Наталья Борохова

Адвокат–невидимка

Глава 1

В зале судебных заседаний № 323, без преувеличения, могло разместиться небольшое футбольное поле. Но в день, когда началось рассмотрение уголовного дела против господина Кренина, там яблоку негде было упасть. Публика, пропущенная через рамку металлоискателя, несколько присмиревшая под сводами Дворца правосудия, ожидала сенсаций. Взгляды зрителей были прикованы к скамье подсудимых, на которой, за пуленепробиваемым стеклом, восседал главный фигурант уголовного дела.

Господина Кренина, даже в столь плачевной ситуации, сложно было назвать подсудимым. Высокий холеный мужчина, в дорогом костюме, явно сшитом на заказ, казалось, только что вышел из своего кабинета в городской администрации для того, чтобы запросто пообщаться с народом. Его лицо, чисто выбритое и увлаженное дорогим кремом, выражало скуку и пресыщенность. Он чуть выпячивал нижнюю губу, так что со стороны это казалось проявлением брезгливости ко всему, что происходило вокруг, и ко всем собравшимся одновременно. Кренин изучал потолок, в то время как публика изучала его. Ему было наплевать на чувства сидящих в зале, и народ это чувствовал, не особо скрывая при этом свое злорадство.

Другой заметной фигурой в зале был, вне всяких сомнений, государственный обвинитель Немиров. Всем, кто был хоть немного знаком с расстановкой сил в юридическом мире большого города, было известно, что само участие в процессе этого прокурора означает особую значимость уголовного дела. Немиров знал закон, как свои пять пальцев, имел бульдожью хватку и каждого подсудимого воспринимал как личного врага. Но сегодня бравый обвинитель чувствовал себя не в своей тарелке, и виной тому было даже не то обстоятельство, что дело рассматривалось судом присяжных. Он без особого интереса листал свои записи и изредка поглядывал в сторону входа. Со стороны казалось, что он кого-то поджидает. Но, когда дверь распахнулась, пропуская в зал высокого представительного мужчину, прокурор тяжко вздохнул – зря он надеялся на счастливую случайность, Лещинский все-таки пришел.

При появлении известного адвоката публика едва ли не встала со своих мест в знак приветствия. Лещинский слегка поклонился, словно был не в зале заседаний, а на сцене. По рядам пробежал оживленный шепоток, кто-то даже захлопал в ладоши. У Немирова свело судорогой челюсти. Он едва нашел в себе силы кисло улыбнуться в ответ на адресованное ему приветствие.

Публику можно было понять. Лещинского называли королем среди защитников. Он не проиграл пока ни одного громкого дела, и его участие в процессе гарантировало успех. Правда, злые языки величали его Королем грязи, поскольку на пути к своей цели он не брезговал ничем. Справедливости ради следовало бы заметить, что истина, как всегда, находилась где-то посередине. Успешных и одаренных, как правило, не особо жалуют. Тем более что сам Владимир Лещинский был отличной мишенью для завистников. Импозантный мужчина, в самую пору зрелости, с легкой сединой на висках, неизменно вызывал у женщин чувство немого обожания. Представители сильного пола, абстрагируясь от кинематографической внешности известного защитника, уважали его за острый ум и оборотистость. В общем, о нем говорили много разного. Но если речь заходила о защите по какому-нибудь безнадежному делу, становилось ясно: лучшего адвоката, чем Лещинский, все равно не найти!

– Государственный обвинитель, вам предоставляется вступительное слово, – произнес судья, объявляя тем самым начало судебного следствия.

Немиров встал, по привычке проверяя, все ли пуговицы на его мундире застегнуты, и, обращаясь к присяжным, произнес краткую вступительную речь:

– Уважаемые присяжные заседатели! Вам предстоит решить вопрос о виновности человека, находящегося сейчас на скамье подсудимых. Вы, вне всяких сомнений, видели его ранее на экранах телевизоров и знаете, что он занимал высокий пост в администрации города. Он заведовал комитетом по имуществу и, образно говоря, был хозяином в нашем с вами общем доме. Тем чудовищнее кажется преступление, в котором он обвиняется. Кренин изнасиловал и убил молодую женщину, бывшую на протяжении последнего года его личным секретарем. Причем сделал он это цинично и нагло в ее собственном доме, в ее собственной постели.

Обвинение представит вам неопровержимые доказательства его виновности. Выслушав наших свидетелей, изучив вещественные доказательства, вы придете к единственно верному решению: признать подсудимого виновным и назначить ему наказание без учета смягчающих обстоятельств. Ведь оправдания господину Кренину нет!

Немиров поставил в конце жирный восклицательный знак, надеясь, что присяжные разделят его праведное возмущение. Обвинитель знал, что выбрал верную тактику, напирая на то, что подсудимый занимал в недалеком прошлом ответственный пост и, казалось бы, относился к касте неприкасаемых. Но и его настиг карающий перст Закона, и сегодня судьба именитого чиновника решалась теми, кого он совсем недавно видел только из салона своего роскошного «БМВ». Присяжные заседатели, обыкновенные горожане, доведенные до ручки дурным содержанием собственных подъездов и дворов, обилием на улицах бомжей и дворовых собак, не могли испытывать к такому человеку симпатии. Каждый из них был только рад редкой возможности свести счеты с обнаглевшим чиновником, тем более оказавшимся насильником и убийцей. Это обвинение было как нельзя кстати. Где вы видели, чтобы за мусорные кучи во дворах давали пожизненное заключение? А теперь появилась хорошая возможность, в полном соответствии с законом, засадить преступника за решетку и навсегда потерять от нее ключи.

Немиров был уверен, что присяжные думают именно так, и у него были бы блестящие шансы на победу, если б не присутствие в зале его процессуального противника. От Лещинского можно было ожидать всего чего угодно…

– Ваше слово, адвокат Лещинский! – произнес судья, и взгляды присяжных, как по команде, переместились в сторону защитника.

– Господа присяжные! – обратился он к ним на старомодный манер, однако затем, по всей видимости, не удовлетворившись огромной дистанцией между ним и местом для вновь избранных судей, подошел ближе к скамье и, опершись на деревянные перила, продолжил: – Государственный обвинитель был неправ. Господин Кренин ни в чем не виноват, и вы сможете убедиться в этом очень скоро. Взгляните на него. Разве он похож на особо опасного преступника? – Лещинский усмехнулся. – Не более, чем мы с вами. Благодарю за внимание!

Он вернулся на место…

Присяжные переглянулись. Они чувствовали себя обманутыми: ожидали от защитника театрализованного действа, а получили вместо этого выход с поклоном. На их лицах явно читалось разочарование.

«Боже мой! – думал Немиров. – Да эта самая беспомощная речь, которую я когда-либо слышал. Похоже, Лещинский выдохся. Странно, почему я его так боялся?»

Судья тоже не скрывал своего замешательства. Пожав плечами, что должно было означать недоумение, он обратился к сторонам:

– Ну, что же! Тогда перейдем к изучению доказательств. Государственный обвинитель готов к их представлению?

Немиров встал и, скопировав фирменный поклон своего противника, ответил:

– Разумеется, ваша честь! Я вызываю в зал заседаний потерпевшего Лежнева…

Лежнев был молод и плечист. Поигрывая накачанными мускулами, заметными даже под тонким шерстяным джемпером, он не производил впечатления человека, легко прощающего обиду.

– Да. Погибшая приходилась мне сестрой. Я очень любил Лару, – говорил он, отвечая на вопрос прокурора.

– Известно ли вам, в каких отношениях была ваша сестра с подсудимым Крениным?

Мужчина вздохнул, словно ответ требовал от него физических усилий.

– Они были любовниками. – Попробовав на вкус фразу, Лежнев остался недоволен. – Не подумайте ничего такого. Лара была приличной девушкой. Она просто мечтала о семейном счастье.

– Но подсудимый, как известно, уже был женат?

– Да, но он рассказывал ей, что его семья находится на грани развода. Кренин говорил, что не любит свою жену и собирается развестись.

– Известная уловка, не так ли?

– Может, оно и так. Но не забывайте, Ларе было всего двадцать лет. Она была молода и наивна.

– А у вас есть соображения, по какой причине Кренин убил ее?

Вопрос был задан с нарушением установленных правил ведения допроса, и председательствующий уставился на адвоката, дожидаясь от него возражений. Однако Лещинский улыбался чему-то и рассматривал свои ухоженные руки. По всей видимости, известный защитник не ленился посещать салон красоты. Ногти у него были отполированы до блеска, а кожа рук, не испорченная физическим трудом, казалась белой и чистой, как у пианиста.

Не дождавшись возражений, судья все-таки стукнул молоточком.

– Государственный обвинитель! Вы просите свидетеля сделать выводы, основанные на его умозаключениях. Суд же интересуют только факты.

– Простите, ваша честь. Я снимаю вопрос. Скажите, Лежнев, а вы видели на теле своей сестры какие-нибудь телесные повреждения?

Потерпевший помрачнел.

– Вы имеете в виду еще при жизни?

– Разумеется, так.

– Видел, – выдохнул Лежнев и посмотрел на подсудимого мрачным долгим взглядом. – Однажды на бедрах Лары, на пляже, я заметил хорошо различимые кровоподтеки. Сестра старательно прикрывала их полупрозрачной накидкой. Приглядевшись получше, я увидел похожие следы на шее и руках.

– Вы спросили о происхождении этих следов?

– Конечно. Лара была сильно смущена и долгое время не хотела мне отвечать. Но я был настойчив, и она поведала, что эти кровоподтеки причинил ей Кренин.

– Он избивал ее?

– Да нет. Просто у него была своеобразная манера заниматься любовью. Он обожал насилие. Кренин заставлял Лару сопротивляться. Видите ли, только так он мог получить удовлетворение.

– Вы хотите сказать, подсудимый был садистом?

Судья бросил взгляд на адвоката:

– Защитник, у вас нет возражений по поводу поставленного вопроса? Он носит явно наводящий характер.

Лещинский оставил в покое собственные руки.

– Конечно, ваша честь! Я возражаю.

– Спасибо, что снизошли до нас, – поблагодарил его судья. – У вас будут вопросы к свидетелю?

– Нет, ваша честь, – проговорил защитник, нехотя приподнимаясь с места.

– В зал заседаний приглашается свидетельница Ковалева!

Вошла благообразная женщина, по виду напоминающая школьную учительницу. Сходство довершал длинный серый костюм безо всяких излишеств и скучный пучок на голове, скрепленный шпильками.

– Я долгое время являлась секретарем господина Кренина… – произнесла она.

– Позвольте, а кем же тогда была потерпевшая Лежнева? – спросил прокурор, вполне натурально изобразив недоумение.

– Она была личным секретарем, – произнесла женщина, и присяжным почудился скрип ее зубов.

– Что вы имеете в виду под понятием личный секретарь?

– Разумеется, вам лучше спросить об этом господина Кренина. Но могу сказать, что в мои обязанности входило получение и отправление корреспонденции, планирование рабочего графика господина Кренина, встреча посетителей в его приемные дни, а также деловые звонки, бумажная волокита, ремонт оргтехники, покупка расходных материалов…

– Позвольте, а чем же занимался тогда личный секретарь? – перебил Ковалеву обвинитель.

– Лара готовила ему кофе.

– Что? И это все?

Женщина пожевала губами, скрывая насмешку:

– Ну, она еще сопровождала его на различные мероприятия.

– А в каких отношениях был ваш начальник со своим личным секретарем?

– Разумеется, в самых близких.

– Почему вы так решили?

– Господин Кренин по громкой связи вызывал к себе Лежневу: «Зайдите ко мне, Ларочка. Надо поработать с документами. Зоя Петровна, проследите, чтобы нам не мешали». Последняя реплика была адресована, конечно, мне. После этого задвижка на двери, ведущей в кабинет, закрывалась. Лежнева появлялась в приемной примерно через час, поправляя на себе юбку и избегая встречаться со мной взглядом. Часто она казалась мне расстроенной.

– Я так понимаю, вы осуждали девушку?

Женщина удивилась:

– Отнюдь! Я жалела Ларочку. Видит бог, она была неплохой девушкой, но чрезвычайно стеснительной и робкой. Кроме того, у нее было сложное материальное положение, и лишиться работы для нее было равносильно самоубийству. Она угождала начальнику от безысходности, а не из-за склонности к разврату.

– Благодарю вас…

– У защитника будут вопросы к свидетелю?

Лещинский посмотрел на судью так, словно тот отвлек его от какого-то важного дела.

– У меня нет вопросов, ваша честь!

Судья смерил адвоката недоверчивым взглядом.

– Защитник, вы понимаете, что упускаете возможность допросить важного свидетеля?

– А зачем мне ее допрашивать? Ковалева кажется мне кристально честной женщиной.

У прокурора отвисла челюсть.

«Да, у Лещинского и в самом деле съехала крыша. Он даже не пытается бороться. Ну, что же! Во всяком случае, это мне только на руку…»

Глава 2

Гром грянул в пятницу, после обеда.

– В зал вызывается свидетельница Кренина Василиса Павловна, – произнес государственный обвинитель, и взгляды присутствующих обратились в сторону двери, откуда должна была появиться супруга подсудимого.

Она шла к свидетельской трибуне, как приговоренная к смертной казни направляется на эшафот. Ее обшаривали десятки любопытных глаз, стараясь найти на лице смятение и страх. Ей в спину неслись приглушенные смешки, словно она обвинялась в чем-то постыдном. В глазах присяжных читались жалость и презрение. Грязное белье господина Кренина, вытряхнутое при всем честном народе, запоганило и ее саму, без вины виноватую.

– Вы являетесь супругой подсудимого? – задал первый вопрос государственный обвинитель, и все затаили дыхание.

– Совершенно верно, – раздался ровный, спокойный голос. – Я являюсь обманутой женой господина Кренина.

– Объяснитесь, пожалуйста.

Женщина пожала плечами.

– Я полагаю, все уже знают о том, что у моего мужа была любовница, Лара Лежнева. Я – не исключение. Мне это было известно задолго до того, как муж предстал перед судом.

Сказано это было нейтральным тоном, без малейшего намека на истерику.

Присяжные повнимательнее взглянули на свидетельницу и словно впервые обнаружили, что перед ними находится еще вполне привлекательная женщина, с аристократической посадкой головы и безупречными манерами. Она прекрасно владела и собой, и своими эмоциями. Только в ее серых глазах, казалось, навсегда застыла печаль.

– Вы выражали свое недовольство супругу относительно его связи на стороне? – поинтересовался обвинитель.

Кренина горько усмехнулась.

– Разумеется. Но до моих возражений ему не было никакого дела. Он был увлечен молоденькой, хорошенькой девушкой. Вы знаете, через что мне пришлось пройти? – Свидетельница повернулась лицом к скамье присяжных, отыскивая глазами женщин-единомышленниц. – Все эти возвращения за полночь, запах чужих духов и следы помады на рубашке, неловкие отговорки… Каждый, кто сталкивался с этим, поймет меня. Я пыталась сохранить брак, но безуспешно. Видите ли, я не могу иметь детей, по медицинским показаниям, и, должно быть, мне следовало уступить, отдать его сопернице…

– Мне кажется, подсудимый меньше всего стремился к продолжению рода! – ухмыльнулся прокурор, и судья, без всякой надежды взглянув на дремлющего защитника, стукнул молоточком.

– Государственный обвинитель, не забывайтесь, мы с вами не в театре. Уберите все эти ненужные эффекты. Присяжные сами сделают выводы.

– Простите, ваша честь, – опомнился Немиров. – Продолжайте, Василиса Павловна.

Он взглянул в лица присяжных и понял, что свидетельница покорила их своей прямотой и искренностью. Нужно было быть березовым чурбаном, чтобы не испытывать к ней сочувствия.

– …Однажды я собиралась отдать его костюм в чистку и обнаружила в кармане брюк носовой платок с засохшей… спермой, – говорила она. – А в следующий раз мне попались женские розовые трусики с буквой «Л»…

Все присяжные-женщины взирали на подсудимого так, словно перед ними был их собственный муж, уличенный в измене. Прокурор еле сдержался от того, чтобы не потереть руки, выражая полное удовлетворение.

– Вы знали, где жила соперница?

– О, да! Это несложно было сделать. Секретарь Ковалева дала мне ее адрес, и я, приехав туда однажды вечером, увидела во дворе припаркованный автомобиль мужа.

– Скажите, свидетельница, а у вашего супруга были э-э-э… как бы лучше выразиться? Были ли у него не совсем обычные сексуальные пристрастия? – спросил Немиров, с опаской взглянув в сторону судьи.

Женщина покраснела, испытав неловкость.

– Мне трудно говорить об этом, ведь в последнее время у нас не было близости. Но мой муж всегда был немного напорист… Если вы понимаете, что я имею в виду. Он мог причинить боль намеренно. Кстати говоря, в нашем доме появились кассеты совершенно гнусного содержания, со сценами насилия, группового секса. Мне было не по себе, когда муж, закрывшись в гостиной, просматривал их.

Прокурор радостно закивал головой:

– Обращаю внимание присяжных, что порнографические кассеты со сценами извращенного секса были приобщены к материалам уголовного дела в качестве вещественных доказательств.

Присяжные зашевелились на своих местах, должно быть, обсуждая, покажут ли им запретные фильмы. На лицах многих слушательниц появилось брезгливое выражение. «Извращенец!» – хотелось плюнуть им в адрес подсудимого.

Спокойным оставался лишь адвокат Лещинский. Сидя на своем месте, он что-то рисовал в блокноте. Судя по всему, забавные рожицы, поскольку с его лица не сходила какая-то блаженная улыбка.

Беспокойство начал выражать даже подсудимый. Ерзая на своем месте, он готов был заложить душу дьяволу, лишь бы узнать, о чем размышляет его чертов адвокат в тот момент, когда их дело несется по наклонной плоскости вниз.

– Свидетельница, вы что-нибудь хотите сообщить суду насчет того дня, когда было совершено убийство Лары Лежневой?

Василиса Павловна набрала в грудь больше воздуха. Ей предстояла нелегкая задача, ведь о том самом дне она знала очень много…

– В тот день между нами вспыхнула нешуточная ссора. Я сказала мужу, что больше не намерена терпеть его измены. Он грязно выругался и ушел, хлопнув дверью. «Поехал к Ларе», – подумала я. Осознавая, что больше не могу и дальше жить во лжи, я решила встретиться с любовниками – необходимо было раз и навсегда решить эту проблему. Сев за руль, я проследовала на знакомую мне улицу.

Автомобиль супруга стоял, как и обычно, на своем месте, под раскидистым кленом. Я долгое время сидела в салоне своей машины, обдумывая, как себя повести в квартире любовницы моего мужа. Подняв глаза, я видела наглухо зашторенные окна спальни и понимала, что сейчас они наверняка занимаются любовью. У меня дрожали руки, путались мысли в голове, но я все не решалась идти к ним, как, впрочем, не собиралась и уезжать обратно.

– Сколько времени вы просидели в машине?

– Где-то около часа. Когда я приехала, было около десяти часов вечера. Уже стемнело.

– У вас с собой были часы? – спросил прокурор, предвосхищая возможный вопрос адвоката.

– Да. В автомобиле, на передней панели, прямо перед глазами. Кроме того, работало радио. Транслировали постановку по роману Агаты Кристи. Дайте-ка вспомнить… Актер вскрикнул: «Вот те на, да она мертва!» Я вздрогнула. В это время дверь подъезда отворилась, и на улицу выбежал мой супруг. Казалось, он страшно куда-то торопится: когда сел в машину, по всей видимости, перепутал передачу и задел задним бампером клен. Не выясняя, что произошло, он рванул вперед и на бешеной скорости помчался со двора.

– Вы не вспомните, что показывали часы в тот момент, когда ваш супруг покидал дом Лежневой?

– Одиннадцать с минутами.

– Благодарю, – расщедрился на улыбку обвинитель и, обращаясь к присяжным, произнес: – Обращаю ваше внимание, что время смерти Лежневой Ларисы было установлено экспертом весьма в узких пределах: с девяти до одиннадцати часов вечера. Это значит, что, когда наша свидетельница смотрела на окна спальни из салона своего автомобиля, там происходило убийство!

Прокурор взглянул в сторону судьи, и не напрасно. Тот стукнул молоточком и, глядя почему-то на защитника, тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес:

– Я вас еще раз прошу соблюдать закон! Выводы будут делать присяжные в совещательной комнате.

Немиров смиренно потупил взор:

– Извините, ваша честь! Вырвалось…

– Надеюсь, у защитника будут вопросы к свидетельнице Крениной? – спросил председательствующий.

Лещинский встрепенулся, словно только что вернулся с небес на землю. Судья явно хотел от него что-нибудь услышать.

– Пожалуй, ваша честь! – Он повернулся к свидетельнице, смерил ее с головы до пят долгим взглядом, зачем-то ухмыльнулся: – Вы что-то говорили про Агату Кристи?

– Я? – удивилась женщина. – Ну да, говорила про постановку ее романа на радио.

– А! Так это была постановка? – обрадовался защитник.

– Надеюсь, вы слышали допрос свидетеля? – недобро поинтересовался судья.

– Конечно, ваша честь! Но меня удивило то, что госпожа Кренина, сидя в салоне автомобиля «с дрожащими руками и путающимися мыслями», способна была слышать голоса актеров. Как вы сказали? – Он наморщил лоб: – «Она мертва!» Это что, выдумка?

– Это не выдумка! – обиделась женщина. – Там говорили еще что-то такое: «Она по-прежнему сидела в кресле, спиной к ним. Лишь подойдя ближе, они увидели ее лицо – распухшее, с синими губами и вытаращенными глазами».

– Вы что, цитируете протокол осмотра трупа Лежневой?

– Нет, это всего лишь театральная постановка! – ответил за женщину прокурор. – Мной была взята распечатка вечерних радиопрограмм. Можете убедиться, что с девяти до одиннадцати часов вечера на «Домашней волне» транслировали «Убийство в доме викария» по роману Агаты Кристи.

– И в этом нет никаких сомнений? – огорчился адвокат.

– Абсолютно никаких! – расцвел прокурор. – Эта распечатка находится у меня, и присяжные могут ознакомиться с ее содержанием.

– Тогда мне нечего сказать, – развел руками адвокат.

– Прошу разрешения у суда ознакомить присяжных с выводами генетической экспертизы, – заявил обвинитель, и судья коротко кивнул ему в знак согласия.

Немиров, стоя перед присяжными, раскрыл том уголовного дела.

– Итак, уважаемые заседатели! При осмотре места происшествия на кровати потерпевшей был обнаружен человеческий волос. Короткий, темного цвета. Он был изъят, надлежаще упакован и представлен на исследование. Эксперт, тщательным образом изучив волос, сопоставил его со сравнительными образцами, изъятыми у подсудимого Кренина. К каким же выводам он пришел?

Немиров прошелся пальцем по заключению, отыскивая нужный абзац, затем его лицо озарилось радостной улыбкой. Со стороны казалось, что он впервые видит выводы эксперта и искренне доволен результатами.

– Волос, обнаруженный в постели Ларисы Лежневой, мог принадлежать подсудимому Кренину! – громко оповестил он присяжных. – Степень вероятности, установленная экспертом, равна 99, 999 %. Вы понимаете, что это значит?

Присяжные понимали и кивали головами, поддерживая обвинителя. За плечами Немирова уже вырастали крылья грядущей славы.

«Если и дальше все пойдет так, – рассуждал он, – я разделаю этого сукина сына уже к концу следующей недели». Конечно, он имел в виду Лещинского…

– У защиты будут какие-либо комментарии к проведенной по делу экспертизе? – спросил судья.

Адвокат нехотя закрыл ежедневник.

– Оспаривать заключение эксперта-генетика? – переспросил он. – Помилуйте.

– Совершенно с вами согласен, – расплылся в сладкой улыбке прокурор…

– Ваша честь! Я прошу разрешения ознакомить присяжных с фотографиями места происшествия, – заявил Немиров очередное ходатайство.

Председательствующий невольно поморщился. Он видел эти снимки. Молодая девушка, задушенная в своей постели, с лицом, искаженным смертельной судорогой. Ужасная картина!

– Мнение защитника?

Лещинский оторвался от своих бумаг.

– Как посчитаете нужным, ваша честь! – небрежно бросил он.

– То есть вы ставите разрешение такого важного вопроса на усмотрение суда? – поразился председательствующий.

– Я безгранично верю в вашу мудрость, – ответил Лещинский.

С ним определенно было что-то не так. Обычно защитники горячо протестовали против обнародования в суде присяжных шокирующих фактов, к которым, прежде всего, относили фотографии с места происшествия. Дело в том, что заседатели, увидев залитый кровью пол и обезображенное тело жертвы, легко поддавались своим эмоциям. Что бы потом ни говорил защитник, какими бы цитатами он ни сыпал, они видели перед глазами только страшную картину злодеяния. Все аргументы о возможной невиновности подсудимого пролетали мимо ушей, не цепляясь даже за краешек сознания. Зная эту особенность присяжных, судья не раз удовлетворял ходатайства защитников и запрещал показывать снимки прокурору. Но сегодня адвокат в своей безалаберности явно хватил через край.

Судья посмотрел на Кренина и внезапно принял решение.

– Я разрешаю показать присяжным фотографии…

Государственный обвинитель, взяв в руки пухлый том уголовного дела, подошел к скамье присяжных. Те, вытянув шеи, уставились на злополучные снимки. Некоторые заседатели, с последнего ряда, даже встали со своих мест для того, чтобы лучше разглядеть ужасающие подробности.

– Не беспокойтесь, – увещевал их прокурор. – У каждого будет возможность посмотреть фотографии.

Он победоносно взглянул на Лещинского. Но тому не было дела до всеобщего ажиотажа. Кажется, на этот раз он изучал собственный ежедневник.

Между тем присяжные разволновались не на шутку. Наиболее впечатлительные ахали, поднося руки к лицу. Те, кто покрепче, хранили молчание, но при этом выразительно посматривали на подсудимого.

В общем, когда председательствующий объявил перерыв до понедельника, накал напряжения в зале уже достиг своей высшей точки.

– Зачем перерыв? – услышала секретарь недовольную реплику. – Мы бы осудили его уже сегодня.

Глава 3

В понедельник, когда должен был начаться допрос свидетелей защиты, уже никто не ожидал сенсаций. Наблюдатели сходились во мнении, что подсудимый, конечно же, виновен. Вопрос был в одном, как скоро ему вынесут обвинительный вердикт и какую меру наказания определит судья. Интерес к делу заметно поостыл, и журналисты, имеющие особый нюх на жареные факты, уже разбежались по другим делам.

Когда за несколько минут до начала процесса в зал заседания вошла свидетельница Кренина, ее встретили не смешками и перешептыванием, а сочувственными взглядами и почтительным молчанием. Над ее головой, казалось, светился невидимый нимб мученицы, и зрители жалели ее от всей души. Не так легко быть женой богатого извращенца! Кто-то из женщин уступил ей место в первом ряду, и Василиса Павловна поблагодарила ее слабым подобием улыбки.

Процесс продолжился.

– Госпожа Кренина, прежде чем я начну допрашивать свидетеля, позвольте вам задать небольшой вопрос, – сказал Лещинский.

Кренина поднялась со своего места, невозмутимая и уверенная в себе, как и раньше.

– Сколько книг Агаты Кристи вы прочитали, прежде чем прийти на процесс?

Василиса Павловна недоуменно уставилась на адвоката, а потом уже и на судью:

– Я что, должна отвечать на такие вопросы?

– Протест, ваша честь! – спохватился Немиров. – Ответ не имеет отношения к делу.

Судья посмотрел на защитника:

– Адвокат может объяснить свой вопрос?

Лещинский улыбнулся:

– Конечно, ваша честь! – Он достал из своего портфеля небольшую потрепанную книжку и выразительно прочитал: – «Она по-прежнему сидела в кресле спиной к ним. Лишь обойдя его, они увидели ее лицо – распухшее, с синими губами и вытаращенными глазами. „Вот те на! Да она мертва!“ – воскликнул Блор». Похоже на то, что вы нам говорили, не правда ли, Василиса Павловна?

– Именно так оно и звучало, – подтвердила она.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ну, что же! – пожал он плечами и, перевернув книжку, показал присяжным ее обложку, на которой витиеватыми буквами было написано «Агата Кристи. Десять негритят».

– Ну и что вы хотите этим сказать? – не выдержал прокурор. – Какой в этом смысл? Это же Агата Кристи!

– Верно, – согласился Лещинский. – Свидетельница воспроизвела нам дословно цитату из «Десяти негритят» Агаты Кристи, но в распечатке, которую вы нам представили в процесс, значилось, что транслировалась постановка по роману «Убийство в доме викария».

– Все равно, ничего не понимаю. Куда вы клоните?

– Сейчас все прояснится, уверяю вас. Но для начала я вызову в зал заседаний свидетеля Константина Проскурова…

Константин Проскуров был молод и красив. «Как картинка», – думали про себя женщины, оглядывая его ладную спортивную фигуру и смазливое лицо. Золотистые кудри, голубые глаза, пухлые розовые губы делали его похожим на большого ребенка. Между тем «мальчику» еще несколько лет назад минуло двадцать.

– Константин, кого вы знаете из присутствующих в этом зале?

Проскуров кинул настороженный взгляд в сторону подсудимого.

– Знаю вон того! – ответил он, ткнув пальцем в Кренина. – Видел его в телевизоре, а еще на фотографии в газете.

– А еще, Константин, кого вы знаете? – спрашивал Лещинский. – Будьте благоразумны, ведь вы находитесь под присягой.

– Еще? – розовые губки надулись, как у ребенка.

«Э-э! Да он туп, как пробка», – с облегчением вздохнули мужчины. Им не доставляло удовольствия созерцать мужскую красоту, а осознание того, что прелестный юноша обладает ко всему прочему куриными мозгами, приятно грело душу.

– Я знаком с ней! – Он ткнул пальцем в Василису Павловну.

Лицо женщины приобрело цвет томата.

– И кто же это? – спросил защитник.

– Василиса, – бесхитростно ответил свидетель. – Она, в каком-то роде, моя невеста!

По рядам пробежал шепоток. Судья стукнул молоточком.

– Тишина в зале!

– Подождите, Константин, – остановил Проскурова защитник. – Я правильно вас понял: вы собирались заключить брак с гражданкой Крениной? Когда же?

– Да когда закончится этот процесс! – выложил Проскуров.

– Минуточку, Константин! – недоумевал защитник. – Но Василиса Павловна, между прочим, замужем. А вон тот господин на скамье подсудимых – ее муж.

– Знаю, – ответил свидетель. – Но она разведется с ним, когда его посадят, и выйдет замуж за меня.

– Что, она сама так и сказала?

– Да, она сказала. Еще она говорила, что я намного лучше его… во всех отношениях. Ну, вы понимаете, о чем я говорю?

– Не совсем. Поясните.

– Ну, в смысле секса. – Он облизнул пересохшие губы.

– Ах, вот оно что! – воскликнул защитник. – А ее муж, стало быть, уже никуда не годится?

– Примерно так она и говорила. Полный ноль! Ей приходилось даже покупать кассеты для того, чтобы удовлетворять себя. Представляете?

– А что это за кассеты? – осторожно поинтересовался защитник.

– Ну, специальные кассеты с групповухой. Понимаете?

– Вздор! Это кассеты ее мужа, – возмутился Лещинский.

– Ну, конечно! – захихикал свидетель. – Зачем бы тогда она их прятала в ящике со своим нижним бельем?

– Дурак! – раздался громкий и отчетливый голос с первого ряда.

– Госпожа Кренина, потрудитесь держать эмоции под контролем, – сказал судья. – Недолго вас вывести из зала.

Присяжные уставились на Василису, пытаясь осознать только что услышанные факты. Как эта ангелоподобная женщина умудрилась вляпаться в самую грязь? Сидевшие рядом с ней мужчина и женщина отодвинулись в сторону, словно боясь испачкаться.

На лицо Константина набежала тучка. Он затравленно посмотрел на свою госпожу, ожидая очередной нахлобучки.

– Но, Василиса, – капризно протянул он, – ты же сама говорила, что нам некого стесняться?

Лещинский охотно согласился:

– Абсолютно некого! Здесь все свои. Но ответьте, что скажете вы про мужа вашей любовницы?

– Что сказать? Обыкновенный мужик. Целый день торчит на работе, – пожал плечами Проскуров.

– Тут утверждали, что он занимался не только работой, – многозначительно произнес Лещинский, поглядывая на своего подопечного. – У него была любовница!

– Знаю. Ларка! – ответил Константин.

– В каком смысле вы ее знаете?

– Да в прямом. Встречались с ней пару раз. Скажу вам, она была еще та штучка! Все жениха себе богатого искала. Но я, понятно, не из той породы. Поэтому у нас ничего не вышло. Правда, триппером она меня все же наградила.

– Вы имеете в виду гонорею? – брезгливо сморщился защитник.

– Ее, лихоманку! – подтвердил свидетель. – После этого я завязал с молоденькими. С ними одна морока!

– Ну, так что вы еще скажете про Ларису Лежневу? – вернулся к прежней теме защитник.

– А ничего не скажу! Спуталась она с Крениным. Видимо, ожидала, что он женится на ней. Василиса через нее кучу неприятностей пережила. Ревновала страшно.

Лещинский украдкой взглянул на присяжных. Теперь уже свидетельство о душевных муках госпожи Крениной не вызвало в них положительного отклика.

– Погодите, Проскуров! Как же она ревновала своего мужа, если, как вы утверждаете, Кренина была влюблена в вас?

– Уж не знаю, как это у нее получалось. Но она говорила, что отольются ему ее слезки, что он будет жалеть о своем блуде до конца жизни. Но ведь обманутую женщину легко понять!

– Конечно, конечно! – заверил защитник, многозначительно поглядывая на присяжных.

Кренина сидела, полыхая румянцем.

– Вам известно, что Лара Лежнева мертва? – спросил защитник.

– Как не знать! Не повезло ей, – изрек Проскуров.

– Но вам известно, кто ее убил?

Лицо Константина выразило искреннее недоумение.

– Конечно, известно! Об этом во всех газетах пишут. Лару убил Кренин, разве не так?

– Да, об этом пишут в газетах, – согласился Лещинский.

– А если так пишут, значит, это и есть правда! – убежденно воскликнул Проскуров. – Не думаете же вы, что это сделала Василиса?

– А почему бы и нет? – защитник даже удивился своему внезапному открытию. – Ведь вы что-то говорили об ее ревности?

– Э-э, нет! – всполошился вдруг молодой любовник. – Василиса на это не способна. Мало ли что я вам говорил!

– Господин Проскуров, каждое произнесенное вами слово записывается в протокол! – сурово сказал Лещинский, кивая в сторону секретаря. – Вы только что сказали нам, что у вашей подруги был мотив желать смерти Ларисы Лежневой.

– Да что это вы! – испугался пуще прежнего Константин. – Не делала она это, поверьте. Кроме того, у нее есть алиби. Вот!

– Алиби?! – не поверил своим ушам Лещинский. – А вы хотя бы понимаете значение слова «алиби»?

– Понимаю, не дурак, – едва оправился от шока Проскуров. – Это значит, что Василиса была в другом месте в тот момент, когда убивали Ларку. Ведь это правильно?

– Примерно так, – неохотно согласился Лещинский. – Ну и где же была Василиса Павловна?

Константин набрал полную грудь воздуха.

– Она была со мной! – громко выдохнул он и уставился на присяжных.

Лещинский покровительственно улыбнулся.

– Хорошенькое же алиби! Василиса Павловна была с вами. – Он обернулся к заседателям, словно призывая их посмеяться над заявлением свидетеля. И на самом деле на лицах многих из них появилась легкая улыбка.

Не до смеха было разве что государственному обвинителю. Немиров еще не понимал, куда ведет Лещинский своего свидетеля, но нутром чувствовал, что сейчас произойдет нечто такое, что перевернет его дело с ног на голову. Он рано расслабился, поверив вдруг, что знаменитый защитник выдохся. На самом деле бездействие Лещинского было не чем иным, как хорошо отрепетированным спектаклем, в котором он, прокурор Немиров, сыграл роль тряпичного Петрушки.

В это время драма разворачивалась, как по заранее написанному сценарию.

– Нет-нет! – возмущался Проскуров тому, что его подняли на смех. – В вечер убийства Лежневой мы были вместе. Найдутся свидетели, которые смогут подтвердить это, ведь мы были на премьере нового фильма!

– Да почему же вы раньше об этом не сказали?! – Лещинский вмиг стал серьезным. – Это ведь в корне меняет дело.

– Правда?! – обрадовался Проскуров.

– Конечно, – заверил его защитник. – А то Василиса Павловна сказала нам здесь, что в вечер убийства была у дома Ларисы, и я, грешным делом, уже подумал…

– Нет-нет! – замахал руками Проскуров. – Она оговорила себя. Мы были вместе. Вы не представляете, у меня даже билеты сохранились. Кто бы мог подумать, что они нам так пригодятся!

– Ну, тогда, разумеется, какие могут быть сомнения!

– Я так рад, что вам помог! – искренне заявил Проскуров.

Прокурор едва сдержался, чтобы не застонать от отчаяния. Этот невесть откуда взявшийся дурачок ломал ему все дело…

Дальнейшее запечатлелось в сознании государственного обвинителя отдельными фрагментами:

…– Прошу приобщить к материалам дела вещественные доказательства – билеты на премьеру фильма «Куда приводят иллюзии», – говорил Лещинский хорошо поставленным голосом судебного оратора. – Обратите внимание, господа присяжные, на время сеанса. Девять часов вечера того самого дня, когда убили бедную Лару.

Присяжные из рук в руки передавали маленькие голубые бумажки с четким оттиском времени и даты кинопремьеры.

«А куда завели меня мои иллюзии?» – рассуждал прокурор…

– …Прошу приобщить к материалам дела фотографии известного репортера газеты «Неделя» Бориса Гофмана, сделанные в ходе презентации нового кинофильма, – солировал Лещинский. – Господа присяжные, поглядите хорошенько. Вот наша «звездная пара» с удовольствием позирует на красной ковровой дорожке, напротив красочной афиши с названием фильма. Конечно, откуда им знать, что в этот момент совершается преступление?

Присяжные рассматривали снимки.

– Протест, ваша честь! – вяло сопротивлялся прокурор. – Фотографии необходимо исследовать. Может быть, это фотомонтаж?

Лещинский широко улыбнулся:

– Исследуйте, я не возражаю!

Из небытия выплыл голос Крениной.

– В этом нет смысла. Снимки подлинные. – Она была бледна, как смерть, и с трудом сохраняла самообладание. Достаточно было лишь взглянуть на нее, чтобы понять: все, что она говорила до этого, ложь…

– Прошу приобщить к материалам дела протокол осмотра места происшествия, – продолжал Лещинский. – Был осмотрен автомобиль «БМВ», принадлежащий господину Кренину. У него на самом деле был помят задний бампер, о чем, как вы помните, нам говорила его супруга. Но вот незадача! Происшествие произошло за два дня до убийства Лары Лежневой. Подсудимый был неосторожен и, совершая маневр задним ходом, наехал на скамейку. Только это произошло не у дома Ларисы, а на парковке у супермаркета «Алый». Между прочим, все это зафиксировано сотрудниками ГАИ. Правда, прискорбный факт, Василиса Павловна?

Лещинский улыбнулся, а свидетельница спешно отвела взгляд…

– Прошу приобщить к материалам дела справки из кожно-венерологического диспансера в отношении свидетеля Проскурова и потерпевшей Лежневой. Они на самом деле обращались за медицинской помощью, – защитник достал из папки бланки, заверенные печатями лечебного учреждения. – Кстати, Василиса Павловна, тут есть кое-что про вас.

Присяжные только поморщились…

Во второй половине дня, во вторник, Кренина не выдержала.

– Прошу освободить меня от дальнейшего присутствия в процессе, – попросила она, умоляюще глядя на судью. – Мне нехорошо.

– Все, что я могу сделать для вас, это предложить стакан воды и помощь врача, если она, конечно, требуется, – сухо отозвался тот. – Вы – главный свидетель обвинения, и я просил бы вас оставаться в зале до окончания судебного следствия. У сторон могут возникнуть к вам дополнительные вопросы.

Склонив голову так, словно не ее муж, а она сама находится на скамье подсудимых, Василиса Павловна подчинилась.

От взгляда присяжных не укрылось, какие разительные перемены произошли с главной свидетельницей обвинения в последние дни. Кренина потеряла былую невозмутимость, вся как-то сжалась, потухла. Даже ее внешний вид, безупречный и цветущий в первый день появления на процессе, теперь свидетельствовал о серьезном душевном разладе. Волосы выбились из прически и свисали на лицо неаккуратными прядями. Под глазами залегли тени. Уголки рта, как на театральной маске, опустились вниз. Она казалась больной и старой. Ей отвратительно не шел ее розовый брючный костюм.

Крениной стоило немалых сил находиться в зале среди людей, которые едва терпели ее. Ведь в их глазах она была не просто лгуньей, а виртуозной притворщицей, бессовестно манипулирующей искренними человеческими чувствами. С самого начала она без особого труда перетянула на свою сторону большинство присяжных, заставив их сочувствовать и переживать. Как выяснилось позже, ее страдания оказались лишь театральным трюком, при помощи которого она собиралась оболванить зрителей. Этого они ей простить не могли…

Время прений подошло незаметно.

Прокурор, выступая с заключительной речью, был многословен и красноречив, но в его громком голосе, без труда покрывающем огромную площадь судебного зала, слышалось отчаяние. Он ловил ускользающую из его рук удачу так, как это делает утопающий, манипулируя соломинкой и ожидая, что она вдруг превратится в прочный канат. Немиров еще верил в победу, со страхом ожидая выступления своего процессуального оппонента Лещинского.

– Уважаемые господа присяжные! – начал защитник свою речь и по обыкновению подошел к ним ближе, оставив на столе все свои записи. Он не нуждался в шпаргалке. – Вас наверняка удивило то, что в первой части нашего судебного следствия не произошло поединка.

По глазам присяжных он видел, что они ждут продолжения.

– Я внимательно изучал то, что обвинение сможет представить в оправдание своей нелепой позиции. Теперь я понял, что никакого дела у прокурора попросту нет. Оно лопнуло, как мыльный пузырь!

Лещинский изобразил руками что-то очень похожее на шар, поднес к нему палец. Присяжные могли поклясться, что слышали хлопок.

– С самого начала государственный обвинитель избрал хитрую тактику, пытаясь разбудить в вас не самые добрые чувства по отношению к моему подзащитному. Подсудимый Кренин, видите ли, занимал ответственный пост! – Он развел руками. – Согласен. Но позвольте напомнить вам, что вы судите Кренина не за то, что в ваших подъездах всегда отсутствуют лампочки и глазки залеплены жевательной резинкой. Вы судите его не за загаженные лифты и заплеванные лестницы, которые, кстати говоря, загадили и заплевали мы сами. Глядите-ка, ну что за напасть! – Адвокат поднял ногу, продемонстрировав присяжным подошву своего дорогого ботинка.

Все желающие могли увидеть розовую жвачку, растянувшуюся, как и полагается, на неимоверную длину.

– К сожалению, это прелести нашего быта! Общий подъезд, – посетовал он, ловко отделяя резинку от ботинка. Зачем присяжным нужно было знать, что подошвы маститого защитника давно топчут пол собственного особняка? – Какая гадость! – сморщился Лещинский, упаковывая жвачку в бумажку. – И что мне, винить в этом нашего подсудимого?

Присяжные заулыбались, а лицо Немирова исказилось: «Вот ведь хитрый черт! – подумал он с неприязнью. – Как ему удался этот трюк с жевательной резинкой?»

– Так давайте отвлечемся от мыслей о нашем неустроенном быте и взглянем на проблему по-другому: Кренина обвиняют в изнасиловании и убийстве! Только вдумайтесь в эти слова, а потом взгляните на подсудимого. Похож он на особо опасного преступника? Разумеется, это нелепость! Кренин стал жертвой банальной женской ревности. Вы знаете, какая это страшная вещь?

На лицах мужчин присяжных отразилось искреннее понимание.

– Милые дамы, конечно, скажут, перефразируя выражение известного персонажа: «Наказания без вины не бывает. Пусть вовремя со своими женщинами разбирается и волосы не разбрасывает где попало!» Но будьте же милосердны! Мы судим Кренина не за то, что он изменял своей жене. За ним этот грех, конечно, был. Поэтому я не терзал вопросами свидетелей обвинения, которые, если говорить начистоту, смогли доказать только один факт – у Кренина и Лежневой были близкие отношения. Он иногда навещал ее дома. Отсюда и происхождение того самого злополучного волоса, о котором так долго и красиво говорил государственный обвинитель. Откуда мы можем знать, когда этот волос там появился? В тот самый вечер, накануне или за неделю до происшествия? Сомневаюсь, что Лежнева меняла постельное белье каждый день…

Кое-кто из присяжных кивнул. Справка из вендиспансера сделала-таки свое дело. В чистоплотность потерпевшей теперь мало кто верил.

– Супруга нашего подсудимого, снедаемая ревностью, решилась на отчаянный шаг – оговорить Кренина и тем самым наказать его за неверность. Для этого ею была продумана полная версия событий того рокового вечера. В ловкости Василисе Павловне не откажешь. Она потрудилась изучить даже программу радиопередач для того, чтобы ее слова прозвучали в суде убедительно. Вот только, торопясь, она допустила промашку. Желая поразить наше воображение цитатой из Агаты Кристи, услышанную так кстати, она перепутала произведения, взяв за основу совсем другой детектив. Это еще раз доказывает, что наша героиня передачу не слушала, поскольку находилась в то время в другом месте.

Глаза присяжных вновь обратились к свидетельнице обвинения. Но к их вящему негодованию, бесстыдница успела достать из сумочки солнцезащитные очки и теперь сидела прямо, вперив в присяжных непроницаемые темно-коричневые стекла.

– Вы спросите меня, кто же тогда убил Ларису Лежневу? – вопрошал тем временем Лещинский. – Отвечу прямо. Я не знаю! И это не моя задача – найти виновного. Я забочусь лишь о том, чтобы не произошла судебная ошибка и невиновного человека не осудили за преступление, которое он не совершал.

Здесь сидит государственный обвинитель, человек опытный и компетентный. Он-то знает, что еще в ходе предварительного следствия нужно было установить круг знакомых Ларисы и определить, кто из них мог быть причастен к ее гибели. Очень жаль, что это не было сделано. Теперь-то вы понимаете, что, несмотря на свой юный возраст, потерпевшая была опытна в любовных делах и жертвой ее чар пал не только наш бедный подсудимый. Кренин любил ее искренне и собирался жениться. Но Ларочка обманывала его, принимая в своей постели посторонних мужчин.

Немиров пропустил мимо ушей комплимент по поводу своей компетентности. Он вглядывался в лица присяжных, надеясь заметить в них хотя бы малую толику скептицизма. Но заседатели, как зачарованные, шли за защитником, повинуясь его воле: смеясь над его шутками, замирая в тех местах его речи, где доводы требовали осмысления. Лещинский завладел ими целиком и полностью.

– …Мы признаем подсудимого невиновным! – прозвучал голос старшины присяжных, и публика едва удержалась от того, чтобы не зааплодировать стоя. Лещинский опять победил!

– Ну, что же! – Судья поправил воротничок мантии. – Основываясь на оправдательном вердикте присяжных, прошу освободить подсудимого немедленно, в зале суда.

Щелкнул засов, выпуская на свободу господина Кренина. Шмыгнула носом какая-то сентиментальная старушка с первого ряда. Процесс подошел к концу. Публика потянулась к выходу…

Глава 4

На крыльце Лещинского и Кренина плотным кольцом обступили журналисты. Щелкали вспышки. Раздавались нетерпеливые вопросы, слышались поспешные комментарии.

«Мы ведем репортаж у Дворца правосудия, где только что был оглашен вердикт присяжных по громкому делу известного чиновника из администрации города…»

«Лещинский опять одержал победу. Это человек – загадка! Он никогда не повторяется. Несколько раз за процесс у нас возникало впечатление, что шансы защиты невысоки…»

«Конечно, известный защитник, обнародуя некоторые сомнительные страницы жизни потерпевшей, мог бы пощадить чувства родственников, но победителей, как известно, не судят…»

Лещинский привычно улыбался, находясь в самом эпицентре журналистского сообщества. Он охотно позировал перед фотокамерами, отвечал на провокационные вопросы и даже дал несколько автографов для самых горячих почитателей его таланта.

Конечно, известный адвокат не обратил внимания на мужчину, стоявшего в стороне, у самой лестницы. Тот мрачно взирал на всеобщий переполох, и с его лица не сходила какая-то странная болезненная гримаса…

Лещинский, забросив цветы на заднее сиденье своего автомобиля, уже собирался сесть в салон, как вдруг чья-то крепкая рука придержала его за локоть. Это была вопиющая бесцеремонность, и обычно адвокат такого обращения к себе не терпел, но сегодня, увидев того, кто вздумал чинить ему препятствия, он только улыбнулся.

– Ах, это вы, Лежнев! – только и сказал он. – Выражаю вам свои соболезнования, но такова жизнь. Кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Сегодня лузером оказались вы. Воистину трагично!

На лице мужчины заиграли желваки.

– Ты ответишь за это, – тихо пообещал он. – Ты ответишь за Лару. Это я тебе обещаю.

Лещинский освободил локоть и, забравшись в салон автомобиля, почувствовал себя намного спокойнее. Кто знает, что можно ожидать от этих вечно недовольных родственников?

Машина, тихонько шурша шинами, отъехала от Дворца правосудия и скоро влилась в городской поток.

Встреча была назначена на пять часов вечера, но Лещинский не торопился, зная, что его обязательно дождутся. Он принял контрастный душ, освежился любимым парфюмом. Из одежды он выбрал новый костюм с бирюзовым отливом, модный галстук и чувствовал себя молодцом. Он выиграл сложный процесс и теперь был готов принять вознаграждение.

Хозяйка современного офиса встречала его в дверях.

– Владимир Иванович, а вы – волшебник! – сказала она ему с легкой улыбкой. – Вы сотворили чудо.

Он прижался губами к ее руке.

– Это вы были изумительны, Василиса Павловна!

…Когда она впервые обратилась к нему за помощью, обрисовав проблему, Лещинский воспринял ее как неразрешимую. Ознакомившись с материалами дела, он только укрепился в этой мысли. Море улик и полный набор отягчающих обстоятельств, первым из которых был сам обвиняемый – одиозный чиновник из администрации города, про которого доброе слово могла сказать разве что его мать. Но та, к несчастью, уже несколько лет покоилась на деревенском погосте, позабытая и позаброшенная любимым сыном. Сам господин Кренин производил отталкивающее впечатление. Казалось, в этом человеке были соединены все пороки: высокое самомнение, болезненное честолюбие и острая неприязнь к тем, кто находился ниже его по положению. Лещинский сознавал, что суд присяжных будет не на его стороне.

Поразмыслив немного, известный защитник понял, что ему во что бы то ни стало нужно будет перенести акцент с невразумительной и неблагополучной фигуры чиновника на кого-то другого. Его жена оказалась тут весьма кстати. Умная, подвижная, артистическая натура – эта женщина вселяла надежду на успех. Именно она стала главным персонажем «представления», замкнув на себе обвинение. На нее были сделаны слишком высокие ставки, что в конце концов и погубило Немирова. «Выключив» важного свидетеля из игры, Лещинский с легкостью развалил все дело…

– Вы ослепительны, Василиса Павловна! – говорил он, абсолютно при этом не лукавя.

Перед ним сидела красивая средних лет женщина с васильковыми глазами, тщательно уложенными в высокую прическу волосами. Бесподобная, с медовым оттенком кожи, она казалась свежей и отдохнувшей и совсем не походила на неряху и распустеху из зала суда. Впрочем, той госпожи Крениной, с нездоровым румянцем и темными кругами под глазами, никогда не существовало. Все, что видели зрители, было лишь спектаклем, тщательно продуманным и виртуозно исполненным.

– Я бы вручил вам «Оскара», – признался адвокат, откупоривая бутылку с шампанским.

– Еще бы, ведь у меня теперь есть молодой любовник! – рассмеялась Кренина. – Где, кстати, вы нашли такую прелесть?

– А! Костя Проскуров? – улыбнулся Лещинский, наполняя бокалы. – Музыкант-клавишник. До недавнего времени подвизался на второстепенных ролях в театре в одном маленьком городке. В каком-то смысле я поспособствовал тому, чтобы его артистический дар не зачах. А что, может быть, вам черкнуть его телефон? Клянусь, в жизни он намного смышленее своего судебного персонажа.

– Благодарю, – с достоинством ответила Кренина. – Но я воздержусь от соблазна. Вы ведь знаете, я всегда была верна своему мужу. Но довольно об этом. Давайте выпьем за победу!

– Давайте, – охотно согласился он, рассматривая на свет игристый напиток. – Вы для меня загадка. Пользуясь моментом, разрешу себе маленькую вольность и спрошу вас: вы хотя бы понимаете, что ваш Кренин опасен для общества и для вас?

Василиса Павловна сделала глоток и поставила бокал на место.

– Опять вы про это убийство. Слышать о нем не могу!

Но Лещинский был настойчив:

– И все же, молодая женщина убита. И, что бы там ни сказали присяжные, мы оба знаем, что это сделал ваш муж. Вас не пугает перспектива жить под одной крышей с монстром?

Кренина хладнокровно взглянула на него.

– Вы знаете, нет! – Она отпила из бокала еще немного. – Во всяком случае, это намного лучше, чем прожигать жизнь с одним из тех молодых шалопаев вроде того, что вы навязали мне в любовники. Кренин занимает видный пост. У него обширные связи. Что мне еще желать? Я ведь уже не молоденькая девочка. Мне нужна стабильность.

– Ну, это он вам обеспечит по полной программе, – пробормотал Лещинский, опустошая бокал. – И все-таки, неужели вас не смущает то, что пострадала ни в чем не повинная девушка?

– А вас?

– Меня нет, – он пожал плечами. – Тем более что ей уже все равно.

– Меня тоже не смущает, – улыбнулась Кренина, протягивая ему пустой бокал. – Кроме того, как вы сегодня сказали? Наказания без вины не бывает? Абсолютно согласна. Эта девчонка пыталась разрушить мою семью. Так что, не зная, чего они, в конце концов, там не поделили, скажу откровенно: она получила по заслугам.

– Вы жестоки! – улыбнулся Лещинский, не скрывая восхищения.

– Вы тоже! – не осталась в долгу Василиса Павловна. – В противном случае мы не были бы такими успешными, правда?

Если бы присяжные могли увидеть дом известного адвоката, они были бы немало удивлены. Понятно, что общих подъездов, где на полу валяется жвачка и прочий мусор, здесь не было и в помине. Лещинскому принадлежал большой дом, окруженный со всех сторон парком. Адвокат жил там один, не считая прелестных молодых созданий, навещавших его изредка. Когда-то Лещинский был женат, но брак продлился недолго, оставив после себя только тоненькую пачку свадебных фотографий и хорошо ощутимую горечь разочарования. В общем, об этой давней истории он вспоминать не любил, теперь довольствовался лишь короткими, ни к чему не обязывающими отношениями.

Сегодня вечер ему скрашивала хорошенькая брюнетка, секретарь одного из судов. Она была у него в гостях не однажды и наивно полагала, что это дает ей право надеяться на что-то большее, чем просто секс. Девушка даже оставила в комоде Лещинского свою ночную рубашку и зубную щетку. Адвокат только посмеивался над ее наивностью, но разочаровывать ее не спешил. Словом, все шло, как обычно.

Мариночка полулежала на диване, закинув на спинку красивые длинные ноги с ухоженными ноготками. Адвокат сидел рядом. Теперь, в домашнем шелковом халате и шлепанцах, он казался расслабленным и умиротворенным. Он рассеянно гладил длинные волосы подруги так, как это обычно делают владельцы собак.

– Тебя опять показывали по телевизору, – говорила Мариночка, зажмурив глаза от удовольствия.

– Да, это часть моей работы, детка, – отвечал он ей.

– Хорошая это работа быть богатым и знаменитым, – вздохнула она. – Только, знаешь, тебя мало кто любит. Вот наш судья называет тебя прохвостом. Как ты думаешь, это он из зависти?

– Конечно, ангел мой.

– Ты ведь добиваешься справедливости?

– Да плевать мне на эту справедливость! – зевая, обронил Лещинский.

– Ну, так как же…

Он вздохнул.

– Хочешь, расскажу анекдот, и ты сама все поймешь?

Девушка кивнула.

– Ну, так вот… Адвокат проигрывает дело. «Что вы собираетесь предпринять дальше?» – спрашивает у него осужденный. Защитник, переполненный эмоциями, трясет кулаками: «Я и дальше буду искать справедливость!» – «Тогда я буду искать другого адвоката», – отвечает клиент. Ты поняла? Если я пообещаю своему подопечному, что он получит справедливое наказание – пятнадцать лет лишения свободы, он сбежит от меня, сверкая пятками. Клиенту не нужна справедливость. Он хочет совершить преступление и избежать наказания. А я ему в этом должен помочь.

– Как-то это… неправильно, что ли? – с сомнением произнесла Мариночка. – Получается, ты будешь помогать человеку, доподлинно зная, что он преступник?

– Именно так, дорогая. А как, по-твоему, я буду зарабатывать деньги?

В это время в дверь постучали.

– Входи, Аделина! – прокричал Лещинский, и на пороге материализовалась невысокая женщина неопределенного возраста. В руках у нее был большой поднос с фруктами.

– Ставь сюда, – скомандовал Лещинский, указывая на невысокий столик с инкрустированной столешницей.

Женщина повиновалась, отвесив хозяину почтительный поклон. Она действовала быстро, как хорошо запрограммированный робот. Убрав со стола пепельницу и журналы, она постелила нарядную скатерть, чтобы не испортить полированную поверхность. Словно из воздуха на столе появились большие белые свечи, столовые приборы, салфетки в кольцах. Щелкнула зажигалка, и два маленьких фитилька охватило пламенем. В гостиной стало намного уютнее.

Закончив приготовления к позднему легкому ужину, Аделина молча отвесила поклон и моментально растворилась, оставив после себя едва заметный аромат ванили.

– Как ты ее терпишь? – сморщила носик Мариночка.

– Ты кого имеешь в виду?

– Да эту твою… Аделину. Пренеприятная особа! Она всегда смотрит на меня так, словно собирается убить взглядом.

Незримое присутствие этой женщины по непонятной причине всегда напрягало гостью. Было что-то такое в ее глазах, чего даже ветреная Мариночка не выносила. Вот и сегодня, достаточно было одного появления Аделины, чтобы Марина убрала ноги со спинки дивана, села так, как подобает приличной гостье, и даже натянула на колени коротенькую ночную рубашку.

– Может, она ревнует тебя ко мне? – хихикнула Мариночка. – А что? Ты – холостяк. Она – старая дева. Если хорошенько подумать, то все может получиться!

– Не знаю, как насчет ревности, – с улыбкой ответил Лещинский. – Но домработница она превосходная.

Мариночка надула губы.

– Была бы я хозяйкой твоих хором, я непременно бы выставила твою Аделину за порог!

Лещинский едва скрыл улыбку. Он не хотел признаваться девушке в том, что, если бы перед ним стоял такой выбор, за порог отправилась бы не Аделина, а Мариночка. Хорошую домработницу найти непросто, а эта женщина великолепно справлялась со своими обязанностями. Конечно, она казалась немного странной и даже дикой, но ее немногословность и расторопность были ему только на руку. Так что от Аделины Лещинский избавляться не собирался, и мнение его ночной гостьи тут было не в счет.

За ужином последовала долгая прелюдия, когда любовники без устали ласкали друг друга. Легкие занавески развевались от ночного ветерка, а теплый майский ветер остужал разгоряченные тела. На потолке двигались тени, и казалось, что в комнате обитает гигантский спрут. Когда все закончилось и любовники, обессиленные, но довольные, откинулись на подушки, Мариночка попросила:

– Закрой окно. Мне неуютно спать, когда оно открыто. Вдруг в парке кто-то есть?

Лещинский еле нашел силы, чтобы поцеловать ее. Его так сморила дремота.

– Спи, дурочка! – усмехнулся он. – Здесь частная территория, и тебе ничто не грозит. Кроме того, рядом я – твой защитник!

«Защитник. Я – лучший защитник, – вертелось в его мозгу, как заезженная пластинка. – В конце концов, моя жизнь – одна сплошная удача», – подумал Лещинский и уснул с улыбкой на губах.

Пробуждение было внезапным и совсем не приятным, словно кто-то толкнул его в бок. Адвокат подскочил на кровати и уставился на циферблат часов. «Опоздал на процесс! – подумал он, соображая, где именно он должен был быть в этот ранний час. – Да сегодня же суббота!» – запоздало пришло ему в голову, и он с облегчением упал на прохладные простыни.

Подруга еще спала. Лещинский решил немного позабавиться и, склонившись над ней, тихонько дунул ей в лицо. Мариночка не шевельнулась. Причем в этой ее неподвижности ему вдруг почудилось что-то зловещее. Ее лицо казалось высеченным из мрамора, и странно холодными были щеки… Лещинский взял ее тонкую руку в свою, поднял, чтобы согреть своими губами, но безжизненная, как плеть, рука упала на подушки. «Вот те на! Да она мертва!» – совсем некстати вспомнилась ему фраза из детектива. Но факт был налицо. Мариночка действительно умерла…

– Это случилось часов пять-шесть назад, – говорил медик, осматривая труп девушки. – Значит, так и запишем. Смерть наступила в результате асфиксии…

– Постойте, – прервал его Лещинский. – Мне тоже кое-что известно из курса судебной медицины. Асфиксия – это своего рода удушение.

