Наталья Борохова

Соблазн для Щелкунчика

3 сентября 20… года (11 часов утра).

Областной суд крупного уральского города

Неяркое сентябрьское солнышко едва проникало сквозь неплотно прикрытые жалюзи в зал судебного заседания. Притихшие присутствующие на процессе застыли, стараясь не пропустить ни слова из оглашаемого судьей приговора. Усталая публика переминалась с ноги на ногу, терпеливо дожидаясь финала. Всех мучил один и тот же, вопрос: посадят или отпустят? Если посадят, то надолго ли?

Судья продолжала монотонно читать приговор, откладывая в сторону уже оглашенные страницы, и стопочка листов на столе все росла. Юридические термины, налезая друг на друга, формировали судебное решение. И как ни старались присутствующие в зале понять, куда клонит слепая Фемида, им это не удавалось. Самые сообразительные пытались отгадать суть окончательного вердикта по лицам служителей правосудия. Но сделать это было не просто. Народные заседатели, почтенного возраста дедок и бабуля, явно томились и думали, похоже, только о чем-то своем. Изредка они с тоской поглядывали на медленно растущую стопочку прочитанных листов обвинительного заключения. Каменное лицо государственного обвинителя ничего не выражало. Защитники были взволнованы, но прочитать на их физиономиях что-то определенное было трудно. Самый молодой адвокат – привлекательная девушка с бледным лицом и невообразимой расцветки ярким шейным платком, записывала отдельные моменты приговора себе в блокнот. Она волновалась больше других. Ручка несколько раз выскальзывала из ее дрожащих пальцев и падала на пол. Девушка украдкой подбирала ее, стараясь не привлекать к себе внимания. И все же эта ее суета попала в поле зрения председательствующей. Оторвавшись от чтения приговора, судья смерила не в меру впечатлительного адвоката ледяным взглядом, намереваясь сделать ей строгое внушение, но в последний момент передумала. Чтение приговора было продолжено несколько в более бодром темпе. Тележурналисты и публика слегка приободрились, получив маленькую надежду на то, что заключительная часть судебного решения уже не за горами…

«Господи, помоги! Ну смилуйся, ради всего святого. Ты знаешь, как будет выглядеть этот человек через двадцать три года? Сейчас ему двадцать пять. Значит, освободится он в сорок восемь. Казалось бы – всего ничего. Мужчины под пятьдесят обычно еще довольно привлекательны… Да, но только не после тюрьмы. Худой, изможденный зэк, обозленный на весь белый свет, страдающий всеми мыслимыми болячками…»

Неизвестно, были ли услышаны слова молодого адвоката, но судья, потеряв терпение, поинтересовалась:

– Адвокат Дубровская! Как вы полагаете, чем мы тут занимаемся? – спокойный тон женщины явно не предвещал ничего хорошего. – Если вам плохо, покиньте зал.

Елизавета взяла себя в руки.

– Извините, ваша честь! Мне хорошо… – она запнулась, опасаясь, что сморозила глупость.

– Тогда мы, с вашего позволения, продолжим. Судебная коллегия приговорила…

По залу пронесся вздох.

«Мне плохо! Мне очень плохо! Господи, если бы можно было вернуть все назад, я бы ни за что на свете не кинулась очертя голову в это дело. Пусть бы Петренко защищал другой адвокат. Умный и опытный. А кто такая я? Без году неделя в адвокатуре, вчерашняя студентка (хотя и отличница), но неисправимая идеалистка, папенькина дочка и наивная дуреха!»

Память услужливо вернула Елизавету в тот памятный день, в самом конце мая, когда все только начиналось…

Тремя месяцами раньше…

Молодой адвокат Елизавета Дубровская с самого утра пребывала в подавленном настроении.

День не задался с самого начала. Будильник не прозвонил вовремя. Когда Лиза соскочила с постели, было уже без четверти девять, то есть до назначенной встречи с клиенткой оставалось что-то около двадцати минут. На беду Елизаветы, городские службы водоснабжения именно в это злосчастное утро проводили плановое отключение воды в их районе. Разумеется, об этом жильцов информировали заранее. Однако, что вполне в духе Елизаветы, она это «приятное предупреждение» пропустила мимо ушей. Конечно, если бы дома оставалась мама или заботливая няня Софья Илларионовна, они бы не стали жертвами обычной для любого россиянина ситуации. Но старшее поколение вот уже неделю находилось на даче. Младший брат Елизаветы путешествовал по Золотому кольцу, а она была предоставлена самой себе. Одиночество ничуть не тяготило молодого адвоката, напротив, оно имело массу плюсов. Но в тот момент, когда девушка почти безнадежно пыталась нацедить из чайника скудное количество воды, она уже засомневалась, столь ли уж обременительна родительская опека для двадцатичетырехлетней девицы.

Протирая заспанные глаза, Елизавета мысленно ругала себя за несобранность. Если бы был жив отец, он непременно прочел бы ей нудную нотацию на тему той роли, которую играет внешний вид человека при завоевании профессиональных высот, да и в простом человеческом общении. Герман Дубровский был педантом, но при этом всегда оставался самым нежным, любящим и заботливым отцом и мужем. Он умер от сердечного приступа менее года назад, оставив семье неплохую материальную базу и престижную работу для Елизаветы. Одним словом, сделал все, чтобы и без него жизнь его обожаемых домочадцев не покатилась вниз по наклонной плоскости. И все же семью, лишившуюся крепкой мужской опоры, поджидали нелегкие времена и даже совсем нежданные испытания. Во-первых, Лизе почти сразу же вежливо отказали от места в самой престижной юридической фирме города. Взамен ей предложили адвокатскую практику в большой и бестолковой конторе, где о стабильном заработке приходилось только мечтать. Мать, в прошлом музыкант, а в настоящем – вдова богатого мужа, на несколько месяцев погрузилась в черную меланхолию. Младший брат Антон, почувствовав вольницу, стремительно съехал в школе на тройки, курил в подъезде, стал хамить всем по поводу и без него. В общем, семья крупного государственного чиновника в масштабах отдельно взятого федерального округа вступила в полосу адаптации к суровым условиям самостоятельной жизни.

Воспоминания об отце не способствовали улучшению дурного настроения Елизаветы. Девушка наскоро привела в порядок волосы, чиркнула помадой по губам и, с грустью констатировав, что ее внешний вид далек от совершенства, вылетела из квартиры. По дороге на работу она со страхом пыталась вспомнить, не забыла ли выключить в спешке утюг. Но поворачивать назад было уже поздно. Ее престарелая клиентка, должно быть, уже терзала адвокатов вопросами, куда могла запропаститься такая непунктуальная Елизавета Германовна.

Выскакивая из троллейбуса, Лиза зацепилась колготками за что-то острое, торчавшее из чьей-то грязной брезентовой сумки. «Наплевать!» – отчаянно подумала она, чувствуя, как предательская петля уже поползла вверх по ее лодыжке. Но на этом неприятности не закончились. Ворвавшись в помещение юридической консультации, Дубровская убедилась в том, что клиентка, из-за которой, собственно, и имел место весь утренний круговорот, еще не появлялась. А это означало, что Елизавета зря просидела за компьютером половину вчерашней ночи, составляя исковое заявление для бабули. К сожалению, это была довольно распространенная ситуация, когда клиент, не отважившись признаться, что не сможет оплатить услуги адвоката, просто не приходил в назначенный час.

Елизавета злилась, просматривая отпечатанные листы. Еще бы! Триста рублей гонорара для нее не были бы лишними: она с трудом привыкала к новой жизни и вынужденному режиму строгой экономии. Ее любимый «Пежо» опять стоял без бензина, что рождало черные мысли о его возможной продаже. Кому сказать – не поверят! В сознании российских граждан, адвокаты лопатой гребут дармовые деньги. А она, Елизавета Дубровская, сидя в своей обшарпанной юридической консультации, соображает, что бы такое соорудить сегодня на ужин подешевле…

От невеселых мыслей и одновременного созерцания брачующейся мушиной парочки Елизавету отвлек энергичный голос заведующего Пружинина. Указывая в сторону Дубровской коротким толстым пальцем, он что-то говорил высокому статному мужчине. Посетитель кивнул головой и направился в ее сторону.

– Елизавета Германовна? – осведомился незнакомец. – Простите, что сваливаюсь, словно майский снег, на вашу голову, но умоляю, выслушайте меня.

Он одарил ее такой лучезарной улыбкой, что Дубровская невольно зарделась. Девушка в смущении засунула ноги подальше под стол, чтобы мужчина не заметил дыры на колготках. Незнакомцу было не меньше пятидесяти, но, глядя на него, Елизавете вдруг захотелось проверить, ровно ли у нее накрашены губы и не торчит ли темная челочка хохолком. Посетитель не был красавцем, однако обладал каким-то особым обаянием, которое привлекло бы даже самую замотанную домашними проблемами тетку. Что уж говорить о Елизавете! Широко открыв огромные карие глаза, она пыталась отгадать, что привело к ней этого привлекательного, галантного и, по всему видно, небедного мужчину.

– Я представляю, какой у вас, должно быть, плотный рабочий график, но надеюсь, что вы не откажете мне взять на себя защиту моего близкого товарища. Разумеется, гонорар – полностью на ваше усмотрение. Я заранее готов к любому вашему предложению.

Елизавета не верила своим ушам. Отказаться?! Интересно, что сказал бы этот человек, узнав, что у Елизаветы в ее «плотном графике» числилось единственное дело по иску бабуси, которая по собственной дури свалилась в гудрон.

– Вы имеете в виду защиту по уголовному делу? – осторожно поинтересовалась Дубровская, боясь спугнуть такую удачу и опасаясь, не путает ли мужчина ее с кем-нибудь из преуспевающих коллег…

– Давайте все по порядку. С вашего разрешения, я вам представлюсь. Виктор Павлович Полич…

Мужчина вытащил из барсетки визитку и передал ее Елизавете. На красном тисненом бланке, помимо имени-отчества, значилось: «Директор охранного предприятия „Муха“.» Он небрежно положил рядом ключи от автомобиля. «Вольво!» – наметанным глазом определила Лиза. Респектабельный внешний вид, манера поведения, уверенность в собственных силах – все подчеркивало надежный социальный статус потенциального клиента и совершенно сбивало Елизавету с толку. Без сомнения, этот человек мог заручиться помощью любого адвоката с солидными связями и внушительным опытом.

Словно отвечая на ее вопрос, Полич пояснил:

– Видите ли, Елизавета Германовна. Я наслышан о вас как об очень работоспособном специалисте, с четкими моральными качествами. Не спорьте, прошу вас! – Он, видимо, принял округлившиеся глаза Дубровской и ее приоткрытый рот за желание скромно возразить.

Между тем Елизавета, просто потеряв дар речи, слушала, не пытаясь вставить ни слова.

– Сожалею, Елизавета Германовна, что дело, которое я вам предлагаю, вряд ли можно отнести к разряду перспективных. Но, понимаете ли, есть долг дружбы, долг чести, который я и пытаюсь выполнить. Двое моих знакомых попали в неприятную переделку. Им инкриминируют убийство известного в нашем городе бизнесмена Макарова. Не слыхали? Вообще-то это преступление прогремело на всю область. Фигура, знаете ли, жертвы была не мелкого масштаба. Короче, вляпались ребята в историю. Вы уж простите за выражение… Дело молодое. Поссорились, поконфликтовали с покойником – и вот результат. Убийство!

– А доказательства есть? – нерешительно спросила Лиза.

– Улик, уважаемая Елизавета Германовна, – вагон и маленькая тележка. В том-то все и дело! Но вы не пугайтесь, я перед вами заоблачных целей ставить не буду. Сам понимаю, на нет – и суда нет! Но вы уж не откажите, поучаствуйте. Может, вам удастся пару годков для ребят у суда отвоевать. В долгу не останусь. Поверьте!

Елизавета верила. В общем, она столкнулась с приятным случаем в практике каждого адвоката. Клиент – платежеспособен, даже более того. Но одновременно он реально смотрит на вещи и не требует от защитника невозможного. Чаще встречаются дела, когда адвокату приходится любой ценой оправдывать каждую потраченную на него клиентом копейку. Более того, частенько клиент полагает, что задача защитника в том только и состоит, чтобы наводить мосты с прокуратурой и судом, шушукаться с нужными людьми и потихонечку совать им купюры вознаграждения за их хлопоты. Бесспорно, так же считает и некоторая часть защитников, но, к счастью, не все адвокатское сообщество. Не то чтобы Елизавета Дубровская была истой и несгибаемой правдолюбкой, но она как-то с трудом представляла себя в недвусмысленной роли блюстителя закона, комкающего в потных ладошках заветный конвертик неправедного вознаграждения.

В общем, сейчас все складывалось на редкость удачно. Взволнованный Полич с надеждой смотрел на нее, ожидая ответа. Чтобы не растерять остатки собственного достоинства и не разрушить образа, который добродушный клиент навязал ей без всякого ее участия, Дубровская для виду задумалась. Не могла же она брякнуть: «Да!», хотя язык ее уже просто чесался от нетерпения. Вытащив ежедневник, Елизавета сосредоточенно изучала его, чтобы клиент ненароком не засек его пустые страницы, и почти без эмоций произнесла:

– Да. Пожалуй, у меня найдется время заняться вашей проблемой.

Лицо Виктора Павловича озарилось такой неподдельной благодарностью, что Лиза почувствовала слабый укол совести. Но голос желудка, подчас, бывает сильнее моральных угрызений, и Дубровская успокоила себя тем, что она, собственно, не навязывала своей помощи этому приятному во всех отношениях мужчине, а только сделала ему одолжение, о котором он сам ее просил.

– Извините, – напоследок решилась она, – а кто вам порекомендовал меня?

– Семен Иосифович Грановский, – сообщил Полич. – Он, кстати, вел это дело на следствии и добился немалых успехов. Но обстоятельства складываются так, что Семен Иосифович сам не сможет участвовать в суде. Однако любезно согласился помочь мне в поисках достойной себе замены…

Остаток встречи прошел для Дубровской как в тумане, поскольку она, как ни старалась, не могла понять происходящей нелепицы. Грановский – самый лучший адвокат их города и области, а Елизавета Дубровская – его достойная замена! У любого мало-мальски сведущего в этих вопросах человека просто живот прихватило бы от смеха. Кроме всего прочего, у Семена Иосифовича с недавнего времени упоминание о Лизе Дубровской могло вызвать лишь обильный выброс желчи и желание сплюнуть. Но она о тех событиях старалась не вспоминать!

Соорудив наскоро что-то вроде легкого ужина, Елизавета старалась вместе с ним переварить и события этого, во всех отношениях, неоднозначного дня. Внутренний голос дотошно не давал ей насладиться столь редким предложением и востребованностью ее юридического таланта.

Итак, Семен Иосифович Грановский – великий адвокат всех времен и народов… Точнее, был таковым до недавнего времени, когда на его триумфальном пути встала молодая и настырная Елизавета. Пару месяцев назад был вынесен приговор членам преступной организации, возглавляемой бывшим депутатом Законодательного собрания области Александром Суворовым. Дело было очень громким. Шумиха вокруг него выплеснулась не только на отечественные экраны, но даже падкие до сенсаций американцы посвятили несколько репортажей криминальной революции в отдельно взятом российском городе. Если бы Александр Суворов родился в Америке, то имел бы все шансы стать легендой вроде Аль Капоне. Он был молод и удачлив. Его преступное сообщество занималось политической, экономической и шумной общественной деятельностью. Однако уголовное дело в отношении лидера и некоторых членов этого криминального синдиката, обещавшее поначалу стать грандиозным успехом правоохранительных органов области, столкнувшись с серьезным противодействием преступного мира, начало хиреть и рушиться на глазах. Умелое сочетание адвокатского таланта Грановского и незаконных методов давления, подкупа и шантажа основных свидетелей обвинения плавно подвели дело к оправдательному приговору. И на этом можно было бы поставить точку, не вмешайся в этот процесс малоопытная и незаметная поначалу Елизавета. Выяснив, что выкрутившийся мерзавец Александр Суворов стал косвенным виновником преждевременной смерти ее отца, она, подобно ищейке, бросилась по следам криминального авторитета. Конечно, результаты ее поисков, несмотря на некоторую сенсационность, не смогли бы поколебать прочные позиции защиты. Но в дело вмешался случай…

Спонтанность и непредсказуемость действий молодого адвоката вкупе со столь серьезным союзником привели защиту, тонко выстроенную адвокатским гением Грановского, к полному краху. Пикантность ситуации состояла в том, что своей победой обвинение было обязано защитнику. Казалось, это был грандиозный скандал, в ходе которого Дубровскую должны были обвинить в нарушении адвокатской этики, прав клиента на защиту, вопиющем непрофессионализме. Но тщеславие государственного обвинителя, прикарманившего в последний момент всю славу, спасло Елизавету от неприятностей. Грановский так и не смог оправиться после провала перспективного во всех отношениях уголовного дела, и его репутация серьезно пострадала. Поговаривали, что в последнее время он отошел от дел, частенько засиживался в барах, а во главе некогда знаменитой юридической фирмы «Законность» стал молодой и нахрапистый сынок председателя одного из районных судов города.

Таким образом, положительно характеризовать адвоката Елизавету Дубровскую в настоящий момент могла разве что Генеральная прокуратура. Но что толкнуло Грановского на такой, с точки зрения здравого смысла, необъяснимый поступок, молодой, очаровательной Лизе было непонятно.

Между тем, как могло показаться на первый взгляд, Семеном Иосифовичем Грановским вовсе не руководило чувство мести. Он не держал зла на Елизавету. По правде сказать, ему казалось, что какие-либо чувства вообще покинули его. За исключением, пожалуй, острой жалости к самому себе.

Он пропускал с утра уже третью рюмочку «Хеннесси», в который уже раз прокручивая в голове одни и те же мысли. Было очевидно, что после поражения в деле Суворова жизнь его волшебным образом изменилась. Только волшебник, похоже, оказался злым. Из преуспевающего, довольного собой, оборотистого адвоката Семен Иосифович враз превратился в подобие его посредственных коллег. Была ли в этом виновата Елизавета Дубровская, однозначно он ответить не мог.

Грановский вспомнил, как эта девушка в сопровождении своего отца впервые перешагнула порог конторы «Законность». Какой она тогда казалась хрупкой и неуверенной. Это было особенно заметно на фоне Германа Дубровского, крупного чиновника, имевшего все шансы продолжить свою головокружительную карьеру в Москве. Семен Иосифович, словно сейчас, видел счастливое лицо Лизы, когда мужчины, коротко побеседовав, скрепили свою договоренность крепким рукопожатием и стаканчиком французского коньяка. Конечно, это были простые формальности. Вопрос о приеме дочери Дубровского в штат самой престижной юридической фирмы города был решен ими заранее. Кто бы мог тогда подумать, что уже через несколько часов после посещения Дубровским «Законности» этого сурового, деятельного человека не будет в живых.

Второй раз Елизавета появилась в фирме вскоре после похорон. Миниатюрная, съежившаяся от горя, словно озябший воробышек, темноглазая, с белым лицом, она вызывала жалость. Но только не у Грановского. Не то чтобы он был совсем равнодушным к людскому горю, по-своему он даже жалел Елизавету, однако интересы его любимого детища – фирмы «Законность» – определял четко. Ушел в мир иной Дубровский – отпала необходимость держать у себя его дочь. Поэтому Семен Иосифович быстренько спихнул ее в одну из юридических консультаций, где некогда начинал сам.

И вот теперь, сидя в своем роскошном кабинете наедине с черными мыслями, Грановский многое переосмысливал. Возможно, в тот памятный день он выставил вон не Елизавету, а захлопнул дверь за своей удачей. Иногда Грановский был суеверен.

Вот если бы тогда он поступил по-иному…

Если бы тогда не свалял дурака, эта девочка находилась бы у него под контролем и уж точно не участвовала бы в этом роковом процессе.

Грановский в сотый раз мысленно прикидывал варианты своих тогдашних действий. За этим занятием и застал его Полич. Отметив, как радостное возбуждение от встречи с великим адвокатом сменилось у гостя неким недоумением, Грановский испытал даже какое-то злорадное чувство. Семен Иосифович был навеселе и, когда бывший клиент начал интересоваться перспективами судебного следствия, ни с того ни с сего брякнул:

– Виктор Павлович! Я рекомендую вам Елизавету Дубровскую. Не смотрите, что она совсем молодая. Хватка у этой девицы, скажу вам честно, как… – тут Семен Иосифович запнулся, подбирая выражение, соответствовавшее его смешанным чувствам по отношению к Лизе, – как у бульдога. Знаете такую собачку?

Полич подозрительно быстро согласился на это предложение и, до крайности озадаченный, покинул адвокатское святилище.

Грановский смотрел ему вслед, ничуть не сожалея о том, что такое денежное дело уплывает из его рук. По правилам, он мог бы передать защиту одному из своих партнеров, но не хотел этого делать.

«Подлые трусливые шакалы! Только почувствовали запах мертвечины, как тут же накинулись на старика Грановского со спины… Пусть лучше Лизка Дубровская подзаработает… Хотя, если разобраться, толку от нее в процессе не может быть никакого. Как пить дать, загубит все дело!»

Вопреки опасениям Полича, что это уголовное дело – безнадежно, сама Дубровская была полна оптимизма. С присущей всем новичкам самонадеянностью она полагала, что сможет сотворить чудо.

«Полич, конечно, милый и благородный человек, – рассуждала она. – Но он не профессионал по части юриспруденции. Где ему знать, какие ловкие ходы может придумать защитник!» А то, что эти ходы она найдет, Лиза не сомневалась ни на минуту. Да и какие могли быть в этом сомнения! Она вывернется наизнанку, будет землю рыть, но добьется успеха. Да она в порошок сотрет… Впрочем, кого она собиралась превратить в пыль, Лиза пока не придумала. Вместо этого ее богатое воображение уже разворачивало перед ней приятные картинки будущего…

Вот ее подзащитного освобождают из-под стражи. Он бросается к Елизавете со словами признательности: «Вы – выдающийся адвокат. Вы вернули мне свободу. Буду благодарен вам до конца моей жизни».

А вот и его счастливая жена. Ее голос дрожит от слез: «Если у нас родится девочка, мы обязательно ее назовем Лизой. В вашу честь!»

В сторонке стоит Полич: «А я и не сомневался в вашем успехе. Ведь вы волшебница, Елизавета Германовна!»

Журналисты окружают ее плотным кольцом. «Как вам это удалось, госпожа Дубровская?», «Вам пророчат великое будущее. Раскройте секрет вашего везения». Но тут все расступаются. Вперед выходит молодой мужчина, чем-то похожий на Джорджа Клуни. Он улыбается ей. В его руках – потрясающий букет. Он смотрит Лизе прямо в глаза и чарующим баритоном произносит…

– Вы, черт возьми, собираетесь мне помочь? Я что, на собственном горбу должна вам перетаскивать всю эту кучу? Ревматизм совсем замучил, а у вас ни стыда ни совести!

