И вот, наконец, последние строки. Александра читала их, не веря глазам и чувствуя, как сохнет у нее во рту от ужаса: «…тебя я заклинаю моей отеческой любовью или тем невнятным чувством, которое я так называю: оставь этот город разврата, роскоши и смерти. Покинь Венецию, и как можно скорее. Отправляйся в Россию! Там же, где ты нашла письмо, ты найдешь остатки моих сбережений. Тебе этого хватит на дорогу. Поезжай, найди семью Казаринофф, заяви о своих наследственных правах. Будь счастлива, будь удачлива, будь отважна! Прекрасно понимаю…»

И все. Дальше опять была одна сплошная черная лужа, но… «Прекрасно понимаю», значит! Александра тоже все прекрасно поняла теперь. Вот доказательство того, что она втихомолку продолжала считать неким всеобщим наваждением, благодаря которому люди все время принимают ее за другую. «Найди семью Казаринофф, заяви о своих наследственных правах…» Верно, в том месте, где чернила сплошь затекли, прежде лежал текст, где рассказывалось «об итальянских похождениях князя Серджио» – кажется, так выразился однажды Чезаре? А вот интересно: эта самая Лючия будет шантажировать своего побочного отца, или у нее хватит ума принять на себя личину Александры, коль скоро она под ее именем угодила прямиком в княгини Извольские – что весьма вероятно?..

Господи! Александра выронила листки и схватилась за голову. Как же все запуталось! Если Лючия и впрямь заняла ее место, то ведь она, Александра, сейчас формально обвенчана с Андреем Извольским… хотя свою «первую брачную ночь» провела с любовником сестры, отдав ему не только свою невинность, но и любовь.

Вот-вот! Александра так себе и представляла Италию по тем немногочисленным французским и английским романам, которые попадались ей в руки: маски, свечи, зеркала, кинжалы… Здесь все в масках – и в буквальном, и в переносном смысле, ведь все окутано тайной. Свечи не в силах рассеять ее тьму: так, озаряют какие-то мелочи, чтобы еще больше заинтриговать! Кинжалы – а не приставлен ли нож к горлу Лючии… в смысле, Александры: отдай бумаги, не то погибнешь! Зеркала – чудилось, она глядит в драгоценное венецианское стекло, а видит другое лицо, очень похожее на нее, но все-таки другое, и оно подмигивает, лукаво улыбается: «Всем сестрам по серьгам!» Вот уж воистину! Вот уж воистину! Право же, размотать этот клубок будет нелегко, если и вовсе не невозможно. А коли так – Александра похолодела от новой неожиданной мысли, – коли так, не проще ли оставить все как есть? Не искать концов, не путаться в переплетении судеб?..

– Неужели вы впервые видите это письмо? – недоверчиво спросил Чезаре, от которого не укрылось потрясение Александры.

– Клянусь как перед господом! – торопливо перекрестилась она, и у Чезаре насмешливо дернулся уголок рта, когда он увидел это размашистое православное троеперстие. Конечно, думает: эка здорово вошла в роль Лючия Фессалоне! Александре захотелось отвесить пощечину лукавому венецианцу, однако она сдержалась: только Чезаре может рассеять окружающий мрак!

– Но это странно. Это странно! – воскликнул Чезаре. – Ведь Маттео оставил свой берет в тайнике Фессалоне. Что же, старик был там один, без вас? И один читал предназначенное вам письмо?!

– Да не видела я этого письма! – потеряв терпение, выкрикнула Александра. – Не видела, ясно? И ни о каких бумагах знать ничего не знаю, сколько раз повторять?!

– Ну, кое-что вы о них знаете теперь, даже если не знали раньше, – сделал успокаивающий жест Чезаре. – Позвольте-ка, – он поднял оброненные листки. – Видите, вот здесь Фессалоне пишет: «…тот юнец, раненный на дуэли, которого десять лет назад принесли в мой дом, и я выхаживал его со всей искренней заботливостью; правда, в его кармане я отыскал несколько чрезвычайно любопытных бумаг, компрометирующих одну из богатейших римских…» – произнес Чезаре без запинки, что, несомненно, свидетельствовало, сколь часто он перечитывал сию фразу. – Богатейших римских семей, надо полагать, – добавил он. – Не знаю, конечно, назвал ли Фессалоне фамилию. Но я знаю доподлинно: речь идет о фамилии Байярдо, а тот злополучный юноша, который уже десять лет расплачивается за свою невольную вину и чужое преступление… ужасно расплачивается, смею вас заверить! – этот юноша не кто иной, как синьор Лоренцо Байярдо… известный, впрочем, в Венеции как Лоренцо Анджольери.

***

Он увидел, как побелело лицо Александры, и тихо усмехнулся:

– Да вы и этого будто бы не знали?! Ну что ж, поверю и теперь. Ему часто говорят: ну какой же вы Анджольери, вам бы следовало зваться Диаволо. Да и вы ему так говорили – еще до бегства своего в Россию, он мне рассказывал. А ведь только из-за вашего приемного отца он сделался дьяволом. Я-то знаю его с детства и помню совсем другим. Он обладал прихотливым характером, равно склонным к добру и злу, характером, представляющим соединение достоинств и недостатков, смешение пороков и добродетелей – как у всех молодых людей, впрочем! – и трудно было предугадать, в какой момент и какие свойства натуры должны возобладать над другими. Однако ученик в самые нежные годы угодил к достойному многознающему учителю! И первый урок был – подлость и алчность под маскою добра и участия!

Лоренцо вез письма своего отца – князя Гвидо Байярдо – к его брату. Это была семейная переписка, сугубо частные бумаги, и речь в них шла о признании, которое сделала перед смертью сестра Лоренцо. Это… это опасное признание… – Чезаре запнулся. – Нет, я не могу. Прекрасная Фьора уже умерла, но доброе имя ее и честь семьи Байярдо и без того уже были замараны, оказавшись в руках Бартоломео Фессалоне. Итак, дядя синьора Лоренцо жил в монастыре Мизерикордия, и синьор Гвидо хотел, чтобы брат посоветовал, в какую общину определить Фьору, которая ничего не хотела от жизни, кроме искупления греха. На беду, юный синьор Лоренцо совершенно случайно столкнулся на мосту Риальто с человеком, которому вся семья Байярдо посылала проклятия. Это был человек низкого происхождения, однако денежки у него водились. Он одевался как светский щеголь и выдавал себя за выходца из знатной семьи. Синьор Лоренцо изобличил его хвастовство публично, назвал подлецом и негодяем. И это было далеко не все, что сделал для чести своей сестры: он нарочно так разозлил негодяя, что тут же, в самом центре Венеции вспыхнула дуэль. Подлец был легко ранен и – он ведь был трус, все подлецы трусы! – бросился наутек. Лоренцо преследовал его в улицах и закоулках, пока противник не напал на него из-за угла. Лоренцо, раненный, прикончил мерзавца, отомстив за сестру, – но тут же рухнул без чувств и, наверное, истек бы кровью, когда б поблизости не оказался Фессалоне. Поняв, что случилось, он сбросил мертвое тело в канал, а синьора Лоренцо перенес в свою гондолу и привез в свое палаццо. Человеколюбивый поступок, скажете вы? – угрюмо взглянул на Александру Чезаре. – Да… но всю жизнь потом синьор Лоренцо проклинал судьбу за это человеколюбие! Куда милосерднее было бы, если бы Фессалоне счел его мертвым и тоже сбросил в воды канала… или просто убил бы, чтобы ограбить. Он мог отнять у синьора Лоренцо деньги и жизнь – а вместо этого отнял честь и счастье… Дальше понятно? Можно не рассказывать? – В глазах Чезаре мерцала злая тоска.

Александра вздохнула. И впрямь, зачем рассказывать дальше? И так все понятно. Как это там, в письме Фессалоне? «…в его кармане я отыскал несколько любопытных бумаг…» Можно не сомневаться, что Фессалоне предложил князю Гвидо Байярдо его же письмо – за изрядную, о, конечно же, преизрядную сумму!

– А Лоренцо? – спросила она чуть слышно.

– А синьор Лоренцо был гнусно оклеветан. Фессалоне представил дело так, будто синьор Лоренцо предлагал тому самому негодяю купить письмо, изобличающее его преступление. Сумма, дескать, была слишком велика, завязался спор, потом драка… ну и так далее, все почти как на самом деле, однако же Фессалоне сообщил Байярдо, будто Лоренцо расплатился с ним этим письмом… которое он теперь готов продать. Отец не медлил. Он прислал Фессалоне деньги… не убийцу с ядом или кинжалом, – добавил Чезаре, заметив, как вспыхнули глаза Александры, – а деньги, ибо Фессалоне отправил князю лишь список, оставив у себя подлинник письма, уверяя при этом, что будет хранить его у верного человека, который, в случае его насильственной смерти, сделает тайну Фьоры Байярдо всеобщим достоянием.

– А Лоренцо?! – повторила Александра, еле сдерживая слезы, потому что предчувствовала, что случилось дальше с неосторожным юношей.

– Лоренцо… Синьор Лоренцо тоже получил от отца не яд и не кинжал, а только проклятье – и запрещение носить имя Байярдо. Отец приказал ему покинуть Италию и не пожелал больше видеть. Имя его было забыто в семье.

– Но почему же он не убил Фессалоне?! – воскликнула Александра вне себя от гнева – и осеклась, вспомнив условие, которое выставил «ее приемный отец».

– Вот именно, – кивнул Чезаре. – Вот именно! И синьор Лоренцо (я был вместе с ним) жил во Франции десять лет, пока до него не дошла весть о смерти отца (значит, теперь был снят запрет на возвращение в Рим) и Фьоры. Теперь у синьора Лоренцо были развязаны руки, и он начал охоту за Фессалоне, пытаясь отыскать следы подлинника отцовского письма. Он подкупил одного из слуг в доме Фессалоне и через некоторое время узнал о тайнике. Однако нам ничего не удалось найти на полу в секретной комнате, кроме этих двух размазанных листков (очевидно, там было слишком сыро). Где-то, конечно, есть еще один тайник, там и хранятся драгоценные бумаги, но где он и как открывается, знает только Маттео – и, может быть, вы, прекрасная синьорина.

– Да я не знаю! – заломила руки Александра. – Говорю же вам, я не знаю! Только что казалось, будто вы поверили мне, а теперь… – Она махнула рукой. – Вот увидите: когда вы наконец-то найдете этого Маттео или самого Бартоломео Фессалоне, они вам подтвердят, что я и слыхом не слыхала ни о каких… О господи, что с вами?! – вскричала она, простирая руки к Чезаре, лицо которого сделалось таким… таким…

Ужас был на нем, и ярость, и бессилие, и отвращение! Он с силой ударил себя кулаком в лоб:

– Porca Madonna! Да будь я проклят! Я поверил, я ей поверил, а она…

– Что с вами? – едва шевеля губами, прошептала Александра. – Ради бога…

– О нет, не надо о боге, синьорина! Вы ловко обвели меня вокруг пальца и весьма хитро все из меня выудили. А я-то попался на удочку… но ведь вы так отчаянно кричали, так звали на помощь… Я поверил! Поверил, что вы испугались его вчера в опере и нынче ночью, в кабинете синьора Лоренцо. Вот уж воистину, браво, мертвецы! – захохотал он, однако почти сразу оборвал свой горестный хохот. – Я подумал, что вы испугались этого ожившего мертвеца, думал, что вы, как и все мы, не сомневались… Я и сам не сразу узнал его, только потом уже сообразил. А вы, стало быть, все знали, да?

– Прекратите! – что было мочи закричала Александра, испугавшись, что Чезаре сошел с ума – и она тоже спятит, если послушает его хоть полминуты. – Прекратите этот бред! В чем я не сомневалась? Что я знала? Кого я испугалась? Что вы думали? Говорите толком, ну?

Чезаре медленно покачал головой:

– Porca Madonna! Я думал, вы испугались актера в опере и «негра»-посланника, потому что узнали: это ведь один и тот же человек! Значит, мы его вовсе не убили. Значит, он подстроил свою смерть! – Он вонзился взором в глаза Александры. – Увести вас в опере и убить ночью синьора Лоренцо Байярдо пытался Бартоломео Фессалоне! Он жив – и посмейте сказать, будто вы этого не знали!

***

Она все же посмела. Завела свое привычное: «Но я не знала, клянусь, не знала!» Это было правдой: в письме, хотя и окрашенном оттенком прощания, все же не было ни слова о смерти Бартоломео Фессалоне. А откуда ей было еще узнать об этом? Никто ведь не позаботился ознакомить ее с подробностями жизни Лючии Фессалоне: проститутка, преступница – и все тут! Откуда Александре было знать обо всей этой каше? Да хоть заставь ее проходить испытание водой и огнем, она не признается в ином! Поэтому Александра продолжала с упорством отчаяния твердить эти три слова: «Я не знала!», к которым иногда прибавлялось какое-нибудь четвертое: «правда», «поверьте», «клянусь», «ей-богу», пока Чезаре не сделал вдруг резкий жест, призывающий к молчанию. И она умолкла, наконец-то разглядев, как бледно его лицо в блеклой дымке угасающих свечей, с какой болью зажмурены глаза, как яростно стиснуты худые руки. Чудилось, Чезаре едва сдержался, чтобы не дать им волю! И Александре стало вдруг страшно, так страшно… «Сейчас задушит!» – мелькнула мысль, и она отшатнулась, даже сделала назад шаг и другой, но в это мгновение Чезаре открыл глаза, и Александра обмерла: теперь уж не уйти!

Однако Чезаре не набросился на нее, а только смерил недобрым взором, а потом резко повернулся – и вышел, и Александра услышала, как он крепко запер за собою дверь, как громко щелкнул ключ в замке.

Кинулась к окнам – увы, забраны витыми решетками сплошь, едва ли малой птичке проскользнуть.

Александра готова была зарыдать от злости и бессилия. Эти люди поразительно, бесчеловечно тупы! Она – она сама, Александра Казаринова! – для них не существует. Она – только ожившее отражение Лючии Фессалоне, ее подобие, но обращаются с ней как с оригиналом, принуждая жестоко платить за все ошибки сестры. Да что же ей делать, как доказать, что она – не Лючия, если ей слова не дают сказать?! Да разве они не видят, что она совсем другая, ведет себя совсем иначе!..

«Интересно, в чем?» – спросил внутри ее чей-то ехидный голосок, и Александра всплеснула руками от сознания собственного бессилия. Одно было доказательство – бесспорное, веское! – ее невинность, однако… однако…

Она, может быть, умерла бы в этот миг от стыда, но не успела: снова заскрежетал замок и снова вошел Чезаре, держа в руках ворох какой-то одежды.

– Это вам, – сказал он, с видимой брезгливостью швыряя все прямо на пол. – Одевайтесь.

Александра с удовольствием надела бы что-нибудь более скромное, чем свои обрывки кружев, но не при Чезаре ведь!

– Выйдите, – угрюмо попросила она – и отпрянула от его яростного шепота:

– Одевайтесь, если хотите жить! Ну! А меня не бойтесь! Мне вы не нужны!

Александра вспомнила жуткую сцену, которую ей привелось наблюдать в австрийском постоялом дворе, – и, забыв о стыдливости, помня только свой страх, принялась натягивать белье, рубашку, юбку, чулки и туфли, черный zendaletto на голову – и все это под немигающим взглядом Чезаре.

Да, он смотрел на нее, не отводя глаз, но едва ли видел: взор его был устремлен в какие-то недоступные Александре дали. Однако, верно, Чезаре разглядел там нечто печальное, тягостное, потому что мрачны были его глаза и голос безжизнен, когда он наконец взглянул ей в лицо и произнес:

– Я обязан вам жизнью. Мой господин тоже обязан вам жизнью. Поэтому я не убью вас за вашу ложь и предательство и ему не дам взять грех на душу. Не знаю и не желаю знать, известно ли вам что-нибудь о бумагах семьи Байярдо. Пусть это останется между вами и вашей совестью. Если жив Бартоломео Фессалоне, мы будем искать его и старого Маттео. Они-то все знают наверняка, с ними все ясно, все честно: они враги. Враги, которых все-таки отыщет смерть! А вы… – Он помолчал, вглядываясь в лицо Александры: бледное, как воск, оно казалось еще бледнее под черным кружевом. – А вы сейчас уйдете отсюда, чтобы спасти свою жизнь. Вот деньги. – Он сунул в руку Александре кошель. – Здесь много денег, здесь золото! Вы можете вернуться в Россию и снова выдавать себя за княжну Казаринофф. Вы можете отыскать Бартоломео Фессалоне и предупредить, что на него снова началась охота. Мне все равно, что вы станете делать. Вы умерли для меня!

С этими словами он схватил Александру за руку и повлек за собой. Она была так ошеломлена, что ничего не могла сказать, даже осмыслить ничего не могла: просто бессильно влачилась вслед за Чезаре по темным коридорам и залам, пока он не выволок ее на мраморную террасу. И здесь оттолкнул так резко, что Александра не удержалась и упала на камни. Вдруг пронзило воспоминание: когда она первый раз (три, четыре дня назад? Да нет, жизнь прошла с тех пор!) взошла на эти ступени, ей показалось, будто она слышит биение нетерпеливого сердца, – и она сама задрожала тогда в такт его страстным ударам.

Теперь все вдруг закончилось. Теперь Александра дрожала только от холода и страха. Дворец же безмолствовал. И резные, высокие двери были накрепко заперты для нее.

22

Свобода силком

Александра вышла к морю. Темное, почти черное, оно качалось и плескалось о набережную. Вверху, в темноте, уже рассеянной дымкою рассвета, роились мелкие серебряные точки. Звезды гасли одна за другой, но Александра все же начала следить за их узорами и нашла Большую Медведицу за собором, совсем близко к горизонту.

Клонило в сон. Почудилось, если она сейчас уснет, то будет спать под шепот моря десять, двадцать лет… но проснется наконец, как в сказке, вновь юной, прекрасной, все на той же набережной, под той же колонной, у того же вечно тихого, словно бы сонного моря… Но даст ли этот сон покой и отдохновение сердцу, которое болело так, что Александра иногда невольно зажимала его руками и тихонько стонала?

Эта боль лишала ее ясности мысли, и Александре понадобилось какое-то время, чтобы вспомнить, как она оказалась здесь, у кромки Большого канала. Была какая-то гондола, вдруг явившаяся из тьмы… да, баркайоло спросил, не довезти ли ее куда-то, и Александра с трудом подняла свое тело, одеревеневшее от сидения на белых ступенях дворца, двери которого были закрыты перед ней.

Юноша подал ей руку, помог спуститься в гондолу, игриво сжал пальцы, но Александра отпрянула от него так, что едва не вывалилась за борт. Юноша обиженно поджал губы. Конечно, он принял ее за ночную искательницу приключений и не видел, почему бы ей не развлечь его, как она только что развлекала другого. Но Александре он – молодой, сильный, красивый – был отвратителен, потому что его образ приняла свобода… свобода, навязанная ей силком, свобода, которую она не хотела, которая была горше яда, хуже смерти!

– Оставь меня в покое, я тебе хорошо заплачу, – взмолилась она, вдруг вспомнив увесистый кошель, полученный от Чезаре, и гондольер, пожав плечами, отпрянул, перешел к своему веслу.

– Куда везти? – спросил он только. – К морю?

– К морю, – тупо кивнула Александра: не все ли ей было равно, куда! Потом на нее нашло некое помрачение, она как бы спала наяву, и очнулась только, когда мерный и плавный ход гондолы прекратился. Она сунула юноше наугад монету – но, очевидно, это оказались большие деньги, потому что он тихонько присвистнул сквозь зубы, и Александра, бредущая по набережной, еще долго чувствовала затылком его оценивающий взгляд. Может быть, он размышлял, что она должна была проделать в постели мужчины, чтобы заработать такие деньги. В самом деле, что?..

Укол в сердце был так мучителен, что Александра тихонько вскрикнула – и сделала вид, что подвернула ногу. Ей стало немного легче, когда гондола наконец отплыла…

Опять у нее в памяти сделался провал, она и не заметила, как тьма растворилась в небесах, они посветлели в ожидании выхода солнца, посветлели и лагуны. Теперь они казались совсем перламутровыми: как на перламутре, на них играли розовые, зеленые, голубые, фиолетовые оттенки, и одни переходили в другие…

И внезапно Александру словно ударило по глазам! Огненная полоса протянулась по всему морю от пламенного, багрового шара, который остановился на краю далекого небосклона, и чем ярче рдел этот шар, чем сильнее наливался золотом, тем яснее синели небеса.

Александра прижмурила слезящиеся глаза, оглянулась. Город, словно бы весь изваянный из бело-розового коралла, с бесчисленными башнями, куполами, палаццо, несчетно блистал под солнцем яркими красками.

«Если бы я не ждала, а там, с террасы, бросилась в воду и утопилась, все так же сверкало и сияло бы», – вдруг подумала Александра, и эта мысль даровала ей какое-то странное успокоение. Она почувствовала себя призраком в мире живых. Никому не было до нее дела – и ей тоже. Никого не заботило, куда она идет, о чем думает. И ей тоже не было дела до всех этих людей, вдруг во множестве заполнивших улицы.

Широкое небо раскинулось над городом; кругом бездна света, воздуха; голубые каналы струили свои мелкие волны…

Виден был Лидо. К его берегу несколько дней назад причалила барка, доставившая Александру в Венецию. Кто-то говорил, что там всегда можно купить место на судне и отплыть хоть на край света. Ну что же, придется. Домой, домой… Но смешно уехать из этого волшебного города, так и не повидав его, вдруг решила Александра – и удивилась этой мысли. Ну что же, у нее еще будет время забиться в уголки памяти и стенать, лелея свою темную боль, которую она не откроет никому на свете. Разве что Лючия поймет, если им суждено когда-нибудь встретиться… Пусть же эти воспоминания окажутся окрашенными и светом, и перламутровым блеском – не только отблеском свечей, не только сиянием любимых глаз…

Она снова прижала руки к сердцу – и заставила себя сделать шаг. И еще шаг, и еще.

***

В полдень на torre del Orologio [46] бронзовые люди пробили в колокола. Этот звон разлетелся по всему городу и застал Александру на Эрберии. Это одно из мест на набережной Большого канала, рынок овощей, фруктов и цветов. Бесчисленные лодки слетались сюда рано утром с островов, и теперь все вокруг благоухало морем, сверкало влажными красками подводной жизни. Но Александре вдруг сделалось жутко глядеть на это буйство красок – особенно после того, как осьминог развернул перед нею свои розоватые бородавчатые кольца, – и она, купив на краю базара традиционных хлеба, да сыру, да померанцев – нехитрой, но надежной еды, – наскоро поела, присев на ступеньки набережной, как ели здесь все, вновь чувствуя облегчение от того, что ее никто не знает и ничего от нее не хочет.

А Венеция, подумала она, оказалась не так уж велика. Какие-то лица ей уже примелькались. Вон тех двух монахов маленького роста, одного толстого, другого тощего, она уже явно где-то видела. И высокого человека, тоже в черном, но – не монаха – бродячего врача, предлагающего направо и налево орвиетан [47] и разные другие разности… И мальчишку этого видела Александра: давеча он стащил у торговки лепешку, потом – померанец и теперь преспокойно подкреплялся добычею, сидя на ступеньках неподалеку от Александры и с любопытством на нее поглядывая еще детскими, но уже томными глазами на красивом чумазом лице.

Впрочем, все люди вокруг были красивы: смуглые мужчины, яркие женщины. Однако Александра не любовалась ими, а смотрела тоскливо: красота мужчин была слащава, однообразна, без признаков мысли, какая-то очень уж плотская. Венецианки чудились ей похожими на чахлые и бледные цветки, выросшие на слишком сырой почве. Это впечатление усилилось, когда она увидела, как две излишне ярко одетые дамы, возможно, куртизанки, сидели на балконе и сушили волосы, только что выкрашенные в золотой цвет. Александра усмехнулась: вот точно так цветы из болотистой низины тянутся к солнцу. Венеция была ведь сплошная вода; ее воздух, бледный и влажный, сливался воедино с бледно-голубым морем. Эта влажная мягкость воздуха, насыщенного вечным испарением, скрадывала все резкие очертания, смазывала яркие краски и обливала все призрачным светом. Нежность природы действовала необыкновенно успокоительно: кажется, что в мире в самом деле нет ничего тяжелого, резкого и грубого, все дышит и живет так же легко и свободно, покоясь в ясном покое. Все было – лень, праздность, нега…

Александра безотчетно прижала руку к сердцу и вздохнула. Нет, ее боль не разнежилась, не успокоилась! Она огляделась – вокруг те же лица. Молодая дама в домино, но с открытым лицом, протянула руку гадалке, слушая ее привычную лесть. Александре тоже захотелось погадать. Но… на кого? на что? На Лоренцо, чтобы услышать: он никогда не пойдет ее искать? Он не захочет ее вернуть, особенно если Чезаре сумеет убедить его, что Лючия Фессалоне знать не знала о бумагах Байярдо. А тогда зачем она ему?

«Ни одну женщину я не хотел так сильно…» – вдруг всплыл в памяти колдовской шепот, и Александра так сильно мотнула головой, отгоняя наваждение, что едва не свалилась со ступенек. Боль, утихшая было, снова встрепенулась и резала как ножом.

Нет, надо идти. Безразлично, куда – лишь бы идти, при ходьбе легче. Может быть, улыбка спокойных вод и прозрачное небо снова дадут ей сил. Она простится с Венецией нынче же к вечеру. А пока – еще немного походить по набережным, встречая те же лица и безнадежно надеясь, что меж ними мелькнет наконец…

Александра поднялась, кусая губы, чтобы удержать слезы. Пошла слепо, ничего не видя, и уткнулась в толпу, которая посмеивалась и болтала, слушая чей-то визгливый голос. Александра ткнулась туда-сюда, но толпа разрасталась мгновенно. Пришлось тоже слушать – и смотреть. И она тотчас поняла, почему со всех углов набережной повалил народ. Было на что поглядеть!

В середине круга стояла тележка. В тележку запряжен был молодой, задорный парень, лицо которого оказалось выкрашено в черный цвет. Александра передернула плечами: к «неграм» у нее теперь было отношение особое! Парень был одет в красную куртку, зеленые штаны и желтую шапку. На плече у него сидела мартышка (Александра уже видела обезьянку в Санкт-Петербурге в одном богатом доме, но все же не смогла сдержать отвращения и быстро перекрестилась). Мартышка, от нечего делать, проводила тщательные поиски в буйных кудрях «негра».

Позади тележки стоял господин в белой, высокой шапке мага, похожей на длинный остроконечный кулек. На плечи его был накинут черный плащ, широкими складками спадающий вниз. На плаще все с трепетом видели изображение черепа и сложенных крест-накрест костей. Длинная седая борода была явно приклеена, потому что совсем не вязалась с молодым лицом с плутоватыми глазами.

Маг громко провозглашал что-то на непонятном языке, зачаровывая народ сумятицей звуков, а потом «перевел» свою речь. Оказалось, что так говорят волшебные попугаи, живущие на острове Адаманто-папирусе. Маг был в плену у волшебных попугаев двадцать лет и узнал от них множество секретов, служащих на пользу человечеству.

Он сорвал полотно со своей тележки: там оказались чучела змей; кости допотопных животных, которые до сих пор живут на острове волшебных попугаев; волос «каменного человека» (зрители пришли в ужас): кто его проглотит, тот в один год станет сильнее всех. А вот кусочек ногтя «огненной женщины». Вот средство увидеть во сне что хочешь…

Все эти и другие снадобья были удивительно доступны: не было ничего дороже одного сольди.

Вокруг толпилось много молодежи, и наконец настал черед любовных снадобий. Скажем, если синьорину оставил любовник… «Бывают же такие злые люди?« – вопросил маг, и несколько девушек робко кивнули в ответ. Александра едва к ним не присоединилась. Итак, любовник бросил девушку, но спасение есть: следует только сжечь в огне вот этот корешок, называя имя изменника, и он сам прибежит к девушке и будет валяться у ее ног! И корешок-то стоит всего пять сантимов… Несколько девушек робко выдвинулись из толпы и, краснея, протянули магу сольди. Корешки поступили в их распоряжение с пророчеством, что не пройдет и месяца, как «он» перед алтарем назовет «ее» своей.

Александра задумчиво нахмурилась. Денег у нее хватит, чтобы купить не только все корешки, оставшиеся в сумке мага, но и его самого в придачу. Пусть с утра до ночи ворожит-привораживает Лоренцо: и в плоть, и в хоть, и во все жилочки и поджилочки, и во все суставчики и подсуставчики… в кровь горячую, в сердце жаркое… Да нет, где ему! Вот Ульяна, сестра князя Андрея, умела лихо ворожить, даром что молодая. Когда же ее спрашивали, отчего сама оказалась несчастной в любви, Ульяна отвечала, что судьба мстит тем, кто ее пытает, и потому все ворожеи всегда несчастливы.

Мысли Александры унеслись далеко-далеко! Там, где она оказалась вдруг, яркое солнце светило с голубых небес над зеленым изгибом холмов. Стайками собирались березовые рощи. Жаворонок пел-заливался над серыми крестами старого кладбища, и голос его дрожал вместе с теплым, душистым воздухом весны. Вода, еще серая и мутная после недавно сошедшего льда, подмывала глинистые берега, украшенные ярко-желтой купальницей, и едва проснувшаяся лягушка – красивая, блестящая, изумрудно-зеленая – сидела на кромке травы, задумчиво тараща свои огромные глазищи на беззаботного мотылька, который трепетал белыми, шелковыми крылышками над желтым цветком…

– Луиджи! – раздался истошный вопль, и Александра чуть не вскрикнула в испуге. – Да это – мошенник Луиджи!

Толпа расступилась, и освирепевшая женщина вцепилась прямо в бороду остолбенелого мага. Борода осталась у нее в руках.

– Что такое, что такое? – заволновалась толпа.

– Какой он волшебный попугай, он просто мерзавец, подлец, разбойник, негодяй, мошенник! – орала женщина.

– Постой, постой, Розина! – воскликнул было маг, но тут же прихлопнул себе рот ладонью, поняв, что проговорился.

– Вот видите! Он, этот каналья, узнал меня! – торжественно завопила Розина, и моментально белый колпак был сбит с головы «мага». – Посудите сами, – обратилась Розина за сочувствием к толпе, – бросил меня с тремя детьми без всякой помощи, одну, а сам бегает, мошенничает, обманывает народ.

– Это, это… я, ты… – забормотал было маг, но все внимание уже было приковано к несчастной Розине.

– Волшебных попугаев выдумал. Обезьяну эту самую у нашего padre украл. Мальчишку, сына соседки, свел за собою… Баттиста! Ну тебе-то что здесь надо?!

Все! Толпа мгновенно дошла до неистовства. Она ободрала с обоих «магов» их павлиньи перья и погнала по площади, причем на вопросы непосвященных: «В чем дело?» – был ответ: «Волшебных попугаев поймали!»

Вокруг хохотали. Слышались соленые словечки в адрес тех синьорин, которые купились на шарлатанство Луиджи. И вдруг…

– Вот же пся крев! – восхищенно воскликнул кто-то рядом с Александрой, и она замерла, словно ее пригвоздило к месту молнией.

Эти слова. Этот голос! Да нет, не может быть…

Она скосила сколько могла глаза. Нет никакого пана Казика рядом: только толстенький монах с лицом, укрытым капюшоном, которого она уже не раз видела сегодня. И однако именно из-под этого капюшона прозвучало незабываемое «пся крев»!

Так, интересно… но ведь монахов было два. Один толстый, другой… другой худой, подвижный. А если он заговорит, не окажется ли его голос самым гнусавым голосом в мире?

Александра не могла шевельнуться.

Да, можно не сомневаться: Чезаре следит за ней! Зачем? Его послал Лоренцо?

«О нет, не обольщайся!» – с презрением сказала она сама себе. Если бы Чезаре хотел вернуть ее, он не стал бы таиться. Ее отпустили, чтобы следить за ней. Чтобы она привела их… ну да, к Бартоломео Фессалоне, в его тайное убежище.

Ну что ж, Чезаре придется долго за нею ходить, поскольку она совершенно не знает, где скрывается приемный отец Лючии. Пусть следят, коли есть охота!

И, смерив толстого монаха презрительным взором, Александра неторопливо, не таясь зашагала к Пьяцетте, где уже пооткрывались все лавки.

23

Невольницы и жеребцы абиссинской императрицы

Пройдя Пьяцетту, Александра поняла, что убила здесь не меньше трех часов, разглядывая излюбленные венецианками жемчуг, зеркала, дивные, тончайшие в мире кружева, сукна, разные шелка, золотые изделия, полотна, разноцветные ленты, парчи, серебро, брильянты… Все было выставлено на продажу, все представляло зрелище неописуемое!

Чувствуя себя несколько ошалевшей, Александра огляделась. Она уже давно потеряла своих преследователей – не обнаружила их и сейчас. Может быть, пытка дамскими радостями, тряпками и побрякушками, сломила их? С другой стороны, монахи, переходящие из одной людной лавки в другую, – зрелище, мягко говоря, необычное. Возможно, они затаились где-то за углом, высматривают жертву.

Александра резко свернула в первый же проулок – и тотчас поняла, что Пьяцца и Пьяцетта – еще не вся Венеция.

Стоило немного отойти в глубь от Сан-Марко, и город неузнаваемо изменился. Узкие переулки глядели молча, затаенно. Шаги прохожих были здесь редки.

Узкий канал вел мимо старого здания, на стене которого отчетливо различим был барельеф: человек в чалме ведет верблюда. Возможно, это приземистое строение без окон служило складом товаров для восточных купцов? Александра не удержалась – погладила верблюда по его надменной морде и пошла дальше.

Солнце весело лучилось на зеленых волнах всякой поросли, перекинувшейся со стен дворцов к тихим водам маленького канала. Вода странно приковывала и поглощала все мысли и звуки, и глубочайшая тишина ложилась на сердце.

Александра остановилась на мостике через узкий канал и задумалась, уйдя взором в зеленую зыбь отражений.

Единственным путем можно заслужить прощение и даже признательность Лоренцо: найти бумаги Байярдо. Но где? Как? И даже в случае невероятной удачи это будет прощение и признательность для Лючии. А что достанется Александре, кроме еще одной ночи, после которой сердце ее будет разбито, ибо оно не нужно Лоренцо. Ему нужно только тело… тело Лючии!

Александра в отчаянии стиснула виски. Ох, она запуталась, безнадежно запуталась в бесчисленном множестве отражений: Александра – Лючия – Александра… Чудилось, она глядится в осколки разбитого зеркала, находя в каждом свой образ – всегда новый, всегда неузнаваемый.

Нет, надо уехать. Зачем ждать вечера? Покинуть Венецию прямо сейчас, пока сердце еще не разлетелось тысячью осколков, в которых запечатлено одно и то же лицо с холодными глазами и насмешливым ртом… Лоренцо. Ох, боже мой, Лоренцо!..

Александра прижала руки к горлу, подавляя стон.

– Вам помочь, прекрасная синьорина? – раздался рядом высокий мальчишеский голос.

Александра повернула голову – и вытаращила глаза, увидев того самого мальчишку с Эрберии. Он что, тоже следил за ней?!

Но мальчишка смотрел с таким откровенным восторгом, что на него как-то не получалось сердиться.