– Правильно мыслите, – одобрительно кивнул врач.

– То есть она подавилась чем-то во сне? – осторожно спросил адвокат. – Ну, кусочек пищи, рвотные массы… Хотя что я такое говорю?

– Неправильно мыслите, – прогудел медик. – Смотрите на вещи проще. Ее задушили.

Лещинскому показалось, что потолок и стены в его спальне закачались, наваливаясь на него всей своей тяжестью.

– Вы хотите сказать, что здесь произошло преступление?

– Именно так. Взгляните-ка сюда. – Медик убрал в сторону волосы девушки. – Вы видите ссадины и кровоподтеки на переднебоковых поверхностях шеи? Эти повреждения характерны для сдавливания руками.

– Постойте, но, может, это все-таки был несчастный случай? – пробормотал адвокат в состоянии полнейшей прострации. – Или, в конце концов, самоубийство?

У медика на лице появилось какое-то странное выражение.

– Это убийство, – внятно произнес он. – И если вы намерены защищаться, то вам нужно придумать более удачную версию…

– Вы задержаны по подозрению в совершении убийства, – произнес бесстрастный голос, принадлежащий хмурому человеку в сером пиджаке.

Лещинский вздрогнул, не понимая, как банальная фраза, без которой не обходится ни один детектив, перешла в его жизнь.

– Погодите! – крикнул он. – Это какая-то ошибка. Я не виноват!

Он понимал, впервые за свою долгую успешную адвокатскую карьеру, что говорит совсем не то, что должен говорить в этой ситуации. Ему нужно было сказать что-то такое, что мгновенно растопило бы лед в глазах этих людей, заставило бы поверить в его невиновность. Самое смешное, что он обычно легко владел словом, подбирая нужные выражения для любой аудитории. Но сейчас его словарный запас иссяк, как родник, из которого постоянно берут воду. Известный адвокат стоял и бормотал то, что обычно произносят все люди вне зависимости от возраста, пола и вероисповедания: «Это ошибка. Я не виноват. Вы должны мне верить».

– Разберемся! – последовал сухой казенный ответ, и Лещинский сложил руки за спиной. Как адвокат, он знал, что у следователя есть безусловное основание для его задержания: он был застигнут на месте преступления. Вот только преступление совершил кто-то другой.

Глава 5

Зеленый цвет стен изолятора временного содержания действовал на Лещинского раздражающе. В маленькое зарешеченное окошко под потолком вливался свет майского утра. Где-то там, всего в нескольких метрах отсюда, находилось оживленное шоссе, по которому в этот час стремительно неслись машины; по тротуарам привычно тек людской поток; открывались магазины, банки, офисы. А здесь, в этом неуютном, пропахшем табаком и сыростью подвале, жизнь словно остановилась.

– Вот, Владимир Иванович, ознакомьтесь пока с постановлением о привлечении вас в качестве обвиняемого, – важно сказал следователь, протягивая Лещинскому форменный бланк.

Адвокат взял бумагу.

– Как тебя величать-то? – спросил он, разглядывая веснушчатое лицо юного служителя закона.

Парень покраснел, как рак, но все же произнес:

– Следователь Карасев. Но я просил бы вас обращаться ко мне на «вы».

«Фу-ты! – горько усмехнулся про себя Лещинский. – Без году неделя в прокуратуре, а туда же. „Попрошу называть меня на „вы“!“»

Он начал читать постановление, но после первых же строк едва не поперхнулся от неожиданности. Паренек, по всей видимости, был мастер преподносить сюрпризы.

– Да вы ополоумели, что ли! – негодующе воскликнул адвокат, указывая на номер уголовной статьи. – Вы что, вменяете мне убийство, сопряженное с изнасилованием потерпевшей?

– Именно так, – ответил следователь, излучая всеми своими веснушками детскую чистоту и невинность. – А вы собираетесь оспаривать тот факт, что у вас была связь с потерпевшей незадолго до ее смерти?

– Нет, конечно! У нас был секс. Но при чем тут изнасилование?

– Владимир Иванович, успокойтесь, – предложил «прокурорский ребенок». – Как бы вы поступили на моем месте? Во влагалище потерпевшей обнаружена сперма, что, само собой, указывает на имевший место половой акт. На ее бедрах, запястьях, плечах имеются многочисленные ссадины и кровоподтеки. Стало быть, девушку вы взяли силой!

– Этого мне еще не хватало! Значит, вы считаете, что я убил Марину для того, чтобы скрыть совершенное до этого насилие?

– Верно. Поэтому, на всякий случай, я вам вменил еще один пункт части второй статьи 105 УК, – согласился следователь, почесывая макушку. – В суде что-нибудь из предъявленного обвинения все равно отвалится. Но пока я не уверен, что именно.

– Нужно было лучше учиться в университете! – назидательным тоном произнес Лещинский. – Или хотя бы посещать некоторые мои лекции, которые как раз касались особенностей уголовно-правовой квалификации преступлений против жизни.

– Ну, я думаю, мне не скоро представится теперь такая возможность, – ехидно улыбнулся паренек.

Разглядывая простоватую физиономию следователя, известный защитник с горечью осознавал, что тот говорит правду. Его дела действительно были плохи. По злой иронии судьбы, его обвинили в том же преступлении, что и господина Кренина, оправдательный приговор которому он вырвал у присяжных с таким трудом. Разница была лишь в том, что он, Владимир Лещинский, на самом деле никого не убивал.

Дверь приоткрылась, пропуская в следственный бокс молодую девушку с большой сумкой на плече.

– Извините, – улыбнулась она карими глазами. – Я опоздала. В городе ужасные пробки.

– А это что за птица? – проворчал Лещинский, оглядывая гостью с головы до пят. – Еще один следователь? У вас тут что, следственная бригада?

– Не угадали, Владимир Иванович! – засветился паренек улыбкой. – Познакомьтесь. Это ваш адвокат!

– Что?! – подскочил на табурете Лещинский. – Мой адвокат?!

– Дубровская Елизавета Германовна, – представилась девушка.

– Да хоть Машенька и медведь! – повысил голос Лещинский. – Вы хотя бы знаете, кто я такой?

– Разумеется, – еще раз улыбнулась девица. – Вы обвиняемый по делу об убийстве и мой подзащитный в одном лице. Смотрите, у меня даже выписан ордер на вашу защиту.

Она заглянула в сумку, собираясь, видимо, представить ордер как доказательство, но это не получилось сделать быстро. По всей видимости, в ее сумочке царил бардак.

«Что же тогда делается в ее голове?» – представил себе защитник, но вовремя опомнился. Какое дело ему до этой молоденькой адвокатессы, ее бездонной сумки и чертова ордера?

– Я – Владимир Лещинский, самый лучший адвокат этого долбаного города! – заявил он громко, словно выступая в прениях. – Я не нуждаюсь в защитнике и намерен защищать себя сам!

Он ткнул себя пальцем в грудь, надеясь, что вопрос разрешился сам собой. Эти молодые недоумки должны были слышать его имя, даже если ни разу не ходили в суд. Однако что за молодежь пошла?

Громкое заявление не возымело на слушателей действия.

– Но, Владимир Иванович! – возразила девица. – Вы по данному делу являетесь обвиняемым, а не защитником. Стало быть, кто-то должен представлять ваши интересы?

– И вы хотите сказать, что моим представителем будете вы? – улыбнулся он снисходительно. У девчонки, скорее всего, было не все ладно с головой. – Голубушка моя, я выигрывал процессы в то время, когда вы только пошли в детский сад!

– Это не мешает мне стать вашим адвокатом, – упрямо повторила Дубровская. – Тем более что меня назначили вас защищать.

– Тогда я отказываюсь от защитника! – бросил Лещинский. – Надеюсь, вам не нужно объяснять, что обвиняемый на это имеет право? Вы учили уголовный процесс?

– Разумеется, – заверил следователь. – Давайте только уточним: вы отказываетесь от защиты вообще или от услуг конкретного адвоката?

– По вашему делу участие защитника обязательно, – проговорила настырная девица, тыча наманикюренным ногтем куда-то в Уголовно-процессуальный кодекс, который она все-таки выудила из недр своей сумки. – За ваше преступление может быть назначено пожизненное заключение или смертная казнь!

– Слава богу, разъяснили закон! – шаркнул ногой Лещинский. – Стало быть, вы мне все равно кого-нибудь навяжете?

Следователь развел руками.

– Таковы требования! Но, может быть, вы предпочитаете назвать имя другого защитника? Выбор большой. Оффенбах, Ройтман, Каширский, Гусенков. Кого желаете?

Конечно, парнишка назвал фамилии лучших представителей адвокатского сообщества. Лещинский и сам пересекался с ними в некоторых процессах и мог заявить, не кривя душой, что в их компетентности он уверен на все сто. Но известный адвокат не нуждался в помощи своих вчерашних конкурентов. Разумеется, они ему не откажут. Может, даже возьмут недорого не из соображений благотворительности, а так, для рекламы. «Я, между прочим, защищаю Лещинского», – не преминет бросить в разговоре любой из них. Для него это будет хуже поражения! Владимир Иванович внимательнее взглянул на Дубровскую. Ничего особенного. Миленькая, не глупая – то, что нужно для помощницы. Во всяком случае, никто не будет ему тыкать в лицо, что своей победой он обязан хитрой лисе Оффенбаху или пройдохе Ройтману.

– Ладно, пусть она остается! – небрежно бросил Лещинский, стараясь не смотреть на то, как расцвело лицо его заступницы…

Глава 6

Скажи кто-нибудь Елизавете Дубровской неделю назад, что она будет защищать самого Лещинского, девушка бы даже не улыбнулась. Такую шутку мог придумать только человек, у которого напрочь отсутствовало чувство юмора.

Владимир Лещинский был известной фигурой не только в мире уголовного процесса. Он был одиозным персонажем светской хроники, завсегдатаем самых модных мест в городе. Дамские журналы неизменно включали его в число самых привлекательных холостяков города. Пикантная подробность относительно возраста секс-символа (ему уже было за пятьдесят) никого не смущала. Он тщательно следил за своей внешностью, фигурой и гардеробом и мог дать фору любому щеголеватому молодому человеку, делающему первые шаги в карьере. Что касается небольших отметин возраста, то, честно говоря, они Лещинского не портили. Да и кому какое дело до его поперечной морщины на лбу и выраженных носогубных складок? Жесткая линия рта и взгляд много повидавшего на своем веку человека делали его загадочным и брутальным. А то обстоятельство, что известного адвоката не ждут дома жена и дети, действовало на представительниц слабого пола как самая лакомая приманка. В конце концов, должна же эта несокрушимая крепость когда-нибудь сдаться на милость победительницы?

Словом, вокруг Лещинского вихрем крутилась жизнь, и он чувствовал себя великолепно в этом сумасшедшем водовороте. Он защищал политических деятелей и губернаторов, проворовавшихся чиновников и эксцентричных деятелей культуры. Иногда он брался защищать простых людей, замешанных в громких преступлениях. В этом случае он не рассчитывал на деньги, но неизменно пожинал плоды своей профессиональной славы, которая крепла от процесса к процессу. В свободное время он занимался тем, что разъезжал по стране, читая лекции молодым юристам. Не имея научных регалий, он неизменно собирал огромную аудиторию, которая шла на встречу с ним, как на концерт какого-нибудь раскрученного певца.

Накануне Елизавета благополучно провела процесс, посвященный хитроумной краже кобылы из совхоза «Красный луч». Подсудимый отделался легким испугом, а Дубровская положила себе в карман небольшое вознаграждение. Словом, все было хорошо до того момента, как заведующий их коллегией Пружинин вызвал ее к себе «для приватного разговора». Елизавета знала заранее, чем это закончится.

– Великолепные новости, Елизавета Германовна! – изрек он, едва она переступила порог кабинета. – Довольно я вас нагружал делами мелких жуликов и глупых разбойников. Пора вам переходить к серьезным делам. У меня для вас есть замечательное дельце. Вы будете защищать Лещинского!

Произнося фамилию знаменитого защитника, он даже перешел на фальцет. Но Елизавета, как ни странно, не упала в обморок, а осталась стоять на полу, застеленном старым линолеумом. Она давно поняла, что подарков от заведующего ждать не следует, и теперь терпеливо надеялась, что Пружинин раскроет сам, в чем тут подвох.

– Да? И кто такой этот ваш Лещинский? – она вперила в него свои огромные карие глаза с золотистыми крапинками на радужке.

– Ты что, не знаешь?! – Пружинин даже поперхнулся от волнения. – Это самая яркая звезда среди наших адвокатов!

Лиза чуть наморщила лоб, припоминая, о ком идет речь. Конечно, она была наслышана про известного защитника Лещинского, но предложение Пружинина больше походило на бред, чем на деловую просьбу. На всякий случай она бросила взгляд в сторону настенного календаря. Первое апреля, традиционный день шуток, вроде давно прошел.

– Ну, что молчишь? – прервал затянувшуюся паузу начальник. – Ты хотя бы рада? А то говорят потом, что я не забочусь о молодых кадрах.

– Петр Петрович, а почему вы сами не взяли себе это дело? – спросила Елизавета.

Тот замешкался. Сказать по правде, никто из его адвокатов не рвался защищать своего коллегу, и дело, пожалуй, даже было не в том, что вознаграждение выплачивалось по нему государством, а не самим маститым адвокатом. Всем было ясно, что защищать себя Лещинский будет сам, а быть на побегушках у подсудимого, выполняя техническую работу – приди, принеси, распечатай, не хотел никто. Стало быть, как ни крути, Дубровская была для него лучшей кандидатурой. Энергичная, двадцативосьмилетняя женщина, уже достаточно опытная для того, чтобы не упрекать ее в бестолковости, но все же достаточно молодая для того, чтобы претендовать на главную роль в грядущем процессе.

– Видите ли, Лизонька! – Пружинин почесал лоб. – Будь я помоложе и поавантюрнее, так, что ли? Я бы, без сомнений, взялся за это дело. Боюсь, здесь придется побегать. А мне это уже сложновато. Возраст не тот!

«Интересно, а когда мне перестанут указывать на мой возраст?» – подумала Елизавета. Несмотря на ее почти пятилетний стаж работы в адвокатуре, к ней частенько относились, как к новичку. Может, всех сбивал с толку ее моложавый вид? Тоненькая, быстроглазая, она производила впечатление старшеклассницы, а не умудренной опытом адвокатессы. Замужество и серьезный социальный статус супруга ничуть не остепенили ее. Она все так же порхала на экстремально высоких каблуках, любила читать детективы и вести собственные расследования.

– Не сомневайся, дорогая, – увещевал ее змей-искуситель в хорошо знакомом облике заведующего. – У тебя есть замечательный шанс понаблюдать за работой великого мастера своего дела, так сказать, изнутри. Если хочешь, рассматривай это как курсы повышения квалификации. А за результат не переживай. Лещинский всегда выходит сухим из воды. Как пить дать, выкрутится и на этот раз!

«А что я теряю? – подумала Елизавета. – Мне действительно дают интересное дело, в котором есть возможность и поучиться, и отличиться». Но в главном она не призналась даже самой себе.

Она хотела превзойти самого Лещинского.

Домой в тот день Елизавета летела, как на крыльях. Ее автомобиль весело мчался преимущественно по левой полосе, оставляя за собой своих отечественных собратьев. Казалось, что ее железный конь, прочувствовав настроение хозяйки, стремился быстрее домчать ее до дома. Мелькали за окном яркие майские картинки. Жилые кварталы уступили место пригородной застройке. Та, в свою очередь, перетекла в леса и поля, в зеркала озер и изумрудье холмов. Автомобиль неплохо знал свое дело. Отмеряя километры трассы, он стремился вперед, ближе к горизонту, обведенному зеленой чертой далекого леса. Туда, где в царстве вековых елей и сосен затерялся небольшой загородный поселок. Там и располагался дом Андрея Мерцалова, мужа Елизаветы.

Правильнее сказать, это был и ее дом тоже. Минуло три года со дня их свадьбы, и Елизавете стоило бы уже врасти в эту землю своими корнями, но она нет-нет да вспоминала жизнь в родительском доме. Правда, немногочисленные подружки Дубровской вряд ли поняли бы ее ностальгию по прошлому, ведь Лизе удалось стать женой преуспевающего бизнесмена. О чем грустить, если ты повторила судьбу Золушки? Конечно, новый образ жизни был для Елизаветы непривычен и поначалу причинял массу неудобств. Как организовать прием? Как управлять прислугой? Что говорить и как вести себя, чтобы тебя не сочли дурно воспитанной?

Эта наука не давалась Елизавете легко, тем более всегда находились «доброжелатели», стремящиеся свести все ее достижения к нулю. Но насмешки и пересуды не прошли даром. Дубровская приобрела уверенность в себе и была способна отразить любые нападки «друзей семьи». Удивительно, но в этой борьбе за собственное существование Елизавета не растеряла веру в добро и справедливость. А еще она любила мечтать…

Мечты не мешали Елизавете жить. Вот как сейчас, она вела автомобиль, уносясь мыслями в бездонное майское небо. Интересно, как воспримут ее новость домочадцы?

Она зайдет, небрежно бросит сумку на диван в гостиной, потом равнодушно зевнет:

– Подавайте ужин. Сегодня мне придется работать допоздна. Готовлюсь защищать Лещинского.

Или другой вариант.

Она выберет момент, когда все соберутся в столовой за вечерним чаем. Надкусив булочку, положит ее на тарелку почти нетронутой. Жестом подзовет домоправительницу.

– Капитолина! Проследи, чтобы меня не беспокоили журналисты. Видите ли, я защищаю Лещинского.

В общем, главное, создать видимость скуки. Этому есть свои причины. В последнее время ее профессиональная деятельность слишком часто становилась объектом семейных шуток и подколов, которые Лиза воспринимала весьма болезненно. «Милая, как твой иск об устранении препятствий пользования туалетом? Надеюсь, дело сдвинулось с мертвой точки?» – спрашивал супруг, отрывая глаза от утренней газеты. Ему вторила свекровь: «А заявление о передвижке собачьей будки на семьдесят сантиметров к юго-востоку, наконец, рассмотрели? Кстати, как поживает Тузик?» Можно подумать, что все адвокаты участвовали в процессах века, а ей, будто специально, доставались курьезные случаи.

Но сегодня у нее появился шанс взять реванш и разом пресечь все досужие разговоры. Она будет защищать известного адвоката, можно сказать, классика современности. Посмотрим, что они скажут на это? Главное – сохранять спокойствие.

В общем, когда автомобиль встал на привычное место в гараж, а сама Елизавета открыла дверь в дом, от ее крика содрогнулись стены.

– Андрей! Ольга Сергеевна! Идите сюда. Вы еще не знаете последние новости. Представляете, я буду защищать Лещинского!

– Того самого Лещинского? – спросил Андрей, не спеша спускаясь по лестнице. Казалось, новость его нисколько не удивила, словно к Елизавете каждый день обращались за юридической помощью звезды и олигархи.

– Адвоката Лещинского? – уточнила свекровь, не удосужившись даже подняться с кресла и отложить в сторону вязание.

– Да. Я защищаю того самого известного всем адвоката. – Дубровская непроизвольно гордо подняла голову.

– А он об этом знает? – хмыкнул Мерцалов.

– Еще нет. Я иду к нему только завтра, – ответила Лиза и густо покраснела, заподозрив в словах супруга издевку. – А что ты имеешь в виду? Ты сомневаешься в моих силах?

– О, что ты! Нет, конечно, – выставил Андрей руки вперед, прикрываясь ими как щитом.

Свекровь вела себя примернее.

– Поздравляю, Лиза. Ты, кажется, начинаешь заниматься настоящим делом, – произнесла она. – Передавай ему привет. Ты не поверишь, он был и моим адвокатом тоже.

– А! Знаменитое дело о красных шароварах! – усмехнулся Андрей.

Ольга Сергеевна смерила его недовольным взглядом.

– Вообще-то это были черные брюки, – заметила она.

Великолепные шелковые брюки были самым главным сокровищем ее гардероба. Они отлично сочетались с нарядными полупрозрачными блузами, с расшитыми блестками накидками. В общем, были вещью универсальной и в какой-то степени незаменимой. Каково же было изумление Ольги Сергеевны, когда в один совсем не прекрасный день она узрела на колене жирное пятно. Должно быть, это случилось в гостях, когда, лакомясь десертом, она уронила на них вишенку в креме. Ближе к Рождеству Ольга Сергеевна купила замечательную блузу с рукавами, похожими на крылья жар-птицы, и готовилась встретить праздник во всей красе. К тому времени подоспело приглашение на праздничный прием у губернатора. Дело оставалось за малым: брюкам требовалась чистка.

«Чистим вещи за один день! Вы будете довольны», – прочла она вывеску на новом здании химчистки. «Это как раз то, что мне нужно!» – обрадовалась Ольга Сергеевна.

– Вы обещаете, что брюки будут готовы завтра к обеду? – спросила она приемщицу.

– Не беспокойтесь! – ответила за нее высокая полная женщина. – Я хозяйка этого заведения и даю гарантию, что вы получите свои брючки свежими и наглаженными завтра утром.

Каково же было негодование Ольги Сергеевны, когда на следующий день они оказались не готовы. Претензии и просьбы не возымели действия. Разумеется, идти на мероприятие в грязных брюках Ольга Сергеевна не собиралась. Понятно, что рождественский бал мадам Мерцалова провела в платье, которое ей абсолютно не шло. Настроение было ни к черту, но впереди ее ждал сюрприз пострашнее. Брюки исчезли!

– Вы хотя бы понимаете, что натворили? – кричала она, пугая клиентов в очереди. – Где мои брюки?

– Успокойтесь, гражданочка! – шипела на ухо хозяйка химчистки и совала ей под нос стакан воды. – Брюки найдутся! А если даже это не произойдет, мы выплатим вам компенсацию.

– Компенсацию?! – поперхнулась водой Мерцалова. – Вы не представляете, сколько это будет стоить.

– Мы оплатим вам стоимость новых брюк!

Но хозяйка ошибалась. С этого дня ее жизнь превратилась в сущий кошмар. Несмотря на ехидные комментарии домочадцев, Ольга Сергеевна привлекла к делу знаменитого адвоката Лещинского. Тот к проблеме несчастной женщины отнесся, как подобает настоящему профессионалу, серьезно и обстоятельно. В результате в суд был подан иск, прочитав который владелица химчистки едва не получила апоплексический удар. На запрашиваемую сумму можно было себе позволить не только брюки от Версаче, но и небольшой импортный автомобиль.

Нереальность суммы отчасти успокоила хозяйку. Она попыталась было доказать, что истица явно хватила лишку, но ее остановил суровый взгляд адвоката.

– Мы претендуем не только на стоимость утраченного имущества, – заявил он. – Но и на компенсацию морального вреда.

– Какой моральный вред? – удивлялась хозяйка. – Это ведь только брюки!

– Брюки?! – вознегодовала Мерцалова. – Это не брюки. Это вся моя жизнь!

В общем, запрашиваемая сумма состояла из нескольких компонентов. Это была стоимость самих брюк, квитанций на оплату медикаментов, необходимых для того, чтобы снять сердечный приступ у незадачливой клиентки, затраты на санаторно-курортное лечение, необходимое для реабилитации. Кроме того, ушлый защитник прошерстил закон «О рекламе» и «Защите прав потребителей» и заявил, что красочные лозунги на химчистке: «Клиент будет доволен!», «Чистим одежду за один день!» являются, по своей сути, надувательством населения, а может, и мошенничеством, которое карается уже Уголовным кодексом.

Напуганная хозяйка пообещала оплатить треть суммы, но Мерцалова была непоколебима. Тогда владелица стиральных машин и утюгов закрыла химчистку на три дня и провела тщательную инвентаризацию. В конце концов, она принесла в судебное заседание шелковые черные брюки. Ольга Сергеевна возмутилась и заявила, что «ей пытаются впарить какое-то барахло». На самом деле любимая вещь потеряла для нее свою привлекательность и казалась обыкновенной тряпкой. Куда более захватывающим оказался судебный поединок. Мерцалова написала заявление в прокуратуру с просьбой привлечь обманщицу к уголовной ответственности. Хозяйка потеряла сон и покой. Эта парочка сутяг довела ее до нервного истощения. Она закрыла свой бизнес и всерьез уже подумывала о том, чтобы уехать на Украину, к родне. В конце концов, она подписала мировое соглашение и, выплатив сумму, на которую можно было приобрести целую телегу модных брюк, укатила за границу.

– Замечательная история, мама! – отозвался Андрей, вложив в эту реплику добрую порцию сарказма.

Но Ольгу Сергеевну ирония сына не смутила.

– Мне присудили хорошие деньги, – сказала она. – Между прочим, в «Вестнике правосудия» написали, что это была самая большая компенсация морального вреда, которую когда-либо взыскивали в судебном порядке!

– Лучше скажи, сколько из этой суммы ты заплатила своему адвокату? – хмыкнул Мерцалов.

На лицо Ольги Сергеевны словно набежала туча.

– Это не важно, – обронила она. – Лещинский, разумеется, внакладе не остался. На то он и адвокат, в конце концов!

Дубровская не выдержала.

– Что вы смыслите в нашей работе! – сказала она в сердцах, словно легкая критика была произнесена в ее адрес. – За этим веселеньким происшествием, больше похожим на анекдот, скрывается огромный труд защитника. Вы не представляете, сколько усилий нужно потратить для того, чтобы суд своим решением признал право на компенсацию и заставил ответчика выплатить деньги! Это только там, за рубежом, люди выигрывают огромные суммы и наживаются на судебных процессах…

Она говорила без передышки, стараясь достучаться до своих твердолобых родственников, для которых судебное заседание было чем-то вроде увеселительной прогулки.

– Суд оценил глубину нравственных страданий Ольги Сергеевны, обратив внимание на то, что состояние ее здоровья резко ухудшилось. Она пережила серьезный стресс, который спровоцировал сердечный приступ… Что? Что вы смеетесь?

Бессовестный супруг не выдержал и захохотал в полный голос, а свекровь перестала прыскать в кулачок и с широкой улыбкой уставилась на Елизавету.

– Что ты! – махал рукой Андрей, продолжая смеяться. – Какой приступ? Какие нравственные страдания?

– Ну, так как же… – Елизавета запнулась, не понимая, чем вызвано это неуемное веселье.

Ситуацию прояснила Ольга Сергеевна.

– Видишь ли, деточка, Владимир Иванович попросил меня достать некоторые справочки из больницы. А поскольку у нас много знакомых врачей…

Дубровская начала соображать.

– Значит, вы представили в суд липовые документы?

– В каком-то роде да, – согласилась свекровь.

– Но это же незаконно! – возмутилась Елизавета. – Есть ответственность за фальсификацию доказательств, и вас могли…

– Что ты такое говоришь! – возмутилась свекровь. – Все так делают. Кроме того, не забывай, ответчица подписала мировое соглашение. Значит, она признала, что наши требования законны!

– Может быть, – пробормотала Лиза. – Но все же так не делается. Это как-то смахивает на мошенничество.

Она не сумела подобрать слов. Конечно, Дубровская знала, что многие ее коллеги добиваются побед сомнительными способами. Но она и предположить не могла, что адвокат подобной величины, каковым был Лещинский, способен манипулировать доказательствами. Скорее всего, Ольга Сергеевна ввела его в заблуждение, состряпав справки при помощи своих недобросовестных знакомых.

– Ну, довольно! – оборвал дискуссию Мерцалов. – Мы идем ужинать. Боюсь, что после сводки последних юридических событий у всех пропадет аппетит.

Ольга Сергеевна отправилась на кухню отдавать распоряжения, и супруги остались вдвоем:

– Жаль, что в твоем плотном графике не находится времени для рождения ребенка, – сказал Андрей. В его голосе прозвучало сожаление.

Лиза отвернулась. Эта тема в их семье поднималась в последнее время все чаще.

Все, кто хоть немного был знаком с перипетиями семейной жизни Мерцаловых, могли только поддержать Андрея. Дело в том, что его супруга Елизавета, будучи особой чрезвычайно энергичной и увлекающейся, была очень предана своей профессии. Судебные разбирательства, встречи с клиентами занимали у нее все свободное время, но проблема, пожалуй, была даже не в этом. Вокруг было немало примеров успешных деловых женщин, умело сочетающих семью и карьеру. Дубровская плохо понимала, как им удается отдаваться любимой профессии только наполовину. Днем готовить бумаги в суд, спорить до хрипоты с клиентом, получать нагоняй от судьи, а вечером как ни в чем не бывало с безмятежным челом читать сказки сыну и играть в оловянных солдатиков. У нее же все было не так. Профессиональная жизнь вторгалась в личную, и уже было не разобрать, где кончается первая и начинается вторая. Если Дубровская шла в парикмахерскую, то домочадцы вряд ли могли поручиться за то, что она стремится обновить себе прическу. На месте парикмахера мог оказаться серийный убийца, скрывающийся от наказания, или важный свидетель, который почему-то не спешил в суд с показаниями, которые могли перевернуть дело с ног на голову. Она стала настоящей мастерицей в искусстве перевоплощения, и ее супруг часто гадал, обращается ли она к нему лично или просто репетирует свою очередную защитительную речь. В общем, за несколько лет ее адвокатской деятельности их семейный союз не раз трещал по швам, еле выдерживая интриги, загадки, расследования. Каждый раз начиная какое-нибудь дело, Елизавета давала себе зарок: «Вот закончится все благополучно, тогда я поеду в отпуск, задумаюсь о детях, стану (хотя бы на месяц) примерной хозяйкой». Но дело заканчивалось, и появлялись новые клиенты. И так без конца.

И вот сегодня, сидя за круглым столом в своей уютной столовой, Елизавета незаметно рассматривала лицо мужа. Он казался озабоченным и каким-то уставшим. На лбу все четче прорисовывались горизонтальные линии, делающие его на несколько лет старше. Дубровская утешала себя, говорила, что это обычные мимические морщины. Ведь Андрею всего тридцать лет, до старости еще далеко. Но где-то в глубине души она понимала: ей стоит остановиться и подумать о том, как вдохнуть в их брак новую жизнь. В прямом смысле этого слова. Но как это сделать, если ей поручили ведение интереснейшего дела, способного придать карьере космическое ускорение?

«Если мне удастся защитить Лещинского и все закончится благополучно, я тут же все изменю, – подумала про себя Елизавета. – Честное слово, так оно и будет».

«А если известный адвокат загремит на пятнадцать лет?» – ехидно спросил внутренний голос.

«Все равно. Обещание остается в силе», – решила она.

Андрей, конечно же, ничего не знал об этом внутреннем диалоге Лизы с самой собой. Он спокойно жевал макароны, не подозревая, что в его жизни скоро произойдут грандиозные перемены. Конечно, это случится не раньше, чем закончится процесс по делу Лещинского.

Глава 7

Внешность Лещинского произвела на нее самое благоприятное впечатление. Импозантный мужчина в самом расцвете зрелой красоты. Конечно, на висках у него уже серебрилась седина, а на лице залегли морщины, но это его ничуть не портило. Скорее, даже придавало облику некоторую фактурность. Легкая небритость тоже шла ему. А удивительный спортивный костюм белого цвета и вовсе навевал ассоциации с курортами южных морей. В общем, в его облике не было ничего тюремного и затрапезного. Шик и аккуратность, которым он не изменял никогда.

– Ну, вы тут побеседуйте, – улыбнулся Карасев, обращаясь к Елизавете и Лещинскому. – А то потом скажете, что я вам не давал времени для того, чтобы обсудить линию защиты.

– Нам ничего не нужно обсуждать! – нервно среагировал Лещинский. – Ни к чему зря терять время!

– Времени теперь у вас вагон, – многозначительно добавил следователь, направляясь к двери. – Как жаль, что я не могу предъявить вам чек на почасовую оплату!

Дверь с зашторенным окошком захлопнулась, оставляя Елизавету наедине со своим подзащитным.

– Какой нахал! – произнес Лещинский, имея в виду, конечно же, следователя. – И с ним мне придется работать. О, боже!

– Мы будем работать вместе, – пообещала Елизавета.

Лещинский уставился на нее, словно соображая, откуда она тут взялась.

– Давайте обсудим с вами позицию, которой будем придерживаться на следствии и в суде, – сказала она, ничуть не робея под его пристальным взглядом. – Нам предстоит непростое дело. Тем более, вас взяли на месте преступления, и, быть может, мы отбросим сразу некоторые варианты защиты, которые заведомо не принесут нам успеха.

– Постойте, – оборвал он ее довольно невежливо. – Кто вам сказал, что я собираюсь с вами что-то обсуждать?

Теперь уже пришел черед удивляться Елизавете.

– Но это же естественно! Я – ваш адвокат.

– Кто сказал?

– Что «кто сказал»? – запуталась она.

– Кто сказал, что вы – мой адвокат?

Дубровская опешила:

– Но позвольте! Я думала, что мы решили этот вопрос. Вы в присутствии следователя подтвердили, что не возражаете против моего участия в деле?

Лещинский посмотрел на нее снисходительно.

– Милочка моя! Я согласился на ваше участие только потому, что у меня не было другого выхода. Не будь вас, мне бы прислали Иванова, Петрова, Сидорова и далее по списку. Вы правильно заметили, что участие в моем деле защитника обязательно. – Он скривил губы. – Но вы будете моим адвокатом только на бумаге. Формально. Ясно я выражаюсь? Защиту буду осуществлять я сам. От вас требуется лишь присутствие.

Должно быть, у Елизаветы на лице отразилось такое отчаяние, что в душе у Лещинского пробудилось нечто похожее на сочувствие.

– Поверьте, ничего личного! – сказал он. – Подобная участь коснулась бы любого адвоката, назначенного мне в защиту. Я доверяю только себе, а в вопросах, затрагивающих мою собственную жизнь, я особенно щепетилен. Это ведь естественно, верно?

– Но почему вы не доверяете мне? – воскликнула Дубровская. – Ведь у меня тоже были хорошие результаты!

– Милочка моя! – повторил Лещинский свое дурацкое обращение. – Я не хочу вас оскорблять, сравнивая ваши достижения со своими. Кто вы и кто я? Оставим все, как есть.

– Как вам будет угодно, – сухо произнесла Лиза.

– Ну вот и отлично! – улыбнулся Лещинский. – Ну а теперь, коли уж вас назначили моим адвокатом, будьте добры, позовите этого бездельника Карасева. Я думаю, он устал уже слоняться по коридору…

Карасев сиял, как начищенный пятак, и у Елизаветы появилось опасение, не подслушивал ли доблестный сыщик их разговор.

– Ну, как, согласовали позицию? – спросил он, улыбаясь.

– Да, мы утрясли с Елизаветой Германовной все необходимые моменты, – сказал Лещинский, поглядывая на Лизу.

– Это хорошо, что вы так быстро нашли общий язык, – неискренне порадовался за них следователь, присаживаясь за стол. – Итак, вы признаете предъявленное вам обвинение?

– В убийстве и изнасиловании? – скривил губы адвокат. – Помилуй вас боже. Конечно, нет!

Следователь записал ответ в протокол и опять поднял голову.

– Вы собираетесь давать показания или будете молчать, как рыба? Впрочем, это позволяет вам наша Конституция.

– Невиновному человеку молчать незачем, – парировал Лещинский. – Я собираюсь дать показания и прошу вас записать их в протокол как можно ближе к оригиналу. Если вы помните, я сам адвокат и буду пресекать все возможные попытки увести следствие в сторону. Поэтому настройтесь на серьезную работу!

– До чего все стали агрессивными! – помотал головой следователь и, взглянув на Лизу, со значением добавил: – Нелегко вам придется с этаким-то подзащитным. Я уже вспотел.

Дубровская оставила реплику без ответа. Между тем допрос начался…

– Марину Гуляеву я знаю около года, – вел повествование Лещинский. – Это была милая девочка, секретарь одного из судов. У нас были близкие, но ни к чему не обязывающие отношения. Мы обсуждали последние юридические новости, иногда сплетничали об общих знакомых…

– Лежа в одной постели? – продолжил логическую цепочку следователь.

Лещинский посмотрел на него презрительно.

– Оставьте свои издевки при себе, – сказал он решительно. – Всем известно, что я – мужчина холостой, точнее, разведенный. Стало быть, я не нарушал супружескую верность. Марина – девушка совершеннолетняя и способная отвечать за свои поступки. Значит, в растлении малолетних и умственно неполноценных вам обвинить меня тоже не удастся. Мы встречались, как взрослые одинокие люди, испытывая друг к другу здоровое половое влечение. Конечно, у нас был секс, но абсолютно на добровольных началах. Я – сторонник традиционных взглядов на отношения мужчины и женщины, поэтому наша близость была лишена элементов садомазохизма и прочих извращений.

– Как же объяснить, что гражданку Гуляеву обнаружили в вашей постели мертвой? – ехидно поинтересовался следователь. – Может, во время вашего «традиционного секса» вы слегка придушили партнершу? Говорят, что некоторые пары практикуют такой фокус, чтобы обострить ощущения.

– Должно быть, ваш опыт по этой части богаче, чем мой, – усмехнулся Лещинский. – У нас не было ничего подобного. Гуляева скончалась не по моей вине и уже после того, как секс между нами закончился.

– Может, девушка решила проявить характер и потребовала от вас заключения брака? А может, она была беременна? – делал новые выпады следователь, пытаясь загнать Лещинского в тупик. – Впрочем, последнее обстоятельство легко установит судебно-медицинская экспертиза, результаты которой мы скоро получим.

Лещинский даже не побледнел.

– Это полный бред! Вы плохо слышали, о чем я вам сказал? Гуляеву убил другой человек.

– Вот как? Может, вы нам скажете его фамилию?

– Записывайте в протокол. В смерти Марины виновен Лежнев Александр…

– Итак, Лежнев! – воскликнул следователь и, наморщив лоб, пытаясь тем самым изобразить на своем лице интенсивное движение мысли, начал рассуждать сам с собой. – Лежнев. Что это за птица? Кто этот изверг, который проникает в спальни мирных граждан и душит несчастных девушек?

– Лежнев – это потерпевший по делу, которое я выиграл накануне, в суде присяжных, – пояснил Лещинский, наблюдая за тем, как расторопно движется ручка следователя, заполняя протокол допроса. – После процесса он подошел ко мне и пообещал, что отомстит за свою сестру.

– Кто-то слышал этот разговор?

– Боюсь, что нет. В это время я садился в машину. Услугами водителя я не пользуюсь.

Карасев прикусил кончик ручки.

– Как вы полагаете, каким образом Лежнев осуществил свою месть?

Лещинский долго не размышлял. Должно быть, проведя несколько бессонных ночей в изоляторе, он подготовил ответы на все возможные вопросы. Он не любил зря терять время. Оно всегда стоило слишком дорого. Во всяком случае, его время.

– Он пробрался на территорию моего частного дома. Окна спальни ему удалось вычислить без труда. В них долгое время горел свет. После того, как мы уснули, он через открытое балконное окно прошел в комнату и сделал свое черное дело. После этого тем же путем вылез обратно. Я, понятное дело, ничего не услышал.

Следователь бросил ручку.

– А вот это мне и кажется удивительным! Разве похоже на то, чтобы молодая женщина решила проститься с жизнью просто так, во сне? Она наверняка проснулась и поняла, в чем дело. Между прочим, на ее запястьях обнаружены кровоподтеки, указывающие на возможную самооборону. Так что девушка кричала в тот момент, когда вы наслаждались спокойным сном под аккомпанемент ее агонии. Вы это можете объяснить?

– Я могу лишь предположить, что преступник каким-то образом заставил ее молчать, – ответил Лещинский. – Я же был сильно утомлен. Даже не помню, как заснул. Точно провалился в темную яму вне времени и сновидений. Процесс по делу Кренина вымотал меня. Я даже жалел, что пригласил в этот вечер Мариночку. Но не хотелось праздновать победу в одиночестве. Боже, если бы я мог все теперь изменить!

– Меняться и сейчас не поздно, – решился на совет следователь. – Вы можете дать правдивые показания, которые впоследствии будут учтены судом как смягчающие обстоятельства.

Сколько раз за свою жизнь Лещинский слышал эту фразу. Он не верил ей абсолютно, поскольку знал: чистосердечное признание – самая короткая дорога в тюрьму. Пока есть силы, нужно бороться, выдвигать версии, путать ход расследования. Ведь может повезти, и уголовное дело прекратят за недоказанностью вины.

Но теперь был иной случай. Лещинский до боли в сердце желал, чтобы следствие разобралось и нашло настоящего виновника злодеяния. Черт с ней, с Мариночкой, ее не вернешь! Но убийце, по сути, не нужна была ее жизнь. Злоумышленник ставил перед собой другую цель – подставить адвоката, заставить его страдать и платить за преступление, которого он не совершал.

– В общем, так, – сказал он решительно. – Я заявляю о ходатайстве, которые требую занести в протокол. Прошу вызвать и допросить Лежнева Александра по поводу того, где он находился в ночь убийства. Сделать это нужно немедленно, пока он не замел следы преступления. Второй момент. Как вам наверняка известно, мой дом оборудован камерами видеонаблюдения. Прошу изъять и просмотреть запись, сделанную в ночь на первое мая. Я не сомневаюсь, вы сможете увидеть на ней того, кто пробрался в мой дом.

Следователь аккуратно заполнил протокол и взглянул на Елизавету:

– У защитника будут дополнения, возражения, ходатайства?

Дубровская отрицательно покачала головой…

Когда она забирала адвокатское удостоверение, дежурный сержант за стойкой с пропусками долго рылся в ячейках, пытаясь найти нужный документ.

– Повторите фамилию, – третий раз спрашивал он Елизавету.

– Дубровская, – терпеливо отвечала она.

– Эх ты, тюхтя! – беззлобно сказал сержанту подошедший капитан. – Ты разве не знаешь? Она защищает самого Лещинского!

– Да?! – открыл рот его товарищ. – Круто!

Удостоверение, конечно, нашлось. Но Елизавета не испытала радости от произведенного фурора. Лещинский был прав. Она была его адвокатом только на бумаге.

Глава 8

События утра как-то отодвинули по своей значимости на второй план все остальные дела, и Дубровская не сразу вспомнила о собрании, которое было запланировано на сегодня в стенах ее родной юридической конторы. В общем, к тому времени, как Елизавета подъехала на место, выяснилось, что она опоздала на час. Разумеется, адвокаты – пташки вольные, летают, где хотят, зарабатывают, как могут. Но, помимо обширных прав, они имеют и определенный круг обязанностей, одной из которых Дубровская как раз и пренебрегла.

– Вот, значит, как наша Елизавета Германовна относится к жизни коллектива! – произнес Пружинин, едва она ступила на порог.

Коллеги смотрели на нее без осуждения, с ленцой, но возразить заведующему так никто и не решился.

– Извините, но у меня было назначено следственное действие, – пробормотала Лиза, обшаривая глазами помещение в поисках свободного места.

– Ну, конечно! – многозначительно воскликнул Пружинин. – После того, как наша Елизавета стала защищать самого Лещинского, забот у нее прибавилось, впрочем, как и самомнения.

Сказано это было шутливым тоном, однако Дубровская после унизительной сцены в изоляторе к веселью была не расположена.

– Я могу уступить эту честь другому, – сказала она, еле сдерживая возмущение. – Пусть только желающий поднимет руку.

Судя по всему, желающих не нашлось.

– Да ты брось ершиться, – примиряюще сказал Пружинин. – Присоединяйся к нам. На повестке дня сейчас «Разное».

Елизавета, отчаявшись найти укромное местечко среди общей массы своих коллег, примостилась на краешке стула почти в самом центре большой комнаты. Рядом с ней, словно воробышек на насесте, сидел молоденький адвокат, имени которого она так и не удосужилась запомнить. По странному стечению обстоятельств его поведение и обсуждали сейчас под рубрикой «Разное».

– «Квалификационная комиссия обращает внимание коллектива на участившиеся за последнее время жалобы на адвоката Тараскина», – прочитал заведующий по бумажке, а потом, сдвинув очки на кончик носа, продолжил: – Напомню, Тараскин работает у нас уже три месяца и умудрился за этот срок получить столько нареканий, сколько нормальный адвокат не получает за десять лет работы.

Юный защитник уставился куда-то себе под ноги. Должно быть, его интересовал затейливый узор старого линолеума на полу.

– Вот последний образец его творчества, отправленный из областного суда в адрес квалификационной комиссии. Итак, что тут? – заведующий прочистил горло. – Гм! «Жалоба на приговор суда». Читаю выборочно. «Прошу отменить приговор суда, так как считаю его незаконным. Судья просидел весь процесс с закрытыми глазами, уронив голову на грудь. Все присутствующие могли слышать его ровное дыхание. Он просыпался лишь для того, чтобы объявить очередной перерыв. Полагаю, что при подобных обстоятельствах судья просто не мог слышать доводы защиты, что повлияло на характер вынесенного им решения».

По рядам адвокатов пробежал смешок, но Пружинин не позволил себе улыбнуться.

– Мне кажется, это пример вопиющего неуважения к суду. Конечно, многим из нас приходилось сталкиваться с подобной проблемой. Судья спит! – хмыкнул заведующий. – Но зачем об этом говорить вслух, а тем более писать в жалобе? А вы как считаете?

– А я считаю, что слово нужно дать Тараскину, – влезла Елизавета, у которой, должно быть, от пережитого стресса проснулся дух противоречия. – Мы ведь стремимся к объективности, верно?

Молодой адвокат встрепенулся и с благодарностью посмотрел на свою защитницу. В его руках появился лист бумаги.

– Ну, что там у вас, Тараскин. Выкладывайте! – позволил ему заведующий. В его взгляде, адресованном Дубровской, сквозило явно выраженное недовольство.

– Итак, я зачитаю вам ответ кассационной инстанции, – проговорил паренек, покрываясь красными пятнами. – «Что есть сон и в чем он проявляется? На взгляд суда, закрытые глаза не являются обязательным признаком сна, а свидетельствуют о высокой концентрации мысли нашего коллеги. Характерным свидетельством сна может стать только храп, которого окружающие, включая самого заявителя, не слышали. Стало быть, судья не спал, а напряженно думал, что свидетельствует о законности принятого им решения».

– Ну, в общем-то, все ясно, – мрачно заключил Пружинин. – Вам дали ответ по существу. Что вам еще надо?

– Мне нужна справедливость, – заявил Тараскин, ища поддержки у коллектива. – Я не думаю, что «дело спящего судьи» стало предметом рассмотрения квалификационной коллегии судей. Мне же досталось по полной программе. Спрашивается, за что?

– Полностью с тобой согласна! – заявила Дубровская, и для того, чтобы придать своим словам больший вес, она даже встала со своего места. – В законе написано, что адвокат вправе защищать своего клиента способами, не запрещенными законом. Если кто-то усмотрит в действиях Тараскина криминал, тогда и будет иметь смысл продолжать рассмотрение его дела. Но, на мой взгляд, он ничего не нарушил. Может, у кого-нибудь будут возражения?

Народ зашевелился, обсуждая ситуацию. Пружинин недовольно скривился.

– Значит, у Тараскина появился адвокат в лице Елизаветы Германовны? Ну, что же, прекрасно! Тем легче будет решение, которое я собираюсь вынести на голосование. – Заведующий обвел долгим взглядом ряды своих подчиненных. – Квалификационная комиссия адвокатской палаты не считает разумным предпринимать в отношении Тараскина строгие меры, учитывая его небольшой опыт работы, но настоятельно советует коллективу взять шефство над молодым адвокатом.

Пружинин сделал паузу, удовлетворенно замечая, как адвокатские плечи опустились. Никто не хотел брать опеку над юным дарованием.

– Таким образом, предлагаю назначить Дубровскую Елизавету Германовну наставницей нашего коллеги. Тем более что общий язык они уже нашли. Кто за это предложение, прошу голосовать.

Взметнулся лес рук. Елизавета была ошеломлена.

– Постойте! Какая из меня наставница? Я сама работаю только пять лет. Есть опытные адвокаты, которые могли бы…

– Принято единогласно! – Пружинин был доволен. – Итак, Елизавета Германовна, поздравляю вас. В последние дни ваша карьера сделала огромный скачок.

– С места да в карьер! – сболтнул кто-то очень остроумный.

– Ничего страшного! – распространялся заведующий. – Во всяком случае, это не сложнее защиты по делу Лещинского. Посидите с Тараскиным на приеме граждан, сходите с ним в процесс, поделитесь с ним секретами профессионального мастерства, а через три месяца представите собранию письменный отчет о проделанной работе.

– Что?! Я буду возиться с ним три месяца?

– Ну, это первоначальный срок. Если потребуется больше…

– А я даже рад, что так получилось! – опомнился вдруг Тараскин. – Для меня будет интересно поработать с профессионалом такого уровня, как Елизавета Германовна. Я с удовольствием буду посещать с ней все следственные действия по делу Лещинского и даже выполнять отдельные поручения.

«О, боже! Только не это!» – взмолилась про себя Елизавета. Лещинский поднимет ее на смех, когда она явится к нему на допрос с этим желторотым юнцом, и тогда ее позор станет достоянием гласности. Все будут тыкать в нее пальцем и смеяться.

– Значит, на этом и порешим! – Пружинин развел руками, словно собирая аплодисменты. – Собрание объявляю закрытым.

Утомительный день, не принесший с собой ничего, кроме головной боли и разочарований, подошел к концу, и Елизавета была рада тому, что, наконец, отпала необходимость «держать лицо». Сейчас она вернется домой, где ее любят и ждут только потому, что она такая, какой ее создала природа: немного взбалмошная и любопытная, совсем непрактичная и, черт возьми, верящая в чудеса! Разумеется, она получит горячий ужин, обязательную порцию болтовни со свекровью и два часа перед сном в кабинете Андрея, где она сможет пожаловаться ему на все свои злоключения, выслушать советы, перемежаемые его непременным подтруниванием над ней и ее проблемами. А потом ее ждет постель, пахнувшая лавандой и пара глав любимой книжки пред сном…

В общем, в таком настроении, умиротворенная и готовая обнять весь мир, включая всех своих милых родственников, Елизавета переступила порог дома. От радостного приветствия она воздержалась только по одной причине: из гостиной доносились голоса и сдержанный смех. Это могло означать только одно – у них гости! «Как пить дать, это проделки Ольги Сергеевны! – подумала Дубровская с досадой, уже начисто забыв, что всего минуту назад была готова целовать свекровь в обе щеки. – Почему она жить не может без всех своих визитов и приемов?» На взгляд Дубровской, гости лишь зря отнимали драгоценное время, которое можно было провести, наслаждаясь уютом и тишиной дома. Они много говорили, гоняли сигаретный дым по веранде, роняли на ковер хлебные крошки и пробки от шампанского, а самое главное, требовали к себе внимания и имели дурную привычку засиживаться в чужом доме до ночи. Хорошо, что Елизавете не приходилось еще накрывать на стол и мыть тонны грязной посуды – этим занималась домработница. Но Ольге Сергеевне, которая весь день проводила в стенах дома, требовались общение и развлечение. Вот она и переносила визиты друзей на вечер для того, чтобы вся семья была в сборе. Но, как ни верти, это были ее визиты и ее друзья. Поэтому Лиза, не испытывая особых угрызений совести, решила предоставить свекрови все шансы прекрасно провести время. Сама она намеревалась потихоньку пробраться к себе в комнату и отдохнуть, а заодно придумать причину, по которой не сможет принять участие в семейной вечеринке.

Аккуратно ступая, она направилась к пожарному выходу. Там была лестница, которой пользовалась только прислуга. Домашние туфли Лиза зажала в руках, чтобы стук каблуков не выдал ее. Но, по всей видимости, этот вечер явился логическим продолжением дурного дня. И, едва сделав несколько шагов в нужном направлении, Дубровская натолкнулась на большое препятствие, состоящее из нескольких прямоугольных предметов, которые, падая, создали невообразимый шум. Вспыхнул свет, и громкий голос свекрови известил всех, что Лиза, наконец, дома и ее усилия остаться незамеченной, пропали даром.

…Щурясь от яркого света, Дубровская смотрела себе под ноги, стараясь понять причину домашнего землетрясения. Целая гора чемоданов, дорожных сумок и маленьких дамских ридикюлей заполонили узкое пространство коридора. Апофеозом всего этого безобразия стал розовый пушистый чемоданчик с изображением не то бегемота, не то черепахи, свалившийся прямо на ногу Елизавете.

– Что это? – оторопело спросила она, указывая на кучу сумок. – Пока меня не было дома, у нас открылся отдел кожгалантереи?

– Лучше, милочка, лучше! – воскликнула свекровь, донельзя довольная тем, что удалось вовремя перехватить Елизавету. – У нас гости, дорогая. И если повезет, они пробудут у нас все лето!

Вот уж действительно повезет! У Елизаветы от такой перспективы пошла голова кругом, и она, как слепая, вошла за Мерцаловой в гостиную. Первым, на что она обратила внимание еще на входе, стал роскошный парик, белокурыми прядями разметавшийся по диванным подушкам. Впрочем, как оказалось, она поторопилась с выводами, поскольку замечательная шевелюра была настоящей и принадлежала рослой блондинке, возлежавшей в кресле свекрови с почти королевской непринужденностью.

– Знакомься, это Клара! – сказала Мерцалова, представляя Дубровской гостью. – Моя племянница по линии старшего брата.

«Карл у Клары украл кораллы!» – проговорила про себя Лиза, оглядывая невесть откуда свалившуюся на голову родственницу.

Она, впрочем, не производила впечатления бедной родни. Лет тридцати пяти, высокая, грудастая, Клара походила на большую надувную куклу. Сходство завершали невероятно пухлые губы и голубые глаза под густыми метелками ресниц.

– Представляешь, она к нам приехала снимать пробы! – говорила свекровь, а Елизавета никак не могла взять в толк, о каких пробах идет речь. Может, речь шла о кухне?

– Ах, тетя, вечно вы все путаете! – махнула рукой Клара. – Все пробы давно сняты, и я утверждена на роль.

– Так вы – актриса? – с оттенком благоговения спросила Лиза.

– Разумеется. Правда, сниматься я пока буду в серии рекламных роликов, – оповестила ее кинодива, взмахнув опахалами своих ресниц.

– Замечательно! – всплеснула руками свекровь. – Быть может, ты меня сведешь с кем-нибудь из артистической тусовки? Ты не представляешь, дорогая, с кем мне приходится иметь дело. Врачи и юристы – самые занудные люди на свете!

Мерцалов, сидевший в кресле напротив, только подавил улыбку. Клара восприняла восторженность тети как должное.

– Ну, не знаю, – капризно ответила она. – Честно говоря, я не представляю, как смогу все успеть. Репетиции, съемки, а по вечерам встречи с нужными людьми. Вы же понимаете, я не собираюсь ограничиваться только рекламой. А тут еще это!

– Ну, насчет этого можешь не беспокоиться, – улыбнулась свекровь, стараясь угодить родственнице.

– Наша жизнь станет от этого только веселее! – отозвался Андрей. – Честно говоря, этот дом давно пора встряхнуть. Правда, Лиза?

Дубровская неопределенно пожала плечами. Честно говоря, она не понимала, зачем встряхивать их красивый и добротный дом.

– Но вы не представляете, это такая морока! – воскликнула Клара, обводя взглядом мученицы окружающих.

– Может, объясните, наконец, о какой мороке… – потеряв терпение, начала говорить Дубровская, но запнулась, словно натолкнувшись на препятствие. Прямо напротив нее, утонув в подушках дивана, сидела маленькая рыжая девочка…

– Это Дуся, мой маленький несчастный случай! – сказала Клара, представляя Дубровской свою дочь. – Ей почти восемь лет, и у нее каникулы.

Честно говоря, Елизавета была удивлена, что такая разухабистая бабенка, как Клара, являвшая собой великолепный образчик современной матери-кукушки, дала своей дочери простое русское имя да еще с легким оттенком деревенщины! Дуся…

«Должно быть, так ее нарекли санитарки в родильном доме, – успокоила себя Лиза. – А у матери не хватило потом ни желания, ни времени подобрать для дочери что-нибудь более подходящее».

– Отец бросил ее во младенчестве, – трагическим шепотом сообщила свекровь на ухо Елизавете.

– Можете говорить вслух! – великодушно разрешила гостья. – Дуська знает, что за фрукт ее папочка. Я считаю, что от детей нельзя скрывать правду о родителях.

– Весьма спорное утверждение, – пробормотал Мерцалов, но Клара вряд ли обратила на него внимание, потому что с головой увязла в дискуссии, развязанной Ольгой Сергеевной, где ключевыми словами были «мужики» и «подлецы».

Сама Дуся в этот момент сидела тихо, разглядывая новую компанию. Но ни ручки, чинно сложенные на коленях, ни взгляд, перебегающий с одного лица на другое, не могли скрыть природного темперамента девочки. Своеволие и упрямство проступали в ее облике так же четко, как пропечатываются следы на влажном песке. Зеленые кошачьи глаза смотрели прямо, а не в сторону или в пол, как часто бывает у застенчивых детей, неожиданно оказавшихся в центре внимания. Рыжие, непокорные волосы, заплетенные в две короткие косички, торчали в стороны, словно в них вставили проволоку, а лицо и вовсе представляло необыкновенное зрелище. Казалось, что девчонка, неловко взмахнув кистью, перепачкалась в оранжевых брызгах – столько веснушек у нее было на носу и щеках…

– Конечно, мы могли снять номер в гостинице, – вернулась к прежней теме Клара. – У нас достаточно средств, и мы могли бы неплохо устроиться в центре, не тратя море времени на переезды из города в деревню. Но я подумала, что это будет невежливо по отношению к родственникам.

– Совершенно верно, дорогая, – поддержала свекровь. – Да и потом, если ты будешь сутками пропадать на съемочной площадке, с кем будет Дуся?

«Да, с кем будет Дуся?» – эхом отозвался в душе Дубровской вопрос свекрови. Рыжая девчонка представляла собой опасность.

– Но мне, право, неловко, – жеманничала Клара, ища одобрения родственников. – С девочкой много хлопот.

– Ой, да какие с детьми хлопоты! – всплеснула руками Мерцалова. – Доверься мне. Уж я-то знаю толк в воспитании.

– Можешь рассчитывать и на меня! – воодушевился Андрей. – Я, конечно, не имею родительского опыта, но думаю, что смогу развлечь ребенка. Тем более что тренировка мне не помешает. Как думаешь, Елизавета?

Дубровская, игнорируя намек, быстро кивнула. Что до нее, она не собиралась раздавать авансы новоявленной родственнице. Если уж Андрею и свекрови не терпится испытать себя в роли няни, то это их решение. Сама Лиза не имела ни малейшего желания связываться с малышней. У нее были дела и поважнее…

Глава 9

Следователь Карасев, по всей видимости, представлял собой усовершенствованную модель вечного двигателя. Не прошло и недели со времени их последней встречи, как он оповестил Дубровскую о проведении очной ставки. Надо сказать, Елизавету подобная расторопность прокурорского работника радовала мало, поскольку новая встреча в стенах следственного изолятора означала для нее теперь еще и дополнительную возможность общения с господином Лещинским. Елизавета не могла припомнить дела, по которому бы она шла на свидание со своим подзащитным с таким нежеланием. Известный адвокат, без намеков и предисловий, дал понять, что в ее услугах не нуждается и желает видеть в ней бедную статистку, которая все время молчит, подписывает бумаги в нужных местах и уходит домой тотчас, как закончится следственное действие. Положение осложнялось еще и тем, что все коллеги Дубровской проявляли к этому делу небывалый интерес, выспрашивая у нее детали происшествия и перспективы защиты. Лиза неизменно напускала туман, отвечая что-то вроде: «Адвокатская тайна» или «Следствие покажет», так что некоторые ее сослуживцы, острые на язык, начали говорить, что Дубровская излишне задирает нос. Вдобавок ко всему адвокат Тараскин, шефство над которым ей навязали в коллегии, просто одолевал ее своими просьбами приобщить его к делу Лещинского. В общем, отдавая свое удостоверение в спецчасть майским утром, Елизавета думала только о том, чтобы поскорее все это закончилось и она смогла вернуться к своей работе по защите нормальных граждан.

Лещинский высокомерно кивнул ей в знак приветствия, и она порадовалась уже тому, что хорошее воспитание мешает ему устраивать ей сцены публично. За годы работы в адвокатуре она не раз видела, как клиент всеми возможными способами выражал свое недовольство адвокатом – начиная от легких упреков в некомпетентности, кончая обвинениями во лжи и мошенничестве.

– По какому поводу мы здесь собрались? – бодро спросил Лещинский, адресуя вопрос, разумеется, следователю.

– У нас, Владимир Иванович, очная ставка, – отвечал тот, старательно заполняя протокол. – Вот сейчас Лежнев подойдет, тогда мы и начнем с божьей помощью.

– Как Лежнев? – поразился Лещинский. – Вы что, его уже допросили?

– А вы как думали? – улыбнулся Карасев. – Пока вы тут в изоляторе на нарах валяетесь, детективы читаете, мы, между прочим, работаем не покладая рук и ног. Допросили мы вашего Лежнева.

– Ну и… – медленно спросил адвокат, словно желая оттянуть момент истины. Ему уже все было понятно.

Дубровской тоже было не впервой. Она знала, что очная ставка по закону проводится лишь в случаях наличия противоречий в показаниях ранее допрошенных лиц. Стало быть, Лежнева допросили, и он сумел отвертеться от тех обвинений, которые выдвинул в его адрес Лещинский.