Лиза вздрогнула. Какой такой ревматизм может быть у Джорджа Клуни? И о какой, собственно, куче идет речь?

Толстая тетка, задыхаясь, плюхает перед Елизаветой на стол кипу пыльных томов уголовного дела. Да она же в областном суде! И до встречи со славой, а также и с мужчиной ее мечты, ее разделяет всего-то ничего – долгие месяцы судебного процесса. А это значит – кропотливый сбор материалов, бесконечные часы в библиотеке, ночные бдения над бумагами и… Хватит! Пора приниматься за дело. Уже через пятнадцать минут Елизавета полностью ушла в работу. С головой окунулась в протоколы допросов, очных ставок, экспертиз и рапортов. Она настойчиво искала пути к будущей победе, искала отчаянно, будто на карту была поставлена ее собственная жизнь.

Результатом пятидневных усилий изучения вороха судебных бумаг, учебников уголовного права и кодексов стала более или менее стройная картина событий 30 августа 20… года, развернувшихся на берегу Кедрового озера…

Итак, в тот день ничем не примечательный предприниматель средней руки, некий Орест Бергер праздновал на территории яхт-клуба, что у озера Кедровое, свое сорокалетие. Приглашенных было что-то около тридцати человек. Все сплошь положительные и законопослушные граждане. В качестве почетного гостя семейка Бергеров ожидала Виталия Александровича Макарова, преуспевающего бизнесмена, общественного деятеля, известного мецената, в общем, человека во всех отношениях незаурядного.

Макаров почтил приятное общество своим присутствием, поздравил юбиляра и поспешил откланяться, так как его ожидали важные дела. Усевшись в собственный джип с верным охранником Агеевым, помахав провожавшим рукой, Макаров отбыл. Едва джип скрылся за поворотом и за ним улеглась дорожная пыль, воздух над Кедровым озером взорвали… нет, не удары грома, а автоматные очереди. Поспешившие на выстрелы гости увидели удручающую картину. Джип неуклюже замер у ворот, не успев покинуть территорию яхт-клуба. Агеев, видимо, был расстрелян в момент, когда вышел из машины, чтобы открыть калитку. Его тело распласталось у колес джипа. Если на водителя неведомый преступник, можно сказать, пожалел боеприпасов, то Макарову уж точно досталось сполна. Его труп, изрешеченный выстрелами, скукожился на переднем пассажирском сиденье. Словом, зрелище было ужасающим.

Елизавета, рассматривая фотографии с места происшествия, невольно содрогнулась. Зияющие раны на шее и груди Макарова, оливкового цвета джемпер, залитый кровью…

Гости Бергера, несмотря на алкогольный дурман, уже успевший окутать их головы, а может, и благодаря ему, проявили чудеса сообразительности и расторопности. Выяснив у трех случайных свидетельниц происшествия направление, в котором скрылись злоумышленники, они поспешно оседлали «Ниву» и «жигуленка» и рванули в сторону развилки дорог, где у них имелись все шансы опередить негодяев и отрезать им путь к бегству… Да, еще одна маленькая деталь. Начинался сезон охоты, и поэтому некоторые из гостей, собираясь поутру пострелять дичь, захватили с собой ружья. С этим оружием наперевес преследователи перегородили убийцам дорогу. И чуть было не добились своего!

Кремовая «девятка» шла не быстро. Но, заметив преграду из людей и машин, водитель начал притормаживать. Люди на дороге махали ружьями и требовали остановиться. Двое в салоне, переговариваясь между собой, решали, видимо, как поступить в сложившейся ситуации. Автомобиль, почти замедливший ход, вдруг резко рванул прямо на гостей, намереваясь проскочить. И это чуть не стоило жизни свидетелю Куролесину. Мужчина едва увернулся от летевшей на него смерти. Руками он даже коснулся капота автомобиля…

Все кинулись по машинам. Началась погоня. Наглая «девятка» летела, словно камень, выпущенный из пращи. Она чуть не лишила жизни доблестного сотрудника ДПС Толстикова, пытавшегося выполнить свой профессиональный долг и остановить сумасшедшую гонку. Бедный сержант едва успел отскочить в сторону и, не удержавшись на ногах, плюхнулся на пятую точку. Ну а далее события разворачивались, как в кинофильмах с погонями…

Едва поступило сообщение, что со стороны озера Кедровое мчится кремовая «девятка», чуть не сбившая младшего сержанта, два экипажа ППС и командир взвода ДПС ГАИ предприняли попытку задержать взбесившийся автомобиль на стационарном посту ГАИ.

Еще через пять минут дежурному сообщили, что все три машины, проигнорировав требование остановиться, миновали пост ГАИ. Предупредительные выстрелы не возымели нужного результата. Дело приобретало крутой поворот. До въезда в город оставались считаные километры. На городских улицах лихие автогонщики наделали бы много беды.

– Перекрыть дорогу! – поступила команда.

Служебные автомобили блокировали магистраль прямо у стелы с названием города. Водитель кремовой «девятки» не успел ничего сообразить, когда впереди возникла преграда. При резком торможении машину занесло, и она, развернувшись, уткнулась в металлическое ограждение. Рядом остановились автомобили преследователей.

Несколько минут спустя все фигуранты происшествия лежали на горячем от солнца асфальте, наблюдая в непосредственной близости пыльные милицейские ботинки. Погоня закончилась…

Елизавета, вооружившись цветными фломастерами и листами бумаги, пыталась привести в систему полученные сведения.

Итак, в кремовой «девятке» находились двое молодых мужчин. Один – Перевалов Альберт Викторович, заместитель директора охранной фирмы «Муха». Другой – клиент Елизаветы, Петренко Сергей Алексеевич, рядовой охранник той же фирмы. Они были задержаны, и спустя положенное законом время им было предъявлено обвинение в умышленном убийстве двух лиц: граждан Макарова и Агеева. Более того, с легкой руки следователя прокуратуры Васильчикова список инкриминируемых Перевалову и Петренко деяний пополнился покушением на жизнь Куролесина, пытавшегося, выполняя свой общественный долг, остановить преступников, а также посягательством на жизнь работника правоохранительных органов младшего сержанта Толстикова.

Елизавета вздохнула. Два убийства и два покушения – многовато! Но даже не это имел в виду Полич, когда говорил, что не будет ставить перед Елизаветой неразрешимых задач. Главное заключалось в доказательствах, которых, на взгляд неискушенной в судебных баталиях Елизаветы, было достаточно. Она расчертила лист бумаги, в двух колонках поместила «Перевалов» и «Петренко», в каждую из них занесла собранные по делу улики.

Перевалов: 1) На автомате, обнаруженном в 170 метрах от ворот яхт-клуба, обнаружены два волокна темно-серого цвета. По заключению эксперта, они идентичны волокнам, входящим в состав джемпера Перевалова. Именно в нем он был задержан сразу после совершения преступления.

2) На обуви Перевалова, согласно заключению почвоведческой экспертизы, имелись фрагменты, сходные с образцами почвы, изъятыми у въездных ворот яхт-клуба.

3) На обоих рукавах джемпера Перевалова обнаружены следы дефиниламина, входящего в состав продуктов выстрела.

Петренко: 1) На резиновой перчатке, изъятой из его автомобиля, имелся все тот же дефиниламин.

2) На крышке ствольной коробки, в месте расположения защелки (то есть внутри автомата) найдены волосы, принадлежащие животному из отряда собачьих. Эти же волосы обнаружены на чехлах «девятки» Петренко. По показаниям супруги обвиняемого, в автомобиле частенько путешествовали их домашние любимцы (ротвейлер и боксер).

Кроме того, обстоятельства, при которых были задержаны Перевалов и Петренко, явно свидетельствовали против них. Их обнаружили при попытке унести ноги от места совершения убийства. Две дюжины свидетелей, участников и зрителей погони, судя по материалам дела, горят праведным гневом и готовы под присягой дать суду показания против злодеев. Более того, преступники, скрываясь, едва не угробили еще двоих, стремившихся остановить беззаконие, людей.

Ну и заключительным штрихом может стать мотив убийства Макарова. Поначалу прокуратура вроде бы логично рассудила, что дело, по всей видимости, относится к разряду заказных. Общественное положение потерпевшего было таково, что этот вывод напрашивался сам собой. Однако какое-то время спустя в материалах дела появилась информация о конфликте между Переваловым и Макаровым, якобы имевшем место за три дня до совершения убийства. События развернулись в одном из ресторанов, принадлежавших Макарову. Перебравший в тот вечер по части спиртного, Перевалов вел себя, мягко говоря, некорректно, вследствие чего получил строгое внушение от хозяина заведения. Макар, не привыкший бросать свои слова на ветер, при помощи охраны выставил хулигана на улицу. И этот факт имел пренеприятные последствия для всех участников конфликта. Всемогущий Макаров пал жертвой самой банальной мести. Бедняга же Агеев, как любой невезучий человек, просто оказался не в нужном месте и не в нужное время. А Перевалов со своим сообщником Петренко обеспечили себе пожизненное заключение. И уповать им нужно не на адвокатов и доброго судью, а на бога. Если очень повезет, то они могут надеяться годков эдак на двадцать пять…

Лиза схватилась руками за голову. Да, похоже, славы, занимаясь этим делом, ей не дождаться. Обличающие доказательства можно грузить на тележку, а вот оправдательных и под микроскопом не найдешь. Горе-киллеры Петренко и Перевалов даже не удосужились защищать себя. Все предварительное следствие они молчали, как в рот воды набравши, и отказывались что-либо объяснять. Разве будет молчать невиновный человек? Да ни за что на свете! Будет оправдываться, защищаться, приводить аргументы. Похоже, с подозреваемыми все ясно. А значит – прощай слава, прощай признание! А от мысли о том, что прощаться приходится и с героем своих недавних грез, мужчиной – двойником обожаемого Клуни, Елизавете хотелось зло взвизгнуть и швырнуть все собранные по делу бумаженции в форточку.

Что же! Она, Елизавета Дубровская, не станет раздавать авансы, особенно по безнадежным делам. Ее задача – не вводить клиентов в заблуждение, а прямо в лоб заявить, что надеяться теперь уже подсудимый Петренко Сергей Алексеевич может только на чудо…

– Вы решили отказаться от дела? – произнес Полич с таким искренним огорчением, что Елизавете стало совестно.

– Да нет же! Просто я хотела еще раз удостовериться в том, что вы правильно понимаете сложившуюся ситуацию и не будете иметь ко мне претензий в будущем.

– Что вы! Какие претензии! – поспешил заверить Дубровскую Виктор Павлович, для убедительности подняв вверх обе руки.

– В общем, так! Работать я буду добросовестно. Но скажу вам откровенно, моя задача, как защитника, будет очень узкой и весьма конкретной. Я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы ваш подопечный не получил пожизненного заключения.

– Что вы говорите! Его могут расстрелять?

– Скажем так, ему ничего другого не светило бы, но действующий в стране мораторий на применение смертной казни предполагает пожизненное заключение. Это – альтернатива высшей мере наказания на сегодняшний день.

Полич задумался на несколько минут, потом произнес:

– Спасибо вам за правду, Елизавета Германовна. Но я, как близкий друг и бывший директор этих охламонов, несу моральную ответственность перед членами их семей. А поэтому искренне прошу вас помочь мне.

Елизавета была тронута проявлением такого дружеского участия. Не так часто встретишь сейчас столь верных и преданных друзей.

– Я хотела вас спросить… Скажите, а что, Перевалов и Петренко, на ваш взгляд, действительно похожи на хладнокровных убийц?

– Ну я бы так не сказал, – замялся Полич. – Но, впрочем, то, что им вменяют в вину… Как бы правильнее выразиться? Соответствует их натуре, что ли… Перевалов – красивый, взрывной парень, заводится с пол-оборота. Очень высокого мнения о себе, не прощает обид, смел, дерзок, решителен. В общем, я не удивился, когда узнал, что из-за какого-то пустякового конфликта он задумал убийство. А Петренко – его товарищ, но полная ему противоположность. Рохля, флегматик, легко поддается внушению. Что удивительно, при подобных чертах характера – мастер спорта по боксу в тяжелом весе. Но лидером, бесспорно, в их дружеском союзе всегда был Перевалов. Они одногодки. Даже учились, как помнится, вместе. Перевалова я взял к себе в заместители, а Петренко так рядовым и остался. Но он настолько неамбициозен, что это, кажется, его ничуть не задевало.

– Надо же, – удивилась Елизавета, – насколько точно ваша характеристика совпадает с данными уголовного дела. Ведущая роль, конечно, принадлежала Перевалову. У него был мотив, он разработал все детали нападения, он стрелял… Петренко же только сидел за баранкой да удирал от преследователей. Правда, чуть не сбил насмерть свидетеля, а потом милиционера.

– Не удивлюсь, если инструкции, что и как делать, ему давал Перевалов. – Полич махнул рукой. – Эх, жаль парня! У него жена молодая дома осталась. Хорошо, что детей завести не успел, а то сиротами бы остались. Я, конечно, чем смогу – помогу его супруге. Но сами понимаете, разве это утешение!

– Верно, – молвила Елизавета, погруженная в свои думы.

– Я вот тут принес кое-что. – Полич достал папку с бумагами и протянул ее Елизавете. – Там характеристики, ходатайства от коллектива, справки о поощрениях. Может, это хоть как-нибудь поможет?

Елизавете не хотелось его огорчать.

– М-м, пригодится… наверно. Спасибо, – пробормотала она.

– Елизавета Германовна, у меня есть определенные связи. Я все же бывший мент и далеко не рядовой. Так что могу оказать вам посильную помощь. По мере сил, конечно…

Дубровской было очень жаль этого обаятельного мужчину, готового, как говорится, подставить спину под бремя чужих, по сути, проблем. Она жалела молодую супругу своего клиента, да и самого Петренко. Как бы то ни было, но помочь ему она не сможет. Эта задача была бы не по силам даже великому Грановскому!

Петренко оказался высоким молодым мужчиной отнюдь не хрупкого телосложения. «Тюфяк!» – первое, что пришло на ум Елизавете. Действительно, имевшие место спортивные заслуги ее подзащитного, тем более в таком виде спорта, как бокс, как-то не ассоциировались с рыхлым телом мужчины. Жиденькие, неопределенного цвета волосы обрамляли широкий, без морщин и малейшего намека на развитый интеллект, лоб. В его выцветших, как голубая тряпка на солнце, глазах Дубровская не прочитала ничего, кроме усталости и безразличия. «Господи! Опять мне такое же наказание!» – взмолилась она в душе, взывая к невидимому Создателю. Дело в том, что первый клиент Дубровской по делу Суворова был почти точной копией этого Петренко. Но он, ко всему прочему, был еще ненормальным и обращал внимания на Елизавету столько же, сколько среднестатистический человек тратит, любуясь пустым местом. В довершение всех бед он сжирал по полкило конфет, прежде чем соглашался вымолвить хоть слово. Излишне говорить, что эти конфеты Дубровская приобретала на свои деньги. «Второй раз я такого не вынесу», – в отчаянии подумала она, но вслух произнесла:

– Здравствуйте. Я ваш адвокат – Дубровская Елизавета Германовна.

Прежний ее клиент в ответ невнятно произносил: «Э-э?» – и, вперив в потолок бессмысленные глаза, почесывал свое интимное место.

Петренко же взглянул на нее, правда, без малейшего интереса:

– Сергей Алексеевич. Можно без церемоний, Сергей.

«Слава богу!» – возликовала в душе Елизавета.

– Я ознакомилась с вашим делом, Сергей…

– Дело дрянь?

– Ну, вообще-то… Положение у вас не самое лучшее. Правильнее сказать, совсем нехорошее.

– А еще правильнее, дрянь! Я так и знал, – заявил Петренко и принялся рассматривать свои аккуратно подстриженные ногти.

– Я пришла, чтобы обсудить с вами то, что вы будете говорить в суде.

– А смысл? – вяло поинтересовался Петренко.

– Но мы же должны защищаться! – воскликнула Елизавета.

– Зачем?

– Неужели мы будем сидеть сложа руки и ждать, пока кто-то решит вашу судьбу?

– Моя судьба уже решена, – без эмоций сообщил Сергей. – Но если вы так любопытны, я скажу: я невиновен!

– Вы будете отрицать то, что были на Кедровом озере в тот день?

– Нет! Не буду. Я был там.

– Ну и как вы объясните суду, зачем вы туда поехали?

– По грибы, – простодушно заявил Петренко. – Я и мой товарищ Перевалов хотели насобирать грибов.

«Час от часу не легче!» – вздохнула Елизавета, а вслух поинтересовалась:

– Ну и как, насобирали?

– Не нашли, – развел руками Сергей.

– Ну вот что, Сергей Алексеевич! – грозно заявила Елизавета. – Я не думаю, что это удачная линия защиты в суде.

– Вот видите. Вы мне не верите… Мы действительно собирались за грибами. А на обратном пути увидели мужиков с ружьями посередине дороги, побоялись останавливаться и проехали мимо.

«И чуть не лишили жизни двух ни в чем не повинных людей!»

– А вам что-нибудь известно о конфликте Перевалова и Макарова?

– Может, что и было. Не знаю.

У Елизаветы сложилось впечатление, что ее подзащитный откровенно валяет дурака. Причем делает это так, будто оказывает ей большое одолжение: говорит мало, инициативы в разговоре не проявляет. Похоже, ему безразлично, как сложится его судьба. Впрочем, прояви он заинтересованность, результат был бы тем же. Так что нет никакой разницы, заявит он, что собирал в тот роковой день грибы на Кедровом озере, или же скажет, что возвращался с прогулки по Марсу. Все одно! Он будет признан виновным. Но, судя по всему, он виновен на самом деле.

– У меня к вам просьба, – почти застенчиво произнес Петренко, наблюдая, как Елизавета собирает бумаги в портфель. – Передайте это моей жене.

С этими словами он вручил адвокату конверт. Елизавета растерянно повертела его в руках. Замысловатые розочки и умильные кошачьи морды создавали на конверте узор, не оставлявший сомнений в том, что в руках Дубровской был типичный образчик тюремного творчества. В неволе у некоторых заключенных развивается талант. Один строчит длиннющие послания в стихах о своей загубленной жизни, другой катает из хлебного мякиша забавные фигурки, третий рисует пошлые картинки. Елизавету не умиляли слезоточивые блатные песни. И к котятам и прочей мелкой живности она относилась спокойно. «Господи! И находятся дуры, которые верят во всю эту галиматью!» – вздохнула она.

– Передам, – пообещала Дубровская. – До встречи!

– До свидания, – буркнул Сергей, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что Лиза уходит. Справедливости ради надо заметить, что и ее появление взволновало его не больше, чем вылазка запечного таракана.

«Конечно, я не ожидала горячей радости. Но все-таки обидно», – подумала Дубровская, закрывая за собой дверь.

Изнуряющее однообразие тюремных будней имеет подчас свою положительную сторону. Где, как не здесь, представляется уникальная возможность остановиться и посмотреть на свою жизнь как бы со стороны. Так было и с Сергеем Петренко. Он не просто осмысливал прожитые годы, он как бы отсутствовал в камере. Его большое нескладное тело безропотно переносило все тяготы жизни в заключении. Он мог бы считаться образцовым узником. Но его душа, покинув тесную оболочку, выбралась из серых стен изолятора и скиталась в прошлом. Он не верил в будущее. Его мало интересовало настоящее. Он жил давно ушедшими днями…

Воспоминания о детских и юношеских годах не вызывали у Сергея Петренко щемящего чувства ностальгии. Они, подобно серой ленте дороги без указателей и дорожных знаков, бесконечно петляли где-то в самых дальних закоулках сознания.

Сергей воспитывался в неполной семье. Казалось, никому, кроме его самой красивой и самой умной матери, он не был интересен. Дворовые ребята не принимали его в свои игры, а взрослые считали Сережу не то слишком заумным, не то чокнутым. В общем, он был, как говорят, не от мира сего. Природа не наградила его ни блестящим умом, ни хотя бы мало-мальской смазливостью. Однако в качестве компенсации даровала ему незаурядные спортивные данные. Маленький Сергей – рыхлый и бесцветный в жизни – чудесным образом преображался, выходя на ринг. У него оказалась молниеносная реакция и какая-то невообразимая настойчивость. Как-то раз парень настолько увлекся поединком, что, не обращая внимания на грозные окрики тренера и серое, изменившееся лицо противника, продолжал наносить все новые удары. Лишь когда его почти силком оторвали от потерявшего ориентацию соперника и, хорошенько тряхнув, поставили на пол, он пришел в себя. Тренер не стал понапрасну тревожить мать, а сделал для себя вывод о незаурядных бойцовских качествах молодого Петренко. Парень тренировался много и охотно, занимал призовые места в первенствах города и даже области. Какой-то убеленный сединами заслуженный и авторитетный тренер настаивал на переводе Сергея в спортивную школу олимпийского резерва в столицу. Но мать, боясь разлуки, заупрямилась и отказала.

Среди школьной ребятни Сергей сразу же выделил своего одноклассника Перевалова. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Мальчишка был симпатичным общительным сынком обеспеченных родителей. Успехами в школьных дисциплинах он не блистал. Однако его жизнерадостность, открытость и компанейность привлекали к нему целые толпы почитателей. Все девчонки, начиная с младших классов, были поголовно влюблены в высокого, черноволосого и голубоглазого подростка. Они писали ему трогательные детские письма, дарили незамысловатые подарки, а самые смелые признавались в любви. Ребята Альберта уважали. Многие старались сойтись с ним поближе, набивались в друзья. Сам Перевалов одноклассников не чурался, собирал у себя дома и на даче шумные школьные компании. Судьбе было угодно, чтобы эти два совершенно противоположных по характеру, темпераменту, образу жизни подростка подружились. Они представляли собой необычную пару.

В старших классах популярность Альберта расцвела пышным цветом. Он проводил веселые выходные в обществе многочисленных подружек за городом, назначал свидания в кафе и на пустующей даче, флиртовал напропалую со всем женским населением в радиусе двадцати миль. Перевалов рано приобрел сексуальный опыт и мог бахвалиться своими победами, вешая лапшу на уши доверчивым пацанам.

«Это потрясно! Круче, чем сигареты и коньяк», – говорил он вначале.

«Классно… Но ничего особенного», – заявил он позже.

«Все они одинаковы. Меня ничем не удивишь», – этот вывод он сделал к десятому классу.