– Осмелюсь сказать, синьорина, вы прекрасны, как сама любовь, и такая же печальная, – внезапно изрек он, и это выражение, вполне достойное пера Тассо, Ариосто или Данте, заставило Александру вновь вытаращить глаза. Правду говорят, что в Италии все поэты!

– Ну и ну, – усмехнулась она. – Спасибо на добром слове. Только не знаю, принять ли это за комплимент.

Мальчишка озадаченно свел брови. Пожалуй, он не привык к философским спорам. Complimento или есть – или его нет.

– Ну… не знаю, – туманно ответил он. – Это уж как вам будет угодно. Мне велел это сказать он.

Сердце Александры замерло.

– Велел сказать… он ? – переспросила она глухим голосом. – Кто?..

– Он , синьорина, – с жаром повторил мальчишка. – Почтенный, прекрасный и очень щедрый синьор. Он послал меня следить за вами. Кстати, за вами следят еще двое бездельников-монахов, вы знаете? – вставил он вскользь, а потом продолжил, приняв весьма патетический вид: – Он сказал: синьорина, мол, сама не знает своего счастья. Убежала, а от себя не убежишь. Он зовет вас вернуться к счастливому прошлому и вспомнить… – Тут мальчишка на миг сбился со своей скороговорки и возвел глаза к небу: – Вспомнить, что fortes fortuna adjuvat. Да, вот так, именно: fortes fortuna adjuvat! – торжественно повторил он.

– Смелым помогает судьба! – Александра восхищенно смотрела на мальчишку, забыв, что классическая латынь все-таки дается итальянцам много легче, чем другим народам: – Лихо ты запомнил!

– Ну да! – Он задрал было нос, но тут же смущенно признался: – Там было еще что-то насчет quarenda и virtus [48], только я забыл.

Александра задумалась, пытаясь вспомнить подходящее по смыслу латинское выражение, но мальчишка отмахнулся:

– Да ерунда все это! – показав, что он все-таки не чужд философии. – Главное – fortes fortuna adjuvat!

– Правда, – кивнула Александра. – Твоя правда… – И все-таки не тронулась с места.

У нее не было ни малейшего сомнения, кто послал мальчишку. Если Чезаре и пан Казик выслеживают Фессалоне, то Лоренцо… Лоренцо, наверное, ищет примирения. «Почтенный, прекрасный и очень богатый синьор», – сказал мальчишка. Для него, конечно, почтенный и очень щедрый. А для нее, Александры, – прекрасный. Да, прекрасный, прекраснейший, единственный в мире! Божественный.

Она восхитилась деликатностью, которой прежде и не предполагала в Лоренцо. Не возник сам на ее пути – неумолимый, неотразимый, – а дал ей возможность подумать, выбрать…

Значит, он не согласен с Чезаре, считающим ее предательницей и лгуньей. Значит, его в чем-то убедили их две безумные ночи, а потом та, третья, между жизнью и смертью, когда Александра отдавала свое дыхание ради его спасения…

– Так вы идете, синьорина? – напомнил о себе оборванный Меркурий [49], проявляя некоторые признаки нетерпения.

– Погоди, – пробормотала Александра. – Дай подумать.

– О Мадонна! – так и взвился «Меркурий», словно и впрямь был облачен в крылатые сандалии. – Да чего тут думать, не понимаю. Любая синьорина, даже во сто крат прекраснее, чем вы, будет только счастлива принадлежать этому синьору! Он так умен, он столько знает. Деньги так и сыплются в его руки…

Последняя фраза могла бы удивить Александру, но она ее пропустила мимо ушей. Дело решило упоминание о других синьоринах, «во сто крат…» – ну и так далее. Ну нет! Теперь она не упустит своего счастья!

– Пошли, – решительно взглянула она на «Меркурия». – Веди. Куда? Где он?

– Да тут, недалеко! – просиял мальчишка. – На площади, за углом.

И он вприпрыжку ринулся вперед, часто, впрочем, останавливаясь, чтобы взглянуть на Александру и при надобности понукнуть ее.

Впрочем, надобности такой не было. Александра спешила со всех ног и была немало раздосадована, когда на площади, где она ожидала увидеть Лоренцо, путь им преградила огромная толпа.

***

Поистине, сегодня Александре несказанно везло на развлечения, ибо народ собрался поглазеть на высокого и необыкновенно важного синьора в треуголке, напудренном парике и громадных, круглых, как глаза у совы, темных наглазниках-очках. Сначала Александра подумала, что это – бродячий поэт, ибо он провозглашал:

– И богу на Олимпе,

И просто рыбаку,

Святому в ярком нимбе,

И даже дураку –

Пур-га-тин, пур-га-тин,

Всем поможет он один!

Но потом она сразу сообразила, что перед ней – бродячий врач, который стихами воспевает удивительное действие изобретенного им лекарства: пургатина.

Желудок человеческий – великий грешник, повествовалось далее в стихах, но стоит только выпить ложку из этой бутылочки или проглотить вот эту пилюлю, чтобы желудок тотчас же получил индульгенцию и немедленно освободился от своих грехов.

Воодушевленные покупатели ринулись выворачивать свои карманы, набивая карманы врача-поэта. Проводник Александры восхищенно присвистнул, во все глаза глядя на большедорожного доктора, у которого продавались и капли от зубной боли, и средства от чесотки, и мази от бородавок. Нарасхват шли магические лекарства. Если старик женится на молодой девице, стоит ему глотнуть вот этого снадобья, как он получит возможность оказаться на должной высоте. Если девушка пошалила и боится разных вредных последствий своей шалости, врач вручит ей флакон со спасительной жидкостью, от которой… все ясно.

Мальчишка неотрывно глядел на болтуна, но для Александры слушать второго «волшебного попугая» было уже невмоготу.

– Где же он? – спросила она шепотом, тщетно пытаясь отыскать в окружающей ее толпе знакомые, обожаемые черты, но мальчишка только отмахнулся: не мешай, мол!

Между тем к бродячему врачу пробилась некая синьора и сообщила, что ее очень беспокоит цвет ее лица.

– А у вас прекрасное лицо, синьора, и очень здоровый цвет! – покривил душой доктор, глядя на грубые черты и багровую кожу. – Но если вы желаете… если желаете… – Он окинул взором толпу и указал на Александру: – Если желаете сделаться похожей на эту прекрасную синьорину, то у меня отыщется необходимое средство. Ваше чело и ланиты приобретут ослепительный цвет ночной лилии.

Краснолицая синьора, точно боевой конь, услышавший звуки боевой трубы, взыграла всем своим могучим телом и уставилась на Александру так алчно, словно желала немедля содрать кожу с ее лица и напялить на свое, как маску. Да, вот уж кому пристала бы баутта, подумала Александра, прикидывая, как бы половчее выбраться из толпы. Беда, она не знала, где искать Лоренцо!

Мальчишка ничего не видел, кроме удачливого шарлатана, поэтому Александре скрепя сердце пришлось смириться и ждать, пока не закончится «представление» и путь не очистится.

Между тем, заметив интерес покупательницы, доктор вовсе запел соловьем, и кончилось все тем, что она за пять золотых получила флакон с темной жидкостью.

– А как мазаться? – спросила дама, подозрительно вглядываясь в густой осадок.

– Как употреблять? – уточнил доктор. – В полдень следует намазать лицо этим снадобьем и выставить его на солнце. Если будет немного щипать – ничего. Надо потерпеть, потому что результат превзойдет все ваши ожидания. Я лечил от такой же неприятности абиссинскую императрицу и великого герцога Марокко. В обоих случаях помогло. Великий герцог подарил мне за это десять белых жеребцов и двадцать черных невольниц. И я с помощью этого эликсира сделал жеребцов черными, а невольниц белыми.

– И где же они теперь? – невольно спросила Александра, зачарованная, как и все здесь, этим извержением вранья.

– Э?.. Жеребцы? – осведомился врач.

– Нет, невольницы.

– Э!.. Невольницы все повыданы замуж за принцев, графов и маркизов!

Последние слова оказались решающими: обладательница флакона со всех ног бросилась превращаться в красавицу, провожаемая завистливыми взглядами не менее краснолицых, менее состоятельных синьор. Александра, как и все, проводила взором жертву мошенника, а потом, заметив, что толпа начала понемножку расходиться, бесцеремонно дернула за рукав своего проводника:

– Сколько же мы здесь еще будем торчать? Где тот синьор, который тебя послал? Где Лоренцо?

Мальчишка зашипел от боли и выдернул руку из ее немилосердных пальцев:

– Ну и ну! Не руки у вас, а клещи. И не знаю я никакого Лоренцо! А тот щедрый синьор, который меня послал, – вот он!

И мальчишка сердито указал подбородком на врача, который торопливо распродавал остатки порошков, пилюль, мазей, не считая, сваливал монеты в карманы, то и дело бросая при этом на Александру пристальный цепкий взгляд.

***

И снова она не знала, то ли плакать, то ли смеяться. «Меркурий» не солгал: для его умишка этот придорожный вымогатель был образцом успеха, богатства, почтенности. Где, интересно, доктор приметил Александру? А впрочем, это ей совсем, совсем не интересно. Александра сама себе выдумала мечту о Лоренцо, который ищет ее, хочет вернуть, хочет…

Она вонзила ногти в ладони, чтобы заглушить боль в душе. Кажется, придется все-таки не смеяться, а плакать… Да, слезы уже близко, и их не удержать: разочарование оказалось нестерпимым.

«Дура я, дура! – с ненавистью подумала она, до крови терзая ногтями ладони, казня себя нещадно. – Зачем я ушла, зачем послушалась Чезаре?! Надо было подождать, пока очнется Лоренцо. Может быть, теперь он выслушал бы меня. Может быть, теперь я убедила бы его, что я Александра, а никакая не…»

– Лючия! – раздался шепот. – Лючия, дитя мое!

Она вскинула голову. Доктор стоял рядом с нею, сняв наглазники, и она видела радость в его живых темных глазах, в чертах немолодого сухощавого лица… знакомого лица. Она уже видела его прежде, слышала этот голос, шептавший с тем же выражением: «Лючия, дорогая моя!»

Кровь ударила в лицо так внезапно, что у Александры потемнело в глазах. Актер. Актер в опере! И «негр», принесший Лоренцо отравленное послание…

Бартоломео Фессалоне. Она снова видит Бартоломео Фессалоне!

Ну что ж. Чезаре оказался прав…

***

Растерянность Александры, впрочем, длилась одно мгновение: на смену пришла ярость. Дикая, слепящая ярость!

Да она им что, кукла? Ну что же, вам придется узнать, что бывают говорящие куклы… вернее, кричащие, и очень громко!

– Бартоломео! Да это мошенник Бартоломео! – завопила она что было сил и с мстительной радостью заметила, как исказилось лицо Фессалоне.

– Лючия, что ты, что ты… – бестолково забормотал он, а руки Александры сдернули с головы Фессалоне белый парик, открыв его черные с густой проседью кудри. Толпа вмиг сгрудилась еще теснее.– Лючия! – воззвал он отчаянно.

– Видите, он, этот каналья, узнал меня! – вопила Александра, подражая визгливому крику рыночной торговки Розины. – Бросил без помощи одну с тремя детьми, а сам бегает, мошенничает, обманывает народ!

– Это, это… – забормотал Фессалоне – в точности как злополучный Луиджи.

– Погодите, он вам еще станет врать про остров волшебных попугаев! – злорадно посулила Александра – и это решило судьбу Фессалоне. В толпе немало нашлось свидетелей утреннего представления на Эрберии, и, страшно развеселясь, с криками: «Волшебных попугаев поймали!» – они набросились на Фессалоне, срывая с него сюртук, рубашку…

Мальчишка, «Меркурий»-предатель, неистовствовал пуще всех, верно, оскорбленный в лучших своих чувствах.

Два монаха, один толстый, другой тонкий, промчались мимо Александры, путаясь в рясах и выкрикивая на разные голоса:

– Пропустите! Это моя добыча! Фессалоне, ты погиб!

– Пропустите, пся крев!

Про Александру все забыли. Ну что ж, это ее вполне устраивало!

Резко повернувшись и не бросив даже прощального взгляда в сторону терзаемого мошенника, она пошла к набережной, и фраза, которую не мог вспомнить «Меркурий», что-то про деньги и добродетель, вспыхнула в ее памяти: «Quaerenda pecuma primum, virtus post nummos».

Прежде ищи деньги, потом добродетель…

Да, это вполне в духе Фессалоне!

24

Гондольер, который не выдал тайны

День повернул к закату, и Але☺ксандра поняла, что приключений для нее на сегодня хватит.

Она вышла к набережной, поглядела вдаль. Узкая полоска земли – Лидо, естественный мол Венеции, – была чуть видна. Пора добираться туда, чтобы нанять барку.

Стайка гондол вилась по каналу, но стоило Александре вскинуть руку, как все они прекратили свое бессмысленное кружение и наперебой ринулись на ее зов.

Самой проворной оказалась новая, узкая гондола, свинцовый нос которой был украшен пучком привядших гиацинтов. Одним прыжком баркайоло оказался на носу, протянул Александре руку:

– Счастлив видеть вас снова, прекрасная синьорина! Видите, в вашу честь… – Он кивнул на цветы, потом заглянул в Александрины ошеломленные глаза и спросил: – Нагулялись? Прикажете доставить в тот же палаццо?

Как ни была ошарашена Александра, она только и могла, что рассмеяться, бессильная перед причудами сегодняшнего дня: ведь это был тот же самый гондольер, который ни свет ни заря увез ее, полуживую от горя, из дворца, в котором спал Лоренцо! Театральное представление, на котором она побывала в опере святого Моисея, чудилось, продолжалось, потому что все соучастники ее жизни, будто персонажи какой-то пьесы, всегда оказывались в нужное время в нужном месте.

– К Лидо, – велела она, удостоив баркайоло улыбки и жестом отметая реплики его конкурентов, каждый из которых расхваливал свою плавучую карету, свои достоинства гребца, свое умение хранить тайны пассажиров.

«А у меня тайн нет и хранить их не от кого. Кому я нужна вместе с моими тайнами!» – подумала Александра, опустив руки за борт и тоскливо глядя, как теплая и тихая вода струилась между пальцами, взбивая в пену волны. От игривого движения рук летело и рассыпалось серебро, яркое, белое, как снег, по зеленому полю.

Мелкая рябь бежала вдалеке. Небо точно бы выцвело – день выдался не по-весеннему знойный, и канал был такой же бледный, как небо. Да, Венеция… Все краски смягчены и затушеваны, все проникнуто вечным испарением. Нет резкости и сухости – все в дымке. Призрак, несбывшаяся мечта… La bella Venezia, addio!..

Вдруг стало невыносимо увидеть прощальным взором колоннаду Дворца дожей и четверку могучих коней святого Марко. Александра протиснулась в каютку и легла там на черных подушках, вытянулась во весь рост, скрестила на груди руки, пытаясь уснуть… умереть? Лодка напоминала черный плавучий гроб, но она сама, увы, была еще жива, и живыми оказались все мучения и терзания сегодняшней ночи, утра, разлуки, потрясения: они затаились в складках черной материи, которой обита была каюта, они изголодались по живой пище и теперь только и ждали, чтобы наброситься на Александру, подобно стае хищных гарпий, рвать и терзать ее душу и сердце.

Слезы медленно полились: сбегали по вискам, впитывались в черный шелк подушки. Она не вытирала их, не шевелилась, жалея сейчас лишь о том, что вместе со слезами не вытекает из нее вся жизнь, вся кровь…

Нет, до Лидо не столь далеко. Она не успеет умереть, придется снова жить, снова изнемогать от воспоминаний о Лоренцо.

Какое дурацкое, какое самонадеянное решение приняла она: Лоренцо должен жениться на ней. Да что он, ошалел, что ли?! Нет, ее участь – уневеститься Христу, обречь себя на вечные, губительные сны наяву о том, как он… как его тело вливалось в тело Александры… Лючии?..

Она вдруг перестала дышать. Лючия. Вся беда в том, что он все время принимал ее за Лючию! А если увидит их рядом, то поймет: она – другая.

Сердце заколотилось как бешеное. В Россию! Вернуться в Россию, найти сестру, вновь вернуться вместе с ней в Венецию и заставить Лоренцо увидеть в Александре не чье-то блеклое подобие, а ту женщину, с которой он предавался страсти, которую любил до стонов, до криков, до счастья, неотличимого от мучения… ту женщину, которая любила его всем сердцем, всем телом, всей душой.

Осуществить это предприятие казалось ей сейчас пустяковым делом; пугали не тысячеверстые расстояния, не месячные перегоны, не тягость пути – пугали ядовитые сомнения: а вдруг он предпочтет Лючию? Она ему – своя, соотечественница, они близки во многом, оба хищны, опасны, неразборчивы в средствах… Александра зарыдала в голос: она любила его больше жизни именно потому, что он хищный, опасный, неразборчивый в средствах. Он нужен был ей только такой, другого она не хотела!

– Синьорина! – послышался испуганный оклик баркайоло. – Что с вами? Вам плохо?.. – И вдруг голос его стал сердитым: – Эй, куда прешь? Не видишь? Или в море тесно?

«Значит, мы уже вышли в море», – успела подумать Александра, прежде чем ее сильнейшим образом тряхнуло: очевидно, какая-то гондола ударилась о них бортом, и голос… о господи Иисусе, голос Лоренцо крикнул:

– Эй, парень, я ищу одну красавицу… ты случайно не видел ее?

***

– Красавиц много, – усмехнулся баркайоло. – Какую из них ищешь ты?

– Ту, что сбежала от меня, – последовал ответ. – Хочу вернуть.

– А она-то хочет вернуться? – теперь не усмешка, а ехидство явственно окрашивало певучий голос баркайоло. – Не для того, я думаю, сбежала, чтобы ты ее назад забирал.

– Это не твое дело! – оборвал его Лоренцо. – Говори, видел ты мою девушку?

«Мою!» – Александра почти лишилась чувств от этого слова. Он пришел за ней… но нет, рано радоваться! Он пришел не за ней, а за Лючией… Вся кровь ее вдруг взбунтовалась, в жар бросило. Нет. Нет, пусть плывет своей дорогой, пусть ищет. Лучше оставить все как есть, лучше умереть от воспоминаний и тоски, чем снова услышать, как он зовет ее Лючией!

– Лючия! – крикнул вдруг Лоренцо. – Tы здесь, Лючия?

Александра зажала руками рот с такой силой, что ногти вонзились в нежные щеки. «Не отзовусь! Ни за что не отзовусь!»

Только бы не выдал баркайоло. Впрочем, сам Лоренцо говорил, что венецианские гондольеры – надежнейшие хранители тайн своих пассажиров.

– Нет здесь никакой Лючии, – после некоторой паузы отозвался баркайоло, и Александра поняла, что он давал ей возможность отозваться, все решить для себя самой. Ну а ежели она предпочитает молчать, значит, ее все равно что нет. – Нет ее, понял? И давай, отчаливай отсюда!

– Погоди… погоди! – В голосе Лоренцо зазвучали нотки, прежде ни разу не слышанные Александрой: нотки смирения. – Не спеши, ты наверняка видел ее. Ты не мог ее не заметить! Она прекраснее всех женщин Венеции.

– Ну уж прямо-таки всех? – недоверчиво пробормотал баркайоло, против воли вовлекаясь в этот старый, как мир, спор.

– Клянусь тебе! – воскликнул Лоренцо. – Разве можно сравнить ее с нашими пухлыми, крашенными блондинками с их мелко завитыми волосами, с одутловатыми чертами, в этом их пестром, блестящем, назойливо шелестящем шелке? С этими приукрашенными, изнеженными, благовоспитанными, робкими, жеманными венецианками? Нет, она красива, нежна, изящна, и при этом, чудится, она росла вместе с молодыми побегами родного леса и свежей травой своего поля!

– У-у-ух ты! – восторженно присвистнул баркайоло. – А скажите, синьор, ваше имя, часом, не Торквато Тассо или Лудовико Ариости? А то, может быть, Лоренцо Медичи?

Как истый венецианец, гондольер оказался не чужд классической поэзии, но… чужд проницательности, ибо перешел ту грань, до которой простиралось терпение Лоренцо.

– Мое имя и в самом деле Лоренцо… – произнес он тихо, но голос его напоминал зверя, затаившегося перед прыжком, и не предвещал ничего хорошего. – Мое имя и в самом деле Лоренцо, хоть и не Медичи. Мой тезка не только писал сонеты, но и великолепно владел мечом. И я, Лоренцо Байярдо, сейчас покажу тебе, наглецу, что недалеко от него отстал!

Последние слова он, очевидно, выкрикнул уже в прыжке, потому что гондола внезапно была почти опрокинута сильнейшим толчком, и тут же послышались крики и звуки ударов такой силы, что Александра поняла: драка на борту завязалась нешуточная!

Еще несколько мгновений она пребывала в состоянии полного оцепенения, а потом кое-как выползла из каютки – и замерла, стоя на коленях и простирая руки… к Лоренцо, который, весь в черном бархате, сражался с баркайоло, также одетым в традиционный черный костюм гондольеров, так что на миг Александре почудилось, будто два демона схватились не на жизнь, а на смерть в битве за ее душу. Победит один – ее ждет только горе, горе пустой, одинокой жизни. Победит другой – горя, может быть, во сто крат горшего узнает она, однако дни ее будут окрашены ослепительными вспышками счастья, искупляющего несчастье… так блестки золотистых жил рассыпаны и вкраплены в сколок невзрачной руды.

И Александра сделала выбор!

– Лоренцо! Лоренцо! – закричала она что было сил.

Его рука, летящая в ударе, замерла на полпути… и баркайоло получил наконец возможность доказать, что гондольеры в Венеции – народ крепкий, силачей среди них немало.

Его кулак врезался Лоренцо в горло. Тот откинулся назад, получил еще один удар, в живот, – и, согнувшись в три погибели, рухнул в зеленую воду – за борт.

Александра кинулась вперед, перегнулась, вглядываясь в глубину.

Баркайоло патетически провозгласил:

– Злодей повержен! Вы спасены, прекрасная синьори…

Этому слову не суждено было выговориться до конца, ибо гондольер онемел, увидев, как «прекрасная синьори» тоже бросилась за борт – туда, где с трудом выплывал из глубины чуть живой «злодей».

***

– Теперь все меня назовут круглым дураком. Скажут, Пьетро истинный stupido [50]! А что, не так? Совершенно так!

Ворчание баркайоло далеко разносилось по притихшей глади моря. Он плыл, не зная куда, потому что выловленный из воды синьор, держась за свою мокрую синьорину, сказал задыхающимся голосом:

– Плыви куда хочешь! – а Пьетро не знал, куда он хочет плыть. Гондола бестолково рыскала между Лидо и Венецией, то плутая в лабиринте каналов, то вновь выходя покачаться на морских волнах, и мерный плеск весла заглушал шепот в каюте.

– Не смей больше убегать от меня. Никогда. Слышишь?

– Я не виновата. Я не хотела…

– Не говори. Я знаю. Чезаре мне все рассказал. Не вини его.

– Нет, конечно, нет. Я знаю, он тебе предан, он любит тебя!..

– А я люблю тебя.

– О… нет. Не надо, не смей надо мной смеяться!

– Бог с тобой! Если тут кто-то и смешон, то один лишь я.

– Почему?

– Потому что люблю тебя. Лючия…

Она только вздохнула в ответ. Но не глубоко, а так, слегка. Глубоко вздохнуть было невозможно, столь близко они с Лоренцо были прижаты друг к другу в тесной, теснейшей каютке. Оба лежали на боку, оба были совершенно голые, и Александра невольно улыбнулась, вспомнив, каким мучением было содрать с себя насквозь мокрую, отяжелевшую одежду под неумолчное ворчание выловившего их из воды баркайоло, мало что понявшего во всей этой истории, кроме прописной истины: третий лишний. Вот он и стоял себе на корме, то напевая, то бормоча что-то под нос, то умолкая, в то время как Лоренцо и Александра лежали на боку, лицом друг к другу, медленно согреваясь и оживая.

Сперва они были такие заледенелые, что даже не чувствовали друг друга, но прошло время, и Александра уже начала ощущать тепло его колен, и живота, и груди. У Александры замирало сердце от этих прикосновений… как и от слов Лоренцо:

– Если бы сейчас здесь оказался священник, я бы заставил его обвенчать нас прямо в гондоле.

– Прямо в гондоле?! Но мы… мы не одеты для свадьбы.

– Да. Мы, мягко говоря, не одеты для свадьбы. Зато мы раздеты… очень удачно.

Лоренцо чуть приподнялся – так, чтобы лечь меж бедер Александры. Они оказались прижаты друг к другу еще крепче, и коралловые бусинки ее сосков уперлись в его розовые, мгновенно напрягшиеся горошинки.

– О боже, боже мой…

– Что ты?

– Не знаю. Мне страшно. Мне страшно власти, которая у тебя есть надо мной. Я хочу привязать тебя к себе, приковать цепями, чтобы ты больше не могла исчезнуть, оставив меня изнывать в тоске. Чтобы ты не могла торжествовать надо мной!

– Я?! О нет, нет. Ну что ты говоришь! Это я вся в твоей власти.

– Правда?

– Да.

– Правда? Телом и душой?

– Да. Телом и… о… о боже.

– Тебе больно?

– Нет. Мне… божественно.

– И так? И так?

– Да, да! Ну еще, еще.

– Ты моя?

– Tвоя.

– Ты моя, Лючия?

Она только на миг задержала дыхание, почуяв неуверенность в его голосе. Может быть, сказать сейчас?.. Но разве можно остановить его, прервать эти восхитительные блуждания рук по ее телу, это медленное, с ума сводящее проникновение его – в нее.

– Ты моя, Лючия?

– Да, да…

И он восторжествовал над ней – как мог это делать только он. Только он… когда лежал в ее объятиях.

Часть V

ЛЮЧИЯ

25

Медовое лето

Лючия качалась на качелях. Качели поставили чуть не над рекой, на обрыве. «Как в Казарине», – улыбнулся князь Андрей в ответ на ее недоумевающий взгляд. Понятно, значит, в имении Александры были такие качели, и она любила рисковать…

Конечно, иначе, чем игрой со смертью, назвать эту забаву Лючия не могла. Немыслимым казалось вообще усидеть на этой зыбкой перекладине, держась всего лишь за веревки, и Лючия оттягивала «удовольствие», сколько могла. Но она не могла видеть этого недоуменного, мальчишески обиженного выражения в глазах мужа: ведь он хотел порадовать ее! – а потому, поручив себя заботам святой Мадонны, все-таки села на птичью жердочку, вцепилась в веревки и даже сумела выжать улыбку на похолодевших губах.

Князь Андрей, стоя за ее спиной и пятясь, сильно потянул на себя качели, толкнул… Лючия до крови прикусила губу, чтобы не позвать на помощь… снова толкнул – и Лючия вознеслась над обрывом, замерла, вернулась, вновь полетела, что-то крича, а может быть, и не крича, потому что перехватило горло.

В первые мгновения казалось, что она свалится с качелей и рухнет в синие волны или расшибется о землю, но как-то вдруг Лючия поняла, что воздух и движение держат ее крепче крепкого. Она даже и не заметила, когда страх прошел, оставив только потрясающее, невыносимое, до слез, до крика, ощущение свободы и счастья. Теперь она ничего не слышала, только как гудит, стонет просторный воздух вокруг, ничего не видела, кроме мощного колыханья темно-зеленой каймы противоположного берега и летучего, ослепительного сверканья реки…

Лето было в разгаре – медовое лето ее жизни! Все, что произошло с Лючией в России, можно было сравнить с одним случаем. Они много ходили с князем по имению и окрестностям – русские вообще много ходили пешком, сначала к неудовольствию Лючии, ведь она без привычки быстро уставала, а потом к восторгу, потому что округа была прекрасна. Итак, один раз, загулявшись среди золотистого солнца, легких теней и зеленых берез, они по тропинке вышли к плетню, за которым виднелся огород и стоящие там колодки пчел посреди кудрявой огородной зелени. Лючия остерегалась восклицать и спрашивать, что это за домики и что за мухи вокруг них летают.

– Возьмем сотов, – предложил князь Андрей и полез через плетень, окликая пасечника.

Лючия, подобрав юбки, ринулась за ним: эта пасека принадлежала ее мужу, поэтому ничего преступного они не совершали. Однако истинные хозяева ульев – пчелы, верно, судили иначе. Сначала они свысока поглядывали на пришельцев, неодобрительно жужжа. Князь Андрей отыскал в незапертой избешке глиняную миску с сотами и взял немного с собою в малую махоточку. Этого пчелы не одобрили и спустились пониже. Лючия раздраженно отмахнулась раз и другой… потом чаще. Князь Андрей, заметив, крикнул: «Ради бога, стой спокойно!» – но как она могла стоять спокойно, когда черно-желтые летучие враги свистели вокруг, как пули, и лезли прямо в лицо! Да и поздно было: хозяева ульев уже и сами утратили спокойствие и раздраженно стали нападать. Одна из них забилась Лючии в волосы, запуталась в них, жужжала и рвалась вон. Как нарочно, сегодня Лючия оставила длинные, густые кудри распущенными – и теперь напрасно трясла ими, чтобы освободиться от пчелы. В конце концов та вырвалась на волю, но не смогла не отомстить и ужалила Лючию в ухо.

Мадонна! Да ничего больнее и вообразить невозможно! Лючия принялась нещадно бить себя по голове, отчаянно визжа… движения ее взбесили пчел окончательно. Они напали на нее и на князя Андрея, всего перемазанного в меду, с таким неистовством, что молодая пара, отмахиваясь чем попало, опрометью бросилась из огорода.

По счастью, большинство пчел удовлетворились позорным бегством врагов, но две или три не успокоились до смерти, перед которой они крепко ужалили главного похитителя сотов.

Оторвались от преследования только у реки и здесь долго и печально вытаскивали из укусов жала и прикладывали к опухшим местам сырую землю, унимая жгучую боль.

День близился к исходу, и небо с нежными облаками отражалось в темнеющем зеркале вод. Солнце пошло на закат, и бледное, теплое золото окрасило небеса.

– Как мед, – тихо сказал князь Андрей. – Солнце цвета меда. Погляди.

Лючия покосилась в миску, которую он так и не бросил, на какие-то серые, неаппетитного вида комья в ней, сочившиеся тягучей золотистой жидкостью. Брезгливо коснулась пальцем, лизнула.

Это было чудесно! Запах, сладость, аромат ушедшей весны – первый, молодой летний мед! Через минуту они уже вовсю жевали соты, облизывали пальцы, смеялись, глядя друг на друга… У Лючии медом были измазаны щеки – князь Андрей слизнул мед со щек, потом с губ, потом стал целовать ей руки, проводя языком по луночкам вокруг ногтей… Лючия задрожала и припала к его губам, таким сладким, медовым…

Кончилось тем, что они упали в траву и любили друг друга до изнеможения, до темноты в глазах.

Потом оказалось, что уже и впрямь стемнело. Настала ночь, и в лесу зааукали дворовые, высланные Ульяной на поиски пропавших барина и барыни.

Барин и барыня вернулись, все перепачканные в земле и мятой зелени, но, едва обмывшись и добравшись до супружеского ложа, вновь предались буйству любви – самозабвенной страсти, лишь чуть-чуть окрашенной не утихшей болью от пчелиных жал…

Так вся их жизнь, думала Лючия: все прежние недоразумения и мучения заглушены, сглажены неистовой страстью, то и дело бросавшей их в объятия друг друга, не оставлявшей места и времени для споров и ссор, но где-то в самой глубине еще саднит одна рана, будто не извлеченное пчелиное жало…

Лючия старалась не думать о Стюхе Шишмареве, да и он с поры того достопамятного бала не вторгался в ее жизнь, однако слухи о нем волей-неволей до нее так или иначе доходили, омрачая тот обаятельный дух легкости и радости, в котором она теперь постоянно пребывала.

Шишмарев все-таки разбогател, получил свое несусветное наследство! Наяда, прапраправнучка феи Мелюзины, отдала богу душу – причем без всякого соучастия в том своего пронырливого племянника, а просто по внезапной болезни.

В отличие от тетки, которая слыла особой прижимистой, если не сказать скупой, Шишмарев зажил на широкую ногу. Господский дом, в котором половина хором стояла заколоченной, теперь спешно приуготовлялся к пышному балу, на который были приглашены все окрестные помещики. В числе прочих получили приглашение и Извольские, по поводу чего между молодыми супругами произошла первая за последнее время… нет, не ссора, не распря, а так – неурядица. Спор, который никак не мог сладиться, ибо князь Андрей полагал непременным на бале присутствовать, ну а жена готова была на все, чтобы этого избежать.

Ее, как ни странно, поддерживала Ульяна.

Лючия, изведав истинное счастье и покой и прославившись как бесстрашная защитница угнетенных, стремилась упрочить свое реноме, а также сделать счастливыми всех, кто ее окружал. По собственному опыту она знала: ничто не разгоняет так призраки прошлого, как любовные объятия, и заделалась истинной сводней, устраивая как бы нечаянные свидания для Ульяны и Северьяна, явно, хоть и робко, влюбленного в сию трагическую красавицу. И так уж слишком долго не могла Ульяна похоронить память о своем умершем возлюбленном! Что же до уродства, причиненного ей жестокосердной Наядой, то Северьян о нем знал, и не только не исполнен был брезгливости, а напротив, его страсть к Ульяне проникнута была и милосердной жалостью, что, как известно, у русских дополняет любовь и даже, частенько и весьма успешно, ее заменяет. Но тут о замене и речи не было. Северьян был красавец и добрый человек, обожавший и Ульяну, и ее незаконного сына. Ульяна, как и ожидала Лючия, была слишком умна, чтобы упустить свое счастье, так и падающее в руки, подобно спелому яблоку… Словом, князь Андрей дал своей сестре поистине княжеское приданое – и в Извольском поселилась еще одна счастливая пара.

Лючия… да, Лючия и впрямь была безусловно счастлива! Извольское чудилось ей невероятным по красоте местом. Здесь сливались две реки, и солнце садилось как раз там, где одни воды принимали другие. На закат Лючии никогда не надоедало смотреть. Чудилось, образы ее мечтаний и сновидений отразились в реке, как золотые облака! Порою сердце бывало столь переполнено восторгом, что Лючии хотелось молиться. Она бегала в малую часовенку, которая была в имении, становилась на колени; священник, тот самый, что венчал ее с князем Андреем, вполголоса служил вечерню; все это трогало ее до слез… но ни на какой исповеди она не призналась бы, что счастье ее, от которого замирало сердце, куплено за чужое горе. Лючия оправдывала себя тем, что ей никто не поверит: разве такое преподнесешь правдиво? Высказанные чувства, переходя в слова, теряют свою силу! Ее просто примут за сумасшедшую. Не лучше ли молиться за душу рабы божьей Александры – бог весть, за здравие или за упокой, – желая ей всяческого счастья в любом из миров, в любом из градов и весей земных, только не здесь, не в этом доме, где за дверьми – сад, зеленый, кудрявый, с веселым шумом листьев и птиц, не под этим небом, где ночью великолепно светила луна… Лючия самозабвенно отдавалась красоте, окружавшей ее, и волшебному чувству восторга, жившему в ее сердце. Это была любовь, она понимала – и сдавалась на милость своего слабого сердца.

Так оно и длилось, бесконечно длилось это медовое лето, и чудилось, нет конца его чарам.