– Вам же все ясно, Владимир Иванович, – подтвердил следователь худшие опасения Дубровской. – Выводы делайте сами. Если вы до сих пор в тюрьме, а Лежнев на свободе, стало быть, чьим показаниям мы доверяем больше?

Лещинский хотел что-то сказать, возразить, но не успел, потому что дверь скрипнула, и на пороге появился Лежнев Александр.

– Откуда вы знакомы друг с другом? – спрашивал следователь попеременно Лежнева и Лещинского, а ответы записывал в протокол.

– Он был адвокатом по делу об убийстве моей сестры, – отвечал Лежнев, стараясь не смотреть на человека в белоснежном спортивном костюме.

– Давайте уточним, – въедливо парировал адвокат. – Кренина присяжные оправдали, стало быть, я защищал невиновного человека, незаконно обвиненного в убийстве его сестры.

– Есть ли между вами неприязненные отношения?

– Мне этот человек неприятен. Я ему не доверяю, – отвечал Лежнев. – Он оболгал мою сестру в суде и, таким образом, перетянул мнение присяжных на свою сторону.

– Неприятен? Да он ненавидит меня! – воскликнул Лещинский, показывая на своего оппонента. – Вы только посмотрите на него!

Действительно, в глазах Лежнева плескалась такая злоба, что Дубровской на мгновение стало не по себе. Бесспорно, у Лещинского были все основания подозревать бывшего процессуального противника в своих злоключениях. Правда, на Карасева «игра в гляделки» особого впечатления не произвела.

– Вот что, Владимир Иванович, – сказал он, отмечая конец предложения жирной точкой. – Вам, как бывшему компетентному защитнику, не надо объяснять…

– Компетентность не бывает бывшей, мой юный друг, – презрительно заметил Лещинский. – Она или есть, или ее нет!

– Ну, хорошо, – благосклонно кивнул следователь, проглотив обидное обращение «мой юный друг». – Тогда вам не надо объяснять, что указание в протоколе следственного действия на недружелюбный взгляд гражданина Лежнева не будет иметь для суда какого-либо значения. Это оценочное понятие. Вы видите в его глазах злобу. Я же вижу боль и отчаяние. Кто из нас прав? К тому же очную ставку мы не фиксируем на видео, а записываем на бумагу. К чему нам эти эмоции? Продолжим?.. Скажите, Лежнев, подходили ли вы после процесса к гражданину Лещинскому с угрозами?

Похоже, Лежнев сделал из этой небольшой словесной потасовки для себя определенные выводы. Когда он отвечал, его голос уже не вибрировал от злобы, а звучал вполне нормально, даже равнодушно.

– К Лещинскому я не подходил, угроз в его адрес не высказывал. Конечно, я был зол на него, но понимал, что он – только адвокат и таким образом зарабатывает деньги.

– Быстро учится, зараза! – хмыкнул себе под нос Лещинский. – Значит, это я все напридумывал, так, что ли?

– Вот именно, – согласился оппонент. – Напридумывал, как всегда.

– Хорошо, Лежнев. Тогда поясните в хронологическом порядке, что вы делали в тот день, когда был оглашен вердикт присяжных? – попросил следователь.

– Пожалуйста, – пожал плечами мужчина. – После вердикта я отправился на кладбище. Купил цветы в торговой палатке и пошел к могиле сестры. Там я пробыл около двух часов. Мне было больно и тошно. После этого я приобрел продукты в магазине и уехал на озеро в дачный домик, где и пробыл всю ночь и половину следующего дня.

– Свидетелей, конечно, нет? – поднял бровь Лещинский.

– Свидетель есть. Правда, единственный, – ответил Лежнев, холодно глядя на него. – Это мой сосед. Мы пили с ним всю ночь. Я оплакивал Лару, а он утешал меня. Часа в четыре ночи мы свалились, как убитые. Пришли в себя только ближе к полудню следующего дня.

– Он говорит правду, – вмешался следователь. – Мы допросили друга. Тот повторил его показания слово в слово. Так что будем считать этот вопрос закрытым. У Лежнева есть алиби, и оно подтверждено. Его не было в городе. Как это для вас ни прискорбно, гражданин Лещинский, но вы должны принять этот факт как данность.

– Факт?! Данность?! Да о чем вы говорите! Это липовое алиби, состряпанное наспех. Вы должны лучше проверить его, – взорвался адвокат. – Я обещаю, вы найдете там немало интересного.

– Мы сделали все, что могли, – ответил Карасев.

– Вернее, то, что сочли нужным! Был бы я на свободе, – с горечью вздохнул Лещинский, – я бы вывел на чистую воду этого субчика. Интуиция меня еще никогда не подводила.

– Да, но вы в тюрьме! – насмешливо напомнил Карасев. – Как воистину трагично. Но не огорчайтесь, ведь у вас есть адвокат.

– Адвокат?! Вы издеваетесь, да? Хотя… – Он повернулся к Елизавете, рассматривая ее каким-то новым, изучающим взглядом. – Вы знаете, госпожа Дубровская, пожалуй, я не прочь поболтать с вами часок. У нас, думаю, есть что обсудить.

– Только если это не займет много времени, – холодно ответила Лиза. – Через час у меня свидание с другим подзащитным.

Дубровская не была злопамятной. Во всяком случае, никогда себя не считала таковой. Но все же, оставшись наедине со своим подзащитным, она не стала выражать щенячий восторг и рассыпаться в учтивостях. Лещинский сменил гнев на милость и благосклонно разрешил ей выполнить профессиональный долг.

– Вам наверняка приходилась сталкиваться с ложным алиби, – говорил он, глядя ей в глаза. – Преступник еще на стадии подготовки к совершению своего злодеяния готовит себе оправдательный материал. Мол, в то время как кому-то перерезали горло, он был в компании приятелей, мило отмечал первый день лета, рождение троюродной бабушки или взятие Бастилии. В нашем деле мы имеем типичный образчик вранья. Лежнев сделал не самую хитрую заготовку, но следователя она удовлетворила. Карасев не намерен долго копаться в деле, поскольку убежден в моей виновности. «Преступление совершено в условиях полной очевидности», – вот фраза, которая за последнюю неделю звучала из его уст не менее десяти раз.

– Хотелось бы знать, почему вы считаете, что алиби Лежнева липовое? – спросила Дубровская. – На слух все звучало очень даже убедительно.

«Убедительно?! Да я сотни раз организовывал ложное алиби и знаю, о чем говорю», – едва не вырвалось у него, но он предпочел вовремя взять себя в руки.

Конечно, у него был большой опыт по этой части, и он мог рассказать Лизе много интересных вещей. Он во всем любил оригинальность, а подготовка алиби для очередного преступника не была исключением. Только примитивные люди привлекали к этому делу родных, организуя домашнюю вечеринку. Суд к показаниям родственников относился скептически и во внимание их не принимал. У Лещинского были более интересные варианты. Например, нахождение на борту самолета во время совершения преступления. Связи и деньги делали свое дело, и алиби казалось безупречным. «Вам нужно железное доказательство вашей невиновности? – спрашивал он очередного клиента. – Что вы предпочтете? Прием в военкомате на нужный день и час или же хирургическую операцию? Выбирайте последний вариант: надежно, как в банке, правда, обойдется недешево! При желании вам наложат даже хирургический шов. Комар носа не подточит! А может, вы хотели поучаствовать в международном симпозиуме на Кипре или половить рыбу в Турции? Ах, вам нравится климат на Лазурном Берегу! Но Франция – визовая страна. Возможно, получится, но будет стоить дороже!» Последняя его придумка не потребовала от него больших усилий. По делу Кренина ему помог один знакомый журналист, пишущий под рубрикой гламурной хроники, и родственник кассирши, выдавшей пару билетов задним числом…

– Неужели вам не приходилось таким образом помогать вашим клиентам? – спросил он Елизавету.

Ответ можно было не озвучивать. Он читался в полных недоумения глазах адвокатессы так явно, словно перед ним была открытая книга.

– Мне?! Никогда, – медленно проговорила Дубровская. – Это несправедливо. Да к тому же и незаконно.

Он вздохнул. Все ясно! Эта дурочка собралась выигрывать дела по справедливости. Тяжелый случай. Впрочем, перевоспитание в его планы не входило. Достаточно будет, если только она в точности будет выполнять его инструкции.

– Вы спросили, почему я не доверяю алиби Лежнева? – спросил он, возвращаясь к теме разговора. – Все просто. Вам наверняка известно, что для доказывания виновности требуется наличие мотива и возможности совершить преступление. Так вот, мотив для вас, я думаю, очевиден. Лежнев ненавидит меня за то, что я способствовал оправданию Кренина.

– За что же ему вас ненавидеть, если Кренин на самом деле невиновен? Я думаю, что он, как никто другой, заинтересован в том, чтобы наказание понес настоящий убийца!

Лещинский подавил стон. Кто навязал ему в помощники этот образец чистоты и непорочности?

– Да, я тоже так думаю, – осторожно сказал он, стараясь не спугнуть Елизавету. – Но родственники пострадавших мыслят иначе. Их очень тяжело бывает убедить в том, что адвокат делает хорошее и нужное дело.

Вернее, Лещинскому самому никогда не удавалось убедить их в этом. Но до недавних событий ему везло. Ненависть родных выливалась для него только в тихие проклятия и пустые угрозы. Но спланировать и хладнокровно осуществить преступление, подставив его в качестве виновного, никак не вписывалось в практический опыт известного адвоката. Такой случай произошел с ним впервые.

– Хорошо. Насчет мотива я, пожалуй, соглашусь с вами, – сказала Дубровская. – Но вот возможность. Как Лежнев мог совершить преступление, если целую ночь находился в восьмидесяти километрах от места происшествия?

Лещинский не удержался и хмыкнул:

– Вы поверили в эту сказку о его ночном загуле? Предлагаю вам два варианта реальных событий той ночи. Первое. Лежнев не был на том треклятом озере вообще. С соседом по участку у него просто очень хорошие отношения, и тот, учитывая ситуацию, просто помог товарищу своими ложными показаниями. Второе. Лежнев был на озере. Выставил ящик спиртного своему другу-алкоголику и даже сделал вид, что пьет сам. После того, как его сосед отключился, он наскоро собрался и был таков! К моменту пробуждения товарища он уже вернулся обратно и улегся спать. Ну, как, похоже на правду?

– Вполне, – кивнула Дубровская.

– Ну, я же вам говорил?! Так, значит, поможете мне?

– Это мой профессиональный долг.

– Тогда по рукам! Но помните, наша главная задача – разбить алиби Лежнева вдребезги.

– Только если это алиби ложное, – вставила Дубровская.

Лещинский посмотрел на нее непонимающе, хотел что-то сказать, но потом передумал. В конце концов, ему нужна информация, а уж как ею пользоваться, он решит сам.

Елизавета посмотрела в свой ежедневник и с чувством выполненного долга перечеркнула запись «9.00. Очная ставка по делу Лещинского». Плохо или хорошо, но с этой задачей на сегодня она справилась. К сожалению, это была не единственная заметка на странице. Ниже значилось: «С 9.00 до 17.00. Дежурство Тараскина». «Вечером. Принять участие в организации досуга Дуси». Проклятье! Ни первое, ни второе занятие не сулило ей ничего занимательного. Подумав немного, она заскочила в «Детский мир», где, не колеблясь ни минуты, сделала выбор в пользу домика для Барби. Все маленькие девочки обожают играть в куклы. Дуся не может быть исключением. Стало быть, одну проблему на вечер она уже решила. Оставался еще один подопечный – адвокат Тараскин. С ним было сложнее. Великовозрастному балбесу уже не купишь пластмассовый пугач или оловянных солдатиков. Придется ехать в юридическую консультацию и сидеть с ним, наблюдая, как он ведет прием граждан, нуждающихся в помощи адвоката.

Лиза постаралась проскользнуть на свое место, не отвлекая от работы Тараскина. Впрочем, ей бы это не удалось, даже если бы она, споткнувшись о краешек линолеума, растянулась на полу. Юный адвокат и его клиент настолько были заняты беседой, что на внешние раздражители реагировали вяло. Солировал в разговоре, естественно, Тараскин. Немолодой мужчина слушал его, открыв рот.

– Вот возьмем, к примеру, лещей, – говорил адвокат. – На что клюет крупный лещ? Не секрет, что он предпочитает червей.

Мужчина кивнул.

– Что понимаем мы под понятием «червь»? – задал вопрос Тараскин, хитро прищурив глаз. – Что?

– Наверно, червя, – осторожно вставил клиент.

Адвокат снисходительно улыбнулся.

– Мы, образованные люди, имеем в виду навозных, земляных червей, выползков, реже подлистников. Как и опарышей, червей можно условно разделить на обычных и долгоживущих. Например, дендробена. Вот вы знаете, что такое дендробена?

Клиент замотал головой. Тараскин зевнул.

– Впрочем, об этом я могу рассказать вам в следующий раз. Мы беседуем с вами уже час. Нужно же дать возможность и другим людям получить квалифицированную юридическую помощь. Вам интересно, где можно без хлопот раздобыть мотыля?

– С мотылем сейчас сложно! – оживился мужчина. – Раньше, по правилам, можно было добывать до пятисот граммов мотыля без специального разрешения. Теперь же, когда ввели запрет, я просто в отчаянии. Ума не приложу, что делать?

– Приходите в следующий раз, расскажу. Вот вам моя визитка.

– Спасибо, адвокат. Где я могу расплатиться за консультацию?

Дубровской и самой впору было превратиться в мотыля. Одно она знала точно: ее напрасно назначили наставницей к Тараскину. Она не имела представления, в каком кодексе можно было раздобыть такую хитроумную информацию. В общем, когда удовлетворенный клиент покинул помещение юридической консультации, она шепотом, чтобы не выдать окружающим своего невежества, тихо спросила:

– Скажи, а как звучал вопрос этого человека? Что он хотел знать?

Тараскин потер лоб и неопределенно пожал плечами:

– Кажется, его интересовали вопросы наследования. Честно говоря, сейчас уже и не вспомню… Но мы нашли общий язык. Он остался доволен.

С этим Дубровская поспорить не могла.

Дуся смотрела на розовый домик для Барби с явным недоумением.

– Что это? – спросила она, нахмурив рыжие брови.

Лиза улыбнулась:

– Это домик, в котором будет жить твоя маленькая подружка.

– Моя подружка в этот домик не поместится, даже если уменьшится в десять раз. Она большая и толстая.

– Я имела в виду Барби, – с досадой заметила Дубровская, удивляясь, почему ребенок не знает элементарных вещей. Должно быть, Клара не имела дурной привычки баловать ребенка игрушками. После того как распаковали их внушительный багаж, оказалось, что вещи матери заняли собой два шкафа и небольшой сундук. Вещички же дочери без труда разместились в прикроватной тумбочке.

– Я не играю в Барби, – упрямо сказала девчонка. Она не собиралась демонстрировать хорошие манеры, благодарить дарительницу пусть за ненужную, но все же приобретенную за деньги вещь.

– Это твое дело, – ответила Дубровская, немного уязвленная тем, что ее первый педагогический эксперимент не увенчался успехом. – Тогда пойди и отыщи Ольгу Сергеевну. Она знает массу других интересных детских игр. Мне же нужно поработать с бумагами.

– Ольга Сергеевна сказала, что у нее мигрень, и отослала меня к тебе, – пробубнила Дуся. – У нее от детской болтовни болит голова.

«Ну, что же, этого следовало ожидать! – со злорадством подумала Лиза. – Что же будет, когда появятся внуки?»

– Тогда, боюсь, тебе придется надеяться только на дядю Андрея, – схватилась Елизавета за второй спасительный круг. – Он сейчас в кабинете, но, думаю, только обрадуется возможности поиграть с тобой.

– Он уже играл со мной, – мрачно изрекла девочка. – Сначала он полчаса прыгал на скакалке, а потом предложил завязать глаза платком и поиграть в жмурки.

– По-моему, замечательная идея! – с воодушевлением воскликнула Лиза. – Детям полезно много двигаться.

– А, по-моему, глупее ничего и не придумать! – отрезала Дуся. – С какой стати мне натыкаться на все углы в вашем доме, словно у меня нет глаз, или скакать, как коза в огороде. Есть вещи и поинтереснее.

– Например?!

– Например, почитать книги, – неожиданно изрекла Дуся.

– Тогда пойди в кабинет и выбери себе что-нибудь подходящее. Только, боюсь, «Колобка» и «Теремка» там не окажется.

– А я и не читаю такую глупость. Меня интересуют взрослые книги, – задрав острый подбородок, сообщила девочка.

– Хорошо. Настоящие взрослые книги стоят на моей полке, – со скрытой усмешкой проговорила Дубровская, отсылая упрямицу к стеллажу, на котором мрачной громадой высился сборник законодательства Российской Федерации.

Девочка засеменила в указанном направлении, а Елизавета, облегченно вздохнув, склонилась над бумагами. Этот пункт плана в своем ежедневнике она выполнила на «отлично».

Глава 10

Тараскин с восторгом принял предложение Елизаветы приобщиться наконец к делу великого Лещинского.

– Итак, что мы ищем? – спросил он, потирая руки.

– Нам нужно опровергнуть алиби человека, утверждающего, что в момент совершения преступления в доме адвоката он находился в другом месте, – пояснила Дубровская. – Его фамилия Лежнев, и он всеми фибрами души ненавидит Лещинского. И у нас есть все основания полагать, что оправдывающие доказательства для себя он заготовил заранее, подговорив своего друга дать показания в его пользу.

Слово «нас» она произнесла с особым чувством. Что бы там ни держал в голове великий Лещинский, но ему все же пришлось прибегнуть к ее помощи. Он вынужденно дал ей шанс, и Дубровская вцепилась в него мертвой хваткой. Она знала, что приложит максимум усилий и добьется результата, чего бы ей это ни стоило. А когда известный адвокат поймет, что своей свободой он обязан ей, вот тогда… Впрочем, что будет тогда, Елизавету пока не занимало. Ей нужен был помощник, и судьба благосклонно предоставила ей в распоряжение молодого и энергичного напарника.

– Как же мы будем действовать? – спросил Тараскин.

– Все очень просто, – заверила его Елизавета. – Нужно будет поговорить с товарищем Лежнева, неким Китаевым, и выведать все, что касается их ночных посиделок. Сгодится все, что позволит усомниться в алиби Лежнева.

– Понятно, – кивнул Тараскин. – Значит, мы заявляемся в дом Китаева…

– Заявляешься только ты, я же буду ждать тебя в машине, – поправила Тараскина Лиза.

– Хорошо, я иду один, предъявляю свое адвокатское удостоверение, нагоняю жути и требую, чтобы Китаев выложил мне все начистоту! – Тараскин уставился на Елизавету, должно быть, ожидая от нее одобрения, но та только покачала головой.

– Никаких удостоверений. Нужно будет придумать что-то похитрее, для того чтобы раньше времени не взбаламутить Китаева. Ведь тот, как пить дать, сразу же побежит к своему дружку Лежневу, а тот успеет что-нибудь предпринять.

– Тогда вы обратились по адресу. Я – смекалистый малый: могу представиться членом правления садоводческого товарищества или инспектором эконадзора, журналистом газеты «Дом. Сад. Огород» или рекламным распространителем семян нового сорта тыквы.

Тараскин был готов продолжить перечислять возможные варианты, но Елизавета остановила его.

– Говори, что хочешь, но узнай правду. – Она полезла в сумочку и вынула оттуда черный предмет, похожий на коробочку. – Это диктофон, – пояснила она. – Запишешь разговор на пленку, а я прослушаю его уже в машине. Ты уверен, что у тебя получится?

– На все сто, Елизавета Германовна! – заверил ее Тараскин. – Конечно, вы можете пойти со мной и убедиться…

– Об этом не может быть и речи, – отрезала Лиза. – Я не хочу раньше времени выдавать себя. К тому же, если бы я была уверена, что мое появление в доме Китаева не принесет вреда, я пошла бы к нему сама, не прибегая к твоей помощи.

– Я сделаю все, как надо. Не пройдет и часа, как вы будете держать в руках эту штуку, – Тараскин показал на диктофон, – и удивляться тому, как я сумел докопаться до истины.

Заявление звучало немного хвастливо, но зато обнадеживающе.

В салоне автомобиля стало душно, и Елизавета открыла настежь дверцу. Весенний воздух, напоенный ароматами цветущего сада, вливался в салон неспешно, заставляя трепетать ее ноздри и учащенно биться сердце. Удивительное дело, но это происходило с Лизой всегда в эту пору, в последние дни мая, когда на землю струились потоки солнечного света, а зеленая клейкая, совсем еще не пыльная листва тихо шелестела под порывами теплого ветра. Дубровская и сама не могла сказать определенно, что это было: то ли сладкое ожидание перемен, которые произойдут в ближайшем будущем, то ли щемящая тоска по тому, что уже прошло. Ее душа, уютно дремавшая долгие месяцы ненастья, теперь рвалась наружу, в голубое поднебесье, требуя свободы, свежего воздуха и безумств…

Елизавета решила, что так действует на нее природа. В городе, насквозь пропахшем запахами плавящегося асфальта и выхлопных газов, такое чувство посещало ее редко. В загородном доме Мерцаловых, окруженном небольшой рощицей, мысли также текли ровно, а желания не выходили из-под ее бдительного контроля. Должно быть, там все было слишком упорядоченно и скучно, слишком возделано и ухожено, что не оставляло места анархии и беспорядку. Зато здесь, в обыкновенном садовом поселке, природа брала свое. Разросшиеся вишневые кусты теснили изгородь, которая, не выдержав напора молодых упругих ветвей, слегка покосилась в сторону. Свежая трава пробивалась сквозь щебень, которым здешние садоводы засыпали дорогу. А по ее краешку, по бровке земли, поросшей сорняком, чинно следовало утиное семейство, отправляясь, должно быть, к огромной луже, больше похожей на озерцо.

Хлопнула калитка, и кто-то очень быстрый в два прыжка преодолел расстояние до машины и, открыв дверцу, плюхнулся рядом. Конечно, это был Тараскин, вернувшийся с задания и вероломно нарушивший уютное одиночество Елизаветы. Он шумно дышал и выглядел немного странно для человека, только что побеседовавшего с мирным садоводом, хозяином вишневого сада.

– За тобой гнались? – спросила Дубровская, нехотя выплывая из облака своих грез. – Ты дышишь так, словно пробежал стометровку.

– В каком-то смысле так оно и есть, – признался Тараскин.

– Но что случилось?

– Терпение, Елизавета Германовна. Все по порядку. Но будет лучше, если вы сами прослушаете вот это. – Он передал ей диктофон.

Дубровской стало еще жарче. Должно быть, сведения, добытые Тараскиным, и вправду имели сенсационный характер. Тем лучше. Она включила нужную кнопку для воспроизведения записи. Ее помощник предусмотрительно зафиксировал лишь то, что могло их заинтересовать, пропустив обязательную стадию знакомства и прочих глупых реплик о погоде и урожае. В общем, полуторачасовая беседа, имевшая место в домике под шиферной крышей, уместилась в коротком рассказе, прослушав который Елизавета не поняла ровным счетом ничего, кроме того, что он звучал на великом и могучем русском языке. Вернее, все слова ей вроде были понятны, но общий смысл ускользал от нее, словно она слушала речь иностранца, разбавленную бряцанием посуды и бормотанием радио.

«Этот фраер хоть и без куполов, но я его уважаю. Его сестру замочили, а адвокат-беспредельщик дело закрыл и этого казенного петуха на волю выпустил… Водяры много было, так мы и пролежали всю ночь рогами в землю, воронкой кверху. Утром встали, а у нас воробьи в валенках летают…»

Дубровская прослушала запись трижды.

– Вы что там, пили? – напустилась она на помощника, потеряв терпение. – Почему фоном идет звон бокалов?

– Только чай! – замотал головой Тараскин. – Вот вам истинный крест. Хотя, скажу честно, без бутылки его не понять. Может, он и вправду китаец?

– Голова твоя садовая! – возмущалась Елизавета. – Не мог его как следует расспросить. Что ты там делал полтора часа?

– Устанавливал контакт! – не моргнув глазом, сообщил адвокат.

– Контакт он устанавливал! А я о чем буду Лещинскому докладывать, о воробьях в валенках?

– Не могу знать, Елизавета Германовна. «Тайна сия велика есть!» – сболтнул Тараскин чужую цитату и уставился на Лизу, дожидаясь новых вопросов.

– Но что-то же ты должен был понять? – спросила она в отчаянии.

– Понял только, что пили они всю ночь! Потому что из всего услышанного опознал лишь слово «водяра», что означает «водка».

– Просто потрясающе! – пробормотала Дубровская. Но делать все равно было нечего. – Будем разгадывать ребус.

– Но как? – наморщил лоб Тараскин. – Спорим, что в вашем бардачке нет китайско-русского разговорника.

– Нам бы больше помог словарик блатного жаргона, – хмыкнула Елизавета. – Неужели ты так и не понял, что Китаев – это наш клиент, то есть человек, который когда-то уже обращался за юридической помощью и, скорее всего, обратится еще не раз? Причем, заметь, его вряд ли интересует отрасль гражданского права, всякие там разводы и разделы имущества.

– Вообще-то я понял, что он уголовник, – ответил «смекалистый малый», насупившись. – У него не грудь, а стенгазета. Чего там только нет, и картинки, и печатный текст. Есть что посмотреть и что почитать.

– Ну и что ты прочел? – насмешливо спросила Елизавета.

– Ничего, – покачал головой Тараскин. – Если бы он был голым до пояса, то, разумеется, что-нибудь да вышло. Но Китаев только расстегнул рубашку и, кроме церквей с крестами и отдельных букв, я ничего не увидел.

– Ну, хотя бы ты сосчитал маковки церквей?

– Не-а… Я что, дурной? Зачем мне это надо? Помню только, что их много было. Но разве это имеет значение?

– Для нашего дела не особенно. Но количество крестов говорит о том, сколько «ходок в зону» совершил Китаев.

– Ой, Елизавета Германовна! Вот и вы заговорили чисто как наш китаец! – пискнул Тараскин, словно опасаясь, что и у его наставницы сквозь тонкую трикотажную кофточку проступят синие татуировки.

– «Ходка» – это один поход в места лишения свободы, – внушительно заметила Дубровская. – Судя по твоим словам, наш Китаев неоднократно отметился по этой части. Его фраза «я хоть и с куполами» прямо указывает на его судимое прошлое. Лежнев для него – фраер, человек, не имеющий отношения к блатному миру, но, судя по всему, достойный уважения. А вот адвокат-беспредельщик – это господин Лещинский. Казенным петухом (прости, господи!) Китаев величает чиновника Кренина, оправданного присяжными.

– Однако он не слишком любезен по отношению к Лещинскому, – заметил Тараскин. – Владимир Иванович – преуспевающий адвокат, и называть его беспредельщиком по меньшей мере странно.

– Китаев знает ситуацию односторонне, только со слов своего приятеля, – пояснила Лиза. – Лежнев не объективен, да и не может быть объективным. У него убили сестру. Он же обвиняет в ее гибели Кренина на том простом основании, что они были любовниками. Я не сомневаюсь, что Лещинский только восстановил справедливость, вытащив на волю невиновного человека.

– Разумеется, – согласился Тараскин. – Но мы отвлеклись. Что значит, по-вашему, «пролежали всю ночь рогами в землю, воронкой кверху»?

– А ты напряги воображение, – посоветовала ему Лиза. – Какое положение в пространстве, по-твоему, должен занимать человек, перебравший по части спиртного? Лицом вниз, задом вверх.

– А-а! – озадаченно протянул Тараскин.

– Не спрашивай только про воробьев в валенках, – предупредила его Дубровская. – Этого я и сама не знаю.

– Должно быть, именно в этом выражении кроется глубокий смысл! – решил для себя молодой адвокат. – Они проснулись и увидели воробьев в валенках. Что бы это могло быть? Может, к ним пожаловали другие уголовники?

– Ко всему прочему, они еще и летали, – напомнила Дубровская.

– Значит, это были наркоманы, – убежденно заметил Тараскин.

– Наркоманы в валенках. Ну, что же, логично!

– Не смейтесь, Елизавета Германовна, – насупился помощник. – Но мне кажется, в этой фразе кроется какой-то ключ. Разгадка.

– Должно быть, так оно и есть, – согласилась с ним Елизавета.

– А что, если мы осмотрим место происшествия? – спросил Тараскин. – Как вам идея? Домик Лежнева стоит как раз напротив. Может, тогда нам станет что-нибудь ясно?

Дубровская посмотрела на маленькую аккуратную дачку за забором из крашеного штакетника.

– Идея хорошая, но неосуществимая, – сказала она с сожалением. – Хозяина дома нет. Но даже если он там и был, мы вряд ли нашли бы повод ознакомиться с внутренним содержанием дома.

– Ну, вы даете, Елизавета Германовна! – вытаращился на нее Тараскин. – Мне такое даже в голову не приходило. Зачем спрашивать разрешения у Лежнева, если можно обойтись и без него? Я имею в виду и без самого Лежнева, и без его разрешения?

– Вот поэтому меня и назначили шефом такого невежды! – снисходительно улыбнулась Лиза. – Откуда тебе знать, что на осмотр или обыск дома без согласия проживающих там лиц требуется разрешение суда? Ты Конституцию читал? Представление о том, что каждый из нас имеет право на неприкосновенность своего жилища и частной жизни, имеешь? Ну а последствия нашего вторжения представляешь? Загляни в Уголовный кодекс!

– Не будьте такой занудой! – возмутился Тараскин. – Мы только тихонечко осмотрим дом и даже пальцем ни до чего не дотронемся. В конце концов, не возвращаться же вам к Лещинскому с пустыми руками!

Последний довод подействовал на Лизу сильнее, чем все постулаты Конституции, вместе взятые. Очень уж ей хотелось отличиться и найти что-то такое, от чего даже у Лещинского округлятся глаза. Представив свой возможный триумф, Дубровская даже зажмурилась от удовольствия.

– Идем, – сказала она решительно. – Только имей в виду, мы лишь посмотрим и даже трогать ничего не будем.

Дубровская хорошо знала, что чтимый ею Уголовный кодекс отрицательно относился к самодеятельности подобного рода, карая ее по всей строгости закона. Но искушение было слишком велико.

Дверь в садовый домик не стала для них серьезным препятствием. Лежнев, как и большинство садоводов, понимал тщетность борьбы с дачными воришками и запирал свое летнее пристанище на обыкновенную щеколду. Во всяком случае, непрошеным гостям не было необходимости бить стекла и снимать с петель дверь. Войдя внутрь, можно было убедиться, что взять нечего, посидеть пару минут на древнем табурете или даже переждать здесь дождь, а потом тем же путем выйти наружу.

Сообщники остановились в дверях, осматривая внутреннее убранство дачи. Конечно, никакой экзотики в виде летающих воробьев в валенках здесь не наблюдалось. Посередине маленькой комнаты стоял дощатый стол, два ветхих стула, а в углу примостилась видавшая виды тахта, застеленная лоскутным одеялом. На плохо сбитой полочке громоздилась нехитрая домашняя утварь в виде щербатых чашек и граненых стаканов с алюминиевыми ложками.

– Глядите-ка, Елизавета Германовна! – Тараскин показал пальцем в дальний угол комнаты, где рядом с веником и совком выстроилась целая батарея пустых бутылок. – Похоже, наш Китаев не врал, говоря о масштабах ночной пирушки. Было от чего упасть «рогами в землю»!

Дубровская кивнула и, достав из сумочки цифровой фотоаппарат, запечатлела фрагмент общей панорамы.

– Это мне для отчета, – объяснила она Тараскину. Потом, подойдя к столу, изучила остатки недавнего пиршества. – Итак, что у нас здесь? Два стакана?

Она поднесла к носу уже пустую посудину, осторожно вдохнула, а потом посмотрела стакан на просвет.

– Конечно, я не специалист, да и запах уже выветрился, но что-то подсказывает мне, что из него пили не томатный сок и не газировку.

– Еще бы! – хихикнул Тараскин, поднимая с полу бутылку «беленькой». – Это определенно не квас и не содовая.

– Ты обещал ничего не трогать руками! – напомнила ему Лиза. Сама она использовала вместо перчаток носовой платок.

Напарник поставил находку в ряд пустой стеклотары и от нечего делать начал считать общее число бутылок. Елизавета тем временем рассматривала газетный лист, усыпанный хлебными крошками. Должно быть, на нем в ту памятную ночь лежала немудреная закуска в виде ломтей ржаного хлеба и кусков дешевой колбасы.

– Удивительно! – сказала она, изучив печатный лист. – Но дата на газете совпадает с тем числом, когда было совершено преступление.

– Ничего удивительного в этом нет, – отозвался Тараскин. – По всей видимости, старина Лежнев говорил правду. Пил он в ту ночь и никого не убивал. Это еще одно доказательство в его пользу.

Елизавета вздохнула, понимая, что такое открытие вряд ли порадует Лещинского. Тем не менее она запечатлела на фотоаппарат общий вид стола и выходные данные газеты. Плохой результат – это тоже результат. Пусть хотя бы ее подзащитный видит, что его адвокат не сидит сиднем, а ведет собственное независимое расследование.

– Пора уходить, если мы не хотим, чтобы нас застали здесь и обвинили в покушении на кражу ржавого чайника, – сказала Дубровская помощнику.

Тараскин повиновался. Они вышли, аккуратно закрыв дверь на щеколду.

Оказавшись в салоне автомобиля, сообщники облегченно вздохнули.

– Пора подвести итоги, – сказала Елизавета без особого воодушевления. – Что мы имеем?

– Мы имеем на руках доказательства невиновности Лежнева! – бодро отрапортовал Тараскин.

– Если бы я защищала Лежнева, я только бы порадовалась всем нашим находкам, – печально заметила Дубровская. – Но, боюсь, Лещинский ждет от меня совсем других сведений.

– Да-а, ситуация! – потер лоб юный адвокат. – Еще эти воробьи в валенках никак не дают мне покоя. Что-то в этом все-таки есть!

Вдруг раздался стук в окно. Сообщники подскочили на месте, ожидая увидеть наряд милиции, присланный на задержание нарушителей неприкосновенности чужого жилища. Но тревога оказалась напрасной. Рядом с автомобилем стояла приятная женщина в простом ситцевом платье и косынке.

– Здесь находятся господа уфологи? – спросила она, улыбаясь.

– Уфо… что? – уставилась на нее Елизавета, но Тараскин бешено закивал головой.

– Это мы – уфологи, – сообщил он, сбив Дубровскую с толку.

– Значит, это вы расспрашивали моего мужа о неопознанном летающем объекте, появившемся в ночном небе в самом начале мая? Позвольте присесть к вам в салон. Всего на несколько минут.

– Тебе неплохо объясниться, – прошипела Дубровская, пихая напарника в бок. Похоже, он втравил ее в какую-то дрянную историю с летающими валенками. Но женщина уже присела на заднее сиденье, и Елизавета не нашла ничего лучшего, чем предоставить несносному Тараскину выпутываться из этой каши самостоятельно.

– Конечно, вы моему Васеньке можете рассказывать все что угодно и про летающие тарелки, и про приземляющиеся луноходы, – сказала женщина, робко улыбаясь. – Разумеется, он – человек добрый и доверчивый, хотя при этом и судимый уже пять раз. Но мне вы должны сказать правду. Он опять что-то натворил?

Елизавета сглотнула и посмотрела на Тараскина. Тот немного съежился, словно шкодливый кот, но потом залебезил:

– Ничего подобного, гражданочка! Мы на самом деле интересуемся только внеземной цивилизацией.

Лицо женщины приобрело землистый оттенок.

– Так я и знала. Чувствовало мое сердце, что загремит Васенька под фанфары в шестой раз! Скажите мне честно, что он сделал? Стащил у соседей курицу или опять глушил рыбу в пруду?

– Ни то и ни другое, – сказала Дубровская, забирая инициативу в свои руки. – В ночь на первое мая в восьмидесяти километрах отсюда воры взломали колхозную кассу. Если у вас есть доказательства того, что ваш Василий находился всю ночь дома, то расскажите нам, и мы уберемся отсюда восвояси.

– Слава богу! – вздохнула женщина с облегчением. – Это уже похоже на правду, но совсем не похоже на моего Васю. Он на такие серьезные дела отродясь не ходил. Мелочами баловался. А насчет той самой ночи будьте покойны. Он ее в соседнем домике провел. Надрались с Сашкой Лежневым, как черти. У того то ли горе, то ли счастье какое приключилось. Вот он и выставил под это дело несколько бутылок. Пили они горькую, а потом еще полдня отсыпались. Так что им не до колхозной кассы было, поверьте!

– Откуда вы уверены в Лежневе? – остановила ее Дубровская. – Это, может, ваш Вася наливался от всей души, а дружок его в это время банк брал?

Женщина вздохнула.

– А потому, что я сама их, вот этими руками, на щеколду закрыла, чтобы не вздумали безобразничать. Ну а окна в Сашкином доме уже несколько лет не открываются, разве что форточки. Но в такую дыру здоровые мужики не проберутся, даже если сложатся втрое.

– Понятно, – проговорила Дубровская, понимая, что в ворота их защиты забили решающий гол. – Тогда живите спокойно. У нас к вам вопросов нет.

– У меня есть один вопрос к Китаеву! – спохватился вдруг Тараскин и, посмотрев на скуксившееся лицо жены садового авторитета, добавил: – Обещаю, что не причиню ему вреда.

– Тогда идите, но помните, что вы дали слово.

– Я на секунду! – заверил женщин Тараскин, выскакивая из машины. – Я сейчас вернусь!

– Не обращайте внимания, – махнула рукой Дубровская. – Он у нас немного чокнутый.

Женщина понимающе улыбнулась.

Тараскин хлопнул калиткой и в один прыжок преодолел три ступеньки крыльца. На пороге появилась внушительная фигура хозяина в распахнутой на груди рубашке.

– А-а! Любитель летающих тарелок! – проговорил он, улыбаясь.

Юный защитник потупил взгляд, стараясь не смотреть на волосатую грудь героя криминальных сводок, где красовались голубые купола. Ему страсть как хотелось пересчитать маковки церквей. Их должно было быть пять. Ровно пять.

– Зачем пожаловал? – спросил Китаев нежданного гостя.

Тараскин заморгал, соображая, как лучше сформулировать вопрос, но ничего дельного не придумал.

– Я все понял и про купола, и про воронку, – выпалил он, смущаясь. – Но что такое летающие воробьи в валенках? Скажите, иначе я сегодня не усну.

– Что это такое? – снисходительно улыбнулся «авторитет». – Да все очень просто, приятель. Мы проснулись, а печка-то за ночь остыла. В доме у Лежнева слишком холодно было. Вот я и сказал про воробьев в валенках. А ты что подумал?

Тараскин не стал сообщать ему о своих догадках. Какой в этом теперь был смысл? Он узнал, что хотел, и теперь мог спать спокойно.

– Какого черта ты наплел им про летающие тарелки? – набросилась на него Елизавета. – Ничего умнее придумать не смог?

– Сами же сказали, говори, что хочешь, – оправдывался Тараскин. – Да и вы, Елизавета Германовна, тоже не особо по части вранья преуспели. Начали нести что-то про колхозную кассу.

– А что мне оставалось делать? Говорить про внеземные цивилизации? – парировала она. – Как тебе такое в голову пришло?

– Я сказал Китаеву, что нашим астрологическим центром был зафиксирован неопознанный летающий объект, появившийся в зоне озера в ночь на первое мая. Мы будем признательны любому, кто сообщит нам по этому поводу дополнительную информацию. Потом уже следовал ряд вопросов, логически вытекающих из данной фабулы. Где он был в эту ночь? С кем? Смотрел ли на небо? Могу дать голову на отсечение, Китаев ничего не заподозрил. Наоборот, он проявил к моим словам большой интерес и выболтал все, что нам было необходимо. Кстати, я узнал и про воробьев в валенках.

– Расскажешь мне об этом на обратном пути, – хмуро сказала Дубровская, поворачивая ключ зажигания…

Глава 11

– Итак, обвиняемый Лещинский, ваше ходатайство рассмотрено и удовлетворено, – торжественно произнес следователь.

– Часом не то, в котором я требую прекращения уголовного дела в отношении меня? – спросил бывший защитник, стараясь скрыть эмоции за нарочито равнодушным выражением лица. Но Дубровская заметила, что красные пятна все же проступили на щеках адвоката, выдавая волнение, вполне уместное при подобных обстоятельствах.

Карасев лишь самодовольно покачал головой.

– Наши специалисты изъяли и обработали запись с камер видеонаблюдения, установленных по периметру вашего дома. Теперь я могу продемонстрировать вам наши находки на экране телевизора.

– Значит, все же что-нибудь нашли? – воскликнул Лещинский, глядя на заветную коробочку с диском в руках следователя.

– Минуточку терпения, – сказал тот тоном фокусника. – Сейчас сами все увидите.

Он вставил диск, нажал несколько кнопок, и через мгновение на экране появилось черно-белое изображение.

– Напомню, что в нашем распоряжении имелись записи, выполненные с цифровых видеокамер, установленных по периметру дома, – начал объяснять Карасев. – Цифровой формат является большим преимуществом, поскольку позволяет рассмотреть даже самые мелкие детали, узнать номер машины или лицо человека. Изображение четкое, картинка не размыта. Мы с вами можем просмотреть материалы видеоархива в режиме фильма или отдельно по кадрам.

Дубровская не сводила глаз с лица следователя и могла сказать определенно, что ничего хорошего от грядущего видеосеанса ждать не приходилось. Карасев не был бы так оживлен, в его голосе не звучало бы сейчас плохо скрытое торжество, если бы запись содержала материал оправдательного характера. Но она, впрочем, как и Лещинский, надеялась на чудо. А вдруг?

– Итак, как вы успели заметить, изображение передается на монитор семью камерами, установленными в разных местах. Поэтому мы можем наблюдать на экране семь разных сегментов. Вы видите, Елизавета Германовна?

Дубровская кивнула.

– Первая камера фиксирует всякого, кто входит в калитку или заезжает на территорию особняка со стороны парадных ворот. Вторая камера сторожит задние ворота. Третья, соответственно, крыльцо и входную дверь, четвертая – заднее крыльцо. Пятая установлена на дорожке парка. Шестая – на балконе второго этажа. Седьмая камера показывает фрагмент забора. Таким образом, легко можно заметить, что человек, вторгшийся в пределы частной территории, легко будет замечен и зафиксирован видеокамерами. Вот тут в углу вы видите цифры, обозначающие дату и время. Итак, нас интересует ночь с 30 апреля на первое мая.

– Нельзя ли побыстрее? – еле сдерживая нетерпение, произнес Лещинский. – Я сам смотрел на этот чертов монитор тысячи раз и знаю, в каких местах у нас были расположены камеры.

– Зато ваш защитник наверняка этого не видел, – тоном учителя заметил Карасев. – Ей нужно знать все нюансы. В противном случае как же она будет вас защищать?

Лещинский только покачал головой, собираясь, видимо, что-то сказать, но потом передумал.

– Итак, Елизавета Германовна, предвосхищая возможные вопросы, могу сказать сразу, что в ночь совершения преступления камеры никто не выключал. Стало быть, они записали все, что происходило на территории вокруг особняка поминутно!

– Скажете вы наконец, что же там происходило! – с отчаянием в голосе произнес Лещинский.

Карасев улыбнулся нехорошей улыбкой, от которой у Елизаветы пробежал холодок по спине. Должно быть, это было дурное предчувствие.

– Ни-че-го! – с расстановкой произнес следователь. – Вы понимаете? Ничего!

– То есть как ничего? – опомнилась Елизавета.

– Смотрите сами, – он щелкнул пультом. – В двенадцать ноль пять ночи ваша домработница покинула дом, заперев парадную дверь. Видите? Вот она в этом сегменте. Что-то поздно вы, гражданин Лещинский, отпускаете прислугу. Эксплуатация человека человеком?

Адвокат промолчал, во все глаза глядя на экран телевизора.

– Вот она что-то несет в руках, какой-то объемистый сверток.

– Это мусор, – нехотя пояснил Лещинский.

– Понимаю, – хмыкнул следователь. – Мы, люди простые, сами на помойку бегаем… Глядите, двенадцать десять. Она закрывает калитку.

– А дальше? – нетерпеливо воскликнул Лещинский.

– Следующие изменения в кадре зафиксированы в семь ноль-ноль утра, когда ваша домработница пришла на службу.

– Ну а между двенадцатью и семью часами утра кто-то же должен был пройти на территорию особняка?

– В том-то и дело, что никто не входил и не выходил! – воскликнул следователь. – Вы понимаете, что это значит?

Он не стал дожидаться ответа. Зрители проявляли, по его мнению, непростительное тугодумие.

– А это значит, что никакого убийцы, пробравшегося в дом, не было! – заявил он с триумфом. – Убийца находился внутри особняка. Учитывая, что, кроме вас и покойной Гуляевой, там никого не было, угадайте, кто мог совершить убийство бедной секретарши?

– Вы думаете, что это был я? – воскликнул Лещинский.

– А у вас есть еще вариант? – осведомился следователь.

– Но это полная нелепица! – негодовал адвокат. – Еще немного, и я поверю в привидения!

– Это сколько угодно, – ухмыльнулся Карасев. – Вы можете верить даже в снежного человека. У меня только один вопрос: вы собираетесь просматривать запись полностью или удовлетворитесь фрагментами, которые уже были вам показаны?

– Конечно, нас интересует полный вариант! – воскликнула Дубровская.

– Но для этого вам потребуется не менее десяти часов, – предупредил следователь. – Вы уверены, что не найдете лучшего применения своему драгоценному времени? Напоминаю, что запись уже просмотрели специалисты и не обнаружили ничего, достойного внимания.

– Пусть будет так! Ведь ваши специалисты могли что-то пропустить. Достаточно отвлечься на мгновение, и преступник будет упущен, – убежденно заявила Дубровская.

– Я возьму эту задачу на себя, – сказал Лещинский. – У меня, как уже заметили, целый вагон времени и потратить его с пользой – большая удача.

– Ну, что же! Вам будет чем заняться, – кивнул головой Карасев. – Только предупреждаю, ваши усилия ни к чему не приведут. Все, что мы хотели знать, уже получено. Скоро подоспеют выводы отдельных экспертиз, и следствие можно будет заканчивать.

– Не спешите, мой друг, – небрежно бросил Лещинский. – Моя песенка еще не спета.

– Я не сомневаюсь, вы ее споете в суде, только тогда она будет называться лебединой, – скривил губы следователь. – На сегодня у меня все.

Дубровская заскочила в суд, когда рассмотрение дела по иску гражданина Вихляева было в самом разгаре. Тараскин, представитель истца, вел допрос свидетелей и время от времени поглядывал на последний ряд, где сидела его наставница. Конечно, Елизавета выполняла не только свой общественный долг, но также имела к своему подопечному личный интерес. Вернее, ей очень хотелось обсудить с ним события сегодняшнего дня и услышать хоть что-нибудь ободряющее. К сожалению, супруг Елизаветы в последнее время относился к ее любимой работе так, как ревнивые мужья обычно относятся к сопернику…

Дело наконец закончилось, и немногочисленная публика потянулась к выходу, делясь впечатлениями от процесса.

– Ну, как? – самодовольно спросил Тараскин, должно быть, ожидая похвалы. Но Дубровской, чьи дела шли наперекосяк, было невмоготу раздавать комплименты. Елизавета напустила на себя глубокомысленный вид. Если бы у нее были очки, она непременно поправила бы их на переносице. Но любимый предмет всех учителей и репетиторов у нее заменяла тетрадка. Лиза сверилась с записями и снисходительно произнесла:

– В целом неплохо. Но тебе нужно работать над речью.

– Разве? – удивился Тараскин. – А что я такого сказал?

– Вот только несколько выдержек из твоего судебного допроса. Итак, «сколько лет вашему десятилетнему сыну?» Ну, как?

– Неужели я такое мог ляпнуть? – поразился Тараскин.

– Идем дальше. «Как далеко друг от друга были машины в момент столкновения?» Столкновения, понимаешь!

– Ошибочка вышла. Надеюсь, это все?

Елизавета недобро улыбнулась.

– Под занавес я пущу твой маленький диалог со свидетелем. «Она сказала, что у нее трое детей?» – «Верно». – «Сколько среди них мальчиков?» – «Ни одного». – «А девочек?»

– По-моему, вы придираетесь, Елизавета Германовна, – надул губы Тараскин. – Вам кто-то испортил настроение, и вы теперь спешите поделиться отрицательными эмоциями со мной.

Дубровская вяло кивнула.

– Так и есть, Тараскин. Извини, хотя за тебя я ничего не придумала. Тебе действительно надо работать над речью. Но все не так страшно, понимаешь? Я когда-то просила вызвать для допроса свидетеля Калашникова, поскольку думала, что автомат принадлежит ему. Публика в зале просто рыдала от смеха.

Тараскин даже не улыбнулся.

– Но что случилось? – Ему странно было видеть обычно энергичную и языкастую Елизавету вялой и безынициативной. – Дайте, я отгадаю… Вы рассказали Лещинскому о провале его очередной идеи, и он страшно обозлился. Я прав?

Елизавета вздохнула.

– Ты знаешь, я даже не обмолвилась ни словом о нашей поездке. Я просто не решилась.

– Но почему, ради всего святого?

– Сегодня нам показали кадры видеонаблюдения, и последние надежды на его скорое освобождение рухнули. В особняк никто не заходил, а это значит, что версия о ночном злоумышленнике, пробравшемся в спальню Лещинского, сломалась, как карточный домик. Если после этого я предъявила бы ему фотоматериалы с дачи Лежнева, он просто сошел бы с ума!

– По-моему, вы его недооцениваете, – покачал головой Тараскин. – Лещинский выпутывался из самых безнадежных дел. Всегда.

– Одно дело защищать других, совсем другое – себя, – с горечью проговорила Елизавета. – Он – шоумен, он – актер, ловко играющий десятки ролей. Но теперь, когда ему нужно сыграть одну, самую ответственную роль, она оказывается ему не под силу.

– Не думаете же вы, что Лещинский и в самом деле виновен?

– Не думала ни минуты, – решительно заявила Лиза.

– Тогда к черту сомнения! Вы должны сражаться до последнего.

– Разумеется, – грустно улыбнулась Дубровская. – Тем более что выбора у меня все равно нет.

Глава 12

Участие в съемке рекламных роликов занимало все свободное время Клары. В особняке Мерцаловых она появлялась лишь набегами. Бедняжка так уставала за день, что даже ночевала на съемочной площадке. Во всяком случае, так звучала версия из ее уст. Дубровская удивлялась тому, что реклама вареников под названием «Украинские» может отнимать столько же сил, сколько требуется для репетиции главной женской роли в каком-нибудь масштабном кинопроекте типа «Тихого Дона». Но Клара сняла пока только первый ролик под рабочим названием «Вареники с творогом». На очереди были вареники с капустой, картофелем, грибами, вишней. Понятно, что фотомодель была задействована на все лето. В таких условиях все заботы о маленькой дочери Клары легли на плечи любящих родственников.

Ольга Сергеевна, раскусив, что девочка не сможет составить компанию для игры в покер или бридж, ничего не смыслит в сериалах и отказывается читать стихи гостям, охладела к процессу воспитания. Андрей был немало раздосадован, когда понял, что все попытки приобщить юное создание к активному отдыху оказались безрезультатными. Девочка отвергла по очереди все игры, которые он когда-то любил в детстве: прятки, салки, уголки. Ее не заинтересовали даже традиционные классики или резиночка. Мерцалов всерьез подумывал о том, что не создан для воспитания подрастающего поколения, и роль будущего отца ему казалась провальной.

Только Дубровская сохраняла спокойствие. Ее вполне устраивало то, что рыжая гостья не достает ее детскими вопросами и не требует водить в кино и парк. Каждый вечер, когда она устраивалась за своим столом, заваленным бумагами и кодексами, девочка тихонько пробиралась в комнату и, усевшись в уголке, что-то читала. Проходили часы, а тишину в комнате нарушал лишь шелест страниц да тихое сопение Дуси.

В тот вечер все шло по заведенному порядку. Девочка опять читала. Дубровская терзала Интернет, пытаясь найти ответ на вопрос, можно ли обмануть камеру видеонаблюдения. Она узнала массу ненужной информации о цифровых и аналоговых камерах, о встроенных детекторах активности, но разрешение вопроса о том, как преступник смог незамеченным проникнуть в дом, оставалось тайной за семью печатями. Производители утверждали, что систему видеонаблюдения обмануть невозможно! Решив, что у рекламодателей правды все равно не добьешься, Елизавета посетила форумы и узнала много интересного. Она могла рассказать Лещинскому о том, как стянуть из супермаркета понравившуюся вещь и надуть тем самым систему охраны на выходе. Она нашла даже совет, как сделать так, чтобы вместо лица человека на пленке запечатлелось только светящееся пятно и возможность опознания была бы сведена к нулю. Но креативные люди не знали ответа на вопрос: как превратиться в невидимку. Совет мог дать разве что писатель-фантаст, но Елизавета подозревала, что вряд ли он окажется ей полезен.

В общем, когда в комнату на цыпочках вошла Ольга Сергеевна, все были заняты делом. Должно быть, любимая подруга Мерцаловой свалилась с температурой или же показ очередного сериала перенесли на позднее время, если ей вдруг захотелось пообщаться с домашними.

– Ах, какая прелесть! – всплеснула она руками, увидев идиллическую картинку. – Что ты читаешь, дитя?

«Дитя» оторвало глаза от книжки и уставилось на сюсюкающую тетку с выражением искреннего недоумения.

– Тихие семейные вечера, что может быть лучше? – соловьем заливалась Ольга Сергеевна. – Вы знаете, когда-то было принято семейное чтение вслух. Мы можем возродить эту традицию и для начала взять какой-нибудь легкий роман вроде…

Легким движением руки она забрала книжку из рук Дуси, несколько секунд изучала непонятные иллюстрации, потом в полном недоумении уставилась на обложку. Из ее уст вырвался вопль ужаса.

– Боже, что это?!

Дубровская начала лихорадочно соображать, не затесалась ли в ее юридическую литературу книжка «для взрослых», но мадам Мерцалова тыкала пальцем в красочную картинку, где была изображена отделенная от тела человеческая голова, и истошно кричала.

– Что это? Откуда это взялось?

Елизавета разглядев, наконец, зеленый корешок книги и мелкий знакомый шрифт на обложке, с облегчением вздохнула:

– Так это же атлас по судебной медицине! – воскликнула она и укоризненно покачала головой, выражая свое неодобрение, разумеется, свекрови, а не девочке, которая наблюдала семейную сцену, открыв рот. – Это хорошая научная книга с богатыми иллюстрациями и комментариями специалистов. Не знаю, из-за чего нужно было поднимать такой шум?

Свекровь не отвечала, листая атлас и ужасаясь каждый раз, когда ее взгляд падал на очередного висельника или утопленника.

– «Повреждения при падении с высоты», «Повреждения от автомобильного транспорта», «Тупые твердые предметы», «Острые предметы», – читала она взахлеб.

– Наиболее красочно получились картинки в разделе «Повреждения от рельсового транспорта», – подсказала ей девочка.

Мерцалова не нашла в себе душевных сил, чтобы ознакомиться с нужной главой. Вместо этого она громко захлопнула книгу.

– С меня хватит! – сказала она. – Понятно, Елизавета, ты – взрослый человек, адвокат. Но ты представляешь, что может сделать с неокрепшей психикой ребенка подобная литература?

Дубровская как-то над этим и не задумывалась.

– Быть может, у девочки есть задатки судебного медика? – пожала она плечами, отыскивая себе оправдание.

– Ты хочешь сказать, патологоанатома? – внесла ясность свекровь. – И ты считаешь нормальным, когда ребенок в восемь неполных лет мечтает резать… О, боже! В ее возрасте я хотела быть балериной, грезила о Большом театре, софитах и аплодисментах. Твой муж мечтал о космосе, далеких планетах и неоткрытых галактиках…

– Ну и чем все закончилось? – встряла рыжая бесовка. – Вы сидите на своей вилле и даже раз в год, для приличия, не посещаете Большой. А дядя Андрей уже давно не смотрит на звезды, а выпускает вместо этого мерзкие пилюли и порошки, которые и в рот брать противно.

Реплика Дуси подействовала на Ольгу Сергеевну, как ушат холодной воды. Она смерила парочку ледяным взглядом:

– Что до меня, то я умываю руки! Когда приедет Клара, будешь объясняться с ней сама, – угроза предназначалась, конечно, Елизавете. – А сейчас я занята. Прошу меня не беспокоить по пустякам!

Она аккуратно прикрыла дверь. Начиналась трансляция нового сериала…

– Так ты – адвокат? – спросила девочка, когда стук каблучков Ольги Сергеевны затерялся в лабиринтах огромного дома.

– Да, – ответила Елизавета.

– Ты защищаешь людей?

– Во всяком случае, стараюсь, – улыбнулась Дубровская.

– А над чем ты работаешь сейчас? Не говори только, что это кража или грабеж, – презрительно скривила губы Дуся.

– Нет, это убийство, – пояснила Дубровская.

– Вау! Это здорово. Так кто там кого убил?

Елизавета хотела сказать девочке, что на самом деле ничего здорового в убийстве нет, но та уже вовсю теребила ее вопросами. Нужно было дать ответы на все и сразу.

– Одного человека, тоже адвоката, обвиняют в убийстве молодой девушки, – начала она нелегкий экскурс в историю громкого преступления. – Но он никого не убивал, и мы хотим доказать, что подлое дело совершил другой человек, который хотел отомстить адвокату.

Дубровская посмотрела на девочку, стараясь угадать, поняла ли она хоть что-нибудь из этой неразберихи, но та смотрела на нее во все глаза и ловила каждое слово.

– Значит, ты была на месте происшествия и видела все своими глазами? – сказала Дуся, затаив дыхание.

– Да нет… – замешкалась Лиза. – Там были другие люди. Они осматривали дом, записывали все в протокол.

– Но ведь эти, другие люди, хотят обвинить твоего адвоката?

– В общем-то, так, – согласилась Дубровская.

– Значит, ты должна пойти туда сама и посмотреть все еще раз! – воскликнула девочка. – Я могу пойти с тобой.

Елизавета поразилась, как это ей не пришло в голову раньше. Разумеется, в других делах, где ход адвокатского расследования определялся самостоятельно, она неоднократно посещала места происшествий, и иногда это ей давало дополнительный материал для защиты. В этом же деле, где все приходилось делать по указке великого Лещинского, о самодеятельности не могло быть и речи.

– Ну, как, возьмешь меня с собой? – не отставала от нее Дуся.

– Девочки не ходят по местам убийств! – попыталась вразумить Лиза свою воспитанницу. – Они сидят дома и смотрят интересные фильмы, играют с друзьями или читают книги. Кроме того, ты забываешь, что скажет на это твоя мама!

– Моя мама отпустит меня куда угодно, лишь бы я не мешалась под ногами. Обещаю, что я буду вести себя тихо-тихо, как мышка.

Дубровская подумала, что девочка может оказаться ей полезна. Во всяком случае, Дуся отвлечет на себя внимание домработницы, когда она будет осматривать дом. Елизавета терпеть не могла шаркающих шагов за спиной и болезненного любопытства.

– Хорошо. Я подумаю. Но обещай мне, что ты будешь за это играть с дядей Андреем в прятки.

– Это обязательно? – набычилась девчонка.

– Да, если хочешь пойти со мной. Кроме того, дядя Андрей чувствует себя обиженным, потому что ты отворачиваешься от него всякий раз, когда он придумывает новую игру. Понимаешь, он очень любит детей.

– Понимаю. Беда с вами, – как взрослая, вздохнула Дуся. – Ну, хорошо, так и быть. Я буду прыгать с ним через его дурацкую резинку.

Мир в доме был восстановлен…

Глава 13

– Поздравляю, Владимир Иванович! Вот мы и дождались результатов экспертизы, – с чувством произнес Карасев, сотрясая воздух форменными бланками. – Представляете, в постели обнаружен волос, принадлежащий вам!

Лицо Лещинского едва не свело судорогой.

– Болваны! – пробормотал он сквозь зубы. – Чей же еще волос может быть обнаружен в моей постели?

Следователь, должно быть, слышал его реплику и с ехидцей заметил:

– Судя по всему, вы ожидали, что мы найдем нечто, принадлежащее вашему виртуальному злодею? Помните, как в анекдоте про неуловимого Джо? Он неуловим, потому что его просто нет! Это фантом! Призрак! Его просто нет!

– Вы ошиблись. В анекдоте сказано примерно так. «Почему Джо называют неуловимым? Его что, никто не может поймать?» – «Да нет, он просто никому не нужен». Так и в этом случае. Вы не ищете преступника только потому, что уверены в моей виновности.

– Не буду спорить, – склонил голову Карасев. – Доказательств у нас хватает. Вот еще данные биологической экспертизы. Сперма, обнаруженная в половых путях Гуляевой, могла принадлежать вам!

– Да я же этого не отрицал! – негодующе воскликнул Лещинский. – У нас был незащищенный секс. Стало быть, должна быть и сперма. Это же, черт возьми, логично!

– Да, – согласился следователь. – Но кто знает, какой фортель вы выкинете на суде? Вдруг заявите, что вас вообще не было на месте происшествия. Вы знаете, про вас рассказывают такие небылицы, называя чуть ли не волшебником!

«А я и есть волшебник! – с горечью думал Лещинский. – Правда, я считал себя таковым до последнего времени».