И все же с течением времени толпа его поклонниц ничуть не уменьшалась. Несколько раз Перевалов пытался оказать дружескую услугу и сплавить особо надоедливых особ бедному Петренко. Но приятель, оказавшись наедине с девушкой, как-то немел, произносил глупые фразы и в конце концов замыкался в себе. Сергей давно уже сделал для себя вывод, что он скучен, безобразен, неинтересен для противоположного пола. Ему оставалось только вздыхать и наслаждаться ночными видениями, которые, появляясь с завидной регулярностью, все же приносили разрядку растущему организму.

В положенное время ребята подали заявление в университет и без особых проблем были зачислены в ряды студентов. Будущие педагоги не обременяли себя нудными лекциями и семинарами, зато вовсю отрывались на студенческих вечеринках. Петренко преодолел свою робость по отношению к прекрасному полу, но он не мог не признаться себе в некотором разочаровании. Подружки, сменяя одна другую, не оставляли в его душе ни малейшего намека на настоящее чувство. Сергею хотелось чего-то более значительного, чем голый секс. Возможно, он грезил о любви. Перевалов же советовал не морочить себе голову, а наслаждаться молодостью, свободой и юными студентками. Они и на самом деле казались доступными и до крайности раскрепощенными. Напротив университета стоял памятник Горькому. На его чугунной шляпе всегда белел птичий помет. Студенты, смеясь, поговаривали: «Если из университета выйдет хоть одна девственница, то Горький почтительно снимет шляпу». Но студенческие поколения сменяли друг друга, а головной убор советского классика так и оставался на прежнем месте.

Хотя однажды, в конце второго курса, Петренко испытал нечто похожее на настоящее чувство. Предметом его страсти оказалась довольно миловидная брюнетка с крошечным вздернутым носиком, стройными ножками и тоненькой, как у стрекозы, талией. Она была в меру застенчива и заливалась нежным румянцем каждый раз, когда ее девичьих ушек касалась какая-нибудь непристойность. Ее звали Оленька. Обладая кротким нравом, она благосклонно выслушивала неуклюжие комплименты своего Ромео. Петренко, робея, преподнес ей свой первый в жизни букет и даже, что на него совсем не похоже, искупался в фонтане под бурные восторги толпы. Оленька лишь благодарно похлопала длинными ресницами и сказала, что он молодец. Восторженный Сергей был готов на новые безумства. Он строил планы на будущее. Во-первых, он собирался познакомить избранницу с матерью. Во-вторых, определиться наконец со своим неопределенным семейным положением. За советом он обратился к искушенному в амурных делах Перевалову. Альберт посоветовал не пороть горячку, но поставил девушке приятеля «твердую четверку» по разработанной им же пятибалльной шкале. Они сходили втроем в кино, в кафе-мороженое. Сергей от души радовался, что самые близкие ему люди так прекрасно ладят друг с другом. Вечером он поделился с Альбертом новой идеей – пригласить Оленьку на романтические выходные в горы. Он приобрел недорогую путевку в студенческом профкоме и рассчитывал, что они отлично проведут время, любуясь красотами почти швейцарских гор и великолепного озера.

«Отличная мысль! – похвалил Альберт. – Да ты, брат, я смотрю, скоро меня перещеголяешь по женской части. Смотри, не наделай глупостей!»

Но Сергею было уже бесполезно говорить что-либо про осторожность. В голове у него уже было готово предложение руки и сердца для своей прекрасной дамы. С его точки зрения, оно звучало совсем неплохо, а главное – убедительно. Он уже предвкушал тихий вечер на просторной террасе, бутылочку вина, Оленьку в сарафане с открытой спиной…

В общем, в назначенный день и час он на крыльях любви прилетел к знакомому общежитию. Престарелая вахтерша, едва взглянув на его взволнованное лицо, заявила:

– Уехала Оленька.

– Как уехала? Куда? – ничего не понимая, глупо улыбался Сергей.

– Сказала, в горы.

– С кем?

– Как с кем? С парнем своим, красивым таким, черноволосым. Да и имя у него необычное. Не то Артур, не то Альберт, – вещала разговорчивая бабуля, но Сергея и след простыл.

Многое он передумал за эти три дня. Прошли выходные. Вернулся Альберт.

«Прости, брат! Не удержался. С кем не бывает. Знаешь, она буквально висла у меня на шее, проходу не давала… А вообще я погорячился когда-то. Троечка – вот ее красная цена. Да и в постели – ничего особенного!»

Помнится, тогда Петренко впервые ударил своего друга. Но, поразмышляв на досуге, Сергей сделал для себя несколько важных выводов.

Первый: что ни делается, все к лучшему! Рвать крепкую мужскую дружбу из-за какой-то девчонки, оказавшейся слабой на передок, он не будет. Если разобраться, то он должен быть благодарен Альберту за то, что друг помог вовремя обнаружить змею, которую он сам по наивности пригрел на собственной груди.

Второй вывод был малоутешителен. Пожалуй, он на самом деле настолько непривлекателен для противоположного пола, что в дальнейшем все его общение с этими вероломными стервами будет исчерпываться только физическим актом любви. Больше ни одна сладкоголосая дамочка не займет места в его одиноком сердце. Он будет один, и это навсегда!

Однако говори – но не зарекайся! Не знал Сергей тогда, что своенравная судьба заготовила ему неожиданный сюрприз. Но это было еще впереди…

Испытывая неудовлетворенность от первой встречи со своим новым клиентом, Елизавета совсем не горела желанием знакомиться с его супругой. Но не многие адвокаты могут выбирать себе подзащитных. Как правило, это дело случая. Что касается родственников обвиняемого – это отдельная песня. Они могут быть интеллигентными, понимающими, приятными во многих отношениях. Однако чаще всего на деле бывают взвинченными, требовательными, иногда неблагодарными. Но общаться с ними защитник обязан, должен вводить их в курс дел близкого им человека, терпеливо отвечать на вопросы, сочувствовать и вселять надежду.

«Представляю, как выглядит его жена! – обреченно думала Елизавета. – Если она такая же сентиментальная, как ее супруг, то неплохо бы запастись сердечными каплями. Увидит нарисованных им кошечек – всплакнет на моей груди. А что будет с ней, если я выложу ей всю правду-матку? Мол, крепитесь, дорогая, но вы встретитесь со своим любимым скорее всего в другой жизни. Ближайших двадцать пять лет ему будет не до вас».

С такими невеселыми думами Дубровская переступила порог юридической консультации. Там она почти с ходу налетела на пожилую, обрюзгшую тетку, с трудом волочившую за собой больную ногу. Рядом с ней семенил адвокат Ромашкин. Он был подозрительно галантен. Дело в том, что его любезность распространялась, как правило, на молодых, броской внешности дам, возраста до тридцати с небольшим. Если белозубый красавец-адвокат приветливо шаркал ножкой в обществе более зрелых представительниц женского пола, то это означало только одно: ему хорошо заплатили. Елизавета, обычно взиравшая сквозь пальцы на проделки пройдохи Ромашкина, на этот раз остановилась как вкопанная. Ее голосовые связки парализовал гнев, а темно-карие глаза приобрели насыщенный цвет консервированных маслин. Дело в том, что перед ней была та самая клиентка, бессовестно покинувшая ее при написании исковых заявлений.

– Милочка, это вы? – приветливо улыбнулась толстуха. – Вы неважно выглядите. Очень бледненькая.

Елизавета с трудом удержалась, чтобы не ответить ей резкостью.

– В вашем положении нужно больше бывать на свежем воздухе.

– Спасибо за заботу. Я так и сделаю, – как можно холоднее ответила Дубровская.

Коллега Ромашкин почему-то, застенчиво пряча глаза, настойчиво пытался выпихнуть пожилую женщину за порог.

– Надо же, животик совсем плоский. Со мной такое же было, когда я первым ходила.

Елизавета подумала, что всему виной одуряющая жара, стоявшая в городе уже неделю, и у нее от духоты начались слуховые галлюцинации. Либо эта женщина сама перегрелась на солнце. Дубровская отказывалась понимать, при чем тут ее живот и почему клиентка вместо извинений что-то несет про ее бледность и прогулки на свежем воздухе.

– Когда у вас срок? – продолжала интересоваться женщина.

– Да все сроки уже прошли! – рявкнула Елизавета. – Между прочим, по вашей вине.

– Неужели выкинули? – всплеснула руками толстуха.

– Да нет, почему же! Они со мной. – Елизавета имела в виду, конечно, исковые заявления.

– Так у вас двойня? – оживилась клиентка.

Дубровская тупо уставилась на нее, одновременно пытаясь сообразить, что происходит. Ромашкин суетливо заелозил на месте:

– Ну вы тут говорите, а я, пожалуй, пойду…

Он развернулся и подозрительно быстро покинул дам. Клиентка наклонилась к Елизавете и заговорщицки подмигнула:

– Александр Никитич любезно сообщил мне вашу маленькую тайну.

– Какую тайну? – обалдело уставилась на нее Елизавета.

– Что вы ждете ребенка и заниматься адвокатской практикой пока не будете. Кстати, он составил за вас исковые заявления и пообещал взыскать в мою пользу материальный и солидный моральный ущерб. Как вы думаете, две тысячи долларов компенсируют мои нравственные страдания?

Дело в том, что неделю назад болтливая клиентка умудрилась влезть в гудрон на одной из центральных улиц. В городе ремонтировали дороги, и одна из фирм, получившая заказ на выполнение этих работ, что-то нарушила в технологии. Покрывая дороги какой-то странной вонючей массой, горе-работники добились того, что пешеходы прилипали намертво, оставляя в гудроне тапочки, ботинки, сумки и прочие имевшиеся у них предметы. Спору нет, это было форменное безобразие. Но выпуски теленовостей превращали ситуацию больше в комическую, чем в поучительную. Было забавно наблюдать, как, переходя дорогу на светофоре, бедняги один за другим липли подошвами к плавящейся на солнце поверхности. Причем печальный опыт одних не служил уроком для других. Беспечные, как летние мошки, и упрямые, как стадо баранов, люди лезли в гудронное месиво. Затем загорался зеленый свет для автомобилей, и улицы оглашались сигналами машин, гневными окриками водителей, визгом прилипших. Пешеходы не собирались за просто так отдавать свою обувь и не спешили покидать проезжую часть.

Вот в такой давке клиентка Елизаветы ушибла ногу и оставила в гудроне туфли. Красная цена всем ее материальным потерям составила не более сотни рублей. Но, собираясь разжиться на столь примечательном происшествии, ушлая дама запаслась массой медицинских документов, свидетельствующих о том, что жизнь и здоровье их предъявительницы пошли на убыль. Виновницей этому была, конечно, шарашкина контора, производящая ремонт дорог.

– …против раннего токсикоза я знаю несколько средств, – продолжала гнуть свою линию толстуха, но Елизавета ее не слушала.

Она искала глазами бессовестного Ромашкина, но того уже и след простыл. Налицо было вопиющее нарушение правил адвокатской этики. Ее коллега не только переманил чужого клиента, но еще и самым наглым образом надул его. Придумав красочную историю о мнимой беременности Елизаветы, он прикарманил денежки доверчивой посетительницы да еще ввел ее в заблуждение насчет внушительной суммы морального ущерба, которую та сумеет отвоевать в суде.

Но после драки кулаками не машут. И Елизавета, заверив свою бывшую клиентку, что будет придерживаться рекомендаций доктора и обязательно выносит двойню, поспешила на поиски коварного лгуна. Она почти вцепилась в горло Ромашкина, когда подлый коллега, обмякнув в ее руках, уставился куда-то вдаль. Его глаза округлились, рот слегка приоткрылся, а всегда аккуратные усики зашевелились. Елизавета нехотя обернулась.

По коридору шествовало нечто неземное, словно какой-то мираж. Когда он рассеялся, перед адвокатами предстала потрясающей красоты девушка. Она напоминала дорогую длинноногую куклу вроде Барби. Ее личико будто бы вылепил из первоклассного материала умелый скульптор, а художник тонкой кистью нанес неправдоподобно огромные синие глаза, аккуратный носик и пленительный ротик. Высокий рост, узкие бедра, волосы, золотыми сполохами играющие на спине… В общем, всего этого было уже слишком. Ну не может быть все настолько совершенным у живой женщины! Если глаза – то цвета неба, если губы – то оттенка спелой малины, если кожа – то персиковая, если волосы – то золотые. Одним словом – чудо природы.

Видение открыло рот и произнесло:

– Мне нужна адвокат Дубровская.

– Это я, – промямлила Лиза.

Девушка приветливо улыбнулась, обнаружив легкий дефект передних зубов. Они казались немного великоватыми, но это почти не портило красавицу. Даже наоборот, вносило элемент реальности в ее сказочную внешность, что благотворно действовало на собеседника. Не так приятно разговаривать с ожившим экспонатом кукольного магазина!

– Я – жена вашего клиента Петренко.

В следующую минуту, повисшую напряженной тишиной в помещении, Елизавета пыталась осознать смысл сказанного. Ей просто везло на сюрпризы в этом уголовном деле. Она сопоставляла две фигуры: Петренко-мужа и Петренко-жену. Но они упорно не желали воссоединиться в ее протестующем сознании в единое целое.

«Прямо Нотр-Дам какой-то!» – думала она, имея в виду, конечно, Петренко-мужа в роли горбатого Квазимодо.

Начало встречи прошло слишком сумбурно. Затем Елизавета вытащила из портфеля письмо. Девушка схватила его так порывисто, что Дубровскую уже во второй раз за этот день чуть не прихватила мигрень. Ей казалось, что все вокруг нее сговорились совершать самые необъяснимые поступки.

– Неужели это он сам нарисовал? – восхищалась блондинка, поглаживая тонким изящным пальчиком мордочки котят.

– Да… Я думаю, что-то в этом роде, – невпопад ответила Елизавета.

Она сделала совершенно неожиданный вывод, основанный не на логике, а на собственном наблюдении. Марина Петренко очень любила своего мужа. У Елизаветы вылетела из головы заранее подготовленная речь. Адвокат Дубровская так и не решилась сообщить этой женщине о той катастрофе, которая неминуемо произойдет в ближайшем будущем.

Дверца небесно-голубого «Мерседеса» бесшумно распахнулась, и женские ножки в туфлях из тонкой кожи привычным движением коснулись тротуарной плитки. Обладательница дорогого авто поправила солнцезащитные очки и степенной походкой направилась в собственный офис. Это была женщина неопределенного возраста, респектабельной наружности, знающая цену себе и окружающим. Она пустила крепкие корни в этом миллионном городе, обзавелась полезными знакомствами в здешнем юридическом мире и имела все основания считать себя преуспевающей дамой. Впрочем, секреты ее успеха лежали на поверхности и не представляли загадки для окружающих. Имея мужа, занимающего важный пост в управлении юстиции, и брата, судью областного суда, можно было, не особо напрягая серое вещество, строить успешную адвокатскую карьеру. Однако надо отдать ей должное: крепкие семейные узы деловая дама использовала с максимальной изобретательностью, извлекая из них все, что только можно извлечь. Наделенная природой не самым высоким интеллектом и обладая почти деревенской внешностью, она немало потрудилась над собой. Парикмахеры, косметологи, имиджмейкеры, как могли, придали ей светский лоск: уложили волосы в гладкую деловую прическу, смягчили грубоватые черты лица стильным макияжем, подобрали ей модную дорогую одежду. С манерами и речью у бизнесвумен было значительно труднее. Да и в профессиональном плане дамочка звезд с неба не хватала. Но и здесь нашелся выход. Обладая нужными связями и знакомствами, она ковала победу за кулисами суда. Ей охотно шли навстречу. Чего не сделаешь для жены человека такого уровня! Ее адвокатский рейтинг был стабильно высок, а у клиентов она пользовалась несомненной популярностью. Эта дама весьма ловко научилась скрывать природное косноязычие и медлительный ум под маской высокомерия и королевской холодности. Но иногда плохое воспитание давало о себе знать, вылезая наружу, главным образом в отношении подчиненных.

Женщина поднялась по широким ступеням к массивной двери. Неоновая вывеска над входом гласила: «Юридическая помощь „Вера+“.» Ее супруг, помнится, чуть не проел ей плешь из-за этого, в общем, простенького названия.

– Придумай что-нибудь другое. Мне оно кажется двусмысленным.

– Разве мое имя не Вера? – возражала она.

– Даже если так, при чем здесь дурацкий плюс?

– Все очень просто. Со мной будет работать несколько человек. Не могу же я назвать их компаньонами.

– А мне кажется, «плюсовать» будут не их, а меня с твоим братом. Это уже ни в какие ворота не лезет. Ты же знаешь, что именно я стал инициатором областного проекта по борьбе с коррупцией…

Не секрет, что редкий человек не обладает тщеславием. Обладая помимо мужицкой хватки еще и чрезвычайно развитым честолюбием, Вера до смерти хотела утвердить свой авторитет, пускай даже за счет броской вывески с собственным именем. В общем, супруг поворчал для порядка пару дней, но название менять не стали. Коллеги ехидно давали комментарии за спиной Веры, но в лицо высказаться никто бы не решился.

Дама вошла в кабинет, швырнула сумочку на стол и вызвала по селектору секретаря. Через секунду симпатичный и расторопный молодой человек, похожий чем-то на младшего Иглесиаса, нарисовался перед ней, держа в руках объемную папку.

– Какие были сообщения? – спросила она, устало откидываясь на спинку кожаного кресла.

– Благотворительный фонд детей-сирот приглашает вас с супругом на презентацию компьютерного класса в школу-интернат…

– Сообщи им, что мы тронуты, но присутствовать не сможем. Узнай номер расчетного счета интерната, мы переведем им деньги. Обязательное условие – осветить этот факт в печати. Дальше…

– Звонили из прокуратуры Кировского района. Дело по обвинению Щапова в изнасиловании прекращено за отсутствием состава преступления…

– Прекрасно. Перезвони сегодня же следователю и пригласи его на деловой ленч завтра в тринадцать ноль-ноль. Затем свяжись с Щаповым, пусть принесет до обеда оставшийся гонорар. За результат. Он знает. Дальше…

– Дело по убийству Макарова назначено в областном суде на конец этой недели. Судья Фрик. Прокурор Илюшин. Адвокаты со стороны подсудимых Дьяков и Дубровская.

– Ясно… Итак, с судьей начнем с чашечки кофе. Прокурора зови на ленч. Только не завтра. Нехорошо получится, если они тут встретятся… Кто там еще?

– Дьяков и Дубровская… – подсказал секретарь.

– Так, Дьяков перебьется. Нечего кофе на него переводить. А Дубровская… Это что за птица?

Юноша покопался в папке и выудил нужный листок:

– Дубровская Елизавета Германовна, адвокат. Юридическая консультация №1; 24 года. Отец – Дубровский Герман Андреевич. Областная администрация, начальник отдела…

– Довольно. Папу и дочь – на дружеский ужин в субботу…

– Но тут написано, что он скончался в сентябре прошлого года.

– Неужели? Тогда с ужином отбой. Дочь обойдется без кофе. Молодая еще… В общем, уточни мое расписание. Ты знаешь как. Обозначь время встреч, свяжись с приглашенными. Ясно?

– Как белый день, Вера Мироновна!

– Ступай. Впрочем, стой!

Парень, привыкший к капризам своей начальницы, остановился, по-военному четко развернулся.

– Пометь еще… Сегодня, восемнадцать тридцать, кофе, плюс один человек…

– Фамилия? – секретарь приготовился записывать.

– Верещагин…

– Это я? – проблеял молодой человек.

– Если только ты Верещагин… Ну что уставился? Ты о чем задумался, паскудник? – начальница, довольная своей шуткой, расхохоталась. – Ты мне нужен для создания непринужденной атмосферы. Придет знакомый налоговик с восемнадцатилетней дочерью. Поддержишь разговор. Смотри, чтобы без пошлостей!

– Как можно, Вера Мироновна!

– Ну, то-то же! Теперь иди!

Секретарь, плохо скрывая облегчение, удалился. Вера осталась одна. Сняв дорогой пиджак, она прошлась по кабинету.

Итак, в пятницу начинается процесс по убийству известного бизнесмена Макарова. Ее пригласили участвовать в нем в качестве представителя потерпевшего. Богатая вдова и горячие сторонники убитого жаждут законного возмездия убийцам. Они хотят крови… Что же! Они ее получат. Жалко, что нельзя добиться смертной казни. Гуманисты чертовы! Но пожизненное заключение она этой парочке обеспечит.

Вера уже читала материалы дела и даже консультировалась с братом. Перспективы у нее были самые блестящие. Более того, воспоминания о пухленьком конверте с гонораром за ее услуги, спрятанном в глубине потайного сейфа, приятно грели сердце.

Осмотрев почти пустой холодильник, Елизавета сделала неутешительное открытие. Все, что не нуждалось в тепловой обработке, она успела уничтожить. Имелись, конечно, мясные полуфабрикаты, вермишель, крупы и овощи, но управляться с ними Елизавета не умела. До недавнего времени в этом не было необходимости. Все домашнее хозяйство вела Софья Илларионовна, пожилая женщина с добрым, круглым лицом. Для Лизы и ее младшего брата она была еще и няней, близким и родным человеком.

Супруга Германа Андреевича Дубровского, в прошлом музыкальный работник, была просто светской дамой. Эта беспечная, непрактичная женщина имела представление только о нарядах и приемах, но отнюдь не о домашнем хозяйстве и ценах в гастрономе. Вот и Лиза, зная, конечно, что любимые ею курочки жареными по дорогам не бегают, беспомощно вертела теперь в руках упаковку крылышек и не знала, как их следует готовить. Почти наяву ощутив неповторимый аромат птицы, приготовленной в духовке с острым соусом, девушка почувствовала себя собачкой Павлова со всеми присущими ей рефлексами. Сегодня она голодной спать не ляжет!

Лиза смутно помнила те нехитрые манипуляции, которые производила с крылышками няня. Помнится, она говорила, что у всякой хозяйки должно быть в запасе достаточно рецептов, чтобы при минимуме времени приготовить вкусное и аппетитное блюдо. Так вот эти куриные запчасти готовились Софьей Илларионовной почти с молниеносной быстротой. Лиза достала из холодильника острый кетчуп и майонез. Взбила все в однородную массу, обмазала крылышки и сунула их на противень. Секунду подумала, надо ли готовить все это на растительном масле. Рассудив, что в состав майонеза входит этот ингредиент, Лиза посчитала проблему решенной и включила духовку на полную мощность. Прохаживаясь, как лиса возле курятника, она выжидала время. Раздался телефонный звонок.

– Слушаю!

– Это Дьяков Иван Федорович, – представился собеседник. – Вы оставили мне в консультации сообщение с просьбой позвонить. С кем имею честь говорить?