26

Голосистые лягушки

Спать было совершенно невозможно! Чуть вечерело, на пруду под окнами барской опочивальни заводили свой хор лягушки, и рулады их длились далеко за полночь, а порою чуть не до свету. У Лючии было такое ощущение, что стоны и причитания лягушиных певцов мешают только ей – все остальные их как бы не слышали, а если слышали, то не раздражались, а наслаждались, как соловьиным пением. Ну, соловьи! Их Лючия готова была слушать ночи напролет, и незнаемый прежде трепет пронизывал ее тело, когда трели незримых певцов сливались с их с князем любовными вздохами. Но лягушки… Рассказывали, что это не просто кваканье, а некие серенады, но от этого Лючия еще больше раздражалась.

– Вам же всегда нравились лягушки, – усмехнулся князь Андрей, когда она спросила: нельзя ли, мол, заставить их молчать. – Помнится, я вам как-то посулил (десять, двенадцать лет тому, не скажу точно), мол, ежели наябедничаете, Сашенька, моему батюшке, что я свирепого Катка с цепи спускаю, чтоб побегал да лапы поразмял, не все ж ему лаять до хрипоты! – ну вот, говорю, коли наябедничаете, я вам не токмо сейчас же за ворот лягушек насажаю, но и при всяком удобном случае буду их туда бросать! А вы, вы поглядели на меня как на пустое место, потом пошли к пруду и набрали полные руки лягушек, лягух и лягушат, да так и держали их, пока они, преизрядно вас илом вымазав, не шлепнулись одна за другой наземь и не упрыгали в свое болото.

Лючию так передернуло, что она на время дара речи лишилась. Лягушек… холодных, мокрых, змеино-гладких – руками? И смотреть в их выпученные глаза, ощущать, как вздымается и опадает раздутое горло, из которого так и рвется утробное: «Ква-ква», «Сашень-ква-ква!» Бр-р! Ой, нет!

Она брезгливо затрясла пальцами и обиженно отвернулась от мужа:

– Нашли, что вспомнить! С возрастом люди меняются!

– Мне ли сего не знать, – вкрадчиво проговорил князь Андрей, кладя прохладную ладонь на ее теплое обнаженное бедро, и Лючия затаила дыхание, ожидая, когда его ладонь осмелеет и начнет свое сладостное путешествие по ее телу…

Однако среди ночи она вновь проснулась от лягушиных стонов и долго, долго лежала, вперившись в потолок и слушая звучащую, охающую тьму, и со всех углов комнаты к ней медленно слетались воспоминания.

Нет, сему надлежало как-то положить конец! Уже не одну ночь лягушки будили ее, не одну ночь провела по их милости Лючия в тягостных, неотвязных раздумьях, которые, в общем-то, сводились к одному: выдержали бы их с князем Андреем нежность и страсть, соединенные с легкой, чудесной дружбой, испытание откровенностью, открытием тайны Лючии Фессалоне? Разумеется, она была не совсем уж безумна, чтобы исповедоваться перед мужем, однако всегда оставалось вероятие роковой случайности. По осени надлежало воротиться в свое имение князю и княгине Казариновым. Каково это будет – встретиться с родными? Уже и так Лючия два месяца отделывалась только устными посланиями, передаваемыми нарочными, к бабушке, оставшейся в Казарине-Каширине. На счастье, старушка недолюбливала князя Андрея и не только не больно-то рвалась повидаться с ним, но и внучку, пошедшую против ее воли, пока не хотела видеть. Лючия выражала приличную случаю скорбь, однако втихомолку надеялась, что бабушка не преминула отписать князьям Казариновым о проделке их любимой и единственной дочери. Лючия лелеяла мечту, что те слишком рассердятся и, может быть, даже не пожелают увидеть Александру… Слабая вероятность этого помогала ей жить.

Вот если бы они были и впрямь обвенчаны с князем Андреем!.. То есть они, конечно, были обвенчаны, однако при совершении обряда звучало совсем другое имя: не «раба божия Лючия», а «раба божия Александра». Лючия видела только один способ соблюсти все узаконения своего брака: окреститься под именем Александры. Причем совершить сие надлежало тайно, а запись о крещении должна быть сделана задним числом… Нет, слишком много условий приходилось бы соблюсти, а как их осуществить Лючии в этой местности, где все друг друга знают? Каждое действие и поступок романтической пары Извольских по-прежнему возбуждали всеобщее любопытство и пристальное внимание, а у Лючии не было ни одного лица, которому она могла бы вполне довериться. Ульяна, Северьян, граф Лямин – они сделались ей друзьями, да, это были истинно благородные люди, независимо от чина и звания, но здесь благородство было не помощник. Лючии нужен был человек не больно-то чистоплотный, не стесняющийся в средствах для достижения цели, не отягощенный излишней совестливостью, изобретательный, храбрый, дерзкий на выдумку и поступок – словом, такой же, как она сама… или Евстигней Шишмарев.

Что греха таить, как говорят русские: Лючия уже не раз и не два пожалела, что рассорилась с ним так грубо и бесповоротно. Надо было обойтись с ним поделикатнее, подержать еще немного на коротком поводке, повыведать его слабости и тайны, чтобы превратить в зависимого от нее человека, а не открытого врага.

Ах, как ей нужен был сейчас Стюха Шишмарев, непревзойденный мастер устраивать случайности!..

А может быть, вражда их не так уж глубока и неискоренима? Как бы ни обернулось дело на том роковом балу у графа Лямина, Стюха-таки получил свое наследство и имеет теперь все основания быть предовольным жизнью. И если бы он хотел выдать Лючию, он уже, конечно, сделал бы это! Но нет, размышляла Лючия, открытие ее тайны Стюхе сейчас не больно-то с руки! Первое дело, поди-ка все это докажи. Сама она может терзаться страхами и сомнениями, поскольку знает, что рыльце в пушку, однако никому и в голову не взбредет история о сестре-близнеце Александры Казариновой, да еще явившейся из какой-то Венеции, которая для большинства новых знакомых Лючии такой же миф, как… как, скажем, Москва для Лоренцо Анджольери. Единственное, чего стоит всерьез опасаться, это возвращения Александры… настоящей Александры Казариновой. Вот единственная истинная свидетельница того, что молодая княгиня Извольская – не более чем самозванка, авантюристка и воровка, укравшая имя, звание, жениха у родной сестры, а может быть, и ее убийца…

И вдруг всей душой своей, погрязшей в пороке, но рвущейся к счастью, Лючия взмолилась о смерти сестры. Святая Мадонна, на что обречена эта невинная, ничего не понимающая девочка! Чезаре, которому Лоренцо Анджольери пообещал отдать Лючию, наверняка изнасиловал ее еще в пути, не слушая никаких оправданий и объяснений. Если Лоренцо не побрезговал остатками после трапезы своего слуги, Александра удовлетворяла и его похоть… Лючию затрясло при воспоминании о тонких губах Лоренцо, его хищном взоре, волчьих ушах. Невозможно подумать, что она когда-то мечтала принадлежать Лоренцо. Это зверь, который, наслаждаясь, убивает своих жертв! Господи… Господи, как это пережила Александра! Такая беленькая, нежная, мягкая, чистая до прозрачности – вырвана из привычной жизни, как цветок, унесена злым ветром на чужбину, отдана во власть злодею, на чужую волю… как была отдана несчастная Ульяна губительнице людей Шишмаревой-Лихачевой.

О господи Иисусе, о святая Мадонна, пусть Александру настигнет спасительная смерть, прежде чем она изведает свирепую мстительность Лоренцо Анджольери!

Лючия дала волю слезам, но, боясь, что проснется муж, заглушила рыдания подушкой.

Долго лежала тихо, чуть дыша, и постепенно ей стало легче.

Лючия отерла глаза, села, перекрестилась, плюнула через левое плечо и даже сделала на всякий случай рожки против сглаза. Ох, упаси боже встретиться еще раз с Лоренцо, этим дьяволом, и иже с ним!.. Впрочем, зачем бояться того, чего быть не может? У Лючии достаточно забот в России, чтобы тратить время на венецианские привидения. И ее практический, быстрый ум снова навязчиво упрекнул: зря, зря разругалась со Стюхою Шишмаревым! Надо бы с ним помириться. Надо бы… да как, где?

Ясное дело, где! На балу. На том самом балу, который состоится завтра вечером. Еще нынче за ужином Лючия в очередной раз отказалась там присутствовать и стояла насмерть, князь Андрей даже рукой махнул на уговоры. То-то удивится, то-то растеряется он, когда жена вдруг даст согласие ехать в Шишмаревку! Ну что ж, на то и брак, чтобы жена удивляла мужа. Лючия победно усмехнулась, но тут же и нахмурилась.

Надо поступить похитрее. Надо не просто брякнуть о своем согласии, а преподнести его как дар. Утром, лишь князь Андрей проснется, Лючия поцелует его, погладит, потом… ну, потом, уже много позже, еще не разомкнув объятий, шепнет, что не хочет огорчать своего ненаглядного, ссорить его с соседями, а потому согласна нанести визит в Шишмаревку. А там уж она найдет способ подольститься к хозяину и вновь сделать его своим союзником. Это все будет завтра, а как говорят русские, будет день – будет и пища. Надо только выспаться… выспаться хорошенько. Но как это сделать, когда треклятые лягушки орут все громче и громче?!

Хорошо бы их прогнать. Но как? Покричать, что ли, из окна? Самозабвенные квакухи вряд ли услышат, а весь дом как раз перебудишь. Нет, надо пойти на берег и там пошуметь. Но что подумает какой-нибудь полуночник, увидав свою барыню бредущей по берегу пруда, в глухой темноте?.. Нет, она знает, знает, что надо сделать!

Сопровождаемая томительным, неотвязным стоном, Лючия набросила пеньюар и босиком побежала по коврам. Дверь не скрипнула, но, одолев еще несколько таких же бесшумных шагов по коридору, Лючия вдруг споткнулась: впереди кралась темная фигура.

Первой мыслью было – заботливая Ульяна обходит дом, но это была не Ульяна. Женщина довольно высокая, почти с Лючию ростом, волосы светлые, длинная коса из-под платочка… Ее было хорошо видно: кое-где по стенам оставались всю ночь, до рассвета, гореть факелы, забранные стеклянными шарами от пожара, и когда девка приостановилась под одним из таких светцов, Лючия увидела у нее в руках шкатулку. Воровка!

В два прыжка Лючия преодолела разделявшее их расстояние и, положив руку на плечо незнакомки, скомандовала:

– А ну, стой!

Та вдруг резко ушла из-под ее ладони, и не успела Лючия дух перевести, как «воровка» уже лежала перед ней – на коленях, лбом в пол – и протягивала ей шкатулку, подняв руки и чуть не вывернув их из плеч.

Лючия безотчетно взяла перламутровый ларец, восхитившись его изяществом и удивившись тяжести, откинула крышку – да и ахнула, ослепленная снопом искр, ударивших ее по глазам: шкатулка была полна драгоценностей!

– Где ты это взяла? – спросила даже не сердито, а изумленно: князь Андрей показал жене все сокровища Извольских, но Лючия, у которой отроду была отменная память на драгоценности, не сомневалась, что таких вот изумрудов в золотом кружеве оправы или низок розового жемчуга там не было. – Где ты это взяла?

– Да что вы, барышня, ей-богу! – с сердитой фамильярностью проговорила девка, не отрывая, впрочем, лба от полу, так что голос ее звучал глухо. – Мало что напугали до смерти, так еще и своего же не спознали?! Али не видите: это ваша шкатулочка, которую я отвозила в Москву, к графинюшке Евдокии, когда вы все вещи свои туда отправили!

Хотя Лючия всегда чувствовала некую оторопь, сталкиваясь с явлениями из прошлого сестры, сейчас она мгновенно сообразила, в чем дело и кто перед ней. Та самая горничная, вместе с кучером-женихом предавшая Александру, отвозившая подложное письмо ее кузине в Москву! Но, помнится, Шишмарев уверял, будто девка и ее пособник получат изрядное вознаграждение и скроются где-то в малороссийских степях. Или… или награда еще не получена? Стюха, похоже, не из тех, кто платит по долгам… Как же она осмелилась предстать пред очи той, в насильственном браке которой приняла позорное участие? Ведь не без ее косвенной помощи дело было слажено так, что Лючии не составило труда занять место своей сестры!..

Вот именно. Лючия горестно усмехнулась. Да пособничество этой плутовки Шишмареву – шуточки перед тем, что с Александрою содеяла родная сестрица. Так что угомонись, Лючия! Не вини других в своих грехах…

Она давно привыкла утешаться русскими премудростями, мол, что сделано – то сделано, а все, что ни делается, – к лучшему, поэтому, призвав их сейчас на помощь, отогнала совесть и спросила девку вполне миролюбиво:

– Где же ты была все это время?

– Да я, барыня, думала, вы на меня сердитесь, – простодушно выпалила девка, не разгибая спины. – Господин Шишмарев сказывал, он все вам открыл… про нас со Степашею. Но ведь мы же хотели как лучше для вас же! Князь Андрей – жених завидный, у нас в Казарине-Каширине все знаете как переживали, что у вас с ним дело не слаживалось! Мне Степаша мой так и говорил: мол, Фенька, коли ты барышню нашу любишь, ты ей помоги! А теперь смеется: все полюбовно вышло!

Почему-то поначалу Лючия почувствовала лишь облегчение оттого, что так легко узнала имена двух новых (вернее, старых!) персонажей ее жизни. А потом ей стало смешно этой простодушной наглости: убедившись, что у «барышни» семейная жизнь складывается отменно, Фенька решила сыскать у нее прощения. Зачем? Убедилась, что жизнь в бегах не столь сладка? Свобода – штука опасная, к ней тоже нужно привычку иметь, знать, как с нею обращаться! Может быть, Фенька со своим Степашею решили, что от добра добра не ищут? Ну что ж, вполне возможно. Лючию так и подмывало спросить, расплатился с ними все-таки Шишмарев или дело так и кончилось посулами, но она не любила чужого унижения и пожалела девку, сказав только:

– Ну и чего ты бегаешь тут среди ночи? И встань, хватит на полу валяться!

Фенька с видимым усилием разогнула спину:

– Ох, свело костыньки, мочи нет! Я… нет, мы со Степашею чаяли: принесем вам вашу шкатулочку да поставим в вашу гардеробную тайком. Вы утром глядь – а там украшения, что вы носили в девичестве, да жемчуга, матушки вашей, княгини Катерины, подаренье… Увидите это – и поймете, что Фенька не воровка, не преступница, а просто душа заблудшая, – ну и простите меня. Простите, барыня!

Она снова бухнулась на колени, да так споро, что Лючия не успела бы ее удержать, даже если бы хотела. Но «барыня» и не шевельнулась, до глубины души пораженная истиной, открывшейся ей в простых Фенькиных словах.

«Не воровка, не преступница, а просто – душа заблудшая».

Это же про нее! Это же она, Лючия, – душа заблудшая ! Ну что ж, разве не простит господь и ее, как прощал сонмы грешников? Всего-то и нужно: как-нибудь узнать, что Александра обрела покой… именно покой, ибо без него невозможно счастье…

– Простите, барышня? – стонущий шепот вернул ее к действительности, и она сердито отмахнулась локтем, продолжая прижимать к себе шкатулку:

– Прощаю, ладно. Только вот что. Прощение мое заслужить надобно.

– Да барышня же! Да я все сделаю! – с готовностью вскочила на ноги Фенька.

Лючия приняла самый важный вид, на какой была способна.

– Поди немедля к пруду, но по пути отыщи где-нибудь длинную палку. И бей по воде до тех пор, пока всех лягушек не прогонишь, поняла? Хоть всю ночь по пруду колоти, а чтоб я ни одного квака больше не слышала!

И она поспешно повернулась, чтобы не видеть налившиеся изумлением глаза Феньки.

Ничего. Переживет. Уж лучше лягушек гонять, чем быть выпоротой на конюшне, чего она, разумеется, схлопотала бы от Александры. И правильно… Может быть, все-таки послать Феньку на конюшню, под розги?.. Лючия приостановилась было, но облегчение оттого, что наконец-то удастся уснуть, было таким огромным, что она только и могла, что поспешить в спальню.

Но все-таки перед тем, как задуть свечу и, шмыгнув в постель, прижаться к теплому, спящему мужу, она не удержалась и, открыв шкатулку, вытянула нить розовых жемчугов.

Какая утонченная, редкостная красота! Подарок княгини Катерины, значит. Ну что ж, тем больше оснований надеть эти серьги и это ожерелье завтра… на бал у Шишмарева. Жемчужно-серое платье с кружевными серебристыми вставками – и эти жемчуга… а-ах!

Она зевнула, захлопнула ларец, скинула пеньюар – и уснула, кажется, еще прежде, чем легла, успев, впрочем, сообразить, что лягушки умолкли.

27

Розовые жемчуга

Да, что говорить! Шишмаревка могла считаться местом завидным, и, едва увидев роскошный господский дом, Лючия подумала, что имение, конечно, следует переименовать.

День, несмотря на июнь, выдался ветреный и прохладный, но в доме и в огромной бальной зале поддерживали тепло красивейшие изразцовые печи. Зала была украшена миртовыми деревцами в полном цвету, хотя они уже отцвели в Италии и Франции давным-давно, да и в России минула пора цветения деревьев. Но слухи об искусстве шишмаревских садовников не напрасно ходили по округе!

Деревья, расставленные шпалерами, образовывали боковые аллеи, между тем как среди залы оставалось довольно пространства для танцев. Эти боковые аллеи доставляли гостям возможность часто отдыхать, потому что укрывали от нескромных взоров. Красота, благоухание и тепло в этой сплошь белой роще, в то время как за окнами шумел под студеным ветром темною листвою зеленый сад, казались чем-то волшебным и наполняли душу приятными мечтами.

В смежных комнатах гостям подавали чай, кофе и разные прохладительные напитки; в зале гремела музыка и происходили танцы; аллеи были наполнены изящными кавалерами и очаровательными дамами в таких роскошных платьях, что Лючия думала, будто попала в страну фей, и в ее мыслях весь вечер был «Сон в летнюю ночь» Шекспира.

Не зря, между прочим. Чудеса начались с утра: Фенька больше не появилась. «Не утонула ли, часом, в пруду?» – сердито подумала Лючия и решила поведать о ночном происшествии Ульяне, которая готовила ей бальное платье.

Та была изумлена до остолбенения, но вовсе не внезапным появлением Феньки и ее столь же внезапным исчезновением, а тем, что эта «стервозница» вернула барыне драгоценности, не сбежав с ними.

– Я всегда знала, что Фенька, да и Степка ее на руку нечисты, – призналась Ульяна. – Но умеют вылезти вовремя на барские очи, выставиться, а когда надо – будут тише воды, ниже травы. А что она уехала – так ведь поняла: вы про всю эту историю небось князю расскажете, а он с предателями на расправу крут! Не сомневайтесь: Фенька со Степкою воротились в Казарино-Каширино и там сейчас у старой княгини, бабушки вашей, заступы ищут. А коли она на вас сердита, то к ним, значит, будет милостива.

Объяснение вполне удовлетворило Лючию, и она выбросила Феньку из головы. Но как кстати, что момент раскаяния «стервозницы» совпал с балом у Шишмарева, потому что розовый жемчуг не потерялся даже на фоне неисчислимого количества баснословных драгоценностей, которыми были унизаны явившиеся дамы.

Сказать, что он имел успех, – значило не сказать ничего. Сказать, что он вызвал всеобщее любопытство, – значило вообще промолчать. На жемчуг не просто смотрели – на него откровенно, бесстыдно глазели, и в конце концов даже Лючия, которая всегда упивалась вниманием к своей персоне, почувствовала себя неуютно.

Началось с одного-двух взглядов, едва она вошла. И словно бы вместе со взглядами передавался некий слух: теперь чуть ли не все присутствующие, внимательнейшим образом осмотрев розовый жемчуг, еще и переглядывались, посылали друг другу взоры, исполненные значения, которого Лючия не понимала. Смотрели все: дамы, их кавалеры, слуги, сновавшие тут и там с подносами; тупо, наверняка не понимая даже, почему, смотрел высоченный швед в мундире со шпагою, оказавшийся неожиданно приехавшим гостем кого-то из присутствующих и взятый с собою из учтивости. Он не знал ни слова по-русски и только озирался бледными, навыкате глазами…

– Что там с вашим жемчугом? – спросил наконец даже князь Андрей, заметивший пристальное внимание общества, прежде всего дам, к шее и груди своей жены, а Лючия только плечами пожала, впервые в жизни испытывая желание сделаться незаметной или хоть снять с себя украшение. Но первое было невозможно, а второе – немыслимо, поскольку напоминало позорное бегство. Приходилось терпеть, хотя Лючии казалось, что кожа у нее испещрена синяками от этих неотвязных взоров.

– Откуда он у вас? – продолжал спрашивать князь Андрей. – Он не из фамильных драгоценностей Извольских.

– Давний подарок матушки, – пояснила Лючия – и с изумлением увидела, как разошлась хмурая тучка, омрачившая высокое чело ее возлюбленного супруга. А он что подумал – это подарок какого-нибудь поклонника? Он приревновал ее?!

От этой мысли Лючия пришла в такое отменное настроение, что встретила приближавшегося к ним графа Лямина самой ослепительной улыбкой, на какую была способна, он даже с ноги сбился, завороженный тем, что предназначалось, конечно, не ему.

– Что там с вашим жемчугом, Сашенька? – спросил он напрямик, пряча под приклеенной улыбкой явную тревогу. – Где вы его откопали? Я его не видал на вас прежде.

– И очень странно, – сухо ответила Лючия. – Это давний подарок матушки, и я была в нем на бале на прошлое Рождество.

Она не сомневалась, что может врать без опаски: не родился еще на свет мужчина, который сможет вспомнить, как была одета и чем украшена женщина больше года назад! Однако ошиблась. Граф Лямин нахмурился:

– Не морочьте мне голову, дитя мое. На прошлое Рождество бал давал я, вы были в той самой роскошной бирюзе, которую подарил князю Сергею персидский шах. Я это отлично помню, потому что его рассказ о знакомстве с этим мусульманом заставил всех хохотать до колик.

– Ну на позапрошлое, какая разница? – раздраженно буркнула Лючия. – Я вообще не пойму, кому какое…

– В самом деле, – согласился граф. – Простите, бога ради, Сашенька. Бабьё, знаете ли, и воина способно бабой сделать, как некогда говаривал наш великий государь Петр. Я, собственно, к тебе, Андрюша. Тебя, сколь мне известно, ищет шишмаревский дворецкий с поручением: прибыл один из твоих людей со срочной вестью.

– Что-то в имении? – вскинул брови князь Андрей. – Пожар? Что за суматоха, не знаете, Николай Иванович?

– Да нет, не пожар. Это… связано с твоими соседями… какая-то тяжба… – туманно ответил граф Лямин. – Впрочем, мне неизвестно доподлинно.

– Неужто Сухомлиновы насчет сведенного леса? – так и вспыхнул князь Андрей. – То-то я гляжу, Филиппа Сухомлинова здесь нет. Нашел время, старый дурак! Простите, граф. Прости, Сашенька. Я отлучусь на минутку и вернусь.

Он исчез в толпе, пробираясь к дверям. Граф сделал было движение последовать за ним, но словно спохватился, что невежливо оставить даму одну, – и остался.

Лючия задумчиво глянула на него. Лямин был как-то непривычно сдержан сегодня, словно бы насторожен. И от нее не укрылось, как запинался он, словно бы подбирал слова, пытаясь скрыть истину. Однако князь Андрей так и так уже узнал настоящую причину приезда нарочного. Значит, граф не хотел открывать это именно ей, Лючии!

– Вы наверняка знаете, что там произошло на самом деле, – выпалила она, в упор глядя на графа и не сомневаясь, что шпага, приставленная к горлу, лучше других средств обозначает превосходство над противником. Еще в Венеции Лючия занималась с отличным учителем фехтования, и немало уроков боя пригодилось ей потом в обиходной жизни.

Граф отвел взгляд, потом опять поглядел на Лючию открыто:

– Врать не научен. Знаю, что скрывать!

– Что-то… плохое? – осторожно спросила Лючия. – Скажите мне!

– Ничего такого особенного, – ласково, успокаивающе ответил граф. – Случилось то, чему следовало быть только в сентябре. Они просто вернулись раньше. – И вдруг лицо его приняло сердитое, недоумевающее выражение: – А этой чучеле чего здесь нужно?

Лючия обернулась – и с невольной брезгливостью сморщила нос при виде приближающейся женщины, одетой крикливо, нелепо, шутовски. Та приблизилась одним корявым, нелепым прыжком, и по зале раскатился визгливый голос:

– Красавица, барыня, княгинюшка-матушка, дозволь ручку поцеловать!

Это была карлица, шутиха. Во многих помещичьих домах, по примеру царскому (что прошлые императрицы, Анны Иоанновна да Леопольдовна, что нынешняя, Елизавета Петровна, были неравнодушны к человеческому уродству и откровенно им забавлялись), водились горбуны и горбуньи, страшные, злые и озлобленные на всех людей, с которыми безнаказанно сводили счеты за недогляд Творца, породившего их уродцами. На самые изощренные шутки карликов и шутов обижаться считалось дурным тоном, полагалось только снисходительно смеяться, однако Лючию вдруг озноб пробрал, стоило ей вообразить, что может сейчас брякнуть карлица, принадлежавшая приснопамятной Наяде, а теперь Стюхе Шишмареву.

– Дозволь ручку поцеловать! – блажила меж тем карлица, хватаясь за руку Лючии с цепкостью хорошего выжлеца [51]. И в самом деле обслюнявила ей всю руку, но когда губы поползли от локтя выше, Лючия, брезгливо передернувшись, отпрянула, ощущая только одно желание: вытереться как можно скорее. Почему-то она заметила такую же брезгливость на вытянутом шведском лице, и ей стало еще противнее прикосновение карлицы.

– Не обижай, не обижай, золотая, серебряная! – плаксиво запричитала та. – Дай нарадоваться бедненькой Егоровне на твою красоту несказанную! – И, подскочив, карлица быстро поцеловала Лючию в плечо, точно клюнула, а потом, с безумным воплем:– Ах, сколь хороша грудь лебяжьебелая! – цапнула зубами… за одну из розовых жемчужин.

Первым чувством Лючии было облегчение от того, что горбунья промахнулась: ей-богу, легче было умереть на месте, чем перенести прикосновение к своей груди этих жалких кривых зубов. Но тут же от этого облегчения не осталось и следа, потому что Егоровна, брезгливо сплюнув, скорчила невообразимую гримасу, еще пуще изуродовавшую ее и без того уродливую физиономию, и завопила на весь зал:

– Жемчуг поддельный! Поддельный жемчуг-то!

И Лючия словно бы расслышала пронесшийся по залу всеобщий вздох удовлетворения и наконец-то поняла: весь вечер бальное общество всячески смаковало пущенный кем-то пренеприятный слух, и надеялось, и все-таки не верило, что княгиня Извольская, будто продажная женщина, может носить поддельные драгоценности. А теперь оно получило этому желанное подтверждение. Даже лупоглазый швед растянул в улыбке свои тонкие злые губы!

Да нет, ну что за чепуха! Невозможно венецианке не отличить подделки от истины, тусклую игрушку от настоящей драгоценности с ей одной свойственным отливом, покрытой естественным слоем прозрачнейшего перламутра, сквозь который свет, проникая свободно до самого сердца жемчужины, играет всеми цветами радуги. Поддельный жемчуг – все равно что больной жемчуг: тусклый, матовый, утративший прозрачность и блеск. А эти розовые жемчуга щедро источают мягкое свечение, и только слепой этого не увидит! Или тот, кто не желает увидеть…

Ей бы подумать: почему всех вдруг так заинтересовали ее жемчуга? Только ли из-за баснословной красоты? Или чей-то недобрый язык пустил пакостный слух? А ежели так, то чей язык, зачем?.. И почему всем так хочется убедиться в справедливости своего подозрения, доставлявшего им немало удовольствия?..

Но первым движением ее была горделивая защита. И не успел Лямин прийти в себя от безмерно-наглой выходки Егоровны, как Лючия распрямилась и, выпятив свою очаровательную грудь, еще пуще выставив на общее обозрение пресловутые жемчуга, отчеканила:

– Княгиня Извольская не носит поддельных драгоценностей!

Она не успела оценить мгновение смущенной тишины, наставшее тотчас за ее словами: чей-то голос прервал ее торжество.

– Более того… – с тягучей насмешливостью произнес этот голос, и Лючия впервые за вечер увидела Шишмарева, который, с важностью истинного вельможи, шествовал меж расступающимися гостями, а на лице его играла такая победительная улыбка, что у Лючии вдруг ослабели колени. – Более того! Евстигней Шишмарев никогда не дарил своим любовницам фальшивых каменьев! Так что ты врешь, Егоровна, и перестань клеветать на нас с княгинею!

***

– Что?.. – слабо выдохнула Лючия, и голос ее пресекся, словно испугавшись того, как громко, оглушительно-громко он прозвучал в мертвой тишине, воцарившейся вдруг в зале.

Лючия смотрела только на Шишмарева, но видела, чудилось, все эти враз оцепенелые фигуры, все эти лица, искаженные одинаковым выражением брезгливого недоумения. Не возмущение владело гостями, а изумление, недоверие… и глаза Шишмарева сверкали торжеством, ибо он один, единовластно был сейчас распорядителем душ и дум своих гостей, в его силах было обратить это изумление в презрительное возмущение и бурным, неостановимым потоком направить его на тонкую женскую фигуру, одиноко застывшую посреди залы.

Лючия и не заметила, как очутилась одна: гости все враз от нее отпрянули – может быть, даже невольно, даже не поверив чудовищному обвинению, но подчинившись безотчетному чувству отторжения, возникшему при этих позорных словах.

Только швед замешкался от любопытства и теперь стоял чуть позади Лючии, как остатки арьергарда, да граф Лямин остался рядом с нею плечом к плечу, и лишь по биению синей жилки на его бледной щеке можно было понять, что неколебимое спокойствие его облика обманчиво и хрупко.

– Как вы осмелились, сударь? – спросил он негромко, и его голос тоже показался слишком резок и оглушителен. – Вы, верно, не в своем уме?..

– Отчего же, – хмыкнул Шишмарев. – Я не поглупел от восхищения добросердечием этой красавицы!

Снова раздался общий вздох – намек в словах Шишмарева был оскорбительно явен. Да что, впрочем, в намеках, когда уже главное слово сказано!

– Вы ответите за это! – негромко проговорил Лямин. – Я вас вызываю. Будем драться, и чем скорее…

– Да бросьте вы! – отмахнулся от него Шишмарев. – За что драться-то? За честь прекрасной дамы? Это дело не ваше, а ее несчастного супруга. А где он? Где князь Извольский? – Он огляделся с шутовским, преувеличенным вниманием. – А-у-у, князь Андрей! Нет его, нет! Он скрылся, отбыл спешно, когда запахло скандалом с этим пресловутым жемчугом, который сия тщеславная особа непременно пожелала выставить на всеобщее обозрение. Ну что ж, бесспорно, хороши жемчуга, но ведь я всегда дарю жемчуга своим любовницам!

Странно, почему-то Лючия подумала сперва о том, как испугались сейчас те дамы, которые явились на этот бал в дорогих жемчугах: а вдруг кто-то усомнится и в их добродетельности! – и только потом она ощутила слово «любовница» как новый жгучий удар, только потом до нее дошло, что Шишмарев опозорил не только ее, но и ее мужа, обвинив его в трусости.

«О Мадонна, что скажет Андрей, когда узнает об этом скандале!» – подумала она и с изумлением ощутила, как что-то горячее, едкое подступило к глазам.

Слезы! Боже милостивый! Это слезы! Да ведь она не плакала уже… дай бог памяти… нет, Лючия и не вспомнит, когда плакала в последний раз!

Ну, это уж слишком. Слишком! Пора Шишмареву получить заслуженную награду за дело своих рук, потому что нет никакого сомнения: и ночное явление стервозницы Феньки в Извольском, и это розовое «матушки вашей княгини Катерины, подаренье», и срочное дело, отозвавшее князя Андрея с бала, – все такие же «случайности», мастерски подстроенные Шишмаревым, как и прежние его интриги против Александры Казариновой и князя Андрея. Лючия чуть не взвыла от ярости: омерзительный Стюха оказался дьявольски проницателен и чутко разгадал ее тщеславную природу: ему оставалось только подсунуть ей этот растреклятый жемчуг – а остальное она сделала сама, когда надела ожерелье. Да и какая женщина устояла бы?

Мысль, что она поступила как все, клюнула на приманку Шишмарева подобно любой глупышке, оказалась последней каплей, переполнившей чашу оцепенения.

– Вы оболгали меня, теперь клевещете на моего супруга! – сказала она негромко, но затаившая дыхание толпа ловила каждое ее слово. – Коли он не может вызвать вас немедленно, то я сделаю это. Вызываю вас на поединок, подлец и ничтожество!

– А-ах! – громко сказал кто-то вдали, и снова воцарилась тишина.

– Не тратьте пороху, моя красавица! – небрежно усмехнулся Шишмарев. – Чтобы я дрался с бабою, да еще со своей бабою? Впрочем, милые бранятся – только тешатся!

Он снова засмеялся, но подавился смешком: острие шпаги уткнулось ему в грудь и заставило умолкнуть – острие шпаги, которая только что моталась в ножнах неповоротливого шведа, а теперь… теперь мгновенно оказалась в руке княгини Извольской.

***

О, какое это было наслаждение: почувствовать снова гибкую тяжесть послушной стали! Лючия едва подавила восторженный визг, такой вдруг ощутила себя сильной, такой всевластной! Швед, лишившийся оружия и с выражением недоверчивой ярости на своем нетесанном лице двинувшийся было к ней, был остановлен одним острым взглядом. Такой же взгляд, не предвещавший ничего хорошего, был брошен и на Лямина, который тут же отшатнулся, пролепетав:

– Сашенька…

Вот вам и Сашенька! А что, надо было зарыдать и рухнуть в обморок? Ваша ненаглядная Сашенька Казаринова так бы и поступила, да и любая из этих русских дамочек уже валялась бы без чувств. Они ведь только и знали: приличия, приличия, им не приходилось брать уроки у лучшего учителя фехтования в Венеции и удостоиться его щедрых похвал; им не приходилось быть героиней публичных сцен, как Лючии Фессалоне. А ей не привыкать стать! Вспомнить хотя бы некую оргию в казино Моро, или как она однажды вскочила на карточный стол и принялась на нем плясать, смешав карты и спасшись от невыносимого проигрыша… или ту совсем недавнюю жуткую сцену в театре у святого Моисея, когда черномазая истеричка Пьеретта Гольдини ворвалась в ложу, где они с Лоренцо смотрели оперу, и выволокла Лючию чуть ли не за волосы в коридор…

Лючия мимолетно нахмурилась. Когда это было? Было ли такое наяву, или все привиделось, или это один из тех кошмаров, которые мучают ее последнее время: кошмаров об ущелье со змеями, бури на море, мрачном дворце Лоренцо, каком-то письме, брошенном в камин…

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и шпага со свистом вспорола воздух у груди Шишмарева, заодно вспоров и его коричневый шелковый камзол.