Ему и вправду было чем гордиться. Его защитительные речи расходились на цитаты. Журналисты с удовольствием писали о нем хвалебные статьи, а юристы, сплетничая в кулуарах, передавали из уст в уста детали его последней судебной баталии. Его примеру следовали, ему старались подражать. Но фирменные рецепты от Лещинского мало кому удавалось воплотить в жизнь. Что самому герою-адвокату легко сходило с рук, оборачивалось для его последователя полной неудачей.

Так, однажды, выступая по одному громкому делу, Владимир Иванович на глазах присяжных разорвал в клочья обвинительное заключение. Заседатели, как завороженные, следили за тем, как поднимаются в воздух, а потом падают вниз обрывки бумаги, превращаясь в жалкую кучку бледных доводов прокурора. Присяжные вынесли оправдательный вердикт. В другой раз Лещинский, произнося речь в прениях, подошел к скамье подсудимых, на которой томился его подзащитный, и, словно в порыве отчаяния, тряханул решетку. То ли прутья были закреплены плохо, то ли кто-то свыше решил подать знак, но штукатурка с потолка посыпалась, показывая, что все решетки и засовы, прочные и непоколебимые на первый взгляд, устанавливаются не Богом, а людьми и могут быть низвергнуты самим человеком. Зал взорвался аплодисментами. Участь подсудимого была предрешена. Адвокаты, подхватившие прием Лещинского, и старающиеся его повторить, были жестоко наказаны. Судьи выносили в их адрес частные постановления, а дело одного из «учеников» Лещинского стало даже предметом рассмотрения в квалификационной комиссии адвокатской палаты.

Владимиру Ивановичу удавалось находить выход даже из самых трудных и запутанных ситуаций. Так, после дела «черной вдовы» его популярность расцвела пышным цветом.

История казалась банальной до невозможности. Молодая женщина двадцати шести лет обвинялась в убийстве престарелого мужа. Супруг, прожив на белом свете семьдесят лет, имел особняк, собственную конюшню, внушительный счет в банке и небольшой дворец на Лазурном Берегу. Кроме того, он был сед, тощ, как дождевой червь, и страдал рассеянным склерозом. Разумеется, когда-то у него была порядочная жена и пара великовозрастных отпрысков, но все они были брошены ради одной грудастой фотомодели. Бурная сексуальная жизнь не пошла на пользу деду, и буквально через пару месяцев после свадьбы его парализовало. А еще через месяц его инвалидную коляску и самого несчастного старца обнаружили на дне бассейна.

За несколько месяцев расследования, казалось, не нашлось ленивого, который бы не внес свой вклад в промывание косточек молодой супруги. Журналисты, подбирая выражения, сравнивали ее с черной вдовой, самкой паука, пожирающей самца сразу после спаривания. Кто-то величал ее Синей Бородой только в другом, феминистическом варианте. Обыватели, обсуждая это дело на форумах в Интернете, с вдовушкой не церемонились, называя ее всеми непотребными выражениями, какие только существовали в родном языке. Казалось, судьба молодой женщины была уже определена.

Когда за дело взялся Лещинский, даже самые отъявленные оптимисты боялись делать прогнозы. Их можно было понять. Количество обвинительных доказательств превосходило все возможные пределы и казалось критическим. В огромном городе было не отыскать человека, который не слышал бы о деле черной вдовы и не вынес бы своего заочного приговора. Но Лещинский все же сделал ставку на суд присяжных и, как показало время, не прогадал.

Дело, казалось, было яснее ясного даже со слов самой обвиняемой. В один погожий весенний день молодая супруга, доселе не проявляющая к инвалиду никакого участия и элементарного внимания, решила искупать его в бассейне и даже сделать прописанные врачом водные упражнения. Момент обещал быть таким трогательным, что молодая женщина попросила прислугу удалиться и поухаживать за старцем самостоятельно. Далее события разворачивались по сценарию, написанному самим дьяволом.

Красавица подвезла коляску к покатому спуску в бассейн. И, надо же было такому случиться, что в самый ответственный момент у нее зазвонил телефон. Разговор показался ей настолько важным, что она, не колеблясь ни минуты, поставила коляску на тормоз и удалилась в зимний сад, где и проболтала пятнадцать минут. Вернувшись к бассейну, она обнаружила, что дедушка ушел под воду и затих навсегда. Молодая жена, вернее, теперь уже вдова, тяжело пережила смерть супруга.

Домработница, служившая хозяину два десятка лет и втайне обожавшая престарелого чудака, выплевывала слова, как змея яд.

– Я сразу поняла, что это за штучка, – кивая в сторону скамьи подсудимых, говорила она. – Охотница за наследством, по-другому и не скажешь! Когда пыталась охмурить несчастного хозяина, вела себя, как ласковая кошечка, но, став женой, круто поменяла свой нрав. Была груба, сорила деньгами направо и налево, уволила половину прислуги. Что уж говорить о том, когда беднягу разбил паралич! Она, даже ради приличия, не желала заходить в его комнату. При виде судна ее тошнило, а запах лекарств вызывал у нее головную боль. Словом, утопила она его, в конце концов…

Ей вторил дворник.

– Понятно, что ее рук дело! – сопел он, едва преодолевая желание смачно сплюнуть на пол. – Мы ее толком-то и не видели до того самого утра, когда с хозяином произошло несчастье. Сядет на свой «Порше» и, ночь в полночь, катит в город. Уроки тенниса у нее там! Знаем мы эти уроки…

Сиделка тихонько плакала:

– Не уберегла я своего пациента. Душа подсказывала – не доверяй хозяйке. Но разве ее остановишь? Пришла в его комнату, зыркнула глазищами: «Иду с мужем в бассейн. Хочу позаниматься по новой методике. Попробуйте только помешать мне, вмиг рассчитаю!» Вот чем обернулась ее хваленая методика…

А были еще дети, внуки, брошенная жена, врачи, которые в голос утверждали одно: несчастного случая не было, старика убили. Убили хладнокровно и жестоко, пользуясь его беспомощностью, утопили, как котенка. Специалист, вызванный в судебное заседание, не колеблясь, заявил, что коляска технически исправна и скатиться просто так, по отвесному спуску вниз, она не могла. Тормоз работал превосходно.

Убийца же, бледная и от этого еще более прекрасная, сидела на скамье подсудимых, не сводя с присяжных отчаянного взгляда. Но ни голубые глаза, в которых стояли настоящие слезы, ни ее соблазнительные формы не были способны растопить лед в сердцах заседателей. Они были едины в своем мнении.

В тот день, когда защитник вдовы предложил устроить следственный эксперимент, никто и не рассчитывал на то, что мнение присяжных может поменяться. Инвалидную коляску поместили на специально оборудованный для этого случая помост с наклонной поверхностью и поставили на тормоз.

Лещинский сообщал присяжным технические характеристики коляски и порядком утомил их. Прокурор тихо радовался, глядя на скучающие лица заседателей, которым не терпелось отправиться в совещательную комнату и вынести вердикт. Но вдруг случилось невероятное… Коляска, до определенного момента стоявшая неподвижно, как приклеенная к месту, вдруг начала катиться вниз. Раздался возглас удивления. Если бы прокурор не осматривал ранее это средство передвижения вместе со специалистами, он бы посчитал, что все происходившее есть очередной фокус пройдохи Лещинского. Коляска была исправна на все сто процентов и хранилась в охраняемом помещении областного суда, предназначенном для вещдоков! Этому не было объяснения!

Лещинский великодушно разрешил повторить эксперимент, и коляска съехала во второй раз! Прокурор чуть не рыдал от досады.

Защитительную речь адвоката приехали послушать даже представители зарубежной прессы. Лещинский с блеском обрисовал портрет бедной девушки, ставшей заложницей случайного стечения обстоятельств и недоброжелательства прислуги, невзлюбившей молоденькую бесприданницу. В общем, убедительность его речи сделала свое дело, красота его подзащитной дополнила рассказ завершающими штрихами и яркими красками. Присяжные склонили головы перед неопровержимостью последнего доказательства. Где им было знать, что в этом же зале присутствуют двое граждан, явившие народу это «чудо»: маленький кудрявый мастер под многообещающей фамилией Кулибин и суровый пристав, хранящий ключи от заветной комнаты с вещдоками.

Голливуд не успел предложить бедной вдовушке роль в очередном захватывающем триллере. Женщина вышла замуж за своего тренера по теннису и, захватив денежки почившего супруга, уехала жить на Лазурный Берег.

– Мне очень неприятно приносить вам дурные известия, но, полагаю, вы должны знать о результатах моих поисков, – сказала Дубровская уже после того, как были окончены все формальности по ознакомлению с материалами экспертиз и следователь оставил их наедине.

– Валяйте, милая, – позволил Лизе Лещинский, кисло улыбаясь. – В последнее время все только и делают, что приносят мне дурные новости. Вот и вы – не исключение.

Елизавета вздохнула, словно приняла на себя моральную ответственность за то, что господин Лежнев, в конце концов, не оказался убийцей.

– Вы знаете, я побывала в том месте, где наш потерпевший провел ту самую ночь… – начала она свой невеселый рассказ, и выложила Лещинскому по порядку все детали загородной вылазки, умолчав разве о том, что была не одна. Ей показалось, что знать о Тараскине ее подзащитному не стоит. Кто знает, как он к этому отнесется? Наверняка будет недоволен.

Впрочем, Владимир Иванович и без этого не излучал радости. Он внимательно слушал Елизавету, скривив губы, словно с трудом удерживался от соблазна выразить ей свое неудовлетворение. Изредка, правда, он делал пометки в своем блокноте и даже что-то говорил себе под нос. Когда же Дубровская завела речь о соседе Китаеве, он немного оживился:

– Значит, судим голубчик? Ну-ну, уже недурно.

На взгляд Елизаветы, такая деталь биографии ничуть не украшала свидетеля и, бог весть, какую пользу из этого могла извлечь защита. Но Лещинскому было виднее, и она продолжала говорить, а в самом конце, достав из сумочки фотографии, сделанные на месте происшествия, продемонстрировала их адвокату. Тот наскоро просмотрел находки, уделив большую часть своего внимания снимку, где крупным планом была запечатлена газета с остатками позднего ужина.

– Значит, дата совпадает с тем самым днем, когда произошло убийство? – уточнил он, сведя брови у переносицы.

Дубровская кивнула.

– Да, Лежнев не лгал, когда говорил на очной ставке о своей поездке за город. Помните, он вспоминал про то, что покупал самое необходимое? Должно быть, газета была приобретена им еще тогда.

Елизавета была уверена, что теперь Лещинскому придется пересмотреть линию защиты. По-другому и быть не могло.

– Надеюсь, газету вы уничтожили? – спросил он, не отрывая глаза от снимка.

– Зачем? – удивилась Дубровская. – Конечно, нет. Я не могла так поступить. Ведь она доказывает невиновность Лежнева.

– Поэтому я вам о ней и говорю, – невозмутимо заметил Лещинский. – Газету нужно было уничтожить для того, чтобы не дать этому прохвосту шанса вывернуться на суде.

Елизавета подумала, что ослышалась. С ней частенько бывало такое. Она просто не успевала следить за ходом мысли прославленного защитника. Вот и сейчас он, конечно, имел в виду что-то другое.

– Вы же не собираетесь говорить о виновности Лежнева? – уточнила она осторожно. Просто так, для порядка.

– А о чьей виновности я буду говорить? – уставился Лещинский на нее, как на малого ребенка, которому все нужно объяснять дважды. – Вы мне прикажете признаться в том, чего я не делал? Благодарю покорно.

– Но вы же поняли, что Лежнев чист, – пробормотала Лиза, ничего не понимая. – Значит, надо пробовать какой-то иной вариант, идти по другому пути. Нельзя же обвинять невиновного?

– Смею заметить, – холодно сказал Владимир Иванович. – Что иного варианта у нас пока нет, и версия с Лежневым мне кажется вполне правдоподобной. Присяжных можно будет убедить в его виновности. Во всяком случае, это лучше того, если мы будем утверждать, что ко мне в спальню забрался одинокий бродяга. Здесь уж действительно нам никто не поверит. Так что возьмем вариант с Лежневым в качестве рабочей версии. У вас есть возражения?

У Дубровской была масса возражений.

– Нет, но…

– Вот и отлично. Тогда вам придется еще раз съездить к озеру и прибрать эту чертову газету. Клянусь вам, он о ней даже не вспомнит.

Елизавета была в отчаянии.

– Владимир Иванович, я все понимаю. Но, может быть, нам стоило бы заняться чем-то другим? Ведь должны же быть способы…

– Например? – спросил Лещинский напрямик.

Лиза смешалась.

– Ну, не знаю… Может, мне стоит как следует осмотреть ваш дом?

– Что вы там собираетесь найти?

Дубровская пожала плечами.

– Я могу изучить обстановку. Кроме того, следственные органы, производя осмотр, могли что-то упустить. Какую-нибудь важную улику. Вы знаете, бывают случаи, когда…

– Мне это неинтересно, – бросил Лещинский. – Кроме того, если бы моя горничная Аделина обнаружила что-нибудь стоящее, она наверняка сообщила бы об этом следователю. Нет, там искать определенно нечего. Займитесь лучше тем, о чем я вам уже говорил. Все ясно?

– Да, – ответила Дубровская, понимая, что ей все-таки придется пойти наперекор воле своего подзащитного. Конечно, будет лучше, если он об этом не узнает…

Глава 14

В особняке Мерцаловых в этот вечер было шумно, но невесело. Еще с порога Елизавета заметила разметавшиеся по мебельным подушкам шикарные белокурые космы их новоявленной родственницы и туфли на умопомрачительной высоты платформе на стройных ногах, перекинутых почему-то через спинку дивана. Клара нервно курила, стряхивая пепел прямо на ковер. Ольга Сергеевна, обычно очень трепетно относившаяся к деталям своего интерьера и заставляющая всех домашних обходить персидские творения стороной, на этот раз помалкивала. Должно быть, ее сбивал с толку звездный статус гостьи. Та в свою очередь выплескивала свое негодование на головы бедных родственников.

– Маленькое злобное чудище, – говорила она, поглядывая в сторону своей дочери, притаившейся в углу комнаты, подобно дикому зверьку. – Ее выходка едва не стоила мне карьеры!

– Девочка просто еще слишком мала для того, чтобы сниматься в рекламе, – мягко возражал Мерцалов, пытаясь перевести разговор в мирное русло. – Конечно, она испугалась всех этих людей, большого количества камер и повела себя так, как обычно ведут себя дети.

– Нормальные дети хотя бы прячутся под стол или плачут, на худой конец, – твердила Клара. – Мерзавка же цапнула за палец представителя администрации. Мне пришлось потом долго уверять его, что у девочки нет бешенства. И это моя дочь!

– Ах, какая неудобная ситуация! – воскликнула Ольга Сергеевна. – И как он отреагировал?

Дубровская, пропустившая начало истории, пыталась сообразить, кто кого укусил, но пока тщетно. Речь Клары, состоявшая в большей мере из упреков и восклицаний, несла минимум информации, и понять ее было так же сложно, как эмоциональный говор индейца. Дуся и вовсе молчала, вжавшись в стену гостиной, словно желала навечно оставить в ней свой отпечаток. Ольга Сергеевна, как особа импульсивная, изъяснялась преимущественно междометиями. Ну а любезный супруг спрятался за газетой, красноречиво демонстрируя свое отношение ко всей этой мышиной возне. Но понемногу ситуация начала проясняться…

В общем, господин Кренин решил восстановить свою немало потрепанную в судебных баталиях репутацию и для начала порадовать горожан рекламными роликами со своим участием. Задумка городского хозяйственника была проста, как все гениальное, и для ее воплощения требовалась лишь эффектная женщина с ребенком. Увидев Клару, ловко орудующую шумовкой в кастрюле с варениками, господин Кренин был сражен наповал. Насчет ребенка особой заминки не возникло. Сообразив, что гонорар дитяти можно легко положить в свой карман, Клара предложила рекламодателю собственную дочь. Сделку отметили в одном очень приличном ресторане. Проблемы с «довеском» начались позже.

По сценарию роль Клары и Дуси была проста и незамысловата. Они, как обычные горожанки, должны были вечером возвратиться в свой унылый девятиэтажный дом с грязным лифтом и заплеванными лестницами. Но что за чудо! Дверь в подъезд им галантно отворил улыбающийся господин Кренин, и дамы остолбенели. И было от чего! Вверх убегала чистая лестница, выложенная керамическим гранитом; стены радовали глаз отсутствием надписей и стильными постерами; на лестничных клетках несли свою вахту раскидистые фикусы. Кренин, лукаво улыбаясь, нажимал на кнопку вызова лифта, и женщин опять ждал сюрприз. Чистая, как стеклышко, кабинка уносила их едва ли не на небо, где их, подобно ангелу-хранителю, опять дожидался представитель администрации. Он распахивал дверь в муниципальную квартиру, и женщины млели от восторга. В воздухе витиеватой змейкой парила надпись «Комитет по имуществу администрации города всегда к услугам горожан»…

В общем, от Дуси требовалось лишь по знаку режиссера притворно округлять глаза, испустить восторженный вздох и прикрыть ладошкой рот, понятно, по причине изумления. Но девчонка, словно издеваясь, не понимала простейших команд и смотрела на чиновника-фокусника, как на заклятого врага. А временами на ее усыпанной веснушками физиономии явно читалась насмешка, и режиссеру приходилось переснимать дубль. В довершение всех злоключений из кабины лифта, стремящегося в поднебесье, господин Кренин вышел крайне раздосадованный с перевязанным носовым платком пальцем. На съемочной площадке запахло грозой…

– Он щипал меня за бок, – объясняла бедная Дуся, но мать не собиралась верить ей.

– Редкая глупость! – бросила она, давясь сигаретным дымом. – Зачем ты ему сдалась? Девчонка-фитюлька! Что с тебя взять? Лучше бы сказала, что приревновала меня к этому красавчику. Это хотя бы было похоже на правду.

– И вовсе он не красавчик! – возразила дочь, сверкая зелеными глазищами. – У него потные ладони, и он все время норовит прижать меня к стенке.

– Наглая ложь! – возмутилась Клара. – Да если хочешь знать, он не сводил с меня глаз и осыпал комплиментами. Поверь, я в этом кое-что понимаю! Настоящий мужчина, галантный кавалер.

– Мне кажется, этого галантного мужчину в прошлом месяце оправдали присяжные, – вставила свою реплику Елизавета. – Я, конечно, могу ошибаться, но он обвинялся в каком-то грязном убийстве, сопряженном с изнасилованием.

– Ты забываешь, дорогая, что его оправдали, – сказал Мерцалов, откладывая в сторону газету. – Я что-то читал об этом. Кажется, его ловко подставили, пользуясь тем, что он время от времени навещал свою секретаршу.

– Дыма без огня не бывает! – вдруг выпалила Дуся, и ее косички подпрыгнули кверху. – Его зря оправдали. Он и есть убийца! У него глаза холодные, как две полыньи.

– Много ты понимаешь! – накинулась на нее мать. – Ты росла без отца, и теперь в любом мужчине тебе мерещится чудо морское! Даже если он и ущипнул тебя легонько, с его стороны это была обыкновенная отеческая шалость. Можно было и не бычиться и тем более не кусаться, а ответить милой улыбкой, как и подобает воспитанной девочке.

– Да, но он мне – не отец!

– Я уже начинаю думать, что мне его неплохо и завести. Я имею в виду нового папочку. – Клара мечтательно вознесла взгляд к потолку. Идея ей нравилась. – А что? Кренин – важная персона, по всему видно, с деньгами. Я ему симпатична. Моя дочь тоже. В конце концов, что мы теряем?

– Постой-ка, милая. Но, по-моему, у него уже есть жена, – совсем некстати вклинилась Ольга Сергеевна. – Я, конечно, не уверена, но кто-то выступал в этом качестве, когда его судили.

– Жена – не стенка, ее можно и подвинуть, – многозначительно заметила Клара. – Я слышала, что она повела себя на процессе, как кретинка, и едва не упекла его за решетку. Кроме того, у них нет детей, а это всегда не нравится мужчинам. Если хорошенько постараться, я смогу одарить его потомством. – Она взвесила на ладонях свои тяжелые груди, давая окружающим возможность убедиться в собственных репродуктивных качествах.

– Мне кажется, ребенку не следует столько времени проводить, слушая разговоры взрослых, – опомнился вдруг Мерцалов, слишком порывисто поднимаясь с кресла. – Ты хочешь попрыгать через резинку?

Вопрос, конечно, был обращен к маленькой гостье, которая на этот раз послушно кивнула. Признаться, Елизавета бы тоже предпочла резинку. Откровения Клары вызывали у нее чувство брезгливости…

Глава 15

В зале судебных заседаний горел свет, несмотря на то, что стрелки на круглом циферблате над входом показывали уже одиннадцать часов утра. Хмурое небо с темными, нависшими над землей облаками, казалось, проникало внутрь здания и давило на всех присутствующих, создавая в зале предгрозовую атмосферу.

Допрашивали эксперта, седого благообразного человечка с клиновидной бородкой. Был черед стороны защиты, и вопросы задавал адвокат Тараскин.

– Доктор, когда вы проводили вскрытие, вы проверяли пульс? – спрашивал он, сверяясь со своими записями.

– Нет, – отвечал эксперт.

– А кровяное давление?

– Нет.

– А дыхание?

– Нет.

– Значит, пациент мог быть жив?

– Нет.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что его мозг лежал рядом в стеклянной банке!

Тараскин нахмурился, стараясь переварить услышанное, но все-таки решил проявить упрямство.

– И все же он мог быть жив? – спросил защитник, игнорируя тяжелый взгляд судьи.

– Только если он был адвокатом! – последовал хлесткий ответ эксперта, за который, честно говоря, можно было бы схлопотать замечание в протокол. Но, по всей видимости, председательствующий не был настроен карать весельчака эксперта.

– В судебном заседании объявляется перерыв до завтра! – пропечатал он молоточком и, обращаясь к адвокату, добавил: – Советую защите еще раз просмотреть свои вопросы, чтобы не превращать суд в балаган. Благодарю за внимание!

– Не понимаю, какая муха его укусила, – сокрушался Тараскин. – Все вопросы были по существу. При чем тут балаган?

Дубровская многозначительно пожала плечами. Конечно, она могла прочитать своему подопечному нуднейшую лекцию о том, как следует изучать материалы дела, чтобы не ставить себя в глупое положение перед судом. На самом деле, если человек упал с одиннадцатого этажа, у юриста, как правило, не возникает нужды интересоваться тем, насколько качественно оказывалась ему первая медицинская помощь, по причине того, что сам бедняга уже в реанимации не нуждается. На передний план здесь выступал иной аспект, а именно: было ли то убийство, самоубийство или несчастный случай. Но у Тараскина, по-видимому, на этот счет сложилось свое собственное мнение, покушаться на которое Елизавете совсем не хотелось. Дело в том, что у нее были определенные планы на сегодняшний день, в которых ее невезучему помощнику была отведена важная роль. Испортить ему настроение – означало провалить операцию, а этого Дубровская позволить себе не могла. Поэтому она только мягко улыбнулась.

– Все будет хорошо. Поверь мне, – она положила руку ему на плечо. – Изучи только протокол осмотра места происшествия и заключение эксперта. Вопросы появятся сами собой. Вот увидишь!

Тараскин благодарно улыбнулся. Елизавета посчитала свою миссию выполненной.

– Ну а сейчас, если ты не возражаешь, мы займемся практикой и осмотрим место, где происходило убийство, – заявила она весело.

Юный адвокат округлил глаза:

– Мы пойдем на место падения жертвы?

Дубровская только поморщилась. В ее планы никак не входило участие в расследовании по делам ее подопечного.

– Нет, мы направимся сейчас в особняк Лещинского и изучим обстановку, в которой было совершено преступление. Конечно, если это тебя интересует, – спохватившись, добавила она.

– Разумеется, – согласился Тараскин. – А что мне нужно будет делать?

Дубровская задумалась. На самом деле, ее юному помощнику отводилась та же роль, на которую несколько дней назад Лиза утвердила малолетнюю Дусю. Но девочка приболела, и идея осмотра дома адвоката так и зависла в воздухе, пока Елизавете не пришло в голову привлечь к участию своего стажера. Но Тараскину, как человеку с высшим юридическим образованием, могла не понравиться работа статистом, которая заключалась в том, чтобы отвлекать на себя внимание домработницы, пока Лиза будет искать сенсацию. Ему требовалось придумать занятие достаточно интеллектуальное и не лишенное смысла.

– Ты будешь опрашивать важную свидетельницу, протоколируя ее показания, – нашлась Лиза. – Я же одним глазком гляну на спальню, а потом присоединюсь к тебе. Заодно проверю, насколько правильно ты овладел навыками допроса свидетеля.

– Хорошо. А о чем я должен спросить? – вытащил блокнот Тараскин, собираясь, видимо, записывать дельные мысли своей наставницы.

Елизавета едва не рассмеялась. «Да все, что захочешь!» – чуть не сказала она, но вовремя опомнилась. Разумеется, ничего существенного от домработницы ему узнать не удастся. Женщина ушла со службы и пришла обратно уже утром, когда злодеяние свершилось. Но Тараскин был намерен сделать открытие!

– Узнай все, что происходило в день убийства, – сказала она строго. – По минутам! Кто приходил, кто уходил, включая монтеров, дворников и разнорабочих.

– Я понял! – кивнул Тараскин. – Вы думаете, что убийца мог спрятаться в доме и выйти из своего укрытия тогда, когда наступила ночь? Вот почему его не увидели камеры!

«Интересная мысль. Как это она мне раньше в голову не приходила?» – удивилась про себя Дубровская. Оказывается, и у Тараскина могли появляться толковые идеи. Но хвалить помощника не входило в ее планы, поэтому, снисходительно кивнув, Лиза заметила:

– Хорошо мыслишь. Только имей в виду, что наш преступник не только попал в дом незамеченным, но и ушел оттуда, не оставив следов.

– Просто человек-невидимка! – воскликнул Тараскин.

Дубровская вздохнула. Действительно, материальными законами происшествие в доме адвоката не объяснишь. Любое физическое тело, перемещаясь в пространстве и выполняя определенные действия, всегда оставляет после себя следы. Только бесплотные призраки, являясь из параллельных миров, действуют бесшумно и невидимо. Но они не способны задушить человека, оставив при этом на его шее отпечатки своих пальцев. У фантомов их просто нет… Или есть?!

– Хватит! – сердито сказала Лиза, понимая, что рассуждает сейчас не как образованная барышня, профессиональный адвокат, а как древняя старуха, верящая в существование духов и домовых. – Любое преступление оставляет следы, и мы их обязательно найдем. Итак, ты со мной?

– И в огонь, и в воду! – пообещал Тараскин, вытягиваясь в струнку, как солдат, готовый идти в атаку за своим командиром.

Дом Лещинского располагался в самой глубине парка, окруженный со всех сторон мрачными стражами: старыми раскидистыми елями с темно-зеленой бахромой, высокими соснами, верхушки которых упирались, казалось, в самое небо, дубами, грабами, ясенями, зарослями орешника и малины. В нижнем ярусе заповедного царства прекрасно себя чувствовали папоротники и мхи, получающие необходимые тень и влагу. Краски, звуки и запахи природы создавали иллюзию необитаемости, хотя человек был здесь совсем рядом, он жил в глубине этой лесной чащи в добротном доме из желтого кирпича. Но его вмешательство в этот особый мир было деликатным и угадывалось лишь по наличию дорожек, присыпанных мелким гравием, уютных скамеечек на самых солнечных местах парка и беседки, расположившейся на вершине небольшого холма. Даже ограда, непременный атрибут загородных владений, отделяющий один участок от другого, казалась здесь естественной, выросшей прямо из-под земли. Дикий виноград, сплошь покрывший собой каменную стену в два метра высотой, укрыл острые чугунные пики, способные встретить в штыки любого непрошеного гостя.

– На мой взгляд, здесь немного мрачно, – нервно проговорил Тараскин, обращаясь не то к Елизавете, не то к домработнице Лещинского, сопровождающей гостей по подъездной дороге к дому. Но Аделина даже ухом не повела, словно не слышала его слов. Что до Дубровской, то дикое буйство зелени нравилось ей куда больше, чем безликие творения ландшафтных дизайнеров, предпочитающих всему на свете альпийские горки с чахлой, пожухшей от солнца растительностью.

Домработница открыла стеклянную дверь, пропуская гостей внутрь. Дом, хранивший тайну странного убийства, встретил их полумраком и тишиной.

Аделина щелкнула выключателем, и огромная гостиная под высоким потолком озарилась светом не менее чем двух дюжин точечных ламп. Гости почувствовали себя намного увереннее.

– Слава богу! – отозвался Тараскин. – Я готов был оказаться в берлоге, но теперь вижу, что это нормальный человеческий дом. Старина Лещинский знал толк в спецэффектах.

Конечно, проще всего было обвинить помощника в глупости, но Елизавета, кажется, поняла, что он имел в виду. Заброшенный парк с поросшими лишайниками деревьями и современный комфортный особняк создавали впечатляющий контраст, который изумлял гостя, заставал его врасплох. Адвокаты, как малые дети, остановились на пороге, не решаясь ступить на блестящий, как лед, паркет.

– Насколько я поняла, вы собрались здесь что-то осматривать, – напомнила им Аделина. – Спальня хозяина находится наверху.

– Спасибо, – поблагодарила ее Елизавета. – Но будет лучше, если мой помощник побеседует с вами м-м… хотя бы на кухне. А я, с вашего позволения, пройдусь по дому.

Дубровская адресовала женщине благодарную улыбку, понимая, что с таким же успехом можно улыбаться и сторожевому псу. Аделина не потрудилась изобразить на своем лице даже легкого оттенка дружелюбия. Было ясно, что она не расположена давать согласие какой-то невесть откуда взявшейся девице шастать по дому и трогать хозяйские вещи, но красная корочка адвокатского удостоверения действовала на нее, как стоп-сигнал. Домработница нехотя повиновалась. Сложив руки за спиной, она проследовала в кухню для допроса. Елизавету это даже рассмешило. Многие люди, не искушенные в юридических премудростях, путали полномочия адвоката и следователя и приглашение на беседу с защитником воспринимали как уведомление о подозрении в совершении преступления. Похоже, Аделина была из их числа, но ее правовая дремучесть была сообщникам только на руку.

В превосходном настроении Елизавета начала подниматься по парадной лестнице вверх. Конечно, ей было любопытно оказаться в доме известного адвоката и своими глазами увидеть то место, где произошли необъяснимые события. Но прежде всего Дубровская была женщиной, и она не могла остаться равнодушной к внутреннему убранству чужого дома. Остановившись на верхней площадке второго этажа, она невольно залюбовалась красотой и изысканностью гостиной, исполненной в светло-бежевых тонах. Кремового цвета ковер круглой формы, несомненно, авторской работы, с высоты казался островком, и на нем четко проступил росчерк «В.Л.», выполненный в характерной для адвоката стремительной манере. «Владимир Лещинский!» – запоздало удивилась Дубровская. Странно, но, поднимаясь по лестнице, каждая ступенька которой была одета в небольшой фрагмент этого ковра, Елизавета думала, что топчет ногами восточные иероглифы, и, только оказавшись наверху, она поняла, что видела эту размашистую подпись в протоколах следственных действий.

У Лещинского была неплохая коллекция картин современных художников, одна из которых располагалась на особом месте, в нише, под небольшим бронзовым светильником. Тут же стоял журнальный столик с аккуратной стопкой периодики. Здесь, в удобном кожаном кресле, известный адвокат любил проводить вечера после долгих утомительных процессов. Он ставил ноги на удобную подставку, брал в одну руку журнал, в другую – бокал вина и блаженствовал в гордом одиночестве. Говорят, что Лещинский любил закурить трубочку и даже хранил в своем кабинете целое собрание этих раритетных вещей вместе с запасом превосходного табака. Это было необычно и отдавало глубокой стариной, поскольку Елизавета искренне полагала, что последнюю трубку раскурил достопочтенный Шерлок Холмс, обдумывая очередную криминалистическую головоломку. В ее окружении курильщики предпочитали сигареты, в редких случаях – сигары. Впрочем, в этом был весь Лещинский, человек талантливый и неординарный, непохожий на других. Хотя, пообщавшись с ним, Дубровская поняла, что эта непохожесть не была состоянием его души, а скорее лишь насущной потребностью отличаться от других. Лещинский взращивал ее самостоятельно, как редкий цветок в своей оранжерее, и если бы жевание табака и сплевывание его на пол было зрелищем эстетическим, он бы без сомнения это делал, лишь бы выделиться на фоне серой массы ничем не примечательных людей…

Широкий, без изгибов и поворотов, коридор привел Лизу к входу в спальню. Она располагалась здесь, за дубовой дверью, и Дубровская не без трепета ступила ногой на мягкое покрытие. «Шаги здесь неслышны, – подумалось ей. – Да и дверь открывается совсем бесшумно. Неудивительно, что любовники не заметили, как из темноты появилась чужая тень». Комната оказалась просторной, с высоким белым потолком, стенами, отделанными дубовыми панелями и красивыми, похожими на натуральный шелк, обоями. В глубине, ближе к большому панорамному окну, расположилась огромная кровать с резной спинкой, накрытая сейчас покрывалом цвета карамели. Здесь, согласно материалам уголовного дела, и умерла невезучая любовница господина Лещинского. Вернее сказать, здесь ее убили. Елизавета невольно содрогнулась. Но мирный вид комнаты и изысканная обстановка так не вязались с кадрами криминальной хроники, что Дубровской на мгновение показалось, что все это происходило не в реальности, а в чьем-то чудовищном сне. Вот сейчас, напевая, после утреннего душа, войдет хозяин с махровым полотенцем на голове и остановится от изумления, увидев ее, и она, в свою очередь, застынет на месте, лихорадочно придумывая себе оправдание. Ощущение было таким сильным, что Елизавета отошла в сторону для того, чтобы в случае чего спрятаться за большой платяной шкаф. Но дверь не открылась, никто не вошел, и Дубровская, пропустив удар собственного сердца, продолжила осмотр.

Итак, пышная штора из полупрозрачной органзы прикрывала собой не только панорамное окно, но и выход на террасу. Елизавета отодвинула в сторону занавеску. Так и есть, большая, выложенная керамической плиткой площадка с навесом тянулась вдоль всей задней части дома, создавая собой прекрасную прогулочную зону для хозяина и его гостей. Возле стены стояло несколько плетеных кресел и шезлонгов, красноречиво указывая на то, что Лещинский любил проводить здесь время. На небольшой столик он ставил, должно быть, кувшин с лимонадом и в летний вечер, когда схлынет жара, садился в кресло и задумчиво наблюдал за гаснувшими в верхушках деревьев последними лучами солнца. Он протягивал руку к той, что лежала с ним рядом на шезлонге, а она улыбалась в ответ. Кто она была, эта Марина? Дубровская поймала себя на том, что не знает о постоянной привязанности Лещинского. Говорили, что у него была жена и что он любил ее страстно. Но где она сейчас? Что с ней стало? Занял ли кто-нибудь ее место в сердце адвоката?

Нехотя оторвавшись от лирических размышлений, Елизавета заставила себя думать о практической стороне дела. Итак, преступник мог попасть в комнату двумя способами: через дверь в спальню, то есть из самого дома, так, как это несколько минут назад сделала она сама, и через террасу, забравшись по каменным колоннам наверх. Стоп! А как, собственно, можно по ним подняться? Елизавета вышла на площадку, подошла к чугунному ограждению и уставилась вниз. Определенно, тому, кто хотел проделать путь наверх, пришлось бы непросто. Конечно, колонны не были высечены из цельной породы, а были облицованы камнями разного размера и конфигурации. Ночному гостю было за что зацепиться руками и на что опереться ногами. Но все-таки это была задачка под силу опытному альпинисту. Значит, преступник был физически силен и довольно ловок. В самом деле, не притащил же он с собой лестницу? Такой громоздкий предмет никак бы не удалось пронести мимо камер слежения, которые, по утверждению следователя, работали здесь день и ночь. Кстати, о камерах… Одну из них Елизавета заметила тут же, на террасе. Значит, любой, кто ступал на эту плиточную поверхность, был бы в обязательном порядке замечен видеоглазком. Но на пленке не отразилось ничего подозрительного. Тогда логично предположить, что преступник зашел в спальню из дома? Но на крыльце и у ворот установлены такие же камеры, фиксирующие любое перемещение в кадре. Вот задача! Елизавета даже вспотела от волнения. Оставалось предположить, что злодей, как бесплотный дух, проник внутрь через дымоход и обрел форму уже в самом доме. Опять получалась какая-то чертовщина!

Дубровская зашла в комнату. Что, собственно говоря, она рассчитывала здесь найти? Осмотреть обстановку? Она ее осмотрела, но ничего нового, кроме, пожалуй, сильных эмоциональных впечатлений, не получила. Стоило ли ей идти наперекор воле своего подзащитного и ломиться в дом только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство?

В отчаянии Елизавета оглядела комнату. Быть может, сыщики все же что-то упустили, осматривая место происшествия? Здорово было бы найти здесь что-нибудь такое, что разом повернуло бы все дело вспять. Что бы это могло быть? Какая-нибудь важная улика. Часы преступника или окурок сигареты. Хотя она себя переоценивает. Что она могла бы установить по часам? Наверняка ничего. Если, конечно, на них не сохранились бы отпечатки пальцев злодея, которые потом были бы обнаружены в компьютерной базе данных… В общем, она размечталась. Еще лучше, если бы преступник оставил на месте происшествия свой паспорт. Говорят, криминалистическая практика знает такие курьезные случаи. Вот тогда бы все проблемы были решены.

Но комната казалась чистой и светлой, ни пылинки и ни соринки, хотя Аделину, должно быть, предупредили о том, что наводить порядок здесь до поры до времени воспрещается. Вдруг возникнет необходимость провести повторный осмотр? Но дверь не была опечатана, а гладкая поверхность туалетного столика, не покрытая даже тонким слоем пыли, свидетельствовала о том, что в отсутствие хозяина домработница продолжала нести трудовую вахту.

Дубровская даже встала на колени и заглянула под кровать в тщетной надежде найти хоть что-нибудь, оправдывающее ее визит. Она провела рукой по ворсистой поверхности, потому что там было темно, но потом, не удовлетворившись осмотром на ощупь, улеглась на живот. Она даже пожалела, что не взяла с собой фонарик, как вдруг…

– Елизавета Германовна! – раздался испуганный голос Тараскина. – Что вы там делаете?

Скосив глаза в сторону входа, Дубровская заметила там четыре ноги, две из которых принадлежали ее помощнику и еще две – домработнице. Разумеется, как и полагается в подобных случаях, они зашли в комнату в самый неподходящий момент, когда руководительница сего рискованного мероприятия залезла под кровать. Хорошо хоть, что она надела брючный костюм. Не хватало ей еще валяться здесь с задранной юбкой!

Вспомнив фрагмент из какого-то зарубежного фильма, Елизавета дернула со своего рукава пуговицу и уже через секунду появилась перед озадаченной публикой, красная и взъерошенная.

– Да вот! – сказала она небрежно. – Пуговица закатилась.

Но то ли говорила она неубедительно, то ли чертова домработница тоже смотрела этот фильм, но по ее лицу можно было прочитать, что она не верит Елизавете ни капельки. Вслух, разумеется, она, как положено хорошо вышколенной прислуге, ничего не высказала, но смотрела на гостью с подозрением.

– Вы уже закончили? – спросила Лиза для того, чтобы скрыть смущение. Она была недовольна Тараскиным, позволившим Аделине появиться в спальне так неожиданно. От Дуси, похоже, было бы больше проку. Бог весть, о чем думал ее помощник!

– Я ответила на все вопросы, – сказала за адвоката домработница, продолжая сверлить Елизавету недобрым взглядом.

– К сожалению, в тот день здесь не было никого из посторонних, – словно извиняясь, добавил Тараскин. – Ну, кого можно было бы заподозрить в дурных намерениях. Так что с этой стороны все чисто.

– А кто был из своих? – задала вопрос Елизавета, отряхивая костюм. – Как насчет дворника, садовника, водителя и тому подобных лиц?

– Водителя у Владимира Ивановича никогда не было, – проскрипела домработница. – А дворник, он же садовник, за два дня до этого запил горькую, и хозяин приготовил ему расчет.

– Ясно, – вздохнула Лиза, понимая, что и в этом вопросе бьется головой в глухую стену. – Значит, кроме вас, самого Лещинского и его гостьи, в доме никого не было?

– Значит, так! – с вызовом подтвердила домработница.

– Ну, тогда хотя бы вы можете предположить, каким образом злоумышленник пробрался в дом? – устало спросила Дубровская. – Вы, как домработница, наверняка знаете все потайные ходы и выходы? Может, есть что-нибудь, о чем мы даже и не подозреваем?

– Кабы было такое, я непременно бы сообщила следователю, – сказала Аделина, презрительно взглянув на гостью. – Непременно выручила бы хозяина. Думаете, мне хочется без работы остаться? Деньги мне за три месяца вперед выплачены. Вот пробуду здесь до сентября, а там придется новое место искать, если, конечно, хозяина к тому времени из кутузки не выпустят.

– Да, похоже, не выпустят твоего хозяина. Вляпался он крепко, – заявил Тараскин, игнорируя недовольный взгляд своей наставницы.

– Похоже на то, – согласилась женщина. – Но вы-то, адвокаты, на что? Неужели позволите такому хорошему человеку зазря пропасть?

– Мы делаем все, что возможно, – проговорила Елизавета с досадой. – Но адвокаты – не волшебники, колдовать не умеют.

– А вот Владимир Иванович, похоже, ворожить умел! – торжествующе ответила Аделина. – Сколько запутанных дел выиграл, не счесть. Вам, молодежи, не чета!

– Вот только себе сейчас помочь не может! – хмыкнул Тараскин. – Не иначе у волшебной палочки срок годности вышел.

– Замолчи! – шикнула на него Елизавета. – Мы не о том говорим. Положение и вправду серьезное. Нужно искать выход.

– Я готова ответить на вопросы, но пока все же не понимаю, чем могу вам помочь, – сказала Аделина, пожимая плечами. Должно быть, последняя фраза адвокатессы показалась ей разумной. Во всяком случае, голос ее звучал вполне нормально, без прежней враждебности.

– Скажите, – произнесла Дубровская и, словно отыскивая что-то, обвела взглядом спальню. – Скажите, у Лещинского были женщины?

– А! – обрадовался Тараскин. – Шерше ля фам? Ищите женщину?

Елизавета грозно взглянула на своего помощника. Он действовал ей на нервы, вставляя свои комментарии совсем не к месту.

– Я пытаюсь проверить версию личных взаимоотношений, – сказала она. – Похоже, что официальное следствие эта тема не волнует. Но Лещинский – успешный адвокат, блестящий светский человек. Не может быть, чтобы у него не было дамы сердца.

– Владимир Иванович – видный мужчина, и у него не было недостатка в женщинах, – облизнула сухие губы Аделина. – Но и постоянной подруги у него не было тоже.

– А как же жена? – спросила Елизавета. – Мне известно, что в молодости у него была сильная привязанность, которая вылилась в брак. Но совместная жизнь была недолгой. Супруги расстались, и с тех пор Лещинский живет один.

– А почему вы не спросите об этом у самого Владимира Ивановича? – поджав губы, сказала Аделина, а Дубровской показалось, что вопрос о жене хозяина был ей особенно неприятен.

– У меня сложилось мнение, что он не желает обсуждать личные темы, – произнесла Дубровская. Не могла же она сказать, что между ней и ее подзащитным так и не появилась та особая доверительная атмосфера, при которой адвокату открывают даже сердечные тайны.

– Да. Хозяин не любил распространяться про свою прошлую жизнь, – согласилась домработница. – Мне о ней он никогда не говорил. Никогда не упоминал имени своей жены, словно ее не было вовсе.

– Но, может, где-нибудь в глубине стола он хранит ее фотографии? – с надеждой спросила Елизавета. – Ну, там свадебный альбом или пожелтевшую от времени карточку.

– Владимир Иванович не был сентиментальным. Он вообще не любил фотографироваться для себя. Конечно, другое дело журналисты. Позировать на публике, после своей очередной победы, он обожал. Этого у него не отнять. Он забавлялся своей популярностью, как ребенок любимой игрушкой, – заметила Аделина. В ее голосе не прозвучало осуждения. Она во всем поддерживала хозяина.

– Тем не менее странно, – проговорила Елизавета. Ей казалось, что где-нибудь здесь, на туалетном столике, среди флаконов с туалетной водой и хрупких безделушек, должен быть выставлен небольшой портрет в кожаной рамке, где улыбалась бы одна-единственная, дорогая сердцу адвоката, женщина.

– Он принадлежал всем и не принадлежал никому, – ответила Аделина. – Погибшая девушка лишь одна из сотни таких же беззаботных птичек, залетавших в его спальню каждую неделю. Он никем не увлекался всерьез. Встретил и забыл. А что? Он – человек холостой. Почему бы ему не развлечься?

– Быть может, ему мстила какая-нибудь из его бывших пташек? – спросила Дубровская. – Женщины иногда очень близко к сердцу принимают такие встречи и расставания.

– Не думаю, – покачала головой Аделина. – Хозяин никогда не доводил отношения до критической отметки. Он расставался легко, без клятв и переживаний. Его любовницы, получив прощальный подарок, спокойно воспринимали свою отставку. Он никого не обижал и не обманывал.

– И правильно делал! – воскликнул Тараскин и мечтательно добавил: – Хотел бы я так жить.

Дубровская с сомнением взглянула на своего помощника.

– Боюсь, ты не потянешь!

– Я?! – оскорбился молодой адвокат.

Их словесную перепалку нарушило легкое покашливание. Аделина напомнила о себе.

– Если у вас больше нет вопросов, то я попросила бы вас спуститься вниз. Мне нужно закрывать дом.

Дубровская опомнилась. Бронзовые часы на каминной полке показывали половину седьмого. Они задержали домработницу ровно на тридцать минут.

Глава 16

– Ну, не знаю, – сказал Тараскин после того, как они, миновав широкую подъездную аллею, вышли к воротам. – Не понравилась мне она.

– Ты о ком? – спросила Елизавета, неохотно отвлекаясь от своих собственных мыслей. – Кто тебе не понравился?

– Да Аделина, разумеется!

Дубровская едва не поперхнулась.

– При чем тут Аделина? И почему она тебе должна нравиться? По всему видно, она хорошо знает свое дело, и хозяин был доволен.

– Еще бы ему не быть довольным! Эта тетка, похоже, поклоняется ему, как своему идолу. Вот он и тешит свое непомерное тщеславие.

– Мне кажется, что ты просто не в духе! – заметила Елизавета, а сама спросила себя, не была ли домработница и в самом деле влюблена в своего хозяина. В ее словах, когда она говорила о нем, слышалось не только почитание, но что-то большее, обожание, что ли?

– Интересно, сколько ей лет? – спросил Тараскин задумчиво.

– Какая разница? – удивилась Лиза. – Ей может быть и тридцать, и с таким же успехом пятьдесят. У женщин такой породы установить возраст почти невозможно.

Что она имела в виду, говоря о женской породе, было неясно и самой Лизе, но некоторые свои наблюдения по поводу возраста она излагала верно. Аделина казалась невысокой, но крепкой, как дуб, с сильными, чуть кривоватыми ногами, все недостатки которых лишь подчеркивало синее форменное платье с передником. На взгляд Елизаветы, домработнице больше бы пошли брюки, но домашнюю одежду ей выбирал, должно быть, сам хозяин, и это, в конечном счете, решало все. На ее лице не наблюдалось морщин, но в глазах уже не было молодого блеска, только подозрительность и напряженное ожидание. Чего?

– В конце концов, эта история банальна, – не замечая, что говорит вслух, произнесла Лиза. – Богатый одинокий мужчина, ко всему прочему привлекательный и интеллигентный, и его помощница по хозяйству, претендующая сразу на роли домработницы и кухарки, любящей матери и сердечного друга.

– Вы это о чем? – удивился теперь уже Тараскин.

– Ты заметил, как неохотно она говорила о бывшей жене Лещинского? – спросила Елизавета.

– Да, и что с того?

– Я хочу увидеть эту женщину и поговорить с ней, – сказала она задумчиво. – Труднее всего будет узнать, кто она и где сейчас находится.

– Нет ничего проще, – говорила Ольга Сергеевна, бряцая ложечкой в чашке с чаем. – Жену Лещинского зовут, как и меня, Ольга, и она является одной из самых блестящих представительниц нашей богемы. Неужели ты ее не знаешь, дружочек?

– Никогда о ней не слышала, – озадаченно молвила Елизавета, ломая пальцами хлебный мякиш. Они сидели на террасе первого этажа за вечерним чаем, наслаждаясь теплым вечером и сладким пирогом с начинкой из ревеня, поданным на стол прямо с пылу с жару.

– Ольга Палех – бывшая балерина. Понятное дело, сейчас она уже не танцует, но занимается чем-то в Министерстве культуры. Без ее участия не обходится ни один фестиваль, выставка или концерт. Ты должна была ее видеть по телевизору.

– Да, кажется, я понимаю, о ком идет речь, – неуверенно проговорила Дубровская. – Но мне и в голову не могло прийти, что она приходится Лещинскому бывшей женой.

– Но она и не афиширует это, – усмехнулась свекровь, подливая свежий чай в свою чашку. – Должно быть, воспоминания не доставляют ей радости. Впрочем, и он сам, оказавшись с ней в одной компании, ищет предлог для того, чтобы побыстрее уйти.

– Что могло произойти между ними такого, что лишило их желания общаться друг с другом? – задумчиво спросила Лиза.

– Не знаю, дружочек, – ответила Мерцалова, принимаясь за второй кусок пирога. – Но не думаю, что эту тайну она сообщит тебе. Говорят, она скрытная и бывает очень резка с теми, кто проявляет слишком много любопытства. На твоем месте я держалась бы от нее подальше.

– Я так и поступлю, Ольга Сергеевна, – смиренно ответила Елизавета.

Зачем свекрови было знать, что она собирается посетить госпожу Палех? Причем сделает это завтра. Следователь Карасев уже объявил им об окончании предварительного следствия, а это означало лишь то, что в скором времени адвокат Лещинский предстанет перед судом.

Пожилая женщина-секретарь долго изучала удостоверение Елизаветы, после чего, поправив очки, внушительно заметила:

– На прием к Ольге Анатольевне следует записываться заблаговременно. Вы же являетесь как снег на голову и требуете вас впустить, игнорируя очередь. А там, между прочим, тоже люди.

– Но я по личному вопросу! – взмолилась Дубровская, решив почему-то, что рабочие проблемы подчиненных госпожи Палех не являются столь серьезными, как ее собственные.

– Почему вы думаете, что я могу заставить ждать заслуженного артиста, руководителя казачьего хора, а вас пропустить вперед? Смотрите, у меня все уже расписано, – женщина указала на большой журнал, лежащий на столе. – Если вы не будете так упрямы, я попробую определить вас чуть раньше. Скажем, на начало будущей недели!

– О, нет! – Дубровская испустила горестный вздох. – Это будет слишком поздно. Мы не можем так долго ждать.

– Мы?! – подозрительно спросила секретарь. – Так я и знала! Говорите о личных делах, а потом приводите с собой еще половину деревни. Нет уж, милочка, увольте! Существует заведенный порядок, и я не намерена его нарушать ради вашей адвокатуры. Я так поняла, вы даже не следователь?

– Я – не следователь, я – лучше! – воскликнула Дубровская, не особенно себе самой веря. Во всяком случае, будь она работником следственного комитета, ей бы не составило труда подвинуть сейчас и представителя казачьего хора, и заслуженную оперную певицу.

Елизавета взглянула на массивную дверь, ведущую в кабинет, и прикинула, успеет ли она проскочить, прежде чем ее поймает за подол строгая секретарша. Учитывая возраст, преимущество молодости было, конечно, на стороне Лизы. Но она сомневалась, что ее эффектный прорыв в кабинет начальницы по культуре будет восторженно встречен самой Палех. Слишком уж деликатной была тема разговора. Тут с наскока ничего не решишь!

Дубровская приуныла и повернулась лицом к выходу, как вдруг заветная дверь отворилась, пропуская женщину в длинном сером плаще, порывистую, как весенний ветер.

– Вернусь через час, – оповестила она секретаря. – Будьте любезны, организуйте прием так, чтобы я успела переговорить со всеми. Стало быть, незапланированных визитеров отправляйте прочь. В семь часов у меня начало авторского вечера в театре оперы и балета.

– Будет сделано, Ольга Анатольевна! – пообещала секретарь. – Всех незапланированных, и адвокатов в том числе, прочь! – Она многозначительно посмотрела на Дубровскую.

Женщина в плаще взглянула на нее тоже.

– Адвокатов?! – переспросила она. – Разумеется, и адвокатов тоже!

Дубровская ощутила в ее ответе едва различимую паузу, некое замешательство, которое сама Ольга Палех постаралась скрыть, теребя завязки своего модного плаща. Не найдя, что добавить, она резко развернулась на каблуках, собираясь покинуть приемную.

– А для адвоката господина Лещинского вы не сделаете исключение? – спросила Елизавета, отчаянно ища способ задержать ее. Если бы это не выглядело глупо, Дубровская бросилась бы сейчас вперед, закрывая собой выход. Но этого не потребовалось.

Женщина остановилась внезапно, словно на ее пути выросла невидимая стена. Она медленно повернула голову, словно недоумевая, кто ей мог задать такой странный вопрос.

– Лещинского? – переспросила она, отыскивая глазами Елизавету.

– Да. Владимира Ивановича, – с готовностью подсказала та.

По всей видимости, смятение Палех заметила теперь и секретарь. Она оставила в покое свои бумаги и с любопытством уставилась на начальницу, должно быть, гадая, что могло произойти с такой сильной и уверенной в себе женщиной, раз та превратилась вдруг в некое подобие соляного столба. Ольга Анатольевна поняла свою ошибку. Взмахнув рукой возле самого лица, она словно отогнала прочь видение из прошлого. Это вышло весьма естественно.

– Так. Задумалась о чем-то своем, – со слабой улыбкой объяснила она секретарю. – Дурно спала сегодняшней ночью.

И, взглянув на Елизавету, прежним, хорошо поставленным, деловым голосом произнесла:

– У вас есть пять минут. Пока я спускаюсь до машины, вы можете объяснить мне суть вашей проблемы, – она повернулась. – И больше на сегодня никаких адвокатов!

Последняя реплика была адресована, конечно же, секретарю, которая торопливо кивнула.

– Итак, что вы мне хотели сказать? – произнесла Палех, взявшись за перила. Впереди был лестничный марш.

Теперь смятение ощутила Дубровская. Отведенных ей пяти минут было явно недостаточно, чтобы раскрыть семейную тайну. Да и обстановка была совсем не подходящей. В нескольких шагах от них мерно гудел лифт, поднимая и опуская в своем стеклянном чреве посетителей. Чрезвычайно занятые люди сновали по лестнице вверх-вниз, перекидываясь приветствиями при встрече. Где-то шумел полотер. Из-за дверей кабинетов неслись телефонные трели.

Обдумывая предстоящий разговор, Елизавета прикинула, какие плавные переходы позволят ей затронуть щекотливую тему. Она заготовила даже десяток фраз, мягких по звучанию и деликатных по своему содержанию, способных заставить говорить и немого. Но спешка и только что пережитый стресс разметали всю ее риторику в клочья, поэтому она сказала первое, что ей пришло в голову:

– Я хотела бы вас пригласить в процесс по делу Лещинского в качестве свидетеля защиты.

Женщина была удивлена. Ее глаза, большие и выразительные, как у лани, умело подчеркнутые аккуратной линией, казались сейчас непроницаемыми. Она ждала объяснений.

– Видите ли, – совсем смешавшись, заговорила Елизавета. – Вы были женой Владимира Ивановича. Значит, вы знаете его лучше, чем кто-нибудь другой.

Палех подняла тонкие брови.

– А вы хорошо осведомлены, адвокат…

– Елизавета, – наспех представилась Лиза. – Вот, Елизавета Дубровская. – Она передала женщине визитную карточку, которую та, не рассматривая, опустила в карман плаща.

– Вас послал ко мне он? – спросила Палех, сделав едва заметный акцент на слове «он».

– Владимир Иванович не знает об этом визите. Это, так сказать, моя инициатива, – объяснила Елизавета.

– И, по всему видно, не самая разумная, – холодно заметила Ольга Анатольевна. – Я – бывшая жена Лещинского. Стало быть, я вряд ли могу говорить о нем приятные вещи. Не ждите от меня объективности.

– Но, выходя замуж, женщина рассуждает иначе, – отчаянно возразила Лиза, понимая, что собеседница отгораживается от нее ледяной броней. – Вы наверняка когда-то видели в нем хорошие, добрые черты. Он был умным, щедрым, нежным. Он смотрел на вас, широко раскрыв глаза. Да и вы были такой же. Не могло же это уйти в никуда! Не знаю, что между вами произошло, но если постараться, вы, конечно, вспомните не только обиды.

– Вы занятная девушка, – проговорила Палех. – Но у меня нет желания ворошить прошлое. Лещинский прекрасно обходился без меня все эти годы. Стало быть, обойдется и сейчас. Он отлично умеет справляться с трудностями и держится на плаву даже при самых фатальных обстоятельствах. Доверьтесь ему.

– Но его обвиняют в убийстве! Вы наверняка об этом слышали?

– Разумеется, – сказала Палех ровным тоном. – Кто об этом теперь не знает? Владимир Иванович, в своем роде, звезда.

– И вы так спокойно к этому относитесь? – поразилась Лиза. – Конечно, вы считаете, что он виноват…

– Милая девушка, кто сказал, что я верю в его виновность?

– Ну, так как же… – запуталась Лиза. – Ведь вы сами говорили…

– Лещинский – не самый лучший человек на свете, но он не убийца, – отчетливо произнесла Палех. – Он слишком осторожен, слишком труслив и слишком самовлюблен для того, чтобы перечеркнуть свою жизнь, пожертвовать своей славой ради минутной слабости. Ему не нужна была эта девчонка, как не нужна была я и десятки наивных дурочек, согревающих его постель. Стало быть, его просто подставили. Это же очевидно, не так ли?

– Значит, вы нам поможете? – спохватилась Елизавета.

– С чего ради? – удивилась Палех. – Зачем мне это нужно?

– Это нужно ему! – воскликнула Лиза. – А быть может, и вам.

– Давайте оставим все, как есть, – решительно произнесла Ольга Анатольевна. – Ваши пять минут давно истекли. Возвращайтесь и не морочьте себе голову. Вот увидите, Лещинский выйдет из воды сухим.

Она повернулась и походкой танцовщицы направилась по лестнице вниз. Поразительно ровная спина и красиво развернутые плечи всегда производили впечатление на ее поклонников, но Лизе эти достоинства казались сейчас лишь щитом, которым женщина пыталась прикрыться от своего прошлого.

– Постойте! – крикнула она куда-то в лестничный пролет, и ее голос эхом разошелся по этажам большого здания. – Вы не можете сейчас так просто уйти. Как вы будете жить с этим? Ведь у него сейчас все плохо. Вы просто не представляете, как плохо!

– Хо, хо, хо! – насмешливо ответила ей пустота…

Глава 17

Явившись по вызову следователя ясным июльским днем, Елизавета была немало смущена, встретившись взглядом с Лещинским. Мероприятия, которые она предпринимала за его спиной, не давали ей дополнительного чувства уверенности, тем более что результаты всех ее смелых вылазок пока оставались нулевыми. Конечно, говоря теперь о месте происшествия, Лиза представляла себе не абстрактное жилище, а вполне определенный дом, построенный и оформленный с непревзойденным вкусом. Она, как и тогда, видела перед собой изящный поворот лестницы и ступени, покрытые авторскими коврами со стремительным росчерком «ВЛ»; каминную полку со старинными часами в спальне и террасу с небольшими лужицами после дождя на керамических плитах. Она слышала шаркающие шаги Аделины, пытающейся удержать на ногах неудобные войлочные шлепанцы, и знала наверняка, что домработница снимает их всякий раз, когда за очередным посетителем закрывается дверь. В этом доме, наполненном полумраком и тишиной, не слышны звуки природы: шелест листвы на аллеях парка, мерный стук дождевых капель и пение птиц. Все это остается за его стенами до тех пор, пока хозяин не отворит дверь на террасу и не позволит нарушить свой холостяцкий покой…

– Вы знаете, я на днях видела вашу жену, – неожиданно для самой себя произнесла Елизавета и испугалась. А что, если Лещинский начнет ее выспрашивать, при каких обстоятельствах это произошло, и всплывет на свет не очень-то приятная история их общения? Адвокат будет чрезвычайно зол, и у него будут все основания отчитать Дубровскую за ненужную инициативу и глупое любопытство. Возможно, он даже откажется от ее услуг.

Но Владимир Иванович оторвал взгляд от страниц пухлого тома уголовного дела только для того, чтобы кивнуть ей. Этот кивок, должно быть, означал: «Ну, и отлично, а теперь оставьте подробности при себе и не мешайте мне заниматься делом».

Елизавета вздохнула и начала методично переписывать данные осмотра места происшествия себе в тетрадь, отмечая интересные места красным карандашом. Лещинский не желал касаться темы своей личной жизни, стало быть, и ей нужно успокоиться и сосредоточиться на решении проблемы не столь отдаленных по времени, как та семейная история, о которой уже никто не хотел вспоминать.