– Это Дубровская Елизавета Германовна. Я защитник Петренко. Нам нужно встретиться, чтобы согласовать общую позицию по делу.

– Что сделать?

– Позицию согласовать!

– А! Ну конечно, конечно… Я знаю массу позиций! А вы какую предпочитаете?

«Странный он какой-то, этот Дьяков!» – удивилась Елизавета, не обратив внимания на его последнюю фразу. Согласование позиций – это необязательная, но крайне желательная часть адвокатского труда, залог будущего успеха. Защитники обсуждают между собой детали грядущего процесса. Недопустимо, если, уподобившись персонажам басни Крылова, Лебедю, Раку и Щуке, каждый адвокат будет тянуть в свою сторону, наплевав на интересы своих коллег. Конечно, бывает и так. Но результаты в большинстве случаев оказываются плачевными. Утомившись наблюдать за борьбой защитников, каждый из которых пытается выгородить своего клиента, взвалив вину за содеянное на его товарища по несчастью, суд решает дело по справедливости. То есть раздает сроки всем поровну, чтобы никому не было обидно!

Вот поэтому Елизавету немного удивил столь легкомысленный подход ее коллеги к делу. Дьяков должен был защищать интересы Перевалова, и, судя по всему, его услуги уже были должным образом оплачены из кармана того же Полича.

– Где и когда? – осведомился адвокат. – Давайте выберем что-нибудь демократичное. Типа «Биг Мастера».

Это был ресторан быстрого питания, аналог московского «Макдоналдса».

– Хорошо. Завтра в два часа.

– Спорим, вы хорошенькая. По голосу слышу! Как я вас узнаю?

«У меня в руках будет моя вставная челюсть», – зло подумала Елизавета. Она терпеть не могла фамильярности в общении.

– Я постараюсь занять столик у окна. А чтобы вам было легче ориентироваться, на мне будет… гм! Ну, хотя бы… красный шейный платок.

– Потрясающе! До завтра…

Елизавета повесила трубку и только тогда почувствовала запах гари. Она поспешила на кухню, но было уже поздно. Куриные крылышки обуглились еще не до конца, но уже намертво прикипели к противню. В довершение всех бед, сгоревший соус превратился в черный дым, такой едкий, что Елизавета вынуждена была прижать к лицу мокрое полотенце. Ужин был испорчен, как, впрочем, и настроение.

«Не стоит расстраиваться, – утешала она себя, наливая в кружку жидкий чай. – Первый блин – всегда комом».

Марина Петренко вздрогнула, услышав настойчивый звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Она никого не ждала в гости. Более того, совсем не желала, чтобы кто-нибудь нарушал ее одиночество. Вот уже почти год, как она стала добровольной затворницей. Конечно, она продолжала работать в одном из самых престижных салонов красоты, отдавая любимому делу все рабочее и большую часть свободного времени. Но, помимо работы, в ее жизни присутствовала только пустота, одиночество и воспоминания о некогда счастливых временах. Тогда их небольшая квартира была гнездышком двух любящих друг друга людей. После ареста Сергея Марина потихоньку отвадила всех старых друзей и назойливых подруг, которые, распивая бесконечные чаи на ее кухне, только усугубляли тоску. Теперь только мать, шумная и неугомонная особа, сотрясала своим появлением тихую квартиру. Она являлась, как всегда, некстати, заполняла своим огромным телом большую часть свободного пространства и начинала жалеть единственную дочь. После таких визитов Марине больше всего на свете хотелось залезть на стенку и выть, подобно голодной волчице. Вот и теперь, подбираясь на цыпочках к входной двери, девушка подумывала, стоит ли обнаруживать свое присутствие или же все-таки сделать вид, что ее нет дома.

Взглянув в глазок, она очень удивилась, но дверь отворила. На пороге стоял Полич.

– Добрый день, Мариночка. Можно к вам? Клянусь, я ненадолго.

Марина не особо желала общаться с начальником своего мужа, но законы гостеприимства не позволяли захлопнуть перед его носом дверь.

Виктора Павловича она знала и раньше. Больше того, она ему симпатизировала, что, впрочем, было неудивительно. Приятный, веселый, заряжающий все вокруг какой-то праздничной энергией, этот человек был желанным гостем на любой вечеринке. Марина с удовольствием слушала его нескончаемые истории из собственной жизни, в которых он всегда выглядел смешным, неуклюжим и до крайности невезучим. Виктор Павлович охотно выставлял себя на посмешище, но в глазах окружающих приобретал, как это ни парадоксально, только благодарных, сочувствующих ему слушателей. Его таланты были неистощимы: он прекрасно играл на гитаре и пел; профессионально готовил грузинские блюда; великолепно играл в волейбол. В его открытом доме побывали многие знаменитые люди, включая политиков, звезд эстрады и удачливых бизнесменов. Людей тянуло к нему, как магнитом. Секрет его успеха был прост: открытость, дружелюбие, бешеная любовь к жизни и ко всем людям, населяющим необъятную Россию. Впрочем, поговаривали, что даже заезжий негр, исполнитель никому не понятных и не нужных на Урале африканских танцев, проникся к Поличу безграничной симпатией. Он весьма настойчиво приглашал Виктора Павловича к себе на родину охотиться на слонов. Их общению не мешала даже одна нешуточная деталь: ни тот, ни другой не знали ни слова на языке собеседника. Но уже под конец вечера Полич дружески хлопал по плечу чернокожего друга, а Мумба-Юмба дарил своему русскому брату какие-то разноцветные бусы.

Но все это было в прошлом. А в настоящем Марине визит этого человека был в тягость.

Полич расположился на диване и сразу же перешел к делу:

– Не буду выражать тебе свое сочувствие. Думаю, что в этом нет смысла. Лучше давай обсудим наши текущие дела. В пятницу начинается процесс по делу Сережи. Я встретился с адвокатами и полагаю, что мы должны надеяться на лучшее. Шансы у нас есть!

Полич на секунду задумался. Говоря про шансы, он, конечно, малость приврал. Но, на его взгляд, это была святая ложь. Он видел, как тяжело воспринимала Марина беды, свалившиеся на их безоблачное семейное счастье. Невыносимо было видеть, как ее бесподобные синие глаза заволокла грусть, а легкие серые тени притаились под пушистой кромкой нижних ресниц и на висках.

Услышав что-то про шансы, Марина встрепенулась:

– Вы на самом деле так считаете?

– Мариночка, давайте не будем раскисать. Мы сделаем все возможное, мы будем бороться. Для этого у нас есть масса возможностей! Вначале – процесс. Если не повезет – займемся кассацией. Не поможет эта инстанция – будем добиваться справедливости в порядке надзора. Наймем лучших адвокатов в Москве, будем бомбить Верховный суд! Не поможет – пожалуйста, сделаем другие попытки. Помилование, амнистии. Опять нет – тогда договоримся с администрацией учреждения, где он будет отбывать наказание. Небольшая материальная помощь – и они пойдут нам навстречу! Сократим до минимума его пребывание в заключении. Освободим его по болезни или за примерное поведение… Хотите, организуем побег! Как пожелаете.

Марина с удивлением обнаружила, что она начала улыбаться.

– Вот так-то лучше! Помните, дорогая, Сергею вы нужны живая и здоровая. Ну подумайте, выйдет наш герой на свободу, а там его встречает ссохшаяся, как церковная свечка, жена. Не годится это!

– Виктор Павлович! А что насчет адвокатов, они квалифицированные? Мне показалось, что Дубровская очень молода…

– Молодость, как говорится, это недостаток, который быстро проходит. Ты не смотри, что она еще совсем девчонка… Мне ее посоветовал Семен Грановский. А знаешь, кто это? Один из «золотой десятки» лучших адвокатов России! Его рекомендации многого стоят.

– Еще бы мне не знать Грановского! Он ведь вел дело Сергея на следствии. Все же, мне думается, у него было бы куда больше шансов, чем у этой Дубровской.

– Увы! Мариночка, я сделал, что смог. Но Семен Иосифович болен, и болен серьезно. Так что этот вариант даже рассматривать не стоит. Я уверяю тебя, Дубровская сделает все, как надо.

– А что у Перевалова?

– У Перевалова все отлично! Его адвокат Дьяков очень знающий и опытный специалист. Я уверен, что он хорошо изучил дело и принесет нам немало пользы. Не забывай, Перевалов и Петренко связаны одной веревочкой в этом деле. Оправдание одного, как нитка за иголкой, повлечет оправдание другого. Им же вменяют в вину действия организованной группой.

– Господи, Виктор Павлович! Что бы мы делали без вас? Скажу честно, вы вселили в меня надежду, – голос Марины был искренен.

– Приятно слышать! Но, Марина, услуга за услугу. С этого дня я беру над вами шефство. Я не допущу, чтобы жена одного из моих лучших друзей превращалась в развалину. Вы согласны?

– И как вы это себе представляете?

– Я буду силком вытягивать вас на всякие мероприятия. Попрошу не сопротивляться! Но не думайте ничего плохого, Марина. За вами остается полная самостоятельность в принятии решений и возможность всегда заявить: «Идите вон!» Что скажете?

Что она могла сказать? Подумав пару минут о том, не будут ли выглядеть ее вылазки из дому предательством по отношению к Сергею, она поначалу решила отказаться. Но потом, вспомнив про свои одинокие вечера, она почувствовала, что ей невыносима уже сама мысль о них. В конце концов, что плохого в том, что раз в неделю она выпьет чашечку кофе где-нибудь в кафе с его другом. Кроме того, обижать человека, который столько сделал для их будущего с Сергеем счастья, было бы откровенным свинством.

– Да, конечно… Я согласна, – улыбнулась она.

Елизавета примостилась за удобным столиком у окна с видом на Большой проспект. Она огляделась и тут только поняла, какую совершила глупость. Согласно телефонной договоренности с Дьяковым на ней был алый шарфик, по которому Иван Федорович должен был выделить ее из присутствующих. Но обязательным атрибутом работников «Биг Мастера» был красный галстучек. Таким образом Елизавета благополучно замаскировалась под тинейджера, и если бы ей в руки дать щетку и совок, а на голову водрузить синюю кепочку, никто не смог бы отличить ее от персонала ресторана быстрого питания. Не на руку ей был в данной ситуации и ее весьма моложавый вид. Небольшой рост, субтильная комплекция, юные озорные глаза никак не соответствовали солидному званию адвоката. Не мог ввести в заблуждение даже подчеркнуто строгий деловой костюм, поднятые вверх густые темные волосы и непременные каблуки-шпильки, делающие девушку на несколько сантиметров выше.

Лиза отщипнула кусочек от чизбургера и уставилась на щебетавшую стайку посетителей, направлявшихся к стойке заказов. Интересно, как он выглядит? Дубровская уже составила условный портрет своего коллеги, и ей хотелось узнать, далека ли она от истины. Наверняка он немолодой, толстый и самодовольный. А еще, возможно, у него лысина. От кого-то она слышала, что Дьяков работал когда-то начальником следственного отдела в одной из районных прокуратур. Выслужив пенсию, он легко попрощался с любимой работой и переметнулся в стан врага. Отбросив былые моральные принципы непримиримого борца с криминалом, он ловко встал на новые рельсы и ринулся уже в обратном направлении.

Используя свое прошлое, Дьяков весьма успешно строил себе новый имидж «адвоката со связями». Клиенты клевали на его красноречивые заявления и твердые обещания. Самым несговорчивым Дьяков показывал фотографию, где он, в свою бытность начальником отдела, был изображен за праздничным столом с прокурором области. После такого ломались уже все. Он вел бессчетное количество дел, но с качеством у него были некоторые проблемы. После приговора разъяренная толпа родственников осужденного бывало подкарауливала его для самой жестокой расправы. Но ему все сходило с рук. Сделав умное лицо, он неизменно заявлял: «А что вы хотели, уважаемые? Ваш сын (отец, брат, сват, любовник) получил по минимуму! Смотрите санкцию статьи». После этого родственники долго обдумывали загадочную фразу, а виновник исчезал из их поля зрения, чтобы уже завтра говорить эти же слова кому-нибудь другому.

В зал вбежал маленький щуплый человечек в плотном, не по погоде, костюме, с толстой папкой для бумаг под мышкой. Оглядев зал, он пришел в замешательство. Елизавета сразу сообразила, что его сбила с толку униформа персонала. Она приветливо помахала ему рукой. Мужчина, заметив Дубровскую, облегченно вздохнул и быстро пересек зал.

– Дубровская? – осведомился он и, получив положительный ответ, расцвел улыбкой Чеширского кота. – Bellissima! У меня только десять минут. Увы! Меня ждут дела. Не могу обмануть доверие людей. Даже из-за такой красотки, как вы!

Десять минут?! Но что можно сделать за такое время?

– Я боюсь, этого недостаточно. Положение наших подзащитных очень серьезно, – осмелилась возразить Елизавета.

– А кто спорит? Но согласитесь, бедная старушка тоже ни в чем не виновата.

– ?!

– Да, да! Прежде чем убивать бабулю, им надо было думать своей головой. Лично мне их не жаль!

– Позвольте, какая бабуля? – пробормотала Елизавета. – Я вроде бы прочитала все дело до корки, но бабушек там не было. Возможно, я невнимательно…

Дьяков хлопнул себя по лбу:

– Pardon! Извините, дорогая! Я перепутал. Конечно, речь идет о разбойном нападении на магазин дубленок. Нет?

– Это дело вашего подзащитного Перевалова.

– Перевалов? – на минуту задумался Дьяков. – Это один из двух извращенцев. Нет? Постойте! Не говорите. Я попробую угадать. Это тот подлец, который ограбил детский сад?

– Это убийство на Кедровом озере, – подсказала вконец озадаченная Елизавета.

– Ну конечно! Как я мог забыть. Хотя неудивительно. В моем производстве около пятидесяти дел. Все запомнить просто невозможно. Так кого они там убили?

Елизавета уже поняла, что толку от такой беседы не будет, но все же продолжила:

– Убили Макарова, крупного бизнесмена.

– Помню такого, помню! – закивал головой Дьяков. – Что же вы хотите?

– Видите ли, мой подзащитный собирается заявить в суде, что они с Переваловым поехали на Кедровое озеро по грибы. Потом, когда уезжали, натолкнулись на группу людей с ружьями. Не стали останавливаться, потому что побоялись…

– По-моему, логично. А вам что-то не нравится, моя красавица?

– Но как мы будем объяснять, почему на джемпере вашего подзащитного обнаружены продукты выстрела; а в автомате – шерсть собаки моего Петренко? Почему они, в конце концов, не остановились по требованию сотрудников ГИБДД?

– А мы ничего доказывать не обязаны! Не слышали такую прописную истину? Доказывать будет прокурор.

– Но так как же…

– Десять минут истекли. Прошу прощения! Скажу по секрету, дорогая, вам потрясно идет этот красный платок!

Дьяков, подхватив под мышку увесистое собрание деловых бумаг, послал Елизавете воздушный поцелуй и растворился, как утренний сон. Дубровская же, огорченно смотря ему вслед, поняла, что надеяться ей придется только на свои силы. Но, чего греха таить, силы эти были совсем никудышными!

В мечтах Елизавета всегда видела себя звездой своей профессии. Громкие дела и не менее громкие аплодисменты в ее честь; хитросплетенная интрига уголовных дел и не менее хитрый защитник, с ловкостью фокусника распутывающий клубок человеческих страстей; внушительные гонорары и широкая известность… Увы! Реальность была куда как беднее этих грез. Российский уголовный процесс не предполагал неожиданных поворотов событий, как иногда случалось в американских фильмах. Суд присяжных вершился пока только в некоторых регионах, а обычный порядок уголовного судопроизводства был часто предсказуем и небогат на сенсации. Если и случались победы адвокатов, то в основе их лежали либо счастливое стечение обстоятельств, либо сомнительные способы защиты. Но Дубровская была молода, крайне самонадеянна и твердо верила, что какие-то перемены в скором будущем все равно произойдут.

Рассматривая свое отражение в зеркале, Лиза понимала, что ее образу недостает какой-то респектабельности. Нет, боже упаси! Она не хотела быть старше, но ее деловой имидж нуждался в некоторой доработке. Необходима была деталь, подчеркивающая ее индивидуальность, которая стала бы фирменным знаком, чертой, отличающей от других представителей ее профессии. Будучи девушкой начитанной, Лиза перебрала в уме всю соответствующую литературу и даже заглянула в кинематограф. У Шерлока Холмса была скрипка, У Мегрэ – трубка, у Коломбо – мятый плащ. Конечно, это были сыщики, и все они были мужчины. Но девушку это не смущало.

Понятно, что трубка или даже сигарета ее бы мало украсили, мятая юбка и пиджак – тоже не лучший вариант. Может, сделать какую-нибудь немыслимую прическу или татуировку на видном месте? Повертевшись перед зеркалом и так и эдак, Елизавета сделала вывод, что у нее весьма романтическая наружность: выразительные карие глаза с золотистыми искорками; удивительная кожа, не бледная, а именно ослепительно белая; по контрасту – темно-каштановые волосы до плеч; красивое миниатюрное тело. Если бы ей прибавить росточка, не меняя, впрочем, иных пропорций, она смело бы вышагивала по подиуму. Но теперь только каблуки устрашающей крутизны помогали ей чувствовать себя полноценно рядом с длинноногими девчонками-бройлерами. Понятно, что при такой внешности нечто экстремально-радикальное было бы не к месту. Лиза малость повздыхала и остановила свой взгляд на красном шейном платке, в котором она была накануне. В конце концов, платки можно менять. Они красивы, необычны и, глядишь, какой-никакой аксессуар, способный выделить ее из толпы.

Она проверила, все ли у нее в порядке, побрызгалась любимыми духами и помчалась навстречу неожиданностям. Сегодня был первый день процесса, в котором она, Лиза Дубровская, выступает как платный адвокат, а не как назначенный защитник. Дубровская и собиралась показать себя с лучшей стороны.

Областной суд по праву считался одним из лучших в стране. Над отделкой его залов судебных заседаний, просторных холлов и светлых коридоров трудилось, видимо, немало дизайнеров. Выдержанное в строгом классическом стиле с обилием мрамора и дерева, здание Дворца правосудия поражало своей монументальностью. Леденила кровь и статуя слепой Фемиды, воздвигнутая напротив центрального входа. Никто из посетителей не мечтал оказаться на ее весах. Более того, меч в руках богини красноречиво свидетельствовал: со мной шутки плохи!

Елизавета, показав удостоверение судебным приставам, поспешила к залу заседаний. Огромная толпа свидетелей, потерпевших, просто сочувствующих наполнила холл. Пресса уже просочилась в эту кашу, и теперь необычайно яркая, как птичка колибри, журналистка вела опрос присутствующих.

– Я не ожидаю сюрпризов, – говорила вальяжная дама в бесспорно дорогом костюме. – Все ясно и понятно. На скамье подсудимых – убийцы. Думаю, защита будет вести речь только о мере наказания. Вопросы вины и невиновности здесь рассматриваться не будут. Картина преступления – очевидна. Но я и моя коллега, выражая в этом процессе интересы потерпевших лиц, которые потеряли близких и родных людей, будем стремиться к тому, чтобы наказание стало для виновных максимально суровым.

Дубровская вздрогнула. Да это же известная Савицкая Вера Мироновна! Впрочем, чему тут удивляться? Убитый Макаров – фигура легендарная, несомненно, популярная и неоднозначная. Вполне понятно, что его родственники и знакомые, потеряв надежную опору и кладезь материальных благ, желают во что бы то ни стало наказать виновных. Им мало прокурора, им нужны по-настоящему заинтересованные люди. Вот они и выбрали знаменитую Савицкую. А ей палец в рот не клади – откусит ко всем чертям. Лиза тихо застонала. Похоже, они с озабоченным Дьяковым станут легкой закуской перед основным блюдом – Петренко и Переваловым. Ну, Дьякову, положим, море по колено. Стоит, улыбается и почему-то показывает пальцем в сторону Елизаветы. А сам наверняка уже забыл фамилию своего подзащитного.

К Елизавете стремительно подлетела дамочка-журналистка. Смерив ее с головы до пят изучающим взглядом, она на секунду задержалась на алом шейном платке, но тут же выпалила:

– Виолетта Скороходова, газета «Вечерний Урал». Что вы можете сказать о грядущем процессе?

– Комментариев не будет! – решительно отрезала Дубровская.

Это, по всей видимости, не понравилось журналистке. Уничтожив адвоката презрительной гримасой, Виолетта черкнула что-то на листке бумаги и гордо удалилась. Лиза терпеть не могла таких особ. Разряженная, с претензией на неповторимость и светскость, дамочка явно страдала отсутствием меры. Слишком яркая блуза, чересчур броский макияж, какие-то цепи, браслеты, заколки раздражали собеседника и явно диссонировали с обстановкой в этом судебном заведении.

К Лизе поспешили Марина Петренко и Полич.

– Готовы к бою? – ободряюще подмигнул Виктор Павлович. – Тогда с богом!

– Сегодня боя не будет. Прокурор начнет оглашать обвинительное заключение. Главное – еще впереди.

Лиза волновалась и тайно желала, чтобы период неопределенности продолжался и дальше. Эти люди, хотя и понимают тщетность усилий защиты, но все же верят в чудо. Но этого чуда не произойдет. Как она будет смотреть им в глаза, когда зачитают приговор? Страшно! Дубровская хотела выглядеть уверенной, но улыбка предательски сползала с лица. Увидев, что двери зала открыли, она облегченно вздохнула и направилась к своему рабочему месту.

Подсудимые уже смирно сидели в клетке.

Елизавета подошла к Петренко.

– Как настроение? Будем бороться?

Тот буркнул:

– Не смешите! Скажите лучше, Марина здесь?

– Конечно. Только она – свидетель и поэтому присутствовать в зале до своего допроса не сможет. Зато здесь Полич.

Сергей оглядел зал и, встретившись взглядом со своим бывшим патроном, поднял для приветствия руку.

– Королевна моя! Ваша красота ранит мне сердце, – придвинулся к Елизавете Дьяков.

– Я тоже от вас без ума, – зло пробормотала Дубровская.

– Встать! Суд идет! – раздался голос секретаря.

Судья в сопровождении двух народных заседателей – маленькой сгорбленной старушки и почтенного дедка – прошла на место. Это была небезызвестная судья Фрик, женщина стальной выдержки, твердых моральных устоев, начисто лишенная всяких сантиментов. Одним словом, на принадлежность к женскому полу указывали только имя и отчество. Фамилия и внешний вид Фрик были совершенно неопределенными. Исполинского роста, крепкая, как дуб, с заметной линией усов над верхней губой, судья вселяла оторопь во всех участников процесса, откровенно побаивавшихся ее едких комментариев и колючего взгляда глаз-буравчиков.