Шишмарев коротко, истерически взвизгнул, и Лючия, увидев, как глаза его с надеждою устремились куда-то за ее спину, громко предупредила, не оборачиваясь:

– Только троньте меня – и негодяй умрет!

Глаза Шишмарева погасли, сзади послышалась какая-то суета, и Лючия поняла, что опасность миновала. Нет уж, теперь, когда этот злодей в ее руках, она его так просто не выпустит! И, не понижая голоса, произнесла, с наслаждением ощутив, как часто, часто трепещет горло Шишмарева, к которому перелетело острие шпаги:

– Сознавайся, что все налгал, – не то погибнешь!

Шишмарев слабо шевельнул пересохшими губами, но не звука не сорвалось с них.

Вжиг-вжиг! – шпага с молниеносной быстротой искромсала его рубашку, и клочки белого шелка полетели в стороны, как прошлогодний снег, а острие вновь уткнулось в судорожно сглатывающее горло.

– Говори, ну! Еще минута – и ты мертвец!

Еще минута – и у нее не хватит сил, не хватит жестокости видеть это мертвенное, дряблое лицо. Наслаждение исчезло, как и пришло, и только стыд, жгучий стыд владел сейчас Лючией. Она словно бы увидела себя со стороны: стоит боком на полусогнутых коленях, левая рука откинута и воздета над головой, пальцы хищно скрючены, а правая рука кажется неестественно длинной, сильной, стальной, смертоносной… если он промолчит, Лючия сейчас бросит шпагу и… и… обморок, кажется, близок обморок. Нельзя, чтобы Шишмарев понял, что она на грани обморока!

– Говори! – истерически взвизгнув, Лючия хлопнула его шпагою по щеке наотмашь, и алая кровавая полоса пролегла по лицу Шишмарева.

– Клянусь! – истошно закричал он. – Княгиня невинна! Я солгал! Богом клянусь! Черт попутал! Простите! Простите!..

Он бы, может, кричал и еще что-то, от страха вовсе потеряв власть над собою, да силы и у него иссякли. С изумлением Лючия вдруг обнаружила, что лезвие ее шпаги пронзает пустоту, а потом, медленно опустив глаза, узрела мертвенно-бледного Шишмарева, кучкой согнувшегося на полу.

Все-таки без обморока нынче не обошлось, но рухнула в него не Лючия!

Бодрость мгновенно вернулась к ней, только хотелось поскорее, поскорее уйти отсюда, воротиться домой, увидеть Андрея и оказаться в его объятиях…

Она со всех ног поспешила к выходу, но что-то мешало ей, какая-то тяжесть. Лючия почти с испугом взглянула на шпагу, едва подавив желание отшвырнуть ее. Нет, это благородное оружие, и оно только что спасло ее.

Резко повернувшись, Лючия отсалютовала перед владельцем шпаги так размашисто, что швед даже отшатнулся, а потом, подбросив оружие и перехватив в воздухе, протянула шпагу рукоятью вперед и сказала, глядя в остановившиеся глаза шведа:

– Я от скуки желтею в его присутствии, с меня волосы бы опадать начали, как листья с дерева, а он – любовница, любовница! Спятил, не иначе!

В бледно-голубых глазах что-то дрогнуло – словно ледок растаял, и швед медленно растянул губы в улыбке, принимая шпагу и четко, как в строю, салютуя в ответ.

Ну, слава богу, хоть что-то он сегодня понял по-русски!

28

Подозрения и обвинения

Больше ей здесь уже было нечего делать, и Лючия ушла, не глядя вокруг, не обращая внимания на изумленные взгляды. Скорее увидеть Андрея, рассказать ему…

«О чем рассказать?» – словно бы спросил в душе чей-то холодноватый насмешливый голос, но Лючия только плечами передернула. Как это – о чем? О клевете Шишмарева, об этой «дуэли» – о чем же еще!

Похоже было, что слуги уже все прознали: гайдук бросился отворять перед Лючией дверцу кареты с таким рвением, что споткнулся и едва нос не расшиб; кучер гнал так, что кони летели, будто на крыльях… Лючия не думала ни о чем – ее трясло от уходящего, запоздалого страха. Чудилось, она разыграла на сцене пылкую роль, оставившую ее душу нетронуто-холодной. Ведь и в самом деле: уничтожив, унизив Шишмарева, она исполнила некий общественный канон, поступила согласно общепринятому правилу: женщина должна страстно возмущаться, если кто-то оклеветал ее, назвав своей любовницей. Лючия и возмутилась бы… в любое другое время, но не теперь – не теперь, когда смертельно боялась совсем других слов Шишмарева: «Это гулящая девка, которая предала свою сестру, чтобы завладеть ее женихом и богатством». Да… и неизвестно, что сделала бы Лючия, скажи Шишмарев вот эти слова. Может быть, прямо тут же рухнула бы на колени и покаялась перед всеми.

Быстро темнело, и небо на закате стало ослепительно-золотым.

Спускалась ночь, слабо белела дорога. Небо было все в звездах. Высунувшись из окошка, Лючия глядела на них – и вспоминала другие ночи, другие звезды, другое небо…

Она не заметила дороги и была изумлена, когда кони, описав полукруг, остановились у парадного крыльца Извольского, освещенного факелами. «А что, ты думала, тебя во тьму ада должны доставить?» – усмехнулся в душе тот же холодноватый голос, и Лючия стремительно, как в омут, бросилась из кареты во двор, не заметив протянутой Ульяниной руки, прошумела платьем по ступеням, по коридорам, по коврам, по гостиным – и, только вбежав в пустую спальню, осознала наконец, что она в доме одна, и удивленно обернулась к Ульяне, которая, едва поспевая, спешила за нею.

– Где же князь? – спросили они враз, мимолетно усмехнувшись друг дружке, но тут же улыбки угасли на их встревоженных лицах.

– Разве он еще остался на бале? – заикнулась Ульяна, но Лючия покачала головой:

– Его отозвал гонец… теперь, впрочем, я подозреваю, что это была просто уловка, человек был подставной, и, значит…

– Нет, человек был не подставной, – перебил ее чей-то голос, и в спальню вольно, без доклада и церемоний вошел граф Лямин. – Простите, что осмелился ворваться, но я ехал вслед за вами. У меня до вас, княгиня, дело неотложное.

Он, извиняясь, улыбнулся Ульяне, и та улыбнулась в ответ.

– Пойду скажу свечи зажечь, – пробормотала она как бы про себя, выходя. – Ночь настала какая душная…

Да и впрямь дышать было нечем, и Лючия безотчетно отерла лоб. Если ее и насторожил непривычный тон Лямина и это холодное – «княгиня», то теперь было не до выяснения отношений. Скорей бы узнать, куда отправился Андрей и когда вернется!

– Так вы говорите, что знаете, где он? – спросила она нетерпеливо. – Ну же, ну!..

– За ним прибыл посланный из Казарина-Каширина, от князя Сергея Ивановича, прибывшего домой внезапно и только тут узнавшего, что дочь его сбежала, дабы обвенчаться с князем Извольским.

Что-то темное прошумело перед глазами, и Лючия с изумлением обнаружила, что сидит в кресле. Как удачно, что оно оказалось рядом, ведь от такой новости немудрено и грянуться оземь!

Приехал отец Александры… О господи, нет, это приехал отец Лючии! Настоящий отец! И можно увидеть его, и заглянуть ему в глаза, и… и…

– А что же княгиня Катерина? – спросила Лючия чужим голосом. – То есть, я хочу сказать, матушка? Она приехала?

– Как сказал кучер, княгиня занемогла и задержалась в Москве, – отозвался Лямин, глядя на Лючию с острым, пронизывающим любопытством. – Но, думаю, это несерьезно, и вы скоро увидитесь.

– Да, – кивнула Лючия. – Да, я очень на это надеюсь…

На самом же деле она очень надеялась и мысленно молила бога, чтобы он немедленно послал на нее какую-нибудь заразную болезнь, преградившую доступ к ней на месяц, а лучше – на два. Надеялась, что за это время дела призовут князя Сергея опять в дальние страны, и общение родителей с дочерью сведется к переписке. А может быть, они так рассердятся за эту свадьбу, что лишат ее своего благословения, откажутся видеть ее? Нет, это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой!

Лючия с тоской вздохнула о несбывшейся мечте; спохватившись, подумала, что, может быть, граф Лямин поймет этот вздох как сожаление о том, что еще нескоро увидит мать, как запоздалое раскаяние, страх перед последствиями… словом, как угодно, только не за истину.

Да господи! Почему он должен знать, даже подозревать истину? Никому и в голову не придет история, больше похожая на сказку, о подмененных младенцах, а никаким словам Шишмарева больше веры ни у кого не будет.

От этой мысли Лючия приободрилась было, но тут же ее пронзила новая догадка, да такая страшная, что она невольно вскрикнула:

– О боже! А если князь Сергей Иванович… я хочу сказать, отец… а если отец вызовет на дуэль Андрея?!

Она заломила руки, но граф Лямин успокаивающе покачал головой:

– Не думаю, что такое возможно. Ведь разговоры об этом браке давно уже велись, речь идет только о некоторой торопливости. Однако я рад, что наконец-то увидел на вашем лице истинное, искреннее чувство.

Лючия взглянула на него полуиспуганно, полувопросительно.

– Любовь, – пояснил граф Лямин. – Я увидел в вашем лице любовь, и это дает мне надежду, что мы все-таки поймем друг друга.

– Поймем друг друга… но в чем? – дрожащим голосом спросила Лючия, сама не понимая, отчего ее мучает этот неотвязный страх.

– Знаете… княгиня, – задумчиво начал Лямин, и у Лючии приостановилось сердце, когда он снова обратился к ней так отчужденно. Неужто поверил, неужто он все-таки поверил гнусной шишмаревской лжи? – Знаете, у каждого из нас существует как бы образ, общее представление о том или другом человеке. Скажем, при виде Евстигнея Шишмарева или даже при упоминании о нем мне всегда виделась ровная мшава, болотина, с ее губительными провалами и топями. Князь Андрей – это, конечно, сокол, иногда хищный, иногда безрассудный, но всегда прекрасный, отважный. Сашенька Казаринова – я как-то раз видел, как она бежала. Она едва касалась земли, ветер играл ее волосами, она обгоняла всех, и все любовались ею без устали. И я подумал: «Она чрезвычайно веселая и даже слишком прыткая. Душа и тело ее как бы никогда не устают… потому что ничем не отягощены». А когда я увидел князя Андрея с вами, я подумал: «Как она изменилась, как похорошела. Однако что за тяжесть легла на ее сердце?» Я подумал, что вы разочаровались друг в друге. Так бывает, и я знаю множество пар, очень скоро охладевших друг к другу, даже и до ненависти. Но вы, безусловно, любите своего мужа. Вы обладаете добрым сердцем и природным умом, однако в вас нет ни одной из тех добродетелей, которыми преодолевают слабости и… и грехи. Только любовь.

Он умолк, пристально глядя на свечу, и Лючию вдруг пробрал суеверный страх: что он видит, что он там разглядывает в этом дрожащем пламени?

– Разумеется, никто не поверил, что Шишмарев… что княгиня Извольская… что он ею, как бы это выразиться, злоупотребил, – наконец-то взглянул на Лючию граф Лямин, и отблеск свечи еще дрожал в его проницательных глазах. – И если бы вы просто зарыдали, даже лишились бы чувств, даже кинулись бы прочь – это все восприняли бы как должное. Князь Андрей вызвал бы Шишмарева и, конечно, прикончил бы его. Все было бы чин чинарем. Но вы… вы сделали то, что сделали, и увенчали свою честь победою, и очистились от клеветы. Я был потрясен, как и все прочие, но стоило вам удалиться, как в мозгу моем вспыхнули три вопроса, и я понял, что мне жизненно важно услышать на них ответ.

Лючия быстро, незаметно перевела дыхание. Самым разумным было бы напомнить ему о ночной поре, о приличиях – не хватало еще, чтобы теперь молва связала имя княгини Извольской с именем графа Лямина, который ей в отцы годится! – но что-то сковало ей язык. В его словах звенела надвигающаяся опасность, а ведь это было самое верное средство раззадорить Лючию. Лючия Фессалоне никогда не бегала от опасности. В смысле, Александра Казаринова. Ну так вперед!

– Во-первых, – задумчиво проговорил Лямин, – мне было интересно, почему Шишмарев решил уничтожить вас в общественном мнении так грубо и бездарно. Предположим, он очень удачно выбрал момент, когда отъехал князь Андрей. Предположим, он должен был знать, что эти жемчуга никогда не принадлежали прежде ни матери, ни дочери Казариновым: окажись они знакомы хоть кому-то из присутствующих, вся выходка потеряла бы смысл, даже не начавшись. Но тут возникает второй вопрос: зачем вам было так нерасчетливо попадаться в ловушку и врать, мол, жемчуг родовой, казариновский? Здесь люди слишком хорошо и близко знают друг друга, дамам наперечет известны драгоценности соседок, идет настоящее соперничество. И третий вопрос: чего надеялся добиться Шишмарев, опозорив вас… какого ответа он от вас ждал? Уж, верно, не того, который получил, кто же мог предположить, что вы начнете ширяться шпагою! Но тут приходит на ум новый вопрос: почему вам непременно нужно было заставить Шишмарева замолчать и не сказать то, ради чего все это было им затеяно? Ведь вы добивались не только своего оправдания! Вы хотели во что бы то ни стало заткнуть Шишмареву рот, уничтожить всякое доверие к его словам…

– Ну и что же он такого мог обо мне сообщить, интересно? – задиристо спросила Лючия, которую так утомили словесные блуждания графа, что последний страх прошел. Да что бы он там ни заподозрил, ему отродясь не дознаться, в чем суть на самом-то деле, а потому с ним можно безнаказанно устраивать словесные баталии.

– Что мог сообщить? – переспросил Лямин.

– Да, что?

– Ну, например, то, кто научил Сашеньку Казаринову, отроду шпагу в руки не бравшую, драться так мастерски… вдобавок, левой рукою. Вы, значит, левша, княгиня?..

***

Вихрем пронеслись в голове с десяток выдуманных оправданий и объяснений, в числе которых было одно безусловно правдивое: с детских лет няньки, да и сам Фессалоне, старательно отучали Лючию пользоваться левой рукой вместо правой, ибо, как проповедует церковь, левша – дьяволу племянник. С течением времени Лючия и впрямь стала «как все люди», и только в минуты особого волнения, забывшись, пускала в ход левую руку… тем более что ее учитель фехтования разрабатывал ей обе руки, предупреждая, что левша – почти наверняка победитель в поединке.

Но Лючия ничего этого не могла сказать – только быстро коротко вздохнула, и это была вся передышка, отпущенная ей, чтобы снова встать лицом к лицу с пугающей действительностью.

Граф заговорил, с преувеличенным вниманием разглядывая античный сюжет с Аполлоном и Дафной кисти крепостного художника:

– Вы, может быть… забыли (только такое напряженное ухо, как у Лючии, могло уловить крошечную заминку, будто бы Лямин хотел сказать совсем другое слово, да спохватился в последнюю минуту), вы, может быть, забыли, что мы с княгиней Катериною двоюродные и дружны с детства. Мы выросли вместе и всегда были поверенными тайн друг друга. Восемнадцать лет назад, воротясь из Италии с новорожденной дочерью, Катенька показалась мне больной и расстроенной. Не скоро открыла она тайну, которую скрывала даже от мужа… Она называла это бредом – очень навязчивым бредом! Княгине Катерине почему-то казалось, что она родила в Венеции не одну дочь, а двух, но куда и каким образом исчезла первая, она не могла себе представить. Когда ваша матушка очнулась, при ней была только повитуха – доктор уже ушел. Повитуха клялась и божилась, что никакого другого ребенка не было, и княгиня, конечно, поверила ей, однако порою ее посещали страшные сны. Ей виделось, что первый ребенок ее родился мертвым, ну а доктор, желая уберечь мать от горя, скрытно унес тело, скрытно похоронил, а может быть, просто бросил в черные воды канала. Просто бросил…

Лючия схватилась за сердце, и граф обернулся на это резкое движение, вгляделся в ее помертвелое лицо:

– Господи боже, что с вами, Сашенька? Ох, старый я дурак! Бога ради, простите, не пойму, что на меня нашло. Я вас замучил своими нелепыми подозрениями… ударило вдруг по сердцу, как вы переменились. Будто другой человек оказался передо мною, и я подумал: а что, если мятежный дух той, родившейся мертвой, некрещеной девочки вдруг вселился в нежную Сашеньку в минуту опасности – и преобразил ее?..

Лючия глядела на него, чувствуя, как ее глаза открываются все шире и шире.

Граф был ей не по силам, она не могла его понять. То пронзил ее ужасом – теперь дарует спасение. Чему верить в его словах? Он и впрямь что-то понял, или старческое суеверие повинно в тех намеках, которые он бросал несколько минут назад? Опасных намеках, которые все же были далеки от опасной истины, как тьма далека от света…

Нет. Нельзя дать развития подозрениям. У нее должен быть союзник в предстоящей встрече с отцом и мужем. Надо убедить его, что она все та же Сашенька, тайно бравшая несколько уроков фехтования, которые теперь вдруг пригодились, а что левша… ну да, она левша, только всегда этого стыдилась и таилась. Она убедит его, он поверит… только бы вот собраться с силами, только бы изгнать из сердца эту неотвязчивую, мучительную тревогу. И с изумлением Лючия вдруг осознала, что порождена эта тревога не боязнью новых подозрений, не от разоблачений Лямина. Нет. Она тревожилась за Андрея! С ним что-то случилось, определенно случилось!

– Ради бога! – простерла она руки к графу. – Ради бога, вы знаете наверное, что Андрею ничего не грозит?

– Что ж ему может грозить? – нервно улыбнулся Лямин. – Кучер, за ним прибывший, уверил меня, что князь Сергей отнюдь не гневается, просто желает как можно скорее встретиться со своим внезапным зятем.

– Вы не должны были отпускать его одного, – выпалила Лючия. – Следовало отправиться с ним!

Звучало это весьма бесцеремонно, однако граф не обиделся, а напротив, вид имел сконфуженный:

– Сказать по правде, я намеревался. Но князь Андрей отринул мое предложение, убоясь неуместного заступничества. Он сказал, что провинился перед Сергеем Ивановичем – и готов ответить перед ним. Он просил приглядеть за вами, вдобавок Степан клялся и божился, что князь Сергей в добром расположе…

– Степан! – вскрикнула Лючия, вцепившись в руку графа. – Какой Степан?!

– Степан, кучер из Казарина-Каширина. Да вы что же, забыли? Он вас всегда возил, а зазноба его, Фенечка, была у вас горничной девушкою и на посовушках.

– Степан? Фенька?.. Да ведь это – шишмаревские подручные!

Лючии казалось, что она кричит, но голоса своего почему-то не слышала. И голоса Лямина – тоже, хотя он что-то говорил, безостановочно шевеля губами, а лицо его сделалось вдруг таким испуганным!

Он бросился к дверям и воротился с Ульяною, которая тоже чего-то вдруг испугалась и бросилась с протянутыми руками к Лючии, так же беззвучно двигая губами.

«Да что вы шепчетесь?» – хотела с досадой спросить Лючия, но не смогла. «Андрей в опасности!» – хотела она крикнуть, но губы не слушались. В глазах мелькали какие-то серые тени, стены комнаты словно бы наезжали на нее. В мгновение просветления она вдруг ощутила, что граф и Ульяна поддерживают ее с двух сторон.

«Оставьте меня! – кричало все ее существо. – Андрей в беде, его нужно спасти! Его заманили в западню!» Но она ничего не могла сказать. Серая мгла окутывала сознание, и последним чувством ее было удивление: «Неужели я все-таки падаю в обморок? Не может быть!..»

Но это было именно так.

29

Клыки вепря

Князь Андрей давно знал Степана, кучера из Казарина-Каширина, а потому поехал с ним без опаски и сомнения. Единственное, что показалось странным, – прежде Степан отличался необычайной словоохотливостью и считал своим долгом развлекать седока неумолчной болтовней, касающейся в основном его многотрудных отношений с красивыми девками вообще и ревнивой Фенькою в особенности, – ну а нынче он почти ни слова не вымолвил и на все вопросы князя Андрея только и бурчал, барин-де Сергей Иваныч желают неотложно с господином Извольским побеседовать. Несмотря на эти заверения, князь Андрей чувствовал себя как нашкодивший мальчишка, которого влекут к наставнику на расправу, и размышлял, что ему делать, ежели князь с порога накинется на него с такими оскорблениями, которые нельзя будет перенести. Что же, ему собственного тестя вызвать на дуэль?

Князь Андрей пытался припомнить кого-то из своих знакомых, оказавшихся в подобной ситуации, но тщетно. Нет, конечно, женитьбы увозом бывали, и не раз, однако же всегда молодые, едва повенчавшись, спешили кинуться в ноги к родителям, испрашивая прощения и свято уповая на старинный закон: «Повинную голову меч не сечет». Голова-то у князя Андрея была повинная, однако как бы не по своей воле. Хуже всего, что Сергей Иванович, оказывается, прибыл в Казарино-Каширино еще третьеводни и все это время напрасно ждал приезда зятя с дочерью, а потом терпение у него лопнуло и он послал за зятем.

Нет, напрасно Степка успокаивает: никак не может быть у князя Казаринова благого расположения духа! Может быть, он нарочно подучил кучера усыплять подозрения Извольского, ну а в имении виноватого ждут преданные Казаринову дворовые с розгами наготове, готовые отомстить за честь своего господина. А что? И очень просто, такие случаи тоже бывали! Вот если бы у князя Андрея выдалась минуточка первым испросить прощения и успеть сказать, как он счастлив, женившись на Сашеньке, сколько открылось ему в ней новых, чудесных, упоительных свойств, и ежели что тревожит его в этом счастливом, сияющем чередовании дней, так лишь досада на собственную непроницательность. Право, чудилось, он женился совсем на другой девушке, не на той, которую знал с детских лет со всеми ее страхами, насмешками, задумчивостью и мечтательностью; не на той, которая казалась понятной, словно не раз читанная книжка. Нет – открыл ее, а она, глядь, написана на чужом языке! Это и влекло его к ней безмерно. Это и пугало…

Однако сейчас князя Андрея, конечно, безмерно пугала встреча с тестем. Он даже и сам изумлялся этому сонмищу дурных предчувствий, обступивших его со всех сторон. Чудилось, перед ним разверзается некая темная пропасть, и против воли один случай, безвозвратно, как он думал, забытый, пришел вдруг на ум.

Князь Андрей, как и многие молодые люди, был чуть ли не с рождения записан в армию, и когда пришел срок службы, прибыл в свой полк, несший охрану московских дворцовых помещений. Тогда как раз в Кремле случился небольшой пожар, который удалось погасить достаточно быстро, однако в одном из покоев образовался при тушении пролом до самых нижних погребов, наполненных каменными обломками.

Андрей не знал о том. Как-то раз, впервые явившись на службу в эти покои, он с подчиненным солдатом обходил помещения, которые предстояло охранять. Солдат отстал; князь ушел в задумчивости далеко вперед, как вдруг услышал его голос: «Постойте, господин, куда вы так бежите!» Спохватившись, князь Андрей остановился подождать и, случайно опустив свой факел, увидал себя на краю пропасти. Только миг – и едва одни кости его остались бы на сем свете!..

Князь Андрей с усилием отогнал страшные воспоминания и не менее страшные предчувствия – и вдруг коляску так тряхнуло, что он едва не вылетел. Сдержав коней, Степан с причитаниями соскочил с козел и скоро сообщил, что при спуске с небольшого пригорка переломалась под коляскою передняя ось.

Еще далеко было до темноты, а запасная ось всегда есть у каждого кучера. Степан взялся поддевать оную; князь Андрей отошел пройтись.

Глубокая предвечерняя тишина нарушалась то железными звуками работы, то фырканьем лошадей, жевавших свежую траву, взмахами их хвостов, отгонявших слепней; то жужжала пчела, впиваясь в чашечку цветка, или жук, как бы сорвавшись с воздушной высоты, тяжело падал в душистую траву.

Князь Андрей вышел к речке, увидел пару уток. Охотничий азарт взыграл в нем, и он вспомнил, что видел в коляске простенькое охотничье ружье. Верно, Казаринов подарил Степану какое-то из своих старых.

Воротясь к коляске, князь Андрей взял ружье и, сообщив Степану, что постреляет уток, ушел снова за увалы, не дожидаясь ответа.

Утки, впрочем, его к себе не допустили: взмыли в воздух и, перелетев, сели вдали. Князь Андрей пошел в том направлении, проверяя заряды и размышляя, почему истинная, гнетущая скорбь изображалась на лице Степки, когда князь взял его ружье. Что же, кучер опасался разве, что барин не вернет ружья? Ну, глупости! Однако Сергей Иванович весьма щедр, ежели отдал слуге столь замечательное и дорогое оружие английской работы. Возможно, конечно, Степка его просто-напросто украл. Но уж тогда он непременно припрятал бы его подальше, не держал бы на виду… разве что хотел иметь его под рукою на случай опасной встречи в пути или, наоборот, внезапно попавшейся дичи?

Мысли князя Андрея приняли такое направление, потому что он вдруг увидел стадо диких свиней, вепрей, с молодыми поросятами. Они рыли землю на берегу той самой маленькой речушки, откуда вспорхнули утки. Это была бы славная добыча, подумал князь Андрей, глядя на борова – черношерстого и матерого. Вепрь поднял голову, усмотрел приближающегося человека – и вдруг глаза его заблестели, как горящие угли, щетина на гриве дыбом поднялась, из пасти показалась белая пена. Князю Андрею почудилось, что боров тоже подумал: это была бы славная добыча! – и он решил перескочить на другую сторону речки, размышляя, стоит ли стрелять, дробь-то у него была мелкая, утиная, бить следовало или наверняка, или вовсе не бить. Он сошел в ложок, но не успел приблизиться к речке, как вепрь выскочил на него и ударил так стремительно, что князь Андрей и охнуть не успел, как в один миг почувствовал себя брошенным наземь в несколько шагов.

Вскочив в беспамятстве на ноги, он усмотрел кровь, мелькнувшую на клыках зверя, и, вспомнив о ружье, выпалил из него.

Вепрь пал.

Он был в такой опасной близости к человеку, что заряд, хотя из мелкой дроби, пущенный почти в упор, угодил ему прямо в сердце и поверг наземь.

Воодушевленный охотник ринулся было к бездыханному вепрю, как вдруг ноги его подогнулись. Недоумевая, что за гнетущая слабость разлилась по телу, он взглянул на левую ногу, болевшую с каждым мгновением все сильнее, и громко ахнул, увидав ужасную рану и кровь, текущую ручьем.

Какое-то мгновение князь Андрей тупо смотрел на следы ярости вепря, потом закричал:

– Степан! Эй, Степан!

Он от души надеялся, что не отошел столь далеко от кучера, чтобы тот не расслышал его голоса, и был приятно изумлен, когда тот появился через мгновение, словно был где-то в двух шагах. Однако князь еще более изумился, когда Степан не бросился со всех ног на помощь к нему, а, вскрикнув огорченно, схватился за ружье, валявшееся в сторонке. Когда князь Андрей был брошен наземь, ложе от ствола отломилось, но приклад с замком удержались, так что поломка была пустячная. На лице же Степана изображалась истинная, гнетущая скорбь, словно в сломанном ружье заключалась самая большая беда.

– Ты что, не видишь, я ранен, – сказал князь Андрей. – Помоги!

Он протянул руку Степану, но тот стоял набычась.

– Барское добро… – пробормотал он.

– Да что ты? – осердился князь. – Я замолвлю слово перед твоим барином, скажу, что сам в поломке виновен. А коли перед тобою в долгу, то отдарю новым ружьем. Ты принеси какой-нито ветошки из коляски да перевяжи, вон кровь как хлещет. Да и ехать надобно, барин твой ждет, ты починил ось-то?

Степан кивнул и, прижимая к себе сломанное ружье, как-то боком побрел прочь, изредка взглядывая на князя потемневшими, угрюмыми глазами. Вдруг он приостановился и, крикнув:

– Да вы не извольте тревожиться, что к барину опоздаем! Он вас не ждет, не звал он вас, потому что нету в Казарине никакого барина, он еще из чужеземщины не воротился! – кинулся со всех ног прочь, а через какое-то мгновение до князя Андрея донеслось щелканье кнута, топот копыт и скрип колес – звуки, означавшие, что коляска теперь на ходу. Однако звуки эти к нему не приближались, а удалялись и очень скоро стихли вовсе.

***

Странно, что первым делом князь Андрей подумал, как ему повезло: во-первых, избавлен от неминучей дуэли с тестем, а во-вторых, остался жив в такой опасной передряге. Свирепый зверь не пересек страшными своими клыками берца у ноги и сухих жил близ лодыжки, а только вспорол икру. Повезло также, что ствол ружья не забило землей, когда князь упал в первый раз, что не отвалились винты замка, не ссыпался с затравки порох. И уж совсем чудесное везенье, что без всякого прицела заряд попал в сердце зверя: ведь от легкой раны он мог еще более рассвирепеть и прикончить врага. И все-таки вепрь не растерзал своими клыками живота князя, а поразил только ногу. Как бы там ни было, благодарение Промыслу, спасшему от смерти!

Размышляя так, князь Андрей снял исподнюю сорочку и, порвав на полосы, перетянул ногу под коленкою, чтобы кровь перестала бежать, а потом крепко перевязал и рану. При этом он словно бы со стороны видел свои спокойные, уверенные движения. Этими неторопливыми действиями и размышлениями он тщился утишить ярость, вспыхнувшую в нем после бегства Степана, а также не дававшие покоя загадки: кому, ради всего святого, понадобилось завезти его в глухое место и бросить одного?!

Он ничуть не сомневался теперь, что Степан задумал сие заранее, и ось никакая не ломалась. Более того! Князь Андрей подозревал, что случай с вепрем сыграл Степану на руку, а не окажись такого происшествия, кучер, может статься, придумал бы еще что-то, дабы сделать князя беспомощным. Только теперь его заставило призадуматься наличие ружья у Степана. Следовало бы обеспокоиться этим раньше, но все мы задним умом крепки. Да и кому могло прийти в голову… кому могло придти в голову, что все задумано, лишь бы удалить князя Андрея с бала!

Он довольно быстро сообразил, что задача перед обманувшими его стояла именно эта. С ним расправились попутно, да и то – случай помог. Но что должно было случиться в доме Шишмарева после его отъезда? Что должно было случиться с Александрою?!

Прежнего вялого спокойствия как ни бывало! Князь Андрей вскочил, забывшись, тут же рухнул наземь от боли в ноге, но мигом забыл о ней, потому что сердце заболело в сто крат сильнее.

Что замыслил Шишмарев против Александры? Какую месть? Почему в этом замешан кучер Казариновых?

Князь Андрей скрипнул зубами, кляня свою забывчивость: не того ли кучера упоминал Шишмарев еще весной, когда они слаживали похищение Александры, которое бы не вызвало немедленной погони? Помнится, в деле были замешаны двое ее слуг: горничная Фенька и… и кучер, да, ее жених, кажется. Ну, Шишмарев хорошо знал рассеянность и легковерность Извольского, если не постеснялся подсунуть ему снова того же кучера! Понимал, конечно, что у князя совесть нечиста и он так встревожится возвращением Казаринова, что со страху не заметит ничего подозрительного, бросится, гонимый честью, на зов – и забудет, где, с кем, в чьем доме оставил жену.

Князь Андрей встал на четвереньки и пополз, волоча раненую ногу. Через несколько минут ладони его были исколоты и окровавлены, а чулки на коленях стерты до дыр. Стиснув зубы, князь Андрей сел, перевел дыхание, снял чулки и обвязал колени, напялив башмаки на босу ногу. Вот, в каждом дурном есть что-то хорошее: хоть новые тесные обувки не трут теперь босых пяток, как терли при ходьбе! Опять пополз, обвязав ладони рукавами исподней рубахи.

Теперь дело пошло веселей. Главное было – выбраться к торной дороге до темноты, а уж там-то он нипочем не собьется с пути.

Ночи в диком лесу князь не боялся; боялся только, что сил не хватит. Ползти-то ему верст пять. И еще предстояло выбрать, куда сворачивать через версту, на развилке: направо, к Извольскому имению, или налево, к Шишмаревке. Александра, конечно, еще там… Бог даст, мстительный замысел Шишмарева, в чем бы он ни заключался, еще не свершился. Может быть, он еще успеет… хотя что с него проку, раненого да ободранного? Не лучше ли сначала явиться домой, а потом нагрянуть в Шишмаревку при вооруженной охране, при силе, грозным мстителем, обреченным на победу?

Но Александра! Александре тогда придется лишнее время пребывать во власти злодея! Да хоть и голыми руками против вооруженного сонма придется оборонять князю Андрею свою жену, а все равно – он знает, что не даст и пальцем ее тронуть, не даст и волосу упасть с ее головы. При страхе за нее силы его удесятерились. Любовь… он словно бы видел ее воочию, эту любовь, как ярую пламенную птицу, поселившуюся в его сердце и окрылившую душу. Безмерно удивительно, что столько страсти в нем отдано теперь Александре, которая никогда ему даже и не нравилась особенно. Или правы мудрые люди, которые уверяют, что лишь телесный союз открывает путь к истинно духовной связи? Да, так, и все же, все же… Познав тело Александры, разве достиг он глубин ее души? Разве не сделалась она во сто крат загадочнее и непостижимее теперь, хотя тело ее в его власти и еженощно они сплетаются в объятиях, отворяющих им совместный путь в страну счастья, несущих мучительное блаженство, которое сродни смерти?

Он содрогнулся, вспомнив ее протяжные, сладостные стоны, напоминающие тихие рыдания. Пусть только посмеет кто-нибудь лишить его этого, посягнуть на его жену! Однако же будь прокляты его простодушие и доверчивость. Ну разве нельзя было ждать от Шишмарева подвоха? Не мог, ну никак не мог Стюха спустить свой публичный позор на прошлом бале… тьфу, словно опоили князя Андрея чем-то, ведь не зря Александра и Ульяна были против поездки на этот бал!

Он в ярости стукнул себя кулаком по лбу, но забыл, что стоит на четвереньках, утратил равновесие и ткнулся лбом в землю. И замер, приникнув к ней: она так и гудела под множеством копыт!

Топот шел со стороны развилки, куда ему ползти еще не менее часу. Сумерки сгущаются, однако он сможет разглядеть верховых, крикнуть… если поймет, что пущей опасности нет. Никакого вероятия, что это подмога из дому: прошло не более двух часов, как он уехал, Александра еще не могла его хватиться, Лямин тоже не подозревает дурного.

Кто же это идет по степи наметом? Не ватага ли разбойничья, по весне пуганая, вновь собралась да снарядилась в набеги? Все ближе, ближе… так несутся, что и мимо вихрем пролетят, ни он их толком не разглядит, ни они его не заметят. Может, оно даже к лучшему, конечно…

И тут, к изумлению князя Андрея, топот замедлился, а потом задыхающийся голос крикнул:

– Зажгите факелы! Темнеет! И глядите по сторонам: может быть, этот ирод князя на скаку из повозки выбросил!

Князь Андрей был так изумлен, узнав голос своего старосты Митрофана, что потерял голос и едва успел позвать на помощь, прежде чем верховые снова пали в рысь.