…Прошел час, в течение которого едва ли была сказана и пара фраз. Тишину нарушал лишь шелест страниц да тихое поскрипывание ручки по бумаге. Наконец Лещинский отодвинул в сторону дело и проделал несколько простых упражнений, разминая затекшую шею. Лиза восприняла эту паузу как хорошую возможность уточнить один важный вопрос. Честно говоря, ей, как хорошему адвокату, нужно было бы поинтересоваться этим раньше, но она тянула время, опасаясь услышать от него очередную едкую фразу о том, что все значимые проблемы в этом деле он будет решать самостоятельно.

– Владимир Иванович, нам нужно определиться с составом суда по вашему делу, – заметила Лиза как бы между прочим.

Ну вот, теперь она даже сказала вашему, хотя речь шла об их общем деле. Но Лещинский не стал ее поправлять, а ответил так, словно этот вопрос был решен им давно:

– Разумеется, будет суд присяжных.

У Елизаветы перехватило дыхание. Из трех вариантов, предлагаемых на выбор подсудимому, это, на ее взгляд, было самое худшее решение. Отдать дело на рассмотрение присяжным, тогда как профессиональный судья сделает это на несколько порядков лучше, было в ее глазах непростительным риском. Надеяться на то, что заседатели лояльно отнесутся к убийце молодой девушки, мог только отчаянный человек. Лещинский был таким, а вот она – нет.

– Это очень рискованно, – осторожно заметила Лиза.

– Почему? – спросил он. – Вспомните дело Кренина. Присяжные оправдали его при подобных же обстоятельствах.

– Не совсем, – возразила Елизавета. – Кренина не обнаружили на месте происшествия, и у присяжных возникло обоснованное сомнение, был ли он там вообще. У вас же все намного сложнее. Жертву нашли в вашей постели, и вам будет сложно доказать, что преступник специально забрался в вашу спальню для того, чтобы совершить убийство. Мне кажется, это малоубедительно.

– Но вы же мне верите? – спросил он ее в упор.

– Я?! Да… – ответила она, растерявшись.

– Значит, и они поверят.

Дубровская так не считала. Вообще все, что было связано с судом присяжных, вызывало в ней смешанное чувство, близкое к панике. Конечно, она была наслышана о громких победах своих коллег, но знала и о громких поражениях. Становиться героиней судебного репортажа о невезучей адвокатессе, погубившей дело знаменитого человека, ей решительно не хотелось. Ей почему-то казалось, что в случае неудачи все будут винить именно ее. Конечно, ее молодостью и неопытностью будут объяснять провал в деле великого адвоката. Если же звезды сойдутся удивительным образом и присяжные вынесут оправдательный вердикт, лавровый венок победителя ляжет на голову Лещинского. О ней тогда никто и не вспомнит.

– Кроме того, я… у меня нет опыта работы с присяжными, – сказала Елизавета, ожидая увидеть на его лице презрительную усмешку.

«Все равно он это увидит, – обреченно подумала она. – Есть ли смысл разыгрывать из себя крутого профессионала, если допрос первого же свидетеля покажет, что я ничего в этом не понимаю».

Но Лещинский не стал смеяться. Он равнодушно пожал плечами, словно это не имело никакого значения.

– Вам же известно, что защиту я возьму на себя. Вам останется лишь вовремя говорить заранее согласованные фразы. Надеюсь, у вас хорошая память и вы не станете читать их по бумажке?

У Дубровской запылали уши. Неподражаемая манера Лещинского унижать, не используя даже оскорбления, всегда приводила ее в замешательство. Легко защищаться, реагируя на прямые выпады, но что говорить и как действовать, если твой противник не видит тебя в упор, а выражается ясно и литературно, от чего тебя трясет еще больше?

– Владимир Иванович, – сказала она, тщательно маскируя свой гнев. – Я не только могу читать без бумажки, но способна мыслить самостоятельно и определять линию защиты по делу даже без вашей подсказки.

– А вот это не нужно, – сказал он строго. – Ваша инициатива может стоить мне слишком дорого. Я не пытаюсь принизить ваши способности, но поймите: то, что вы использовали для защиты слесаря дяди Пети, не годится для моей защиты. Я не могу предоставить вам роскошное право распоряжаться моей жизнью так, как вам заблагорассудится. Моя судьба принадлежит мне, и я думаю, это не повод обижаться на меня.

Дубровская корила себя за болезненную реакцию на критику, но ничего поделать с собой не могла. Понимая в душе, что Лещинский прав, она все равно не переставала дуться, ощущая себя маленьким ребенком, который таким способом выпрашивает у взрослых хоть какую-нибудь похвалу. Кроме того, она не могла смириться с участью бедного дяди Пети, которому, по утверждению блистательного адвоката, достаточна и посредственная помощь посредственного защитника. Понятно, что себя она не причисляла к этой категории адвокатов, полагая, что неудачи, которые у нее иногда случались, носили временный характер и объяснялись лишь ее молодостью да нелепым стечением обстоятельств.

– Кстати, – перевел Лещинский разговор на другую тему, – я не спрашивал, но, так полагаю, что газета находится уже у вас?

– Газета? – переспросила Лиза, утомленная крутыми поворотами их беседы и не сразу сообразившая, о чем идет речь.

– Да. Газета из домика Лежнева, – уточнил Лещинский, глядя на нее с подозрением.

Это смутило ее еще больше.

– А? Да… – соврала Елизавета, сама не понимая, зачем ей это нужно. В суете последних событий она как-то выпустила из виду просьбу Лещинского. Газета, вышедшая в день убийства, по-прежнему лежала на столе летней дачи Лежнева, упрямо указывая на его непричастность к событиям в доме адвоката. Ее нужно было забрать и уничтожить.

Но Лещинский, видимо, и предположить не мог, что его могут ослушаться, поэтому удовлетворился вялым кивком Лизы и придвинул к себе том уголовного дела, показывая, что разговор окончен.

«Все-таки обиделась!» – подумал он про себя, наблюдая за тем, как Дубровская выходит из кабинета следственной части. Поникшие плечи, опущенная голова говорили сами за себя, но Лещинскому не было ее жаль. В самом деле, неужели она была настолько глупа, чтобы посметь себя противопоставить ему, лучшему специалисту присяжной адвокатуры? Всему есть свои пределы, но Елизавета Германовна сегодня хватила через край, самонадеянно заявив, что может действовать без его указки. Возможно, так она и делала, защищая сирых и убогих, не способных оплатить квалифицированную юридическую помощь. Но по делам, фигурантами которых проходили известные люди, за такую самостоятельность можно было и поплатиться. Он вспомнил дело об убийстве богатой старухи, из сейфа которой были похищены бриллианты на многие сотни тысяч долларов. «Авоська с алмазами» – так любил он называть процесс, принесший ему не только громкую славу. «Интересно, – усмехнулся Лещинский. – Как бы действовала Дубровская, защищая своего клиента по такому делу?» Вопрос был риторическим. Владимиру Ивановичу хорошо было известно, что Елизавета провалила бы защиту. Справедливости ради следовало заметить, что известные Оффенбах и Ройтман, навязываемые ему следователем, наверняка бы не осилили того, что сделал он, Владимир Лещинский. Внезапно нахлынувшие воспоминания согрели душу, и, несмотря на всю трагичность своего нынешнего положения, адвокат довольно улыбнулся…

Старуха Беркович жила одна, занимая трехкомнатную квартиру в добротном сталинском доме. Ни звонкие детские голоса, ни тяжелые мужские шаги никогда не нарушали тишины ее личного пространства, отгороженного от всего иного мира тяжелой, бронированной дверью и коваными решетками на окнах. Пару раз в неделю ее навещала немолодая женщина, подвизавшаяся в ее доме кем-то вроде домработницы и экономки. Она приносила продукты, наводила порядок и уходила прочь, захватив с собой мусор. Хозяйка не любила, когда в ее просторные комнаты проникал солнечный свет, и поэтому днем и ночью портьеры на ее окнах были наглухо задернуты. Видавшая виды обивка на креслах и старые обои с вензелями, казалось, впитали в себя затхлую атмосферу жилища, и струйка воздуха, попадавшая сюда с улицы через приоткрытую форточку, мгновенно теряла свою свежесть. Плесень и многолетняя пыль, осевшая в тяжелых шторах, оказывались сильнее удушливого аромата дешевых духов, который приносила с собой домработница.

Но Беркович чувствовала себя превосходно в этих стенах, и к восьмидесяти прожитым на свете годам сумела сохранить зоркий глаз и изворотливый ум, а кроме того, свою тайную страсть. Дело в том, что старуха была просто помешана на драгоценностях. Она могла часами сидеть, запустив узловатые пальцы в шкатулки со своим добром, ощущая в руках приятную тяжесть богатства. Аккуратно развязывая бархатный мешочек, она доставала то кольцо, то перстенек, подносила ближе к настольной лампе и разглядывала на просвет. Иногда, когда на нее нападала охота, она ставила перед собой зеркало в раме из слоновой кости и начинала украшать себя, как королева перед приемом заморских гостей. Так, на дряблой шее появлялось изумительное ожерелье из бриллиантов, пальцы унизывались великолепными образцами ювелирного искусства в виде чалмы, диковинного цветка или змейки. Мочки ушей едва выдерживали тяжкий груз изумрудов и рубинов, а на седую голову водружалась сверкающая диадема. Старуха водила головой из стороны в сторону, как древняя черепаха, не то любуясь собой, не то отдавая должное мерцающим граням бесценных творений. Порадовав себя, она опять убирала драгоценности в мешочки, коробочки и футляры, заполняя ими чрево просторного сейфа, расположенного у нее в спальне рядом с изголовьем кровати.

Про нее болтали недоброе, называя ведьмой. Жильцы ее не любили, а маленькие ребятишки жестоко шутили, подсовывая ей в дверную ручку горящую газету, кидая камушками в стекло и звоня без повода в дверь. Но, что бы ни случалось, старуха оставалась в квартире. Налети на город ураган и смети он собой все живое, Беркович и не подумала бы найти укрытие. Ей хорошо и надежно было только рядом со своим сейфом.

Каково же было изумление соседей, когда однажды они увидели бронированную дверь распахнутой. Заподозрили неладное, но внутрь зайти никто не решился. Вызвали милицию. Старуху нашли на полу в гостиной с проломленной головой. Она сжимала в окоченевшей руке прекрасный перстень. Нутро сейфа оказалось пустым. Драгоценности бесследно исчезли.

Сначала следствие топталось на месте. Единственным удачным моментом было обнаружение свидетельницы, которая видела подозрительного мужчину в подъезде. Незнакомец был одет не по погоде в брезентовую куртку с капюшоном, а в руках держал тряпичную сумку. Тетка проводила его долгим взглядом, соображая, к кому из жильцов в столь неурочный час (было около шести часов утра) мог прийти такой странный визитер. Внешность она его запомнила не без труда. Убийца натянул на голову капюшон, скрыв тем самым волосы и верхнюю часть лба. Но хищная улыбка под щеточкой усов и жесткий взгляд врезались ей в память, как рисунки древнего человека в скальную породу.

Где искать мужчину с авоськой, предположить было сложно. Еще труднее было понять, как старуха, не открывающая дверь даже на возгласы: «Пожар! Горим!», вдруг пустила к себе ночного гостя. Следов взлома на двери не обнаружили. Стало быть, допустили два варианта: первый – Беркович сама позволила убийце войти, второй – он проник самостоятельно, воспользовавшись отмычкой или ключом. Проверили домработницу. У той оказалась безупречная репутация, основанная на двадцати годах (!) бессменной службы у Беркович. Подозревать добропорядочную женщину не было никаких оснований. Следствие зашло в тупик.

В то утро предварительное слушание по делу грозило затянуться не на один час, но, похоже, судья в длинной черной мантии не имел ничего против. Он слушал прокурора, который уже больше сорока минут превозносил достоинства новейшей компьютерной программы.

– … Мы ввели в базу данных сведения, полученные от свидетельницы по каждому элементу внешности предполагаемого преступника. Ну, там низкий лоб, кустистые темные брови, усы над губой а-ля Адольф… Наш криминалист с художником поработали над портретом и наложили полученное изображение на те, что уже имелись у нас в базе – это фотографии лиц ранее судимых, а также находящихся в розыске. И вот результат!

Прокурор и судья взглянули на скамью подсудимых, где и находился «результат» – молодой мужчина с усталым взглядом серых глаз. Он казался безучастным.

– Но позвольте! – возмутился Лещинский, присутствующий на предварительном слушании в качестве защитника подсудимого. – Вы, кажется, что-то говорили про кустистые брови и усы щеточкой? Укажите мне на них. Я их не вижу.

Действительно, брови подсудимого были ровными, а лицо гладко выбритым.

– Это маскировка, господин Лещинский! – снисходительно улыбнулся прокурор. – Вам ли не знать, что преступники часто используют накладные бороды, брови и усы, изменяя внешность почти до неузнаваемости.

– И все равно я утверждаю, что ваши выводы имеют случайный характер и основаны на совпадении, – не согласился адвокат. – Поэтому предлагаю закрыть дело еще до судебного разбирательства, чтобы избежать конфуза.

– О каком конфузе вы говорите? – хихикнул прокурор. – Ваш подзащитный обречен. Он приходится троюродным племянником домработницы Беркович. Ранее его два раза судили за убийство! Он просто стянул ключик у тетки и застал старуху мирно спящей в своей постели. Кроме того, всю последующую неделю он гудел в ресторанах, соря деньгами направо и налево, а в конце концов купил себе «Мерседес»! Что вам еще надо?

– Защита собирается оспаривать возможности новейшего «Пентиума»? – издевательски спросил судья со своего места.

– Пожалуй, нет, – отозвался Лещинский. – Но мы настаиваем на рассмотрении дела в суде присяжных.

– Ваше право! – произнес судья и стукнул молоточком.

Присяжные благосклонно отнеслись к прогрессивным компьютерным изысканиям и с большим интересом выслушали криминалиста, поведавшего им о сложном пути превращения изображения в конкретного человека. Прокурор не скрывал своей радости, наблюдая за тем, как, склонив головы, заседатели старательно делают пометки в своих блокнотах. Пожилой мужчина в первом ряду, старшина присяжных, кивал в такт каждому слову эксперта, что должно было означать восхищение ходом технического прогресса…

– Позвольте провести небольшой эксперимент? – попросил Лещинский, когда очередь дошла до представления им доказательств.

– Какой эксперимент? – насторожился судья.

– Хочу показать нашей свидетельнице картинки.

– Обвинение не возражает! – хмыкнул прокурор, обводя присяжных взглядом победителя. В конце концов, что могли сделать картинки после убийственного заключения, изготовленного на базе новых компьютерных технологий?

Лещинский удовлетворенно кивнул.

– Свидетельница, – обратился он к женщине на трибуне. – Вам предлагаются для опознания изображения трех разных людей. Поглядите, будьте любезны, и укажите на того, кого вы видели в тот памятный день в вашем подъезде.

Адвокат прошел мимо присяжных, демонстрируя им изображения людей, одетых на один манер в дождевик с просторным, надвинутым на лоб капюшоном. У каждого из них над губой топорщились усики.

– Свидетельница, не торопитесь, – попросил он, выкладывая перед ней три листочка. – Нам ведь не нужны предположения.

Женщина нахмурилась, разглядывая изображения. Потом зачем-то поменяла снимки местами. Наконец она подняла голову.

– Я готова дать ответ! Я видела вот этого мужчину. Карточка номер три! – заявила она.

– Надеюсь, вы хорошо подумали? – спросил ее Лещинский. – Нам совершенно некуда спешить.

– Зато мне нет нужды находиться здесь целый день, – ответила свидетельница. – Я уверенно опознаю мужчину под номером три. У него характерный взгляд… убийцы. Я не забуду его никогда! Эти тонкие губы, усики.

– Погодите, но на других снимках тоже есть усики! – возмутился адвокат. – Что касается характерного взгляда убийцы – это ваша субъективная оценка, которая не основана на здравом смысле.

– Не надо на меня давить! – рассердилась женщина. – Я знаю, что говорю. Слава богу, на память я пока не жалуюсь!

– Но будь по-вашему, – сокрушенно произнес Лещинский. – Номер три так номер три… Но я не знал, что вы видели в подъезде нашего прокурора.

– Что?! – округлил глаза обвинитель. – Это что за шутка?

Присяжные едва не растеряли свои блокноты. В зале наступила тишина.

– Отнюдь! – вздохнул Лещинский, притворно опустив плечи. – Я не шучу. Мы с помощником воспользовались той замечательной компьютерной программой, о которой сегодня вы так долго говорили, и наложили на ваше изображение некоторые особые приметы нашего преступника: усы и брови. Часть лица мы прикрыли капюшоном. Вот только ваш взгляд… Клянусь, мы его не меняли.

В зале захихикали. Судья рассерженно стукнул молоточком.

– Все это очень забавно, – произнес он, глядя на Лещинского. – А кого, господин Лещинский, вы представили свидетельнице в качестве… э-э… статистов?

Адвокат взял в руки карточки и, обращаясь к присяжным, негромко произнес:

– Номер один – это наш подсудимый. Ну а номер два – это… простите, но это вы, господин судья!

– Это возмутительно! – отозвался прокурор.

Лещинский развел руками:

– Мне очень неловко. Но мой эксперимент показывает лишь одно: компьютер еще не скоро заменит собой человека…

Присяжные оправдали молодого человека с печальным взглядом. В тот же вечер, сидя в своем любимом кресле, Лещинский вертел в руках свой гонорар: прекрасную диадему. Бриллианты искрились в электрическом свете парадной люстры, отбрасывая на паркет мерцающие блики.

Внезапно адвокат поморщился. Между зубчиков двух центральных камней застрял короткий седой волос. Лещинский с досадой бросил его на пол. Он был очень брезглив…

Глава 18

Елизавета открыла окно и с наслаждением вдохнула аромат сырой после дождя земли. Садовые дорожки потемнели от влаги, а на листьях еще дрожали последние капли дождя. Хорошо было бы сейчас, завернувшись в плед, устроиться в кресле-качалке на террасе, жадными глотками пить этот свежий воздух и думать лишь о том, какой будет погода на завтра. Но, к сожалению, на эти романтические затеи у нее не было времени. Грядущий понедельник обещал лишь начало процесса по делу Лещинского. Стало быть, ей нужно подготовиться к тому, чтобы выступить в суде достойно. Известный адвокат пообещал ей райские условия, заявив, что от нее не потребуется больших усилий. Но Елизавете почему-то казалось, что все пойдет прахом и государственный обвинитель Немиров обойдет их в два счета, вывернув тщательно подготовленную защиту наизнанку.

Дубровская чувствовала себя совершенной бездарностью, пытаясь сейчас сочинить краткую вступительную речь, с которой она выступит завтра перед присяжными. Смешно, ей нужно было выжать из себя всего несколько фраз, для того чтобы ввести заседателей в курс дела и обозначить линию защиты. Но прошел час, и она успела заполнить скомканной бумагой небольшую мусорную корзину, однако идеи, которым в ее голове было тесно, вовсе не собирались оформляться в красивую речь. Фразы, тяжелые, неуклюжие, словно высеченные топором, а не тонким резцом, быть может, годились для любого другого, рядового, дела, но Лещинскому, любителю изящной словесности, они показались бы чудовищными. Любуясь мокрым после дождя садом, Елизавета пыталась получить вдохновение.

Итак, что она скажет? «Господа присяжные!» Так, что ли? Кстати, нужно будет не забыть спросить у Лещинского, как следует обращаться к заседателям. Вполне возможно, что это старомодное слово вызовет только раздражение, ведь далеко не все из них чувствуют себя сейчас хозяевами жизни. С обыкновенным судом было бы все намного проще. «Ваша честь» – общепринятое выражение, не вызывающее отрицательных эмоций.

Конечно, нужно будет сказать, что Лещинский невиновен, а преступление совершил другой человек. Известного адвоката подставили, это должно быть ясно. Для чего, спрашивается, человеку, олицетворяющему успех, убивать в своей постели девушек? Если его средств достаточно для того, чтобы закадрить любую красавицу, а его имя стоит в первых строчках рейтинга завидных женихов, то нет нужды терзать несчастную секретаршу. Однако как посмотрят на такую женскую востребованность мужчины присяжные, вынужденные тянуть семейную лямку с одной-единственной, давно надоевшей и растолстевшей супругой, требующей на каждый день рождения очередной флакон французских духов? Определенно, у них не будет повода полюбить адвоката-убийцу. С женщинами, пожалуй, придется тоже непросто. Они непредсказуемы по природе, а если им в руки дать еще и меч Фемиды, то голова бедного героя-любовника запросто слетит с плеч.

Елизавета горестно вздохнула, понимая, что совершенно запуталась. Хорошо еще, что у Лещинского завтра будет возможность выступить с речью. Наверняка ему удастся сгладить огрехи в ее выступлении.

Стрелки каминных часов уже перешли рубеж полуночи, когда на подъездной аллее взвизгнули тормоза, а через секунду хлопнула автомобильная дверца. «Поздновато для гостей», – подумала Елизавета, вглядываясь зачем-то в черноту ночного сада. Из окон задней части дома невозможно было увидеть парадное крыльцо. Тем не менее звонкий перестук каблуков звучал уже в холле, красноречиво свидетельствуя, что ночной покой обитателей Сосновой виллы нарушила женщина.

Заинтригованная Елизавета приоткрыла дверь кабинета, пытаясь отгадать, что же случилось. Внизу уже раздавались голоса. Один из них, удивленный и взволнованный, принадлежал Ольге Сергеевне. Второй, с громкими визгливыми интонациями, перемежаемыми то ли плачем, то ли смехом, был очень хорошо знаком Елизавете, но она не сразу поняла, что это была Клара. Должно было случиться нечто невероятное, чтобы звезда рекламы вдруг так неожиданно, среди ночи, вернулась в дом, в котором она месяц назад оставила свои чемоданы и родную дочь. Но, по всей видимости, не материнская любовь принесла сюда Клару. Она постоянно повторяла какое-то слово, не то «задавили», не то «зашили», и только тогда, когда Елизавета, рискуя быть замеченной, тихими шагами пробралась к лестнице, фразы зазвучали отчетливее:

– Задушили, Ольга Сергеевна! Меня едва не задушили…

Должно быть, подготовка к вступительному слову в суде присяжных настроила Дубровскую на соответствующий тон, потому что она, громко стуча тапками, буквально скатилась по лестнице вниз. Дамы были несколько ошарашены ее нежданным появлением, и Клара, до той поры беспрестанно хныкающая, вдруг перестала рыдать и громко икнула. Ольга Сергеевна вопросительно уставилась на Елизавету.

– Задушили, – сказала та. – Я услышала, что кого-то задушили.

Свекровь укоризненно покачала головой.

– Я всегда говорила, что эта работа не доведет тебя до добра. Кого задушили? Клара, слава богу, жива и здорова, только немного перепугана. Тебе послышалось.

Ночная гостья вдруг толкнула руку Мерцаловой, нежно сжимающую ее плечо, и решительно заявила:

– Ты права. Меня действительно едва не задушили. Смотрите!

С этими словами Клара обнажила стройную белую шею, собрав свои шикарные космы в небрежный пучок, и женщины увидели на ее коже хорошо различимые бордовые следы.

– Ох! – Ольга Сергеевна даже прикрыла рот ладонью.

Конечно, она была изумлена сверх меры. Но Елизавета, хорошо изучившая свою свекровь, могла сказать определенно, что Мерцалова не столько напугана, сколько рада ночному переполоху в своей гостиной. Читать любовный роман перед сном ей уже прискучило, а эффектное появление родственницы вносило разнообразие в ее размеренную жизнь. Но Елизавета тоже была любопытна, поэтому, не оставляя свекрови ни единого шанса, задала волнующий ее вопрос:

– Кто?

Клара ответила неохотно, видимо, так для себя и не решив, стоит ли предавать огласке имя своего обидчика.

– Кренин.– Губы ее изогнулись в кривой усмешке, а из глаз опять ручьем потекли слезы…

В общем, после того, как Клара вволю наплакалась и с громким иканием выпила пару стаканов воды, женщины смогли добиться от нее более или менее внятного рассказа о событиях рокового вечера.

Выяснилось, что давний разговор в их гостиной, когда раздосадованная звезда сыпала на голову своей малолетней дочери все возможные проклятия, имел свое продолжение. Пообещав, что она займется вплотную обольщением чиновника из городской администрации, Клара слов на ветер бросать не собиралась. Составив незамысловатый план действий, она приступила к его воплощению…

Кренин вел себя, как законченный ловелас. Делая прозрачные намеки на скорую свадьбу, он беззастенчиво пользовался телом новой пассии. Клара не была новичком в любовных утехах, но, откровенно говоря, была немало удивлена, когда будущий муж, поигрывая шелковым шарфом, предложил ей новое развлечение.

– Давай поиграем, крошка. Я обмотаю этим платочком твою шейку, и мы представим себе миленькую сцену насилия. – Он плотоядно улыбнулся. – Признаться, это так заводит!

Клара не возражала, но ей хотелось знать детали.

– Ты будешь типа Отелло? – уточнила она, вспомнив, что такие штуки творили даже на театральных подмостках. Это ее отчасти успокоило. Тем более что она считала себя опытной актрисой.

Однако игра, предложенная Крениным, мало походила на инсценировку. Притворно охая, бедная Дездемона сама не поняла, как закричала по-настоящему. Она дергалась в его объятиях, как добыча, попавшая в западню, но господин чиновник, обычно рассудительный и очень корректный, напоминал теперь сломавшегося робота. Он издавал отрывистые звуки и не реагировал на внешние раздражители. Его не остановили даже остро заточенные ногти любовницы, оставившие на его теле кровавый след. Ужас придал Кларе сил, и она, извернувшись всем телом, вырвалась-таки из его рук. Тяжело дыша, женщина соскочила с кровати и, прихватив белье, бросилась к двери. Кренин пришел в себя.

– Постой! – заголосил он. – Куда тебя несет? Здесь же гостиница!

Клара остановилась. Парализующий страх уже отпустил ее, и она решила не шокировать публику заведения своим эффектным появлением в вестибюле. Стуча зубами, она начала натягивать на себя одежду. Руки плохо слушались, пуговицы не попадали в петли, а рядом, как заезженная пластинка, звучал знакомый, теперь уже перепуганный, голос.

– Прошу тебя, Клара, не пори горячку! Мы были вместе, и нам было хорошо, – говорил он.

– Хорошо?! – переспросила она и затряслась нервным смехом. – Да ты чуть не задушил меня!

– Это была только игра! – не отставал Кренин, тщетно пытаясь удержать ее за руки. – Ты согласилась, а я немножко увлекся…

– Увлекся?! – не верила она своим ушам. И вдруг отгадка, ясная и четкая, как след от молнии на ночном небе, поразила ее в самое сердце. – Так, значит, так и погибла твоя секретарша?

Кренина затрясло мелкой дрожью.

– Нет, Клара. Нет. Ты же знаешь, что меня оправдали.

– Теперь я знаю, что это было за оправдание! – воскликнула она.

– Не беги, прошу! Ну, хочешь, я тебе денег дам? – просил он, как безумный, вращая глазами. – Что ты хочешь? Поездку на море, новую шубу… Ну, Клара, я же обещал на тебе жениться.

– Только через мой труп! – крикнула она расхожую фразу и даже остановилась, пораженная ее содержанием. – Ну, нет! Этого не будет!

– Клара, я прошу, не делай глупостей. Ну, кто тебе поверит? Да и зачем тебе эта шумиха? Ничего ведь не случилось!

Пуговицы наконец застегнулись. Юбка сидела криво, но до этого бедной женщине уже не было никакого дела. Как дикая кошка, метнулась она к его вещам, аккуратной стопочкой сложенным на пуфе, и в мгновение ока выбросила их через открытое окно вниз. Носки повисли на ветвях тополя, а белые трусы, как символ акта капитуляции, украсили чью-то антенну.

– Ну, вот теперь мы в расчете, – проговорила она. – Хотя я могу вернуться за машиной и шубой.

Она выскочила за дверь, оставляя любовника в тунике из мятой простыни…

– Какой ужас! – проговорила Ольга Сергеевна сразу же после того, как рассказчица издала свой последний всхлип. – А с виду приличный мужчина. Вот и верь после этого людям.

– Я вам говорила, что дыма без огня не бывает, – сказала Дубровская, чрезвычайно довольная тем, что мрачное пророчество Дуси сбылось. Кренин и вправду оказался не только мерзавцем, но и преступником.

– Да. Но что ты собираешься делать сейчас? – задала Мерцалова весьма резонный вопрос. – Ты спустишь все на тормозах?

В глазах у Клары заплясали чертики. Дубровская готова была биться об заклад, что в голове актрисы назревал черный план мести. Лиза была готова внести в него свои поправки.

– Я предлагаю немедленно пройти освидетельствование, – решительно заявила она. – Мы зафиксируем телесные повреждения и завтра же обратимся с заявлением о возбуждении уголовного дела. Конечно, мы с Ольгой Сергеевной станем свидетелями, а в качестве твоего защитника я порекомендую тебе…

– Постой-ка, милая, – прервала ее Клара. – Если будет дело, то, как я понимаю, курорта и шубы мне не видать как своих ушей?

– Может быть, – подтвердила Лиза. – Но ты же понимаешь, как важно наказать негодяя. Он не должен уйти от ответственности в очередной раз.

– У Кренина чертова уйма денег, – заявила Клара. – Всегда найдется кто-нибудь, вроде твоего Лещинского, кто вытащит его из тюрьмы. Я же останусь при своих интересах.

– Владимир Иванович не имел понятия, кого он защищает. Кренину просто повезло, – убежденно возразила Лиза. – Я верю, что оправдание больше не повторится. От его рук никто не должен больше пострадать.

– Честно говоря, меня не слишком заботят судьбы его будущих любовниц, – сморщила нос жертва насилия. – У меня своих хлопот полно. Опять же с девчонкой куча проблем. Как, кстати, она?

Лиза не сразу поняла, что в такой своеобразной манере ночная гостья выразила обеспокоенность по поводу своей маленькой дочери.

– Она сейчас спит, – отозвалась Ольга Сергеевна. – Если ты хочешь посмотреть, то мы сейчас на цыпочках…

– Нет-нет, – поспешно отмахнулась Клара. – На сегодня я уже получила свою порцию стресса. Полагаю, что мне нужно восстановиться. Я уеду, а Дуську заберу позже.

– Разумеется, – согласилась Дубровская. Она удивилась тому, что в голосе ее звучало облегчение. Неужели судьба рыжей бесовки стала ей так небезразлична?

– Тогда пойду собирать чемоданы, – обрадовалась Клара. – А за совет – спасибо. Следы я все-таки сниму, а там посмотрим, о чем запоет этот поганец, когда увидит в моих руках заключение эксперта.

Дубровская рассеянно кивнула. Ее юридический совет был услышан. Правда, только наполовину…

Глава 19

Собираясь ярким летним утром на первое заседание суда по делу Лещинского, Елизавета никак не могла отделаться от ощущения, что некогда с ней нечто подобное уже происходило. Французы придумали этому красивое выражение «дежа вю», которое стало уже расхожим для тех недотеп, которые не могут логично объяснить, почему они проживают одни и те же моменты дважды. Вот откуда, например, возникло у нее ощущение надвигающегося несчастья, когда за окном полощет жухлой листвой необычайно жаркий июль? Одно дело, если бы с утра зарядил унылый дождь и серая вата облаков надежно укутала бы собой высотки. В такую погоду волей-неволей настроение опускается, подобно столбику на термометре, а в голову лезут печальные мысли. Но тогда, когда все свободные от службы горожане устремляются к водоемам, а в небе парит расплавленный диск солнца, думать о несчастьях противоестественно. Если, конечно… если она вдруг не стала провидицей.

Дубровская даже остановилась, пораженная внезапным открытием. Конечно, просто она видит некоторые грядущие события насквозь и не строит для себя иллюзий! Так, по делу Лещинского ей не нужно читать передовицы газет, чтобы предугадать бесславный финал известного адвоката. Владимир Иванович – мастер своего дела, но из той паутины, в которой он завяз, освободить его мог только Всевышний, но уж точно не Елизавета Дубровская, молодая амбициозная адвокатесса, которая может лишь высоко задирать свой и без того вздернутый нос.

Елизавета потянулась к блузке, наглаженной еще с вечера, но тотчас же отдернула руку, словно ошпаренная кипятком. Взгляд невольно зацепился за перламутровые пуговицы. Откуда у нее ощущение, что она уже надевала эту блузку и теребила эти пуговицы, а потом все пошло кувырком? Опять дежа вю? Прикусив ноготь большого пальца, Дубровская мрачно смотрела в глубь своего гардероба, словно ждала, что оттуда появятся скелеты, которые, согласно известному выражению, живут у каждого в шкафу. Но блузки висели мирно, туфли не пускались в пляс, а шарфики нежно обнимали своей шелковой гладью специально предназначенную для этого перекладину. «Надеюсь, у вас найдется в гардеробе что-нибудь без перламутровых пуговиц и поясов с блестяшками?» – зазвучал в ушах знакомый голос, и Елизавета вздохнула с облегчением. Слава богу, она не сошла с ума! Французов винить ей тоже не придется. Просто фраза из последнего разговора с Лещинским всплыла в ее памяти в самый неподходящий момент. Или как раз подходящий. Во всяком случае, у нее есть время, чтобы найти замену блузке со столь ненавистными адвокату пуговицами…

– Кстати, что вы собираетесь надеть в суд? – спросил он Лизу на последней встрече, придирчивым взглядом осматривая ее с головы до пят.

– Еще не решила, – пожала плечами Дубровская. – А что, это имеет какое-то значение? Уверяю, у меня нет привычки появляться в суде в пляжных шлепанцах и короткой юбке. Надеюсь, все остальное вас устроит.

– Отнюдь! – резко заявил адвокат и, поднявшись с места, начал мерить шагами следственный бокс. У зарешеченного окошка, выходящего на глухую стену соседнего здания, он остановился. – Вы понимаете, что в суде присяжных не бывает мелочей? Это как театр! Главные и второстепенные роли, сценические костюмы и аплодисменты, таланты и бездарности… Важны внешние впечатления. От того, насколько вы вживетесь в свою роль, насколько сумеете ее убедительно сыграть, зависит успех всего спектакля!

– Вы хотели сказать, успех вашего дела, – поправила Елизавета.

– Это для вас дело, – сказал Лещинский, глядя на нее едва ли не с ненавистью. – И для меня – дело. А для них, – он показал куда-то в пустой угол, где, по всей видимости, должна была находиться абстрактная скамья с присяжными, – для них это спектакль. Они придут в суд развлечься, и если мы с вами обманем их ожидания, то нам придется худо. Вас закидают тухлыми помидорами, ну а меня отправят на лесоповал.

Дубровская, представив, как по ее лицу стекают несвежие томаты, передернула плечами. Беда иметь такое богатое воображение!

– И как вы видите мою роль в… вашем спектакле? – спросила она с запинкой.

На лице Лещинского появилось глубокомысленное выражение. Он прикрыл глаза и поднял указательный палец, что должно было означать: «Один момент! Дайте подумать».

Елизавета терпеливо ждала. Она ничего не смыслила в суде присяжных, поэтому ей оставалось лишь подчиниться воле Мастера. Она рассеянно смотрела на потолок, где вокруг зарешеченной лампочки наматывала круги одуревшая от жары муха.

– Готово! – произнес адвокат, покрывая своим голосом монотонное жужжание. – Итак, вы – бесплатный адвокат и должны вести себя соответственно своему статусу.

Елизавета скривилась. Она терпеть не могла выражение «бесплатный адвокат» – в самом этом определении угадывалось что-то уничижительное. Но, вероятно, Лещинский решил опустить ее еще ниже, для того чтобы на впечатляющем контрасте самому воспарить к небесам. В чем же был его гениальный замысел?

– Никаких шелковых пиджаков от Гуччи, никаких перламутровых пуговиц, никаких блузок с блестяшками! – произнес он неумолимо. – Строгий, недорогой костюм и никаких… Заметьте, никаких украшений! Хотя, если очень хочется, можете надеть тоненькую цепочку.

– Уже не хочется, – сказала Елизавета искренне.

– Ну, вот и отлично! – удовлетворенно кивнул адвокат. – Поймите, присяжные – люди небогатые. Их будут раздражать ваши наряды и драгоценности. Женщины начнут подсчитывать стоимость вашего гардероба, а не особо удачливые мужчины замкнутся в себе, понимая, что на свою зарплату они смогут купить только пуговицы от вашего пиджака. Тем более вы еще так молоды и явно не способны платить за это своими деньгами.

– Но я – не сирота! У меня есть родители, есть муж, наконец! – потеряв терпение, заявила Лиза. – Неужели мои близкие не могут подарить мне приличные серьги и шелковый костюм?

Лещинский выразительно покрутил пальцем у нее перед носом.

– Вы забываете, что они тоже родители! – прошипел он. – И они не могут купить своим детям вот такие серьги, которые вы так небрежно надели в следственный изолятор. В них, как я вижу, не меньше карата будет? Так что поменьше возражений, милочка! Вы еще не забыли, часом, что приговор вынесут мне, а не вам?

Дубровская прикусила язык. Конечно, тухлые помидоры предпочтительнее сибирской каторги. Похоже, ей нужно проявлять больше терпимости к человеку, который полон решимости отстоять свою невиновность. Видит бог, на нее здесь рассчитывать не приходится.

Глава 20

Несмотря на одуряющую жару, суд гудел, как потревоженный улей. Журналисты центральных и местных газет толклись в холле Дворца правосудия, препираясь с судебными приставами, дотошно производящими досмотр сумок, пакетов и футляров с фото– и видеотехникой. Было известно, что первая часть заседания, на которой стороны будут формировать коллегию присяжных, пройдет в закрытом режиме. Публика же будет допущена только к моменту начала судебного разбирательства. Но поскольку временные рамки не были установлены, никто расходиться не желал, понимая, что двери судебного зала могут распахнуться в любой момент, и тогда самые удобные места достанутся конкурентам.

Конечно, в царящей повсюду суматохе никто не обратил внимания на невысокую, скромно одетую девушку, пробирающуюся сквозь толпу к дверям заветного зала. Елизавета, бросив случайный взгляд в зеркало, и сама бы не узнала себя, если бы не знакомое бледное лицо с лихорадочно горящими глазами, которые приобрели вдруг цвет горького шоколада. Белую кофточку с круглым воротничком оживляла лишь коричневая оторочка в тон длинной, ниже колен, юбке. Никаких цепочек или иных, милых женскому сердцу, украшений не наблюдалось вовсе. А дорогой портфель из особо сорта кожи на фоне блеклого наряда смотрелся сейчас как обыкновенная школьная принадлежность. В общем, Елизавета являла собой образец скромного начинающего адвоката.

Она незаметно просочилась в зал, небрежно кивнув знакомому приставу. Журналисты, дежурившие у входной двери, и не подумали задать вопрос молодому адвокату, вероятно, приняв ее за технический персонал суда. Дубровской это было только на руку. Во всяком случае, у нее не было охоты давать интервью.

Дверь захлопнулась, отрезая дорогу назад. Впереди были столы для представителей защиты и обвинения. А сразу же за ними скамья подсудимых, которая к этому моменту уже не пустовала.

Взглянув на Лещинского, Елизавета поняла, что была не права, ожидая от него игры на контрасте. Известный адвокат был одет скромно, но со вкусом. Никаких рубашек с пальмами и пиджаков с отливом он для себя не выбрал, лишь светлые, прекрасного качества брюки, рубашка с галстуком элегантной расцветки. Глядя на все это великолепие, Елизавета бы не удержалась от вопроса, кто своей заботливой рукой сумел отгладить стрелки на брюках и манжеты на рубашке? Но, что удивительно, внешность адвоката тоже претерпела некоторые изменения. Лицо Лещинского украшала аккуратно оформленная бородка, которую невесть когда он успел отрастить и взлелеять. В общем, его облик приобрел еще больше солидности и основательности, несомненных достоинств для мужчин его возраста. Глядя на него, трудно было вообразить что-то более нелепое, чем обвинение его в убийстве женщины.

Прокурор Немиров, давний противник Лещинского, только жмурился, раскладывая на столе свои записи. Он удостоил Дубровскую коротким сухим кивком, давая понять, что ее присутствие он заметил, вот только серьезно его заботит сейчас лишь тот, кто находится прямо за ее спиной. Ему не нравился сам вид его процессуального оппонента – эта дурацкая бородка, в самом наличии которой он уже угадывал угрозу своему делу. Понятно, что Лещинский опять готовился к спектаклю, сценарий которого заранее прочесть не удастся никому. И, судя по тому, что на этот раз известный адвокат выступит в новой для себя роли подсудимого, играть он будет так, как не играл до этого никогда. Немиров сжимал и разжимал пальцы, словно разминая их перед поединком. Он отдал бы многое за то, чтобы узнать тактику своего противника. Но лицо Лещинского, за тонированной гладью стекла, было непроницаемо и загадочно, как тот приговор, который прозвучит в этом зале в недалеком будущем…

Когда Елизавета увидела присяжных, входящих в зал через специальную боковую дверь, ей едва не сделалось плохо. Их было много, очень много. Поначалу ей показалось, что они пестрой толпой заполонили весь зал, не оставив и пятачка свободного места. Правда, потом она вспомнила, что кандидатов в присяжные приглашают всегда больше для того, чтобы стороны путем долгого и тщательного отбора сформировали окончательный состав – двенадцать человек основных и два запасных заседателя.

Они шумно расселись по своим местам и, удобно устроившись, принялись изучать зал и участников процесса. Дубровская заметила, что наибольший их интерес вызвал сам подсудимый, что было естественно. Второе место разделили прокурор и судья. Присяжные, по всей видимости, отдали должное их «сценическим костюмам» – черной мантии и мундиру с погонами. Елизавете же достались крошки с общего стола. Увидев ее, присяжные долго соображали, что это за птица, путая ее, должно быть, с секретарем судебного заседания. Но, переведя взгляд на бойкую темноволосую девушку за компьютером, они поняли, что напротив прокурора сидит, скорее всего, адвокат. Вид скромной мышки их интересовал не особенно, и поэтому взгляды присяжных пускались в дальнейшее путешествие по залу, отдавая должное судебным приставам, службе конвоя и, наконец, техническому оснащению зала.

– Нас интересует интеллигенция, – сказал Лизе на ухо Лещинский, которому в этой стадии процесса позволили сесть рядом со своим адвокатом. – Оставляем всех, умеющих свободно думать или думать вообще. Библиотекари, врачи, учителя – наш контингент.

Дубровская в этом мало что понимала, поэтому безропотно отдала инициативу в руки матерого адвоката. Присяжным задавали вопросы, интересуясь, казалось, самыми посторонними вещами. Как вы относитесь к смертной казни? Есть ли у вас судимые родственники? Любите ли читать детективы? Но Елизавета знала, что за этими вопросами, которые судья оглашал спокойным, даже равнодушным тоном, скрывался огромный интерес участников процесса к присяжным. Кто они? Что это за люди? Чем они живут? Что они думают? Способны ли они к состраданию или понятия «подсудимый» и «преступник» для них равнозначны?

Прокурор желал видеть на скамье присяжных своих единомышленников, людей жестких и бескомпромиссных, верящих в магическую фразу, звучащую теперь как заклинание: «Дыма без огня не бывает!» Адвокату и подсудимому были милее те, кто, подумав неспешно, изрекал вечное: «От сумы да от тюрьмы…»

Все шло, как по маслу, без суеты и лишней нервозности. Дубровской даже удалось справиться со своим волнением. Она чувствовала себя надежно, находясь в тени Лещинского. Он отлично знал свое дело, и Елизавета была рада возможности получить у него практический урок.

Когда тяжелые двери распахнулись и публика, включая представителей прессы и телевидения, хлынула внутрь, занимая свободные места в зале, Елизавета ощутила, что ей опять не хватает воздуха. Она чувствовала, что тонет в этом море лиц, чужих и нетерпеливых. Объективы фотокамер пугающе взирали на них своими темными, непроницаемыми глазами. Кроме того, надежное плечо Лещинского, которое придавало ей уверенности в самом начале судебного заседания, уже не согревало ее своей близостью. Бывший адвокат переместился туда, где ему было положено сидеть – на скамью подсудимых. Оставшись одна, Дубровская почувствовала растущий страх, который поначалу пробился в душе слабым росточком и вымахал до гигантских размеров в тот момент, когда мерный шум зала нарушил громкий и отчетливый голос судьи:

– Стороны готовы обратиться со вступительным словом к присяжным?

Немиров встал и по своей давней привычке одернул мундир. Он взглянул на скамью подсудимых, и правая щека у него дернулась. Смотреть в глаза бывшему процессуальному оппоненту, хотя ныне и поверженному, было делом неприятным, поэтому прокурор встал боком, сфокусировав взгляд на присяжных.

– Уважаемые присяжные заседатели! Вам предстоит разобрать сложное уголовное дело и вынести вердикт человеку, который совсем недавно выступал в этом зале в качестве защитника. Увы! Злая ирония судьбы такова, что теперь мы рассматриваем его как подсудимого по делу об убийстве. К сожалению, – он сделал акцент на этом слове умышленно, чтобы присяжные не посчитали его последним сукиным сыном, роющим яму своему бывшему коллеге, – к сожалению, это не ошибка и не случайное стечение обстоятельств. Молодую женщину, его любовницу, обнаружили задушенной в его постели, в его собственном доме…

Несмотря на панику, охватившую ее без остатка, Елизавета вдруг вздрогнула, как от разряда тока, услышав слово, произнесенное поздней ночью Кларой. «Задушили! Меня едва не задушили». Дубровская и сама ощутила удушье. Цепочка, состоящая из трех звеньев: Кренин – Марина – Лещинский, вдруг замкнулась в ее голове, озаряя сознание ошеломляющей разгадкой. Кренин! Это он…

– Адвокат, вы готовы обратиться к присяжным со вступительным словом? – спрашивал Лизу судья и, должно быть, не единожды, потому что во взглядах направленных на нее глаз читалось нетерпеливое ожидание.

– Да, ваша честь! – подскочила она с места, чувствуя, что предательский румянец уже полыхает на щеках.

– Тогда не заставляйте нас ждать, – пробурчал председательствующий, жалея, по всей видимости, что судейский этикет не позволяет ему произнести суровую отповедь защитнику в присутствии присяжных.

Елизавета храбро взглянула в лица присяжных и… отвела взгляд!

– Ваша честь! Позвольте мне выступить со вступительным словом, – услышала она голос Лещинского. – Я выражу позицию защиты, согласованную с адвокатом.

Елизавета растерянно посмотрела на судью, дожидаясь его решения. Тот не замедлил выразить свое мнение.

– Вам, как профессионалу, – судья едва не добавил прилагательное «бывшему», «бывшему профессионалу», но вовремя опомнился, – должна быть хорошо известна процедура судебного разбирательства. Закон говорит о выступлениях обвинителя и защитника. Вы по рассматриваемому делу являетесь подсудимым. Стало быть, слушать мы будем адвоката Дубровскую.

– Но позвольте, я могу защитить свои интересы лучше, чем это сделает за меня адвокат Дубровская, – возразил Лещинский.

Елизавета чувствовала себя, как на лобном месте. Она не знала, стоять ей или садиться, возражать Лещинскому или поддакивать ему. Заявить: «Да-да! Выслушайте, пожалуйста, подсудимого. Он лучше знает, что говорить» – она не могла. Это звучало бы глупо, даже при условии того, что Лещинский говорил чистую правду.

– Вы не доверяете адвокату? – спросил судья, приподняв брови.

– Нет, я доверяю защитнику, – заявил Лещинский. – Но все же будет лучше, если вступительное слово произнесу я. У меня больше опыта.

– Вы могли выбрать любого опытного защитника, но воспользовались услугами адвоката по назначению, – не скрывая издевки, с иронией заметил судья. – Стало быть, на этом и порешим. Если кандидатура адвоката Дубровской вас устраивает, то мы будем основываться на положениях закона… Слышите? На положениях закона, а не на моем собственном мнении. Итак, мы слушаем адвоката Дубровскую.

– Тогда позвольте попросить вас объявить небольшой перерыв, – с напором в голосе произнес Лещинский. – Мы согласуем линию защиты. Это, кстати, мое право.

– Этим правом вы могли воспользоваться и раньше, – недовольно заметил судья, но, нащупав рукой молоточек, все же стукнул им по столу: – Перерыв. Пятнадцать минут.

Прошло уже пять минут из обещанных судьей пятнадцати, но Лещинский что-то писал на бумаге, не обращая внимания на стоявшую перед ним Дубровскую. Она чувствовала себя тряпичной куклой с пустой раскрашенной головой, в которую актеры-кукловоды суют палец, а потом кивают, вызывая смех у публики. Лещинский выставил ее в дурном свете, но она попыталась не думать о своем стыде, а сосредоточиться на открытии, которое сделала недавно, слушая вступительное слово прокурора Немирова.

– Владимир Иванович! Мне нужно сказать вам нечто очень важное, – решилась она. – Это в корне меняет дело.

– После, – обронил он, не поднимая головы. – Вы что, не видите, чем я занимаюсь? Черт возьми, я пишу вам речь!

– Я вполне могу произнести эту речь без вашей указки, – решилась она. – Я готовилась прошлой ночью.

– Не знаю, что вы там готовили, – заметил он небрежно. – Но произнести вам придется вот это!

Он сунул ей в руки лист, исписанный знакомым Елизавете почерком с размашистой подписью «В. Л.» в самом конце.

– У вас есть еще пять минут, чтобы заучить и постараться произнести это без запинки. Идите же!

Тон Лещинского был возмутителен, и в обычной ситуации Елизавета непременно поставила бы ему это на вид, но время и в самом деле поджимало. Спорить о правилах делового общения, равно как рассуждать о новой версии произошедших в его доме событий, было бессмысленно. Дубровская взяла лист и, четко развернувшись на ненавистных ей квадратных каблуках, устремилась к своему месту.

– Уважаемые присяжные! – начала она, чувствуя, что голос эхом разносится по рядам, улетая куда-то вверх, под своды зала. – В том, что предлагает обвинение, нет ни доли здравого смысла. Мой клиент, известный и достойный человек, обвиняется в преступлении, которого не совершал. Уважаемый коллега озвучил нам мотив предполагаемого убийства, который у любого здравомыслящего человека вызовет недоверие или даже смех. – Лиза бросила быстрый взгляд на присяжных. Никто не смеялся. Она поспешно отвела глаза и нашла в себе силы продолжить. – Подсудимый якобы изнасиловал свою жертву, а потом убил. Задайте себе вопрос: зачем ему это было нужно? Ведь девушка пришла к нему сама и разделась донага, укладываясь в его постель. Защита докажет вам, что преступление было совершено другим человеком… – Тут Лиза запнулась, хотя на бумаге четко было написано: «…совершенное Александром Лежневым», но она так и не смогла заставить себя произнести это имя. – … совершенное другим человеком, желающим отомстить известному адвокату. Этот человек сфабриковал ложные доказательства, подстроил дело так, что у вас во время рассмотрения нашего дела может появиться иллюзия виновности подсудимого. Не дайте себя обмануть, доверьтесь своему сердцу и здравому смыслу. Вы вынесете верное решение, я в этом не сомневаюсь.

Глава 21

– Вы можете мне объяснить, что с вами произошло? – кричал Лещинский, сотрясая кулаками воздух. – Я же вам написал шпаргалку. Дайте мне ее сюда.

Лиза сунула ему скомканную бумажку.

– Могли бы обращаться аккуратнее с ней, – проворчал он, разглаживая листок на скамье. – Ну, вот! Что я говорил? «Преступление, совершенное Александром Лежневым»! Вы видите, да? Какого черта вы говорили про какого-то «другого человека»? Для присяжных не существует абстрактных людей. Если я буду говорить, что убийство совершил кто-то по фамилии «Не знаю кто», то они отнесутся ко мне, как к обычному преступнику, желающему уйти от ответственности.

– Я это понимаю, – спокойно сказала Лиза.

Лещинский всплеснул руками.

– Уж лучше бы вы этого не понимали! Значит, вы не произнесли это имя сознательно?

– В каком-то смысле, да, – сказала она, понимая, что доводит Лещинского сейчас до состояния кипения. – Но я не могла иначе.

– Почему не могли?

Лиза набрала в грудь больше воздуха.

– Потому что я знаю, что Лежнев не убивал Марину. У него есть алиби. Кстати, об этом знаете и вы.

– Да плевать я хотел на его алиби! – взвился адвокат, получив новую порцию раздражения. – Я защищаю свои интересы и волен поступать так, как посчитаю нужным.

– Но нельзя защищаться, перекладывая вину на заведомо невиновного человека. Это преступно! – воскликнула Лиза.

– А тут вы неправы! Закон мне это позволяет! – повысил голос Лещинский. – Я не несу ответственности за заведомо ложный донос. Вы, кстати, тоже, если будете поддерживать мою позицию.

– Но, помимо закона, есть еще совесть, – сказала вдруг Елизавета. Его голос звучал сейчас тихо, без прежнего надрыва. – Есть что-то высшее, что стоит над законом и над нами. Обвиняя невиновного, мы сами совершаем преступление. Пусть не по закону, но по совести.

Ее слова подействовали на Лещинского, как струя холодного воздуха. Он апатично кивнул.

– Согласен. Только вы забыли, что меня тоже кто-то, в свою очередь, подставил. Так что оставьте красивые слова при себе. Вы еще хотите быть моим адвокатом?

Дубровская кивнула, хотя не была в этом уже столь непоколебимо уверена.

– Тогда следуйте за мной, и больше никакой самодеятельности. Кстати, вы что-то порывались сказать мне во время перерыва. Надеюсь, это не потеряло свою актуальность? – вдруг вспомнил Лещинский.

Лиза покачала головой.

– Нет. Но я, кажется, догадываюсь, кто стоит за всем этим, – торжественно произнесла она, предчувствуя и ожидая лавину вопросов, которую обрушит на нее известный адвокат.

– Да? – проговорил он недоверчиво. – Ну и кто это?

– Кренин, – сказала Лиза, пристально глядя Лещинскому в глаза.

Вместо вздоха удивления он вдруг расхохотался.

– Не несите вздор! Кренин тут ни при чем.

Лиза была обескуражена и даже слегка обижена. Корона на голове Лещинского не позволяла ему видеть дальше собственного носа. Но его можно было понять. Он же ничего не знал о том разговоре, который состоялся поздно ночью в их гостиной.

– Вы не знаете главного, – сказала она, стараясь высоко держать голову. – Вчера ваш бывший подопечный едва не задушил мою родственницу. Это не шутка, а реальное дело, которое, надеюсь, уже находится у следователя.

Тут Елизавета немного приврала, но без этой маленькой лжи эффект был бы смазан. Не стоило же ей говорить про шубу и курорты, которыми грезила Клара.

– Эта ваша родственница… э-э… она все-таки осталась жива? – спросил Лещинский. Теперь в его голосе явно слышалось волнение. Судьба Кренина, так или иначе, заботила его.

– Да. Она жива, но я посоветовала ей снять телесные повреждения, – сказала Лиза. – Ваш милый друг едва не отправил ее на тот свет. Видите ли, он не рассчитал свои силы и во время любовной игры едва не задушил ее шарфом.

– Боже! Он опять принялся за старое, – проговорил адвокат, досадливо морщась. – Вот уж правда, горбатого могила исправит!

– Позвольте? – округлила глаза Дубровская. – Значит, для вас это не новость? Значит, Кренин занимался этим и раньше?

– А как, по-вашему, погибла его секретарша? – зло бросил адвокат. – Вы полагали, что ее задушили пришельцы?

– Ну, я думала, как все, – растерялась Лиза. – Я считала, что ее убил кто-то из ее многочисленных дружков. Разве это не так? Ведь присяжные оправдали Кренина!

– Милочка моя! Вам ли не знать, что оправдание присяжных и истинная невиновность не всегда одно и то же, – сказал Лещинский назидательным тоном. – Справедливости ради следует заметить, что приговор суда – тоже не всегда истина в последней инстанции.

– Ну да бог с ней, с истиной! – опомнилась от шока Елизавета. – Если вы сами знаете о его преступной склонности, неужели не допускаете того, что ваша подруга Марина могла стать жертвой его рук?

– Нет, не думаю, – обронил Лещинский, отрицательно покачав головой. – Определенно это не он. Хотя… вы должны кое-что знать…

Господин Кренин не имел маниакальных наклонностей, но, несмотря на внешнюю черствость и чопорность, был натурой увлекающейся, если не сказать, страстной. Конечно, на своем рабочем месте он производил впечатление типичного чинуши, человека нерасторопного и безалаберного, которому нет дела до всего того, что не касалось непосредственно его интересов. Но он обладал бесценным качеством – он умел приспосабливаться. С людьми, высшими по рангу, он был предупредителен и любезен. С равными себе – держался ровно и добродушно. С подчиненными не миндальничал, соблюдал дистанцию.

Кто бы из людей, сталкивающихся с ним по службе, мог подумать, что господин Кренин, помимо планов и отчетов, может интересоваться маленькими земными радостями, доступными мужчине? Его супруга Василиса, женщина привлекательная, но характером твердая, как кремень, страсть супруга к экспериментам не поощряла. Она следила за его карьерой и внешним видом. Она обновляла его гардероб и круг знакомых, безжалостно выдворяя из него тех, кто уже не представлял никакого интереса, и зазывая новых, успешных и пробивных. В постели она держала себя так же, как офицер на плацу, раздавая команды и реагируя грубым окриком на любую вольность супруга.

Понятно, что, помыкавшись на семейном фронте, Кренин обратил свой взор на сторону. Первой его пассией стала девица с претенциозным именем Луиза. Разумеется, это был ее рабочий псевдоним. Как ее звали на самом деле, чиновник так и не узнал. Если уж говорить прямо, Луиза была проституткой, но называть ее так как-то не поворачивался язык, слишком уж она была холеной, избалованной, знающей толк в удовольствиях. Кренин звал ее «моя гейша». Она и вправду соответствовала этому понятию. Гибкая и грациозная, как змея, с необыкновенными чуть раскосыми глазами, с черными волосами, скрученными в высокий пучок, она представляла собой такое жгучее сочетание восточной красоты и европейского свободолюбия, что бедняга Кренин просто терял голову. Для нее не существовало запретов, и чиновник первое время чувствовал себя мальчиком, делающим первые шаги в искусстве любви. Кажется, она изучала «Камасутру» и владела древними экзотическими методиками. Луиза водила его такими тропами наслаждений, что Кренин после свиданий с ней приходил в администрацию с эрекцией. На протяжении дня он неотступно думал о ней. Стали поступать даже жалобы на его работу. Один важный чин, обеспокоенный странным преображением своего сотрудника, пожаловался Василисе, и та без долгих расследований выяснила причину таких изменений. Как женщина мудрая, она не стала устраивать бурных сцен и выяснений отношений, а для начала прощупала почву. Понимая, что свихнувшийся от удовольствия супруг способен выкинуть любую штуку вплоть до развода, она выжидала время, чтобы нанести внезапный удар.

Тем временем Кренин витал в облаках наслаждений. Луиза поила его какими-то травками, собранными якобы на Тибете, устраивала ему оргии с шампанским в бассейне, страстно отдавалась ему на усыпанном розовыми лепестками ложе, массировала его, пока он не засыпал. А однажды показала ему и вовсе невиданный фокус. Взяв в свои руки шелковый шарф, она обмотала им свою стройную шею. «Ты получишь то, от чего потом не сможешь отказаться, – сказала она с улыбкой. – Стоит только стянуть этот шарфик на моей шее, и мы оба окажемся на небесах. Главное, только не переусердствовать». Кренин сначала отказывался, не собираясь попадать на небеса раньше, чем станет по меньшей мере губернатором, но Луиза рассмеялась и заверила его, что тоже меньше всего стремится умереть во цвете лет. Просто она предлагает ему игру, своеобразную любовь «по-самурайски». Якобы слегка задушенный организм, испытывая недостаток кислорода, выбрасывает в кровь огромное количество гормонов удовольствия. «Ты наверняка слышал, что повешенные люди перед смертью испытывают сильнейший оргазм. Неслучайно происходит семяизвержение». Да, конечно, он слышал, но полученное удовольствие вряд ли стоило ужасного финала. «Дурачок, – засмеялась она. – Мы сумеем сорвать цветок наслаждения и вернуться обратно». Здравый смысл мешал чиновнику решиться на безумство. Тогда Луиза заварила ему какую-то хитрую травку, после чего он расслабился и был готов на любые подвиги.

Подруга оказалась права. Он чувствовал, что попал на небеса, а экстаз был таким продолжительным и ярким, что после него обычный секс для Кренина потерял свою привлекательность и стал казаться нудной и монотонной работой. Луиза владела этой техникой превосходно. Она доводила любовника до нужного состояния, а когда ее возбуждение сливалось с его готовностью, разрядка была такой мощной, что их тела долго бились в конвульсиях. Кренин пользовался шарфом не столь умело, как Луиза, но под ее руководством дело шло, как надо. Парочка парила в небесах, не ведая, что происходит тем временем на земле. Кренин был готов бросить Василису и связать свою судьбу с Луизой, даже если это будет стоить ему карьеры. Понятно, что жену, внутренне чувствующую такую решительность супруга, подобный поворот никак не устраивал. А тут еще подоспела возможность повышения по службе, и Василиса поняла, что ее возможность упускать нельзя. Время расплаты пришло.