– Решим некоторые организационные вопросы, – возвестил ее громоподобный бас. – Особенно это касается адвокатов. Процесс рассчитан не на один месяц. Поэтому я не потерплю срывов. Другие дела и другие клиенты, а также здоровье – это ваши проблемы. Суд они касаться не должны. Прогул будет расцениваться как вызов, опоздание – как провокация. И поверьте мне, я умею укрощать даже самых строптивых.

«Боже мой! У нее, наверно, даже месячных не бывает!» – в ужасе подумала Елизавета. Как хорошо, что она не загружена делами. А вот Дьякову придется несладко. С его прорвой дел он неминуемо нарвется на судейскую немилость. Словно читая мысли Елизаветы, Дьяков обеспокоенно заелозил на месте.

Выполнив некоторые необходимые процедуры, суд перешел к чтению обвинительного заключения. Прокурор Илюшин, молодой и, видимо, не намного опытнее Елизаветы, хорошо поставленным голосом начал перечисление инкриминируемых подсудимым деяний.

Елизавета огляделась. Зал был полон. Масса лиц заинтересованных, злобных, сочувствующих, просто любопытных и ни одного равнодушного. Дубровская кожей чувствовала, что сторонников потерпевших в зале неизмеримо больше. Они напряжены, внимательно ловят каждое слово, они жаждут мести. Самодовольная Савицкая слегка улыбается. В этом процессе ее задача не будет сложной. Фактически она дублирует прокурора. Чем больше суд даст Петренко и Перевалову – тем больше ее успех.

– Решается вопрос о порядке исследования доказательств. Какие будут предложения?

Прокурор прокашлялся:

– Начнем с допроса свидетелей, потерпевших, затем исследуем письменные доказательства… Короче, предлагаю традиционный порядок.

– Защита не возражает? Может, подсудимые желают дать показания в самом начале судебного следствия?

Елизавета решилась:

– Нет, ваша честь. Лучше это сделать после того, как обвинение закончит представлять свои доказательства.

Судья хищно улыбнулась. Кажется, она уловила неуверенность молодого адвоката. Лизу же понять было можно. Она рассчитывала, что Петренко с Переваловым, выслушав целый ушат информации от свидетелей обвинения, не будут столь легкомысленны, а придумают нечто более разумное, чем поход по грибы в день убийства.

– Перерыв до понедельника! – рявкнула Фрик и в сопровождении своих пенсионеров покинула зал.

На следующее утро, едва очнувшись, Елизавета почувствовала приятный запах. Усевшись на постели, она повела носом… и подпрыгнула от радости. Конечно, это могли быть только знаменитые нянины пироги. Софья Илларионовна была настоящей мастерицей по выпечке. Пироги с рыбой, кулебяки, беляши, слоеные пирожки с яблоками, ватрушки с творогом, да мало ли что еще, получались у нее одинаково хорошо. Неудивительно, что Елизавета, оголодавшая за период своего самостоятельного существования, вихрем помчалась по коридору, забыв надеть даже тапочки.

– Ой, няня! С чем пироги? – выпалила она с ходу.

– Я тоже рада тебя видеть, – укоризненно сообщила ей Софья Илларионовна.

– Прости. Как дела? Вы надолго?

– Хотелось бы навсегда. Господи, доченька! Ты не представляешь, во что превратились мои руки! – жаловалась мать, одновременно подпиливая ноготки, которые от сельскохозяйственных забот превратились черт знает во что.

Елизавета вспомнила, какими ухоженными были руки матери, когда был жив отец. Обязательный маникюр, массаж, всевозможные ванночки и кремы, а потом, конечно, украшения: кольца, браслеты… Боже мой! Это было, казалось, в иной жизни. В том мире, где весело смеялась беззаботная Лиза, где красивая и беспечная мать Елизаветы щеголяла в потрясающих нарядах, где они были желанными гостями на любом мероприятии – губернаторском приеме, рождественской вечеринке, благотворительном балу…

– Лизонька, детка! – голос няни вернул ее в реальность. – Ты не скажешь, дорогая, что это я обнаружила на противне?

Лиза покраснела. В спешке она забыла убрать за собой, и теперь обуглившиеся, как клиенты крематория, куриные крылья немым упреком топорщились в ее сторону.

– Знаешь, я не могу их ничем отодрать, – пожаловалась няня.

– Возьми «Комет», – пожала плечами мама. Она явно не видела тут проблемы.

Софья Илларионовна вздохнула. Ее усилия по приобщению светской семейки к нормальной жизни не имели пока никакого упеха. Прежние запасы хозяйственных принадлежностей растаяли, а на новые – не было денег.

– Садись пить чай, – пригласила няня. – Да заодно почитай свежую газетку. Кажется, там что-то есть про тебя. К сожалению, мы ничего с мамой не поняли.

Забравшись на высокий барный стульчик, Елизавета придвинула к себе большую чашку с чаем, блюдо с ватрушками. Поспешно вонзив зубки в ароматную выпечку, девушка, пробежав глазами газетную страницу «Вечернего Урала», нашла рубрику «Криминальная хроника». Просмотрев статейку, она нахмурилась, отставила в сторону ватрушки и начала, чуть ли не по слогам, ее перечитывать.

«… состав действующих лиц и исполнителей судебного спектакля по делу об убийстве Виталия Макарова трудно назвать однородным. Представьте пеструю толпу, негодующую, возбужденную, замершую в предвкушении представления. Наконец появляется живописная группа представителей потерпевших. Особенно выделяется несравненная Савицкая. На ней – короткий жакет от „Chanel“ из шелкового крепа цвета экрю с отделкой синего, белого и красного оттенков, белый кожаный пояс и юбка в складку; на ногах – туфли-лодочки на каблуках с декорированной стразами подошвой „Valentino“, в ушах – серьги „Christian Dior“. Она гордо демонстрирует свои потрясающие наряды. Савицкая – воплощение элегантности и умения жить! Рядом с ней второй представитель потерпевших, Аглая Каменецкая… Тоже адвокат, член юридической конторы „Вера +“. Одета проще, но это неудивительно (она на вторых ролях). Костюм из льна и органзы, сорочка из хлопчатобумажного поплина, туфли без задников из кожи с заклепками…»

Елизавета скользнула глазами дальше. Дурдом какой-то!

«…не безнадежен и прокурор. Конечно, его костюм – это не шедевр от „Corneliani“, но ненавязчивый аромат „Burberry“ говорит о том, что, возможно, молодой человек находится в поисках собственного стиля…» И дальше:

«Вопиющая безвкусица – вот единственно точное выражение, подходящее к защитникам подсудимых. Плохо сидящий костюм от российской фабрики „Красный маяк“ на защитнике Дьякове, по всей видимости, достался ему от отца, бывшего председателя партячейки на местном мукомольном комбинате… Что касается адвоката Дубровской, то классическая комбинация черного и белого цветов ее одежды весьма банальна. „Светлый верх – темный низ“ – именно так одевались наши мамы, будучи комсомолками. А алый шейный платок, видимо, претензия на индивидуальность, до боли похож на рудимент ушедшей от нас советской эпохи – пионерский галстук. По всей видимости, обладательница столь странного туалета совсем недавно покинула этот нежный возраст, и в ее памяти еще свежи дробь барабана и пионерские речевки. Хочется надеяться, что ее юридическая помощь будет хоть в чем-нибудь полезна подсудимому. Увы! По одежке встречают, по уму провожают…»

– О чем, ради всего святого, она толкует?! – воскликнула Елизавета.

– Мы думали, ты нам пояснишь, – хмыкнула мать. – Кстати, о каком таком платке, пионерском галстуке, эта чокнутая журналистка ведет речь?

– Да не все ли равно, – поморщилась Лиза. – Взяла в твоем шкафу…

– Так это же «Gucci»! – почти вскрикнула мать. – 250 долларов его цена. Лизонька, ты должна потребовать опровержения!

– Вот этим я и займусь в ближайшее время, – проворчала Елизавета.

Ее ничуть не огорчила нелестная оценка ее внешнего вида. Но совершенно непостижимая логика журналистки, связывающая воедино наличие лейблов известных фирм на одежде и деловую репутацию адвоката, возмущала до глубины души.

Елизавета усмехнулась: «В этой ситуации больше всех повезло судье. Про нее госпожа Скороходова не сказала ни слова. Если, конечно, следовать ее больной логике, то игнорирование Фрик достижений современной эпиляции да старомодный покрой мантии – проявление жуткого непрофессионализма».

В понедельник большая группа людей в серой форменной одежде наводнила второй этаж областного суда.

– Что здесь происходит? – шепотом осведомилась Елизавета у Дьякова. – Я пропустила что-нибудь важное?

– Да нет, cherie, все интересное только впереди. Видела автобус возле здания суда?

Елизавета наморщила лоб:

– Грязный такой, вонючий… Встал напротив входа, не обойти не объехать.

– Верно. Так вот в нем всех ментов-свидетелей доставили. Чувствуется, сегодня будем допрашивать их до ночи.

– Постойте! Это вся команда, которая участвовала в задержании Петренко и Перевалова?

– Так точно, моя радость! А ты сегодня почему без платка?

Елизавета покраснела. Ей не хотелось признаваться, что глупейшая статейка в «Вечернем Урале» задела ее самолюбие. Но Дьяков понял все без слов. Он плотоядно улыбнулся, а Дубровская, стараясь скрыть свое замешательство, принялась с преувеличенным усердием раскладывать на столе деловые бумаги.

Допрашивали работника ДПС Плаксина. Не в пример своему товарищу, флегматичному Толстикову, на которого чуть не наехали лихие гонщики в тот августовский день, Плаксин чувствовал себя в суде как рыба в воде. Чрезвычайно эмоционально он живописал памятное событие. Милиционера можно было понять. Он стал свидетелем эпизода, который вполне мог бы украсить любой отечественный боевик. Убийцы в машине, погоня, стрельба… Поэтому Плаксин немного перебарщивал по части эмоций: махал руками, театрально округлял глаза, даже подпрыгивал на месте.

– Скажите, свидетель, – обращалась к Плаксину Савицкая. – На ваш взгляд, автомобиль, в котором ехали подсудимые, представлял реальную опасность для вашего товарища Толстикова?

– А я про что тут вам уже полчаса толкую! – возмутился свидетель. – Подумайте, мчится машина. Скорость огромная! Толстиков стоит посередине дороги. С жезлом. Требует остановиться. А машина мчит прямо на него. Еще мгновение – бац! – Толстикова могло бы расшибить в лепешку. За этой машиной несется вторая. У-у-у! Скорость запредельная. Фьють! И мимо!

– Плаксин! – грозно рявкнула судья. – Хватит! Говорите определенней! Водитель предпринимал попытки объехать Толстикова?

– Никак нет, ваша честь! Если хотите знать, водитель специально направлял машину на моего товарища. Он хотел его сбить! Это я видел по его глазам! Это были глаза человека, который ни перед чем не остановится.

– Подскажите, а вы успели зафиксировать скорость этого автомобиля? – несмело задала вопрос Дубровская.

– Так точно! – гордо отрапортовал Плаксин. – Скорость – сто сорок!

– Это высокая скорость?

– Очень! Учитывая ограничение на этом отрезке дороги – шестьдесят километров в час, скорость страшно высокая!

– И вы утверждаете, что при такой высокой скорости вы рассмотрели выражение лица водителя, вернее, его глаза?

– А почему бы нет? – не хотел сдавать своих позиций свидетель.

– Да потому, что вы не могли этого сделать! Он пронесся мимо вас подобно ракете. Я сама вожу автомобиль…

– Адвокат Дубровская, – резко прервала Елизавету судья. – Мы здесь не для того, чтобы выслушивать истории из вашего опыта вождения автомобилей.

– Хорошо, ваша честь! Я задам еще вопрос. Скажите, а водитель подавал вам какие-нибудь сигналы?

Плаксин напряг память. Ну конечно! Водитель подавал какие-то знаки. Они с Толстиковым это прекрасно видели. Помнится, еще пытались сообразить, кто из знакомых их так приветствует. Плаксину повезло, он стоял на обочине. Толстиков же прогуливался с полосатым жезлом прямо по проезжей части. Когда железное чудище о четырех колесах чуть не сшибло его, бедняга за считаные секунды вспомнил всю свою незамысловатую гаишную жизнь и даже успел послать близким прощальные приветы. Во всяком случае, Толстиков сам рассказывал об этом товарищу, потирая ушибленную попу, на которую он чудесным образом катапультировался, избежав неминуемой гибели.

– Да. Водитель сигналил фарами и даже помахал руками.

– Что это, по-вашему, означало?

– Да шут его знает! Может, что-то типа приветствия.

– А не могло это означать: «Поберегитесь! Отойдите в сторону. Не вмешивайтесь!»

Плаксин несколько раз глупо хлопнул глазами:

– Нет!

– Почему?

– Как «отойдите в сторону»? Мы же из ДПС!

Елизавета удивилась, но продолжала гнуть свою линию:

– А по-моему, таким образом водитель красноречиво дал понять, что не желает причинить вреда Толстикову. Он просил его, всеми доступными ему способами, уйти с дороги.

– Дубровская! – одернула Лизу Фрик. – Суду не нужны ваши комментарии.

– Женская логика! – снисходительно улыбнулся Плаксин.

– Оставь его в покое! – зашипел Лизе Дьяков. – У него одна извилина, да и то – след от фуражки!

– Вот вы говорите, водитель мог объехать Толстикова. Скажите, а легко ли объехать препятствие на столь высокой скорости?

– Не пойму, о чем речь?

– А речь про то, что, если бы водитель резко поменял траекторию движения на такой скорости, он мог бы не справиться с управлением и улететь под откос. Он же не Шумахер, да и возможности нашей отечественной машины не столь велики!

– Вот вы бы улетели… Все бабы за рулем похожи на обезьяну с гранатой. Не знаешь только, куда она ее кинет и в какой момент. А с мужиками никогда ничего подобного не происходит, – обиженно засопел свидетель.

– Довольно! – гаркнула Фрик, прямо-таки позеленев от злости. Неизвестно, что ее больше достало: то ли обидная реплика свидетеля (а судья, между прочим, была заядлой автомобилисткой), то ли настырность молодого защитника, пропускавшего недовольство судьи мимо ушей. – Замечание свидетелю в протокол! Еще одна подобная реплика, и я гарантирую вам штраф за неуважение к суду.

– Но я не оскорблял суд! – завопил Плаксин.

– Молчать! А вам, адвокат Дубровская, я не знаю на каком языке объяснять правила ведения допроса. Вообще этому учатся в институте. Не так ли? Есть еще вопросы?

– Нет, ваша честь! – потупилась Елизавета.

Свидетель Волгин, командир взвода ППС Правобережного РУВД, надувался как индюк. В его тоне проскальзывали недовольные нотки, когда он отвечал на вопросы дотошного молодого защитника. Для себя он решил, что эта девица, по всей видимости, совсем зеленая и сама не знает, чего хочет. Он искоса поглядывал на судью, надеясь, что она прекратит эту бессмысленную экзекуцию:

– Я действовал строго в рамках закона «О милиции». Да, я использовал автомат, но это было вызвано необходимостью. Автомобили, приближаясь к стационарному посту ГАИ, не сбавили скорость, никак не прореагировали на требование остановиться. Что мне оставалось делать?

– Но я правильно поняла, стрелять вы стали еще до того, как автомобили подъехали к посту? – спрашивала Дубровская.

– Конечно! Только я стрелял в воздух. Должен же я был привлечь их внимание.

– Странно! А я думала, что для этого существует жезл, – пробормотала Елизавета, но, встретившись с колючим взглядом судьи, поспешила задать следующий вопрос.

– И что было дальше?

– Дальше я производил стрельбу по колесам автомобилей.

– Попали?

– Да… Почти… Вообще, я стреляю очень хорошо. Призер многих соревнований. А тут, в самый ответственный момент, мне в глаз что-то попало.

– Короче, вы промазали? – без обиняков спросила Елизавета.

– Нет! – недовольно ответил Волгин. – Я попал в брызговики.

– Судя по материалам дела, это были не последние ваши выстрелы. Когда вы еще стреляли?

– Не понимаю, о чем вы?

– Когда все задержанные из машин уже лежали на земле, вы стреляли из автомата. Зачем?

– Во-первых, я стрелял вверх. А во-вторых… во-вторых, они как-то неправильно лежали. Одни кричали на других, обвиняя их в убийстве. Другие вопили, что их самих хотели застрелить. Ну я и дал коротенькую очередь для порядка. Все сразу успокоились.

– Значит, люди лежат на земле с руками за спиной. Вы даете автоматную очередь над их головами. Для чего? И как это соответствует закону «О милиции»?

– Всего в законе не напишешь, – произнес Волгин с видом оскорбленной добродетели.

– Дубровская, освободите нас от своих комментариев, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, молвила Фрик. – И будьте так любезны, поближе к делу…

– Вы участвовали в досмотре подсудимых?

– Да, я производил личный обыск каждого. Кроме того, я досматривал машину. Именно я нашел резиновую перчатку. Белую такую, хирургическую.

– Она была целая?

– А как же…

– Значит, вы ее брали в руки?

– Я? Нет, не брал.

– А как же вы ее осмотрели?

– Я ее не осматривал.

– Но вы ведь только сейчас сказали, что перчатка была целая. Значит, вы ее осмотрели.

Волгин почесал голову:

– Что-то вы меня запутали, адвокат. Не брал я перчатку.

– Почему тогда вы решили, что перчатка целая?

– А какой резон, скажите, с собой рваную перчатку возить? – произнес Волгин, чрезвычайно довольный своей железной логикой.

– Нет вопросов, ваша честь, – сообщила Елизавета, решив для себя, что переупрямить работника милиции ей все равно не удастся.

Следователь прокуратуры Сабитов, затесавшийся в ряды милиционеров, обстоятельно давал показания суду. Когда же начала задавать вопросы Дубровская, он, как по мановению волшебной палочки, превратился в некое подобие преподавателя, разжевывающего туповатой, но смазливой студентке прописные истины.

– Да, уважаемый адвокат. Подногтевое содержимое подозреваемых – это важный материал для экспертного исследования. У Перевалова и Петренко были произведены срезы ногтей. В материалах дела есть протоколы выемки и заключения экспертиз. Вы почитайте.

– Я читала, – сказала Елизавета, почувствовав, что краснеет. – А для какой цели вы производили смывы с рук и с ноздрей подсудимых?

– А это, уважаемая, тоже важный объект для исследования. Ну как вам лучше объяснить… Вы, вероятно, не так давно закончили институт и поэтому должны помнить некоторые сведения из курса криминалистики. Так вот, во время стрельбы на одежде, а также на лице и руках стрелявшего оседают продукты выстрела. Делая смывы из правой и левой ноздри подозреваемых, мы имели целью обнаружить в их содержимом вещества, характерные для выстрела. И вот тогда, с большой долей уверенности, можно было бы делать выводы о причастности подозреваемых к убийству. Смывы делаются на марлевые тампоны, упаковываются надлежащим образом и направляются на…

– Ну и как, удалось что-нибудь обнаружить? – перебила его Лиза.

– В подногтевом содержимом и смывах ничего интересного не обнаружили, а вот на одежде Перевалова… Впрочем, ознакомьтесь с заключением эксперта.

– Спасибо, я знакомилась. А почему, как вы думаете, экспертиза ничего не обнаружила на марлевых тампонах и смывах с рук? По вашим словам, следы выстрела там должны были отложиться обязательно.

– Ну вот что, дорогая! По-моему, вы путаете допрос следователя с допросом эксперта, – потерял терпение Сабитов. – У меня нет желания читать вам лекцию по криминалистике и уголовному процессу. Не обнаружили, и все… Но на одежде следы этого вещества… Черт, запамятовал его название…

– Дефиниламин, – подсказала Елизавета.

– Точно! На одежде подсудимого этот дефили… черт! Дефо… короче, эта хреновина обнаружена. По-моему, все ясно. Этот факт полностью подтверждает, что Перевалов стрелял. А если собрать все иные доказательства, станет ясно в кого. А что касается иных ваших вопросов, почитайте на досуге научные книжки. В них масса полезной информации…

Щеки Елизаветы пылали. Ей казалось, что все присутствующие в душе смеются над ней. Судья же, сама не прочь лишний раз одернуть молодого защитника, теперь спокойно наблюдала, как ушлый следователь весьма вольно ведет себя в ходе допроса. Она не прерывала его поучительные тирады и явно испытывала огромное наслаждение от унижения адвоката. А еще в зале находился Полич, который, поверив блестящим рекомендациям Грановского, отдал явно прибыльное дело в руки неопытного защитника. От всех этих мыслей Елизавете хотелось провалиться сквозь землю. Ее коллега Дьяков за весь день не проронил ни слова. Он старательно пачкал тетрадь неразборчивыми каракулями, но со стороны смотрелся, пожалуй, более солидно.

«Не зря говорят: молчание – золото!» – горько подумала Дубровская, осознавая, что первые допросы с ее участием не принесли защите никакого успеха.

Когда в зал судебного заседания вошла Марина Петренко, Дубровская наблюдала бурный всплеск мужского восхищения. Конвоиры, дремавшие в ходе процесса, мигом оживились и, воспринимая прекрасную незнакомку как часть сказочного сновидения, непонимающе озирались вокруг. Присутствующие мужчины начали перешептываться между собой. Женщины, завистливо поглядывая на вошедшую, пытались отыскать хоть какой-нибудь изъян в ее внешности или одежде, чтобы, удовлетворив самолюбие, потерять к ней всякий интерес. Старый дедушка, народный заседатель, щуря подслеповатые глазки, пытался разобрать, настолько ли хороша жена подсудимого в реальности или же это опять подлый обман зрения. В его возрасте все молодые женщины казались красавицами, но это было просто небесное создание.

Гормональный фон в зале явно зашкаливал, но Марина, направляясь к свидетельскому месту, смотрела только на скамью подсудимых. Петренко тоже не сводил с нее глаз. Она была так же красива, как и в тот день, когда он ее увидел впервые…

Как-то раз, в промозглый сентябрьский день, Перевалов заскочил в спортивную школу, где Сергей проводил очередную тренировку.

– Собирайся! – потребовал он тоном, не терпящим возражений. – Принимай душ, хватай манатки, и поехали. У нас сегодня деловая встреча!

– Что-то насчет работы? – поинтересовался Сергей.

– Почти, – загадочно улыбнулся Альберт. – Мы с тобой идем на показ мод!

Петренко посмотрел на своего друга сочувственно, так смотрят обычно на неизлечимо больного.

– Слушай, если это опять твои штучки, на меня не рассчитывай! У меня соревнования на носу, и мне совсем не хочется убивать время на пустую трескотню.