С непостижимым чувством подъезжал он к своему дому! Его княгиня вернулась невредима – это главное, ну а если на балу у Шишмарева что-то и приключилось, никто из дворни об этом не ведал. Они только рассказали, что Александра Сергеевна в сопровождении графа Лямина явилась домой в смертельном беспокойстве и, не найдя князя дома, упала без чувств, ну а придя в себя, объявила, что с ним несчастье и пускай дворня немедля отправляется искать своего барина по пути в имение Казариновых, да глядит в оба, потому что князь не иначе сделался жертвою злобного заговора. То есть нашли его не случайно, и у князя Андрея заходилось сердце от восторга, что причиной сего стала любовь Александры. Его несравненной, обожаемой жены!

Скорее воротиться. Скорее дать ей знать, что беспокоиться более не о чем, что они снова вместе!

Сначала он хотел отправить верхового вперед, известить о своем спасении, а потом понял, что не может никому уступить этого счастья: первым увидеть ее глаза, еще влажные от недавно пролитых слез, – ее глаза, в которых вдруг солнцем вспыхнет любовь!

Он взгромоздился на лошадь Северьяна, который, конечно, был тут же, и, забыв о ране, погнал так, что дворня отстала от него. Первым влетел во двор, рухнул на руки Ульяны и был тут же облит ее радостными слезами.

– Слава богу! Слава богу! – бормотала Ульяна. – Княгиня уж прямо не в себе. Порывалась ехать за вами, да мы с графом чуть ее отговорили. Граф-то погнал снова в Шишмаревку, хозяина к ответу требовать, а княгиня вам подмогу послала. Ну идите, идите уже к ней! Ой, да вы ранены!

– Ништо, – успокоил сестру князь Андрей. – Это все после. Страшное позади…

«Худшее впереди», – едва не сорвалось с языка продолжение старинной присказки. Вот уж глупости!

Князь Андрей заковылял по дому. Ульяна порывалась помочь, но он отвел ее руки. Вот сейчас… еще три комнаты пройдет и увидит ее… Почувствовав, как желание распирает тесные кюлоты, шутливо погрозил себе кулаком. Ну что же, что ранен! Он и на смертном одре не перестанет мучительно и страстно жаждать этой женщины. Он осушит ее слезы поцелуями, он сейчас заставит ее забыть обо всем на свете своими объятиями…

Дверь в опочивальню закрыта. Потянул осторожно, чтобы не скрипнула.

Темно, тихо. Только лампадка чуть светится да шелестит слабый невнятный шепот: «Dio mio, santa Madonna! Salvare lui! Ridate lui, Dio mio, punire io!..» [52]

Князь Андрей, еще не забывший школярскую латынь, слушал в недоумении. Жутко вдруг стало от этого шепота на чужом языке, этой тьмы, в которой словно бы затаились призраки.

Все было не так, как он ждал, поэтому голос его прервался, когда он позвал:

– Сашенька! Что…

Она обернулась, и бездна печали открылась князю Андрею в ее темном взоре. Ни радости, ни любви не увидел он на милом лице – только безмерную муку.

– Вернулся… – прошелестели ее губы.

– Вернулся! Не плачь, я вернулся к тебе!

– Нет, – качнула она головой. – Не ко мне. Не ко мне!

Часть VI

СЕСТРЫ

30

Ключ со львиной головой

Сказать, что Александра была счастлива, значило не сказать ничего. Время перестало для нее существовать, обратившись в некую самосветную пряжу, которую она начинала ткать каждое утро, сплетая сверкающее полотно своей любви, а ночью тайком, как Пенелопа, эту ткань распускала, отвлекая от повседневности, вновь и вновь возвращая возлюбленных к чуду их любви, свободной от забот и подозрений. Чудилось, вступив через золотые ворота Венеции, Александра каждый день пьет легкое, сладостное вино. Это было вино безграничного счастья, восторга, умиления, радости, открытия нового мира – и в то же время забвения. Забвения прошлого. Все, что осталось позади, все пережитое медленно обращалось в дым, и если трезвый день порою вонзал ядовитые иголочки в сердце, то вечер, когда она засыпала в объятиях Лоренцо, и утро, когда Лоренцо просыпался в ее объятиях, были надежным противоядием.

И при всем при этом Александра не могла не сознавать зыбкости и призрачности этого нового, счастливого и безмятежного своего существования. Частенько, просыпаясь на заре и находя губами теплое плечо Лоренцо, она тихонько вздыхала, что не поймала его на слове в тот сказочный вечер, когда в гондоле началась новая жизнь их любви. Тогда Лоренцо жалел, что нет рядом священника, который обвенчал бы их. Да, жаль, жаль: теперь он всецело принадлежал бы Александре, и ее не мучил бы постоянный страх потери или какого-то нового досадного недоразумения, которое вдруг вторгнется в их отношения и вновь отбросит их к недомолвкам, подозрениям и страхам. Нет, конечно, она понимала, что такого мужчину, как Лоренцо, не удержишь обручальным кольцом и несколькими словами, сказанными пред алтарем, и все же священные обеты – нечто незыблемое, они остаются хотя бы в сердцах, если не в поступках, а Александра, как всякая женщина, отчаянно пыталась уцепиться хоть за что-то определенно-надежное в том вихре счастья и блаженства, который нес и кружил ее теперь.

Счастье, блаженство – вот именно. Но все же – вихрь!

Венеция была тогда второю столицей Европы. Она поровну делила с Парижем всех знаменитостей сцены, искусства и любви, всех знаменитых путешественников, всех необыкновенных людей, всех авантюристов, всех любопытных, всех тонких ценителей жизни. Но у Венеции было то преимущество, что в ней не было резонеров, лицемерных моралистов, деловых людей и скучных насмешников. Жизнь здесь являлась действительно вечным праздником, и хотя Александра была бы счастлива с Лоренцо в тишине и покое, все же она не могла не признавать, что венецианская разноцветная шумиха была достойной оправой чуду, с ней свершившемуся. Конечно, зовись это чудо медовым месяцем…

Ступив из гондолы на террасу своего дворца и надежно сжимая в объятиях милую беглянку, Лоренцо не забыл своих слов о венчании. Просто он вернулся во дворец, где все проникнуто было мрачными тревогами прежних дней, а потому осознал: не может он, человек без будущего, лишенный чести, предложить ту же участь женщине, которую полюбил… полюбил безумно, несмотря на то, что ее приемный отец был лютым врагом Лоренцо.

Бартоломео Фессалоне оказался крепким орешком! Минуло не меньше месяца, как он попал в руки Лоренцо и был заперт в надежном месте, а до сих пор не открыл еще тайны, ради которой был схвачен: не выдал бумаг Байярдо.

Конечно, Александра не знала, где он заключен, однако уверена была, что не во дворце: Чезаре периодически куда-то исчезал, причем Лоренцо ждал его возвращения с особенным нетерпением, которое прорывалось в каждом движении, в каждом слове и даже заражало Александру. Потом появлялся Чезаре – угрюмый более обычного, молчаливый: сначала он вообще мог только покачать головой и сказать одно слово – «нет». Потом его как бы отпускало отвращение, которое он испытывал от встреч с Фессалоне: Чезаре начинал чихвостить этого «профессора шантажа», «паразита по ремеслу», но смысл оставался прежним: никаких бумаг Фессалоне не отдал.

Александра была родом из страны, где милосердие и жестокость с поразительным миролюбием уживаются в каждом отдельно взятом человеке и во всем народе. Дыба или виска, кнут, козлы, «кошки», батоги, розги, раскаленные веники, жаровня под ноги – все эти пыточные понятия были ей понаслышке знакомы и, хотя вызывали страх, воспринимались как необходимые реалии быта. Разумеется, у нее ни на кого не поднялась бы рука. Разумеется, она никому не посоветовала бы пытать ближнего своего. Однако… однако разве насилие и устрашение врага не входят в круг тех обязательных игр, которыми из века забавляются мужчины?.. И, не давая себе в том отчета, пряча свое недоумение от себя самой, Александра изумлялась: неужто Лоренцо не может найти действенное средство развязать Фессалоне язык? Или не Лоренцо, а Чезаре, а еще лучше – отвратительный пан Казик, чтобы руки ее возлюбленного не были замараны кровью…

Ага, так, значит, она все-таки не хотела, чтобы Лоренцо был жесток и неразборчив в средствах! Поймав себя на таком противоречии, Александра словно прозрела. Так ведь и Лоренцо не может быть жестоким! Хоть он и держался в стороне от церкви и вполне мог бы считаться плохим католиком (в сей век вольнодумства многое сходило людям с рук!), однако не в силах преступить главных заповедей христианства, пусть это и длит его страдания.

Случайно услышанный разговор подтвердил эти догадки.

Тогда Чезаре вернулся после очередного посещения Фессалоне – в очередном приливе злобы. Александра не собиралась нарочно подслушивать – просто оказалась поблизости в тот самый момент, когда Чезаре излил свою злобу, не позаботясь, как обычно, проверить, надежно ли заперты двери.

– Этот подлец сказал: пусть она сама его попросит! – выпалил с порога Чезаре. – Тогда он, возможно, подумает…

– Она? – переспросил Лоренцо. – Кто она? Неужто Лючия?

– Кто же еще? – раздраженно фыркнул Чезаре. – Он, видите ли, не может до сих пор поверить, что ее привязанность к нему обратилась в ненависть, что она любит вас. Он желает услышать это от нее самой, чтобы быть уверенным, что, когда бумаги попадут в ваши руки, синьорина Лючия не будет отброшена, как ненужная вещь. Ну и все такое.

Лоренцо усмехнулся:

– Поразительно видеть в такой низкой душе такие высокие чувства!

– Полноте! – сердито воскликнул Чезаре, который был так возмущен, что даже забыл о привычной почтительности, с которой всегда говорил со своим господином. – Полноте! Это новый способ поморочить нам голову! Он же прекрасно знает, что вы никогда не позволите синьорине отправиться к нему.

– Никогда, – произнес Лоренцо, и слово это было как звяканье железных оков. – Только через мой труп.

– Но, быть может, Фессалоне надеется, что она сама захочет навестить его? – осторожно осведомился Чезаре, и Александре послышалась какая-то особенная нотка в его голосе, которая, впрочем, возмутила не только ее, но и Лоренцо:

– Ты думаешь, она еще питает к нему привязанность?! После всего, что он сделал? После того, как она сама выдала его нам?

– Сердце женщины – потемки, – тихо молвил Чезаре. – И вы это знаете не хуже моего. Рядом с Фессалоне прошла вся ее жизнь. Рядом с вами – несколько дней. Синьорина ведь знала, что мы с этим polacco [53] следим за нею на Эрберии. Ей просто некуда было деваться!

«Что?! – чуть не вскрикнула Александра. – Tак ты думаешь, я это нарочно все устроила?! Ах ты… Жаль, жаль я тебе не дала заколоться там, в Змеином ущелье, смиловалась над тобой! Зря!»

Она крепко зажала себе рот: нельзя было обнаружить свое присутствие. Вдобавок, если хорошенько поразмыслить, именно жалость к Чезаре – одна из причин ее счастья. Ну, покончил бы он с собой на ее глазах, ну, вернулась бы она в Россию – зачем? Чтобы там соперничать с настоящей Лючией? Чтобы никогда не узнать счастья и любви? Нет, она благодарна, благодарна Чезаре, а потому скрепит свои чувства и до конца выслушает все, что он намерен сказать.

– Оставим эти разговоры, – угрюмо проговорил тем временем Лоренцо. – Я не желаю слышать о ней ничего дурного, ты понял?

– Да она вас заколдовала, что ли, синьор? – в отчаянии воскликнул Чезаре. – Cколько раз я молил вас: отдайте Фессалоне нам с polacco только на час… на полчаса! – и бумаги будут у вас в руках.

– Нет, я не могу, – после некоторого молчания ответил Лоренцо. – И не хочу.

– Но ведь вы могли! Bы хотели! – яростно воскликнул Чезаре. – Я прекрасно помню, как вы сами отдали приказ сбросить Фессалоне в канал, и рука у вас не дрожала, когда вы писали записку: «Импресарио в затруднении». Что же случилось теперь?

– Я дважды глупец, – ответил Лоренцо. – Мне следовало пытать его, прежде чем убить! Я должен был еще тогда получить бумаги Байярдо. Кровь ударила мне в голову. Ну а уж коли взялся убивать, то убивал бы до смерти! А теперь и враг мой жив, и письма не могу получить.

– Дайте мне его на час! – страстно воскликнул Чезаре. – Дайте!

– Я не могу жениться на Лючии, если у меня на руках будет кровь ее приемного отца, – резко ответил Лоренцо, и молчание царило вокруг, пока Чезаре не проронил наконец:

– Да вы спятили, синьор!

– Ты забылся! – грозно отозвался Лоренцо, но унять Чезаре было уже невозможно:

– Да, я забылся, а вы спятили, мой синьор! Жениться на шлюхе?!

Неизвестно, что прозвучало страшнее, громче, опаснее: это позорное слово или пощечина.

Александра стиснула руки, сплела пальцы в ужасе: из-за нее Лоренцо ударил своего брата! Что сейчас сделается с Чезаре? Перенесет ли он этот позор?..

Молчание длилось долго, долго – или так казалось ей? – но вот наконец послышался смиренный голос Чезаре:

– Простите меня, синьор.

– Прости и ты, Чезаре, – печально отозвался Лоренцо. – Но уж больше не забывайся, не то мне придется убить тебя.

– Да, синьор, – Чезаре говорил едва слышно. – Еще только слово позвольте.

– Говори.

– Осмелюсь посоветовать… Может быть, все-таки разрешить синьорине посетить Фессалоне? В нашем присутствии. Пусть она попросит… он не сможет отказать ей! Простите, синьор!

– Запомни, Чезаре, – проговорил Лоренцо после нового молчания, и в голосе его не было ни ярости, ни злости. – Запомни: я не позволю моей невесте видеться с этим чудовищем, которое развратило ее и искалечило мою жизнь. Она не будет унижаться перед ним ради меня! Я же готов придти к нему сам. Да, пусть так. Я открою ему, что хотел бы жениться на Лючии, но не могу дать ей еще одно выдуманное имя. А пока письма отца не будут в моих руках, я не могу вернуть себе права зваться Лоренцо Байярдо. Я поклянусь даровать ему жизнь… в обмен на письма. Я дам ему денег – уехать, скрыться. Мне нужны эти письма! Любой ценой! Я готов на все. Я перенесу все, только не позор моей любви. А теперь иди, Чезаре. Завтра мы с тобою вместе отправимся к Фессалоне.

Александра, спохватившись, едва успела отпрянуть в спасительную тьму коридора, когда из-за портьеры появился Чезаре. Постоял, высоко подняв свечу и вглядываясь, чудилось, в самые ее глаза… Александра знала, что он не может ее видеть, но все же заслонилась рукавом, чтобы бледное пятно ее лица не было различимо. Чезаре быстро прошел мимо, почти касаясь ее юбок, скрылся за поворотом. Воцарилась тьма, но Александра долго еще стояла не двигаясь, ожидая, чтобы Чезаре удалился достаточно далеко, ожидая, чтобы улеглось смятение в ее душе.

***

Как не похожа была ее новая жизнь на все, испытанное прежде!

Не впервые приходила к Александре эта мысль, не впервые ужасало ее осознание, какую поразительную и роковую роль играет в судьбах людей случай. И впрямь – все свершается случайно, внезапно, неожиданно, и человек всю свою жизнь – лишь пассивная Фигура Изумления перед лицом обрушивающихся на него напастей или радостей. Нет, конечно, он совершает некие телодвижения, чтобы выразить свой ужас или восторг, но не больше, чем их совершает, к примеру, листок, оторвавшийся вдруг от ветки родимой и несомый прихотливой волей вихря то вправо, то влево, то вверх, то вниз.

Не противостоять случайности, довериться ее воле – вот какую мудрость успела вынести Александра из превратностей своей судьбы, а потому она почти не удивилась, обнаружив однажды – точнее, через день после того, как подслушала разговор Лоренцо и Чезаре, – на своей подушке замусоленный листок. Почерк был коряв, но слог выдавал человека не вовсе уж безграмотного. Надписано письмо было: «Синьорине Фессалоне» – и Александра терпеливо взялась разбирать диковинные каракули. Еще одно наследство Лючии!

«Милая синьорина! – начиналось письмо. – Осмеливаюсь надеяться, что вы, как и в прежние времена, раньше всего глядите на подпись человека, вам письмо пославшего, а потому уже знаете, кто напомнил вам о себе. Ваш старый Маттео!»

«Не знаю я никакого Маттео!» – вздохнула было по привычке Александра, но тут же, похолодев, уставилась невидящими глазами в стену.

Ох, знает! Хоть понаслышке, а знает! Маттео – слуга Фессалоне, понятно, что он так запросто с Лючией: он вырастил ее с детства. А главное, один Маттео, кроме Фессалоне, знает тайник, в котором хранятся бумаги семьи Байярдо.

О… о, какая удача! Какая необыкновенная удача! Надо скорее дочитать письмо.

«Доходили до меня кое-какие слухи, будто вы, синьорина, уже вновь в Венеции и принадлежите теперь человеку, который прикончил вашего батюшку, князя Фессалоне. («Князя?!» – изумилась Александра, но не надолго, ибо уже успела узнать, что подобный титул в Италии – частенько не более чем дешевое украшение.) Бог вам и святая Мадонна судьи, что вы не перерезали ему горло ради мести; говорят, будто вы с ним счастливы. Ну что ж, ладно, коли так. Тем легче будет мне помереть. Да, синьорина моя, я уже на смертном одре, и одно еще держит меня в немилостивой жизни: желание проститься с вами. Нынешний покровитель ваш опасен, как змея в траве, и не лишне, совсем не лишне будет вам получить оружие, с помощью коего вы еще долго сможете держать его в руках. Тогда мы оба со страху головы потеряли, позабыв в тайнике письма, имеющие такую ценность, но сейчас вам бы их забрать, синьорина Лючия! Сделать это очень просто: навестите меня в той убогой каморке, которую я занимаю близ Эрберии. Я сторожу старый склад восточных товаров, при нем и живу. Как-то раз я видел вас там, но пока поверил своим старым глазам, вы уже исчезли.

Только вот еще какое дело, моя синьорина. Где лежат бумаги, я знаю, а ключей-то от нашего бывшего палаццо у меня нет! Их забрал этот (слово зачеркнуто) синьор Анджольери. А без ключей мы в подвал не попадем. Вот ежели бы вы сии ключи поискали у него или у этого (слово зачеркнуто) Чезаре. Только молю вас всеми святыми апостолами, не открывайте своему покровителю моего местонахождения. Хоть дни мои сочтены, а все же я бы мечтал помереть своей смертью, а не от ножа, сунутого меж ребер, или не в канале захлебнуться. Уж вы расстарайтесь, раздобудьте ключ, да и приходите ко мне завтра ввечеру. Я вас буду ждать после заката солнечного у северного входа в склад. Оттуда же поедем в палаццо Фессалоне – и вы получите бумаги Байярдо. И вам будет легче, и моя совесть чиста! Ну, жду вас, синьорина. Еще вы не забыли, какой ключ был в вашем доме? Большой, золоченый, со львиной головой, а вместо одного глаза у сего льва – капелькой изумруд вставлен. Вспомнили? Ну, до завтра, синьорина. Ваш преданный Маттео».

Прочитав все это, Александра долго сидела недвижимо. Окажись она сейчас дома, бухнулась бы на колени под образа, благодаря господа за неожиданную поддержку, но здесь не было образов, а молиться католическим святым Александра никак не могла себя заставить. Просто сидела – и тихим шепотом возносила хвалы Провидению, что не оставляло ее в тяжелые минуты жизни – не оставило и теперь, когда снова решается ее судьба.

Бумаги Байярдо! Они сами идут в руки Александре! Это… это же просто чудо! И какое счастье, что именно она раздобудет их, именно она вручит их Лоренцо и первой увидит, как невероятная, ослепительная радость зажжет его глаза: радость освобождения от прошлого, обретения будущего, которое для них с Александрою неразделимо. Теперь он сможет носить свое настоящее имя и женится, конечно, женится на ней, как и обещал. И здорово, все-таки здорово, что эти письма передаст ему именно Александра, а не Чезаре! Пора поставить на место этого не в меру преданного слугу. Вечно глядит на Александру так, будто ждет от нее какого-то несусветного подвоха. Ничего, утрется, грубо подумала Александра, еще не уверенная, не попросит ли она у Лоренцо в качестве награды удаления Чезаре из их дома! Нет, конечно, нет. Чезаре этого не перенесет, да и Лоренцо будет тяжело расставаться с молочным братом и верным другом. Лучшей наградою Александре будет свадьба, да, свадьба…

Фейерверки, музыка, толпы людей! Гондолы, изукрашенные золотыми полотнищами, нарядный баркайоло Пьетро, ведущий золотую лодку с новобрачными, песни, летящие над каналами, будто златокрылые птицы!.. Одно только омрачало радужные мечты. В соборе Святого Марка, где их обвенчают с Лоренцо, будут звучать слова: «Я, Лоренцо, беру тебя, Лючию…» Не Александру. Лючию! Нет, она не отважится сказать ему правду. Выдержит ли самолюбие Лоренцо такое испытание? Ведь он карал безвинную, он оскорблял ту, которую любил! Единственное, что может его утешить и примирить неприязнь Чезаре, это что предметом страсти синьора Байярдо стала не венецианская блудница, а русская высокородная княжна. Но пусть лучше он узнает об этом после свадьбы, когда… когда уже нельзя будет передумать и отринуть ее, даже и рассердившись, что его так долго водили за нос. Ну как ей было признаться прежде?! Ладно, что толку о прошлом. Надо обвенчаться с Лоренцо как есть, а потом… а потом найти какого-нито сговорчивого падре и окреститься по католическому обряду под именем Лючии – задним числом.

Она схватилась за голову, вообразив, с каким ужасом и негодованием будут глядеть на нее с небес ее православные предки. Да они же проклянут ее…

Александра всплеснула руками. Что же делать, что же делать-то?!

Ну ладно, сейчас пока надо перестать бояться того, что еще не свершилось. Будет день – будет и пища. Может быть, она еще признается Лоренцо до свадьбы, когда отдаст ему письма. Но сначала нужно их раздобыть!

Весь следующий день Александра, будто кошка – мышь, стерегла Чезаре.

Лоренцо с утра уехал по каким-то делам, связанным со вступлением в наследство, а Чезаре, будто нарочно, оставался дома. Александра уже отчаялась, что намеченное свидание не состоится, как вдруг Чезаре вышел из своей комнаты так внезапно, что Александра, караулившая в боковом коридорчике, едва успела шмыгнуть за портьеру. Когда Чезаре проходил мимо, проверяя стилет в ножнах и грозно звякнув им, Александра затряслась от страха, вообразив, что он сейчас приколет ее, как некогда Гамлет – Полония, приняв за крысу, однако обошлось. Шаги Чезаре затихли вдали коридорной, а Александра, схватив факел из светца, вошла в его кабинет, и первое, что бросилось ей в глаза, была массивная чугунная шкатулка, стоявшая на столе на четырех тяжелых лапах…

Удача не оставляла ее: ведь шкатулка была не заперта, это раз, а два – в ней лежали ключи. Множество разных ключей, да такой причудливой формы, что Александра невольно занялась их разглядыванием. Но тут что-то блеснуло в глубине шкатулки тусклой зеленью, и Александра сомкнула дрожащие пальцы на бронзовой львиной голове…

Пока бежала к террасе, молилась только, чтобы господь даровал ей минуточку – свободно ускользнуть. Чтоб не воротились в эту самую минуточку ни Чезаре, ни Лоренцо. Мысленно она попросила у своего ненаглядного прощения за то, что не хочет сейчас видеться с ним. Ну сколько времени займет ее встреча с Маттео? Час, два? Не больше. И еще нынче вечером она отдаст Лоренцо то, ради чего он изменил всю ее судьбу, ее жизнь… Ничего. Изменил ее жизнь – и свою изменит. Они обвенчаются завтра же. В это время!

С этой твердой мыслью она вышла на террасу и с облегчением вздохнула, не увидав поблизости никого, кроме какого-то скучающего баркайоло, вяло перемешивающего воду веслом. Впрочем, заметив призывный жест Александры, он оживился, у гондолы словно крылья выросли – и через мгновение она полетела по Большому каналу, огибая Эрберию и сворачивая в боковой каналетто, над которым высилось нелюдимое здание без окон: заброшенный склад восточных товаров.

***

– Как же ты здесь живешь? – недоверчиво спросила Александра, едва удерживаясь на ногах среди скользкой сырости, покрывавшей пол, и Маттео, обернувшись, усмехнулся на ходу:

– Привык!

Вот уж правда что. Он явно привык к сквознякам, пронизывающим тесные коридоры; к мрачной тьме, подступавшей из всех углов; к этой осклизлой грязи, что взвизгивала под ногами. Александра, боясь упасть, тащилась еле-еле, брезгливо подбирая юбки, а Маттео легко скользил на своих подагрических ногах. Он как-то слишком проворен для человека, едва восставшего со смертного одра, мелькнуло в голове у Александры, но тут же она совершила немыслимый пируэт, едва удержавшись на ногах, и в очередной раз прокляла себя, что поддалась на мольбы Маттео заглянуть в его каморку.

Надо было идти в палаццо Фессалоне сразу, как только Маттео схватил ключ со львиной головой, и глаза его от радости заблестели даже ярче изумруда: «Он! Тот самый ключ!» Надо было, конечно, не тратить времени, но Маттео начал так благодарить, что синьорина пришла! Так молить, чтобы она на минуточку посетила его трущобы! Так пламенно восклицать, что образ синьорины Лючии освятит его жалкое жилище и даст ему силы умереть счастливым, вспоминая ее приход! Он с таким жадным восторгом вглядывался в лицо Александры, причитая: «Ну точь-в-точь! Ну совершенно такая же… как раньше!» (Он что, подумала Александра сердито, решил, будто, съездив в Россию и полюбив Лоренцо, Лючия должна шерстью обрасти, что ли? Что это означает: «совершенно такая, как раньше?») Словом, Александра просто не могла отказать ему в просьбе и пошла вниз, бросив прощальный взгляд на полустертый настенный барельеф верблюда, которого вел человек в чалме. Ей почему-то жалко было с ними расставаться, словно с добрыми знакомыми. Барельеф за день нагрело солнцем, и теперь он отдавал тепло, ласкал ладонь, коснувшуюся его. А там, куда звал Маттео, было так сумрачно! Собравшись с духом, Александра вступила под стылые каменные своды, немедленно об этом пожалев.

Нет, Маттео и впрямь был еще весьма крепок. Она бы умерла от чахотки уже через три дня обитания здесь! А он как бы умирает здесь давно, в этой грязи, холоде, мерзкой сырой тьме, где не живут даже летучие мыши. Впрочем, может быть, даже и живут. Не зря же Александре сквозь чавканье грязи все время слышался какой-то легкий шелест за спиной. Вот как налетят сейчас! Как вцепятся в волосы!

Вдруг вспомнилось, как в свой первый вечер в Венеции она шла по коридорам палаццо Анджольери, и что-то прошумело над головой, а Чезаре небрежно объяснил: «Летучие мыши», – как будто это было самым обыкновенным делом. И те летучие мыши, и Чезаре вдруг показались такими родными, что Александра едва не всхлипнула, так вдруг захотелось оказаться поближе к ним. Ох, зачем она ушла?! Но – бумаги Байярдо… счастливое лицо Лоренцо… песни баркайоло над лазурными водами… и эти слова: «Я, Лоренцо, беру тебя, Лючию»… Нет, она потерпит. Потерпит. Но знать бы, долго ли терпеть?

– Далеко еще? – испуганно спросила Александра, даже не спустившись, а съехав по почти неразличимым ступеньками, забитым вязкой грязью.

– Пришли, синьорина, – успокоил ее Маттео, подходя к какой-то двери и стуча в нее трижды. – Пришли!

Александра вдруг засмеялась. Кому он стучит? Домовому, что ли? Дверь заложена толстенным брусом и, верно, еще заперта, потому что Маттео вынул из кармана ключ. Но смех застрял в ее горле, когда из-за двери донесся ответный стук.

«Там кто-то есть?» – хотела спросить Александра, но не смогла: онемела от изумления.

Ключ-то, которым Маттео отпирает дверь… Ключ-то! У этого ключа львиная голова, украшенная зеленым изумрудным глазком! Вот чудеса, что ключ от палаццо Фессалоне в точности подходит к двери в каморку Маттео!..

Ой, нет. Что-то тут не так. Разве каморки запирают такими толстенными засовами и сложными замками? И ведь Маттео жаловался на свое горькое одиночество – кто же ответил на его стук?

То ли от безмерного удивления, то ли от сырости мысли ее сделались тяжелы и малоподвижны. Да все вокруг свершалось как бы замедленно и даже беззвучно.

Ключ едва поворачивался в замке. Маттео, чуть шевелясь, снимал брус. Оборачивался к Александре так, словно бы тело сопротивлялось, и улыбка медленно-медленно растягивала его губы. Что-то зловещее было в этой замороженной улыбке, и Александра убежала бы прочь, но и сама она попала в этот медлительный оборот. Медлительный – но неотвратимый: было что-то бесповоротное в том, как открывалась дверь… И у Александры уже почти не оставалось сил бояться, когда из тьмы выступила высокая фигура и произнесла голосом (век бы его не слышать!), который с недавних пор сделался хорошо знаком Александре:

– Ну, наконец-то, дитя мое. Наконец-то ты пришла навестить своего старого отца!

И Бартоломео Фессалоне, ибо это был он, схватил Александру за руку и одним рывком втянул ее в ту тьму, которая клубилась вокруг него.

31

Дуэль в портовом кабаке

Итак, в конце концов Чезаре оказался прав!

Чезаре оказался прав, и не могло быть иначе. Разум его помутился, не то и он сразу бы понял все, все увидел… не ослеп, не оглох, не обезумел бы от страсти, которую пробудила в его душе, в его сердце, в его теле эта тварь. Преступница, предательница. Венецианская блудница!

«Нет. Никогда! Я не хочу его больше видеть никогда!» – словно бы зазвучал в ушах страстный, исполненный отвращения женский крик, и он мучительно затряс головой.

Видано ли! Да где это видано?! Кто он? Потомок римлян, потомок великих дожей Венецианской республики, а через них – венедов, основателей этого великого города. И она – незаконная дочь, воспитанница авантюриста и афериста, проститутка. Актриса! Она лгала и играла. Она нашла в нем благодарнейшего зрителя для своей пошлой трагикомедии, но не подозревала, что сей одураченный зритель смотрел на нее и во время той финальной сцены, которую она отнюдь не желала выставлять на всеобщее обозрение!

Он вспомнил ее отчаянное восклицание: «Нас заперли! Мы в ловушке! Мы погибли!» Хотел усмехнуться злорадно, да не получилось: улыбка сменилась жалкой гримасой. Ее голос показался незнакомым, наверное, так исказили его страх и отчаяние. Еще бы не испугаться! Она ведь погибнет там, вместе с этим негодяем, который выдавал себя за ее отца, но, очень даже может быть, служил ей кем-то вроде чичисбея, а то и просто – прислуживал в постели.

– Нет. Нет. Не может быть! – прошептал он, зверея от боли, стиснувшей сердце.

«А почему бы и нет?» – прошептал в его мозгу некий вкрадчивый, противный голосок, очень схожий с голосом Чезаре, и он в ярости хватил кулаком по столу.

Раздался звон разбитого стекла, а коленям его неожиданно стало легко. Ах да… эта девка, взгромоздившаяся на них, едва он вошел в кабак и сел пить, в ужасе соскочила. Ну и пусть себе стоит в компании своих столь же гологрудых подружек, осуждающе на него поглядывающих. Он и не помнит, которая из них она. Вроде как в красном платье? Или нет, в зеленом. А, в серебристом…

Раскаленная игла вонзилась в сердце. Нынче утром, когда он уходил, она провожала его, стоя на террасе, и утренний ветерок раздувал складки ее легкого серебристого платья. Золотые волосы, серебряный стан…

«Галатея!» – прошептал баркайоло, с таким же одурелым восторгом вглядывающийся в эту несказанную красоту, как и его достопочтенный пассажир.

Вот именно. Галатея! Статуя, которую оживил силою своей любви создавший ее Пигмалион. А он не смог. Не смог…

Статуя. Кукла! Стан серебряный, волосы золотые – сердце каменное. А может быть, сердца и вовсе нет.

Но он вспомнил, как бились их сердца, прижатые друг к другу так близко, что ни ветру, ни лучу не проскользнуть меж ними было… И короткий, мучительный стон, исторгнутый самой глубиною души, сорвался с его крепко стиснутых, твердых губ.

– Простите, синьор…

Лоренцо вскинулся, мгновенно приняв привычно-надменный вид, и неприязненно взглянул в близко склоненное к нему лицо:

– Что вам угодно?

При виде столь мгновенного преображения этих черт, только что искаженных страданием, а теперь неприступно окаменевших, незнакомец даже отпрянул, и его лицо приняло растерянное выражение.

– Что вам угодно? – повторил ледяным голосом Лоренцо, и незнакомец сконфуженно махнул рукой:

– О нет, ничего. Извините великодушно. Просто мне почудилось, что вам нужна помощь!

– Что-о?!

Лоренцо вспыхнул. Стыд от того, что кто-то увидел его в минуту слабости – постыдной слабости! – и мало того, осмелился выразить непрошеное сочувствие, помутил ему рассудок, и не было ничего, кроме гнева и презрения в его глазах, уставившихся на незнакомца.

Не венецианец, сразу видно: слишком яркое, свежее лицо, не тронутое обычной оливковой бледностью. Что-то знакомое в этой свежести, что-то знакомое, щемящее… И даже вовсе не итальянец: совсем другой тип, волосы светлые, глаза широко расставлены – помилуйте, настоящие синие глаза! В голосе явствен чужеземный акцент: слишком твердо, резко разделяет певучую итальянскую скороговорку. Hемец! Может быть. Правда, у немцев грубее черты, в них больше жестокости. А этот человек, при всей своей мужественности, весьма красив – вон как восхищенно поглядывают на него портовые девки! Конечно, с таким станом да с такими глазами он произведет фурор и в светских гостиных. Одет-то он как раз так, что не по кабакам бы шляться в этаком камзоле!

Лоренцо дернул углом рта. Вот и хорошо. Значит, бросившись на новичка, общественное мнение быстро забудет о предполагаемой женитьбе Лоренцо Анджольери на Лючии Фессалоне.

Лючия! Ну конечно, у нее было такое же словно бы изнутри светящееся лицо, когда ее привез Чезаре! Помнится, он тогда еще изумился, как преобразили ее прежде бледное, настороженное лицо всего несколько недель, проведенных в северной стране. У нее появился такой доверчивый взгляд… в нем словно бы играла затаенная улыбка. Так же смотрит и этот незнакомец.

Лоренцо сейчас испытывал одно желание: ударить его ножом, но вместо этого проговорил вполне вежливо:

– Ничего, синьор. Со мною ничего, саднит старая рана, не больше. А вы, я вижу, не здешний?

Он сам не понимал, что вынуждает его быть сдержанным и почти приветливым. Это было некое непостижимое, вещее чувство…

– Вы правы, сударь, – кивнул незнакомец. – Я прибыл час назад. Багаж мой отправлен в отель, а я заглянул сюда по пути.