Все закончилось внезапно. Девушку нашли в своей квартире погибшей в результате передозировки. Оказалось, что она давно баловалась, и не только травками, поэтому ее состояние, вечно возбужденное, если не бесшабашное, так нравившееся Кренину, было прямым следствием наркотической зависимости. Накануне ее смерти чья-то добрая душа сделала Луизе королевский подарок – месячный запас героина. Девица переусердствовала и улетела на небеса, раз и навсегда отрезав себе путь обратно. В ее квартире обнаружили кое-что из вещей Кренина, и правоохранительные органы заинтересовались им. Вот тогда-то чиновник опомнился и по-настоящему испугался! Летая в любовном угаре, он едва не совершил глупость, которая могла стоить ему карьеры. Он собирался жениться на наркоманке и пустить под откос свою успешную карьеру! В общем, дело не без труда, но замяли, а имя Луизы Кренин не произносил больше и во сне. Впрочем, он так и не узнал, какую роль сыграла Василиса в его спасении. Она оставалась такой же, как всегда, властной, но заботливой, и Кренин понял, что от добра добра не ищут.

Время шло, страх от пережитого стресса потихоньку улетучился, а воспоминания о пережитых некогда удовольствиях остались. Чиновник хотел повторить эксперимент с шарфом, но все знакомые девицы шарахались от него, как от чумы. Проститутки казались неумелыми и пошлыми. Порядочные девушки не воспринимали женатого ухажера всерьез. Тогда он и взял на работу Лару Лежневу, девушку тихую и покладистую, из небогатой семьи, остро нуждающуюся в деньгах. Она была настолько слаба и зависима от его воли, что согласилась отдать свое тело едва ли не в первый день их знакомства. Кренин был человеком, которого нужно было ограничивать, давать ему отпор, ставить на место. Но Ларочка этого делать не умела. Она побаивалась важного чиновника, не смела ему перечить, боясь потерять работу. Таким образом, Кренин пользовался услугами новой личной секретарши беззастенчиво, заставляя выполнять все его прихоти, не особо при этом стесняясь своих подчиненных, ту же Ковалеву, проработавшую в администрации больше тридцати лет. Служебный роман оборвался внезапно и трагически. Лару Лежневу обнаружили задушенной в постели. По всей видимости, эксперимент Кренина не удался…

– И вы говорите об этом так спокойно? – поразилась Лиза, дослушав рассказ адвоката до конца. – Вы знали, что защищаете убийцу, но тем не менее допустили его оправдание?

Лещинский усмехнулся.

– Милочка, я не понимаю. Вы работаете адвокатом или это мне только показалось?

– Разумеется. Но я не смогу поступать так, как вы!

Известный адвокат посмотрел на нее пристально, даже сложил на груди руки.

– Давайте разберемся, – предложил он. – Итак, по вашему утверждению, я не прав. Что бы сделали вы на моем месте?

– Я?! – воскликнула Лиза. – Я бы…

– Смелее, – подбодрил ее адвокат. – Ваш план действий. Дайте отгадаю? – Он поднял вверх указательный палец. – Вы заявили бы во всеуслышание, что Кренин – убийца.

– Нет. Так нельзя, – пробормотала Дубровская. – Существует Кодекс адвокатской этики, который запрещает адвокату говорить о виновности его клиента, если тот придерживается иной позиции по делу. За это запросто можно лишиться работы!

– Тогда я не понимаю. Вы отказались бы от защиты?

– Это тоже невозможно, – проговорила Елизавета, чувствуя, что от былой уверенности не остается и следа. – В Уголовно-процессуальном кодексе прописано четко: «Адвокат не может отказаться от принятой на себя защиты». Кажется, это точная цитата?

– Боюсь, тогда у вас не остается выбора, – криво усмехнулся Лещинский, наслаждаясь ее беспомощностью.

– Выбор всегда есть, – упрямо проговорила Дубровская. – Вы могли не брать на себя защиту такого подлеца, как Кренин.

– Милая моя! – воскликнул адвокат, по всей видимости, крайне уязвленный ее последним заявлением. – Каждому подлецу гарантирована квалифицированная юридическая помощь. Это, как вы помните, написано в Конституции.

– В Конституции речь идет о человеке, – набычилась Елизавета.

– Хорошо. Так оно и есть. Но как же вы можете работать адвокатом, если каждого своего клиента вы будете проверять с точки зрения того, заслуживает ли он вашей помощи или нет? «Это хороший, правильный человек. Я им займусь. А этот нехороший. Пусть идет к Владимиру Ивановичу. Тому вся грязь нипочем». Так, что ли?

Дубровская вспомнила, что последнее выражение юристы часто цитировали, применяя его именно к Лещинскому. Неужели речь все же не шла о банальной зависти к чужому успеху, а злопыхатели имели основания говорить так?

– Я много лет работаю в адвокатуре, – продолжал он тем временем. – Могу сказать, что мы имеем дело со специфическим материалом. Сколько бы правозащитники ни голосили по поводу невинно осужденных, мы-то знаем, что большинство наших клиентов, которые кричат о своих нарушенных правах, на самом деле виновны. Кроме того, далеко не все из них являются Робин Гудами и совершают преступления во имя благого дела, по мотивам жалости и сострадания, из чувства оскорбленной добродетели или из желания восстановить справедливость. Ими движет все, что угодно: корысть, зависть, месть, жажда наживы, неудовлетворенная страсть, желание покуражиться над слабым и зависимым. Если вы, сидя в своей захудалой конторе, будете дожидаться «правильных клиентов», то наверняка положите зубы на полку, прежде чем ваш порог перешагнет один из них.

Он остановился, чтобы перевести дух. Елизавета молчала, сломленная его натиском. Она не находила нужных аргументов, понимая, что ее защита откровенно слаба.

– Вы не думали, милочка, о том, чтобы построить свою карьеру в прокуратуре? – внезапно спросил он. – Возможно, стать судьей? Может, это лучше бы отвечало вашим внутренним чаяниям?

– Я связала свою судьбу с адвокатурой и об этом не жалею, – произнесла Дубровская уверенно.

– Но тогда принимайте правила игры, – пожал он плечами. – И запомните, люди ждут от адвоката чудес, как от волшебника. Им не нужно справедливое наказание. Они надеются на оправдание даже тогда, когда совершили преступление. Вы должны им дать это. Ну, или уйти со сцены, уступив место людям с более гибкой психикой.

Дубровская со всей уверенностью знала, что ей не хочется уходить со сцены, равно как уступать место другим, напористым и беспринципным. И только один вопрос, назойливый и неразрешимый, вертелся у нее в мозгу, пока она следовала по крутой лестнице из подвала суда наверх, на свободу. Неужели нельзя быть хорошим адвокатом, оставаясь при этом порядочным человеком?

Глава 22

Первой свидетельницей обвинения оказалась Аделина, домработница Лещинского. Она вошла в зал как-то боком, неуклюже ступая, явно чувствуя неудобство по причине того, что ее вызвали для допроса в подобном качестве. Но Владимир Иванович, ощущая настроение прислуги, ободряюще кивнул ей и даже улыбнулся, показывая, что не держит на нее зла и даже рад встрече.

– Как долго вы работали у Лещинского? – начал допрос прокурор.

– Что-то около полутора лет, – проговорила женщина. – Может, даже два. Я точно не помню.

– Ну и как вам служба? – поинтересовался обвинитель.

Женщина взглянула на Лещинского, видимо, понимая, что настал момент, когда она сможет отплатить хозяину сторицей за спокойное и сытое существование в его доме.

– Владимир Иванович – хороший человек. Мне грех жаловаться. Зарплату вовремя платил. Был вежливый, аккуратный. Чего мне еще желать? Не верю я тому, что теперь газеты пишут. Не убивал он!

Немиров, сообразив, что защитительный монолог преданной домработницы грозит затянуться, а то и вовсе перерасти в пламенную речь, поспешил перевести беседу в другое русло:

– Ну, ладно, коли так. А что вы скажете по поводу потерпевшей?

– Потерпевшей?! – сморщила нос Аделина. – А шут ее знает, эту потерпевшую. Ну, ходила она к нему. Много их там таких ходит…

Пробурчав последнюю фразу, она испуганно оглянулась на Лещинского. Не сболтнула ли чего лишнего? Но адвокат был спокоен.

– Нас интересует тридцатое апреля сего года, – продолжил прокурор. – Была Гуляева в гостях у Лещинского?

Аделина насупилась и еще больше стала походить на мужчину.

– Кто такая Гуляева? – спросила она.

– Наша потерпевшая! – теряя терпение, рявкнул прокурор. – Так была или нет? Да перестаньте, черт возьми, оглядываться на подсудимого!

– Государственный обвинитель, не поминайте черта, – вклинился судья и, обратившись к свидетельнице, добавил: – А вы не забывайте о том, что несете ответственность за дачу ложных показаний.

Женщина опустила плечи.

– Была, – выдавила она неохотно. – Приперлась к семи часам и собиралась остаться до утра, прости ее, господи!

– В какое время вы ушли домой?

Аделина поморщилась, напрягая память.

– Где-то около полуночи. Хозяин просил приготовить поздний ужин. Вот я и задержалась.

– Отлично, – порадовался прокурор. – К тому времени, как вы уходили, гостья все еще оставалась в доме?

– Куда ж ей деться? – пожала плечами прислуга. – Я же говорила, что она собиралась остаться на ночь. Стыда-то никакого!

– Свидетельница, мы понимаем вашу привязанность к хозяину, но нет нужды подвергать критике моральные качества потерпевшей, – опять вклинился судья. – Гуляева была свободной девушкой, как, впрочем, и подсудимый. Она вольна была распоряжаться своим досугом так, как ей вздумается.

– Понятно, ваша честь! – угрюмо произнесла Аделина, всем своим видом показывая, что не разделяет свободолюбивых взглядов судьи.

– Чем был занят подсудимый в тот момент, когда вы уходили?

– Они поднялись в спальню, а я осталась внизу убрать со стола и вымыть посуду. Конечно, прощаться я не стала. Дело-то интимное!

– Понятно. В какое время вы вернулись в особняк?

– К семи, – мотнула головой Аделина. – Это обычное время, когда я приступаю к своим обязанностям. Адвокат обычно завтракает сам, без прислуги. Я провожаю его до двери и остаюсь одна.

– Что же вы увидели, когда пришли утром?

Домработница непонимающе уставилась на прокурора.

– Да ничего не увидела. Все было, как прежде.

– Так-таки и ничего?

– Правда, ничего. Тишина. Порядок. Все, как оставила вечером.

– А как же в вашем доме появился труп?

– Труп?! Ах, труп! – опомнилась Аделина. – Так об этом я узнала позже. Было уже около девяти, как наверху, там, где расположена спальня, послышалась возня, какой-то шум. Потом выскочил адвокат, страшный, взъерошенный, и, не стесняясь меня, прямо в трусах, ринулся к телефону. Кажется, он звонил врачу. Потом все и завертелось. Приехала «Скорая». Следом за ней милиция. Потом еще куча людей. Пол затоптали и заплевали. Труп унесли, а адвоката забрали. С тех пор я одна…

– Аделина, душа моя! – начал свой допрос Лещинский. – Ты у меня работаешь два года. Много за это время женщин у меня перебывало?

Домработница испуганно взглянула на хозяина, не понимая, какого ответа он от нее ждет.

– Правду говорить? – спросила она настороженно.

– Ну, разумеется, – ответил Лещинский с улыбкой.

Женщина пожала плечами.

– Да много их было. Всех не упомнишь. Но вы-то человек неженатый, я вас никогда лихом не поминала. Вы в своем праве.

– Слышала ли ты когда-нибудь в моем доме крик, ругань, пьяные разборки? Устраивали ли мои женщины сцены?

– Да господь с вами! Ничего подобного не припомню. Все было тихо, мирно, по любви.

– Находила ли ты когда-нибудь в моей спальне плетки? Видела ли кровь на моей одежде или постели?

– Да нет, Владимир Иванович, – осенила себя крестным знамением Аделина. – Вы – хороший мужчина, и вам все эти садистские штучки ни к чему.

– Складывалось впечатление у тебя, что я не удовлетворен женским вниманием? Может быть, остро ощущал потребность в противоположном поле? Готов был накинуться на первую встречную?

– Что это за вопросы, подсудимый, а? – поморщился судья. – Даже если мы не будем брать во внимание их моральный подтекст, все равно получится, что вы требуете от свидетельницы ответа, не основанного на фактах, а только лишь на ее внутренних убеждениях, которые к делу отношения не имеют.

– Ваша честь! Обвинение пытается представить меня каким-то убогим, лишенным женского внимания мужчиной, который изнасиловал девушку, а потом, испугавшись ответственности, задушил ее! – воскликнул подсудимый. – У меня не было в этом надобности!

– Мой хозяин не такой! – заголосила Аделина.

Судья застучал молотком с непрерывностью дятла.

Сторона защиты, наконец, угомонилась.

Подруга потерпевшей, в легком летнем платье с рассыпанными по полю алыми маками, была взволнована, вспоминая последние месяцы жизни Марины Гуляевой.

– …Она была так счастлива, говорила, что свадьба не за горами. По-моему, даже упоминала что-то о своих вещах, которые перевезла к Лещинскому.

– Их чувства были взаимны?

– Разумеется, – заявила свидетельница с непосредственностью молодой девушки. – Он же не гнал ее прочь и даже позволял оставаться у него на ночь. К тому же Лещинский не был женат. Он уже не молод. Марина же была привлекательной девушкой. Она могла стать счастьем одинокого мужчины.

– Что вы можете вспомнить о последнем дне ее жизни?

– Ох! – подруга поднесла руку к губам и покачала головой, видимо, находясь в плену не самых приятных воспоминаний. – Мариночка мне сказала, что идет к нему для решительного разговора.

– Вот как?

– Да. Она собиралась расставить все точки над «i», раз и навсегда решить вопрос об их общем будущем. Ее не устраивала неопределенность в их отношениях. Она мне так и сказала: «Или я получу предложение руки и сердца, или я умру. Третьего не дано». Кто бы мог подумать, что к утру ее не будет в живых!

Девушка начала рыдать.

– Постойте, – решил уточнить прокурор. – Она имела в виду именно нашего подсудимого? Может, она строила планы о семейном счастье с другим молодым человеком?

– Нет! – решительно ответила девушка. – Ее женихом был именно Лещинский. Это я могу сказать определенно.

Для Дубровской подобное заявление подруги потерпевшей было новостью. Она не могла представить, каким образом можно будет теперь нейтрализовать то вредное воздействие, которое девица смогла произвести на присяжных. Вне всяких сомнений, Лещинский вовсе не собирался вводить свою любовницу в дом в качестве своей жены. Но свидетельница говорила так уверенно и эмоционально, что часть присяжных, во всяком случае, женское большинство, поверили ей безоговорочно.

– Вы замужем? – спросил Лещинский девушку.

Та отерла слезы с глаз и нерешительно улыбнулась:

– Нет пока.

– Странно, вы – красивая девушка, – проговорил он, склоняя набок голову, точно любуясь ею.

– Спасибо, – зарделась свидетельница.

– Вы – высокая, стройная, гибкая, – он провел в воздухе рукой, точно очерчивая ее силуэт. – У вас милое лицо и прелестные ямочки на щеках.

– Благодарю, – в голосе свидетельницы прозвучали кокетливые нотки. Она не прочь была ответить комплиментом на комплимент.

– Ваша честь! – оживился Немиров, понимая, что на этом празднике жизни ему делать нечего. Прокурорский мундир не особо располагал к амурным делам. – Пусть подсудимый закончит говорить любезности свидетелю обвинения и перейдет, наконец, к сути дела.

– Справедливое замечание, – согласился судья. – Подсудимый, мы не на танцплощадке. Задавайте вопросы.

– Я и пытаюсь сделать это, – пожал плечами Лещинский, бросив на девушку взгляд, полный сожаления. Та понимающе улыбнулась. – Почему такая красивая девушка не замужем? У вас есть друг?

– Есть. Но он не спешит с предложением.

– Что так?

– Его устраивают наши встречи. На большее он пока не готов.

– Значит, вы допускаете, что мужчина может встречаться с женщиной и даже оставлять ее на ночь в своем доме, не предлагая ей при этом руки и сердца?

– Ох! Да это встречается на каждом шагу, – с отчаянием в голосе произнесла свидетельница. – Такие уж они, эти мужчины!

Последнее ее замечание не осталось незамеченным присяжными. Многие из них не сдержали улыбки.

– Скажите, вам известно, знакомила ли потерпевшая меня со своими родителями? – продолжил Лещинский.

– Да вроде нет.

– Может, она хвасталась тем, что я ей дарил обручальное кольцо?

– Такого тоже вроде не было.

– Я ее возил в путешествия?

– Конечно, Мариночка об этом мечтала…

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

– Нет.

– Вы помогали ей грузить вещи?

– Какие вещи?

– Те, которые, по вашему утверждению, потерпевшая перевезла ко мне? Ведь вы это говорили? Что это было: шкаф, комод, кровать, стиральная машина?

– Ох! Я этого не говорила. Речь шла, кажется, о пижаме и зубной щетке…

Лещинский пожал плечами, глядя на присяжных:

– Больше вопросов не имею.

Глава 23

Василиса Павловна была озабочена сверх меры, хотя окружающие вряд ли могли заметить это по ее лицу. Зачесанные вверх волосы открывали взгляду безупречно гладкий, без единой морщинки лоб, а васильковые глаза смотрели на мир равнодушно. Однако за видимой холодностью, как под маской актера, скрывались истинные эмоции, которые кипели и клокотали в ее душе, требуя выхода. С той самой ночи, когда срывающийся взволнованный голос супруга воззвал к ней о помощи, прошло уже два дня. Два горестных дня размышлений и тягостного ожидания. Он так и не пришел к ней с разговором. Значит, начать его должна была именно она. Ну, что же, ей это было не впервой…

В ту ночь, примчавшись по адресу, данному ей супругом, она застала его одного в гостиничном номере, голым и испуганным. Василиса, оглядевшись, сразу же оценила ситуацию. Скомканные простыни, забытая помада на туалетном столике. Здесь определенно была женщина! Она покинула номер стремительно, устроив перед этим Кренину бурную сцену. Вряд ли она была напугана. Нервные барышни не развешивают на близлежащих тополях исподнее своих любовников. Скорее всего, господин Кренин в этот раз столкнулся с особой решительной и истеричной, способной за себя постоять. В довершение всех своих несчастий Василиса узрела среди царящего в номере беспорядка свой шелковый шарф, который привезла не так давно из Франции. Картина вырисовывалась с кристальной ясностью. Кренин опять принялся за старое.

Василиса подумала, не стоит ли ей раз и навсегда придушить чертова извращенца этим же шарфом, коли ему это так нравится, но в последний момент изменила решение. В конце концов, существование с ним имело свои положительные моменты. Да, положа руку на сердце, мало кто из ее подруг мог похвастаться скромным непьющим мужем, занимающим видное положение и выполняющим все материальные прихоти своей жены. Кто-то пил, кто-то гулял, кто-то прочно сидел под каблуком, а кто-то умудрялся совмещать первое, второе и третье да еще вдобавок тащить из семьи деньги и проигрывать их в казино. В общем, следовало отнестись к странной слабости Кренина, как к любимой болезни или дурной привычке. Смирившись с неизбежным, Василиса, наконец, обратила внимание на съежившегося под простыней мужа.

– Я принесла вещи, – сказала она, – у тебя есть пять минут, чтобы одеться. Не хватало еще, чтобы сюда пришла милиция.

Кренин кивнул и, как послушный мальчик, засеменил в туалет. Оказаться перед супругой во всей красе он не решился.

Василиса времени зря не теряла. Вызвав горничную, она приказала немедленно убрать номер и сменить белье. Девушка, получив хорошее вознаграждение, умчалась за тряпками, обещая произвести уборку в любом случае, даже если клиенты гостиницы поднимут шум.

Василиса подошла к окну и убедилась, что одежда Кренина исчезла. Мальчишка-беспризорник, которого она выловила неподалеку, с охотой выполнил ее поручение и, забравшись по раскидистому тополю, собрал все предметы мужского туалета.

Василиса сделала все для того, чтобы предотвратить ужасные последствия мужниной неосмотрительности. Вздорная баба могла поднять на уши милицию и ринуться обратно в гостиницу с целью захватить обидчика тепленьким, на месте происшествия. Но что ее ожидало бы? Только девственно чистый номер да запах от свежего, только что постеленного белья.

Визит любовницы Кренина не стал для Василисы неожиданностью. Будучи особой разумной и расчетливой, она сразу же прикинула варианты, одним из которых наверняка воспользуется «жертва». Первое, на что могла решиться разгневанная женщина, это, разумеется, привлечение милиции. Второе – паническое бегство в любом подходящем для этого направлении. Ну а третье – шантаж…

Когда на пороге их квартиры возникла белокурая оторва с вызывающими формами, Василиса сразу же смекнула, что речь пойдет о деньгах. Она даже мысленно поздравила себя с тем, что шантажистка не догадалась навестить Кренина в администрации, где его легко можно было развести на любую сумму. Чиновник, боясь огласки, мог легко уступить. Здесь же, на своей территории, Василиса властвовала безраздельно. Поэтому, улыбнувшись силиконовой девице, как самой желанной гостье, она с радостью проводила ее в гостиную и даже усадила на диван.

– Жарко, – проговорила Клара, вытягивая безупречной длины ноги. – Где, кстати, ваш муж?

– Чай, кофе, виски, лимонад? – осведомилась хозяйка, приветливо улыбаясь. – Могу предложить крепкие напитки, если вы пожелаете.

– Я желаю убраться к чертовой матери, на курорт, – заявила гостья. – Только для этого мне нужен Кренин.

– Боюсь, он не сможет помочь вам с путевкой. Он находится на лечении в санатории. Поправляет нервную систему.

– Это он вовремя решил! – хихикнула Клара. – Только я не могу ждать. Видите ли, он мне должен деньги.

– Вот как? – подняла брови Василиса. – Покажите мне его расписку или договор, и я постараюсь возместить вам расходы. Надеюсь, сумма не заоблачная?

– Именно такая, – сказала гостья и, заглянув в ридикюль, выудила оттуда какой-то бланк с печатью. Читайте, здесь все сказано!

Василиса взяла документ, пробежала его глазами. «Итак, кровоподтеки на передних, боковых поверхностях шеи… ссадины м-м… по словам пациентки, получены в результате несчастного случая? Отлично!» Она подняла голову, понимая, что от ее нервозности не осталось и следа.

– Любопытный документ, – отозвалась она. – Но почему-то в нем не проставлена сумма.

– Сумму я сама вам сейчас нарисую, – заявила Клара и, оторвав откуда-то клочок бумажки, написала на нем число с несколькими нулями.

Василиса скрупулезно пересчитала нули.

– Я не поняла, – сказала она наконец, направив вопросительный взгляд на гостью. – Это расстояние от Земли до Луны в метрах?

– Это деньги, которые мне должен ваш муж! – взвизгнула Клара. – И не валяйте дурочку, вы все прекрасно поняли.

– Я ничего не поняла и прошу объяснить мне ваши материальные претензии, – спокойно ответила хозяйка.

– Чертов Кренин едва не свернул мне шею, – потеряв терпение, начала кричать Клара. – Он едва не задушил меня, и теперь мне нужны деньги на лечение. Ведь вы прочитали заключение эксперта. Я, между прочим, могу пойти с ним в милицию!

– Почему же вы это не сделали?

– Потому что мне нужны деньги, а не неприятности!

– Позвольте, но при чем здесь мой муж? – удивленно подняла брови Василиса. – В заключении написано, что вы стали жертвой несчастного случая.

– Не могла же я сказать, что меня придушили шарфом в гостиничном номере! Но вам-то известно, что это сделал Кренин.

– Вы наверняка ошиблись, приняв какого-то афериста за моего мужа, – с улыбкой ответила Василиса. – Дело в том, что он уже неделю находится в санатории. Видите ли, у него гипертония.

– Мне нет дела до его гипертонии! – возмутилась гостья. – Два дня назад он преспокойно душил меня, не поинтересовавшись моим давлением, а теперь, видите ли, схватился за нарзан.

– Я понимаю, что мой муж богат и достаточно известен. У некоторых может появиться желание поживиться за его счет, но объявляю сразу: такой номер не пройдет! Вы сейчас занимаетесь вымогательством, и за это в Уголовном кодексе предусмотрен срок.

– Не пугайте меня Уголовным кодексом! У меня тоже есть права.

– Требовать с честных людей деньги?

– С честных?! Ох, не смешите меня! – взялась за бока Клара. – Да это мои деньги! Я их выстрадала. Куда вы идете?

Василиса поднялась с места и легкой походкой направилась к комоду. Из верхнего ящика она вынула какие-то бумаги и подала их гостье.

– Что это? Что вы мне даете? – отстранилась Клара.

– Это копия туристической путевки в здравницу на Черноморском побережье. Дело в том, что мой муж отдыхает там уже неделю и физически не мог быть здесь в то время, о котором вы говорите.

Гостья полистала бумаги, и лицо ее помрачнело.

– Значит, вы решили меня надуть?

– Я решила поправить здоровье своего мужа. Только и всего.

Клара поднялась.

– Если я не получу деньги, я пойду в милицию! – заявила она.

– Я тоже туда пойду, и мне в отличие от вас есть что им представить. Шантаж – дело неблагородное! – С этими словами Василиса вынула из-за диванной подушки небольшой предмет прямоугольной формы.

– Диктофон! – выдохнула Клара. – Значит, это все подстроено?

– Это с какой точки зрения посмотреть, моя милая, – усмехнулась хозяйка. – Еще вопросы будут?

Гостья нерешительно затопталась на пороге.

– Черт с ним, с курортом, – наконец выдохнула она. – Я согласна на шубу.

– Сейчас лето, – остудила ее Василиса. – До зимы время есть. Так что заработаешь, крошка.

– Хотя бы полушубок, – отчаянно сопротивлялась Клара, цепляясь за дверную ручку. – Ну, есть у вас совесть, наконец?

– Всего доброго! – сказала ей хозяйка, выталкивая Клару за порог.

Минуту спустя в квартире воцарилась тишина…

…Скрипнула дверь спальни, пропуская съежившегося мужчину. Мало кто мог узнать в этом вопросительном знаке, с опущенной головой и плечами, бравого начальника всего городского хозяйства. Кренин был не только смущен, он был раздавлен.

– Дорогая, – пробормотал он, пряча взгляд в пол. – Дорогая, как тебе удалось?

Василиса опустилась на диванные подушки.

– Связи, дорогой. Связи могут сделать все, – она вздохнула. – Ну а еще уроки твоего адвоката Лещинского.

– Дорогая, я больше никогда…

Она прижала палец к губам.

– Тс-с-с! Я верю, что этого больше не повторится.

– Ты спасла меня во второй раз!

– Третьего раза не будет, – предупредила она. – Ты должен понять.

– Я понимаю.

– Сомневаюсь, – покачала головой Кренина. – Поставить себя под удар в такой момент мог только безумец! Ну, посуди сам… Тебя оправдали присяжные. Твой адвокат находится в тюрьме по обвинению в убийстве. Его дело рассматривают в суде. В это время, на воле, происходит еще один случай – покушение! И все эти три эпизода связывает одно.

– Что же?

– Способ совершения – удушение! Тебе не кажется, что кто-нибудь проведет параллель, связав все эти три случая воедино?

– Кто этот кто?

– Не знаю, – проговорила Василиса. – Пока не знаю.

Кренин обнял ее колени и жалостливо, как маленький ребенок, заглянул в лицо. Он искал поддержки.

– Но ты же знаешь. К его случаю я не имею никакого отношения.

– Знаю, – сказала она. – Это единственное, в чем я абсолютно уверена. Ведь то был день твоего освобождения. Вечер и ночь мы провели вместе. И какую ночь!

– Да, – отозвался он. – Тогда что тебя заботит?

Она помотала головой.

– Твое оправдание для многих неважно попахивало. Ты помнишь, что писали об этом газеты? «Неподражаемый Лещинский вновь обвел присяжных вокруг пальца», «Адвокат отпускает убийцу на свободу».

– Ну и что? Пусть пишут. Всем ведь рты не заткнешь.

– Да. Но на следующий день ситуация перевернулась, и убийцей объявили уже Лещинского, – заметила она. – Ты, надеюсь, не веришь в то, что адвокат задушил эту девчонку?

– Чужая душа – потемки, – пожал плечами Кренин. – Лещинский – не святоша, но мне как-то трудно представить его в роли убийцы.

– Да и на извращенца он не похож, – выразительно заметила Василиса. – Но вдруг кому-нибудь придет в голову сопоставить эти два дела и перевести стрелки на тебя?

Чиновник дернулся. Игра в детективов начинала действовать ему на нервы. Он привык решать проблемы по мере их поступления. Это жена просчитывала все на несколько шагов вперед. Уму непостижимо, когда она успела раздобыть путевки и подготовить диктофон?

– Знаешь, давай не будем загадывать, – попросил он Василису. – Дело Лещинского находится в суде, так что будем считать, что убийца уже найден.

– Как ты думаешь, он выпутается?

Кренин хмыкнул:

– Разумеется. Ты разве не знаешь, он всегда выходит сухим из воды…

Глава 24

Лежнев взглянул на скамью подсудимых, и его губы скривились в презрительной усмешке.

– Разумеется, я знаком с ним. Он выступал защитником по делу Кренина. Кажется, его фамилия Лещинский.

– Испытываете ли вы к подсудимому неприязнь? – задавал вопрос Немиров.

– Разумеется, особой приязни я к нему не питаю. Ведь он защищал убийцу моей сестры. Но и вражды у меня нет.

– Подсудимый считает, что вы совершили убийство Гуляевой только для того, чтобы подставить его.

– Чушь полная. Я не способен на убийство.

– Все-таки вам придется сказать, что вы делали в ночь с тридцатого апреля на первое мая.

– Я был в своем садовом доме…

Лещинский слушал допрос Лежнева, понимая, что это его единственная надежда. Если присяжные посчитают, что алиби свидетеля подтверждено, то дальнейшая борьба не будет иметь смысла. Хуже всего то, что Лежнев держится безупречно, демонстрируя по отношению к нему холодную отстраненность, а не злобное остервенение. Если бы присяжные увидели его истинное лицо, услышали тихую угрозу «Ты мне заплатишь!», они бы наверняка критически отнеслись к его басне о ночи, проведенной в садовом домике. Значит, его задача предельно ясна: вывести Лежнева из себя. Но сделать это нужно аккуратно, так, чтобы его оружие не выстрелило в него самого. Итак, как это будет выглядеть?

– Вы помните суть вердикта, вынесенного присяжными в отношении подсудимого Кренина? – задал Лещинский первый вопрос.

Лицо Лежнева помрачнело.

– Они оправдали его.

– Значит, присяжные решили, что ваша сестра, Лара Лежнева, не погибла от рук подсудимого?

– Да, они посчитали так.

– А вы согласны с вердиктом?

– Нет, – сухо ответил свидетель. – Я по-прежнему считаю, что Ларису убил именно Кренин!

– Простите, что приходится вам об этом напоминать, но мной были обнародованы факты того, что ваша сестра встречалась с другими мужчинами, и любой из них мог…

– Это ложь! – вспыхнул Лежнев. – Это подлая клевета.

– Но в деле фигурировали свидетели, справка из вендиспансера…

– Вы просто фальсифицировали доказательства, представив мою сестру гулящей женщиной. Такой она никогда не была. Лариса походила на цветок, нежный и невинный.

Лещинский пожал плечами.

– Я не знал, что невинные девушки встречаются с женатыми мужчинами и занимаются сексом с ними прямо на рабочем столе. Я сожалею, но это горькая правда, подтвержденная дюжиной свидетелей.

– Оставьте в покое мою сестру! Сейчас судят вас, а не ее. Отвечайте за свои поступки и не трогайте своими грязными руками честь Лары. Вы не стоите ее мизинца!

Судья стукнул молоточком.

– Подсудимый, не провоцируйте свидетеля. А вы, Лежнев, будьте спокойнее. У нас тут не место для кулачных боев.

Лещинский вежливо кивнул, показывая, что он принял замечание к сведению. Лежнев же бросил на судью презрительный взгляд. Правый глаз у него задергался в нервном тике. Должно быть, он вспомнил, как несколько месяцев назад в этом же зале другой судья зачитал убийце его сестры оправдательный приговор.

– Вы же знаете, я только выполнял свой профессиональный долг, – примирительным тоном обратился Лещинский к свидетелю.

– Засуньте себе свой долг знаете куда? – крикнул Лежнев, сжимая кулаки. – Вы – подлый сукин сын!..

– Свидетель! – грохнул молоточком судья. – Вы переходите допустимые границы. Я накажу вас за неуважение к суду.

– А! – махнул рукой Лежнев. – Какая мне теперь разница!

– Почему вы так ненавидите меня? – спрашивал Лещинский, с удовольствием наблюдая, как раздуваются ноздри свидетеля. Спокойный тон адвоката возбуждал его сильнее, чем быка развевающийся плащ тореадора.

– Я считаю, что таких людей, как вы, надо уничтожать! – в горячке выплюнул Лежнев. – И если хотите знать, я даже рад, что так получилось. В любом случае наказание вы получите по заслугам.

– Ну, вот, а еще говорили, что не испытываете ко мне вражды, – с огорчением произнес Лещинский. – Зачем вы мне угрожали? Помните? В день вынесения оправдательного вердикта.

– Жаль, что я не убил тебя тогда на месте! – заявил Лежнев, от волнения переходя на «ты». – Самодовольный ублюдок!

– Ну, довольно! – окрикнул его судья. – Пристав, выведите свидетеля из зала.

Лещинский без сожаления смотрел на то, как мужчина в форменной одежде выводит под локоть упирающегося Лежнева. Последнее, что он увидел, прежде чем за свидетелем затворилась дверь, это его взгляд, полный дикой первобытной ненависти…

Свидетель Китаев явился в суд в белоснежной рубашке, наглухо застегнутой на все пуговицы. Видно было, что он волновался, но на вопросы Немирова старался отвечать обстоятельно.

– Подсудимого знать не знаю. Слыхивал только, что он адвокатом работал. Вроде как людей защищал.

– Ну а что вы скажете насчет событий тридцатого апреля? – интересовался прокурор, желая навести свидетеля на воспоминания о давней попойке. Алиби Лежнева нужно было подтверждать.

Китаев понимающе кивнул.

– В ночь на первое мая я со своим знакомым Сашкой Лежневым сидел в его садовом домике и пил водку. Потом мы спали, а утром опохмелялись. Вот, в общем-то, и все.

– Скажите, уезжал куда-нибудь Лежнев в течение ночи?

– Нет.

– Но, может быть, в то время, когда вы спали…

Китаев покровительственно улыбнулся:

– Ну а вы могли куда-нибудь уйти после литра «беленькой»?

Прокурор недовольно поморщился. Черт знает, с кем ему приходится работать! А ведь он дал ему подробные инструкции. Не хватало еще, чтобы присяжные раскусили, что за фрукт этот Китаев.

– Напомню, что нас интересует Лежнев, – сказал он с напором. – Мог Лежнев незаметно для вас покинуть садовый дом?

– Он был мертв! – поторопился исправить положение перепуганный Китаев. – Вернее, Лежнев был пьян. А вообще он был мертвецки пьян…

Лещинский следил за свидетелем, как кот за мышью, пытаясь представить, на чем его можно будет подловить. Он видел, как потеет Китаев, отвечая на вопросы прокурора. Кажется, он даже догадывался, почему в жаркий летний день тот наглухо застегнул воротник рубашки.

– Итак, все происходило тридцатого апреля, – начал Лещинский свой допрос. – Вы пили.

– Да, я пил. Лежнев пил тоже.

– А двадцать первого апреля вы пили?

Китаев почесал лоб.

– Не помню точно. А что было двадцать первого апреля?

– Не важно. А можете сказать, что было тридцатого мая?

– Нет. Я уже не помню.

– Но тридцатое мая было позже тридцатого апреля, – заметил Лещинский. – Вы должны помнить.

– Не-ет, – испугался свидетель. – А что, еще кого-то убили? Мне Сашка ничего об этом не говорил.

– А что вам Сашка говорил?

– Что меня будут спрашивать про тридцатое апреля и что мне нужно сказать, что мы вместе пили. А про май он ничего не говорил…

Пятна пота под мышками стали отчетливо видны. На лбу проступили капельки влаги.

– Так почему вы нам рассказывали про ваш ночной загул? – продолжал допрос Лещинский.

– Так Сашка же просил! – с отчаянием воскликнул свидетель. – У него сестру замочили. А адвокат – подонок… Ох, это же вы! Вы выпустили жулика на свободу. А Сашка – пацан правильный, хотя и фраер. Грех ему не помочь. Но вы не подумайте! Мы по-честному пили, а потом уж как получилось. Он меня спросил: «Пойдешь в свидетели?»

– И вы пошли. Пацан сказал – пацан сделал. Так, что ли?

– Именно так, гражданин начальник.

Лещинский улыбнулся.

– Какие-то слова вы все странные употребляете? Пацан. Это мальчик, что ли?

Китаев замотал головой. Казалось, что воротник рубашки душит его, впиваясь в кожу. Волнуясь, он забывал наставление прокурора – говорить только «да» или «нет», во всех других случаях использовать русский литературный язык. Жаль, что с литературой он в последний раз сталкивался в школе!

– Пацан – это хороший человек, значит, – выдавил он через силу. – По понятиям не живет, но никому не гадит.

– Как я сразу не сообразил! – притворно изумился Лещинский. – А вы, значит, по понятиям живете?

Китаев рванул ворот. Стремительно в сторону отлетела пуговица. Обнажились разрисованные диковинным цветом ключицы. Свидетель смутился еще больше, заметив любопытство заседателей, вне всяких сомнений заинтересовавшихся верхним фрагментом росписи.

– И вправду жарко! – сочувственно заметил Лещинский. – Но вы не смущайтесь. Кого сейчас удивишь татуировкой.

– Да по глупости сделал, когда еще первую ходку делал, – брякнул Китаев и покраснел. – Я хотел сказать…

– Мы поняли, – ободряюще улыбнулся подсудимый. – Вы имели в виду, когда вас отправили на зону впервые.

– Именно так, – сглотнул слюну свидетель.

– А сколько раз, если не секрет, вы там бывали?

Прокурор взвился с места:

– Протест, ваша честь. Вопрос не имеет отношения…

Но он опоздал. С губ свидетеля уже сорвалось слово:

– Пять!

Присяжные встревоженно зашевелились на своих местах.

– Уважаемые заседатели! – встрял судья. – Вопрос не имеет отношения к делу. Прошлое свидетеля нас не должно волновать. Постарайтесь не принимать сведения о бывших судимостях Китаева к сведению. Вычеркните их из памяти, словно их и не было.

Но вред обвинению уже был нанесен. Люди не привыкли доверять пятикратно судимым свидетелям, даже если они говорят чистую правду.

– Представьтесь, кем вы работаете? – задал вопрос прокурор.

– Я – инженер, – ответил невысокий, крепкий молодой человек. – Работаю в фирме по продаже систем видеонаблюдения.

– Вы обслуживаете дома или офисы?

– Среди наших заказчиков есть физические и юридические лица.

– Как насчет нашего подсудимого?

– Господин Лещинский является нашим заказчиком. Как я понимаю, система до сих пор находится на нашем обслуживании.

– Что она из себя представляет?

– О! Это великолепная техника, – оживился инженер. – Несколько цифровых камер установлены по периметру дома. Изображение передается на монитор, который, в свою очередь, находится в холле. По желанию заказчика изображение записывается и может быть потом просмотрено как в виде ролика, так и отдельно по кадрам.

– Скажите, поступали жалобы от заказчика на работу установленной системы видеонаблюдения?

– Нет. Она работала прекрасно.

– Вам известно, насколько регулярно пользовался заказчик вашей системой?

Мужчина вопросительно повернул голову:

– Не понял вопрос.

– Ну, может быть, господин Лещинский выключал систему или пользовался ею только тогда, когда был в отпуске?

Инженер энергично затряс головой.

– Не-ет! Какой в этом смысл? Система была включена все время. Заказчик – человек состоятельный. Он опасался краж или других незаконных проникновений на его территорию.

– А на самом деле возможно ли проникнуть в дом, оставшись незамеченным для системы видеонаблюдения?

Мужчина довольно рассмеялся.

– Возможно. Если вы – невидимка. Камерами напичкана вся территория. Даже если вы удачно обойдете некоторые из них, все равно вас зафиксирует другая. Я сам принимал участие в разработке проекта и могу сказать определенно: в дом Лещинского незамеченным проникнуть нельзя!

– Ну а если на время отключить систему?

– Тогда это неизбежно зафиксируется на экране. В верхнем углу показывается число и время. Если вы отключите систему, произойдет провал. Например, пятое сентября десять часов утра. Потом сразу пятое сентября восемь часов вечера. Это невозможно не заметить.

– Принимали ли вы участие в просмотре записи за тридцатое апреля и первое мая?

– Да, конечно. Меня привлекали к делу в качестве специалиста.

– Видели ли вы «провалы» в записи?

– Нет, запись шла непрерывно.

– Были ли замечены вами посторонние лица, попавшие в кадр в указанный период?

– Нет. Я видел только домработницу. Она ушла в полночь и пришла в семь часов утра.

– Вы не могли перепутать домработницу Лещинского с каким-то другим человеком?

– Это исключено, – покачал головой инженер. – Картинка на экране цифровой камеры получается четкая, не размытая. Кроме того, эту женщину я хорошо знаю в лицо. Хорошая работница, ответственная. Буквально за три дня до происшествия она вызывала нас, просила провести профилактический осмотр системы.

– Ну и как? Вы его провели?

– Разумеется, все работало как часы!

– Отлично. У меня нет к вам вопросов.

Глава 25

Лещинский вел свою защиту замечательно, проявляя находчивость и мастерство. Но, даже несмотря на это, зрители, присутствующие в зале, сходились в одном: подсудимый, похоже, и вправду виновен, а теперь пытается профессионально замести следы.

Журналист одной из местных газет посвятил этому отдельную статью под броским заголовком «Капкан на адвоката»:

«Вне всяких сомнений, представить блестящего адвоката Лещинского виновным в убийстве дико и неправдоподобно. Он – непревзойденный судебный оратор, щедрый меценат и яркий герой светской хроники. На первый взгляд у него нет причины убивать. Вся его жизнь – сплошной успех. Но взглянем фактам в лицо. Задушенная девушка обнаружена в его постели, и нет ни одного разумного довода, объясняющего этот вопиющий случай. Линия защиты, избранная Лещинским, о некоем злоумышленнике, пробравшемся в его дом под покровом ночи, мягко говоря, притянута за уши. Позволю себе поделиться с читателем несколькими соображениями по этому поводу. Некоторым выдающимся лицам, добившимся карьерных высот, присущ внутренний кризис, выражающийся в потере интереса к жизни, в скуке и пресыщенности своими бесконечными победами. Веруя в собственную исключительность, такие личности часто теряют почву под ногами и начинают вести себя неадекватно. Кто-то находит утешение в вине и наркотиках, кто-то намеренно создает себе экстремальные ситуации. Их заводит само осознание того, что они ходят по лезвию бритвы. Господин Лещинский давно понял, что конкурентов среди адвокатов у него нет. Он не проиграл ни одного дела и уверовал в то, что сам подобен Богу. Совершив убийство, он бросил судьбе вызов. Присяжные стоят перед нелегким выбором: склонить головы перед харизматичностью главного героя и закрыть глаза на упрямые факты или все же осудить того, чье славное прошлое вызывало у них совсем недавно зависть и почитание».

– Ну и что? Что ты думаешь об этом? – спросила Елизавета, кидая газету на стол и принимаясь за кофе.

Они сидели с Тараскиным в небольшом уютном кафе, под рыжим абажуром, наблюдая, как по стеклам полощет дождь. Кроме шелеста дождя до них доносилась негромкая музыка.

– Я думаю, это может оказаться правдой, – задумчиво ответил Тараскин. – У вас, кстати, не возникало мысли, что наш блестящий адвокат мог попросту свихнуться?

– С чего бы это? – приоткрыла рот Дубровская. Откровенно говоря, у нее не хватило воображения представить себе, что кумир всех молодых адвокатов может оказаться не в своем уме.

– Смотрите, здесь же все просто, – пожал плечами Тараскин. – Журналист прав. У Лещинского снесло крышу, и он решил, что может вершить судьбы других людей. Такое, кстати, бывает у выживших из ума судей и прокуроров. Вы «Десять негритят» читали? Ну, то, что у Агаты Кристи? Помните, каких дел натворил там судья в отставке, задавшись мыслью сотворить идеальное преступление?

– Все это я читала, – раздраженно заметила Лиза. – Скажу только, что Лещинский – не судья, и у него нет бредовой идеи карать грешников.

– Значит, он будет первым адвокатом, у которого поплыли мозги, – не сдавался Тараскин. – Лещинский всю жизнь защищал преступников, талантливых и бездарных. Обдумывая защиту, адвокат всегда проводит детальный анализ самого деяния, отмечая «проколы» клиента и даже сетуя на то, что тот мог бы оказаться умнее. Скажите, положа руку на сердце, вы никогда не думали, что могли бы совершить преступление более искусно?

Последний вопрос Елизавету застал врасплох. Честно говоря, иногда она злилась на некоторых своих незадачливых клиентов не столько за то, что они совершили преступление, сколько за то, что они сделали это глупо. Конечно, она ужасалась при мысли о том, что, подыскивая для преступника хитроумные способы совершения деяния, она фактически оправдывала само преступление. Но факт оставался фактом: странные для нормального человека мысли ее голову все же посещали. К примеру, почему очередной недотепа залапал пальцами все предметы в чужой квартире? Он что, не слышал про отпечатки пальцев и необходимые в этом деле перчатки? Как строить защиту, если десяток свидетелей указывают на твоего клиента? Он что, не мог подобрать для совершения своего паскудства темное время суток?

– Знаешь, я всегда отрицала убийство как способ достижения цели, – созналась Лиза. – Но насчет всего остального я была не столь категорична. Ты считаешь это ненормальным?

Тараскин пожал плечами:

– Люди с равной настойчивостью пытались изобрести вечный двигатель и придумать идеальное преступление, – заметил он. – Однако вернемся к Лещинскому. Вы отрицаете такую возможность?

– Я не знаю, – искренне ответила Дубровская. – Вернее, я не думаю о его помешательстве. Слишком уж здорово он ведет свою защиту. Но Лещинский – игрок. Он сам мне что-то такое говорил… Сравнивал суд с театром, противопоставляя главных и второстепенных персонажей, талант и бездарность. Если рассмотреть это преступление как игру…

– С этого-то все и начинается, – сказал Тараскин. – Он, разумеется, причислил себя к талантам. Почему тогда вам он не добавил реплик? Неужели ваша роль так и останется без слов?

Елизавета горестно вздохнула:

– Он доверяет только себе, и в этом его можно понять. Я для него слишком молода и неопытна. Если бы речь не шла о его жизни, он позволил бы мне некоторую самостоятельность. Но, признаться, я уже засиделась на скамейке запасных и боюсь ввязаться в драку.

– Но Лещинский проигрывает! Это все говорят, – воскликнул Тараскин. – Самое время ему помочь.

– Знаешь, я пока подожду, – сказала Лиза. – Он надеется на успех, и кто его знает? Вдруг все еще получится… Да перестань ты, в конце концов, крошить хлеб. На нас уже официантка смотрит!

Толстощекая девушка в форменной юбке и в самом деле смотрела на них искоса, не понимая, что можно так горячо обсуждать, имея на двоих по чашке кофе и половинке сдобной булочки.

Елизавета все-таки решилась на еще один разговор с Лещинским. Ее оскорбленное чувство собственного достоинства восставало против общения с человеком, демонстрирующим ей холодное пренебрежение, но она понимала, что должна сделать это. Непотопляемый корабль защиты, как легендарный «Титаник», шел ко дну, а капитана судна не покидало ощущение того, что все еще можно спасти.

Лещинский чувствовал себя в последнее время неважно: немного осунулся, похудел, а в его глазах, прежде излучавших уверенность и силу, теперь затаилась тревога. Но он с отчаянием утопающего держался за свою прежнюю идею о виновности Лежнева.

– Владимир Иванович, – начала Лиза трудный разговор. – Я вчера блуждала по Интернету и побывала на некоторых форумах, где обсуждают наше дело.

– Никогда не делайте этого, во всяком случае, в течение процесса, если не хотите раньше времени опустить руки, – сказал он, презрительно изогнув губы. – Некоторые люди используют Интернет как сточную канаву, в которую сливают все свое дерьмо.

Елизавета заметила, что Лещинский, поначалу с охотой демонстрировавший свое трепетное отношение к языку, в последнее время все чаще стал использовать бранные выражения.

– Если вы не любите Всемирную паутину, тогда давайте посмотрим, что пишут в прессе, – спокойно предложила она.

– Нашли где смотреть! – нервно рассмеялся адвокат. – Все журналисты продажны по своей сути. Я знаю, что они уже давно повесили старину Лещинского. Проклятые писаки!

– Но, Владимир Иванович, их мнение в какой-то степени отражает то, что творится в головах наших присяжных, – возразила Лиза. – Заседатели приходят домой и, несмотря на все запреты судьи, лезут в Интернет, читают газеты и слушают телевизор. Их интересует чужое мнение. Они боятся ошибиться! Вы правы, многие из тех, кто пишет про вас статьи, уже вынесли свой приговор. И он, к сожалению, не оправдательный.

– Присяжные решат по-другому, вот увидите, – пообещал Лещинский, и в его тоне Елизавета услышала ожесточение.

Она вздохнула. Похоже, разговор обещал оказаться бесполезным.

– Вы выбрали неподходящую фигуру, – сказала она. – Лежнев – не тот человек. Если бы вы говорили о Кренине, у вас была бы надежда.

– Как вас, должно быть, достал этот чиновник, если все последнее время вы говорите мне про него, – усмехнулся Лещинский. – Ну да, я спас этого негодяя, но у него, хотя бы из чувства благодарности, не могла возникнуть идея подвести меня под монастырь!

– Какое чувство благодарности может быть у негодяя? – спросила Лиза. – По-моему, вы обманываете себя.

– Кренин знал, что я его выручу, – бросил адвокат, заводясь с полоборота. – Я его вытащил один раз, вытащил бы и другой, если бы в этом возникла необходимость. А такое бы случилось, поверьте! Кренин – больной человек, но не настолько безумный, чтобы не осознавать, что я – его палочка-выручалочка! Я сделал для него все. Я, можно сказать, вывернулся наизнанку. Думаете, у его жены случайно появился любовник? Да никакого любовника не было. Это актер, великолепно сыгравший свою роль.

Елизавета не верила своим ушам. Должно быть, у маститого адвоката и вправду поехала крыша, если он сейчас говорит ей такие вещи. Но Лещинский не собирался останавливаться.

– … Не было никакой справки из диспансера, не было никаких любовников Ларисы. Она на самом деле была… Как там сказал ее брат? А-а, как невинный цветок! Это все придумал я! Кто бы до этого еще мог додуматься? Если бы не я, этот чиновник с замашками извращенца мотал бы сейчас срок и обслуживал своей задницей половину зоны! Думаете, он не знал это?

Дубровская поморщилась. Откровенность адвоката пугала ее.

– Тем более, – подала она робкую реплику. – Кренин – фигура более благодатная для того, чтобы строить на нем свою защиту. Оставьте в покое Лежнева. Он не сделал вам ничего плохого. Давайте озвучим в суде новую версию…

– Но Кренин не виноват, – усмехнулся Лещинский. – Всю ночь после освобождения он провел дома. Так что, следуя вашей логике, мы не должны бросать на него тень.

– Но он убил Лару. Так что пусть справедливость, хоть запоздало, но восторжествует! – возразила Елизавета, чувствуя воодушевление от осознания того, что преступник понесет заслуженное наказание.

– Черта с два! – обозлился Лещинский. – Вы предлагаете заявить мне, что я сфальсифицировал доказательства? Да вы подставляете меня под новую статью! С убийством Гуляевой прогноз еще не ясен, и есть надежда. Таким же образом я выставлю себя полным дураком и отрежу себе путь к спасению.

– Но что тогда делать? – с отчаянием воскликнула Лиза. – Просто сидеть и смотреть, как дело катится по наклонной плоскости?

– Вам делать ничего не надо! – заметил Лещинский. – Кстати, сейчас я готовлю для вас речь в прениях. Вы должны будете ее заучить, чтобы не повторилось прошлого конфуза. Вы обещаете, что будете четко следовать моим инструкциям?

– А разве у меня есть выбор? – со вздохом спросила Елизавета.

Глава 26

Домой в этот день она пришла грустная, полная дурных предчувствий. В ее памяти вдруг всплыли все слышанные ею ранее ядовитые комментарии, которыми охотно обменивались коллеги, обсуждая победы адвоката Лещинского. Как жаль, что в силу своей недальновидности она долго считала, что речь идет об обыкновенной человеческой зависти.

Взять хотя бы то знаменитое дело о шелковых шароварах, о котором ей в первый же день поведала свекровь! Еще тогда Елизавета могла задуматься и понять, что главный враг господина Лещинского – сам господин Лещинский, с его непомерным тщеславием и чрезвычайно пластичной совестью. Но что бы это изменило? Пожалуй, ничего. Владимир Иванович – взрослый человек с уже сформировавшимися взглядами, и переделать его ей не под силу.

– Что случилось? – спросила Лизу свекровь, пользуясь рекламной паузой. – На тебе лица нет. Мне кажется, тебе нужен солярий.

– Боюсь, что это мне не поможет, – кисло заметила Лиза. – Хорошее настроение не купишь за деньги.

– Тут ты права, – неожиданно согласилась свекровь. – Тогда делай, как я. Ищи положительные моменты в мелочах. У меня все отлично по двум причинам. Во-первых, сегодня покажут две серии моего любимого фильма. Ну а, во-вторых, я нашла способ присматривать за Дусей, не тратя на нее своего драгоценного времени.

Испугавшись, что свекровь начнет посвящать ее в содержание двух серий любимого фильма, Елизавета поспешила перевести разговор на тему воспитания их беспокойной гостьи. После того, как Клара канула в темную ночь, прихватив с собой пару чемоданов с вещами, стало ясно, что пребывание Дуси в их доме, возможно, затянется на неопределенный срок.

– Ну так что Дуся? – спросила Елизавета.

Конечно, она была в курсе того, что рыжая девчонка обожает плескаться в воде, хотя совсем не умеет плавать. С наступлением жарких дней борьба с бесовкой обострилась. Дуся лезла в небольшой пруд, находившийся на территории их парка. Но за ней нужен был постоянный присмотр. Понятно, что домашняя прислуга, занятая ежедневными делами по уборке и готовке, не могла взять на себя роль нянек. Андрей и Елизавета сутками пропадали в городе, и все тяготы надзора и контроля над малолетней родственницей легли на плечи Ольги Сергеевны. Но она никак не могла решить: как можно одновременно быть у пруда, наблюдая за девочкой, и смотреть любимый сериал, находясь при этом в доме? Она пыталась закрыть девчонку в комнате, что, естественно, не было решением проблемы, учитывая то, что любимых сериалов и подруг у нее было многим больше десяти. Она закидывала девочку книгами, позволяя читать все, даже справочник по судебной медицине. Но Дуся была непреклонна, заявляя, что хочет гулять в парке. Масло в огонь подливал еще и Мерцалов, говоривший каждый раз одно и то же:

– В конце концов, мама, ты посадишь глаза, сидя весь день перед телевизором. Погуляй с Дусей. Тебе полезен свежий воздух!

Ольга Сергеевна начинала ненавидеть свежий воздух и движение, пока в ее голову не пришла оригинальная идея.

– Я использовала технику, вот и все дела! – всплеснула она руками. – Третье тысячелетие на дворе, а мы, как пещерные люди, привязаны к ребенку.

Елизавета хотела что-то возразить по поводу древних людей, но свекровь тем временем ткнула пальцем в монитор, расположенный сразу возле входа в гостиную.

– Система видеонаблюдения, – пояснила она. – Я просто смотрю, в какой зоне находится наша девочка, и реагирую, если в этом есть надобность.

И действительно, в нижнем правом сегменте Елизавета увидела маленькую фигурку, растянувшуюся на банном полотенце.

– Как ты помнишь, в этом уголке камера нам всегда показывала то, что происходит на дальней площадке. Там есть такая хорошенькая лужайка, где сейчас и загорает Дуся. Она читает книжку, а я смотрю телевизор. Здорово, правда?

– Здорово, – согласилась Лиза. – А как же пруд?

– Пруд находится прямо в противоположной стороне, – обрадованно заявила Ольга Сергеевна. – Теперь я спокойна. Девчонка всегда под присмотром. Что ни говори, в этих новомодных штуках всегда есть толк!

Елизавета вспомнила, сколько проблем доставила им система видеонаблюдения, установленная в доме Лещинского. Пожалуй, тот фильм, смонтированный из кадров видеосъемки роковой ночи, стал самым веским доказательством обвинения, которое известный адвокат так и не смог опровергнуть. Он мог воздействовать на людей обманом и хитростью, но заставить камеры изменить отлично настроенное изображение и выдать иллюзию присутствия чужого человека он не мог. Лещинский тоже был не всесилен.

Лиза вышла на улицу, чтобы развеять дурные мысли. Стоял замечательный день, один из тех, которые лучше проводить в деревне, а не в городе, где раскалившийся асфальт и автомобильные пробки делают существование вообще невыносимым. Дул легкий ветерок, доносящий с собой запахи костра. Елизавета обогнула дом и зашагала по мощенной плитками дорожке в ту сторону, где за кружевными кронами лип и мохнатыми лапами елей находился искусственный пруд. Там, во всяком случае, она могла остаться наедине со своими мыслями, не опасаясь, что ее одиночество будет нарушено любопытными вопросами свекрови или внезапным появлением мужа.

Дорожка, извиваясь вдоль высаженных в линию цветов, бежала вниз. Здесь не было темных деревьев и густого подлеска, как в парке Лещинского, по обе стороны росли садовые розы, не кроваво-красные великаны, как в любимой оранжерее Ольги Сергеевны, а белые, розовые, золотистые – воплощение изящной простоты. Их прелестные головки, утомленные жарким днем, склонились в сторону Елизаветы, словно отвешивая ей поклон. Взмахнув крыльями, пролетела бабочка, похожая на диковинный цветок.

Дубровская подняла с земли упавший лепесток и, растерев на ладони, поднесла к лицу. До нее донесся запах, душистый и крепкий, не такой пряный, как у его собратьев, скрученных в пожухшие трубочки на земле, но живой и манящий, как и сам розовый куст.

Незаметно она достигла конца тропинки, где цветы уступили свое место кустарнику, те, в свою очередь, деревьям. Пройдя сквозь увитую вьюнком арку, Елизавета была близка к своей цели, как вдруг почти рядом раздалось осторожное покашливание. Она повернула голову…

– Ты что здесь делаешь? – набросилась она на ничего не подозревающую Дусю, растянувшуюся на полотенце рядом с прудом.

– Книжку читаю, – пробормотала девочка, старательно прикрывая руками название.

– Вижу, что читаешь. Однако Ольга Сергеевна велела тебе находиться на лужайке, в стороне от пруда.

– Но я не лезу в пруд, – возразила Дуся.

– Все равно обманывать взрослых нехорошо, – менторским тоном изрекла Елизавета, прикидывая в уме, как удобнее избавиться от девчонки, чтобы посидеть в одиночестве на берегу. – Сейчас Ольга Сергеевна увидит в монитор, что ты переместилась к пруду, и мигом примчится сюда. Не веришь? Говорю тебе, она не спускает с экрана глаз. Давай засечем время.

Лиза взглянула на часы, чтобы замерить оперативность свекрови. Стрелка стремительно бежала по кругу, но Ольга Сергеевна появляться не спешила. Должно быть, начали трансляцию первой серии ее любимого фильма.

– Ну, ладно! – заявила Лиза, понимая, что непослушание девочки без ответа оставить нельзя. – Я позвоню ей.

Быстро набрав знакомый номер, Дубровская искоса посмотрела на девчонку. Дуся делала вид, что ей все равно.

– Ольга Сергеевна, – сказала она в трубку. – Ваша система никуда не годится. Дуся сейчас рядом с прудом.

– Не говори чепухи! – веселым голосом отозвалась свекровь. – Я вижу на мониторе вас двоих, и вы находитесь на лужайке.

– Говорю же вам, мы у пруда! – терпеливо возразила Елизавета.

– Не разыгрывай меня, – веселилась Мерцалова. – Как вы можете быть у пруда, если я вас вижу. У пруда у нас нет камер.

– Тем не менее мы тут, – теряя терпение, проговорила Лиза.

– Пошевели рукой, – попросила свекровь. – Ага! Вижу, ты подняла ногу. Может, хватит водить меня за нос?

Дубровская рассерженно посмотрела на Дусю.

– Оставайся на месте и ни шагу в сторону. Поняла? Я сейчас вернусь.

Она помчалась обратно, уже не обращая внимания на цветы и запахи. Оптический обман должен был чем-то объясняться. Вбежав в холл, Лиза остановилась как вкопанная. Изображение Дуси находилось в правом нижнем сегменте…

– Ты обманула меня, – обвинила она девочку. – Я тебя просила не менять место.

– Я оставалась здесь, – разводила руками Дуся, словно говорила правду.

Но Лиза-то знала, что верить человеку, чье лицо сплошь усыпано оранжевыми точками, нельзя. Рыжие всегда обманывают. Но беспокойные зеленые глаза смотрели на нее искренне.

– Ладно. Рассказывай тогда, как ты это делаешь, – сказала Дубровская, догадываясь, что есть какой-то секрет. – Как ты смогла обмануть камеру видеонаблюдения?