Сергей, конечно, был прав. Перевалов нещадно эксплуатировал безропотность своего товарища, привлекая его как неизменного участника своих любовных похождений. «Не родись красивым, а имей страшненького друга» – перефразированная женская истина. Но красавец Альберт не пользовался своим внешним превосходством, он и без этого был уверен в собственных силах. Медлительный и неказистый Петренко был ему удобен в качестве пары для подружки, которую очередная его пассия неизбежно притаскивала с собой на свидание. Сергей, конечно, являлся, рассказывал дежурный анекдот, вяло поддерживал беседу. Однако, как только его товарищ переходил от конфетно-букетной стадии к более близким отношениям, под любым предлогом отделывался от навязанной ему подруги. Вот и сегодня, не желая губить вечер в обществе тупоголовых моделей, он пытался найти вескую причину, чтобы отказать Перевалову. Но приятель вел себя, по меньшей мере, странно. Он не говорил скабрезности, а выглядел на редкость серьезным и озабоченным.

– Я собираюсь жениться, – заявил он.

– Вот как! – удивился Петренко. – И кто же эта фея?

– Увидишь, – многообещающе улыбнулся Альберт. – Но ты смотри, не брякни чего-нибудь. Она еще не знает, что скоро станет моей женой.

Если Петренко и был изумлен, то не подал вида. Он знал, как старательно избегал его друг щекотливую тему брака. «Прости, дорогая! – говорил он очередной пассии. – Я бы не задумываясь женился на тебе, но обстоятельства против нас». Далее обычно следовал рассказ о какой-нибудь трагедии, семейной драме и прочей ерунде, которую находчивый Перевалов с ловкостью фокусника сочинял прямо на ходу. «Женитьба – это не для меня, – посмеиваясь, говорил он в кругу друзей. – Как говорил старина Мигель (был такой испанский писатель Унамуно): жениться совсем не трудно, трудно быть женатым!»

В общем, Сергею в тот раз только оставалось гадать, каким таким образом встали на небе звезды, чтобы неисправимому донжуану, коим был его близкий друг Альберт Перевалов, вдруг захотелось добровольно потерять свободу.

Объяснение не заставило себя ждать. Увидев впервые Марину, Петренко испытал нечто похожее на столбняк. Девушка шествовала по подиуму как богиня, сошедшая с небес только для того, чтобы показать простым смертным, как выглядит совершенство.

– Она, между прочим, победительница конкурса красоты этого года, – шепнул другу на ухо Перевалов. – После показа мы встречаемся с ней в кафе. Она будет с подругой. Та тоже ничего, смазливенькая.

Но Петренко плохо понимал смысл слов. Он как завороженный следил за Мариной. Впервые за весь период его знакомства с Переваловым у Сергея шевельнулось в душе что-то вроде недовольства или, может, горького сожаления. Кто разберет… Он понимал, что его красивый товарищ имеет все шансы понравиться Марине. Любой, кто взглянул бы на них со стороны, не мог не воскликнуть: «Какая красивая пара!» И был бы прав. Высокие, прекрасно сложенные, с выразительными молодыми лицами, они могли бы сниматься в рекламе здорового образа жизни, счастливой семьи и нового поколения великой России. Сам Петренко мог только завидовать чужому счастью. Впрочем, если все пойдет так, как задумал его товарищ, его запросто могут удостоить чести быть свидетелем на свадьбе и крестным для первенца. Сергей скрипнул зубами. Сегодняшним вечером он может начать репетировать роль друга будущего семейства. Кстати, его вниманию будет предложена подружка невесты. Перевалов уже оценил ее на пятерку с минусом, а этого для Петренко больше чем достаточно.

Подруга и впрямь оказалась недурна (впрочем, какой еще должна быть профессиональная модель?). Звали ее, как и отечественный автомобиль, – Лада. Но вопреки этому обстоятельству девушка к числу патриоток явно не относилась. Демонстрируя неприязнь ко всему российскому, Лада употребляла довольно странный сленг. В ее речи причудливо переплетались английские слова, названия известных фирм и громкие имена. Петренко в этом винегрете копаться не желал, поскольку всецело был поглощен прекрасной спутницей Перевалова. К его удивлению, Марина начисто была лишена снобизма, а в общении оказалась очень милой и застенчивой девушкой. Она мало ела, мало говорила, но ее невероятно синие глаза излучали такой свет, что бедному Сергею хотелось зажмуриться, чтобы не ставить себя в глупое положение. Он и так, позабыв об элементарных приличиях, просто поедал Марину глазами.

– А вам нравится Армани? – как с другой планеты донесся до него голос Лады.

– А? Что? – спохватился он. – Армяне?

Все рассмеялись, а он густо покраснел, понимая, что сморозил глупость.

– Вы почти не говорите, – заметила Марина. – Вы всегда такой загадочный?

– Нет, – честно признался он. – Обычно я скучный. Сегодня мне не по себе. Я никогда не видел такой красивой женщины, как вы!

Последняя фраза вырвалась у него сама собой. Он даже испугался собственной вольности. Перевалов с беспокойством взглянул на приятеля. Конечно, он был далек от того, чтобы ревновать понравившуюся ему девушку к своему товарищу, но на всякий случай решил перевести все в шутку. К его удивлению, веселье разделила с ним только Лада. Марина молчала и пристально рассматривала Петренко.

– А вы милый, – наконец сказала она.

От этих слов у Сергея чуть не поехала крыша. Петренко, плохо осознавая смысл своих поступков, вдруг встал:

– Спасибо за приятный вечер. Мне пора.

Он обращался только к Марине, откровенно игнорируя недоуменные взгляды Лады и недовольство Перевалова. Приятель догнал его на крыльце.

– Слушай, у тебя все в порядке?

– Вполне.

– Ты как-то странно вел себя. По-моему, ты был чересчур разговорчив. И куда это ты, скажи на милость, собрался?

– Домой.

– А что мне прикажешь с ними делать?

– Что и всегда, – бесцветным тоном произнес Сергей.

Он не хотел себе признаваться в том, что страшится неизбежных последствий этого вечера. Перевалов проведет с ней ночь, а потом, сообщая, между прочим, пикантные подробности встречи, выставит ей балл по своей придуманной шкале. И воздушная мечта разлетится вдребезги! Не будет больше королевы. На ее месте окажется обыкновенная самка с обычными физиологическими потребностями молодого здорового организма.

Но ничего такого не произошло. Альберт явился не поздно и заявил с порога:

– Ничего не было! Представляешь, я впервые разговаривал с девушкой так долго и даже не посмел положить ей руку на колено!

Видно было, что он малость ошарашен. Но Перевалов не привык так легко сдаваться. Он назначил новую встречу Марине, затем еще. О том, как развивались события, Петренко узнавал из его содержательных рассказов.

– Нет, ты не поверишь! – Альберт нервно мерил шагами комнату. – Сегодня я ее спросил, как она относится к браку.

– Ты сделал ей предложение?

Непонятно почему, но эта мысль чувствительно обожгла Сергея.

– Да нет же, – в сердцах бросил Перевалов. – Просто так спросил. И знаешь, что она мне ответила? «Замужество – это не для меня!» И что-то говорила про рок и про судьбу.

– А что тебя удивляет? Эти слова ты не раз говорил сам…

– Да, но я – мужчина! – горячился Альберт. – Но чтобы так говорила женщина… Непонятно!

Шло время. Вялотекущий роман Перевалова не спешил превращаться в большую и светлую обоюдную любовь. Альберт нервничал, но не оставлял мысли покорить несговорчивую Марину. Он пересказывал Петренко малейшие детали своих встреч, просил совета, долго и нудно жаловался на невезение. Сергей, обычно исправно выполнявший роль жилетки, в этой ситуации почему-то проявлял нетерпимость. Впрочем, занятому своими проблемами Перевалову было некогда разгадывать ребусы в поведении своего товарища.

Случилось так, что богатый папенька Перевалова решил взять сына в одну из деловых поездок. Альберт малость покочевряжился, но решил отцу не отказывать, поскольку в приятной перспективе маячило приобретение новенького автомобиля. Прощаясь, Перевалов обратился к Петренко с просьбой:

– Слушай, старик. Я тебя попрошу об одной безделице. Будь любезен, встреться с Мариной.

– Это еще зачем? – изумился Сергей.

– Ну понимаешь… Поговори с ней обо мне. По-дружески так. Ненавязчиво. Намекни, как я серьезно к ней отношусь. Скажи, что я парень надежный, порядочный, обеспеченный. Ну что я тебя учу!

– Не знаю, – пожал плечами Петренко. – Думаешь, это поможет?

– Лишним не будет. Это точно! Ты с виду такой простой, вызываешь доверие. Что тебе стоит!

Петренко молчал недолго, затем поднял голову и внезапно спросил:

– Слушай, а ты ее ко мне не ревнуешь?

– К тебе?! – Перевалов глупо хихикнул. Однако вовремя взял себя в руки и серьезно ответил: – Но ты же мне как брат!

Перевалов уехал. Сергею была не по душе затея товарища, но он решил выполнить просьбу. Хотя бы формально. К его удивлению, Марина легко согласилась на встречу. Выслушав несвязное бормотание Петренко о душевных качествах его друга, она вдруг сказала:

– Извини за прямоту, но сваха из тебя никудышная. Ты ведь не это мне хотел сказать?

Остаток встречи прошел для Сергея как в тумане. Он что-то говорил, она что-то отвечала. Разговор для него не имел никакого смысла. Он чувствовал себя беспомощным мальчиком, который тонет. Безнадежно тонет в синих, широко распахнутых миру глазах. Лишь только одна занудная мысль, барахтаясь в пучине, никак не желала уходить на дно. Как он все объяснит Перевалову?

Когда Альберт нарисовался перед ясными очами Петренко, картина стоила того, чтобы на нее посмотреть. Разодетый в джинсу и кожу, раскованный и отдохнувший, он вертел на пальце брелок с ключами от новенькой иномарки.

– Рассказывай, что нового? Как Марина?

Пауза показалась Петренко вечностью. Но неприятного разговора было не избежать.

– Марина в порядке… Мы решили пожениться.

Когда Перевалов понял, что он не оглох и не ослеп и что это даже не блеф размечтавшегося Петренко, он долго размышлял. Первыми его порывами были, конечно, ярость, ненависть и месть. Они могли бы превратиться в заклятых врагов. К счастью, Альберт был ужасно самолюбив. Сделав вид, что «не больно и хотелось», он вызвал Петренко на откровенный разговор.

– Один-один, Серый. Это, я понимаю, месть за былые обиды?

– Нет, – честно признался Петренко. – Это любовь.

Перевалов внимательно рассматривал своего друга, словно видел его в первый раз. Наконец расхохотался:

– Ну ты, блин, Щелкунчик, даешь!

У Петренко отлегло от сердца. Проблема решилась просто.

– Я на тебя не в обиде. Значит, это твоя судьба. Я же женюсь на деньгах. Кстати, моя избранница очень мила. Ты увидишь.

Марина, узнав от Сергея содержание его разговора с Переваловым, была рада.

– Значит, у вас все нормально? Вот и славненько! Честно сказать, я очень переживала, что из-за меня у вас могут возникнуть проблемы. Но если их нет, пора подумать о свадьбе!

Все было настолько неправдоподобно хорошо, что Петренко отказывался верить. Он ожидал подвоха.

– Марина! Я хочу знать…

– Что, милый?

– Я не милый, я – Щелкунчик! Вот как меня назвал Альберт. И он прав! Скажи честно, что ты во мне нашла?

– Понимаешь… – Марина замялась. – Знаешь, мы в детстве любили устраивать всякие розыгрыши. Берешь яркий фантик, сворачиваешь его в форме конфеты и даришь какому-нибудь простаку. Тот радуется, раскрывает ее, а внутри – пустота. Так и Альберт – яркая упаковка, фантик, розыгрыш! А ты… Ты – настоящий! Кроме того, я люблю тебя, Щелкунчик!

Так, с легкой руки Перевалова, к Сергею прилипло это сказочное прозвище. Но Петренко не обижался. Он считал себя счастливейшим из смертных и совсем не комплексовал по поводу своей неблестящей внешности. Ему, как и деревянному персонажу из сказки, здорово повезло. Его беспокоило только одно. Все счастливые сказки заканчивались одинаково. Зло наказывалось, добро побеждало, влюбленные соединялись, чтобы быть вместе навек! Но жизнь – не сказка. Жизнь требует продолжения. И каким будет оно, это продолжение, было не ведомо никому. В том числе и Сергею Петренко…

– Сергей – замечательный! Любящий муж. Отличный семьянин. К сожалению, мы не успели завести ребенка. Но, думаю, у нас все впереди…

У Петренко глухо заныло сердце. Марина, такая близкая и вместе с тем страшно далекая, стояла на свидетельском месте. Она так блестяще охарактеризовала своего супруга, что дополнительных вопросов у присутствующих почти не возникло. Кроме одного. Его и озвучил старый народный заседатель. Щурясь, как на ярком солнце, он надел сначала одни очки, затем вторые. Потом снял и те и другие, засунул их в футляр.

– Скажите, свидетельница, – голос его дребезжал как расстроенный патефон, – вы это… действительно того… любите подсудимого?

Вопрос был настолько бестактным, что молоденькая секретарь, ведущая протокол, прыснула в кулачок, а Фрик недоуменно воззрилась на дедушку, не зная, как реагировать на старческие заскоки. Марина ничуть не смутилась.

– Люблю! – сказала она. В ее голосе слышался вызов.

– Еще вопросы? – поспешила судья.

– У меня, ваша честь! – вылезла Елизавета. – Вы любите собак?

– Господи, да вы сговорились, что ли! – в сердцах обронила Фрик. – Любит ли она подсудимого, любит ли собак…

– Ваша честь, мои вопросы – не праздное любопытство. Вещественными доказательствами по делу является собачья шерсть, обнаруженная на оружии и в машине…

– Ну хорошо, хорошо. Продолжайте! Только давайте поближе к делу, а то любит – не любит…

– Поставлю вопрос по-другому. Вы держите двух собак?

– Нет. Только одну. Боксера.

– А как же ротвейлер? В протоколе вашего допроса на следствии речь идет вроде бы о двух собаках.

– Возможно, это неточность. На самом деле, у нас с Сергеем был ротвейлер. Но он погиб от энтерита за два месяца до ареста. Мы были очень расстроены. А вторую собачку, боксера-девочку, мне подарил директор Сережиного агентства Полич. Это было уже после ареста. Он такой славный человек. Хотел помочь…

– Понятно. У меня нет вопросов.

– Может, я что-то не так сказала? – всполошилась Марина. – Я не придавала значения. Две собаки, одна собака…

– Нет-нет. Все ясно.

– Вы удовлетворили свое любопытство, адвокат? – осведомилась судья. – Можно отпускать свидетеля?

– Конечно.

Марина вздохнула и заняла место в зале судебного заседания. Поближе к решетке.

В кабинет главного редактора газеты «Вечерний Урал» без стука вошла эффектная женщина. Несмотря на то, что ее годы, очевидно, уже давно перешагнули роковую для женщины сороковую отметку, выглядела она очень даже неплохо. Хрупкая, энергичная, ухоженная, она не была похожа на деловую женщину, скорее, на любимую жену преуспевающего мужчины. Со вкусом подобранная одежда и обувь, безусловно, из дорогих магазинов, умело нанесенная косметика и свежий маникюр – словом, все то, обладательница чего уже имеет право называться дамой.

– Вероника Алексеевна! – подскочил на месте тощий и бледный главный редактор. – Какими судьбами?

Вероника Дубровская грациозно опустилась в кресло и выдержала достойную паузу. Затем вытащила из сумочки свернутый номер «Вечернего Урала» и, ткнув в него изящным наманикюренным ноготком, произнесла:

– Ты давно знаешь нашу семью, Владислав. Скажи, есть ли у нас что-нибудь общее с беженцами с ближнего зарубежья?

– Э-э? – обалдел редактор. – Что общего?

– Да, да! Ты не ослышался, мой бывший друг. Я, по – твоему, похожа на бомжа?

– Вероника Алексеевна! Вы выше всяких похвал. Я даже не смею…

Дубровская извлекла из сумочки тонкую дамскую сигарету и выжидающе уставилась на редактора. Мужчина так порывисто бросился к ней с зажигалкой, что, споткнувшись, чуть было не растянулся на полу.

– А дочь моя, Елизавета, она, позволь спросить, чем вам не угодила?

– Лиза?! Замечательная девушка! Редкая красавица! – тараторил главный редактор, не понимая, куда клонит его утренняя посетительница.

– Если так считаете, то какого, извините, черта вы позволяете печатать всякую чушь?

– А-а! – осенило Владислава Игоревича. – У вас претензии к напечатанному? Сейчас разберемся. Какая рубрика?

– Криминальная хроника.

У редактора засвербило в носу. Так и есть! Опять эта Виолетта. Поручая ей вести рубрику криминальной хроники, Владислав Игоревич заранее предчувствовал грядущие неприятности. Милая девушка с романтичными кудряшками на голове в действительности оказалась особой вздорной и напористой. На дух не перенося милицейские сводки, она потребовала для себя рубрику «Светская жизнь, мода и дизайн». Редактор только закатывал глаза и с пеной у рта доказывал бестолковой журналистке, что никакой светской жизни в их индустриально-вонючем мегаполисе просто быть не может. Перестрелки, разборки и прочие чудеса большого города происходили у них не в пример чаще, чем презентации, светские рауты и губернаторские приемы. Но когда стервоза притащила свой первый материал, у Владислава Игоревича голова пошла кругом. У него всерьез возникли опасения, не является ли его журналисточка внебрачной дочерью губернатора либо третьей женой известного преступного авторитета.

После этого обе стороны пошли на компромисс. Редактор позволил Виолетте по выходным печататься в рубрике «Светская жизнь», ну а Виолетта снизошла до криминальной хроники. Правда, все кто читал ее опусы, надолго впадали в состояние прострации. Вершиной ее творчества на ниве криминала стала заметка в газете, повествующая о том, как во время распития самогона на крыше граждане Ф. и К. поссорились, в результате чего Ф. засунул К. в анальное отверстие бутылку из-под вина. Сей прискорбный случай был лихо расписан Виолеттой. Она не пожалела времени и сил, описывая достоинства вина «Меdok» от «Barton, Guestier», бутылка из-под которого была использована незадачливыми Ф. и К. На следующий день бедный редактор топтал ковер у областного прокурора, извиняясь и оправдываясь. Служитель закона усмотрел в этом творении Скороходовой «глумление над моралью и светлой памятью ушедшего в мир иной К.».

Сейчас же Владислав Игоревич чувствовал себя бодрее, но решил прояснить ситуацию до конца.

– Верочка, – связался он по селектору с секретаршей. – Виолетту сюда. Живо!

Через несколько минут в кабинете материализовалось создание женского пола с волосами-кудряшками. Стрельнув глазами в сторону редактора и расфуфыренной дамы, оно произнесло:

– Что звали?

Владислав Игоревич, щелкнув пальцами, изобразил нечто подобное: «Вот, пожалуйте-с! Ваша жертва! Кушать подано!»

Вероника Алексеевна вытащила из сумочки алый платок и, взмахнув им в воздухе, подобно фокуснику, покрыла им беспорядок на редакторском столе.

– Что скажете?

Виолетта вопросительно взглянула на редактора. Но шеф, наблюдая за чудачествами Дубровской, только пожал плечами.

– Ну, не знаю… Косынка какая-то, красная.

– Косынка! Да это же «Гуччи». 250 долларов – цена. А вы пишете – пионерский галстук!

Дубровская кинула редактору номер «Вечернего Урала», и Владислав Игоревич уткнулся в статью, помеченную жирным восклицательным знаком.

– Черный низ – белый верх! Это же классика! Контрастные цвета, четкие силуэты, простые линии… Неувядающий деловой стиль, оживляющая нотка которого – алый шейный платок. Дань женственности, если хотите!

– А что вы от меня хотите? – удивилась Виолетта.

– Опровержения! Реабилитации! – воскликнула странная посетительница.

Главный редактор уже пробежал глазами газетную галиматью и теперь озабоченно хмурил брови. «Valentino», «Christian Dior»… Опять Скороходова взялась за старое.

– Вероника Алексеевна! Мне все понятно. Но позвольте все-таки внести ясность. Пострадавшая – ваша дочь. Поэтому мы в ближайшее время пригласим ее к нам и решим с ней все вопросы. Вы согласны?

– Хорошо, – милостиво согласилась Дубровская. – Надеюсь, вы понимаете всю опасность подобных опусов. Вы ставите под удар деловую репутацию моей дочери!

– Конечно, конечно, – поспешил заверить ее главный редактор. – Разберемся. Виновных накажем. Может, даже уволим!

Вероника Алексеевна удалилась с чувством выполненного долга. Виолетта осталась. Виновато опустив глаза, она нерешительно молвила:

– Станислав Игоревич! Насчет увольнения, это вы серьезно?

Шеф неожиданно рассмеялся:

– Что, испугалась? Это тебе урок! Я с тобой еще поговорю. Но увольнять не буду, не бойся. Это я так, для красного словца, сказал. Думаю, и без опровержения обойдемся. Конечно, был бы жив Герман Дубровский – вы бы так легко не отделались. Мощный был мужик! Власть имел, перспективы. А семья его… Дурь барская осталась, да что толку! Девчонку мы, конечно, пригласим. Разберешься с ней, как полагается. А ты – не промах! Надо отдать должное, акценты расставляешь правильно. Про Савицкую вон как здорово написала! Надеюсь, ей понравилось.

Виолетта, конечно, была рада, что все так легко разрешилось. Но ей было почему-то жаль яркую, но беспомощную в своем одиночестве Веронику Дубровскую.

В судебное заседание явился бывший охранник погибшего бизнесмена Коровин. Допрос начал представитель государственного обвинения.

– Ваше место работы?

– Объединение «Кокос», работаю охранником.

– Кто-либо из подсудимых вам знаком?

– Видел обоих. Это охранники из «Мухи».

– Имеются с ними дружеские, приятельские отношения?

– Нет, конечно.

– Скажите, что вам известно о событиях 27 августа 20… года.

– Мой бывший босс в компании знакомых отдыхал в ресторане «Кактус».

– Отмечали что-то конкретное?

– Нет. Рядовой ужин в собственном ресторане. Там у него произошел конфликт.

– С кем конкретно?

– С тем подсудимым, который сидит слева.

– Перевалов, встаньте! Это он?

– Да. Он сильно выпил, вышел в холл ресторана и начал нецензурно выражаться.

– Чем он был недоволен?

– Всем на свете. Боюсь, я не смогу здесь повторить его выражения. Тут вышел Макаров и, как хозяин заведения, попросил его удалиться.

– Перевалов послушался?

– Как бы не так! Мы вдвоем с еще одним охранником еле выволокли его на улицу.