– Питаете пристрастие к дрянному вину? – не удержался от колкости Лоренцо – и тотчас был вознагражден:

– Полагаю, как и вы, сударь.

– Я здесь по необходимости, – буркнул Лоренцо.

– Я тоже, – кивнул незнакомец. – Я хотел кое о ком навести справки.

– Шпионите? – недружелюбно пробормотал Лоренцо, едва сдерживая новый прилив раздражения. Он и сам не понимал, что было в этом человеке такого, злившего его до исступления. На миг Лоренцо почти с вожделением возмечтал: вот бы вызвать его на дуэль и ощутить, как шпага входит в сердце, увидеть, как мертвенной бледностью покрывается лицо, закатываются глаза… По вспышке в синих глазах он понял, что незнакомец тоже не прочь позвенеть острой сталью, однако он изначально был менее обозлен, чем Лоренцо, а потому нашел силы ответить вполне миролюбиво:

– Вы, кажется, нарываетесь на ссору, господин? Что же, охотно отзовусь, хотя и не постигаю, с чего это вас так разбирает. Однако же у меня неотложные дела в Венеции, и вашей милости я смогу уделить внимание лишь после того, как их улажу.

– Очевидно, в моих интересах, чтобы вы уладили их как можно скорее, – усмехнулся Лоренцо, силясь с прежним отвращением глядеть на этого человека, который почему-то нравился ему все больше и больше. – Не могу ли оказать вам содействие? Я хоть и не коренной венецианец, однако прожил здесь изрядно времени и кое-кого в этом городе знаю.

– Коли так, не знаете ли вы и господина, именующего себя Лоренцо Анджольери? – осведомился синеглазый. – Я, видите ли, прибыл из России… О господи, синьор, что с вами?!

***

Если бы в этот миг Лоренцо дважды ударили по голове тем молотом, которым на Башне часов отбивают время, он, чудилось, не был бы столь ошарашен. Болезненная судорога свела его враз оледеневшее лицо, как если бы вся кровь вдруг отхлынула от головы и прилила к сердцу. Из России! Ищет его, его самого!

Вмиг все стало ясно, мучительно ясно. Это любовник Лючии. Она завела его, пока была в Московии, и вот он приехал за нею. Лючия, очевидно, назвала ему имя Анджольери, своего врага, и этот русский правильно рассудил, у кого ее искать. Ну что же, Лоренцо может ему сказать, где Лючия. А может быть, даже показать? Может быть, отвезти туда, где она заперта вместе со своим покровителем, – и добавить в компанию синеглазого красавчика?

Он с ненавистью смотрел на твердые губы, вглядывался в холодноватые прищуренные глаза. А что, интересно бы знать, она также тихо стонала, уткнувшись в его грудь? И сквозь сон прижималась теплыми губами к его плечу?..

Чудилось, не рукой, а сердцем выхватил он шпагу и с силой послал ее в грудь противника! И был ошарашен, встретив на полпути его клинок.

Траттория огласилась изумленным воплем присутствующих. Девки бросились по углам. Моряки и рыбаки, прочий сброд мужского пола споро очистили от тяжелых лавок побольше места и с азартом принялись наблюдать, криками подбадривая Лоренцо, в котором сразу признали своего. Иноземцу, понятно, не приходилось рассчитывать на поддержку.

Хозяин с привычкою отчаяния перехватил мальчишку, нагруженного подносом с винными кружками, и быстренько помолился Мадонне, чтобы разошедшиеся синьоры не побили полных бутылок. Пустые – ладно, бес с ними. Пусть бьют!

Шпаги скрестились, и Лоренцо с первых ударов понял, что с этим русским придется повозиться. Пусть он прихрамывает, но так ловок и проворен, что любому здоровяку даст фору. Сколько продержится против него Лоренцо? А может, и вообще не стоит защищаться?.. Но что бы он ни думал, ослабев от боли, пронзавшей душу, а тренированные руки и тело делали свое зловещее, лязгающее, грохочущее, смертоносное дело, в то время как взгляды, исполненные ненависти, скрещивались не менее грозно, чем шпаги, и задыхающиеся, короткие реплики разили больней лезвий, ни одно из которых, кстати, еще не достигло цели.

– Значит, это вы! Ты – Анджольери! Как я сразу не догадался, увидев твою звериную рожу!

Русский отшвырнул острие, грозившее проткнуть его левый глаз.

– Когда-то этот зверь очень нравился твоей потаскухе!

Лоренцо чудом отбил клинок у самого горла.

– Заткнись, не то я сам заткну тебе глотку. Где она? Что ты с ней сделал?

– Тебе описать подробно, ночь за ночью, что я делал с ней? А не хочешь знать, что она делала со мной? Это куда забавнее!

Клочки черного бархата взлетели в воздухе, иссеченные скользящим ударом, и Лоренцо простился со своим камзолом.

– Ты насиловал ее! Она говорила, что ты зверь, скот!

Белая рубашка русского оказалась располосована от шеи до пояса крест-накрест, и Лоренцо взъярился еще пуще оттого, что клинок на волос не достиг живого тела.

– Не думаю, что наша шлюха стоит дороже моего бархата и твоего батиста. Цена ей – медное сольди в базарный день. Может быть, бросим монетку, кому она достанется?

Чудилось, эти слова, эти безразлично-ядовитые слова выплевывал кто-то другой. Лоренцо слушал их с изумлением и отвращением постороннего и понимал, почему синие глаза русского высветились от ненависти и сделались подобными серой холодной стали.

– Довольно, ни слова больше о моей жене!

Его жене?.. Лючия – замужем за ним? Но ведь он, Лоренцо, тоже хотел жениться на ней!

Шпага дрогнула, рука повисла, и острие враждебной шпаги прочертило кровавую полосу наискось через грудь Лоренцо.

Он шатнулся. Как назло, единственный неубранный табурет попал под колени, и Лоренцо тяжело рухнул на него, заваливаясь на стол.

Зрители взревели.

Одно дело – глазеть на красивое сражение, совсем другое – видеть поражение соплеменника.

– Наших бьют! – проревел какой-то детина слова, понятные на любом языке без перевода, и толпа ринулась к победителю.

Тот отпрянул, выставив шпагу, острие которой, грозно поблескивая, почудилось вдруг опасным змеиным жалом. Это зрелище на миг охладило порыв возмущения, но этого мига хватило человеку, принадлежавшему к нации, которая, как ни одна другая, знакома с неистовством толпы, чтобы оценить свои шансы – и предпринять достойное отступление под напором превосходящих сил противника.

Поигрывая смертоносным острием, он пятился к двери, с ненавистью поглядывая на злобные лица. Черти их побери, прервать поединок в миг, когда он уже почти заткнул рот этой грязной, гнусной твари! Ну ничего. Не сейчас, так потом, он еще прикончит дьявола Лоренцо. А сейчас надо спасаться, ибо, если погибнет он, у Александры не останется ни одного защитника. То есть у Лючии, невозможно привыкнуть к этому имени! Но настоящую Александру тоже еще предстоит спасти, а потому нужно уносить ноги, да побыстрей.

Спиной он наткнулся на дверь, ну наконец-то! Сделал обманный бросок – толпа, дружно охнув, отпрянула. Русский толкнул дверь и уже хотел было выскочить на улицу, но тут свет из кабака упал на глубокую, спокойную, черную воду, которая подступала чуть ли не к верхней ступеньке лестницы.

Он и забыл, где он. Город-лужа! Город-море!

Вот счастье – плавающая телега. Как она, бишь? Тьфу, гондола! И совсем близко!

Одним прыжком он перелетел полоску черной воды, сел, глядя на людей, орущих в бессильной ярости оттого, что добыча ускользнула.

Ага, и его противник здесь, восстал из мертвых. Увы, он ранен очень легко, ничего, их еще сведет судьба, сведет!

«Hас еще сведет судьба, сведет!» – с ненавистью глядел на него Лоренцо, не зная, кого больше ненавидит сейчас: врага, или тех, кто помешал ему этого врага прикончить, или Лючию, или себя… И закричал гневно, протестующе, когда гондольер, стоявший за спиною своего пассажира, на возвышении, вдруг всей тяжестью навалился на русского, не ожидавшего нападения. Русский не успел даже пошевелиться, как был схвачен, поднят на воздух – и с силой брошен в черную воду.

Мгновение напряженного ожидания…

– Камнем! На дно! – радостно возвестил баркайоло, и зрители торжествующе взревели.

Лоренцо прищурился. Голос показался ему знакомым. Он уже слышал его прежде… Ну конечно, слышал! Правда, тогда этот голос был исполнен не торжества, а глубокой печали, и не кричал, а бормотал что-то вроде: «Ну кто ты теперь такой, Пьетро? Stupido! Дурак!»

Да это же тот самый баркайоло, который вез их с Лючией в ту волшебную ночь, когда Лоренцо понял, что любит ее, и признался, и услышал признание в ответ…

Из груди его вырвался стон, и лишь невероятным усилием Лоренцо не дал ему перерасти в вопль мучительной боли.

Что ты наделал, Пьетро? Зачем ты убил русского? Зачем лишил Лоренцо Байярдо этой последней отрады – мести? О, будь ты проклят. Истинно – stupido, stupido, stupido, и нет тебе другого имени!

Не желая больше видеть тупицу Пьетро, который уже подогнал гондолу к ступеням, чая награды, Лоренцо повернулся – и вновь вернулся в кабак, увлекаемый своими зрителями. Моряки и рыбаки желали непременно выпить со своим героем, жизнь которого они так славно отстояли! Пьетро тащился в арьергарде.

Никто не оглянулся, никто не заметил, как черные воды канала вдруг дрогнули, разомкнулись и из них показалась человеческая голова.

Ночной пловец резким движением отбросил с лица налипшие волосы, огляделся – и, сильно выбрасывая руки, поплыл куда-то в темноту.

32

Узники и узницы

Плита скрипнула так, словно нипочем не желала отодвигаться.

– Ох, как заржавело! – раздался шепот, а в ответ – насмешливый голос:

– Да чего ты шепчешь? Здесь же нет никого, кроме, может быть, дьявола, который за нами подсматривает.

– Ох, синьор! – со вздохом отозвался первый голос. – Не надо, не надо! Еще накликаете!

Второй голос хмыкнул, но более ничего не говорил, пока раздирающий скрип плиты не прекратился.

– Хвала Мадонне, – сказал второй. – Все цело. А я уж встревожился… Ну, пойдемте.

Раздались звуки шагов трех людей и тихие реплики:

– Осторожно, не споткнитесь.

– Хорошо бы зажечь огонь.

– Нет, лучше зажжем в подземелье, когда плиты надежно скроют нас. Мало ли что… С некоторых пор я стал не в меру осторожен.

– И слава Мадонне, мой синьор!

– Тихо, тихо, дитя мое! Ступеньки скользкие. Мне было бы крайне прискорбно, если бы ты сломала свои красивые ножки именно теперь, когда удача так близка.

В ответ послышался негромкий вздох.

– Маттео! – позвал второй голос.

– Да, синьор? – отозвался первый.

– Когда, говоришь, ты был здесь в последний раз?

– Только третьего дня, синьор. Я здесь писал письмо синьорине Лю… ну, вы понимаете, кого я имею в виду.

– Это-то я понимаю. Не понимаю только, почему так сильно пахнет воском и дымом. Неужели этот спертый воздух так сохраняет запахи?

– Вы – человек ученый, вам виднее синьор…

Прошло несколько мгновений, во время которых слышны были только осторожные шаги да шелест одежды, а потом один из явившихся в подземелье скомандовал:

– Ну, все! Теперь зажжем свет! – И во тьме затеплился огонек.

Он был слишком мал и слаб, чтобы развеять тяжелый мрак, но его хватало, чтобы слегка осветить три фигуры: две мужских, высокую и согбенную, и женскую, безучастно стоявшую поодаль.

Высокий мужчина, подняв свечу над головой, озирался, словно бы силился проникнуть взором во все углы, надежно скрытые тьмой.

– Да полно вам, синьор Бартоломео! – воскликнул старческим, надтреснутым голосом Маттео. – Нету здесь никого, кроме нас да нечистой силы, а она лучше пускай сидит по своим углам.

– Ты прав, мой верный Маттео, – отозвался синьор Бартоломео. – Ну что же, открывай заветный тайничок!

Старик взял у него свечу и близко поднес ее к осклизлым камням, напряженно вглядываясь в них. Женщина, до этого безучастно стоявшая в стороне, сделала осторожный шажок и оказалась рядом со стариком, с тем же вниманием изучая каменные плиты, на первый взгляд неотличимые одна от другой. Впрочем, так только казалось. Когда глаза привыкали к узору трещин, можно было различить косые кресты, выбитые в камне. Сочетание этих крестов, которых было довольно много, образовывало какой-то узор, и женщина силилась понять, какой.

– Да ты что, Маттео? – в сердцах воскликнул Бартоломео Фессалоне. – Что медлишь? Забыл, где плита?

– Забыл, синьор, – покаянно отозвался старик. – Пожалуй, я и не нашел бы без вас.

– Да… хорошенькое дельце! – почти испуганно пробормотал Фессалоне. – А я-то надеялся, что ежели обстоятельства сложатся совсем худо, скажем, попаду я в узилище, из коего бежать не будет возможности, ты сможешь купить мою свободу за эти бумаги. А ты и забыл, как до них добраться. Я же показывал тебе. Смотри, Маттео. Все кресты наклонены влево – только один вправо. Но заметно это, если только станешь вот здесь и будешь освещать плиту сверху. А чтобы не запутаться – она есть середина большого перевернутого креста, составленного из малых. Это же очень просто.

– Ну очень! – проворчал Маттео. – Ежели знаешь, то и впрямь просто.

Однако теперь он отыскал нужный камень и, сильно надавливая, обвел пальцем едва заметную выпуклость на нем.

Снова послышался скрип, и все трое вздрогнули. Было что-то жуткое в этом тихом, скрежещущем звуке.

– Изрядно же все заржавело! – попытался Фессалоне усмешкой отогнать подступавший кошмар. – В следующий раз нужно захватить масло и смазать пружины.

– Да разве же вам еще понадобится этот тайник? – с нескрываемым ужасом воскликнул Маттео, который явно чувствовал себя неуютно и с откровенным ужасом озирался на углы, заполненные густой тьмой.

– Мало ли что бывает в жизни, – философски проговорил Фессалоне и отважно сунул руку в темный зев тайника. – Ага, вот они. Все цело, хвала господу нашему, все цело! Конечно, я так и знал, что ни у кого не хватит хитрости разгадать эту загадку… Теперь и Лоренцо Анджольери, и состояние Байярдо – все в наших руках! Я скажу ему: «Дочь замуж выходит, нужно ей приданое, сами знаете, нельзя же ее так бросить, как башмак с ноги. Может, сторгуемся?» – и покажу ему эти бумаги, за которые он душу дьяволу отдаст, не то что деньги нам с тобой, дитя мое!

– Пусть лучше даст слово, что оставит нас в покое, – тихо сказала женщина. – Что мы больше не увидим его никогда в жизни, не услышим о нем, не узнаем от него никакого вреда!

– Разве что если ты его попросишь, – в сомнении проговорил Фессалоне – и тут же расхохотался, услышав ее исполненный ужаса возглас:

– Нет! Нет, никогда! Я не хочу его больше видеть никогда!

– Ладно, успокойся, – сказал Фессалоне. – Я все сделаю сам, ты же уедешь, когда захочешь. Так и бросишь на произвол судьбы старого отца?

– Ты мне не отец, – проговорила она так тихо, словно пыталась заглушить все чувства, которые раздирали в этот миг ее сердце. – И ты ведь получишь деньги. А я вернусь в Россию.

– Вы бессердечны, синьорина, – захныкал Маттео. – Ваш батюшка воротился с того света…

– Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что он воротился из преисподней, – перебила его женщина. – Не тебе причитать, Маттео! Ты помог ему подстроить все так, словно Лоренцо убил его, а потом ты же уговаривал меня бежать из Венеции без оглядки, чтобы избежать мести Лоренцо. Вы прекрасно знали, что он пошлет за мной погоню, а значит, внимание его будет отвлечено от Фессалоне на меня. Я была приманкой, брошенной охотникам, в то время как настоящая дичь спокойно забилась в нору, и вы оба, наверное, здорово повеселились, воображая, как Чезаре преследует меня? Вы обрекли меня на заклание!

– А вот и нет, – обиженно проговорил Фессалоне. – Я был откровенно счастлив, увидев тебя в театре, я мечтал, чтобы мы снова жили вместе, как встарь. Но ты изменилась. Ты так изменилась!..

– Все изменилось, – с глубокой горечью проговорила она. – Все рухнуло! И теперь я хочу только покоя.

В то же время Маттео, который давно уже едва сдерживал дрожь от холода и страха, так застучал зубами, что спорившие с испугом обернулись к нему.

– Во имя господа, – с трудом вымолвил старик. – Умоляю вас, синьор, вас, синьорина: уйдем отсюда, мало что зуб на зуб не попадает, так еще и сердце заходится. Дело слажено – чего медлить? Поговорите уж потом. Да и об чем говорить?

– Вот именно, – хмыкнул Фессалоне. – Сейчас пойдем, нет, погодите. Посвети мне, Маттео, я проверю, все ли бумаги достал.

Маттео, который уже поднялся на две или три ступеньки, неохотно приостановился. Свеча была у него, и Фессалоне пришлось повыше поднять свернутые в трубку бумаги, чтобы осветить их. И в это время… в это время свет заслонила чья-то рука, появившаяся сверху, из темного зева люка, выхватила сверток, а потом так толкнула Маттео, что он не удержался на лестнице и скатился вниз, сбив с ног и Фессалоне. Им потребовалось несколько секунд, чтобы вскочить, а в это время наверху послышался противный, раздирающий душу скрежет.

– Плита! – вскрикнул Фессалоне, опрометью кидаясь к лестнице и взмывая по ней… для того, чтобы изо всей силы удариться головой в надвинувшийся камень и оглушенным вновь свалиться с лестницы.

– Нас заперли! Мы в ловушке! Мы погибли! – воскликнула женщина, и ее голос был последнее, что донеслось до человека наверху, стремительно убегавшего прочь, сжимая в руке драгоценные бумаги Байярдо.

***

«Ну и дурак же я!» – подумал князь Андрей, размеренными саженками рассекая черную воду и с отвращением отплевываясь: вода отдавала затхлостью и солью. А может быть, он плевался из отвращения к себе.

Эта мысль – насчет дурака – была не нова. Она преследовала князя Андрея с того самого рокового вечера, когда он раненый воротился домой – и выслушал отчаянную исповедь своей венчанной жены. Не Александры Казариновой, нет. Лючии… Лючии Казариновой?!

«Ну и дурак же я!» – подумал он в бешенстве. Это же надо – дать себя так провести! Он даже ни слова упрека не мог бросить жене – онемел от изумления и ярости. Просто выслушал ее молча, а потом так же молча повернулся и ушел, вернее, уковылял прочь, и еще хватило сил добраться до кровати. Он помнил, как прибежала к нему Ульяна, и именно ее милое, тонкое лицо он видел потом склоненным над собою все те долгие дни и ночи, пока метался в жару. Помнится, ему тогда все время мучительно хотелось оказаться по горло в холодной воде, чтобы охладить пылающее тело… ну вот и оказался. Правда, спустя месяц, а все-таки… Как говорят мудрые люди, не желай ничего слишком сильно – бог ведь может и исполнить твою просьбу!

Да, но это сейчас. А тогда, вынырнув из пучин бреда и бессилия, он решил, что исповедь жены ему примерещилась. Позвал ее. Ульяна сначала всяко отговаривалась, мол, княгиня там, да там, да вышла, да не вошла, но он уже чуял неладное. И в конце концов Ульяна, заливаясь слезами, призналась, что еще неделю назад, ночью, княгиня исчезла бесследно, оставив мужу запечатанное письмо. Не понимая такой бессердечности – князь ведь ранен лежал! – Ульяна сперва на нее разгневалась, потом, дня через два, начала тревожиться и спросила совета у графа Лямина. Тот съездил в Казарино-Каширино – и воротился для того, чтобы еще больше ее обеспокоить: молодой княгини там не видывали. Предполагали некую каверзу со стороны Шишмарева или его подручных, Феньки со Степашкою, но нет: сам Евстигней безвылазно сидел у себя в Шишмаревке, вернее, тоже в постели лежал, совершенно разбитый своим поражением и публичным позором, а те двое околачивались по имению, напрасно чая от Стюхи обещанной награды. Тогда Лямин (князь Андрей был еще в горячке) взял на себя смелость вскрыть письмо княгини. Прочитав, схватился за сердце – да и рухнул, где стоял. Позвали к нему лекарей, отвезли в вотчину – и Лямин тоже оказался прикован к постели строжайшим, непререкаемым врачебным предписанием: соблюдать полный покой. Он лежал, однако всякий день в Извольское прибывал от него посланный проведать, каково здоровье князя, и с устным наказом: «Немедленно поезжай в Венецию!»

Не скоро князь Андрей смог освоиться с мыслью, что привычное, размеренное течение жизни переменилось в бурный поток. Он ощущал себя как человек, шедший по торной, широкой дороге – и в одно мгновение обнаруживший себя на узкой тропе среди пропастей. Позади еще остались вольные, мирные просторы, но впереди – неизвестность и тьма. Вот если бы удалось повернуться и воротиться назад… но это невозможно, немыслимо, и нужно знай себе идти вперед, ибо сего требуют сердце и честь.

Честь… Честь требовала, чтобы он защитил Лючию, потому что она была его женою перед богом и людьми. И даже окажись она воровкой, честь вынуждала бы его стоять рядом с нею и защищать от всех кар, земных и небесных.

Сердце… Он не очень-то вслушивался сейчас в то, что говорило ему сердце. Слишком долго жил его велениями в недавнем прошлом, вот и вышло все в точности по пословице: дай сердцу волю – заведет в неволю. И он не слушал своего сердца – он просто повиновался боли, которая после той ночи завладела всем его существом. Словно бы часть его отсекла чья-то безжалостная рука, а всего-то было: сбежала жена – обманщица, авантюристка… единственная, ненаглядная, возлюбленная!

Для него не было выбора: разбираться, доискиваться до истины, прощать. Поехать, найти и увезти с собою, ибо она принадлежит ему перед богом и людьми, как он принадлежит ей, навеки, насмерть. И за гробом – тоже.

Он почти не помнил своего стремительного передвижения в Италию. Разве что императорские курьеры добираются быстрее. И надо же, чтобы так повезло с первых же шагов в этом городе! Не иначе, Промысел свел его в затрапезном кабачке с этим дьяволом Анджольери… но уж сверзила в канал, конечно, не воля божия, а собственная дурость. Спасибо, что хоть лодочник не навернул веслом по голове!

Князь Андрей отменно плавал и ничего в воде не боялся, напротив – он ощутил, как холодные волны охлаждают его кровь и возвращают утраченное спокойствие, восстанавливают ясность мысли.

Собственно говоря, ничего ужасного не произошло. Он узнает, где живет Лоренцо, и нагрянет к нему. Ясно теперь, что Лючия у него. Удивительно, однако, как легко он привык к этому чужеземному имени и перестал звать ее Александрой! Теперь, конечно, все можно сказать, а ведь он всегда чувствовал: не ее это имя. Не ее, чужое! Александрою была та, другая… Андрей старался изо всех сил, но никак не мог ее полюбить. И с первого взгляда влюбился в ее зеркальное отражение.

Чудеса! Одно слово – чудеса!

А где же она теперь, Александра, бедное, невинное дитя? Жива ли? Может быть, давно уж на небесах ее душа, а может быть, еще на земле мается, просит, молит: «Помогите! Спасите!»

– Aiutare! Salvarе!

Князь Андрей опустил руки от неожиданности и тут же ушел в тяжелую воду.

«Помогите! Спасите!»

Правда, кричат по-итальянски, ну так что ж теперь? Не все ли равно русскому, кого из беды выручать? Вот только понять бы, откуда доносится крик. Не слышно всплесков, биения по воде – значит, это не тонущий.

Он поглядел по сторонам. Справа нечетко проступали очертания набережной. Сплошная линия в одном месте прерывалась: похоже, там ответвлялся другой канал, поменьше. Вроде бы оттуда кричат?

Поплыл, с удовольствием ощущая свою силу. Он способен плыть еще час, и два, и будет все так же бодр. Ну, может быть, господь посодействует ему в его поисках, если он сейчас спасет какого ни есть злосчастного венецианца… нет, венецианку, потому что это женский голос причитает:

– Per amior Dio! Aiutare! [54]

– Тише, тише, голубушка, – ответствовал князь Андрей, но тут же, спохватившись, перешел на свой условный итальянский:– Silеnzio, traquillamente, signorina. Io i qui [55].

Она не проронила ни слова, и князь Андрей забеспокоился: уж не умерла ли, не лишилась ли чувств? Да и где она, вообще-то? Голос вроде бы разносился над самой водой… Он поплыл под осклизлой стеною какого-то приземистого здания, вглядываясь в каждый выступ, в каждое зарешеченное окно. Что за черт! Она должна быть где-то здесь. Но он никого не видел, и рассердился, и проворчал:

– Ну, дура баба! Хочешь как лучше, а она… Ну где она подевалась?

– Я здесь, – послышался вдруг совсем рядом дрожащий голос, и почти напротив своего лица, ну, может быть, чуть выше, князь Андрей увидел прильнувшее к тяжелой решетке бледное пятно лица. Вгляделся… и едва не стал из спасателя спасаемым, ибо при этом зрелище руки его опустились, и он канул бы ко дну, когда б две тонкие, но сильные руки не просунулись проворно сквозь решетку, не успели схватить его за плечи, удержать на поверхности, притянуть ближе… Теперь он мог различить каждую черту этого исплаканного лица, вглядеться в огромные, потрясенные глаза, обведенные темными полукружьями, и воскликнуть, все еще не веря:

– Лючия!

– И ты туда же! – был разочарованный ответ, и пальцы, вцепившиеся в плечи князя Андрея, разжались, так что ему пришлось все же окунуться с головой, прежде чем осознал свою ошибку и сообразил, что вместо жены нечаянно нашел свою бывшую невесту.

***

В той стремительности, с какой они прильнули друг к другу сквозь решетку, было что-то отчаянно-детское. Оба и впрямь чувствовали себя заплутавшими в чащобе ребятишками, которые, после долгих слез и безнадежных ауканий, наконец-то обрели товарища по несчастью, и хотя им сразу стало легче, ибо разделенная на двоих ноша гнетет вполовину меньше, все-таки они еще глядели друг на друга с опаскою, словно бы не могли до конца поверить, что и впрямь видят того, кого видят, а не морок, не наваждение. Слишком уж невероятной была эта встреча!

Они беспрестанно целовали друг друга и называли ласковыми именами, но ни разу не сомкнулись их губы, а в нежных словах самый пристрастный наблюдатель не нашел бы и намека на другую любовь, кроме той, которая может соединять брата с сестрой. Если они и не ощутили себя счастливее, ибо слишком сильно кровоточили их сердца, все же они чувствовали, что стали вдвое сильнее, словно бы не трепыхались они оба, цепляясь друг за дружку, в темном, бездонном, чужеземном канале, а утвердились на крохотном пятачке, где вокруг них была вся их далекая страна или, по крайней мере, их родимые места с речками Каширкою и Казаркою, с Извольским и Казариным-Кашириным, с полями, садами, лесами, церквами, с русским синим небом и незакатным родным солнцем. Tеперь они знали, что одолеют все, и когда князь Андрей вцепился в решетки и рванул их, он немало удивился, что они не сломались, будто прутики, потому что ощущал он в себе в этот миг несказанную силу.

– Бесполезно, – вздохнула Александра. – Я трясла, билась, рвалась… Крепкие решетки. Тут же прежде был склад, а значит, сделано все на совесть. Но ты не отчаивайся, тебе надо только выбраться на сушу и войти в здание. Оно заброшенное, никто тебя не остановит. Главное дело, не заблудись, там такой лабиринт… Он меня не на ключ запер, а только засовом заложил. Ключ у них, по счастью, в замке сломался, они, уходя, ругались, вот, мол, незадача, а потом Фессалоне засмеялся: хорошо еще, дескать, что теперь ключ сломался, а не когда Маттео двери отворял, чтобы своего господина на волю выпустить!

Князь Андрей тряхнул головой, пытаясь хоть что-то понять в этой скороговорке, обрушившей на его голову новые имена и сведения. Впрочем, про Фессалоне он уже слышал… но при чем тут Фессалоне?

– Как же он мог уйти, этот чертов Бартоломео? – сказал он. – Я так понял, что вас заперли всех вместе.

Настал черед Александры вытаращивать глаза. Во-первых, оттого, что Андрею знакомо это ненавистное имя. Во-вторых, что он посвящен в ее злоключения. Тут он заговорил вновь, и она поняла, что предел изумлению еще не скоро настанет:

– Скажи хотя бы, удалось тебе завладеть этими растреклятыми бумагами, из-за которых заварилась вся каша?

– Нет, – пролепетала она. – Их здесь и не было никогда, они ведь в палаццо Фессалоне, в тайнике… – И засмеялась: – Ты давно в Венеции? Неделю, две? Когда ты все успел разузнать, от кого?!

– Не две недели, а два часа, – честно признался князь Андрей. – Узнал же обо всем еще раньше, из письма Лючии, а сегодня столкнулся нос к носу – с кем бы ты думала? С ее гонителем, с этим чудовищем, с этим дьяволом в образе человеческом, с этим чернолицым уродом Ло…

Он осекся, заметив, каким опасным огоньком вдруг блеснули глаза Александры. И задумался, впервые задумался над тем, что не только в России, верно, происходили события, лицевая сторона которых надежно скрывала и даже искажала ту, что таилась с изнанки. Да, это он теперь понял. Не понимал только, как мог перепутать сестер. Теперь он ни за что не принял бы одну за другую. Лючия – она такая нежная, мягкая, робкая. А в Александре молниями проблескивает некая тайная сила, отвага полуобнаженного клинка. Трудно поверить, что это она только что плакала и взывала о помощи!

– Позволь, – заикнулся князь Андрей, – но разве не он обошелся с тобою так бесчеловечно? Разве не он тебя запер здесь? Я же довольно долго стоял возле него в том кабаке и слушал его отрывочные восклицания, прежде чем отважился заговорить и предложить помощь! Я помню… да, я помню, как он бормотал: Чезаре оказался прав! Преступница, предательница! Она погибнет вместе с этим негодяем!

– Погоди, – прервала Александра. – Я что-то не пойму. Значит, Чезаре выследил меня, когда я сюда пошла? О черт! Ничего не могло быть хуже! Я-то ведь попалась на удочку и была уверена, что иду за бумагами Байярдо… ну, Анджольери, это все равно. А Маттео завлек меня сюда обманом, и ключ, который я стащила у Чезаре, был вовсе не ключом от тайника Фессалоне! Они закрыли меня здесь, а сами ушли, оба, вместе. Но мне кажется, с ними был еще кто-то, потому что я отчетливо слышала шелест платья, когда шла сюда. И потом Фессалоне с кем-то шептался, я слышала нежный голос, о чем-то его умоляющий. Может быть, она просила обойтись со мною мягче, отпустить? Но он не мог простить мне того, что я дважды предала его в руки Чезаре. Он даже ничего не слушал: схватил меня, втолкнул в эту каморку… Я тут полночи проплакала, прежде чем отыскала ход вниз, к окошку, и начала кричать! Значит, у Фессалоне была какая-то сообщница… – пробормотала Александра задумчиво – вдруг возбужденно вскричала: – О, погоди! Кажется, я начинаю понимать! Ну конечно! Если Чезаре следил за мной, он мог видеть, как я вошла сюда с Маттео, а потом старик появился в сопровождении Фессалоне и какой-то женщины. Было уже темно, он мог не разглядеть в точности и принял ее за меня. И решил, что я по доброй воле выпустила злодея. И он сообщил об этом Лоренцо, они пошли за ними и заперли в тайнике. Фессалоне, Маттео и ту даму. Да, я почти уверена, что все было именно так!

Александра с облегчением рассмеялась, не обращая внимания, как вдруг побледнел князь Андрей.

– Ну, если я права, то Лоренцо недолго будет на меня сердиться. Достаточно появиться перед ним. И ты засвидетельствуешь, что спас меня из этого подвала, а вовсе не из тайника треклятого Бартоломео. К тому же, можно будет пойти туда и убедиться, что его добыча все еще на месте и никуда не ускользнула. И тогда не только Лоренцо поверит, что я ему никогда не лгала, но и Чезаре тоже вынужден будет в это поверить. А самое главное… – Она даже взвизгнула от восторга, пораженная и воодушевленная внезапной догадкой: – Самое-то главное, что ты здесь! И сможешь засвидетельствовать Лоренцо, что я – Александра Казаринова, а никакая не Лючия! Уже надоело, что меня все за нее принимают. И теперь наконец-то все разъяснится! А кстати! Тебе привелось встретиться с Лючией в России? Ты знаешь, где она теперь?

Князь Андрей ответил не сразу, и заболтавшаяся Александра, удивленная этим молчанием, наконец-то взглянула на него внимательнее, увидела, как помертвели его черты, и испугалась… так вдруг чего-то испугалась!

– Кажется, знаю, – глухим, чужим голосом, едва выталкивая из себя слова, проговорил он наконец. – Это ее голос ты слышала. Это она была здесь. Это она, она заперта сейчас вместе с Бартоломео и Маттео в тайнике Фессалоне!

***

– Скажи что-нибудь, Лючия! Не молчи так, как будто этот маленький склеп уже наполнен смрадом наших разлагающихся тел!

Она подняла голову и вгляделась в темноту, пытаясь различить черты Фессалоне.

Она ненавидела этого человека и считала его виновником всех своих бед, но не смогла не восхититься силою его духа. Ведь и впрямь: смерть уже заглядывает им в лица, а он усмехается и говорит так, словно готов помериться проворством своей шпаги с неумолимостью ее косы. Даже Маттео держится достойно: что-то бормочет в углу, наверное, пытаясь в молитве обрести силы. И только ей, Лючии, сил взять неоткуда… неоткуда!

Все кончилось, все рухнуло для нее. Рухнула последняя надежда, которая вела ее из России: отыскать Маттео, а с его помощью – и письма, столь необходимые Анджольери. Потом за них выкупить у Лоренцо сестру, увезти ее из Венеции, доставить в Россию… и вместе с нею, рука об руку, встать перед Андреем, предоставив ему право выбора. Право прощения – или казни, потому что, если он отвернется от нее, как отвернулся в вечер ее злосчастной исповеди, ей незачем будет больше жить.

И в который уже раз Лючия только головой покачала, удивляясь себе: зачем, ну зачем понадобилось ей открыться?! Но она была не в себе. Потрясение, пережитое на бале, а потом на дуэли с Шишмаревым, подкосило ее, а страх за мужа, доверчиво канувшего в расчетливо подстроенную ловушку, просто уничтожил. Она утратила всякую власть над собой, она была почти на грани смерти, так разрывалось сердце. Если бы ее хотя бы предупредили, что с ним все благополучно! Если бы у нее выдалась хотя бы минута прийти в себя, собраться, прикрыться этим пробитым, покореженным, разваливающимся на части, но еще достаточно боеспособным щитом своей лжи!