Последний вопрос эхом отозвался в душе, заставив Лизу внимательнее взглянуть на девчонку. Но та крутила головой с рыжими проволоками волос и отвечать не торопилась.

– Говори, – тряхнула ее Лиза. – Мне это нужно знать!

– А мне нужно было сходить с тобой на место преступления, а ты меня надула, – ответила Дуся, состроив рожицу. – А взрослые так не поступают.

– Согласна, – выдохнула Дубровская. – Я возьму тебя, куда захочешь, если ты мне скажешь, в чем тут дело.

– Честно? – прищурила правый глаз девочка.

– Честно. Говори!

– Да проще простого, – пожала плечами рыжая вертушка. – Я только повернула камеру. Показать?

Она перебежала дорожку и, остановившись перед деревянной аркой, на которой и была закреплена камера, в два счета перевернула объектив. Теперь он смотрел в сторону лужайки…

…Елизавета была так ошеломлена открытием, которое ей, как на блюдечке, преподнесла Дуся, что, позволив рыжей бестии играть камушками на берегу пруда, она на всех парах бросилась в дом. Расчет ее оказался верен. Теперь нижний сегмент экрана, показывающий живописную поляну, был пуст.

Открытие требовало осмысления, и Дубровская, взобравшись с ногами на пуф, уставилась на экран с сосредоточенностью человека, впервые увидевшего телевизор. Итак, метод невидимки, проникшего в дом Лещинского, был основан на учете так называемых мертвых зон. Разумеется, специалисты, устанавливающие оборудование, стремятся свести к минимуму наличие мест, не обозреваемых камерами наблюдения. Они располагают их в наиболее значимых местах, откуда наиболее вероятно может произойти вторжение непрошеных гостей. Передние и задние ворота, парадное крыльцо, терраса охраняются надежно, но контролировать весь периметр участка и каждое окно хозяин не считает целесообразным. Значит, злоумышленник проник в дом адвоката через «мертвые зоны». Ну, или, в конце концов, через те, которые он превратил в «неактивные», повернув камеру видеонаблюдения в другую сторону. Но подобный маневр нужно было произвести заранее, за день, за два до дня «X». Кто это мог сделать? Теоретически любой, посещавший дом Лещинского в это время: техник, дворник, электрик, маляр и прочие личности. Нереально найти среди них убийцу, но попытаться все же стоит. Тем более выхода у них все равно нет. Судебное следствие неуклонно идет к своему финалу.

Глава 27

В понедельник Елизавета летела в суд, как на крыльях, желая как можно быстрее ознакомить Лещинского с результатами своих последних технических изысканий. Разумеется, она могла предложить ему пока сырой материал, что-то наподобие глины, из которого известный адвокат, используя свой незаурядный ум и природную проницательность, сотворит нечто гениальное. То, что все произойдет именно так, Дубровская и не сомневалась. Главное – успеть до десяти часов, чтобы ей не пришлось сгорать от нетерпения весь долгий судебный день.

По всей видимости, собиралась гроза. Первый ее раскат застал Елизавету еще в пути, и она выругалась, представляя, что будет твориться на городских улицах во время разгула стихии. Но продолжения не последовало. Вокруг царило затишье. Ни дуновения. Истомленные жарой листья вяло повисли на ветках. Они ждали дождя. Небо было свинцового цвета. Раздалось еще одно громыхание, и Елизавета автоматически нажала на газ. Она должна успеть!

Как на грех, ей пришлось объезжать целый квартал из-за начавшихся на проспекте дорожных работ. И когда, бросив машину на стоянке, она поспешно направилась к зданию суда, воздух сотряс еще один удар, более продолжительный. На руку упала капля дождя.

– Проходите в зал. Мы уже начинаем, – услышала она голос пристава. Протестовать было бесполезно. Она опоздала…

Сразу после десяти начались гроза и дождь. Сперва тихо, еле слышный стук капель по крыше. Затем громче и быстрей – неистовый поток низвергся на землю со свинцового неба. Закипела вода в лужах.

– Ваша честь! Обвинение желает дополнить судебное следствие новыми материалами, – произнес Немиров, и последние его слова утонули в оглушительном раскате грома. – Свидетель Лежнев, рассматриваемый стороной защиты как возможный виновник убийства, располагает неопровержимым алиби. Это не только показания свидетеля Китаева, которого мы уже имели возможность допросить в судебном заседании. Это еще и протокол осмотра места садового дома Лежнева и некоторые вещественные доказательства.

Прокурор продемонстрировал присяжным газетный лист.

– Эта газета изъята из дома Лежнева и представляется нами как вещественное доказательство невиновности свидетеля. Обратите внимание на выходные данные газеты – 30 апреля.

Дубровская склонила голову, радуясь уже тому, что сидит спиной к Лещинскому и не может сейчас наблюдать, что отражается на его лице.

– Итак, вам говорит о чем-нибудь эта дата? – выразительно спрашивал прокурор, сотрясая воздух газетным листом.

Это был конец. Елизавета отчетливо поняла это, наблюдая, как присяжные кивают, поддерживая прокурора. Ну почему она ослушалась Лещинского и не убрала вовремя эту несчастную газету? Ведь им нужна была всего лишь маленькая передышка, для того чтобы установить, чьей же рукой были перевернуты камеры в доме Лещинского. Но теперь уже ничего нельзя было исправить. Она лопатками чувствовала его взгляд, полный ненависти и презрения.

А за окном бушевала гроза. Словно природа низвергала на них потоки своего гнева. Дубровская слышала, как булькает вода в сточных трубах, устремляясь по желобам вниз. Ей казалось, что так же клокочет ярость в груди адвоката. Она обманула его надежды. Она пренебрегла его просьбой, самонадеянно считая, что так будет лучше.

Секретарь бросилась закрывать распахнувшееся под напором стихии окно. Запахло землей, мокрой древесной корой, и Елизавета искренне пожалела, что находится сейчас не на Сосновой вилле, в их уютной гостиной, а в душном зале суда. За городом также сейчас шел дождь, заливая водой лужайки, но в комнатах царил уютный сумрак. Ольга Сергеевна, сидя в любимом кресле, тихонько покачивалась, а по высоким панорамным стеклам потоками лился дождь. Здесь же было светло, отвратительно светло, так что резало глаза. Десяток дешевых конторских ламп под потолком палили нещадно, делая лица присутствующих неестественными, желтыми, похожими на театральные маски.

– Я отказываюсь от помощи адвоката Дубровской, – услышала она громкий внятный голос. Разумеется, это говорил Лещинский.

На мгновение в зале наступила тишина, нарушаемая лишь плеском воды на автомагистрали.

– Вы можете объяснить свое решение? – спросил судья без особого интереса. Конечно, он говорил это бесстрастно, привыкнув за долгие годы судейской службы к разным вывертам со стороны подсудимых. Отказ от адвоката, в его понимании, был вполне обыденной вещью, не стоящей нервотрепки.

Но Дубровская чувствовала, что на нее рушится потолок.

– Я не нуждаюсь в ее услугах, – повторил Лещинский. – Далее я намерен защищаться самостоятельно.

Судья посмотрел на него вопросительно.

– Не заставляйте меня напоминать вам требования закона, – сказал он с ленцой, досадуя, по всей видимости, на то, что приходится тратить драгоценное время на пустяки. – Участие защитника по делам, рассматриваемым судом присяжных, обязательно.

– Я – сам защитник, причем весьма компетентный, – заявил Лещинский. – Я на таких делах собаку съел. Адвокат Дубровская – новичок, не знающая специфики и не способная разглядеть судебную перспективу.

– Ваше мнение, адвокат Дубровская, – спросил судья, повернув голову к Елизавете.

– Мое?! – спросила она удивленно.

– Ну, разумеется, – нетерпеливо кивнул судья. – Вы-то что думаете? Намерены вы защищать Лещинского или у вас какие-то свои планы на ближайшее время?

Конечно, Елизавете, чрезвычайно ущемленной сейчас в своих лучших чувствах, хотелось крикнуть одно: «Как он хочет! Ну и пожалуйста. Для меня это был не процесс, а мучение. Если вы освободите меня от этой каторги, я только скажу вам спасибо».

Но вместо этого она почему-то произнесла совершенно не то:

– Я понимаю, что подсудимый Лещинский рассчитывает только на себя. И он прав, заявляя о моем малом опыте, но у меня есть нечто большее – намерение защищать его. И я на самом деле считаю, что могу принести ему пользу. Оставьте меня, и вы не пожалеете!

Последняя фраза звучала как-то уж совсем по-детски, и судью это немало позабавило.

– Ну, что же, Лещинский? Нечасто встретишь такую завидную тягу до конца выполнить свой профессиональный долг.

– Тем не менее я настаиваю на своем ходатайстве, – проговорил тот голосом, в котором звучало едва прикрытое бешенство.

– А я удовлетворяю просьбу адвоката Дубровской, – проговорил председательствующий. – Вы прекрасно дополняете друг друга. Профессионализм и опыт, а с другой стороны – молодость и новый, незамыленный взгляд на съеденную вами собаку.

В зале раздался смех. Процесс пошел своим ходом…

– Я не собираюсь с вами общаться. Убирайтесь вон! – заявил Лещинский, поворачиваясь к ней спиной.

Дубровская была в растерянности. Лицезреть его зад, тем более ловя на себе насмешливые взгляды конвоиров, она не собиралась.

– Я пришла извиниться, – сказала она.

– Извиниться?! – воскликнул Лещинский, все же поворачиваясь к ней лицом. – Вы считаете, что можно так прийти и извиниться. Этого, на ваш взгляд, достаточно для того, чтобы оправдать предательство?

– Я вас не предавала.

– Вы поступили подло, заверив меня, что выполнили мою просьбу и уничтожили важную улику! – Лещинский был страшно рассержен. Его губы сжались в тонкую линию, ноздри побелели. – Я рассчитывал на это. Черт возьми, я бы не тронул Лежнева, скажи вы мне, что газета находится у обвинителя!

– Я пыталась остановить вас, – оправдывалась Лиза. – Я всегда говорила, что вы выбираете ложный путь.

– Что мне до ваших слов? Я не просил вас рассуждать. Неужели это так много – просто выполнять мои просьбы и не заниматься самодеятельностью?

– Но я же адвокат. Я хотела…

– Мне нет дела до ваших желаний, – оборвал он ее на полуслове. – О, господи, лучше бы я предпочел Ройтмана! Вы, похоже, так и не догадались, почему я не отмел вашу кандидатуру сразу же, когда прохвост Карасев пригласил вас на предъявление обвинения? Вы думаете, что я пожалел денег, отвергая помощь лучших адвокатов России? Ничего подобного! Я надеялся на себя! Я знал, что я лучший! Мне не нужны были чужие амбиции, это дикое желание заработать на моей защите славу. Я нуждался лишь в помощнике, молодом, умном, расторопном, в том, кто станет моими ногами на свободе, моими ушами, моими глазами. В том, кто будет выполнять мои просьбы безоговорочно, не задавая вопросов и не внося ненужные коррективы. Я надеялся на вас. И что я получил? – Он уставился на Лизу, словно ожидая, что она из молодой привлекательной девушки разом превратится в лягушку. – Я получил черную неблагодарность! Моя помощница, видите ли, возомнила, что сможет за меня определять ход защиты и делать то, что ей заблагорассудится! Зачем вы ходили к моей жене? Зачем? Я вас об этом просил? Потом все ваши рассуждения, снабженные доброй порцией нуднейших нравоучений о чести и совести. Да оставьте вы меня в покое! Позвольте мне самому определять, как защищаться. Но нет! Вы решили, что способны давать уроки. Да кому? Самому Лещинскому!

– Но я додумалась до того, как злоумышленник проник в вашу комнату, оставшись незамеченным для камер наблюдения, – выложила она последний козырь, отчаянно понимая, что делает это не вовремя и впопыхах.

– Избавьте меня от ваших размышлений! Вы запороли мне все дело. Надеюсь хотя бы, что вы сделали это по глупости, а не вступив в сговор с обвинителем! – сказал Лещинский в запальчивости.

– Чтобы я договаривалась с Немировым? – ахнула Елизавета, пораженная самим этим предположением.

– Ну, довольно, – нетерпеливо махнул рукой обвиняемый. – Ступайте прочь!

Дубровская пожалела, что долгое время проявляла благодушие, стараясь не реагировать на выпады Лещинского. Он переходил все допустимые правила приличия, выставляя ее полной кретинкой, в то время как она последние несколько месяцев жила только его делом.

– Хорошо, – сказала она с каменным лицом. – Что мне прикажете говорить в прениях?

– Все, что посчитаете нужным, – небрежно бросил он. – Что до меня, я предпочел бы, чтобы вы на время потеряли голос. Наешьтесь мороженого. Я даже могу компенсировать вам затраты.

– Можете не продолжать, – холодно ответила Лиза. – Ваша основная мысль мне понятна. Надеюсь, вас постигнет горькое разочарование, когда вы увидите, что своим освобождением вы обязаны именно мне.

– У меня даже нет охоты смеяться, – заявил Лещинский, закрывшись в броне ледяного презрения. – У вас отвратительное чувство юмора.

…Послушать заключительные речи участников процесса желали многие. Публика, заполнив деревянные скамьи для зрителей, разместилась, как в театре во время премьеры, на приставных стульях. Проходы были заняты чрезвычайно деловыми людьми с камерами и фотоаппаратами. Кондиционеры, работающие на всю мощь, положения не спасали. Воздух казался тяжелым и влажным, насыщенным дыханием нескольких десятков людей.

– Уважаемые заседатели! – обратился к присяжным прокурор. – Вот и закончилось судебное следствие. Пора подводить итоги…

Дубровская слушала речь Немирова вполуха. Она знала, о чем он будет говорить. Государственный обвинитель был непревзойденным умельцем выстраивать доказательства в логическую цепочку. Если Лещинский брал публику театральными эффектами, эпатируя, ошеломляя, подавляя своими придумками, то Немиров раскладывал доказательства по полочкам, досконально анализируя каждое произнесенное в суде слово. Речь его была сухой и неэмоциональной, по этой причине он всегда проигрывал Лещинскому. Но сегодня, похоже, фортуна была на его стороне, и он сам чувствовал это, воодушевленный и возбужденный до крайности, он даже позволил себе отойти от привычного для него плана обвинительной речи.

– …Я скажу вам то, что, возможно, говорить не вправе, – вещал он, проникновенно глядя на присяжных. – Я надеялся, что защита представит новые доказательства, которые позволят нам по-иному взглянуть на дело, оправдать подсудимого. Но чуда не произошло! – Он развел руками. – Факты – вещь упрямая, и они твердят одно: Лещинский виновен!

Дубровская отчаянно следила за лицами присяжных, надеясь увидеть в них отражение собственных мыслей. Но заседатели были спокойны, словно заранее уверены в непоколебимости своего решения. Некоторые из них кивали, соглашаясь с отдельными, самыми яркими моментами в речи обвинителя.

– …Как бы я хотел объяснить этот чудовищный поступок хоть какими-то мало-мальски убедительными мотивами, – «переживал» обвинитель. – К примеру, погибшая девушка шантажировала Лещинского. Ну, или оскорбляла его мужское достоинство. Конечно, это не оправдывало бы подсудимого, но тогда его хотя бы можно было понять! Но убивать только для того, чтобы скрыть совершение другого гнусного деяния – сексуального акта, – это уж, знаете, ни в какие ворота не лезет…

Заседатели качали головами, вздыхали и кидали на подсудимого такие красноречивые взгляды, что, если бы их мысли имели материальное наполнение, Лещинский бы удавился собственными руками у них на глазах. Дубровская даже слегка повернулась, чтобы краешком глаза увидеть, как чувствует себя подвергнутый анафеме адвокат. Но тот только лишь изредка щурился, выражая презрительное отношение к фальшивому сочувствию прокурора.

– …Если бы прокурор так переживал по поводу абсурдности вмененного подсудимому деяния, он, несомненно, предпринял бы реальные шаги и отказался бы от предъявленного ему обвинения, – говорила Елизавета, игнорируя тяжелый взгляд Немирова. – Ведь закон ему это позволяет! Но государственный обвинитель цепляется за виновность Лещинского, как за спасительную соломинку, понимая, что смерть Гуляевой все равно объяснять надо…

Дубровская обращалась к старшине присяжных, пожилому авторитетному седовласому человеку, надеясь, что он услышит ее, а если примет ее идеи, то донесет их до остальных заседателей. Но тот писал что-то в своем блокноте, не желая встречаться с ней взглядом. Некоторые женщины разглядывали Елизавету с интересом, но она знала, что они слишком слабы и нерешительны, чтобы повлиять на окончательный вердикт. Сказать по правде, их интересовала сейчас лишь стоимость ее одежды, того самого пресловутого пиджака с перламутровыми пуговицами, который Лещинский настоятельно просил не надевать. Но поскольку их сотрудничество рассыпалось в прах, Дубровская сочла, что она не связана больше предварительными договоренностями и вольна поступать так, как ей вздумается. Странно, но, потеряв доверие Лещинского, она почувствовала себя намного увереннее, словно возродилась к собственной жизни. До этого ей приходилось ощущать себя слабым, безвольным приложением к великому адвокату, чем-то вроде его ноги, – несомненно, важного органа, но действующего только по подсказке головного мозга.

– …Государственный обвинитель не привел ни одного мало-мальски стоящего мотива, объясняющего столь странный поступок известного адвоката, – говорила она, перефразируя выступление Немирова. – Почему же? Наверняка потому, что такого мотива попросту нет! Лещинского и Гуляеву связывали добрые отношения, основанные на дружбе и здоровом сексуальном влечении. Ему не было нужды склонять потерпевшую к близости только потому, что Гуляева отдавалась ему сама, добровольно, а не по принуждению. Так кто же воспользовался невинной близостью этих двух людей? Я постараюсь донести до вас свои соображения, основанные на собственной гипотезе, и вам решать, справедлива она или нет…

Елизавета коснулась темы видеонаблюдения и скоро поняла, что присяжных это мало интересует. Они не хотели слушать ее догадки о методе «мертвых зон» и некоем злоумышленнике, переставляющем камеры в доме адвоката. Их вполне удовлетворяло объяснение Немирова: в дом Лещинского никто проникнуть не мог! Она кружилась на одном месте, понимая, что делает напрасную работу. Присяжные утомились. Их не развлекали даже ее перламутровые пуговицы, преломляющие солнечные лучи. Стоило взглянуть правде в глаза. Елизавета переоценила свои силы…

Когда со своего места поднялся Лещинский, заседатели оживились. Конечно, они были наслышаны о славных победах известного адвоката и хотели убедиться на собственном впечатлении, так ли силен известный защитник, как про него толкуют. Они походили сейчас на пресыщенных развлечениями господ, которые, развалясь в кресле, говорят крепостному мужику: «Давай-ка, спляши! А там мы уж посмотрим, казнить тебя иль миловать».

Похоже, Лещинский понимал это. Он был бледен, и его лицо мало контрастировало с цветом рубашки. Но он был полон решимости отстоять свою свободу.

– Дорогие заседатели, – начал он свою речь. – Разумеется, у каждого из вас есть свои дела, и вы горите нетерпением вернуться к ним, поскольку вы устали от процесса, устали от обвинителя и защитника, а теперь вас просят выслушать еще и меня, подсудимого. Мог ли я когда-нибудь предположить, что мне придется выступить в суде в таком качестве? Я – блестящий адвокат, выигрывавший дела так легко, словно речь не шла о тяжких преступлениях, а только о невинных проступках. Я не мог предположить, что меня выставят здесь как опасного зверя в клетке, и будут тыкать в меня пальцем, заявляя при этом: «Он убийца!» Дубровская в отчаянии уставилась на присяжных. Теперь она ничего не имела против того, чтобы увлеченные красивым слогом бывшего адвоката заседатели вынесли решение не на основе представленных доказательств, а руководствуясь исключительно своими чувствами: жалостью, состраданием, почитанием или восхищением, наконец! Но лица этих людей были непроницаемы, и в душе у Елизаветы зрел протест. Какое право имеет судить Лещинского вон та тетка в пестром летнем платье и с бусами на шее, явившаяся в суд в красных туфлях, как будто ей обещали показать здесь оперетту? Или вон тот седовласый господин с блокнотиком. Он смотрит на бывшего адвоката так, будто каждое произнесенное им слово – ложь. Интересно, как бы он сам выкручивался, если бы поставить его сейчас на место известного адвоката и заставить оправдываться в том, чего он не совершал?

– …Представьте весь ужас моего положения, когда, проснувшись в своей постели, я обнаружил рядом с собой мертвую девушку. Причем она была жива всего несколько часов назад. Она смеялась, шутила, обнимала меня. Вы это можете представить?..

Присяжные не могли. Дубровская отчетливо видела это по их лицам. С ними никогда не могло произойти ничего подобного. Они никогда не просыпались рядом с трупом, и просьба Лещинского звучала для них так же абстрактно, как предложение закрыть глаза и слетать в космос.

Тетка с бусами вытащила веер и начала обмахиваться, словно сидела в театральной ложе. На ее лице явно читалась скука. «Вы знаете, мне он показался неубедительным», – скажет потом она, наклоняясь к уху своего соседа. Тот подумает секунду и согласится. В конце концов, у них так много своих дел.

Глава 28

Присяжные удалились на совещание, а публика, громко переговариваясь, пересмеиваясь на ходу, высыпала на крыльцо. Дубровская вышла последней и встала в сторонке, вяло соображая, чем ей теперь заняться. Сколько часов придется провести в томительном ожидании, никто, разумеется, не знал. Хотя когда-то, еще от своих коллег, Елизавета слышала, что долгое совещание присяжных – хороший знак. Они остывают от полученных во время прений эмоций, рассуждают, не рубят сплеча, они спорят и, быть может, родят истину. Хотя какой должна быть истина по делу Лещинского? Оправдание?

– Делайте ставки, господа! – услышала она рядом насмешливый голос. Он принадлежал высокому худому человеку в очках, должно быть, оператору. Мужчина держал в руках треногу в черном футляре и пытался развлечь сейчас коллег-журналистов.

– На что ты собираешься спорить? – осадила его бойкая молодая девица с пухлым ежедневником под мышкой. – Дело ведь яснее ясного. Ты разве не помнишь материал по делу чиновника? Как его, кстати, звали… Каренин, что ли?

– Кренин, – поправил ее оператор. – Его звали Кренин.

– Какая разница! – махнула ежедневником девица. – Хочу лишь сказать, что Лещинский – патологический лжец, и я не верю ни единому его слову. Врет он все!

– А мне кажется, все это обвинение нелепость, – возразил вдруг рядом стоящий паренек. – Ради чего ему нужно было убивать эту секретаршу? Да у него столько денег, что он без труда купил бы любой публичный дом или модельное агентство! Видел я эту потерпевшую на фото. Ничего особенного!

– Это все потому, что ты так и не усвоил разницу между приличной девушкой и проституткой, – ядовито заметила особа с ежедневником. – У богатых свои причуды, а Лещинский устал от продажной любви. Ему захотелось чего-то свеженького, вот он и придушил эту секретаршу. Думал, что все сойдет ему с рук!

– Я тоже хочу чего-нибудь свеженького! – оживился вдруг оператор, приобнимая свободной рукой девицу. – Пойдем сегодня вечером в паб? Мы отлично проведем время, а потом заедем куда-нибудь потанцевать. Ну, как ты?

– Все зависит от того, как скоро ты смонтируешь материал, – состроила гримасу журналистка. – В принципе, я не возражаю.

– О, детка, да я смонтировал бы его, не сходя с этого места! – «затанцевал» от нетерпения оператор. – Но ты же знаешь, что придется ждать решения этих чертовых присяжных. Говорят, они могут прокопаться до завтра.

– Но до завтра-то им совещаться нечего. Все же ясно! – пожала плечами девица, отгоняя муху ежедневником.

– Я бы так не сказал, – вклинился не вовремя паренек, уже выражавший сомнение в виновности Лещинского.

– Не гони тоску! – хором ответили журналисты, и между ними опять завязалась веселая потасовка.

Елизавета надела солнечные очки. Она давно использовала их как средство маскировки. Не хватало еще, чтобы эти вечно голодные журналисты принялись за нее, как собаки за кость.

Честно говоря, она искренне завидовала сейчас их бесшабашной веселости. Им все равно, каким, в конечном счете, окажется решение присяжных. Вынесут заседатели оправдательный вердикт, журналистка с ежедневником только возмущенно дернет плечами. «Пройдохе Лещинскому опять повезло, – скажет она оператору. – Правильно говорят, нужно разогнать все эти суды присяжных. Нет от них никакого проку! Хотелось бы знать, о чем они там думали, оправдывая убийцу?» Осудят адвоката, ей опять покажется мало: «С какой стати ему дали пятнадцать лет? Он ведь убил свою любовницу, не так ли? Все эти слюнявые разговоры об отмене смертной казни только увеличивают преступность. Надо было раньше думать. А теперь уже слишком поздно. Пусть сидит теперь за это на вонючей зоне. И поделом ему. Послужит предостережением для всех прочих».

Но любое решение присяжных не изменит их планов на вечер. Они, разумеется, пойдут в ирландский паб поднять настроение за кружкой эля, а потом направятся в ближайший клуб, где будут веселиться до рассвета, а утром, с красными от бессонницы глазами, поедут снимать очередной сюжет. Диск с размашистой надписью «Дело Лещинского» отдадут в архив и вспомнят о нем только в случае, если бывший адвокат преподнесет им новый «информационный повод». Только когда это произойдет? Через десять лет? Двенадцать? Пятнадцать? Елизавета содрогнулась.

– Вы Елизавета Дубровская? – спросила ее высокая, стройная женщина в элегантном белом платье с кожаным ремешком на талии.

– Да, – ответила Лиза, не понимая, что могло понадобиться от нее этой изящной незнакомке. Она мало походила на журналистку. Скорее на танцовщицу или бывшую модель.

– Я – Ольга Палех, – сказала женщина, снимая темные очки. – Вы хотели со мной поговорить. Правда, это было месяц назад. Вы меня еще помните?

Разумеется, Елизавета узнала бывшую жену Лещинского, гордую и неприступную Ольгу Палех, так резко отказавшую ей в помощи в тот момент, когда они в ней остро нуждались. Все те же удивительные глаза лани, умело подведенные карандашом, смотрели на Елизавету в упор. Только теперь в них не было нетерпения и досады. Палех казалась смущенной.

– Я пришла слишком поздно, да? – спросила она.

– Да, – просто ответила Елизавета. – Хотя, если честно, у меня нет ощущения, что наш разговор тогда мог что-нибудь изменить.

– Все настолько плохо?

Дубровская, закусив губу, кивнула.

– Вот что, – сказала женщина. – Давайте посидим с вами вон в том кафе, на углу. Я так понимаю, ждать придется несколько часов?

Елизавета еще раз кивнула. Она казалась абсолютно безучастной. Пусть будет кафе, если жене Лещинского это угодно. Вряд ли можно теперь что-то исправить.

Они сидели за крайним столиком под ярко-желтым тентом и пили охлажденный апельсиновый сок, словно остро нуждались сейчас именно в витаминах. Дубровская бесцельно болтала соломинкой в бокале и слушала негромкую речь бывшей балерины, звучавшую сейчас в ее ушах, как убаюкивающая музыка.

– Вы – славный человек, – говорила она. – Я поняла это сразу, побеседовав с вами тогда на ходу, в коридоре. Вы так молоды, так стремитесь к успеху, так верите в добро, что мне это напомнило нашу молодость. Нашу, с Володей. Знаете, ведь мы когда-то тоже были молодыми. – Она усмехнулась, и тоненькие морщинки лучиками устремились к ее вискам. – Мне это больно вспоминать. Та история…

– Ольга Анатольевна, – сказала Елизавета, уже не стараясь быть предупредительной и вежливой. – Вы должны знать, что не обязаны раскрывать передо мной свои семейные тайны. Я была неправа, требуя от вас откровенности. Жаль, что это понимаешь слишком поздно.

– Нет-нет, позвольте, я должна вам это рассказать, – взяла ее за руку Палех, словно боясь, что Лиза покинет ее. – Мне так будет легче. Я столько лет держала это в себе, понимая, что не могу поведать это ни одной живой душе. Кто-то крутил пальцем у виска за моей спиной, кто-то открыто насмехался надо мной в лицо. Как же! Я бросила молодого красивого парня, перспективного адвоката из-за какой-то его мимолетной интрижки, сущего пустяка, на который обычная женщина не обратит внимания. Но все они не знали одного: Володя не изменял мне. Причина была в другом…

Лещинский всегда твердо знал, что добьется успеха. Даже тогда, когда был зеленым юнцом с тоненькой ниточкой усов над губой. Он верил, что придет время и его слава будет греметь, как церковный колокол, разнося имя великого адвоката на многие сотни миль окрест. Заканчивались семидесятые годы прошлого века, и строить планы насчет звездного будущего в адвокатуре мог только неисправимый оптимист.

– Одумайся, – говорили ему профессора юридического института. – Ты, со своими способностями, запросто сделаешь карьеру в прокуратуре. Быть адвокатом политически неверно и не сулит выгоды. На самом же деле, не думаешь же ты, что гуманное советское правосудие способно осудить кого-нибудь незаконно?

Они были абсолютно правы, пусть не относительно советского правосудия, но насчет возможности построения адвокатской карьеры в Советском Союзе. Работа защитника неплохо оплачивалась по тем временам, но обществом не поощрялась. Подумать только, в то время, как доблестные правоохранительные органы вели ожесточенную борьбу с расхитителями социалистической собственности и с другими антиобщественными элементами, находился какой-нибудь умник с козлиной бородкой, который, тряся бумажками перед судом, занимал вражескую позицию! И поскольку от такого зла, как адвокат, откреститься все равно было невозможно, суды требовали от него идейности. Адвокат должен был находиться на стороне правосудия!

Тем не менее, Лещинский разумным доводам не внял и вступил в адвокатуру, веря в то, что его счастливая звезда рано или поздно взойдет. Он был молод и нетерпелив, а еще рядом с ним была его муза – молодая красавица, жена Ольга. Долгими летними вечерами они, лежа под громадными звездами на даче, строили планы.

– Ты будешь самой известной балериной, – говорил он, пожевывая травинку. – Возможно, тебя пригласят в Большой, и ты станцуешь там свою первую сольную партию. После этого ты, разумеется, станешь примой и будешь колесить по свету, собирая овации публики.

– Ну а ты к тому времени станешь лучшим адвокатом, и все проворовавшиеся министры и чиновники будут умолять тебя о помощи, – не оставалась в долгу она.

– Глупышка, – смеялся он. – Разве чиновники или министры могут быть ворами? Конечно, на Западе, где олигархическая верхушка угнетает рабочий класс, может быть все, что угодно. Но нас ведут верным курсом, и я могу поспорить, что у руля находится самая замечательная команда!

– Ты прав, дорогой. Это я так сказала, – сморщив носик, отвечала Ольга. – Для примера. Я знаю, что ты будешь самым честным адвокатом и будешь защищать только хороших людей, а не всяких там негодяев.

– Ах, если бы мне досталось соответствующее дело! – вздыхал Владимир. – Тогда я смог бы себя показать…

Он был прав. Ему, молодому и неискушенному в судебных баталиях адвокату, предлагали сущую ерунду: бытовые кражи, мелкое хулиганство, нанесение побоев. А он грезил о больших, масштабных делах по тяжким преступлениям и с громкими фигурантами. Но где же им было взяться, если в тридцатые и сороковые годы истребили всех врагов народа, и Советское государство стало самым безопасным в мире?

Но вот однажды судьба подкинула ему шанс. Домой он в этот вечер пришел возбужденный до крайности.

– Свершилось! – закричал он с порога. – Свершилось, Оля! Мне дали дело. Я буду защищать молодую девушку. Ты представляешь, она абсолютно невиновна!

Дело и вправду казалось перспективным. Праздновался день рождения дочери председателя горисполкома, тощей долговязой девицы со сказочным именем Алиса. Любящий отец не пожалел денег для того, чтобы отметить совершеннолетие своего единственного ребенка с размахом. Были, конечно, цветы и «Советское шампанское», богато накрытый стол и гости. Захмелев, бывшие одноклассники требовали продолжения банкета: танцев до упаду, застольных песен и любовных обжиманий в парке под полной луной. У Алиски был план лучше. Она предложила друзьям прокатиться на отцовской «Волге», причем машину собиралась вести сама. Конечно, она молола что-то про якобы уже полученные права, но ребята, впечатленные тем количеством игристого вина, которое папина дочка влила в себя за вечер, в салон новенькой машины садиться не спешили. Правда, нашлись потом три добровольца: два парня и девушка. Один из них был настолько пьян, что не понял сразу, куда его кладут. Парень с девчонкой держались неуверенно, но рискнуть все же решили. Пожилой завгар Петрович, увидев бесчинствующую толпу, только всплеснул руками. Его оттолкнули в сторону и прижали к стенке, а машину завели. Алиска держалась достойно. Она показала друзьям, где находится газ, а где тормоз, а потом рванула с места, демонстрируя мощь отечественного автопрома. Она летела, как угорелая, не реагируя на окрики враз протрезвевших одноклассников. На стационарном посту ГАИ ей наперерез бросился постовой, отчаянно махая жезлом. Кажется, Алиска пыталась тормозить, но сделать это на полном ходу было непросто. Тело милиционера отлетело в сторону, а его башмак впечатался в лобовое стекло. Машину занесло, закрутило, и она врезалась в березу. Пассажиры потеряли сознание…

– Конечно, тебе придется нелегко, – пожала плечами Ольга, выслушав печальную историю чужого праздника. – Лично я не вижу обстоятельств, смягчающих ответственность этой девчонки. Пьяный за рулем – всегда преступник! Тем более, она сбила милиционера.

– Он погиб на месте, – подтвердил Лещинский.

– Вот видишь! – воскликнула она. – Не знаю, на что ты рассчитываешь, громко крича о таком великолепном деле, но оправдательного приговора Алисе не видать, как собственных ушей.

– При чем тут Алиса? – пожал плечами Владимир. – С ней-то как раз все нормально. К ответственности привлекают ее пассажирку.

Вот это был действительно сюрприз! Ольга даже рот открыла от изумления. Финал казался неправдоподобным. Нетрудно представить, какие чувства испытывала одноклассница Алисы, очнувшись от удара, со страшной головной болью и наручниками на руках.

– Ей вменили посягательство на жизнь сотрудника милиции. Нарушение Правил дорожного движения, что-то еще. В общем, целый набор, – задыхался от волнения Лещинский. – Утверждают, что наезд совершила именно она.

– Но как такое могло произойти? – недоумевала Ольга. – Ведь за рулем автомобиля находилась Алиса?

– Милая моя, – покровительственным тоном заметил начинающий адвокат. – Ты хоть представляешь себе, что значит быть дочерью председателя исполкома?

– Весьма смутно, – ответила Ольга. – Но какое это имеет значение, если девушка виновна? Судят-то ее, а вовсе не отца, хотя и его не мешало бы взгреть для того, чтобы не поощрял пьянство!

– Какая ты у меня несговорчивая! – восхищенно молвил Лещинский, прижимая к себе жену. – А ты еще спрашивала, зачем нужны адвокаты! Вот теперь я спасу эту девушку и заслужу поцелуй.

– Чей? – подозрительно спросила Ольга. – Чей поцелуй?

– Ну, конечно же, твой, моя принцесса! – сказал он, подхватывая и кружа ее по комнате. – У нас море доказательств. Вот увидишь, я выиграю это дело, и обо мне напишут в газетах.

– Не надо газет, – просила Ольга. – Просто выиграй дело…

Шло время. Наблюдая за мужем, приходившим с работы, Ольга тревожилась. Он казался хмурым и озабоченным. Лоб его перерезали первые поперечные морщины, и он все больше уходил в себя. В редкие минуты откровенности он жаловался ей на то, как идет следствие.

– Ничего не понимаю, – разводил он руками. – Одноклассники, слышавшие, что предложение прокатиться на «Волге» поступило от Алисы, теперь словно сговорились! Некоторые ссылаются на беспамятство и алкоголь, но есть такие, кто утверждает категорично: за рулем сидела одноклассница Алисы!

– Ты думаешь, они покрывают преступницу?

– Так оно и есть! – убежденно говорил Лещинский. – С каждым из них провели воспитательную беседу, и результаты налицо!

– Но подожди, у тебя же есть еще один свидетель, завгар Петрович! – вдруг вспомнила Ольга.

– Совершенно верно, – мрачно подтвердил адвокат. – Но Петровича из гаража уволили и даже завели на него дело. Я не знаю, где он сейчас находится.

– Ты должен найти его! – воскликнула жена, кипя от возмущения. – Петрович невиновен, и он в отличие от этого трясущегося стада баранов заинтересован в том, чтобы установили истинную виновницу трагедии.

– Я буду искать его! – сжал кулаки Лещинский. – Я обещал своей клиентке, что непременно найду его, чего бы мне это ни стоило.

– А как зовут эту твою клиентку? – спросила Ольга.

– О! – улыбнулся Лещинский. – У нее прекрасное имя – ее зовут Клавдия!

Через неделю он нашел Петровича и даже переговорил с ним. Старый водитель согласился прийти в процесс и рассказать все, как было на самом деле.

– Мне нечего терять, – говорил он. – Я выведу лгунью на чистую воду. И ее папаша мне не указ!

Владимир и Ольга уже праздновали победу, но, как оказалось, преждевременно. Телефонный звонок раздался в их квартире неожиданно, как и то предложение, которое за ним последовало.

– Владимир Иванович, я настоятельно прошу вас явиться на прием ко мне в десять часов. Для вашего удобства я пришлю за вами машину, – сказал тихий, вкрадчивый голос таким тоном, что у Лещинского не осталось иллюзий. Ему звонил сам председатель.

Отказаться не было никакой возможности. Лещинский покорно сел в «Волгу», бросив на заднее сиденье папку с материалами защиты.

Вопреки ожиданиям разговор с ним вел не «убитый горем» отец Алисы, а другой человек из горкома партии. Одет он был в военный китель и держался сухо и официально.

– Вы неверную линию ведете, товарищ Лещинский! – огорошил он молодого адвоката прямо с порога. – Вместо того чтобы идти в ногу со следственной бригадой, вы играете за их спиной в какие-то непонятные игры.

– В какие же игры я играю? – опешил молодой Лещинский.

– Нам стало известно, что вы тайком встречались с бывшим заведующим гаражом, неким Семеновым, и даже уговаривали его дать ложные показания по делу, – строго сказал мужчина в кителе.

– Но это не так! – заволновался адвокат. – С Семеновым я, конечно, встречался. Но все это делалось в интересах клиентки, незаконно привлеченной к уголовной ответственности.

– Вы за речью следите, товарищ Лещинский! – поморщился партийный начальник. – Где это вы видели, чтобы в нашем государстве привлекали к ответственности незаконно? Вам известны такие случаи? Ну же, отвечайте!

– Да нет, – робко пожал плечами молодой адвокат. – Но Семенов клялся, что говорит правду, и у меня нет оснований…

– А у меня есть основания, – оборвал его собеседник. – Семенов наговаривает из мести. Вы же знаете, он из-за своей халатности потерял хорошо оплачиваемую работу и винит в этой ситуации кого угодно, только не себя. Кроме того, его биография нечиста. Там есть и раскулаченные родственники, и враги народа…

– Но врагов народа вроде бы сейчас реабилитировали… – начал было Лещинский, но партиец остановил его.

– Мы не будем развивать эту тему, тем более верно люди говорят: дыма без огня не бывает. Народная мудрость! – Мужчина многозначительно поднял указательный палец.

Лещинский хотел спросить, какое отношение имеют враги народа и раскулаченные родственники к бесшабашной езде Алисы, дурно воспитанной дочери председателя горисполкома, но удержался. Им овладела сейчас какая-то странная слабость, может быть, элементарная осторожность или, правильнее сказать, инстинктивное чувство самосохранения. Он понял вдруг, что является мелкой букашкой под занесенным над ним башмаком власти. И стоит ему брякнуть еще одно неосторожное слово, как этот самый башмак опустится на него, безжалостно размазывая все то, что, как ему казалось, принадлежит независимому и гордому адвокату. Так уже поступили с Клавдией и Петровичем. Теперь пришел его черед.

Но партийный начальник вовсе не спешил выдавать ему путевку в Сибирь. Вместо этого он листал какие-то бумаги и одобрительно кивал.

– Ну, что же, Лещинский, у вас великолепные документы. Отец – рабочий-металлург, мать – швея на фабрике. Оба передовики производства, не раз поощрялись по профсоюзной линии. У вас – диплом с отличием и лестные характеристики из института.

Лещинский подавленно молчал, ожидая, что за этим последует.

– Ай-ай-ай! – вдруг покачал головой партиец. – Какая досада!

– Что такое? – спросил побелевшими губами адвокат.

– Как же так? – недоумевал мужчина. – Передовики производства, скажем прямо, герои труда, а до сих пор стоят в очереди на квартиру? И вы молчали?

– А что я-то мог с этим поделать? – опешил Лещинский.

Партийный чиновник хитро посмотрел на него, прищурив правый глаз.

– А как посмотрят ваши родители на то, чтобы заселиться в новенькую двухкомнатную квартиру с видом на парк? Ордер могут выдать уже на будущей неделе. Спорим, там хватит места для молодого перспективного адвоката и его жены. Ну, что вы думаете по этому поводу?

А что он мог думать? Неожиданный поворот беседы окончательно сбил его с толку, и теперь он, как рыба с выпученными глазами, ловил ртом воздух и молчал.

– Конечно, тут есть маленькая загвоздка, – опомнился вдруг партиец, и его лицо помрачнело. – Мы не можем поощрять людей, которые идут вразрез с линией партии и государства. Хотя… пока вы не наделали глупостей, мы можем сделать вид, что ничего и не было.

– Вы можете рассчитывать на меня, – сказал вдруг Лещинский, и сам испугался своих слов. – Я сделаю выводы из нашей беседы.

Работник горкома распахнул объятия, готовый обнять молодого человека, как собственного сына.

– Ну, конечно! – сказал он с широкой улыбкой. – Конечно, вы сделаете выводы, и я вам абсолютно верю. Что не натворишь по молодости, а? – Он подмигнул и рассмеялся. – Ладно, давай ступай! Кстати, за ордерочком-то забеги на будущей неделе.

– Я… Да, спасибо, – выдавил из себя Лещинский и бросился за дверь.

Позже, когда он анализировал ситуацию, сидя на скамейке в парке, ему в голову решительно не могла прийти какая-то другая мысль, ставящая под сомнение правильность принятого им решения.

Странно, но жена его радости не разделила.

– Тебя пытались купить! – вскричала она, потрясенная его рассказом. – Ты ведь это понял? Скажи, понял?

Лещинский упрямо покачал головой.

– Квартиру заслужил не я, а мои родители-передовики. Ты же знаешь, они до сих пор живут в бараке, а я, как последний жиголо, должен искать прибежище в твоем доме.

– Но ведь получение квартиры было поставлено под условие твоего «правильного» поведения в суде, – напомнила она.

– Ты слишком категорична, – поморщился Лещинский, впервые замечая, что, волнуясь, жена теряет все свое обаяние. – Я, наконец, понял, что заблуждался, и полон решимости исправить ошибку.

– Но ты же утверждал, что Клавдия невиновна? – поразилась Ольга, хватаясь за голову.

– Утверждал, – охотно согласился Лещинский. – Ну и что с того? Я слушал только ее, игнорируя другие доказательства. Одноклассники наперебой твердят, что за руль села именно Клавдия. И знаешь, что я сегодня узнал? Ты не поверишь, у нее отец – шофер!

– Ну и что с того? – удивилась жена. – Какое это имеет значение?

– А то, что она тоже умела водить автомобиль, – торжествующе заметил Лещинский. – Это в корне меняет дело, ты не находишь?

– Но завгар Семенов сказал тебе правду! – не унималась Ольга. – За руль влезла именно Алиса. Клавдия тут ни при чем!

– Этот Семенов – просто завистливый неудачник! – отрезал Владимир. – Он просто мстит отцу Алисы. Боже мой, у кого я хотел пойти на поводу!

– Хоть имя Господа не упоминай всуе! – отрезвила его жена. – Ты, как Иуда, а твоя квартира – это тридцать сребреников, за которые ты закладываешь сейчас свою душу.

– К чему эти высокие слова! – сморщился Лещинский. – Ты что, забыла, в каком государстве живешь? У нас вместо Бога партия, и я собираюсь выполнить ее завет! Так, я не понял, ты со мной?

– Нет! – ответила Ольга. – Нет! Нет! Я не смогу жить в квартире, построенной на слезах этой девчонки. Поверь мне, Володя, не будет нам там счастья.

– Ну, довольно, – махнул он рукой. – Ты вольна поступать, как захочешь. У нас свободная страна, и я тебя притеснять не собираюсь. Ты можешь и передумать. У тебя еще есть время.

Но прошедшая неделя Ольгу не отрезвила. После того, как огласили приговор и Клавдии присудили десять лет, Палех наотрез отказалась встречаться с мужем. Его родители, получившие ключи от новенькой двухкомнатной квартиры, долго не переживали.

– Ничего, найдешь себе другую, более сговорчивую, – ворчали они, любуясь прекрасным видом на парк. – Подумаешь, какая цаца! Изменили ей всего разок, а она уж готова чемоданами кидаться!

Конечно, Лещинский знал, что никакой измены не было, но не пытался разуверить родителей в версии, придуманной бывшей женой. Да и вряд ли они, простые люди, прожившие всю свою жизнь в бараке, где нужду справляют в общем коридоре в ведро, могли бы осудить собственного сына. Как было все на этом треклятом дне рождения, все равно уже никто не вспомнит. Да и обвинительный приговор был подписан вовсе не Лещинским, а судьей советского суда, который, как тогда было известно, ошибок не допускает.

Глава 29

– Прошло время, и я стала более уступчивой и мягкой, чем была в годы своей молодости, – рассказывала Ольга, теребя руками салфетку. – Иногда в мою голову закрадывалась крамольная мысль: правильно ли я поступила тогда, отвергнув своего мужа? Ведь я любила его. Мы так и не нашли своего счастья в семейной жизни: ни я, ни он. Разумеется, у него были женщины, много женщин. Но ни с одной из них, я верю, он не был так безумно счастлив, как со мной.

– Вы считаете, что поступили опрометчиво? – спросила Лиза.

– Не спешите, моя милая, обвинять меня в лицемерии, – усмехнулась Палех. – Просто вся наша жизнь – компромисс. Вот я тогда не пошла на уступку и теперь пожинаю плоды своего одиночества. Хотя и сейчас не знаю, могли ли мы быть счастливы после всего того, что с нами произошло. Может, верно говорят: что ни делается – все к лучшему. На этом и остановимся. Пусть прошлое само хоронит своих мертвецов.

– Но зачем вы мне об этом рассказываете? – спросила Елизавета. – Вы держали это в себе столько лет, а теперь выливаете душу перед практически незнакомым для вас человеком. Боюсь, я уже не смогу применить эти сведения в нашем деле. Кроме того, нет никакой надежды говорить о том, что события тех далеких дней и сегодняшнее обвинение Лещинского как-то связаны.

– Все в этом мире связано, – сказала Палех, печально улыбаясь. – Теперь я думаю, что Бог намеренно наказал Володю за тот ужасный грех, который он совершил несколько лет тому назад. Он отправил невиновного человека в тюрьму, а теперь и сам, будучи невиновным, предстал перед судом и будет отвечать за преступление, которое не совершал.

– Наказания без вины не бывает? – задала себе вопрос Елизавета. – Теперь великий Лещинский ответит не за убийство Гуляевой, а за жизнь той самой девушки, которую он некогда бездумно сломал. Кстати, как ее звали? Я забыла имя.

– Клавдия. Ее звали Клавдия, – тихо ответила женщина. – Но разве это имеет сейчас какое-то значение?

– Присяжные вынесли вердикт? – спросил председательствующий.

– Да, ваша честь, – ответил старшина.

– Позвольте взглянуть.

Судья взял в руки переданный ему лист и пробежал глазами по строчкам. Лицо его осталось бесстрастным.

– Можете огласить решение, – сказал он.

Старшина выпрямился.

– Мы признаем подсудимого виновным и не заслуживающим снисхождения, – сказал он. По рядам пробежал оживленный гул.

У Дубровской перед глазами заплясали черные точки: они вспыхивали и гасли, пронизывая собой воздух. Было невыносимо душно от всех этих людей, от всех этих лиц, с жадным любопытством взирающих сейчас на скамью подсудимых. Интересно, как поведет себя адвокат, не умеющий проигрывать? Но тут из странной безмолвной тишины, сплошным туманом окутавшей Елизавету, вдруг раздался громкий возглас.

– Что вы наделали? Он же невиновен!

Дубровская не сразу поняла, что этот отчаянный вопль принадлежит ей. Шах и мат – их неудачная партия, наконец, подошла к концу.

– Тебе решительно незачем себя винить, – говорил ей Андрей, прикладывая к пылавшему лбу Лизы мокрое полотенце. – Все адвокаты когда-нибудь проигрывают и не видят в этом никакой трагедии. Вот увидишь, будет другое дело, в котором ты обязательно окажешься победительницей.

По стеклам опять струился дождь, и Елизавета плакала вместе с ним.

– Просто доводы обвинения оказались для присяжных более убедительными, – продолжал Андрей, пытаясь достучаться до рассудка своей несчастной жены.

– В том-то и дело, – всхлипнула Елизавета. – В том-то и дело, что у нас не было ни единого довода. Мы, как заведенные, твердили только одно: Лещинский не мог совершить убийство!

– Ну, вот видишь, – укорял ее Мерцалов. – Откуда ты знаешь, может, этот твой Лещинский и вправду виновен? Чужая душа – потемки. В его постели обнаружили мертвую женщину, и он не сумел объяснить, как она там оказалась.

– Это мистика какая-то! – воскликнула Лиза.

– У нас, у врачей, свой взгляд на вещи, – хмыкнув, заметил Мерцалов. – Многие романтично настроенные особы упрекают нас в цинизме, и порой небезосновательно. Но любой врач тебе скажет: если на шее обнаружены следы удушения, то винить в этом надо не бесплотный дух, а человека с его руками, когтями и подлыми мыслями. Этот твой Лещинский – еще тот фрукт! Я о нем наслышан.

– Да, он – подлец, – подавила рыдание Елизавета, и у нее по телу пробежала судорога. – Он способен на мерзости. Но он не убивал девушку. Его просто подставили.

– Ну, опять ты за свое! – сердито отмахнулся Мерцалов. – Упряма, впрочем, как всегда. Если он невиновен – иди, борись дальше. Ему уже назначили срок?

– Нет еще, – всхлипнула Елизавета. – Этот вопрос будет решать профессиональный судья, а не заседатели. Кажется, мне еще раз дадут слово. Но я не смогу поставить под сомнение вердикт.

– Тогда выпей чаю и перестань орошать слезами подушку. Ты найдешь выход. Я в тебя верю.

Ах, если бы Елизавета была в себе так уверена! Стоя в понедельник в канцелярии суда, она не скрывала смущения.

– Мне надо ознакомиться с видеоматериалом по делу Лещинского, – говорила она бойкой секретарше, жующей карамельку.

– А зачем? – спрашивала та. – Присяжные же уже вынесли вердикт.

– Да, но судебное разбирательство еще не закончилось, как вам известно, – огрызнулась Елизавета. – У меня есть права, и я собираюсь ими воспользоваться. Так что давайте мне сюда все видеозаписи.

– Да как скажете! – обиделась девица. – Смотрите, если делать нечего. До четверга еще есть время.

– Да, у меня еще целых три дня, – проговорила Лиза и снова впала в отчаяние. Что можно успеть за несчастных три дня? Разрушить город, а заодно и тюрьму, в которой томится безвинно осужденный Лещинский? Выступить с заявлением по телевидению? Взять в заложники присяжных?

Все это сделать было бы намного проще, чем решить один-единственный вопрос: кто же настоящий убийца Марины Гуляевой.

– Вы смотрели материал с видеокамер в доме Лещинского м-м… скажем, за двадцать пятое апреля? – спросила она Карасева сразу же, после того как услышала в трубке его вялое приветствие.

– Эй, а вы знаете, сколько сейчас времени? – сонно проговорил он. – И откуда у вас мой номер телефона?

– Отвечу на все вопросы по порядку, – бодро отрапортовала Лиза. – Первое: сейчас половина третьего ночи. Второе: телефонный номер вы сами мне любезно предоставили, говоря: «Если вдруг вам понадобится…» И третье: смотрели вы запись за двадцать пятое, за двадцать шестое, двадцать седьмое апреля?

– Позвольте напомнить, что убийство произошло тридцатого, – прокашлялся следователь. – У вас что там, адвокат Дубровская, от расстройства начались проблемы с памятью? Ничего я не смотрел!

– Но у вас хотя бы сохранились эти видеоматериалы?

– Вы что там, совсем не спите? – пробурчал следователь недовольно.

– Дайте мне их посмотреть! Мне это нужно, – взмолилась Лиза.

– Записи за тридцатое апреля приобщены к делу как вещественное доказательство и хранятся в суде!

– Меня не интересует за тридцатое! Мне нужны другие числа.

– Э! Да вы сами знаете, что хотите?

– Не заставляйте меня упрашивать. Стрелки скоро перейдут к трем, а вам завтра на работу к восьми!

– Спасибо за заботу! Берите, что хотите, но оставьте меня в покое. Я чертовски хочу спать.

– Отлично! Я буду у вас ровно в восемь. Спокойной ночи!

– Чтобы вам так поспать! – огрызнулся он и повесил трубку.

Ее ночное бдение было вознаграждено. Едва включив запись за двадцать седьмое апреля, Елизавета поняла, что напала на верный след. По крайней мере, она теперь знала, в каком направлении двигаться…

Глава 30

Они стояли с Дусей перед воротами дома Лещинского. Девочка беспрестанно теребила Лизу за руку, мешая сосредоточиться.

– Значит, здесь произошло убийство? – спрашивала она, сверкая своими зелеными глазищами и даже приплясывая от нетерпения. – Я увижу все своими глазами, да? Спорим, я отыщу улику, которую не нашел еще ни один сыщик?

– Спокойнее, Дуся, – одергивала воспитанницу Елизавета. – Надеюсь, ты помнишь инструкции?

– Да! – кивнула девочка. – Гляди, я их даже написала на бумажке. Правильно я сделала? – Она показала синий листочек почтовой бумаги, испещренный корявым детским почерком.

Лиза поморщилась.

– Вообще-то этого делать не стоило. У тебя есть голова, а она лучше любой записной книжки. Давай-ка это сюда!

Несносная девчонка показала ей язык и запрятала бумажку в кармашек своей джинсовой юбочки. Дубровская возмутилась, но отчитать негодницу не успела. Калитка, мягко щелкнув, распахнулась. Их встречала Аделина…

– Я вас не ждала, – сказала домработница, с недоумением разглядывая непрошеных гостей.

– Возникли некоторые обстоятельства, которые Владимир Иванович просил проверить, – непринужденно ответила Елизавета. – Знакомьтесь, это моя приемная дочь Евдокия. Дуся, поздоровайся!

Рыжая чертовка изобразила на своем лице такую жизнерадостную улыбку, что Елизавета невольно прищурилась. Девчонка словно излучала солнце! Она склонила голову в изящном поклоне, а потом подала свою маленькую ручку, и Аделине ничего не оставалось, кроме как пожать ее.

Это простое выражение симпатии так смутило женщину, что она неловко отдернула руку, а потом, резко развернувшись, направилась к дому. Гостьи едва поспевали за ее быстрыми шагами.

– Я думала, что дело закончено, – сказала Аделина, не поворачиваясь.

– Я тоже так думала, но появились кое-какие факты, – уклончиво сказала Елизавета. – Я не займу у вас много времени, просто еще раз осмотрю систему видеонаблюдения.

– Как здорово здесь! – внесла в разговор свою лепту Дуся, которая успевала еще беспрестанно вертеть головой, разглядывая дикий парк Лещинского. – Сплошные заросли! Я не удивлюсь, если здесь живет Баба-яга. А вы ее не видели?

Аделина косо посмотрела на странную девочку, но от комментариев воздержалась.

– Систему осматривали специалисты. Они утверждали, что все в порядке, – сказала она через плечо, обращаясь к Елизавете. – Я не знаю, что вы собираетесь делать, но мне кажется, вы зря теряете время.

– А нам все равно делать нечего! – крикнула Дуська, вертясь на одной ноге.

Елизавета только покачала головой.

Вот она опять оказалась в том самом доме, где царили тишина и сумрак, где толстые авторские ковры скрывали чужие шаги, а вверх устремлялась изящная лестница, шагая по которой можно было твердить, как мантру: «В.Л., В.Л., В.Л.». Владимир Лещинский ни на секунду не давал посетителю забыть, кто здесь хозяин. И даже если сам он находился сейчас далеко, то все равно его присутствие угадывалось в мелочах. В стопочке периодики на столике остался его карандаш, которым он подчеркивал интересные места в газетных статьях. Его красивые, вышитые шелком домашние туфли стояли на своем обычном месте, рядом с камином. Его футляр от очков по-прежнему лежал на полочке в прихожей, там, где он оставил его в последний раз.

Чужая энергетика была здесь настолько сильна, что даже Дуся почувствовала это и, пасуя перед темнотой и неизвестностью, еще сильнее сжала руку Дубровской. Что греха таить, но и сама Елизавета черпала уверенность в теплоте ее маленькой ладони.

Домработница, неуклюже шаркая по паркету войлочными туфлями, направилась к выключателю. Мгновение, и свет множества точечных ламп залил помещение…

– Вау! – сказала девочка, с восхищением глядя на гладкий, как лед, паркет.

Она даже немного прокатилась по нему. Елизавета с завистью посмотрела на Дусю. Она не могла проделать подобный фокус, немного робея под пристальным взглядом домработницы.

– Здесь никогда не бывало детей, – сказала Аделина. Непонятно, что она хотела этим выразить: сожаление или радость.

– Пожалуй, я начну, – проговорила Елизавета. – Незачем тратить время. Надеюсь, ты не будешь мне мешать?

Вопрос, разумеется, был обращен девчонке, хотя его можно было адресовать и Аделине. Судя по всему, домработница была полна решимости сопровождать гостей всюду.

– Ой, что-то в туалет хочется! – запищала девочка, цепляя Аделину за руку. – Может, вы меня проводите?

– Ступайте, – улыбнулась Лиза. – Я отлично помню расположение комнат. Надеюсь, вы мне доверяете?

– Да, – оторопело ответила домработница. – Но дверь в ванную комнату расположена рядом, в маленьком коридоре, и девочка могла бы сама…

– Ой, нет! – замотала головой рыжая пигалица. – Там темно.

– Но я включу свет, а потом…

– Я вас предупредила! – сказала девчонка трагическим голосом, хватаясь за живот. – Мамочки!

Домработница бросила растерянный взгляд на Елизавету, видимо, ожидая помощи. Но та лишь пожала плечами, как самая безалаберная мать, демонстрируя полное равнодушие. Аделина сдалась. Схватив гостью за руку, она потащила ее в уборную. Елизавета осталась одна.

Она заранее расписала план своих действий и даже начертила план дома, понимая, что у нее не будет много времени. Хорошо, что Дуся оказалась расторопной и устранила домработницу из зоны расследования. Дубровская должна была проверить свои догадки, не натыкаясь на пристальный взгляд ее стальных глаз.

Быстрым шагом она направилась в сторону столовой. Ее интересовали два окна, расположенные с торца здания. Они были прикрыты красивыми полупрозрачными драпировками, но не защищены решетками. Елизавета даже открыла рамы и высунулась наружу. Окна выходили на мощенную плиткой дорожку, ведущую на задний двор. Прямо напротив нее оказалась увитая диким виноградом стена, а за ней виднелся соседский дом.

Лиза кивнула, понимая, что ее догадка подтверждается пока только наполовину, потом достала из сумочки фотоаппарат и сделала пару снимков. Затем она без сожаления покинула столовую и устремилась к выходу из дома. Убегая, она слышала, как в дверь ванной комнаты стучит Аделина, спрашивая у маленькой гостьи, все ли в порядке. Дуся интересовалась у нее через дверь, где находится мыло и полотенце, как работает слив. Должно быть, домработница уже тихо сходила с ума, проклиная в душе ненормальную адвокатессу, умудрившуюся притащить с собой маленького ребенка.

Оказавшись на улице, Елизавета обогнула дом по той самой мощеной дорожке, которую только что наблюдала из окна. Затем она направилась в дальнюю часть парка, где и была установлена интересующая ее камера наблюдения. Покрутившись так и эдак рядом с ней, Дубровская осмотрела забор, извилистую тропку, терявшуюся в зарослях орешника. Дом Лещинского был окружен соседскими усадьбами только с двух сторон. Для того чтобы понять, что находится с другой, дальней, стены владений знаменитого адвоката, Елизавете пришлось даже залезть на стену. Хорошо, что она догадалась надеть сегодня спортивную обувь и джинсы, не то ее ноги были бы нещадно изодраны о неровные стены. Быстрая и легкая, Лиза легко вскарабкалась наверх. Как и ожидалось, с той стороны она увидела невозделанный участок земли, по всей видимости, будущую стройку, поскольку недалеко от стены были складированы бетонные плиты.