– Он что-то говорил Макарову?

– Да. Он сказал, что обязательно его убьет.

– С вашей точки зрения, это была реальная угроза?

– Во всяком случае, на шутку не было похоже.

– У меня вопросов нет.

– У защитника Перевалова есть вопросы?

– Нет.

– У защитника Петренко?

– Да, ваша честь!

– Задавайте!

– Вас допрашивали сразу после убийства Макарова?

– Много раз.

– Когда вы сообщили об этом конфликте следователю?

– Я сейчас не вспомню.

– Вы рассказали об этом почти через полгода после первого допроса. Верно?

– Кажется, да.

– Почему же вы вспомнили это так поздно?

– Ну… Я все же вспомнил, а это главное.

– Получается, вы не придали этому обстоятельству особого значения. Не так ли?

– Я просто забыл. Но когда вспомнил, сразу же позвонил следователю. В деле есть мое заявление.

– Все же непонятно! Конфликт происходит за три дня до убийства, а вы не помните! Что это за провалы в памяти? Вы можете объяснить?

– Снимаю вопрос! Свидетель вам уже на него ответил, – вмешалась судья.

– Больше нет вопросов, ваша честь!

– Нет! Ну как вам это нравится? – возмущалась Елизавета. – Он не помнит!

Был обеденный перерыв. Кроме Дьякова, Полича, Марины и самой Дубровской в холле второго этажа никого не было.

– А почему вы придаете этому такое значение? – поинтересовалась Марина. – Забыл человек, потом вспомнил. Где тут криминал?

– Криминала в этом, положим, нет! Но сомнения в его искренности возникают обоснованно! Представляете, убили его шефа. Событие, само собой, не рядовое. Не каждый же день совершаются подобные вещи. Весь город на ушах. По телевидению в этот же вечер дают экстренный репортаж с места событий, называют фамилии задержанных. Во всем охранном бизнесе города это новость номер один. Об этом говорят, спорят, делают предположения не один месяц. А что же Коровин? Он полгода чешет репу, прежде чем сообщает правоохранительным органам о происшествии в «Кактусе»! А ведь теперь на этом конфликте обвинение строит мотив убийства. Месть!

– А что, вы полагаете, был какой-то другой мотив преступления? – поинтересовался Полич.

– Я полагаю, что это типичное заказное убийство!

– Час от часу не легче! – вмешался Дьяков. – Моя прелесть, вы отдаете себе отчет в том, о чем толкуете? Месть, во всяком случае, не относится к отягчающим признакам 105-й статьи УК. Это объяснимое человеческое качество. Вы что, добиваетесь, чтобы нашим подзащитным еще и пункт «з» вменили, совершенное по найму? Вы не в себе, моя красавица!

– По-моему, Елизавета Германовна, вы здесь на самом деле не правы, – покосившись на Марину, сказал Полич. – Не надо усугублять положение наших друзей. Боюсь, что оно и без того серьезно.

У Марины задрожали губы.

– Простите! – она повернулась и зашагала по коридору. Плечи женщины вздрагивали. Полич кинулся за ней.

– Ох, молодо-зелено! – покачал головой Дьяков. – Во всем хорошо чувство меры, моя ласточка! Подумайте об этом на досуге!

Было уже четыре часа дня, время, когда каждый участник процесса начинает поминутно поглядывать на часы в предвкушении окончания трудного дня. Конвой торопится закончить все формальности до пяти часов: отправить подсудимых в следственный изолятор. Бабушка-заседатель нервничает: успеет ли она забрать внучку из детского сада. У дедули другая проблема: футбольный матч и домино во дворе. Благо, погода вон какая хорошая! Адвокат Дьяков разве что дырку на штанах не протер от нетерпения: пора бежать, его ждут еще другие клиенты. Чего там думает эта неисправимая трудоголичка Фрик?

Судья, наслаждаясь данной ей властью, изобразила нечто вроде добродушной улыбки. Все оживились. Прокурор положил бумаги в портфель и щелкнул замками. Савицкая тайком засунула ноги в туфли. Жмут невероятно. Ее соседка Каменецкая нащупала в сумочке помаду.

– На сегодня свидетелей больше не вызвано, – заявила Фрик. – Мы выполнили план работы. Но…

Она грозно взглянула на Дьякова, который уже принял низкий старт. Тот разом съежился и осел, как перестоявшее тесто.

– Но… Не будем терять времени. Обвинение, вы можете начинать исследовать ваши письменные доказательства.

По залу пронесся стон.

Чтение материалов дела, если смотреть со стороны, – невероятно занудная вещь. Документы, справки, протоколы, рапорта, написанные неразборчивым почерком, должны тщательно исследоваться в суде. Это длительная работа, которая по обыкновению занимает уйму времени: прочесть каждую страницу многотомного дела, найти ответы на возникшие вопросы. Разумеется, участники процесса должны проявлять активность, но о чем тут говорить, когда все чертовски устали.

Раздался звук какого-то падающего предмета. Это Савицкая сбросила туфли – капитулировала.

Прокурор, подавив зевоту, приступил к делу:

– Том первый, лист первый. Постановление о возбуждении уголовного дела…

Монотонный, жужжащий голос обвинителя навевал сон. Присутствующие погрузились в тревожную дрему.

– Том первый, лист шестидесятый. Протокол обыска от четвертого сентября. Так… Обыскивали квартиру Петренко. Понятые на месте. Чего нашли? М-м-м! Пятьдесят тысяч долларов! У участников процесса вопросов не возникло?

Савицкая просто вынуждена была вмешаться:

– У меня вопрос к Петренко.

– Встаньте, Петренко, – попросила судья.

– Спасибо. Откуда такая сумма?

– Мои сбережения.

– А откуда такие сбережения?

– Заработал.

– Напомните суду, кем вы работали?

– Охранником в «Мухе».

– И сколько же там платят, если не секрет?

– На жизнь хватает!

– А я бы так не сказала! Уважаемый суд! Пользуясь случаем, хочу заявить ходатайство. Прошу приобщить к материалам дела справку с места работы Петренко. Итак, в ней сказано, что заработная плата нашего подсудимого исчисляется четырьмя тысячами. В рублях, разумеется.

– Судебная коллегия приобщает справку к материалам дела. Возражений от участников процесса не последовало.

– Повторить вопрос, Петренко? Откуда такие деньги? Может, у вас есть дополнительный источник дохода? Так вы скажите. Ей-богу, не смущайтесь! А может, вам известен какой-то секрет экономии? Как можно жить на такую зарплату, да еще и делать столь значительные накопления. Побольше бы таких умельцев у нас в правительстве! Нам бы не был страшен никакой экономический кризис!

– Ваша честь, я протестую! – запоздало возмутилась Елизавета. – У Петренко есть еще и работающая жена. Это их совместные сбережения.

– Ну конечно! – притворно удивилась Савицкая. – Как я забыла! У Петренко есть работающая жена. Простите великодушно! Так, кем она работает? Агентом национальной безопасности, управляющим банка или директором торгового центра? А может, она играет в казино или увлекается скачками?

– Довольно, – жестко оборвал Савицкую Петренко. – Моя жена здесь ни при чем. Если хотите, она ничего и не знала об этой сумме. Деньги ведь обнаружены в моем одежном шкафу. Ведь так?

– Так точно, – медовым голосом произнесла Вера Мироновна.

– Она ничего не знала о них. Это был сюрприз. Я не хотел ей ничего говорить до времени.

– Тогда скажите, не эту ли кругленькую сумму вы получили за убийство Макарова?

– Я возражаю, – вскочила Елизавета. – Представитель потерпевшего основывает свои выводы на предположениях.

– Хорошо, я задам вопрос по-другому. Вы можете объяснить…

– Я воспользуюсь правом, предоставленным мне Конституцией, и отказываюсь отвечать на вопросы, – не очень вежливо перебил дотошную даму Петренко.

– Все ясно, – подвела жирную черту Фрик. – Перерыв до завтра.

Народные заседатели смотрели на Петренко с осуждением. Казалось, подсудимые все больше и больше запутываются в паутине вины. Савицкая усмехнулась. В очередной раз сунув отекшие от жары ноги в узкие лодочки, подумала, сможет ли она доковылять до машины.

Елизавета робко переступила порог редакционного кабинета.

– Вы к кому? – осведомилась молодая женщина. Та самая, которую видела в первый судебный день Дубровская. Птичка колибри, вот кого она напоминала. И сегодня на ней было что-то пестрое, полупрозрачное, самых невероятных цветов и оттенков. Дюжина колец на пальцах, дребезжащие браслеты, какие-то цепочки, крестики, клипсы, ногти со стразами, яркая помада.

– К вам, – вежливо ответила Елизавета, хотя, видит бог, журналистка заслуживала более крутого обращения.

Виолетта уставилась на посетительницу, видимо, соображая, чему она обязана визитом. От ее внимательного, оценивающего взгляда не ускользнула ни одна деталь туалета Дубровской.

– Nina Ricci, – наконец изрекла она.

– Простите, что? – не поняла Лиза. – Я не Нина, я – Дубровская.

– Сумочка Nina Ricci, – пояснила Виолетта. – Продается в Покровском пассаже. Сто семьдесят девять долларов.

– Ах, это! Нет, эту сумочку я купила на Елисейских Полях. Два года назад.

– Конечно, вы – Елизавета Дубровская. Почему я сразу тогда не сообразила?

– А что вы должны были сообразить?

– То, что вы дочь известного человека.

– А что, это имеет какое-то значение?

– Огромное! Если дама одинаковых с вами материальных возможностей надевает на себя нечто странное, то все сразу становится понятным.

– ?!

– Это ее стиль! Господи, какая я балда. Почему я сразу ничего не поняла? Вот как теперь я смогу перед вами оправдаться? Наверняка вы потребуете опровержения.

– Вообще-то я на этом не настаиваю. Мне достаточно извинений.

– Нет, нет. Так не пойдет. Должна же я загладить свою вину! Знаете, есть идея! Я приглашаю вас на ужин с другом. Я тоже буду с приятелем. Идет?

– Боюсь, что я не смогу…

– Нет, только не это. Отказа я не приму.

Елизавете не особенно хотелось ужинать с этой особой. Можно представить ее приятеля! Наверняка что-то кожаное, с цепями и наколками, волосатой грудью и на мотоцикле.

– Надо отдыхать от работы. Вы ведь плесенью покроетесь, сидя с утра до вечера в этом суде. Убийцы, стрельба, отпечатки пальцев… Хороша романтика! Свидетели все надутые индюки, важные, обеспеченные. Хозяева жизни! Как вспомню их постные рожи на дне рождения Макарова, так и не знаю, смеяться мне или грустить. Он один, пожалуй, был похож на живого человека, а не на высохшую мумию.

– Постойте! Вы были на дне рождения Макарова?

– Черт! – Виолетта выругалась. – Ну почему не получается держать язык за зубами? Правильно говорит мой приятель: «Твой язык тебя не только до Киева доведет. Он тебя и погубит!»

– Как так получилось, что вы не фигурируете в списке свидетелей?

– А какой из меня свидетель? Ничего не видела. Слышала грохот, выстрелы. Видела мертвого Макара. И все! Только давайте договоримся так, Елизавета Дубровская, вы никому про меня не скажете. Затаскают меня по судам, а толку все равно не будет. Так я не поняла, вы принимаете мое приглашение или как?

Ситуация изменилась. Теперь взбалмошная Скороходова представляла для Лизы профессиональный интерес. Возможно, общение в непринужденной обстановке даст какую-то новую информацию. Только вот приятель Виолетты будет совсем некстати.

– А может, мы поужинаем вдвоем? – предложила Лиза.

– Боюсь, у моего приятеля появится масса вопросов. Лучше я его приглашу.

– А вот мне и позвать некого, – притворно огорчилась Дубровская. – Такая вот полоса в жизни.

– Ну что же, бывает! Знаете что, а вы пригласите своего коллегу… как его?

– Дьякова? – с сомнением произнесла Лиза. – По-моему, это не совсем подходящий кандидат.

Представив, как будет смотреться Дьяков в нелепом мешковатом костюме рядом с экстравагантной Виолеттой и ее кожаным приятелем, Дубровская чуть не расхохоталась. Прекрасная же из них получится компания!

– Короче, как захочешь! Зови хоть папу римского. А я представлю тебе своего друга. У нас ничего серьезного. Но он чертовски забавен! Вот увидишь.

«Господи! Сделай так, чтобы этот ее друг заболел ангиной!» – подумала Елизавета.

– … рассказывает анекдоты, обхохочешься!

У Дубровской появилось тревожное предчувствие, что вечер пройдет бездарно. Она будет выслушивать анекдот за анекдотом, натянуто улыбаться и изображать крайнюю степень веселья.

– …в постели, как конь!

«Интересное сравнение! Что она имеет в виду?» К нарисованному в уме кожаному образу вмиг прибавились копыта и веселое ржание.

– … идешь?

– Иду! – обреченно вздохнула Елизавета.

– Когда?

– Что? – не поняла Дубровская.

– Когда идем?

– Давай созвонимся. Но я думаю, где-то на этой неделе.

– Лады!

Лиза покидала редакционный кабинет со смешанным чувством. Интуиция подсказывала ей, что она может отыскать что-то новое в этом безнадежном на первый взгляд деле. Хотя перспектива целый вечер лицезреть эту разноцветную дамочку и ее волосатого коня-приятеля ее не радовала. Кроме того, за последний год она почти что разучилась веселиться.

«Это несправедливо! Ведь мне только двадцать четыре. Хватит изображать из себя старуху!» Елизавета сердито тряхнула головой.

Вера Савицкая праздновала очередную победу. Сидя в обществе своего теперь уже бывшего клиента, она понемногу пригубляла рюмочку с коньяком и благосклонно выслушивала похвалы в свой адрес. Ее собеседник, статный мужчина более чем средних лет, не последний чиновник областного комитета по управлению имуществом, уже слегка захмелел и по этой причине был особо щедр на комплименты и благодарности.

– Вы сделали их! – восхищался он, восторженно тыча вверх указательный палец.

Справедливости ради надо отметить, что они вдвоем «сделали» всех, включая суд, прокуратуру и прочих заинтересованных лиц. Впрочем, гладкий финал уголовного дела был тщательно подготовлен, а кое-где и оплачен. Савицкая, не особо углубляясь в юридическую сторону проблемы, ловко подсуетилась, свела нужных людей в нужном месте и обеспечила своему клиенту незапятнанное будущее. Ее подопечный же верно избрал линию защиты, умно отвечал на вопросы и оправдал надежды своего адвоката. Они друг друга стоили.

– Вера Мироновна, а как насчет моей маленькой просьбы? Помните, мы с вами договаривались, если появится что-то новое в деле Петренко–Перевалова, вы сразу информируете меня.

– Естественно. Однако я никак не возьму в толк, чего вы ждете? – Савицкая с явной неохотой сменила тему. – Убийцы пойманы, числятся за судом… Или вы полагаете, что они не виновны?

Мужчина усмехнулся:

– Я ничего не полагаю. Я предполагаю, что в этом деле могут оказаться сюрпризы. Неужели из-за какой-то пошлой ссоры, да и то подшофе, эта пара придурков пошла на такой риск – расстреляли Макара средь бела дня, да чуть не в присутствии дюжины свидетелей.

– Вы же сами говорите, что они – придурки.

– Да, но не до такой же степени. На какой фиг им были нужны все эти корсиканские страсти? Нет… Здесь попахивает чем-то более серьезным.

– И вы ждете…

Бывший клиент прикрыл ее ладони. Руки у него казались мертвецки холодными.

– Я жду появления нового лица, а может, лиц. Спорим, мы думаем с вами об одном и том же… Я верю, что объявится заказчик. А к нему у нас будет свой особый разговор.

Савицкую зазнобило. Она взглянула на собеседника. Собеседник был кристально трезв, собран, деловит. У Веры Мироновны не в первый раз появилось неприятное чувство, что ею пытаются манипулировать в какой-то опасной игре, правила которой ей сообщить не захотели.

Что, в принципе, она знала о своем клиенте? Приятный, вежливый человек, не более того. А ведь ей говорили, ее предупреждали умные люди, что он не настолько ласков и пушист, как кажется на первый взгляд. Одни глаза чего стоят. Холодные, темные, ну точно полынья на заснеженном озере. Смотрит настороженно, словно прощупывая адвоката на благонадежность. А голос… Мягкий, вкрадчивый, с едва различимыми металлическими нотками. Он привык повелевать и совсем не приучен выслушивать возражения, даже если они вежливые.

«Господи! Дернул же меня черт связаться с ним… Э-э, да будь что будет! Меня тоже не лыком шили».

Мужчина наполнил рюмки.

– Похоже, я вас напугал, Вера Мироновна? Давайте не будем больше говорить о проблемах, тем более чужих. Мы же с вами друзья?

Савицкая встрепенулась. Что, гром разрази, с ней творится? Чего она себе напридумывала? Напротив сидит респектабельный мужчина, государственный чиновник, между прочим. Она же, как пуганая ворона, поверила в прокурорские байки о какой-то его теневой стороне жизни, о криминальных знакомствах и сомнительных заработках. Сама же развеяла в прах и пепел все эти домыслы обвинения. Очень хочется верить, что она боролась на стороне правды… А если нет?

– Я сообщу вам, если узнаю что-нибудь новенькое. Это для меня сущая безделица…

Савицкая пожала плечами и даже рассмеялась, желая во что бы то ни стало вернуть разговору прежнюю беззаботность.

– За ваших подзащитных, бывших и будущих! – подыграл ей клиент. Полынья в его глазах никуда не исчезла.

– Чтобы все они были такими удачливыми, как мы с вами! – дополнила Савицкая, некстати вспомнив вдруг бизнесмена Макарова, которому явно не повезло.

«Эх! Остался бы Макар живым – гонорар был бы еще более внушительным», – с сожалением подумала она. Хотя ей было грех жаловаться, и она, отогнав мрачные мысли в сторону, еще раз улыбнулась своему собеседнику.

Марина почти не притронулась к еде. Виктор Павлович поглядывал на нее с беспокойством, но старательно делал вид, что ничего не замечает. Он понимал ее душевное состояние и не пытался навязать ей свое участие. Они просто ужинали. Девушке было невыносимо одиночество, а Полич радовался тому, что хоть как-нибудь может быть ей полезен. Более того, ему хотелось стать для нее необходимым, и, похоже, это ему удалось. У них вошли в привычку такие вот тихие ужины вдвоем, когда они могли обсудить все события дня. Марина видела в Викторе Павловиче друга, он же претендовал на большее. Впрочем, это было вполне объяснимо. Трудно было находиться в обществе столь прелестной особы и испытывать к ней только дружеские чувства. Но Виктор Павлович гордился своим воспитанием и выдержкой. Он умел обуздывать свои эмоции, и даже самый внимательный наблюдатель не смог бы заподозрить его в любовной интриге.

Марина тщетно пыталась разрезать кусок мяса, потом в сердцах бросила нож на тарелку.

– Жесткое мясо? – забеспокоился Полич. – Давай, я позову официанта.

Девушка посмотрела на него:

– Виктор, а если мы поменяем адвоката?

– Ты имеешь в виду Дубровскую?

– Да. Она не производит впечатления опытного защитника.

– Видишь ли… – Полич задумался. – Как говорится, коней на переправе не меняют. Но, предположим, мы сделаем это. Думаешь, это что-то изменит?

– Мне трудно судить, конечно, с юридической точки зрения. Но, наблюдая ее со стороны, мне кажется, что она делает все как-то не так.

– Ты обращаешь внимание на реплики судьи. Поверь мне, это мало что значит. Фрик – вздорная баба. Ей не угодить.

– Но приговор-то будет выносить она, а не кто-нибудь другой. И если эта Дубровская действует ей на нервы, то Сергею от этого лучше не станет.

– Я хотел бы тебе сказать, дорогая, что смена защитника для меня – это не вопрос денег. Я заплачу, сколько потребуется. Но дело в том, что пока я не вижу в этом необходимости. Те доказательства, которые уже были исследованы в суде, не буду спорить, носят обличающий характер. Но согласись, изменить их ей было не под силу. В конце концов, защитник – это не волшебник с палочкой. Взмах руки – и дело рассыпалось! Так только в фильмах бывает.

– Да. Но ее задача – как-нибудь запутать свидетелей обвинения, уличить их в противоречиях, во лжи, наконец!

– Она это и делает. Пусть немного неловко, но она обращает внимание суда на особо скользкие моменты. И, будь уверена, это не остается без внимания Фрик. Она хоть и придирается на каждом шагу, и ведет себя как последняя стервоза, но слывет дамой хваткой и справедливой. Так что давай оставим все как есть. Не торопи события.

– Ну если ты так считаешь… – без особого энтузиазма согласилась Марина. – Я тебе доверяю.

– Вот и отлично. Ты закончила? Как насчет небольшой прогулки по набережной?

Полич старался не акцентировать внимания Марины на своих маленьких победах. Их отношения развивались естественно. Марина, сама того не замечая, давно перешла на «ты» и называла его только по имени. Конечно, от дружбы до любви часто бывает не близко. Но только безумцу придет в голову мысль преодолеть это расстояние одним прыжком. Иногда это, правда, приносит свои плоды. Но чаще всего гибнет и дружба, и нерожденная любовь. Виктор Павлович считал себя разумным человеком и поэтому предпочитал пересечь разделяющую их дистанцию ползком, незаметно.

…Петренко вовсе не надо было обладать ясновидением, чтобы предположить, что желание жениться на Марине означает не счастливый финал его терзаний, а только их начало. Мать Марины, женщина крутого нрава, невзлюбила будущего зятя с первого взгляда. Осознавая, каким сокровищем является неземная красота дочери и как высоко она котируется на рынке невест, мамаша рассчитывала на богатого жениха. В мечтах она давно видела себя то в просторном салоне «Мерседеса», то в тени загородного коттеджа, а может, и на жарких пляжах средиземноморья с очаровательными внучатами. Но когда ее надежда, умница и красавица Мариночка нарисовалась на пороге дома под руку с долговязым чудовищем, женщину чуть удар не хватил. Вначале она решила, что дочь забеременела. Когда выяснилось, что это не так и этот бесцветный малый даже не миллионер, мать забила тревогу.

– Доченька, да ты белены объелась? Ты взгляни на него хорошенько, это же страшилище! Ты представляешь, на что будут похожи ваши дети? Мариночка, детка, если случилось что, ты мне уж сразу скажи. Может, он тебя запугал, заколдовал, или денег ты ему должна…

Марина наотрез отказалась идти к знахарке, чтобы снять с себя порчу, а может, даже и приворот. Мать билась в истерике, а немногочисленные подружки ехидно сплетничали.