Но нет. Андрей появился внезапно – и застал противника врасплох. Все патроны были расстреляны, все фитили обгорели, и порох ссыпался с затравок. Хвала Мадонне, у нее хватило все-таки сил не ползать на коленях под дверью их спальни, откуда некогда доносились их слитные, блаженные вздохи, а теперь в мертвом, окаменелом молчании лежал он один и, чудилось, даже не дышал, словно Лючия убила его наповал своими горькими словами.

Нет, признавшись во всем, она даже смогла собрать кое-какие вещи и позаботиться о драгоценностях, чтобы были средства ехать, и не пешком утащилась, а велела заложить отменных лошадей… Так у преступника, выслушавшего смертный приговор, прежде страха и отчаяния появляется минутное облегчение, ибо рассеяна неизвестность, в которой он томился, ожидая решения своей участи, и это дает ему силы дойти до эшафота. Так и Лючия, так и она ринулась по дорогам Европы в последнем усилии жизни, и чем более проходило времени, тем сильнее оживала в ней надежда… для того чтобы окончательно умереть и обратиться в прах здесь, в сыром, наглухо закрытом подвале, где спутниками ее конца станут те же, кто был спутником начала жизни: Бартоломео Фессалоне и Маттео.

Когда-то она любила этих людей. Теперь ненавидела. Когда-то она считала, что они любят ее… теперь ей было смешно даже думать об этом! Как, за какую цену купил дьявол Бартоломео Фессалоне душу своего старого слуги – неведомо, но он купил ее и смог вытравить из нее все человеческое. Лючии до сих пор больно было вспоминать слезы в глазах Маттео, бормотавшего: «Мой господин умер! Он умер, синьорина!» А на деле выходило, что он просто помог Фессалоне инсценировать его смерть, чтобы сбить с толку неумолимого мстителя – Анджольери! Они вдвоем артистически обвели и Лоренцо, и Лючию вокруг пальца. Фессалоне при теперешней встрече, заметив ее возмущение, клялся, что все делалось для ее блага, но теперь Лючия удивлялась, как прежде не замечала выспренности и фальши его «прощального» письма. Несомненно, оно было приготовлено заранее, написано с любовью – но не к приемной дочери, которую Фессалоне обездолил, а к себе. К себе! Тщеславие Фессалоне было тщеславием плохого актера, который алчет признания и узнавания, везде, где может, ловит эти вспышки восторга, нанизывает их на нить своего тщеславия, словно бисеринки, выдавая их даже самому себе за бриллианты. Его письмо-исповедь являлось страшным подтверждением потребности преступников засвидетельствовать свои преступления перед людьми и Господом, а прежде всего – перед своим неутоленным тщеславием.

Итак, Лючия не могла даже сейчас смягчиться, и только гордость удерживала ее от того, чтобы не зарыдать, не налететь на Фессалоне с кулаками, не начать обвинять его во всех несчастиях своей жизни. Но сильнее гордости сковывал ее тело ужас, оледенивший душу, и голос Фессалоне, раздавшийся в этой кромешной тьме, показался ей эхом собственного отчаяния:

– Да, похоже, мы погибли…

Нет, произнеси эти слова Лючия, она кричала бы и рыдала, но устами Фессалоне, чудилось, вещал глас равнодушного Рока, ибо синьор Бартоломео не восклицал, не вопил – просто констатировал факт. Сообщал приговор…

Уже были испробованы все способы отодвинуть злополучную плиту и выбраться. Тщетно. И никакой не было надежды, что заперший их человек смилуется – и придет спасти свои жертвы. Зачем они ему?! Лоренцо или Чезаре, кто бы он ни был, уже добился своего, получил драгоценные бумаги, он и не вспомнит о несчастных… так долго делавших несчастным его. Да и Фессалоне сразу сказал, что спасти их может только чудо.

Время шло – Лючии казалось, вся ночь истекла, и день, и этот год, – а чуда не произошло. Впрочем, нет, год никак не мог пройти: столько им не выдержать. Умрут дня через три от голода и жажды, если прежде просто не задохнутся… Лючия изо всех сил вонзила ногти в ладони, чтобы не закричать – бессмысленно, отчаянно! – ибо сейчас самым страшным было для нее умереть рядом с этими двумя людьми, которых она ненавидела больше всех на свете. Даже Шишмарев казался ей невинным младенцем по сравнению с ними. Он был подлец, но какой-то свой, «родной» подлец. Русский, тоже русский, как она, вот в чем дело. А эти – чужеземцы. Чужие!

Сейчас она готова была бы принять самую мучительную и страшную казнь, только бы на ее охладелый лоб легла рука Андрея. Но смерть ее и без того будет страшна и мучительна, так что поменяться ей с судьбой нечем. Нечем… не на что ей купить последнюю встречу с Андреем и отмщение Лоренцо. И спасение Александры! Она ведь тоже заперта и обречена на гибель, если в ближайшие дни Лоренцо или Чезаре не хватятся ее и не начнут искать. Но им и в голову не придет, где она! Вдобавок, судя по рассказам Маттео и Фессалоне, проклятый Анджольери обращался со своей пленницей отвратительно, мерзко, выставляя ее на публичный позор. Она даже сбежала от него как-то раз, но он настиг ее и жестоко изнасиловал прямо в гондоле, о чем ходили потрясающие слухи среди баркайоли. Cкорее всего Анджольери и его пособник просто-напросто забудут все на радостях и уедут в Рим, не больно-то заботясь даже о судьбе исчезнувшей «Лючии». И что заботиться? Тот, кто запер тайник Фессалоне, слышал ее голос и уверен, что она и есть Лючия, обманом выкравшая ключ и спасшая приемного отца. То есть она, конечно, и впрямь Лючия, но их противник думает, что Лючия – это Александра, а она – она тогда кто?

Ох, Santa Madonna, Porca Madonna, как все запутано, как безнадежно все перепутано! И долго еще после того, когда перестанет биться ее сердце, будет длиться эта роковая путаница, затеянная треклятым Бартоломео Фессалоне в одну темную венецианскую ночь почти девятнадцать лет тому назад.

А он, дьявол, дьявол, содеявший все это, еще находит в себе силы смеяться!

– Однако сейчас, кажется, самое время высказывать свои последние желания, – хохотнул Фессалоне. – Любопытно знать, о чем кто из нас мечтает в этот роковой миг своей жизни? Вот ты, Маттео, чего хотел бы сейчас больше всего на свете?

– Я, синьор, – охотно начал старый плут, – сейчас больше всего на свете хотел бы оказаться в кабачке, что у северных ворот Эрберии, сидеть там за столом, и чтоб вокруг меня стояли фьяски, фьяски, фьяски [56] с бесподобным фалернским или игривым фриульским. Вот мое последнее желание!

«Скоро твоим последним желанием будет глоток самой грязной и тухлой воды», – злорадно подумала Лючия, но это оживление не долго длилось: ведь и ее предсмертное желание будет столь же низменным. И все же она не сомневалась, что до последнего дыхания будет желать того, в чем сейчас призналась вслух, ответив на вопрос Фессалоне:

– Более всего на свете я хочу уничтожить Лоренцо, спасти сестру, а потом вернуться с нею в Россию, чтобы увидеть Андрея. После этого я готова умереть.

Фессалоне тихо свистнул.

– В одном наши желания, бесспорно, совпадают. Анджольери должен умереть. Я не раз пытался добраться до него. Однажды был совсем рядом, мог нанести удар, но смерть должна была выглядеть естественной. Я передал ему отравленное письмо… Не пойму, какая сила спасла его тогда! А больше мне не представилось удобного способа. Теперь же убить его было бы достаточно просто. Та, другая девочка все еще сидит взаперти, и если бы ты появилась в палаццо Анджольери, тебя непременно приняли бы за нее. То есть за себя. Ну, за ту, кого привезли из России! У меня есть некое снадобье… – Фессалоне сунул руку в тайник и извлек округлый флакончик: выпуклые бока отливали тусклым золотистым свечением. – Ты пришла бы в палаццо Анджольери, вылила бы это в серебряный чеканный кувшин, из которого только и пьет Лоренцо по какому-то там обычаю своего рода (гостям наливают из других сосудов; пить из этого – привилегия Байярдо!), и дело было бы через пять минут слажено. Ну а потом… потом пути наши разойдутся. Ты отправишься в страну медведей и снегов вместе со своей крикливой близняшкой, а я уйду на покой, куплю себе виллу где-нибудь на юге, может быть, в Неаполе – там куда теплее, чем здесь! И засяду писать мемуары. Вот о чем я всегда мечтал: не заботиться о деньгах, всего себя посвятить творчеству.

– Ну а деньги-то откуда взялись бы? – зло спросила Лючия. – Или это тоже несбыточная мечта?

– Ну почему такая уж несбыточная? – с обидой в голосе произнес Фессалоне. – За те годы, пока бумаги Байярдо были в моих руках, я сумел заставить старика Гвидо передать на сохранение третьему лицу – некоей банкирской конторе в Неаполе – изрядную, очень изрядную сумму. Пока она лежит себе, на нее начисляются проценты. Но, по моей же указке, в завещании князя Байярдо появился один хитрый пункт. В случае его смерти и смерти Лоренцо эти деньги должны быть переданы человеку, который предъявит письма о Фьоре Байярдо. То есть мне.

– Ну, это тоже сказки! – пренебрежительно фыркнула Лючия. – Писем-то у тебя нет! Они у Лоренцо!

– А синьор Лоренцо Анджольери, то бишь, Байярдо, покуда жив, – поддакнул Маттео.

– И ты, Брут! – усмехнулся Бартоломео Фессалоне. – Оба вы – Фомы неверующие! Обрушились тут на меня, а главное-то позабыли!

– Что же? – спросили хором Лючия и Маттео – и испуганно отмахнулись от Бартоломео, ибо им на миг почудилось, будто изо рта его вырвалась не речь или смех, а какой-то страшный, раздирающий уши скрежет.

Но в следующее мгновение они поняли свою ошибку: скрежетала одна из каменных плит стены, тяжело и неохотно сдвигаясь со своего места, становясь на ребро и отверзая темную глубь, в которой мерцала вода. Легкая рябь бежала по волне, и в ней дробился, дрожал свет полной луны, одевшей Венецию призрачным серебристым покрывалом. Скрежетала эта благословенная плита, а Фессалоне хохотал:

– Вы забыли, что последнее желание приговоренных к смерти должно быть исполнено! Да будет благословен строитель, снабдивший этот подвал тайными выходами в потолке, стене и даже в полу. Ну, сквозь пол мы провалимся как-нибудь в другой раз, а пока пройдем сквозь стену. Надеюсь, ты умеешь плавать, дитя мое?

Лючия зачарованно кивнула, вряд ли слыша, что он говорит. Она была так потрясена, что словно бы в столбняк впала. Мелькнула одна мысль: «Я снова увижу Андрея!» – и растворилась в блаженной пустоте, воцарившейся в ее голове. Она неотрывно глядела на колокольню Святого Марка, вздымавшуюся к черному небу, словно серебряный перст. Чудилось, это указующий перст Рока, и если следовать ему, откроешь путь к счастью!

Что-то холодное оказалось в ее руке. Взглянула – тот самый флакончик, который Фессалоне недавно достал из тайника. В этом флаконе – смерть Лоренцо. Спасение сестры. И, может быть, счастье с Андреем!

Радостно вскрикнув, она покрепче стиснула флакон и бестрепетно ухнула вслед за Фессалоне в черную холодную воду. Следом кинулся Маттео, успев еще привести в действие механизм, возвращающий часть стены на место, так что когда через несколько минут после сего замечательного спасения открылась крышка потолочного люка и человек с факелом свесился вниз, его изумленному взору предстала пустота.

Узники исчезли!

33

Два платья с белым корсажем

Идти Извольскому было трудно, ведь он промок насквозь, отяжелевшая ткань сковывала движения. И все-таки это было лучше, чем то, что он предлагал вначале: Александра идет по набережным, а он плывет по каналам и каналетто. Может быть, ему и впрямь было легче плыть, чем идти, но она боялась хоть на мгновение остаться одна. Его появление было таким чудесным, что Александру просто дрожь начинала пробирать: а вдруг он исчезнет так же внезапно, как появился? Нет уж, пусть лучше идет рядом, шлепая по каменным плитам как большой сердитый тюлень… если можно себе представить тюленя, бредущего по Венеции за полночь об руку с перепуганной золотоволосой красавицей.

На одном из мостов они приостановились и заспорили: князь Андрей настаивал немедленно идти к палаццо Фессалоне, освобождать Лючию, ну а Александра долго взывала к его здравому смыслу: она ведь даже не знала, где это палаццо находится, не то чтобы разобраться там в лабиринте комнат, разыскать тайник – да еще бог весть как он открывается! Нет, надо как можно скорее найти Лоренцо, объясниться с ним, испросить прощения для Лючии и уж потом идти освобождать ее и ее спутников. Князь Андрей пламенно спорил: сколько страхов придется претерпеть Лючии, думая, что она погребена навеки, бесплодно взывая о помощи! Александра резонно предлагала не тратить время на споры, поскольку словами делу не поможешь. Сама-то она ничего не имела против, чтобы ее коварная сестрица потомилась немножко под замком. Лючия ведь без зазрения совести оставила Александру взаперти, и даже если собиралась за ней воротиться, в чем не сомневался великодушный князь Андрей, то уж Александре она об этом доложить не позаботилась…

Пререкаясь, дошли наконец до отеля, куда распорядился доставить свои вещи Извольский. Окна были темны – здесь давно спали. Князь Андрей заколотил в дверь и принялся объясняться с привратником. Александра затаилась в подворотне: ей все-таки удалось убедить его сменить платье, прежде чем идти объясняться с Лоренцо. Решающим доводом был тот, что ночи в мраморных дворцах вдвое прохладнее, а стало быть, промокший князь Андрей будет не только жалко выглядеть, но и рискует заболеть насмерть. Кто тогда замолвит слово за Лючию?

Стоя в темной подворотне и дрожа не столько от холода, сколько от страха перед неизвестностью будущего, она размышляла, как повезло ее загадочной сестре, сумевшей столь прочно приковать к себе этого смелого, благородного, красивого человека. И слова не было молвлено князем Андреем в обвинение – все только в защиту его шалой, грешной жены, которой он безоглядно простил не только темное прошлое («Все это до меня случилось, а стало быть, и вовсе не случалось. Откуда ж ей знать было, что она меня повстречает?!»), но и неясное настоящее. Он не намеревался ни в чем упрекать ее: желал только повенчаться с нею заново, в Венеции, в церкви католической, и уж теперь ждать от нее верности клятвам. Да, повезло Лючии! Александра даже плечами передернула при мысли, какая единообразно-благополучная жизнь сложилась бы у них с князем Андреем, не вмешайся роковой случай. Да они друг дружке давным-давно глаза бы повыцарапали, возненавидели бы друг друга, ибо каждый из них был, оказывается, создан именно для той стези, на которую ступил волею Рока – или Бартоломео Фессалоне, Лоренцо Байярдо, Чезаре Агостино, которые на то или другое время брали на себя роль Провидения. Как выясняется, она должна благодарить их за счастье жизни своей!

Александра тихонько засмеялась – и вздрогнула: выросший как из-под земли князь Андрей сурово спросил:

– Ты в своем уме?

В самом деле: спасенная из заточения, стоит одна-одинешенька в темной подворотне и заливается-хохочет! Александра успокаивающе похлопала его по рукаву, мимоходом отметив плотность и гладкость отличного атласа. Окинула его взглядом. Даже при блеклом лунном свете видно было, как изысканно одет Извольский. Александра довольно кивнула. Ах, как он красив, ее… брат. Вот именно. Все дело в том, что они с Андреем были с издетска предназначены для дружбы, но не для любви. Для любви ей нужен тот, другой: загадочный, непостижимый, пугающий и манящий. Другой, другой… Лоренцо с князем Андреем – как две стороны одной монеты. Да и они с Лючией таковы же!

– Это я так, – неловко отмахнулась Александра. – От страха. Пойдем скорее.

Сначала они шли пешком, потом навстречу попалась одинокая гондола. Александра окликнула баркайоло. Андрей неловко полез в узкий, тесный гробик, сел там, напряженно, угрюмо.

Чем ближе подплывали к палаццо Анджольери, тем меньше уверенности оставалось и у Александры. Tеперь ей казалось, что ничего нельзя придумать хуже, как предстать перед Лоренцо об руку с человеком, только что ранившим его на дуэли – пусть легко, пусть оцарапавшим, но все-таки! Как воспримет Лоренцо весть о том, что все эти месяцы сперва терзал, потом любил, потом презирал и ненавидел женщину, ни в чем перед ним не повинную? Получалось, что он расчетливо терзал безвинную жертву, а каково осознавать такое человеку чести? Ой, кошмар! Александра судорожно вздохнула. Не лучше ли оставить все как есть, появиться перед Лоренцо одной, а потом как-нибудь тихонько вызнать, где заточена Лючия? Да, и все это время Андрей будет терзаться неизвестностью, Лючия – страхом смерти, а Лоренцо – недоверием? Нет уж, объяснений не миновать, и чем скорее, тем лучше. Только как бы к этому подступиться?..

Ну, ладно. Для начала – войти в дом.

Гондола причалила.

Князь Андрей соскочил на сырые мраморные плиты, подал руку Александре, и они несколько мгновений постояли, как испуганные дети, растерянно глядя друг на друга.

Дом был темен, и только три окна с краю фасада светились. Там кабинет Лоренцо. Значит, он не спит…

– Ну, что будем делать? – прошептали враз – и засмеялись, и как-то отлегло у обоих от сердца.

– Ох, я бы раньше всего переоделась, – вдруг сказала Александра, пытаясь уверить себя, что больше всего гнетет ее тяжесть перемазанных грязью юбок и сырой, гнилостный запах подземелья, чудилось, въевшийся в каждую складку.

Вот именно, переодеться, причесаться – предстать перед Лоренцо во всеоружии красоты и невинности!

И она повела князя Андрея не сразу в кабинет, а кружными коридорами – в свою опочивальню.

Слуги, конечно, все спали, да и ни к чему была сегодня чья-то сторонняя помощь, поэтому Александра усадила Извольского в темный угол, чтобы, не дай бог, его не заметил какой-то случайный взор, а сама пошла в гардеробную и стала перед распялками, придирчиво глядя на это множество шелка, атласа, бархата, парчи. Жаль, что безнадежно испорчено серое, серебристое, любимое. Вот странное совпадение! Второй раз Лючия входит в ее жизнь, и второй раз Александра теряет из-за нее любимое серое платье! Почему-то стало зябко от этого совпадения, и она поспешила собрать с себя шелк, в то же время летая взором по платьям. Хорошо бы взять с белым корсажем, шитым серебром, и с зеленой юбкой, оно идет Александре бесподобно, да где оно? Что-то не найти, разве что служанка взяла – пришить оборвавшуюся оборку. Ну да бог с ним, есть точно такого же фасона, только с синею юбкою. Оно еще и лучше.

Вытащив платье, Александра спустила к ногам прежнее. Чудилось, рубашка тоже отдавала затхлостью. Сменила и ее; плечи надушила, волосы. Распустила их, перевив жемчужными нитями, удивленная и раздосадованная тем, что не нашла головной сетки, унизанной бриллиантами. Потом спохватилась, что причесывается слишком долго, а Андрей там сидит один, места себе не находит. Уже пошла к двери, но вдруг заметила какое-то светлое пятно в углу. Подошла. Да это же ее платье. Ну да, лежит мокрой кучкой, и лужа с него натекла преизрядная. Лужа?!

Оглянулась. Другая светлая кучка лежит посреди гардеробной. Вот ее платье! А это… Господи Иисусе, это, насквозь мокрое, – чье?!

Александра завизжала так, что князь Андрей очутился с нею рядом в одно мгновение, словно не через дверь вбежал, а сквозь стену прорвался; схватил за руки, заглянул в помертвелое лицо:

– Что? Что с тобой?!

Александра сначала смотрела остановившимися глазами, потом немножко справилась с собой, но и теперь только и смогла, что повести глазами в угол и пробормотать:

– Tам… там…

Князь Андрей подошел, нагнулся к платью, брезгливо ковырнул носком башмака. И вдруг, подхватив мокрое, бросился на свет, к канделябру, что стоял посреди комнаты, на столе. Свет заиграл на сверкающем розовом шелке, и князь Андрей обратил к Александре точно такой же изумленный взор, как ее:

– Она?.. Она была здесь? Лю…

– Синьорина Лючия? – прервал гнусавый голос. – Вы здесь?

Александра обернулась, чувствуя, как замирает, падает сердце.

Чезаре! Все кончено… Чезаре!

Он поглядел на нее изумленно, потом увидел князя Андрея – и, чудилось, только провел рукой по поясу, а в ладони его уже опасно блеснул стилет.

– Синьор? – с угрожающей учтивостью промолвил Чезаре. – Не рановато ли еще для визитов? А вы, синьорина, как ухитрились очутиться здесь? Я же только что вас в кабинете…

И он осекся, и еще одна пара глаз приковалась к мокрому розовому шелку… и стилет выпал у Чезаре из рук.

Александра содрогнулась от звона. Мелькнула мысль, что теперь пора Извольскому схватиться за оружие, не дать Чезаре прийти в себя. А чем он так изумлен, скажите на милость?

Тут глаза итальянца обратились к Александре, и она поняла, что «изумление» – слишком малое название для того чувства, которое им овладело.

Он был потрясен!

Такое лицо могло быть у человека, заглянувшего в щелку в стене и увидевшего вдруг рай и ад одновременно. Не моргая, глядел Чезаре на Александру, и она недоверчиво следила, как с этого худого, некрасивого лица медленно, словно накрепко прилипшая маска, сползает выражение злобного недоверия.

Сначала высвободился напряженный лоб, и вечно нахмуренные брови изогнулись на нем двумя высоко взлетевшими арками. Потом открылись зашторенные злобным прищуром глаза, и живая влага омыла их.

Все лицо Чезаре дрожало в этом мучительном перерождении, но вот наконец оно коснулось и рта. Губы задрожали, приоткрылись, и голос – совсем другой, не мерзкий, не ехидный! – тихий, еще неуверенный голос произнес:

– Синьорина… простите меня, синьорина!

Стремительным движением Чезаре очутился перед нею на коленях, одновременно подхватив свой стилет и протянув его Александре рукоятью вперед, так что если бы она захотела нанести удар…

– Я ваш раб, синьорина, – промолвил Чезаре, твердо и прямо глядя ей в глаза. – Моя жизнь принадлежит вам, моя смерть в ваших руках, и я приму ее покорно, с радостью, ибо кара будет заслужена. Скажите только… кто вы?

Стилет снова загрохотал по мрамору, а Александра закрыла руками лицо, пряча слезы облегчения, так и хлынувшие из глаз. Ну наконец-то хоть кто-то ей поверил!

***

Сначала все шло хорошо. Настолько хорошо, что Лючия как будто снова сделалась юной дебютанткой, с восторгом глядящей на своего impressario и поступающей по всякому его слову. Они благополучно перебрались через канал, выбрались на сушу, еще опьяненные радостью спасения, и тут спохватились: нельзя появиться в таком виде у Анджольери! Бартоломео Фессалоне и Маттео намеревались тайком сопровождать Лючию в палаццо, однако трудно что-то сделать тайно, когда с тебя течет в три ручья, а каждый шаг сопровождается громким хлюпаньем. И Маттео предложил прежде всего зайти переодеться в маленькую тратторию, у хозяйки которой он держал свой сундучок и где порою ночевал.

– Платья две смены у меня найдется, – пообещал Маттео. – Правда, самого простого. А для синьорины купим какую-нибудь рубаху да юбку, а придем во дворец – она переоденется во что-нибудь подобающее.

Лючии задержка была не по душе: не оставляла мысль о той бедняжке, которая плачет сейчас в зловонной, сырой каморке, не зная, чего ждать от судьбы.

Поскорее покончить с Лоренцо! Эта мысль опьяняла ее. Она ни одной минуты не собиралась тратить на поиски злополучных бумаг, от которых теперь зависело будущее благополучие Фессалоне. Его будущее, его благополучие – пусть он и заботится об этом. Ей бы добраться до заветного ключа со львиной головой! Бартоломео посулил отдать его, лишь только увидит бездыханным своего врага.

Ну, коли так, значит, увидит.

Лючия топнула от нетерпения. Да где они там? Неужели мужчинам нужно столько времени, чтобы сменить штаны, рубаху и камзол?! Ну конечно, еще и башмаки! Лючия сердито вздохнула. Наверное, решили выпить подогретого вина. А может быть, просто не находят подходящей одежды для нее, подумала она, удивляясь, как ослабевает ее доверие к Фессалоне, когда его нет поблизости. Тает, будто снежинка на горячих губах!

…Так было однажды. Снег пошел вдруг в самом конце апреля – влажный, тяжелый, последний. Снежинки вились роями белых пчел, а каждая в отдельности была похожа на маленькую розу. Лючия ловила их губами, а князь Андрей пытался поймать их на ее губах поцелуями, но ему доставались только капли талой воды…

Растаяло, будто снег, и счастье Лючии. Но, бог даст, она попытается его воротить. Только… разве бывает зима среди лета?

Что-то сдавило сердце. Бывают в жизни предчувствия, более сильные, чем рассудок. Одно из таких предчувствий вдруг заставило ее выбраться из спасительной подворотни и, бегом перебежав освещенное луною пространство перед тратторией, заглянуть украдкой внутрь. Тут же отпрянула, не поверив себе, снова заглянула – и убедилась, что глаза ее не обманывают.

Там шла драка, да такая, что все ходило ходуном, дым стоял коромыслом, а первое впечатление было такое, будто собравшиеся все вместе, дружно да ретиво, выбивают небольшую перину, причем явно не соизмеряют силу да усердие с величиною перины, из которой уже летят пух и перья. Только почему-то красного цвета… Приглядевшись, Лючия поняла, что это брызги крови.

Ее замутило, а когда легкая муть перед глазами рассеялась, она увидела, что «выбивальщики» расходятся и опускают засученные рукава.

– Кончено! – возвестил один из них, в одежде матроса, с лицом, еще не остывшим от жара битвы.

– Поделом! – отзывались его подельники, отходя от бесформенной массы, в которой не было ничего человеческого.

– Сбросьте их в канал! – прозвучал мрачный женский голос, и Лючия увидела, как открыт был люк в полу и кровавые останки сметены туда.

Лючия едва успела отвернуться – и ее вырвало прямо под стену траттории.

Ноги дрожали, слабость окутала тело, но в голове прояснилось. Хотела вернуться в подворотню, однако все то же предчувствие удержало на месте и заставило снова заглянуть в приотворенную дверь.

Пол уже был чист и блестел лужею воды. Драчуны сидели за столами и стучали кружками, приветствуя хозяйку, провозглашавшую:

– Сегодня все пьют задаром! Я всех угощаю!

– Большой день в твоей жизни, а, малышка Розина? – спросил матрос.

Малышка Розина, бывшая в два обхвата шире его, счастливо рассмеялась, поворачивая голову, и Лючия едва не рухнула со ступеней, увидев ее лицо. Оно было сплошь черного цвета!

«Вот дура, вымазалась сажею или жженой пробкою, – подумала Лючия. – Да зачем? Карнавал вроде как закончился. Посетителей привлекать? Но она похожа на пугало!»

– А чем они тебе так досадили, эти двое, а, малышка Розина? – спросил кто-то из посетителей, только что трудившийся не покладая рук… как выяснилось, неизвестно почему.

– Pазве ты еще не знаешь? – изумилась Розина. – Да ведь это всем известно! Кто ты такой, что не знаешь этой истории?!

Верно, история и впрямь принадлежала к числу канонических, ибо на незнайку тотчас уставились подозрительные, грозные взоры пьянчуг.

– Да что вы, товарищи? – испугался незнайка, ощутив, как вокруг него накаляется воздух. – Я ведь был в плавании, на землю ступил только сегодня. Привезли хороший груз, а в Триесте взяли на борт еще какого-то русского princippe, богатого, как двадцать королей. Мадонна не даст солгать: я был в плавании!

– Ну, хорошо, – смилостивилась черномазая Розина. – Кулаками ты работал отменно, а потому вот тебе полная кружка: пей и слушай!

– Случилось это месяца три тому назад, – завела она рассказ, и все присутствующие принялись устраиваться поудобнее. – У меня на щеке появилась маленькая такая бородавочка, вернее сказать, прыщичек. Крошечный такой, почти и не разглядишь! А надо сказать, что прежде кожа у меня была белая-белая, нежная-нежная… ну словно лепестки ночной лилии!

– Провались я на этом месте, ежели не так! Точь-в-точь лепестки лилии! – провозгласил один из посетителей, за что был вознагражден приятной гримасою черного лица и новой кружкою.

– Понятно, что на моей лилейной щеке даже маленький прыщик выглядел ужасно. Я решила его излечить и отправилась искать подходящее средство. И вот близ Эрберии я наткнулась на одного из этих двух… – Мощным подбородком Розина указала на крышку люка, под которой были погребены неизвестные жертвы. – Он был облачен в докторскую мантию и просто-таки силком вручил мне чудодейственное средство, с помощью которого превратил одного из черных жеребцов великого марокканского герцога в невольницу с необычайно белой и нежной кожей, которую потом выдали замуж за абиссинского императора. Ну что, открыла я кошелек и за пятьдесят золотых цехинов…

– Пятьдесят золотых цехинов! – разнеслось вокруг почтительным эхом.

– Да, за пятьдесят цехинов купила у него это снадобье. Доктор велел мне в полдень намазать лицо мазью и выставить на солнце. И еще присовокупил: мол, если будет немного щипать, так это ничего. Немного щипать! – вскричала Розина, с трудом переводя дух от ярости. – Да мое нежное личико жгло как огнем, пока я сидела три часа на самой жаре! И вот что со мною сделалось. Я стала совсем черной!

Она горько всхлипнула, но ее рыдание потонуло в хоре возмущенных воплей:

– Нет никого прекраснее тебя, малышка Розина!

– Ты нам и такая нравишься!

– Ты нам такая еще больше нравишься!

– Да мы тебя ни на какую лилию не променяем!

– Правда? – кокетливо улыбнулась черномазая красотка. – Ну, коли так, всем еще по кружечке!

– А все-таки я не пойму, – задумчиво проговорил тот матрос, который не знал, что у Розины прежде было лилейное личико. – Не пойму никак, этих-то мы… ну, этих-то! – Он притопнул по крышке люка: – Их-то мы за что… ну, того?

– Глупец! – уничтожающе изрекла Розина. – Да ведь один из них, что повыше ростом, и был тем самым придорожным шарлатаном, у которого я купила дьявольское зелье! Я его с первого взгляда узнала, даром что он был без парика, без темных наглазников да мокрый весь насквозь!

– А другой? Кто был другой? – не унимался любопытный моряк.

– Другой? Сообщник первого, кто же еще? – пожала плечами Розина.

– Ты его видела прежде?

– Еще бы! – мрачно кивнула Розина. – Жил он тут, да как жил? То придет, то уйдет. То заплатит, то нет. Я всегда знала, что он человек ненадежный, этот Маттео. А сегодня как увидала его вдвоем с тем лекаришкой – чтоб его рыбы поскорее съели! – так и поняла: они одного поля ягода. Вдобавок, оба мокрые насквозь. Ну кто, кроме преступников да злодеев, будет ночью в таком виде шататься? Теперь в оба глядите: ежели кто еще мокрый здесь появится, бейте не спрашивая!

Последние слова достигли слуха Лючии уже слабым отзвуком, ибо она бежала прочь от траттории так, как никогда в жизни еще не бегала.

Зрелище кровавой расправы порою вспыхивало пред взором, и Лючия с трудом унимала тошноту.

Санта Мадонна! Какой ужасный конец!

Фессалоне и Маттео погибли!..

Странно – она не чувствовала особой жалости к людям, с которыми так долго была связана, – только ужас перед тем, как расчетлив и неумолим случай. Все-таки смерть не смирилась с тем, что обреченные ускользнули от нее нынче ночью. Она все время шла по их следу – и настигла. Теперь-то уж точно – импресарио в затруднении…

Может быть, и Лючии суждено нынче умереть? О, если так… если так, пусть прежде умрет Лоренцо, а Александра, безвинная жертва их всех – Бартоломео, Маттео, Лоренцо, ее самой, Лючии, – обретет свободу и… может быть, сумеет утешить Андрея.

Боль от этой мысли была подобна острому ножу.

Лючия споткнулась – и рухнула на колени, пытаясь справиться с рыданием, потрясшим ее тело.

Он ее никогда не простит. Напрасны все упования. Какой мужчина смог бы забыть прошлое своей жены? Он изведет ее ревностью, упреками, подозрениями, недоверием. Не лучше ли и впрямь ей остаться в Венеции – остаться навеки, мертвой?..

И вдруг словно бы теплый свет обвеял ее всю. Где-то вдали сладко вздохнул соловей, и не стылые каменные громады высветил серебряный лунный луч, а мягкие изгибы пригорка, плавно окаймленного березовой рощею. Тихий сельский погост виднелся там, вдали, за цветущими, благоуханными черемухами… Тишина, спокойная, мягкая красота, среди которой живешь, как бы и не замечая ее, и вдруг она ударяет тебя в самое сердце, и ты понимаешь, что навеки пленен ею и жить не можешь без этой свободной синевы, распростертой над чистой зеленью лесов и полей… над Россией!

Лючия вскинула голову. Она стояла на коленях на широкой мраморной террасе, с двух сторон которой на нее непроницаемо смотрели два сфинкса. Понадобилось некоторое время, прежде чем Лючия смогла отвести взор от их пустых каменных глазниц и осознать, что такие сфинксы украшали террасу только одного здания в Венеции: палаццо Анджольери.

Ничего. Она еще жива. Она покончит с Лоренцо, она спасет сестру, увидит Россию! И если для этого надо пройти не только этот темный, спящий дворец, но и все семь кругов ада – что же, Лючия Фессалоне, княгиня Извольская, пройдет и их!

34

Не рой другому яму

И снова все пошло как по маслу! Она даже ни разу не заблудилась. Словно кто-то вел ее кружными коридорчиками по незнакомому дворцу, пока не довел до прелестной спальни, к которой примыкала гардеробная, заполненная несчетным множеством таких туалетов, что Лючия на несколько мгновений дара речи лишилась. И что, все это великолепие принадлежит ее сестре?! Ну, если Лоренцо и впрямь держит ее в клетке, то клетка сия раззолочена весьма щедро.

Вот именно – если и впрямь… Это было первое зернышко сомнения, запавшее в душу. Ей бы подумать хорошенько!.. Но гипнотическое воздействие слов Фессалоне еще продолжалось, и Лючия, одержимая своим страшным замыслом, почти не колеблясь в выборе, вытащила двуцветное платье: корсаж белый, шитый серебром, юбка легкая, свободная, сильно присборенная, по счастью, без тяжелых фижм. И цвет – любимый цвет Лючии, изумрудно-зеленый. И поверх – мелкие золотые цветочки. Ну в точности одуванчики, рассыпанные по зеленой лужайке!

Лючия прикусила губу, заботливо сложила в угол мокрые остатки платья, которое так верно служило ей нынче вечером, разделив все ее приключения, приукрасила волосы алмазной сеткою, – и вышла из комнаты, не переставая ощущать в руке выпуклые бока флакончика, в котором крылось ее освобождение от прошлого.