Шум на дорожке от пары идущих ног она услышала не сразу. Дуся радостно кричала: «Мамочка, ау!» А она, как на грех, пытаясь быстрее покинуть свой наблюдательный пункт, сделала неловкое движение и напоролась на торчащие из стены пики. Проклятье! Джинсовый жакет зацепился за крюк, и ткань нещадно трещала. Елизавета дернулась и едва не потеряла опору под ногами. Не хватало еще повиснуть здесь на потеху Дуське и чертовой домработнице, которая уже таращила на нее свои изумленные глаза. Придав лицу самое благодушное выражение, Лиза беззаботно улыбнулась. Все, мол, отлично. Не волнуйтесь. Но ее показная веселость женщину и ребенка не убедила.

– Эй! С тобой там все нормально? – встревожилась девчонка. – Ты как-то странно выглядишь.

– Все хорошо! Просто я тут немножечко зацепилась, – объяснила Лиза происшествие, как самую обыкновенную вещь. – Хотела посмотреть, что там находится, вот и забралась на эту верхотуру.

– Это было проще сделать из спальни, – подозрительно заметила Аделина. – Я же предлагала вам свою помощь.

– Значит, я была неправа, отказываясь от нее, – легко согласилась Дубровская. – Но теперь уже поздно. Мы, пожалуй, пойдем.

Она отчаянно дернулась, пытаясь освободиться. Ткань затрещала, и пуговицы, как горошины, посыпались на землю. Елизавета оказалась там же, больно ударившись при падении. Дуся бросилась к ней.

– Нет-нет, – морщась, остановила Лиза девчонку. – Лучше собери пуговицы. Надеюсь, что мне удастся все это починить.

Та бросилась лазать по земле, отыскивая в траве и в зарослях дикого винограда фирменные кругляшки.

– Две, три… Сколько их было? – спрашивала она, пачкая руки и колени.

– Кажется, шесть, – пробормотала Лиза, пересчитывая петли.

– Пять, шесть. Ого! Да их семь! – воскликнула девчонка, запуская руку в зелень винограда.

– Дорогой пиджак! – объяснила Дубровская домработнице, которая взирала на всю эту возню с неприкрытым подозрением. Безумная мать и ее капризная дочь вымотали ее до предела. Неудивительно, что эта девица продула дело великого адвоката. Странно, как вообще таким людям доверяют защиту в суде!

– Вы пойдете в дом приводить себя в порядок? – осведомилась она, всем своим видом давая понять, что мечтает поскорее избавиться от беспокойных гостей.

– О! Не беспокойтесь, – проговорила Лиза, потирая ушибленный зад. – У нас тут за воротами машина. Двадцать минут, и мы дома.

– Хорошо. Вы знаете, где выход. Будьте добры, закройте за собой калитку, – озвучила Аделина свою просьбу ледяным тоном.

Домработница стояла и смотрела, как странные посетительницы удаляются от нее все дальше, направляясь к воротам. Девчонка крутилась, как заведенная, что-то выспрашивая у своей молодой матери. Та шла, чуть прихрамывая на одну ногу, придерживая рукой расползающийся на груди жакет.

Внезапно Аделина нахмурилась. На дорожке белел не то листок, не то носовой платок, в общем, что-то принадлежащее гостям. Сначала она собиралась окликнуть их, но потом передумала. Подобрав находку, она обнаружила, что это голубой листок, исписанный неровными строчками. Шевеля губами, она пыталась разобрать детский почерк:

«1. Отпроситься в туалет; 2. Попросить воды; 3. Потерять что-нибудь в доме и долго искать; 4. Разбить что-нибудь (но это уже крайний случай!); 5. Упасть в обморок…»

Аделина недоуменно повертела листочек в руках. В уголке красовался красочный Винни Пух. Не было сомнений, что записка принадлежала девчонке.

А внизу красными чернилами была сделана дописка:

«Словом, делать все, чтобы нейтр-р-рализовать домработницу и помочь Лизе найти новую улику».

Теперь ей все стало понятно…

– Ну, что скажешь? – спросила Лиза свою маленькую подругу после того, как они обе оказались в салоне автомобиля.

– Интересно, что скажет Ольга Сергеевна, когда увидит нас в таком виде, – сморщила носик девчонка. – Кажется, ты ей обещала сводить меня в зоопарк.

– Не вижу ничего необычного, – убежденно ответила Лиза, тщетно пытаясь запахнуть пиджак, который сразу же, как только она взялась за руль, распахнулся. – Мы скажем, что я хотела посмотреть на бегемота и забралась на ограду. Ну, или там свалилась с жирафа!

– Ты мне нравишься! – хихикнула Дуся. – Но, пожалуй, я придумаю что-нибудь сама, а ты иди дальше, веди свое расследование.

– Пожалуй, маленьким детям там делать нечего, – самодовольно заметила Дубровская. – Займись-ка лучше своими книжками.

– Ой-ой! – состроила рожицу девочка. – А спорим, ты так и не заметила того, что заметила я?

– Ну и что же ты заметила? – усмехнулась Елизавета. – Туалетную бумагу в цветочек?

– Татуировку на руке у этой ведьмы! – выдала Дуся. – Ты разве не увидела, как она отдернула свою ладонь, когда я с ней здоровалась?

– Я заметила, – озадаченно промолвила Дубровская. – Просто посчитала женщину дикой. Она и вправду производит странное впечатление. Похоже, она терпеть не может детей. А ты уверена насчет татуировки?

– На все сто! – ответила девчонка. – Ты знаешь, я попросила помочь мне помыть руки, и пока она открывала кран и доставала жидкое мыло, хорошенечко все рассмотрела. По-моему, она пыталась ее свести. Рисунок показался мне размазанным, полустертым.

– Ну и что же ты увидела? – с нетерпением воскликнула Лиза.

– Ничего особенного, – пожала плечами девчонка. – Какая-то буква. Мне показалось, что она похожа на «К».

– На «К»? – озадачилась Дубровская. – А кто эта «К»? У домработницы фамилия Сафронова. Аделина Сафронова.

– Не знаю, но мне кажется это как-то связано с этим, – она протянула Лизе ладонь, где среди россыпи пуговиц, сорванных травинок вперемешку с землей лежало колечко.

– Ты откуда это взяла? – всполошилась Дубровская. Не хватало еще, чтобы девчонка прихватила из дома чужую вещь.

– Кольцо валялось там же, где и твои пуговицы, – просто ответила Дуся. – Оно вряд ли принадлежало хозяину. Ну, если ты захочешь, мы всегда его можем вернуть.

– Не нужно возвращать, – пробормотала Лиза, рассматривая золотой обруч, по которому с внутренней стороны тянулась выгравированная надпись: «Клавдии от К. 1978».

Глава 31

Перед началом процесса в четверг Елизавета казалась нервной.

– Ну, где ты ходишь? – набросилась она на Тараскина, стоило ему появиться в коридоре суда. – Все принес?

– Все готово, Елизавета Германовна! – важно произнес он. – Вы оказались правы. Вы как в воду глядели.

– А ты еще не знаешь, что я всегда оказываюсь права? – спросила она, бегло просматривая бумаги. – Ну, что, теперь ты понял, что адвокат Лещинский – вовсе не свихнувшийся от славы убийца?

Тараскин кивнул. Он уже чувствовал надвигающуюся грозу…

Когда Елизавета вошла в зал, сердце ее невольно сжалось. Обстановка Дворца правосудия, в котором свершилась несправедливость, действовала на нее угнетающе. Конвоиры и скамья подсудимых, кресло судьи под трехцветным государственным флагом и место для прокурора вызывали в Лизе уже не благоговейный трепет, а самый настоящий страх. Она тряслась при мысли о том, что может оказаться слишком поздно и судебную машину уже невозможно будет повернуть вспять.

В этот раз помещение было выбрано другое, меньшее по размерам, но гораздо более уютное. Здесь уже не было скамьи присяжных, потому что заседателей распустили, поблагодарив их предварительно за проделанную работу. Места для зрителей пустовали. Журналисты умчались сразу же, как только провозгласили обвинительный вердикт. Их нетерпение было удовлетворено, и дальнейшая работа суда по обсуждению последствий принятого присяжными решения абсолютно их не интересовала. Лещинский оказался виновен, это само по себе стало сенсацией. А сколько ему дадут, десять или пятнадцать лет, было для них вопросом второстепенным.

На последнем ряду сидел лишь верный друг Елизаветы Тараскин да еще та самая дама, бывшая присяжная заседательница, которая некогда так раздражала Дубровскую. Она по-прежнему была вызывающе ярко одета и имела на вооружении свой испанский веер. Должно быть, она была из разряда тех людей, которые ходят в суд, как на театральную премьеру. Только действие здесь завораживает больше, поскольку нет игры и нет актеров, а есть реальные персонажи и настоящая драма жизни.

– Ваша честь! Я хотела бы продемонстрировать суду слайды, – сказала Елизавета, приподнимаясь со своего места.

Председательствующий уставился на нее, словно видел в первый раз.

– Что за слайды? – удивился он. – И какое отношение они имеют к нашему делу?

– Самое прямое, – храбро ответила Лиза. – Они показывают, что версия защиты, озвученная в ходе прений, верна. Лещинский не убивал девушку. Его просто подставили.

– Протест, ваша честь! – лениво усмехнулся Немиров. – Моя коллега, должно быть, не заметила, что присяжных уже в зале нет.

– Адвокат Дубровская, – вздохнул судья, – не заставляйте разъяснять вам закон. Вы же знаете, что на этой стадии мы будем обсуждать с вами вопросы правового характера. Если у вас есть соображения по поводу меры наказания, мы вас выслушаем. Все остальное, боюсь, нас уже не интересует.

– Но эти доказательства появились у меня только вчера! – воскликнула она. – Настоящие доказательства невиновности.

– Вы опоздали! – ухмыльнулся Немиров. – Всему свое время.

– Но я знаю имя и фамилию убийцы! Я знаю, где он находится. У меня все это с собой! – воскликнула Лиза, поднимая в руках папку с бумагами. – Неужели вы даже не хотите дать мне возможность рассказать, что произошло той ночью в доме адвоката?

– Ваша честь! – вмешался Немиров. – Защитник плохо знает закон. Она не понимает, что нельзя ставить под сомнение правильность вынесенного присяжными вердикта.

– Защитник, вам известно это положение закона?

– Конечно, я читала кодекс.

– Тогда почему вы настаиваете на своей просьбе? – удивился судья. – Вы же находитесь не на базаре и не на рынке, где можно диктовать условия и назначать свою цену.

– Ваша честь! – проговорила Лиза, и голос ее задрожал от волнения. – Я знаю, что вы имеете право не согласиться с обвинительным вердиктом присяжных и вынести свое решение.

– Да, если посчитаю, что присяжные осудили невиновного человека, – согласился судья.

– Тогда позвольте доказать вам это! – с отчаянием воскликнула Лиза. – Я прошу у вас только десять минут. Если я не смогу убедить, тогда делайте, что хотите.

Она опустила руки в такой безнадежности, что даже конвоиры почувствовали себя неловко. Судья начал колебаться.

– Ваша честь! Вы не имеете права так поступать, – заметив нерешительность председательствующего, возразил Немиров.

– Вы ошибаетесь насчет моих прав! – осек его судья. – Разумеется, такое решение буду принимать я единолично, но это не лишает сторон права обращаться ко мне с такой просьбой.

Прокурор одернул на себе мундир.

– Но адвокат только отнимает у нас время, – сказал он сердито. – Следствие закончилось на прошлой неделе, и ни один здоровый человек за это время не способен нарыть новых доказательств.

– Вот что! – стукнул молоточком судья, прекращая дискуссию. – Адвокат Дубровская, вы просили у меня десять минут? Видите те часы над входом?

– Да, – озадаченно проговорила Дубровская.

– Считайте, что я дал вам это время. Но если я пойму, что вы опять мелете чепуху, я остановлю вас, и мы продолжим нашу работу в обычном порядке. Надеюсь, все ясно?

– Да… Спасибо, ваша честь!

Стрелка сдвинулась с места. Время пошло…

– Здесь вы видите переложенное на слайд изображение, снятое с камер, установленных в доме Лещинского. Итак, это двадцать седьмое апреля, – говорила Лиза, указывая линейкой на первую картинку. – Ну а это тридцатое апреля, день, когда произошло убийство, – она переместила указку. – Видите разницу?

– Ну, вот, защитник предлагает нам игру «Найди пять отличий», – ядовито процедил прокурор. – Я обещал, что так оно и будет.

– Отличие можно найти в пятом сегменте, там, где камера видеонаблюдения установлена на дорожке в парке, – объяснила Лиза, не дожидаясь подсказки участников процесса. – Камера легко доступна, и злоумышленник просто повернул ее, направив в противоположную сторону. Заметьте, двадцать седьмого апреля она еще контролирует дорожку, а тридцатого апреля смотрит куда-то вбок, охраняя никому не нужные заросли орешника.

– Но вы хотя бы можете сказать, зачем это было нужно вашему мифическому злоумышленнику? – ухмыльнулся Немиров.

– Разумеется, – улыбнулась Лиза. – Убийца знал, что территория особняка охраняется видеокамерами, и попытался найти для себя самый безопасный путь, рассчитывая попасть в дом через «мертвые зоны». Понимая, что пристальное внимание следователь будет уделять именно значимым местам, таким, как ворота, входная дверь, балкон, злоумышленник выбрал для себя самый неожиданный способ проникновения – окно на торце здания. Всего их два. Они не охраняются видеокамерами, значит, попасть через них в дом будет безопаснее всего.

– Женская логика! – подал насмешливую реплику Немиров. – Попасть в дом, просочившись через окна невозможно, моя дорогая! Ваш таинственный убийца должен был хотя бы выдавить стекло или расковырять раму, чтобы проникнуть внутрь. А это бы мы заметили! Мы осматривали все окна. Они были в полном порядке. Читали протокол осмотра, я надеюсь?

– Читала, – в тон ему ответила Лиза. – А вы не допускаете, что окна были просто открыты? Предусмотрительно открыты?

– Открыты? Что за чушь? – поморщился прокурор. – Вы намекаете на то, что убийца имел сообщника в доме Лещинского?

– Я намекаю на то, что убийца имел свободный доступ ко всем окнам, потому что имел возможность спокойно перемещаться по дому. Он знал расположение камер, – сказала Лиза. – Он был там своим.

– Тут наши мнения совпадают! – обрадовался Немиров. – Мы оба сейчас говорим о Лещинском.

– Я имею в виду другое лицо, – заметила Дубровская. – Пора, я думаю, назвать имя настоящего убийцы. Это женщина. Ее зовут Клавдия Самойленко. Вам известна она как домработница Лещинского…

– Нет, это невыносимо! – воскликнул прокурор. – Ваша честь, десять минут прошли, а мы не услышали пока ничего вразумительного.

– Я позволю защитнику продолжить, – невозмутимо заметил судья. – Ответьте только, адвокат Дубровская, откуда вы взяли эту Самойленко? Домработницу Лещинского мы допрашивали в процессе, и звали ее, как я помню, вовсе не Клавдия, – он сверился со своими бумагами. – Точно. Ее звали Аделина Сафронова.

– Взгляните на этот ответ. – Елизавета протянула судье лист бумаги с печатью. – Клавдия Самойленко поменяла имя несколько лет назад, ну а фамилию она взяла у своего бывшего мужа.

Судья просмотрел бумаги и в недоумении воззрился на адвоката.

– Черт возьми! – вырвалось у него. – Это верно. Но что… Что это значит?

– Я знаю эту Самойленко, – раздался вдруг глухой голос.

Участники процесса не сразу поняли, что он принадлежит подсудимому. Лещинский поднялся в полный рост. На его лице не было ни кровинки.

– Я защищал ее в 1978 году, – сказал он. – Я проиграл дело…

– Позвольте, ваша честь! – вмешался прокурор. – Я не понимаю, что тут происходит, но это все мне не нравится. Защита нас уводит в сторону. Я уверен, что убийца находится сейчас в этом зале, и его зовут Владимир Лещинский. Кстати, присяжные согласились с этим.

– Присяжные не знали тех фактов, которые мы обсуждаем сейчас, – ответила Дубровская. – Взгляните на приговор, вынесенный Самойленко в 1978 году. – Она вынула из папки несколько скрепленных между собой листов и подала их судье. – Ей назначили десять лет, которые она отсидела, как говорится, от звонка до звонка. Клавдия считала, что Лещинский… что он…

Она запнулась. Стоило ли сейчас сообщать судье ту давнюю историю, доверенную ей бывшей женой подсудимого? Рассказывать следовало без утайки и про свидетеля Петровича, и про прекрасную двухкомнатную квартиру с видом на парк, полученную адвокатом в награду за его предательство. Она тряхнула головой не в силах принять ответственное решение.

– Клавдия, как и многие осужденные, посчитала, что в ее несчастьях виновен именно адвокат. Много лет она вынашивала план мести, пока не нашла возможность воплотить его в жизнь. Она все верно рассчитала, не дав своему обидчику ни малейшей возможности выпутаться, – говорила Елизавета в полной тишине. Даже яркая дама перестала махать своим веером, а, приоткрыв рот, внимала защитнику.

– Все равно это ерунда! – подскочил с места Немиров. От его былой невозмутимости не осталось и следа. Он был возмущен тем, что эта странная девица, молчавшая едва ли не весь процесс, вырывает из его рук заслуженную победу и делает это нахраписто и нагло, не беря в расчет его профессиональный опыт и заслуги. – Вы хотите сказать, что эта ваша Клавдия отработала два года в доме Лещинского, а он так и не понял, что имел дело с бывшей клиенткой?

– А вы представляете, что делают с женщиной десять лет пребывания в тюрьме? – тихо спросила его Лиза. – А потом еще беспросветная жизнь на воле с алкоголиком мужем, тщетная надежда хоть как-нибудь устроиться, найти работу и завести ребенка? Все пошло прахом. Клавдия искала виновного, но мысли ее бежали по кругу: во всем виновен Лещинский! Конечно, он не узнал в этой побитой невзгодами женщине, пришедшей наниматься к нему на службу, прежнюю розовощекую молоденькую девчонку, которую взялся защищать много лет назад!

Все молчали. Тишину нарушило тихое покашливание судебного пристава. Все посмотрели на него.

– Простите, ваша честь! – смущенно заговорил тот. – Но там пришел следователь Карасев и требует пропустить его к вам.

– Пропустите, – махнул рукой судья. – Все равно это уже не процесс, а вечер воспоминаний.

Карасев буквально ворвался в зал. Под строгим взглядом председательствующего он немного осел и ссутулился. Но на его щеках играли красные пятна, красноречиво свидетельствуя о том, что путь на третий этаж он преодолел бегом.

– Простите! – развел он руками, стараясь привести в норму сбившееся дыхание. – Я хотел только сказать, что свидетельница Самойленко сбежала. Дом Лещинского пуст, а вещи из ее комнаты бесследно исчезли…

Глава 32

Под перестук колес было хорошо думать. Мимо бежали деревья, неслись в обратную сторону крестьянские домики и железнодорожные станции, мигал хитрым глазом семафор. Клавдия и не заметила, как ясный день сменили короткие летние сумерки, а потом пришла ночь, темная и непроглядная, как тогда, много лет назад…

В бархатной тишине слышались короткие всхлипы и чье-то прерывистое дыхание.

– Ну, что ты, дурочка! – ласково спросил голос, принадлежащий, по всей видимости, молодому мужчине. – Испугалась? Я же тебя не обижу.

– Знаю, – отвечала девушка. – Но все равно страшно. Со мной это в первый раз. А ты на мне женишься?

– Конечно. Вот только поступлю в институт и сразу женюсь.

– Ну, тогда все нормально, – счастливо вздохнула она и вдруг, словно вспомнив что-то важное, приподнялась на локте, смотря в его лицо, освещенное сейчас только лунным светом. – Значит, на день рождения к Алиске мы не пойдем?

В голосе ее звучала надежда. Он тревожно заворочался.

– Неудобно как-то. Ее отец обещал мне дать характеристику. Но что тебе стоит? Мы посидим часок, а потом смотаемся на озеро. Идет? Ну, не дуйся. Спорим, там будет прорва вкусной еды.

– Мне не нравится, как она на тебя смотрит, – призналась Клавдия. – Такое впечатление, что она пригласила меня только из-за того, что надеется увидеть тебя.

– Не говори ерунды. Меня не интересует эта тощая вешалка.

Клавдия взвизгнула, а потом счастливо рассмеялась.

– Эй! Что ты щиплешься?

– Мне нравятся девчонки, у которых есть за что подержаться. Я буду любить тебя всегда. Дай-ка сюда руку.

– Что ты еще задумал?

– Молчи!

Раздался тихий шелест, а за ним радостный возглас.

– О, боже! Что это? Кольцо?!

– Это я, Кирилл, беру тебя, рабу Божью Клавдию, в жены, – проговорил он нараспев замогильным голосом, от которого у нее мурашки побежали по телу. – Что скажешь ты?

– Я согласна, – шептала Клавдия, и слезы счастья текли по ее лицу, оставляя на щеках мокрые дорожки…

Клавдия сердито смахнула нечаянную слезу с глаз.

Надо же, ей казалось, что она разучилась плакать. Ее душа давно огрубела, не различая теперь оттенков и полутонов. Она знала только, что существуют счастье и несчастье, но все это для нее кануло в прошлое. Осталась лишь темная тягучая масса, называемая настоящим, в котором она пребывала сейчас. Одна. Без любви. Без надежды. Без дома. И без будущего.

У нее оставалось только прошлое, настолько горькое, что о нем не хотелось вспоминать.

Кирилл казался бледным и измученным.

– Ты должна потерпеть, – говорил он. – Это недоразумение скоро разрешится. Все знают, что за рулем была Алиса.

– Но что мне делать? – плакала она, размазывая по щекам слезы. – Посмотри на это убожество. Меня держат здесь как какую-то преступницу. Все эти следователи. Они задают такие странные вопросы. Я ничего не понимаю. Они на самом деле считают, что я умышленно пыталась задавить милиционера?

– Все это бред! – сердито бросил Кирилл. – Никто так не считает. Просто нужно время, чтобы разобраться.

– Но его у меня нет! – рыдала Клавдия. – Я собиралась подавать документы в педагогический.

– Ты поступишь, – уверял он ее. – Просто немного потерпи и во всем слушайся адвоката. Уверяю тебя, он свернет горы!

Лещинский и вправду произвел на нее самое благоприятное впечатление. Он был молод и нетерпелив.

– Мы победим негодяев, – обещал он. – Дело непростое, но мы добьемся правды. Ты веришь, что справедливость восторжествует?

– Верю, – говорила она только для того, чтобы сделать ему приятное. – Но почему тогда все мои одноклассники наговаривают на меня? Ведь они слышали, что покататься на машине предложила Алиса. Разве они могут обманывать? Ведь они же комсомольцы!

– Видишь ли, – с запинкой объяснял он. – Это жизнь. Они просто боятся. Немногие могут идти наперекор обстоятельствам.

– А ты? Ты не боишься? – спрашивала она с опаской, заглядывая ему в глаза.

– Ни капельки! – улыбался он. – Что со мной может сделать какой-то председатель горисполкома? Лишить квартиры? А у меня ее и так нет. Не дать возможность заниматься адвокатской практикой? На это у него кишка слаба. У меня уже есть диплом юриста.

– Тогда все в порядке? – улыбалась Клавдия сквозь слезы.

– Получается так, – ободряюще кивал он. – Ты знаешь, у меня уже есть свидетель, который утрет нос обвинителю!

– Это Кирилл? – с надеждой спросила она.

– Нет, – почему-то смутился Лещинский. – Это бывший завгар Петрович. Он знает, что за штучка эта Алиса, и видел, как в тот вечер она прыгнула на место водителя.

– Он так и скажет?

– Без проблем…

– Итак, свидетель, вы поняли, что обязаны говорить только правду? – спрашивал строгий голос судьи.

– Да, товарищ судья, – отвечал Кирилл, цепляясь за свидетельскую трибуну, как за последний оплот своего спокойствия.

– Тогда я повторю вопрос. Кто сел за руль автомобиля?

Молодой человек набрал в грудь больше воздуха.

– Я не помню, поскольку был пьян.

– Настолько пьяны, что не соображали, кто ведет машину? – насмешливо спрашивал судья, листая материалы дела. – Смотрите-ка, а следователю вы говорили о том, что за руль села Самойленко. Тут ваша подпись в протоколе. Вам показать?

– Нет, – отчаянно замотал головой Кирилл.

– Значит, вы попросту забыли свои показания?

– Значит, так, – говорил он, стараясь не встречаться взглядом с той, которая с изумлением смотрела на него из-за железных прутьев.

– Очень плохая память у вас, – сетовал судья. – А ведь вы, как мне помнится, учитесь на юриста?

– Это так, – кивнул головой Кирилл. – Собираюсь пойти в прокуратуру.

– Похвальное желание. Тем более странным кажется ваше поведение, – заметил судья, смотря на него исподлобья. – Итак, вы вспомнили что-нибудь? Надеюсь, вы не будете утверждать, что следователь сочинил ваши показания?

– Нет, не буду, – проглотил комок в горле Кирилл. – Подсудимая на самом деле забралась на водительское сиденье. Клавдия говорила, что у нее отец – шофер и она водит машину с двенадцати лет. Она была пьяна и никого не слушала. Мы с Алисой тщетно пытались ее…

– Ты – лжец! – раздался громкий, как пощечина, окрик.

Он криво улыбнулся и отвел взгляд.

– Вы должны меня понять, товарищ судья! – заговорил он торопливо, словно опасаясь ее новых обвинений. – Самойленко была моей подругой, и мне нелегко сейчас давать против нее показания.

– Я все понимаю, – ответил судья. – Но вы – комсомолец и, конечно, знаете, что личные симпатии и антипатии только мешают выполнять нам свой долг перед государством. Спасибо за откровенность. Вы можете быть свободны…

«Вы можете быть свободны!» – эту фразу она услышала не в том зале суда, а уже после, спустя долгих десять лет. А пока она, молоденькая девчонка, с испуганными глазами, ждала чуда. Понятно, что надежды она могла возлагать только на своего адвоката.

Лещинский и сам, растеряв свой былой апломб, выглядел теперь не лучшим образом. Он быстро пробирался на свое место, а после окончания очередного судебного дня стремился как можно скорее покинуть зал.

– Что-то случилось? – спрашивала Клавдия, протягивая ему руку из-за решетки. – Где тот свидетель, о котором вы мне говорили?

– Все идет, как надо, – неизменно отвечал он, пряча взгляд. – Свидетель скоро придет. Он пока болен…

Так все и шло. Менялись на свидетельской трибуне лица, изучались материалы дела, а ей становилось все тревожнее. Справедливость не спешила торжествовать, а между тем судебное следствие уже подходило к концу.

– У защитника будут какие-нибудь ходатайства, заявления, характеристики? – спрашивал судья.

– Нет, товарищ судья, – отвечал, жалко улыбаясь, Лещинский.

– У вас, подсудимая, есть что дополнить?

Клавдия поднялась с места, беспомощно глядя на спину своего защитника. Он даже не поворачивал головы.

– У меня нет, но мой адвокат обещал пригласить важного свидетеля, который докажет мою невиновность, – говорила она, еле шевеля губами.

– Защитник, какого свидетеля вы собирались пригласить в процесс? – спрашивал судья, поднимая брови. – Вы можете, если хотите, заявить ходатайство.

– Нет, товарищ судья, – говорил он. – Я не понимаю, о ком идет речь. Подсудимая наверняка что-то путает.

Уши Клавдии точно заложило ватой.

– Ну как же? – удивлялась она. – Вы же сами мне обещали.

– Подсудимая, скажите фамилию свидетеля, – обращался к ней судья. – Мы можем вызвать его и по вашему ходатайству.

– Фамилию? – переспросила она. – Я знаю только, что его зовут Петрович. Он видел, кто садился за руль машины.

– Подсудимая, вы осознаете, сколько людей с отчеством Петрович живут в нашем городе? – укоризненно спрашивал судья. – Нам жизни не хватит найти того, о ком вы сейчас толкуете.

Подумав минуту, судья все же обратился к адвокату:

– Защитник, вы представляете, о ком идет речь? Может ли нам этот Петрович сообщить что-то такое, что в корне изменит дело?

Лещинский поднялся. Он знал, что от его слов зависит сейчас чужая судьба, но не спешил протянуть руку помощи. Его спину жег ее отчаянный взгляд. Но на первом ряду сидела Алиса, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Она слушала каждое его слово.

– Петрович? – переспросил он, точно слышал это имя в первый раз. – Я бы рад помочь, но, честно говоря, не знаю, о ком говорит моя подзащитная. Полагаю, что нет нужды дальше затягивать следствие.

– Абсолютно согласен, – поддержал его прокурор.

– Тогда объявляю следствие закрытым, – подвел черту судья.

…А потом началось самое страшное.

«…назначить наказание в виде десяти лет лишения свободы!» – проговорил судья, и его слова потонули в отчаянном крике Клавдии.

«Тебе дали десять лет, и поэтому лучше будет, если ты забудешь волю, детка! Поверь мне, так легче», – говорила ей толстая надзирательница, провожая ее в камеру после оглашения приговора.

Все последующие дни перемешались, спрессовались в месяцы и годы. Клавдия помнила их как унылую череду меняющихся декораций: изолятор, этап, зона. Барак, шизо, комната свиданий. Крашенная зеленой краской стена, узкая кровать на втором ярусе, колючая проволока, вышка с вооруженным охранником.

Правда, иногда действительность все же вторгалась в узкие рамки ее мирка, наполненного жалостью к себе.

«Тебе нужно быть сильной, – говорил отец, приехав к ней на свидание. – Кирилл женился на Алисе. Говорят, он станет большим начальником». Клавдия равнодушно кивала, а в груди ее полыхала ненависть.

«Тебе нужно стать сильной, а иначе тебя затопчут ногами», – говорила ей ее соседка, осужденная за убийство. «Не можешь изменить ситуацию – прими ее», – учили ее любимые книги...

И она стала сильной. Теперь никто не видел в глазах этой женщины слезы. Она перестала верить и ждать. Единственное, что ее согревало все эти годы, – жгучее желание мести.

Долгими вечерами она вертела в руках колечко, некогда подаренное ей Кириллом. Выгравированная надпись «Клавдии от К. 1978» придавала ее ненависти дополнительный импульс. Она обдумывала планы мести и не могла остановиться на нужном варианте. Ее боль могла унять только чужая, еще более сильная боль. Смерть – достойная расплата за предательство.

Благодаря хорошей физической подготовке, полученной еще в детстве, Клавдия сумела не только отстоять свою безопасность, но и занять лидирующее положение среди женщин. Ей нравилось ощущать свою силу и чужую зависимость. Она начала одеваться, как мужчина, крепко выражаться и вести себя вызывающе, и только иногда, проходя мимо зеркала в столовой, она ловила чей-то удивленный взгляд и не сразу понимала, что он принадлежит ее отражению. Короткий ежик волос, колючий взгляд и впалые щеки – не самая приятная картина. У нее даже появились хрипотца в голосе и привычка небрежно сплевывать на землю. Она сделала себе татуировку на руке, единственную букву «К», как напоминание о том, что у нее нет никого на белом свете. Ее бесило, что имя единственного мужчины, которого она любила в своей жизни, тоже начиналось на ту же самую букву. Когда у нее появилась любовница, это никого не удивило. Тюремная проза. У женщины всегда есть потребность в любви и привязанности.

Хуже стало на воле. Услышав заветное: «Вы свободны», Клавдия была напугана не меньше, чем в тот момент, когда ей зачитывали приговор. Жизнь ушла далеко вперед, и она в нее не вписывалась. Женщины шарахались в сторону при виде этой прожженной зэчки. Мужчины не замечали ее в упор. Она металась, как рыба в сети, не зная, где лучше: на воле или в заключении. Казалось, ее переселили на чужую планету. У нее не осталось ни родных, ни друзей. Она попыталась найти работу, но сделать это с ее биографией было непросто. О педагогике не могло быть и речи. Клавдия мыла тарелки в ресторане, мела дворы, но зарабатывала копейки. Она и не заметила, как к ней прибился Пашка Сафронов, молодой соседский парень, большой специалист по сантехнике. Они поселились в маленькой ведомственной квартире и попытались построить семейное счастье.

Счастья не случилось, хотя Клавдия сделала для этого все, что могла. Она даже сменила имя, став, в конце концов, Сафроновой Аделиной. Ей казалось, что имя Клавдия, замаранное тюремным прошлым, все еще довлеет над ее судьбой, не позволяя ей стать счастливой. Но, как оказалось, сменить имя легче, чем изменить свою жизнь. Время стремительно шло вперед, а она по-прежнему барахталась в грязи. Пашка, развращенный благодарными клиентами, пил горькую, а потом блевал, забивая свой собственный унитаз. Они перебивались с хлеба на воду. А попытки завести потомство так и остались неудачными. Два выкидыша, один за другим, перечеркнули мечты Клавдии о материнстве. Врач долго объяснял ей причину, но она знала точно, что все это последствия той страшной тюремной ночи, когда оголтелые зэчки избили ее в первый раз. Пашка умер так, как и жил. Пьяный, в сугробе, не дойдя до дома десяток метров.

После этого вопрос: «Кто виноват?» встал перед ней со всей своей прямотой. Отыскать Кирилла не составило труда. Он стал прокурором района, и она даже увидела его однажды, важного, заматеревшего, выходящего из служебного автомобиля. Как-то раз его портрет, в домашнем интерьере, опубликовала одна из местных газет. Фотограф запечатлел прокурора рядом с его женой и двумя ребятишками. Клавдия долго рассматривала снимок: самодовольное и длинное, как у лошади, лицо его жены Алисы и две симпатичные мордочки сыновей – младших школьников. В статье писали, что он любит преподносить домашним сюрпризы. Клавдия могла поклясться, что такой сюрприз, как ей, он не преподносил больше никому. Она искала подходящий случай, чтобы свести с ним счеты, но он сам облегчил ей задачу и умер от инфаркта, едва отпраздновав свое сорокапятилетие.

Тогда ее взгляды обратились к другой фигуре, тоже виновной во всех ее злоключениях, к адвокату Лещинскому. Он казался баловнем судьбы. Почитатели его таланта носили защитника на руках, поклонницы осыпали цветами, а газеты писали, что он не проиграл ни одного дела. Клавдия только криво улыбалась, читая судебные репортажи о его очередной победе. Уж она-то знала, что не все в биографии великого Мастера столь безупречно, как он пытается показать. Она даже вырезала из журнала его фотографию и повесила на стену, чтобы, просыпаясь утром, видеть того, кто сломал ей жизнь. На снимке он позировал в смокинге, улыбаясь в объектив своей неподражаемой улыбкой победителя. Надпись гласила: «Адвокат Лещинский всегда готов прийти на помощь отчаявшимся». Уж она, как никто другой, знала цену этим словам.

Вскоре она выяснила, где он живет, на какой машине ездит. У него не было семьи, он давно расстался с женой, а теперь прожигал жизнь, встречаясь с самыми разными женщинами в барах и ресторанах, приглашал их в свой дом. Он окружил себя роскошью, купался в ней, дарил подарки своим любовницам и, казалось, навсегда выкинул из памяти тот случай, когда по его вине свершилась страшная несправедливость.

Однажды, доведенная до отчаяния своим бедственным положением, Клавдия позвонила в его калитку. Пожилой дворник проводил ее в хозяйский кабинет. Она сотни раз рисовала в своем воображении их возможную встречу.

Он будет взбешен. «Как вы посмели прийти сюда? Подите вон!» Он вытолкает ее за порог, а потом пойдет мыть руки. Она помнила, как он был брезглив. Каждый раз, встречаясь с ней в изоляторе, надевал перчатки, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу.

Или другой вариант. Он будет смущен и растерян. «Вы должны понять. Все так запуталось тогда. Вы ведь знаете, что творилось при советской власти?» Возможно, он предложит ей денег, а потом, когда захлопнется дверь, скажет дворнику: «Ты ведь видел ее? Еще раз придет, гони прочь».

Но то, что случилось, стало для нее шоком. Лещинский открыл ей дверь, важный, благоухающий, с трубкой в зубах и в шелковом халате. Несколько секунд они изучали друг друга. Она нащупала в кармане своего плаща нож. Он пустил посетительницу внутрь и даже указал на кресло.

– Ваши рекомендации, – попросил он, протягивая руку.

– Мои что? – изумилась Клавдия.

– Я прошу ваши рекомендации. Ведь вы пришли устраиваться на службу, верно? У меня как раз освободилось место домработницы.

Он просто не узнал ее!

Глава 33

Так она появилась в его доме. Иногда ей это казалось кошмарным сном – жить в доме своего врага, находиться рядом с ним на расстоянии вытянутой руки и не вцепиться ногтями в его самодовольную физиономию. Когда первый шок прошел, Клавдия смогла трезво оценить ситуацию. Ей предоставлялась уникальная возможность свести с ним счеты и остаться в стороне. Она поняла, какой глупой она была, заявившись в его дом с ножом в кармане. Ну что она могла от этого получить? Новый срок? Моральное удовлетворение? Да и, в конце концов, быстрая смерть была бы слишком легкой расплатой для такого негодяя. Она же хотела большего. Она хотела низвергнуть его с той высоты, на которой он находился сейчас, бросить в самую грязь, растоптать, а потом на протяжении долгих лет наблюдать, как он влачит жалкое существование. И она принялась думать.

Ей даже стало доставлять наслаждение находиться рядом с ним и упиваться сладким ощущением того, что он в ее власти. Так, должно быть, наслаждается кошка, играя мышью. Клавдия холила, лелеяла свою ненависть. Наблюдая за бесчисленными подружками адвоката, она научилась ненавидеть и их тоже. Проклятые шлюхи! Они приходили в его дом, кокетничая и жеманясь, делали вид, что они страшно смущены. Но она-то видела, с каким жадным любопытством оглядывают они его роскошную берлогу, как мечтают в душе накинуть хомут на шею старого холостяка. Ей были противны их великосветские ужимки, типа: «Милочка, будьте любезны еще кофе» или «Не кладите мне штрудель. Сегодня я питаюсь исключительно спаржей». Каждая из них считала, что она выше по рангу, чем эта домработница, мрачная неказистая женщина, выполняющая свою работу с усердием автомата.

Странно, но Лещинский даже привязался к ней. Ему не особенно везло с домашним персоналом, поэтому, заметив рвение новой домработницы, он, без всяких сожалений, рассчитал кухарку и горничную. Теперь всю работу по дому выполняла Клавдия. Но для нее это было даже лучше. Адвокат положил ей приличную зарплату, но деньги ее мало волновали. Клавдия жила, только строя планы своей мести.

Иногда, после победы в каком-нибудь своем очередном деле, Лещинский садился в свое любимое кресло, вытягивал ноги на ковер так, что Клавдия едва не задевала их, проходя мимо, и, покуривая трубку, обращался к ней:

– Сколько лет вам, дорогуша? Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? – спрашивал он. – Не отвечайте, мне это вовсе не нужно знать. Вы можете оказаться даже моей ровесницей. Представляете, я мог даже любоваться некогда на ваши упругие щечки с ямочками, мог оглянуться вам вслед, оценивая фигуру. А сейчас я сижу в этом кресле, а вы моете пол, и нам обоим нет дела до того, какими мы были раньше. Правда, это забавно?

Клавдия вытирала каминную полку и улыбалась ему странной кривоватой улыбкой.

– Это точно, хозяин.

Он кивал. Она была для него как домашнее животное. Ей можно вывернуть душу наизнанку, можно даже оскорбить, а она все равно будет преданно заглядывать в глаза.

– Вот тебе хорошо. Ты, может, даже счастливей, чем я, – продолжал он задумчиво, глядя на ее сгорбленную спину. – Ты вымоешь полы, приготовишь обед и идешь потом в свою каморку усталая, но довольная. Можешь почитать книжку перед сном или посидеть в беседке, послушать чириканье птиц. А что я? Одинокий старый волк, которому уже ничто не в радость. Победы? Они достаются мне слишком легко. Деньги? У меня их достаточно. Женщины? Они мне надоели. Все хотят одного и того же. Вот когда-то была у меня одна. Она… Эх! – Лещинский безнадежно махал рукой.

– Человек ценит только то, что может потерять, – говорила Клавдия, повернув голову. – А когда теряешь, становится уж совсем невмоготу.

– О чем ты? – Он смотрел на нее рассеянно. – Как я могу это потерять? Иди уж, делай свою работу дальше…

Клавдия уходила. Лещинский же сидел на прежнем месте, гоняя по гостиной дым. Он и не догадывался, что под старым выцветшим халатиком, который она надевала всегда, когда выполняла самую грязную работу, тоже бьется сердце. Сердце, полное ненависти.

Когда наступил тот заветный день, день исполнения ее желания, она даже не волновалась. Все было рассчитано заранее. План ей казался безупречным. Она знала, что на этот день назначено оглашение приговора по делу Кренина. Знала и то, что Лещинский опять победит вопреки всему тому, что писали об этом газеты. Он не умел проигрывать! А если будет победа, значит, будет и вино вечером, и очередная дурочка с замашками будущей хозяйки.

Увидев, что вместе с адвокатом радость победы пришла разделить Мариночка, Клавдия не испытала ни малейших угрызений совести. Значит, так судьбе угодно. Ну, что же, глупая девчонка, которая невесть на что рассчитывала, оставляя в его прикроватной тумбочке свою пижаму, сама заслужила такую участь.

Клавдия даже была предупредительна этим вечером, предлагая гостье Лещинского вино и фрукты. Она стелила шелковые простыни, заботливо расправляя складки, понимая, что ложе смерти должно быть красивым. Она оставила рядом свечу. Адвокат ведь был большим романтиком, предпочитал заниматься любовью не при свете банального ночника, а под трепетание свечи. Клавдия долго стояла, представляя то, что произойдет здесь через несколько часов.

В это время ничего не подозревающие голубки лакомились поздним ужином. Лещинский даже не догадывался, что в его бокал было добавлено снотворное, которое значительно облегчит потом выполнение задачи мстительницей. Должно быть, великий адвокат чувствовал себя усталым, потому что любовники долго не засиживались, а поднялись наверх достаточно рано.

Клавдия не спеша убрала со стола. Особенно тщательно она вымыла бокалы. Остатки снотворного не должны были найти! Потом, как обычно, захватила с собой мусор и предусмотрительно оставила открытым окно в столовой. Проверив систему видеонаблюдения, она поняла, что все работает в привычном режиме, и камеры зафиксируют ее уход из дома в полночь.

Уже потом, одетая в легкий спортивный костюм, Клавдия штурмовала дальнюю стену, отделяющую задний двор от соседней стройки. Оказавшись на заборе, Клавдия поняла, что любовники давно угомонились и спят теперь крепким сном. Она тихонько улыбнулась, представив, что для девушки пробуждения не наступит вовсе, ну а великий адвокат еще пожалеет, что не умер этой ночью во сне.

Быстрая и сильная, как подросток, Клавдия легко преодолевала преграды. Путь ее был выверен до сантиметра. Она знала, что камеры, работающие всю ночь, так и не увидят ее крадущуюся тень. Это станет в ближайшем будущем самым крепким доказательством обвинения.

Через открытое окно она оказалась в доме. Теперь уже требовалась осторожность. Вдруг у девчонки чуткий сон или она выйдет в уборную? Клавдия рассчитывала на внезапность. Тихими шагами она прошла на второй этаж, миновала длинный коридор, а перед дверью затаилась. В спальне было тихо. До ее ушей доносилось лишь мерное похрапывание адвоката да шелест трепетавшей на ночном ветру занавески. Клавдия вошла. Мгновения хватило, чтобы окинуть взглядом спящих на кровати людей, спокойное лицо девушки, нахмуренное во сне лицо адвоката. Клавдия обхватила шею Марины крепкими руками и сжала ее, насколько была способна. Подруга Лещинского распахнула свои бездонные голубые глаза, не понимая, что происходит, забилась, как рыбка. Она не в силах была произнести ни звука, выдавить ни единого хрипа, только извивалась всем телом, пытаясь освободиться от смертельных тисков. Потом она затихла. Адвокат так и осталась недвижим. Он крепко спал.

Потом пошел обратный отсчет. Клавдия тем же путем вылезла, не особо беспокоясь о распахнутом окне. Она закроет его позже, как только придет на службу. По ее расчетам, адвокат проспит еще несколько часов и проснется не раньше десяти. У нее будет еще море времени до того, как в доме начнется возня, будут сновать повсюду люди в форменной одежде, приставать к ней с вопросами, совать нос во все щели. Клавдия неспешно перелезла через изгородь и снова растворилась во мраке ночи.

Позже ее охватила паника. Кольцо с именной надписью исчезло! Клавдия проклинала себя, что не догадалась снять его раньше. Она боялась обследовать территорию, опасаясь, что ее хаотичные перемещения вдоль забора заметят камеры, и ей придется отвечать на десятки самых неприятных вопросов. Еще хуже, если кольцо обнаружат в спальне, рядом с трупом.

Немного успокоившись, Клавдия пришла к выводу, что обнаружение кольца вряд ли станет доказательством ее причастности к ночному происшествию. Ненавистная ей буква «К» уже давно исчезла из ее инициалов. Конечно, продувная бестия Лещинский может вспомнить, чем ознаменован для него год 1978-й, но, скорее всего, он уже начисто забыл ее настоящее имя и ее саму. Так что по здравом размышлении ей бояться нечего.

Удивительно, но бдительные сыщики, по сантиметру исследовавшие территорию особняка и выпившие весь коньяк из запасов хозяина, так и не нашли кольца Клавдии.

Она ошибалась, решив, что как только исполнится ее заветная мечта и обидчик получит по заслугам, к ней снова придет счастье. Конечно, она испытала ни с чем не сравнимое удовлетворение, когда увидела Лещинского в наручниках. Она радовалась весь день и даже не смогла спать ночью. Откупорив бутылку красного вина, она уселась в кресло, в котором некогда сидел он. Час она смотрела, не отрываясь, на его любимую картину в нише, потягивая терпкий напиток. Затем, поднявшись в спальню, долго стояла у его кровати, жадно втягивая воздух. Но запах Лещинского, какая-то причудливая смесь модного парфюма и экзотического табака, уже выветрился, не оставив после себя и следа. Вместо этого Клавдия явно чувствовала чужое присутствие. За последние сутки здесь побывал не один десяток отвратительных людей. Они задавали ей бесчисленные вопросы, топтали чудесные ковры, а одного из них она даже застала на кухне. Он шарил по полкам холодильника, должно быть, надеясь отыскать там важную улику вроде сырокопченой колбасы и порезанного на дольки ананаса. Ей было трудно не вздрагивать каждый раз, когда за ее спиной слышались тяжелые шаги или раздавались команды.

А потом пришла пустота… Сутками находясь в чужом доме, Клавдия вдруг поняла, что больше ей не к чему стремиться. Ненависть выжгла ее душу, как солнце пустыню, не оставив ни единого живого росточка. То, что составляло смысл ее существования, то, что она лелеяла, начиная с восемнадцати лет, ее дикая ненависть, ушла куда-то, оставив после себя лишь чувство разочарования. Так выпитое вино оставляет иногда после себя осадок. Она была в недоумении. Значит, все кончилось? А что же ей делать дальше?

Но дальше уже действовали другие. Клавдия знала, что расследование по делу адвоката идет гладко, что ему в помощницы назначена молодая девица. Увидев эту красотку в своем доме, женщина поняла сразу, что никаких шансов помочь своему знаменитому клиенту у нее нет вовсе. Девица шарила под кроватью, задавала не самые умные вопросы, потом и вовсе притащила с собой приемную дочь.

Опасность Клавдия почувствовала интуитивно и вовсе не с той стороны, с которой ожидала. Тревогу она ощутила между строк, пытаясь разобрать письмо, нацарапанное детским почерком. А потом она поймала на себе взгляд адвокатессы, внимательный, изучающий, вовсе не такой, какой был у всех этих хваленых сыщиков. Тогда Клавдия поняла, что пора бежать. Не важно куда, но ей надо срываться с этого места, ехать туда, где ее никто не знает. Тогда и села она на этот поезд, уносивший ее в неизвестность.

Глава 34

– Разумеется, я должен сказать вам спасибо, – говорил Лещинский, сидя тихим осенним днем за столиком уличного кафе. – Вы, должно быть, испытываете удовлетворение, натянув нос этой хитрой лисе Немирову. Да и что греха таить, вам приятно слышать от меня слова благодарности. Ну, что же! Своим освобождением я обязан вам. Разумеется, я перечислю на ваш счет деньги. Обещаю, что вознаграждение будет достойным.

Дубровская слушала его, понимая, что благодарность, о которой он так много сейчас говорит, эфемерна, и на самом деле он испытывает сейчас только ревность к ее успеху да еще искреннее недоумение по поводу того, как он умудрился проиграть собственное дело. Когда оглушительная радость после его освобождения уже померкла, он опять превратился в прежнего, чуть циничного адвоката, такого, каким был до сих пор.

– Не понимаю, как вам удалось размотать этот клубок, – говорил Лещинский, тихонько улыбаясь, понимая, что по протоколу он должен пройти через это – теплую встречу со своим бывшим защитником. – Каюсь, я недооценил вас!

– Мне очень помогла ваша жена, – сказала Лиза, пригубив вина из бокала. – Она пришла ко мне, когда присяжные выносили вам вердикт. Ольга Анатольевна рассказала мне о том давнем деле 1978 года, которое послужило некогда причиной вашего разрыва.

Лещинский нахмурился.

– Она рассказала вам все? – спросил он, выжидательно поглядывая на Лизу через тонкое стекло своего бокала.

– Да, – бесхитростно ответила Дубровская. – И про квартиру, и про ложные показания в суде, если это вас интересует.

– Тогда я вам благодарен за то, что вы не озвучили эту историю в суде, – сказал он холодно.

– В этом не было необходимости, – заметила Елизавета. – Но думаю, что будущему адвокату Клавдии Самойленко, – а он ей наверняка скоро понадобится, – было бы неплохо знать детали этого дела.

– В этом не будет необходимости, – бросил Лещинский. – Эта женщина убила ни в чем не повинную девушку. Гуляева даже не родилась еще в том году, когда эту девицу посадили за решетку.

Дубровская рассматривала адвоката, как редкое экзотическое животное. По всей видимости, тяжелые испытания не сделали его чище и порядочнее. Он сожалел сейчас вовсе не о том, что свершилось много лет назад по причине его малодушия и слабости. Он корил себя лишь за то, что оказался слеп и не опознал в женщине, прислуживающей ему за столом, опасного врага.

– Интересно, – сказала Лиза. – А какого бы конца вы хотели во всей этой истории?

Лещинский прищурился.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, что бы вы сейчас желали для Самойленко? Скорого ареста?

Адвокат налил себе еще вина.

– Если она не собирается караулить меня за углом с ножом за пазухой, я не имел бы ничего против того, чтобы ее не нашли, – сказал он небрежно. – Пусть нас рассудит Бог. Во всяком случае, я не марал руки о чужую кровь.

Последней фразой, конечно, он искал для себя оправдания. Елизавета же думала о том, что вовсе необязательно брать в руки нож для того, чтобы поставить крест на чьей-нибудь жизни.

Вместо эпилога

Владимир Лещинский не скоро оправился после перенесенных потрясений. Злопыхатели предвещали даже скорый конец его адвокатской карьере. Но он, приведя в порядок нервную систему, решил возобновить свою деятельность. Клиентов у него не уменьшилось. Он же решил выжать из своего печального опыта все соки, заявив, что собирается организовать фонд по поддержке бывших заключенных. Без вины пострадавшего адвоката охотно приглашают на телевидение и берут интервью. Он красочно описывает тюремные будни и даже собирается в ближайшем будущем издать книгу. На вопросы о своем адвокате, подарившем ему свободу, он отвечает неохотно.

Супруги Кренины живут неспокойно. Василиса по-прежнему следит за всеми секретаршами мужа. Но в последнее время ее занимают заботы и другого плана. У господина Кренина обнаружили серьезное заболевание, и теперь они оба надеются на операцию. Говорят, он даже стал посещать церковь.

Клавдия Самойленко числится в розыске. Ее следы так и затерялись на дальней железнодорожной станции, где она сошла с поезда погожим осенним днем. Пока ее местонахождение неизвестно.

Клара направила в дом Мерцаловых своего нового друга, эпатажного мужчину с бородой и на мотоцикле. Байкер не без труда разместил на своем железном коне объемную сумку с вещами белокурой красавицы. Про девочку он даже и не спросил.

Адвокат Тараскин с честью выдержал испытательный срок. Правда, байки о его подвигах до сих пор пересказывают коллеги. Говорят, что он посоветовал одной эксцентричной клиентке вчинить иск моли за поврежденную шубу. Хуже то, что женщина восприняла его консультацию всерьез. Теперь заявление о неуместной шутке Тараскина уже лежит на столе в адвокатской палате.

Лиза и Андрей живут душа в душу. Еще бы, ведь в их семье наконец появился ребенок! Правда, «новорожденной» уже восемь лет, и она не походит ни на мать, ни на отца. Рыженькой Дусе так понравилось называть Дубровскую мамочкой, что она решила забыть настоящее имя Елизаветы. Она уже ходит во второй класс, а живет со своими новыми родителями по-прежнему на Сосновой вилле…

Профессиональный адвокат Наталья Борохова отвечает на вопросы читателей: «Как защитить права потребителя»

Вы наверняка читали в модных журналах советы психологов? Хочешь справиться с депрессией – шагай в магазин за обновками, сделай стильную укладку в салоне красоты, закажи новую мебель, сделай ремонт в квартире. Не буду отнимать чужой хлеб, живописуя, насколько действенны те или иные методы борьбы с ежедневной рутиной. Хочу посмотреть на эту проблему глазами юриста.

Полагаю, вы уже знаете, что, борясь таким образом со стрессом, вы можете заработать еще больший стресс? Да-да, речь пойдет о нарушении тех самых пресловутых прав потребителя, одноименный закон о которых, в небольшой малоприметной книжице, вы можете увидеть в красном углу самых продвинутых торговых точек. Причем совсем не обязательно, что Закон в этих заведениях чтят.

Итак, как всегда, вопросы наших читателей по заданной теме:

«Сдала в химчистку любимый кожаный пиджак, который носила всего один сезон. Каково же было мое огорчение, когда назад получила что-то бесформенное! Подкладка вылезла из рукавов. Воротник вообще ушел в сторону. Предъявила претензии. В скором времени мне выдали на руки заключение технолога о том, что пиджак был обработан в соответствии с рекомендациями изготовителя, но информация, изложенная на ярлычке, оказалась недостоверной. Что же мне теперь делать?»

Плескачева Н.И. г. Нижний Новгород.

Уважаемая Н.И.!

Не спешите относить пиджак в мусорный контейнер или обряжать в него огородное пугало. В вашей ситуации можно и нужно бороться. Для начала нужно узнать обидчика в лицо. Есть два варианта: первый – технолог, проводящий исследование вашей вещи, ошибся или схитрил; второе: технолог оказался прав, и информация, представленная на ярлычке изделия, на самом деле недостоверна. Понятно, что в первом случае вашим обидчиком (по закону, ответчиком) выступит та же самая химчистка, предоставляющая некачественные услуги населению. Во втором – магазин, продавший вам плохую вещь. Разумно, конечно, провести независимую экспертизу для того, чтобы посредством специальных методик разрешить вопрос о том, кто же подвел вас под монастырь. О расходах не печальтесь. По закону, они должны быть возмещены виновной стороной.

Также не возбраняется сразу же пойти в магазин и, опустив глаза долу или стукнув кулаком по прилавку (кому, что нравится), вручить продавцу письменную претензию. Но совсем не обязательно, что последний тут же принесет вам свои извинения и обязуется возместить все ваши затраты (продавцы тоже, знаете ли, народ сообразительный и на такие внезапные расходы вряд ли согласятся с радостью). Вполне возможно, он проведет экспертизу за свой счет, а получив результаты, подумает, что делать с вами и вашим пиджаком дальше. Если все же вам отказали, не отчаивайтесь, подавайте заявление в суд. Требуйте назад: стоимость вещи, неустойку за невыполнение требований о возврате уплаченной суммы (1% от цены товара за каждый день просрочки со дня обращения с претензией). Не забудьте о понесенных расходах по производству экспертизы, о стоимости услуг химчистки, о компенсации морального вреда (вы ведь наверняка страдали, верно?), об оплате услуг представителя. Ну и, как последний завершающий штрих и воспитательная мера, – штраф в федеральный бюджет 50% от присужденной вам суммы за несоблюдение добровольного порядка удовлетворения требования потребителя (п. 6 ст. 13 Закона о защите прав потребителей).

Хочу предостеречь: будьте разумны и не жадничайте! Если магазин предлагает вам неплохое компромиссное решение, задумайтесь, стоит ли судебная волокита и ваши нервы тех денег, на которые вы, в конце концов, претендуете? Имейте в виду, что суд вовсе не обязан полностью удовлетворять ваши требования!

«В последнее время, появилось много способов приобретения вещей, минуя обычную торговлю (тот же „магазин на диване“, к примеру). Иногда слышишь очень заманчивые предложения, но рисковать боишься. Моя соседка на этом очень здорово обожглась! Можно ли защитить свои права или все это сплошное надувательство?»

Клевер Ольга (г. Клин)

Дорогая Ольга!

Время идет вперед, и появляются альтернативные способы приобретения товаров посредством почты, телевидения, радиосвязи, Интернета. Да наверняка и в магазинах вы слышали предложения приобрести вещи по каталогу, проспектам, всевозможным буклетам, фотографиям. Разумеется, все это имеет право на существование, но будем откровенны, риск получить вместо радости горькое разочарование увеличивается в разы. Причем речь я не веду сейчас о том, что вы называете «надувательством»! Ведь вам наверняка известно (спасибо рекламе!), как яркая картинка может отличаться от убогого оригинала.

Закон о защите прав потребителей учел современные тенденции и включил в свое содержание ст. 26.1, в которой идет речь о продаже товаров дистанционным способом (это как раз то, о чем вы спрашивали, верно?). Ознакомьтесь со статьей, если у вас настолько велико искушение приобрести вещь, которую вы даже руками потрогать не можете!

Вы, в частности, должны быть информированы об основных свойствах приобретаемого товара, об адресе (местонахождении продавца), условиях приобретения, сроках службы, гарантии и прочих немаловажных «мелочах». Не приобретайте кота в мешке!

В момент доставки товара вам, счастливой покупательнице, должны вручить письменную информацию о вашем приобретении. Распечатали коробку? Не понравилось? В течение семи суток вы вправе отказаться от покупки. Если продавец «забыл» приложить инструкцию, вам предоставляется уже целых три месяца. Ну, о том, что возвращаемая вами вещь должна иметь свой первоначальный товарный вид (всякие там ярлычки, этикетки), вы наверняка знаете!

И, наконец, еще одна ложка дегтя. Вы не вправе отказаться от товара надлежащего качества, если он обладает индивидуально-определенными свойствами, что исключает его использование другими потребителями. Например, одежда и обувь по индивидуальному заказу, мебельный гарнитур под размер вашей кухни и прочее. Так что думать и решать вам!

«Купила автоматическую стиральную машину. Произошла поломка, а мастерской в нашем городке нет! Что делать?»

Порубова Людмила. Свердловская область.

Дорогая Людмила!

Главное, не унывайте. Вы имеете право на возвращение денег за некачественный товар. Если компромисса с продавцом достичь не удалось, обращайтесь в суд. Требуйте расторжения договора купли-продажи и взыскивайте стоимость дорогой покупки. Закон о защите прав потребителей на вашей стороне. Ведь прежде чем организовывать продажу сложной техники, продавец должен был предусмотреть условия для ее надлежащей реализации, включая случаи возможной поломки.

В заключение приведу несколько положений закона, которые защищают вас в суде, уважаемые покупатели и покупательницы!

– Вы вправе выбирать, в каком суде удобнее для вас рассматривать дело (по вашему месту жительства или по месту нахождения ответчика).

– Вас освобождают от уплаты государственной пошлины. Это уже немало, правда?

– Если у вас на руках отсутствует документ, подтверждающий факт покупки товара (кассовый или товарный чек), это не значит, что вы не вправе заявить свои требования. Пользуйтесь свидетельскими показаниями! Особо недоверчивым продавцам покажите п. 5 ст. 18 Закона о защите прав потребителей (как я говорила, он имеется у каждого из них в столе).

– При возникновении спора о недостатках товара продавец обязан произвести экспертизу товара за свой счет.

– Именно на продавце лежит обязанность доказывать свою невиновность. Что делать вам: лениво созерцать или активно бороться, решайте самостоятельно!

И еще:

Будьте бдительны не только при выборе понравившейся вещи, но отнеситесь серьезно к месту ее приобретения! Безусловно, ваше дело, где совершать покупки, в большом магазине или на рынке. Помните, что «экономный вариант» не всегда экономит ваши нервы. Решив наказать нерадивого продавца, вы рискуете его никогда больше не увидеть! Крупные же торговые сети с большим торговым оборотом, деловой репутацией, как правило, не рискуют и скорее пойдут вам навстречу. Они не заинтересованы в создании судебных прецедентов по удовлетворению требований потребителя, особенно если это сопровождается общественным резонансом и гласностью.

Удачи вам и отличных покупок!

Хотите задать вопрос члену коллегии адвокатов Наталье Бороховой?

Пишите по адресу:

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18, к. 5.

Издательство «Эксмо», редакция № 1,

для Н. Бороховой. С пометкой «Вопрос адвокату».

Ответы на самые интересные вопросы ищите в следующих книгах Натальи Бороховой!

Content

Наталья Борохова
Адвокат–невидимка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Вместо эпилога

Профессиональный адвокат Наталья Борохова отвечает на вопросы читателей: «Как защитить права потребителя»