И снова она без ошибки отыскала просторный кабинет, задрапированный черным бархатом и уставленный роскошной мебелью эбенового дерева. Кабинет был ярко освещен, но все равно: густые тени копились в углах, и Лючии все время казалось, будто за нею наблюдают чьи-то внимательные глаза. Но в комнате никого не было, даже хозяина, а потому никто не мог помешать Лючии вылить содержимое своего флакона в изящнейший из кувшинов, украшенный великолепной чеканкой, изображавшей, насколько успела разглядеть Лючия, суд Париса на горе Иде. И вдруг ей представилось, как они с Александрою будут стоять перед князем Андреем. Кому он отдаст яблоко с надписью – «Прекраснейшей»?

Кажется, что-то в этом роде уже приходило ей в голову там, дома, в России, но тогда она отмахнулась от этой мысли как от величайшей нелепости. А теперь собирается осуществить эту нелепость. Не остановиться ли, пока не поздно?..

Нет, поздно, поздно! Тяжелые, медленные шаги послышались в коридоре, и Лючия едва успела метким броском отправить пустой флакончик в окно (пролетев в щелку меж портьер, он звонко булькнул о спокойную воду канала), прежде чем в кабинет вошел его хозяин.

Он двигался, как старик, едва волоча ноги, но точно молния – не смерть несущая, а жизнь! – пронзила его, когда он увидел Лючию.

Мгновение смотрел на нее недоверчиво, словно глазам не верил (Лючия вся похолодела: неужели Лоренцо заподозрил подмену? Но что она сделала не так? Иначе причесалась? Надела платье, которое Александра терпеть не может?!), а потом усмешка тронула его твердые, великолепно вырезанные губы:

– О, так вы уже здесь, сударыня!

Лючия только кивнула: говорить она не могла.

Она ожидала, что придется тщательно скрывать свою ненависть от Лоренцо, однако была потрясена тем, что не чувствовала к нему никакой ненависти. Он был… так красив. Так печален. Он был такой живой! И не знал, не знал, что в роскошном кувшине затаилась его смерть.

Она слабо перевела дыхание, молитвенно сложила руки: «Господи, научи меня, что делать! Дай знать, что я все делаю правильно!»

– Кому вы молитесь, сударыня? – резко спросил Лоренцо. – И зачем? Ведь вам помогает дьявол! Ведь только он мог вытащить вас из той западни, которую я запер за вами. Вы выбрались из тайника Фессалоне сквозь пол или сквозь стены? Откройте тайну! Ведь когда милосердие погнало меня туда вновь, я не нашел полузадыхающихся несчастных – меня встретила лишь пустота.

Лючия только хлопнула ресницами. Бог ты мой! Что же это сделалось с Лоренцо Анджольери, что он научился произносить слово «милосердие»?! Но тогда почему он зверски обращался с ее сестрой, снова попыталась ожесточить себя Лючия, и ей это удалось… хотя и не сразу.

– А где он, кстати? – огляделся Лоренцо. – Где ваш покровитель, принявший среди людей обличье Бартоломео Фессалоне? И где его мелкий бес на побегушках – этот мерзкий Маттео? Надо полагать, они затаились в одном из этих темных углов, выжидая удобного мгновения, чтобы наброситься на меня и вновь завладеть моими письмами? Ну так напрасно! – провозгласил он, обращаясь к этим самым темным углам. – Письма уже на пути в Рим!

«Недолго тебе этим гордиться», – злорадно подумала Лючия, а вслух произнесла, стараясь говорить как можно более тихо и робко, как, по ее представлениям, должна была говорить эта пугливая девочка – ее сестра:

– Они оба погибли.

– Что-о? – после некоторой заминки пробормотал Лоренцо. – Что это? Новый розыгрыш Фессалоне? Погибли, как он погиб прошлый раз, чтобы, подобно вампиру, снова и снова восставать из могилы и сосать живую кровь?

При слове «кровь» Лючия вспомнила мокрый пол траттории: верно, много воды пришлось на него вылить, чтобы замыть кровавые брызги! Ее тошнило от этих воспоминаний, от этих слов, но она все же нашла силы произнести:

– Они убиты. Какая-то Розина, содержательница траттории, опознала в Бартоломео доктора-шарлатана, который изуродовал ее где-то на Эрберии, и…

– Hа Эрберии? – перебил Лоренцо. – Верно, в тот день, когда вы выдали этого негодяя Чезаре? Это был великолепный поступок, и я отказываюсь понять, почему вы вновь спелись с этими бандитами – да сгноит господь их души, ежели они и впрямь мертвы!

Лючия глядела на него во все глаза. Это что-то новое! Oб этом Фессалоне ей не говорил… Так, значит, Александра выдала его Чезаре! Интересные сведения. Трещинка, сквозь которую сомнения слабо сочились в ее душу, стала чуть шире.

– Выходит, ваши сообщники убиты, а вы решили воротиться сюда? – спросил Лоренцо, пристально вглядываясь в ее лицо. – Зачем? Скажите, зачем? Oчевидно, вы рассчитывали, что застиг вас в тайнике кто-то другой, не я, а стало быть, я ничего не знаю и приму вас с распростертыми объятиями, не сделав ни одного упрека и даже не подозревая, что вы предали меня?

Именно на это рассчитывала Лючия, только не понимала, при чем тут предательство, если речь идет о тюремщике и узнице. Eй захотелось сказать Лоренцо что-то особенно едкое, но она никак не могла собраться с мыслями под его пристальным, словно бы ощупывающим взглядом.

Почему он так смотрит? Что он ищет в ее лице? Чего не находит?

Ох, долго ей так не выдержать. Пора кончать это представление, надо скорее дать Лоренцо яду, а то сердце так колотится, что больно, и почему-то слезы подступают к глазам. Ей страшно, страшно!

– Нынче жаркая ночь, – проговорила Лючия, невероятным усилием совладав с голосом. – Не хотите ли выпить вина?

– Приглашаю и вас, – церемонно проговорил Лоренцо, вынимая из поставца тяжелые кубки литого золота и ставя их на черный стол. Тусклый маслянистый блеск напомнил Лючии о флакончике, канувшем за окно, и она едва сдержалась, чтобы не застучать зубами, такой приступ дрожи ее вдруг охватил.

– Я… нет. Мне не хочется, – пробормотала она, но тут же спохватилась, что надо было взять бокал хотя бы для виду: а что, если теперь Лоренцо заподозрит что-то неладное?!

Но он только пожал плечами:

– Воля ваша! – и уже наклонил кувшин, как вдруг шторы раздвинулись и в дверях стал невысокий, сухощавый человек в черном.

– Синьор, нижайше умоляю простить, до вас есть неотложное дело.

Лючия мгновенно узнала этот гнусавый голос, хотя слышала его только раз в жизни. Дрожь снова прошла по плечам. Чезаре! Tак вот он какой, Чезаре… В своем черном одеянии он гораздо больше похож на подручного дьявола, чем злополучный Маттео. Вот ведь принесла его нелегкая в самый неподходящий момент! И что это он так подозрительно смотрит своими умными черными глазами на кувшин в руках Лоренцо? Что-то вызнал? Да нет, это лишь нечистая совесть говорит в Лючии.

Ну же, Лоренцо! Hаливай же вино! Каково бы ни было неотложное дело, ночь по-прежнему жаркая, душная, по-прежнему нужно освежиться. Нет… о черт, черт, черт! Поставил кувшин. Придется еще ждать, а ждать уже нет сил!

– Какое дело, друг мой?

– К вам гость.

– Гость?! В такую пору?!

«Не принимай его. Не принимай! Какие гости по ночам!» – мысленно заклинала Лючия, но тщетно: гнусный гнусавый Чезаре не унимался:

– У него неотложное дело, синьор, и прибыл он издалека. Потому я и взял на себя смелость побеспокоить вас.

– Да что за дело? – развел руками Лоренцо. – В самом деле важное, ты спросил?

– Речь идет о жизни и смерти, – тихо, но так внушительно ответил Чезаре, что Лоренцо только плечами пожал:

– Ну, проси его, если так!

Чезаре скрылся – и через мгновение вернулся в сопровождении высокого светловолосого молодого человека в изящном синем камзоле и при шпаге. При виде его Лоренцо по итальянскому обычаю сделал пальцами «рожки» против нечистой силы, а потом воскликнул с комическим отчаянием в голосе:

– Снова вы?! Восстали из волн? «Браво, мертвецы!»

А Лючия ничего не сказала. Слепо двинулась вперед, наткнулась на стол, но как бы и не заметила этого – обошла его, и остановило ее не изумление в голосе Лоренцо, воскликнувшего:

– Что с вами, сударыня?! – а взгляд, взгляд синих, любимых глаз, смотревших на нее холодно и равнодушно.

***

Каким-то немыслимым усилием ей все же удалось прорваться сквозь обморочный туман, затянувший все вокруг, и снова начать видеть и слышать.

– Рад видеть вас живым, синьор, – с неприятной усмешкою промолвил Лоренцо. – Однако, признаюсь, второго такого наглеца я еще не видал!

– Это очень легко исправить, ежели ваша милость соблаговолит посмотреться в зеркало, – незнакомо (ах да, она ведь ни разу не слышала, как он говорит по-итальянски!) сказал князь Андрей. – Во всяком случае, моя шпага всегда к вашим услугам.

«Вот новые новости! Они что, знакомы? Виделись прежде? И, не дай бог, уже схватились драться?!»

– Однако вы прилипчивее пиявки, – презрительно искривил свои тонкие губы Лоренцо. – Не постигаю, как вам удалось убедить Чезаре впустить вас ко мне! Ну и зачем вы явились на этот раз?

– Все за тем же, – слегка поклонился князь Андрей. – Хотя правильнее будет выразиться – все за той же. Я пришел за своей женою. – И он указал на Лючию.

Она прижала руки к груди, потому что сердце, ошалевшее от любви, билось так, словно готово было выскочить.

За ней! О боже, о Мадонна, о матушка Пресвятая Богородица! Он пришел за ней, он не забыл ее, он ее любит. Он ей все простит! Но… но почему так холодны его глаза?

– Синьор, – устало вздохнул Лоренцо, – вы бредите! Я уже говорил вам, что вы сумасшедший, или только хотел сказать? Эта дама – Лючия Фессалоне.

– Да, я знаю, – кивнул Андрей. – И она же – княгиня Извольская.

– О, какие слова! – с издевательским восхищением пробормотал Лоренцо. – Знаменитая куртизанка, распутница, венецианская блудница – княгиня Извольская? Ну и неразборчивы же вы там, в России, как я погляжу! Первую же встречную шлюху под венец тащите? Или чужеземная рвань идет у вас за шелк и бархат?

Князь Андрей побелел так, словно смерть глянула ему в глаза. Но рука его была полна жизни, и пощечина, впечатанная в столь же мертвенно-бледное лицо Лоренцо, получилась весьма полновесной. Щека загорелась огнем, однако реакция у Лоренцо была отменная. В воздухе зазвенела новая оплеуха – и лицо князя Андрея тоже заалело.

Противники замерли и вот-вот набросились бы друг на друга, словно петухи, когда б их не остановил какой-то кхекающий звук.

Все обернулись. Чезаре стоял, склонившись над столом, и у Лючии мелькнула пугающая мысль, что он украдкою хватил отравленного вина – и теперь задыхается. Да нет, Фессалоне, помнится, говорил, что яд действует медленно, первые, самые невинные признаки будут заметны лишь через четверть часа. Да и Чезаре вовсе не задыхается. Он… быть этого не может! Он смеется, что ли?!

Верно, такое подозрение мелькнуло и у Лоренцо.

– Да ты смеешься, негодяй?! – взревел он, и Чезаре стал по стойке «смирно»:

– Кто? Я? Я смеюсь? Господь с вами, синьор! Да разве бы я осмелился?! – Он даже глаза вытаращил, ужасаясь такому святотатственному предположению. – Никогда в жизни, да поразит меня десница небесная, ежели я вру!

Лючия поджала губы. Ну и шут этот Чезаре, право слово! А она-то боялась его как огня!

– Ладно, – отмахнулся Лоренцо. – Умолкни. Трещишь, как… – Он поискал слово, не нашел и только плечами пожал, чувствуя себя явно неловко.

Князь Андрей тоже, очевидно, ощущал себя не в своей тарелке. И голос его был сухим, как сухой лист, когда он произнес:

– Однако же вернемся к нашей беседе, синьор. Вернее, к спору.

– Охотно, синьор, – кивнул Лоренцо. – На чем желаете спорить? На шпагах? На стилетах? На пистолетах? На кулаках?

– На пощечинах! – огрызнулся князь Андрей. – Я согласен с вами драться любым оружием или каждым поочередно, когда вам будет угодно! Но, заметьте, драться, а не задираться попусту. Вы тут много наговорили… всякой ерунды…

«О боже! – смятенно подумала Лючия. – Кто же здесь задирается?!»

– …а я вас слушал. Теперь вы меня послушайте. Hевежливо, в самом деле, набрасываться на гостя, не дав ему слова сказать.

– Я вас не звал! – буркнул Лоренцо. – Как это говорят у вас в России? Незваный гость хуже татарина?

Лючия снова обреченно вздохнула: ну сейчас опять схватятся!

– А по-моему, лучше, – криво усмехнулся князь Андрей, пряча руки за спину, как если бы боялся дать им волю. – Татарин уже снял бы своим ятаганом вашу дурную башку с плеч – и весь вопрос враз решился бы.

– Какой еще вопрос? – полюбопытствовал Лоренцо, тоже с силой сцепляя пальцы за спиною.

Чезаре опять закашлялся.

– Да о моей жене! – вдруг потеряв самообладание, яростно, словно говорил с глухим или придурком, выкрикнул князь Андрей. – Хватит ходить вокруг да около. Я говорю, что эта дама (поскольку руки у него были стиснуты за спиной, он ткнул в сторону Лючии подбородком) – моя жена. Вы говорите… ну я слышал, что вы говорите. Так вот. Вы ошибаетесь, но в ошибке своей злобно упорствуете. Здесь, в Венеции, все это время была другая женщина, ясно вам? Другая! Ее зовут Александра Казаринова. Они с Лючией – близнецы. Лючия – тоже дочь князя Сергея Ивановича и княгини Катерины, но была похищена! Узнав о своем происхождении и опасаясь вас, она уехала в Россию. Ваш слуга Чезаре отправился вослед, но произошла путаница, путаница, понятно вам?!

Лючия почувствовала, как у нее пересохло горло. О боже, она не стоит этого человека, не стоит своей безвинной сестры, она не стоит даже Лоренцо, который тоже утратил власть над собою и кричит во весь голос:

– Вы что, хотите сказать, что имя этой женщины – Александрина? Чушь, чепуха, а вы просто безумец, что упорствуете в своем заблуждении, и я безумец, что слушаю вас.

– Нет, – тихо сказал князь Андрей, лицо которого было лицом совершенно отчаявшегося человека. – Вы безумец как раз потому, что не слышите того, что я вам говорю!

– Отчего же! – сощурился Лоренцо. – Я слышу! Я все слышу и понимаю. Только я ведь читал письмо Фессалоне – в отличие от вас. И я прекрасно понимаю, как было дело. Эта красавица, – новое движение подбородком в сторону Лючии, на сей раз до глубины души пренебрежительное, – побочная дочь вашего знакомого principe, Серджио Казаринофф. Ее воспитал величайший пройдоха на свете, Бартоломео Фессалоне, и вышколил как надо. Когда сложилась опасная ситуация, Лючия улепетнула в Россию, назвавшись дивным именем – Александрина. И там успела быстренько обвести вас вокруг пальца, на который вы ей необдуманно надели венчальное кольцо. И тут ее настиг мой Чезаре. Дама приняла перемену фронта и вела себя со мной тише воды, ниже травы, так что даже я поверил в чудеса и едва не предложил ей руку и сердце. Если вам удалось иметь ее в своей постели, вы знаете, что она обладает даром так разогреть мужчину, что у него волосы дыбом встанут, а не только…

Бац! Новая пощечина, и новая пощечина в ответ, и синее и черное сцепились и покатились по полу, ударяясь о мебель и оглашая воздух проклятиями.

– Синьоры! О Porca Madonna, porca miseria! – взвизгнул Чезаре, падая на них сверху.

Как ни была ошеломлена всем происходящим Лючия, она не могла не изумиться силе и проворству, с которыми Чезаре смог разнять два тела, неистово машущих кулаками.

– Синьоры! Вы же благородные господа! Да неужели вы не способны закончить разговор, ежеминутно не кидаясь друг на друга, словно два пьяных баркайоли?! – возопил он своим гнусавым голосом, который от волнения и возмущения даже сделался менее противным. – Придите в себя! Устыдитесь! Выпейте, ради слез Христовых, этого вина – и охладитесь немного! Пусть ваши тела и души придут в согласие с разумом!

И, причитая таким образом, он наполнил вином из серебряного чеканного кувшина два золотых литых бокала и чуть не силком сунул в руки противников – растрепанным, еще пышущим жаром боя и не отрывающим друг от друга ненавидящих глаз.

Князь Андрей схватил бокал не глядя и осушил залпом. Лоренцо же брякнул свой на стол так, что вино слегка выплеснулось.

– Не хочу сейчас этого. Оно слишком сладкое. Подай фалернского.

Чезаре без звука достал из поставца другой кувшин, тоже очень красивый, но гораздо проще первого, и другой бокал. Налил.

Лоренцо выпил и отер пот со лба:

– И впрямь легче стало! А вам, любезный враг мой?

Князь Андрей кивнул, и вдруг, словно ноги у него подкосились, сел в широкое, разлапистое кресло.

– Ага, замотал я вас! – злорадно усмехнулся Лоренцо. – Но погодите – то ли еще будет. А пока – отдыхайте, отдыхайте, набирайтесь сил! – кивнул он милостиво – и вдруг хлопнул себя по лбу: – Однако хороши же мы оба! Невежи! Да и ты, Чезаре! Даме-то мы не предложили освежиться! Лючия… ах, почему вас в самом деле не зовут Александрина! Kакое вино вам больше по вкусу? Cладкое, как поцелуй, или горькое, как печаль?

Она не могла шевельнуть пересохшими губами, чтобы ответить. Просто подошла к столу, схватила золотой бокал, небрежно отставленный Лоренцо, и торопливо, захлебываясь, выпила до дна свою сладкую, медленную смерть.

35

Всем сестрам по серьгам

И сразу вдруг стало так хорошо, так спокойно! Уже не надо будет ничего мудрить, ничего не надо будет врать! Времени осталось чуть-чуть! Не мучить больше ни себя, ни Андрея – все открыть ему и умереть в его объятиях…

Блаженно закружилась голова, и Лючия, покачнувшись, схватилась за край стола. Лицо Андрея то приближалось, то удалялось, но она усилием остановила легкое головокружение, и улыбка, нежная улыбка, исполненная любви, от которой заходится сердце мужчины, коему она предназначена, расцвела на ее устах.

– Прости меня, – сказала она, и слезы такого острого счастья навернулись вдруг на глаза, что Лючия принуждена была на мгновение замолчать. – Я все это сделала из-за любви к тебе. Я так тебя люблю!

Она тихонько всхлипнула, князь Андрей протянул руки, и каким-то образом все, что находилось между ними: Лоренцо, Чезаре и огромный стол с кувшинами и бокалами – исчезло с пути, словно рассеялось в воздухе, и Лючия оказалась в его объятиях.

Краем глаза она видела, как яростно рванулся к ним Лоренцо, но Чезаре преградил ему дорогу, и тот, сломавшись, рухнул в кресло, стиснул руками голову, отвернулся…

В том состоянии блаженства, в каком находилась Лючия, ей хотелось видеть счастливыми всех, и она решила все-таки сказать Лоренцо, где находится Александра. Ведь ее надо спасти. И она возьмет с него роковую, предсмертную клятву, что он будет добр к ее сестре, не то Лючия станет являться к нему из могилы и замучит до смерти! Но это потом. Сперва нужно все сказать Андрею.

Она на миг испугалась того количества слов, которое придется произнести, но тут князь Андрей склонился к ее губам, и она поняла, что объяснять ничего не понадобится: он и так все понял.

Этот поцелуй мог длиться вечность… но вечности у них не было, и Лючия, почувствовав, что у нее подкашиваются ноги, с трудом оторвалась от его губ.

– Я люблю тебя, – пробормотал он, как во сне. – Я едва не умер, когда ты покинула меня!

– Я тоже, – шепнула Лючия. – Я так боялась, что ты не простишь… я молилась о смерти взамен лишь одного твоего поцелуя – такого, как сейчас!

Князь Андрей вновь прижал ее к себе, и вновь Лючия уплыла в медовое, сладостное, благоуханное озеро счастья и подумала, что хорошо бы им умереть прямо вот сейчас, в это мгновение, ничего не говоря, ничего не объясняя, ни о чем не беспокоясь, кроме любимых губ. Но пришлось разомкнуть губы, и перевести дух, и сказать, с отчаянием глядя в его доверчивые, счастливые глаза:

– Ну вот… так и вышло. Я получила, что хотела. Теперь надобно заплатить. Это наказание… как там говорят в России? Hе рой другому яму – сам в нее попадешь. Вот я и попала. Я хотела спастись сама, спасти Александру, но бог не попустил, чтобы я купила свое счастье ценой чужой жизни.

– О чем ты? – все так же блаженно улыбаясь, спросил князь Андрей, и Лючия поняла, что он вряд ли слышал хоть одно ее слово.

И вдруг, только сейчас, она поняла весь ужас свершившегося. Не только она умрет сейчас – он умрет тоже. Но если Лючия сама сделала свой выбор, то князь Андрей не ведает, что ему предстоит. Он любит ее, да… но готов ли он заплатить за любовь такую непомерную цену? О, да разве это можно будет перенести: увидеть, как в его глазах любовь сменится ненавистью к своей убийце! Может быть, лучше ни в чем не сознаваться? Свалить все на Лоренцо, который якобы дал им отравленного вина? Или лучше на Чезаре, который стоит поблизости, поглядывая на Лючию… с улыбкой, ей-богу, с улыбкой такой ласковой, словно он смотрит на расшалившееся дитя!

Нет. Она никому больше не причинит горя, кроме себя! Но все-таки не хватило духу смотреть в глаза Андрея, поэтому Лючия зажмурилась покрепче и скороговоркой, чтобы не запнуться, не передумать, не остановиться, затараторила:

– Фессалоне перед смертью дал мне яд. Я вылила яд в кувшин, из которого, как он сказал, всегда пьет Лоренцо. Но он налил из этого кувшина тебе. Вино, которое ты выпил, отравлено!

Она замолчала, все еще не решаясь открыть глаза, напряглась, чтобы устоять на ногах, когда он оттолкнет ее. Что скажет он, что скажет сейчас?..

– Которое выпил я? – сказал князь Андрей. – И которое выпила ты?

Она кивнула.

– Зачем же? – спросил он тихо. – Зачем ты это сделала?

– Да разве ты не понимаешь? – воскликнула Лючия, открывая глаза, но ничего не видя сквозь пелену неудержимых слез. – Да затем, что я жить без тебя не могу, вот зачем! Как бы я жила, зная, что погубила все счастье, весь смысл… – У нее перехватило дыхание. – О господи… Кажется… я уже умираю?

– Пока нет, – проговорил Чезаре, с необычайным вниманием разглядывая узкую полосу своего белого манжета. – Никто не умрет, во всяком случае, сейчас. Я успел подменить кувшин, пока синьоры дрались, а синьорина смотрела на них так, что не заметила бы даже обрушившегося потолка, а не только моих ловких движений.

Лючия поглядела на него с ужасом, почему-то более всего пораженная тем, что они с князем Андрем все это время говорили по-итальянски. Значит, Лоренцо и Чезаре все слышали, все понимали!

Потом до нее начал доходить смысл слов Чезаре, и она, не веря глазам, кинулась к кувшину, оглядела его, понюхала вино… Чезаре, усмехнувшись ее недоверию, сказал:

– С позволения досточтимых синьоров! – и, налив в очередной бокал темно-золотистой густой жидкости, с наслаждением выпил. – Божественно! – пробормотал он.

Лючия глядела на него с ужасом. Или… или правда, что в этом кувшине безвредное вино?..

– А где другой кувшин? – спросила она подозрительно, и Чезаре, приоткрыв дверцу поставца, показал другой кувшин, от которого, казалось, исходило зловоние.

– Надо поскорее избавиться от этого, – морщась, сказал Чезаре. – Залить воском и закопать, да поглубже! В воду вылить нельзя: у Фессалоне хватило бы яду переморить половину Венеции!

Он говорил о Фессалоне, как о ядовитой змее, и Лючию ожег ужасный стыд за то, что она готова была сделать по указке этого низкого, бесчеловечного существа. Она сама едва не обратилась в такую же губительную змею, и только чудо, истинное чудо спасло ее!

– Каким же образом?.. – Лючия осеклась.

– Просто меры предосторожности. Когда я увидел вас здесь, сначала ничего не заподозрил. Но потом, встретив в гардеробной… – Он замялся и закончил бессвязно: – Потом решил на всякий случай остеречься.

Лючия непонимающе нахмурилась, но тут Лоренцо, доселе сидевший в кресле как воплощение отчаяния, вскочил и ринулся к Чезаре:

– Кого? – шепнул он, и шепот его звучал громче страстного крика. – Кого ты встретил в гардеробной?

Чезаре не ответил, а почему-то прежде поглядел вопросительно на князя Андрея, словно спрашивая разрешения в чем-то.

Тот задумчиво всматривался в лицо Лоренцо. И, наверное, нашел там, что искал, потому что кивнул Чезаре:

– Хорошо! Пора!

Чезаре подошел к двери, отодвинул портьеру и склонился в поклоне:

– Ваш выход, госпожа!

Зашумели шелка, и в кабинет быстро вошла высокая золотоволосая девушка в платье с белым корсажем и синей юбкою, на которой мерцали серебряные цветочки, словно звезды на небе. Она вышла на середину комнаты, остановилась, опустив руки, и потупилась, словно ожидая решения своей судьбы.

Лоренцо ринулся вперед, и все, что находилось между ними: русский драчун и отравительница Лючия, и спаситель Чезаре, и стол, на котором стояли кувшины и бокалы, – исчезло, растворилось где-то в пространстве, и он смог близко-близко заглянуть в изумительные, ясные, серо-зеленые глаза.

И голова у него закружилась, ибо только теперь он понял, что за чудо: смотреть в эти любимые глаза без недоверия и страха.

– Прости меня, – шепнул он покаянно. – Я просто обезумел от любви. Я не мог потерять тебя… я бы просто умер. Я так боялся, и от этого страха натворил столько бед!

– Tы же не знал, – сказала она, чуть улыбаясь, но тут же глаза ее затянуло слезами, и Лоренцо в ужасе схватил ее, прижал к себе:

– Что? Что случилось?

– Ты меня так долго не обнимал! – шепнула она, утыкаясь в его грудь, и камзол его вмиг промок от слез. – И я так боялась, что тебе не понравится мое имя!

Он хотел сказать, что это лучшее, прекраснейшее из имен, да и не в имени дело, он любил бы ее и безымянную, но губы его отказались повиноваться. Они хотели, они могли делать только одно: целовать. В самом деле, уже пришел их черед целоваться!

***

Потом, многое время спустя, когда уже была задана тысяча вопросов и получена тысяча ответов, и разъяснены тысячи недоразумений, испрошено и получено прощение за все, за все, – потом, когда за окном уже светало, обе пары сидели напротив за столом и в странном, блаженном оцепенении разглядывали друг друга.

Было выпито немало вина и произнесено немало тостов. Тоста удостоился и спаситель Чезаре. После этого он ушел, бросив непонятный, страдающий взгляд на Александру и унося хоронить зловещую отраву Фессалоне. А Лючия вдруг задрожала так, что князь Андрей снова обнял ее.

– Ничего, – сказал он ласково. – Все позади! Теперь впереди только счастье!

– Но ведь… Нет, вы только подумайте! – в истинном ужасе воскликнула Лючия. – Вы только представьте себе, что было бы с нами, если бы не преступник Фессалоне! Да ведь мы не проклинать его должны, а благословлять. Ведь только благодаря ему все мы обрели счастье. Ну что было бы, если бы он не похитил меня тогда, много лет назад? Я жила бы в России. Я влюбилась бы в Андрея, а он, предположим, в Александру…

– Нет! – пылко перебил ее Извольский. – Eсли бы я узнал тебя сразу, то не смог бы полюбить другую! Я бы никого не заметил, кроме тебя!

Он тут же спохватился и виновато взглянул на Александру, но та, чудилось, даже не слышала его, а глядела на Лоренцо как зачарованная.

– Боже! – прошептала она. – Моя сестра права. Я только сейчас поняла, что, если бы не это старое преступление, я никогда не встретила бы тебя. И никогда не смогла бы полюбить!

Лоренцо поцеловал ей руку:

– И я никогда не смог бы полюбить другую. Я всю жизнь продолжал бы искать ту единственную, которая мне нужна, и верю: боги не оставили бы меня без награды. Я все равно нашел бы тебя!

В глазах ее было все, о чем он мог мечтать, и он погрузился в эти глаза.

Лючия, слышавшая их разговор, неприметно надула губы. Это просто поразительно! Чем могла ее милая, но довольно бесцветная сестричка так приворожить этого рокового красавца? Да он прах под ее ногами готов целовать! А она смотрит на него так, словно готова простить все его прегрешения, прошлые и будущие, и даже еще пуще любит его за все безумства! Hу что же, поскольку Лоренцо со своей кроткой женушкой порою намерен наезжать в Россию, будет любопытно подставлять Сашеньке свое сестринское плечо, в которое она могла бы поплакаться!

Александра в это время покосилась на князя Андрея. Бедняга, он просто вне себя от любви. Эта прелестная змейка, ее сестрица, чуть не укусила его до смерти, а он смотрит на нее так, словно нет ничего на свете, чего он ни простил бы ей. Ох, кажется, устроит ему Лючия веселую жизнь! А поскольку чета Байярдо (Александра мысленно примерила на себя это имя, как новое роскошное платье: principessa Александрина Байярдо!) будет жить то в римском родовом имении, то наезжать в Казарино-Каширино, у нее не раз будет возможность понаблюдать, как Лючия водит своего супруга на шелковом поводу!

Пока сестрицы неприметно пророчили одна другой судьбу, князь Андрей и Лоренцо оглядывали их. Лючия напоминала тонко ограненный, всегда сверкающий бриллиант. Александра – драгоценную жемчужину, которая вся исполнена мягким, очаровательным свечением.

«Как она прекрасна!» – подумал каждый, и каждый решил, что повезло именно ему, а не другому.

Князь Андрей и Лоренцо переглянулись поверх золотистых кудрей своих возлюбленных.

Обоим было жаль расставаться, хотя еще ныли синяки и кровоточили царапины. Они-то ощущали, что, схватившись еще раз или два, могли бы стать истинными друзьями, но… но известно, что дружба двух красавиц редко бывает продолжительна!

Апрель – июнь 1997 г.

Нижний Новгород

Примечания

1

Здесь – поклонники (ит .).

2

Весьма емкое понятие в Венеции XVIII в.: друг дома, поклонник, рыцарь дамы, сопровождающий ее вместо мужа; иногда любовник.

3

Angelo – ангел (ит .).

4

Большой канал (ит .).

5

Прекрасная дама (ит .).

6

Итальянское выражение проклятия.

7

Знаменитый венецианский богач, авантюрист, друг и покровитель Тициана.

8

Князь (ит .).

9

Сказочный птицелев.

10

Черт возьми (ит .).

11

Беда близко (лат .).

12

Смелым помогает судьба (лат .).

13

Маска – непременная принадлежность туалета для улицы в Венеции XVIII века.

14

Остров близ Венеции.

15

Прощай, прекрасная Венеция! (ит .).

16

Разбойники (ит .).

17

Апельсинах.

18

Священная Москва, матушка Москва (фр .).

19

Какого черта (ит .).

20

Мелкие услуги (старин .).

21

Леди Рондо – жена английского посланника в России в 20–30-е годы XVIII в., оставившая любопытные «Записки».

22

Ради бога! (ит .).

23

Т.е. сказочно богатым.

24

Список древнейших дворянских родов России, предшественник «Бархатной книги».

25

Слава богу (ит .).

26

Аква Тофана и перуджийская водичка – названия двух знаменитых итальянских ядов.

27

Привет! (ит .).

28

Воровкой, авантюристкой… чертовой куклой (ит .).

29

Шлюха! (ит .).

30

За преступления (лат .).

31

Пройдохе (ит .).

32

Мерзавец! Грязная скотина! (ит .).

33

Член (ит .).

34

Бедняжка! Бедненькая! С одной ногой! (ит .).

35

Моя красавица (ит .).

36

Воплощение мужской красоты в античной мифологии, возлюбленный Афродиты.

37

Ваш побочный ребенок? (фр .).

38

Любовной стезе (ит .).

39

Название танца (франц .)

40

Одно из победоносных сражений русских во время Северной войны 1700–1721 гг.

41

Пошел к черту (ит .).

42

Воровка! Грабительница! Разбойница! (ит .).

43

Выходите (ит .) – в смысле, выходите кланяться.

44

Мертвецы! Мертвецы! Выходите! (ит .)

45

Браво, мертвецы! (ит .).

46

Башня часов (ит .).

47

Якобы средство от всех болезней, составленное итальянским шарлатаном Ферролето из Орвието и весьма популярное в XVII в. в Италии и Франции.

48

Денег добродетели (лат .).

49

Посланец богов в античной римской мифологии.

50

Тупица (ит .).

51

Охотничьей собаки.

52

Боже, святая Мадонна! Спаси его! Верни его, а меня покарай! (ит .).

53

Поляком (ит .).

54

Ради бога! Помогите! (ит .).

55

Тихо, спокойно, синьорина. Я здесь (ит .).

56

Винные бутыли, оплетенные тонкой соломкой.

Content

Елена Арсеньева
Венецианская блудница

Часть I ЛЮЧИЯ

1 Напасти жизни

2 ПОСЛУШНАЯ ДОЧЬ

3 Встреча в храме

4 Переправа

5 Коварство

6 Привет из Венеции

Часть II АЛЕКСАНДРА

7 Пробуждение к кошмару

8 Путешествие

9 Змеиное ущелье

10 Знакомая незнакомка

Часть III ЛЮЧИЯ

11 Итальянская девственница

12 Зимние забавы

13 Борода старосты Митрофана

14 Еще одна переправа

15 О пользе внезапных возвращений

16 Аллеманд Людовика XIV

Часть IV АЛЕКСАНДРА

17 В театре

18 «Браво, мертвецы!»

19 Хмель и похмелье

20 Письмо в камине

21 История синьора Байярдо

22 Свобода силком

23 Невольницы и жеребцы абиссинской императрицы

24 Гондольер, который не выдал тайны

Часть V ЛЮЧИЯ

25 Медовое лето

26 Голосистые лягушки

27 Розовые жемчуга

28 Подозрения и обвинения

29 Клыки вепря

Часть VI СЕСТРЫ

30 Ключ со львиной головой

31 Дуэль в портовом кабаке

32 Узники и узницы

33 Два платья с белым корсажем

34 Не рой другому яму

35 Всем сестрам по серьгам

Примечания