– Ну я не знаю, – жеманно тянула одна из одноклассниц. – Что же она в нем нашла? Может, у него в штанах все из золота, но я бы лично на такого и не посмотрела.

– Ты, как всегда, ошибаешься. Положим, жеребцов берут в любовники, но на роль мужа?! Хотя на секс-символ он явно не тянет, – размышляла другая.

– Ой, девочки! Всегда вы об одном и том же! Я считаю, здесь скрыта какая-то тайна, – пришла к выводу третья, самая романтичная из трех подруг.

На том и порешили. Все искали подвох, загадку. Поверить в романтическое объяснение этой связи, грозящей в скором времени вылиться в самый настоящий брак, никто не желал. Но этим не ограничились злоключения влюбленной четы. Заработок Сергея не позволял рассчитывать даже на скромненькую свадьбу. Марина героически поддерживала своего избранника и заявляла, что не нуждается в сборище гостей. Но Петренко знал, что лишить любимую женщину удовольствия побывать в наряде невесты – значит не только пренебречь традиционной формальностью, но и остаться без сказочных воспоминаний, свадебных фотографий, криков «горько!». Как-то раз, во время одной из прогулок по городу, Марина, смеха ради, затащила его в «Дамское счастье», магазин свадебного платья. Здесь были выставлены прекрасные образцы одежды для свадебного торжества, не имеющие ничего общего с пошлыми их подобиями, в изобилии наводняющими китайско-корейские рынки.

– Ой, Сережа, какая красота! – изумленно выдохнула Марина. Представляя, как подобное белоснежное чудо с длинным шлейфом будет смотреться на красавице Марине, Петренко почувствовал, что у него в душе заскребли кошки. Ему стало неловко, стыдно. Прогулка из невинного приключения превратилась в хождение по мукам. Но его подруга, не замечая, видимо, реакции своего помрачневшего спутника, продолжала весело щебетать. К ним поспешила продавец-консультант.

– Добрый день! Могу ли я предложить вам помощь?

– Да, пожалуй, – согласилась Марина, откровенно ерничая. – У нас скоро свадьба. Будьте добры, подберите одежду для меня и моего будущего мужа.

– Простите за бестактность, на какую цену ориентироваться? – спросила продавщица, окинув взглядом Сергея, словно пытаясь подобно рентгену высветить содержимое его бумажника.

– Ничего дешевого! – безапелляционно заявила Марина, превосходно играя роль новой русской покупательницы.

– Отлично, – воодушевилась девица. – Тогда начнем… Для дамы великолепно бы подошло вот это воздушное платье «Bercy». Множество оборок, летящая многослойная юбка превратят вас в сказочную фею. Цена одна тысяча семьсот. Другой, не менее изысканный вариант – шелковое платье с длинным шлейфом. Всего девятьсот. У нас – широкий ассортимент туфелек и свадебных аксессуаров. Шляпка, фата, перчатки, сумочка, заколки для волос, декоративный букет в руки невесты. Все от известных фирм типа «Pronuptia»…

– Ясно, – не слишком вежливо перебила продавца Марина. – Что вы можете предложить для жениха?

– М-м, – задумалась девушка, обшаривая взглядом нескладную фигуру Петренко. – Разве что костюм-тройку. Темно-синий бархатный пиджак и брюки. Цена…

– Никаких троек! Смокинги есть?

– Конечно. «Donna Karan» вас устроит? Три тысячи. Рубашка под бабочку «Nina Ricci». Сто сорок. Сама бабочка, запонки, туфли… – Увидев выражение лица жениха, консультант вежливо осведомилась: – Извините, может, показать другие модели? Более доступные по ценам.

– Нет, почему же, – слабо запротестовал Петренко. – Как ты предпочитаешь, дорогая? Или мы покупаем сегодня смокинг, а завтра тебе платье. Либо наоборот.

Он уже было полез за кошельком. Почувствовав, что шутка зашла слишком далеко и грозит вот-вот обернуться самым глупым финалом, Марина схватила Сергея за руку.

– Я думаю, что ты торопишься, милый, – ласково пропела она. – Никогда не надо брать первое попавшееся. «Donna Karan»! Это так пошло! Я думаю, ты заслуживаешь лучшего. Пойдем отсюда, – она с силой поволокла Петренко к выходу.

– Здесь очень низкие цены! – удивлялся он. – Жалко, что у тебя нет отца. Я бы смог подарить ему смокинг.

Продавщица в недоумении проводила взглядом странную парочку. На улице Петренко еле освободил свою руку.

– Ты с ума сошла! Куда ты меня тащишь?

– Менять валюту! – насмешливо ответила Марина.

– Какую еще валюту?

– На которую ты собрался закупать смокинги. Ну как, купим их оптом по три тысячи долларов за каждый? Оденем всех гостей. Я думаю, магазин сделает тебе неплохую скидку.

– Ты хочешь сказать… – округлил глаза Сергей. – Господи, какой я дурак!

Несомненно, этот визит в свадебный магазин мог бы остаться в памяти как забавное происшествие. Однако в душе Петренко словно образовалась брешь, через которую стали улетучиваться уверенность в себе и безмятежное чувство счастья, в котором он пребывал последние месяцы. Парень помрачнел, осунулся. В довершение всего, общение с Переваловым, который в эти дни тоже готовился к свадьбе, окончательно выбило его из колеи. Похожие проблемы решались у приятеля легко и играючи благодаря помощи влиятельных родителей с обеих сторон. Обед на сто с лишним персон, свадебное путешествие в Венецию и мелочи вроде нарядов для жениха и невесты были давно заказаны и оплачены.

В общем, Петренко находился в самом поганом расположении духа, когда однажды после тренировки его отозвал в сторону некто Косоротов, боксер, с которым Сергей в юношеские годы поддерживал приятельские отношения.

– Слышал, ты женишься? – спросил он. – Деньги нужны?

– А что, ты можешь занять? – хмуро осведомился Петренко.

– Занять – нет. Но могу подсказать, где можно заработать.

– Говори.

– Любительский бой в загородном доме одного богатого чудака. Платит баксами. Заинтересуешься, позвони мне.

– Уже заинтересовался.

В выходные за Сергеем прислали машину. Дорога заняла чуть более часа, но, когда они прибыли на место, уже стемнело. Охрана открыла тяжелые кованые ворота, и машина, легко шурша шинами по гравиевой дороге, миновав темную аллею, обогнула дом и остановилась у черного входа. Сергея провели в просторную комнату, полную людей. Здесь царила суматоха. Какие-то девицы красноречиво отвязного типа спешно приводили себя в порядок: подкрашивали глаза, завивали волосы, тут же, ничуть не смущаясь, переодевались в купальники. От обилия полуголых тел, тяжелого запаха духов, пота, сигаретного дыма у Петренко разболелась голова. Он подошел к окну. Оттуда хорошо было видно подъездную аллею, площадку для машин, какие-то лужайки, фонтаны. Прибывали гости. Оставив иномарку на попечение водителя, богато одетые мужчины и их крикливо разряженные спутницы поднимались вверх по широкой лестнице и исчезали в утробе роскошного особняка, построенного на скромные трудовые сбережения какого-то местного Рокфеллера.

В комнату забежал суетливый человечек в нелепом подобии фрака. «Конферансье», так его мысленно окрестил Петренко, вытер вспотевшую лысину платочком.

– Так, шоу здесь? Девочки, готовность номер раз!

Он придирчиво осмотрел девиц.

– Косметики не жалейте! Детка, глазки посильнее подведи. Губки тоже. А что это за синяк у тебя на заднице? Замажь чем-нибудь! Запомните, вы должны выглядеть сексуально. За это вам и платит хозяин. Где борцы или, как их там, боксеры? Какая разница!

Сергей оторвался от стены. С дивана встал какой-то рослый детина, явно намного тяжелее Петренко.

– Так, вы здесь? Готовы? Очень хорошо! Ваш выход первый, потом шоу. Я убегаю, у меня масса дел…

– Слышь, ты, чудила лысый, – прорычал детина. – Когда мы получим бабки?

– После поединка, – видимо привыкший к тому, что его всегда кто-то оскорбляет, сказал конферансье. – Как договаривались. Проигравшему – сотня и бесплатная медицинская помощь. Выигравшему – четыреста. Можете также пожрать и выпить на халяву. Хозяин…

– Как четыреста? – завопил боксер. – Обещали же пятьсот!

– Хозяин пообещал накинуть сотню за зрелищность. Если поединок понравится гостям.

– Извините, – встрял Петренко. – А какие условия, правила?

– Пять раундов по три минуты с двухминутным перерывом между раундами. Бой по профессиональным правилам. Остальное сказать не могу. Сам не знаю.

Конферансье под благовидным предлогом быстро растворился среди полуобнаженных девиц. Детина, оглядев Петренко с ног до головы, вызывающе улыбнулся и сплюнул на ковер.

Поединок состоялся в подвальном помещении, специально оборудованном для подобных мероприятий. То, что о профессиональных правилах здесь говорить было, по меньшей мере, глупо, Сергей понял сразу. Хозяин делал ставку на зрелищность. Все остальное его интересовало мало. Богатая публика с дурными манерами пришла отдохнуть и расслабиться. Они уже заняли места за столиками, курили, выпивали, смеялись. Петренко чувствовал себя не самым лучшим образом, но поворачивать назад было бы равносильно трусости. Его сопернику, бешено вращавшему глазами, видимо, были чужды всякие сантименты. Его интересовала лишь сумма выигрыша, и Сергей был уверен, что детина уже составляет в голове план, какую бы подлянку устроить сопернику, чтобы получить сотню сверху. Разряженные дамы в вечерних туалетах, у коих кичливая бижутерия соседствовала с самыми настоящими бриллиантами, похотливо раздевали глазами боксеров. Главным образом соперника Петренко. Сам Сергей не мог претендовать на звание «Мистера зрительских симпатий». Спутники дам, здоровенные мужики с характерной внешностью, с толстыми цепями и перстнями, курили сигары и, выставив ноги в дорогих ботинках вперед, обсуждали возможный финал встречи.

Поединок начался. Соперник был явно тяжелее, но вместе с тем старше Сергея. Он сильно отставал в технике, но поскольку здесь не было нужды строго придерживаться правил, он неплохо продержался четыре раунда. Публика ревела. Дамы визжали. Сергей старался не обращать внимания на крики, грубые комментарии. Ему грезилась Марина, ослепительно красивая в шикарном платье из свадебного бутика. Видение придавало ему сил. Теперь на ринге был тот, кого ребята в армии сравнивали с крокодилом за быстроту реакции, подвижность и беспощадность. Ближе к концу пятого раунда Сергей послал соперника в нокаут. Судья начал считать, поглядывая на орущую аудиторию. Сергей будто бы очнулся, оглядел заполненное людьми помещение и вспомнил, что находится не в знакомом Дворце спорта, а в душном подвале загородного особняка.

– Добей его! – закричала какая-то девица.

Кто-то захохотал. Но шутка, видимо, понравилась. Публика начала скандировать: «Добей! Добей!» Сергей, оглушенный криками и окончательно сбитый с толку, смотрел на распластанное тело соперника. Положение спас судья. Он подскочил к Петренко, поднял его руку вверх.

– Победил боец по кличке «Рыжий дьявол»!

Петренко беспомощно озирался по сторонам, мало соображая, что происходит. Он вышел с ринга. Конферансье набросил ему на плечи халат. В кармане уже лежали деньги – семьсот долларов. Сергей не успел удивиться неожиданной щедрости хозяина, как какой-то мужчина, одетый, не в пример другим, со вкусом, пригласил его за свой столик.

– Макаров, – без обиняков представился он. – Для своих просто Макар.

Петренко что-то слышал о нем, но так и не понял, означает ли такое приветствие то, что собеседник считает его «своим».

– Ну как тебе здесь?

Сергей пожал плечами.

– Не нравится? Правильно. Чего уж здесь хорошего!

В это время на ринге установили нечто похожее на детский объемный бассейн. Только он был наполнен грязью. Выскочил конферансье с потной лысиной.

– Дамы и господа! Вашему вниманию предлагается эффектное зрелище. Юные амазонки в борьбе за суперприз! Условия игры чрезвычайно просты. Та из девушек, которая останется самой одетой к концу поединка, получит вознаграждение. Господа, вы можете делать ставки.

К бассейну вышли девушки, одетые в бикини. Они были очень разные: крупная и миниатюрная, откровенно заплывшая салом и худощавая, с угрями на лице, огненно-рыжая и стриженная наголо. Ударили в гонг. Девицы начали борьбу. Это было на редкость безобразное зрелище. Помещение огласилось женским визгом, утробными звуками, хлюпаньем жидкой грязи. Дамы остервенело дрались за первый приз. Падая в грязь, они увлекали за собой соперниц, и скоро бассейн напоминал скопище свирепых рептилий. Места было не так и много, поэтому борьба становилась вдвойне увлекательной. Вот уже замелькали чьи-то голые ягодицы. В сторону полетел сорванный лифчик. Массивная, как боец сумо, дама подавляла соперниц массой. Навалившись на очередную жертву невероятно огромной грудью, вывалившейся из купальника, она срывала лямки, тесемки, резинки. Грязь уже заляпала лица, склеила в безобразный комок волосы. Девицы матерились, стонали. Одна из них, расплакавшись, добровольно покинула бассейн. Остальные дрались не на жизнь, а на смерть. Наконец положенное время истекло. Победила толстуха. Еле передвигая дрожащие ноги с ляжками, напоминавшими холодец, она восторженно приветствовала зрителей. В бассейне корчилось чье-то тело. В пылу схватки кому-то повредили руку, что, впрочем, было малоудивительно и малоинтересно окружающим. Победительнице выдали приз – деньги в конверте, и девушки удалились в душ.

Сергей собрался уходить, но Макар остановил его:

– У меня к тебе предложение… Ты отличный боксер, и я приглашаю тебя принять участие в моих боях. Ты сможешь прилично заработать.

– Меня это не интересует. Извини, – Петренко сделал попытку уйти, но Макар задержал его за руку:

– Ты не понял. У меня собираются солидные люди, и игра у нас тоже солидная.

– Меня не интересует игра, меня интересует бокс. Вы же ставите нас на одну доску с этими шлюхами и за это платите деньги. Когда я ехал сюда, я не совсем понимал, как это будет выглядеть. Теперь я понял, но подобного унижения больше не потерплю.

Видимо, Макару слова Сергея не понравились. Он не привык к проявлениям гордости у такого сорта людей. По обстоятельствам было видно, что парню не чуждо здоровое желание подзаработать. Так какого же рожна он изображает здесь добродетель? Этого Макар не понимал, и ему очень хотелось указать задаваке его место.

– Вот как, мистер Чистоплюй? Почему же ты не отдашь свои деньги назад? По-моему, это было бы логично.

– Я заработал эти деньги.

– Если уж ты заговорил о шлюхах, то ты подобно уличной девке-первоходке оплакиваешь свою потерянную невинность, но уже прикидываешь, что сможешь купить на заработанные гроши.

Макар выплевывал слова, с удовольствием отмечая, как темнеет лицо Петренко. Если бы не телохранители, выросшие словно из-под земли, Макару бы не поздоровилось. Сергея обхватили сзади. Но Макар не давал распоряжения выкинуть его из зала. Он не спеша налил в стакан минеральной воды, выпил, крякнул от удовольствия. Затем, почесав волосатую руку, окинул Сергея внимательным взглядом. Сделал знак. Телохранители ослабили хватку. В общем, Макар был человеком отходчивым. Потрепав фамильярно Сергея по плечу, он снизошел до извинений.

– Не сердись, друг. Прошу прощения, я тебя обидел. Не хотел, не хотел… Ты уж поверь. Кстати, те две сотни сверху – это тебе мой маленький презент. Только, прошу, не возражай, – Макар поднял руки и обаятельно улыбнулся. – Давай забудем обиды. Вот тебе моя визитная карточка. Звони, если передумаешь. Деньги лишними никогда не бывают. Не так ли?

Петренко не знал, что и думать. В голове у него все еще царила неразбериха, щеки продолжали гореть от негодования. «Я убью тебя, Макар! Выверну наизнанку и убью!»

Но Макаров ждал. В протянутой к Сергею руке белела визитка. Он, словно почувствовав сомнения, раздиравшие душу молодого человека на части, не торопился. Улыбавшийся краешками губ Макаров уже не казался Петренко насмешливым, недружелюбным, снисходительным.

Сергей взял карточку и засунул ее в карман халата. Макаров удовлетворенно кивнул головой.

– Молодец, парень. Выдержка есть. Эй, Стас, – он подозвал одного из охранников. – Скажи водителю, пусть доставит парня туда, куда он скажет. Ну, до свидания! Без обид?

– Все нормально, – Петренко направился к выходу.

Всю дорогу до дома он был под впечатлением этой встречи. Трудно сказать, испытывал ли он ненависть. Скорее всего, нет. Может, это правильнее было бы назвать досадой. Досадой на самого себя.

«Он ведь прав, этот Макар. Чем отличался мой способ зарабатывания денег от того, что продемонстрировали эти полуголые девицы? Шоу! Праздной публике интересны женские тела. Их возбуждает то неистовство, с которым эти потерявшие гордость самки бьются не на жизнь, а на смерть за зеленую американскую бумажку. Я и мой безымянный соперник вызывали столь же низменный интерес. Если борьба грязных баб – это забава, потеха, то вроде бокс – это что-то серьезное! Два здоровых мужика молотят друг друга за деньги. Делайте ставки, господа! Так, что ли, сказал этот придурковатый конферансье. Та же потеха! Сродни собачьим боям, тараканьим бегам. Что же я тогда окрысился, стоило Макару сказать мне правду в лицо?»

Петренко нащупал карточку в кармане. Его визитка. Заманчиво, но звонить туда Сергей не будет.

Тем не менее через день перед Мариной лежало безумно красивое платье из «Дамского счастья». Цвета слоновой кости, с открытыми плечами и легкой укороченной юбкой плиссе, оно, конечно, было дешевле наряда со шлейфом, но отличалось особой изысканностью. Белые атласные туфельки и маленькая сумочка, расшитая искусственным жемчугом, завершали все это великолепие.

Марина была в восторге.

– Сергей! Я тебе говорила, что ты чудо? Как тебе удалось?

– Грузил вагоны, – улыбнулся он. – Шучу. Так, небольшие сбережения.

Он постарался забыть историю с поединком в загородном доме.

После свадьбы жизнь потекла спокойно и необременительно. Альберт и Сергей работали в одной охранной фирме, с той разницей, что Перевалов был заместителем директора, а Петренко рядовым охранником. Отношения между ними оставались дружескими. Они часто встречались семьями: выезжали на природу, отмечали праздники. Однажды произошел случай, в очередной раз испытавший на прочность их отношения. Как-то в обеденный перерыв Альберт, разомлевший от сытной трапезы, довольно жмурясь, произнес:

– Хочу повиниться перед тобой, Серый. Видел я как-то на днях твою Марину. Зашел за женой в салон красоты. Она туда на массаж ходит. Не выдержал, зашел к Марине. Без всякой задней мысли. «Маринка, – говорю, – поехали со мной на Канары. Ты ведь даже за границей ни разу не была». Знаешь, что она мне ответила? «А Сергей поедет?» А я ей говорю: «Да зачем нам Сергей?» Она хохочет. «Нет, – говорит, – тогда и я не поеду». Поделись секретом, Щелкунчик, как ты ее так околдовал? Это же не женщина, это – Жар-птица!

Но Петренко уже было не до смеха. Лицо его исказилось яростью. Взгляд, обычно мягкий и безвольный, стал колючим. В голосе зазвучал металл.

– Еще раз так поступишь – убью!

– Да ты что, Серега! Я же без всякой задней мысли, – оправдывался Альберт. – По старой, так сказать, памяти…

Прошла неделя. Отношения старых друзей нормализовались. Но что-то не давало покоя Перевалову. Слишком уж зло и серьезно говорил тогда Сергей. Решив, что его товарищ тогда просто поддался эмоциям, Альберт выбрал подходящий момент для разговора. Сергей находился в прекрасном расположении духа.

– Серега, ты прости меня. Может, я чего лишнего иногда говорю. Но ты ведь тогда тоже шутил. Правда?

Петренко непонимающе уставился на друга.

– Ну там… насчет того, что убьешь?

Сергей улыбнулся. Альберт рассмеялся. Конечно, это шутка!

– Нет, приятель, – голос Сергея был тверд и пугающе спокоен. – Я говорил искренне. Могу повторить еще раз, если ты не понял.

С этих пор в их отношения заполз холодок. Они были по-прежнему дружны, но что-то безвозвратно ушло. Их общение происходило как бы по инерции. Сергей приглядывался к Альберту, искал в его словах двойной смысл. Альберт же недоверчиво приглядывался к товарищу и дивился произошедшей с ним метаморфозе. В его памяти еще жили воспоминания, когда Сергей был серой тенью его самого.

Так они и жили до того самого дня, когда произошли события, самым роковым образом отразившиеся на их будущем…

Когда Елизавета подлетела к ресторану, было уже без четверти восемь. Она опоздала ровно на сорок пять минут. Должно быть, Виолетта уже сердится на нее. Но ей это было безразлично. Главное, чтобы журналистка дождалась. Главное, чтобы не ушла. Елизавете надо у нее столько узнать!

Дубровская поправила прическу перед зеркалом. Что и говорить, ей было немного не по себе. Всему виной был чрезмерно экстравагантный наряд, надеть который ранее Елизавете не хватало смелости. Топ с открытой спиной и глубоким вырезом спереди, короткая юбка, чрезмерно открывающая ноги, шпильки – все это вроде бы шло Елизавете, но казалось таким чужим. И Елизавета теперь не знает, как правильно поставить ногу, чтобы разрезы на юбке не поползли еще выше; поминутно одергивает топ – не слишком ли открыта грудь? Вдобавок ко всему, запах духов, такой вроде безобидный во флаконе, теперь явно демонстрировал отсутствие у нее чувства меры.

Замешательство Елизаветы еще более усилилось, когда она перешагнула порог зала. Ей в этом ресторане не доводилось бывать, и она была вынуждена констатировать, что ее наряд здесь смотрится столь же нелепо, как одежда клоуна на балу. Было очевидно, что хозяевам заведения было присуще стремление к классике, консерватизму, респектабельности. Массивная мебель, приглушенные тона, бронзовые канделябры… Одним словом, все, к чему уместно было бы поместить табличку: «Вечернее платье для дам, фрак для мужчин обязательны». У Дубровской тревожно заныло сердце. Но метрдотель ей ничего не сказал. Видимо, посетителей в душный летний вечер было и без того немного, чтобы разгонять последних. В общем, Елизавета почувствовала себя форменной идиоткой.

«Черт возьми эту Виолетту! Чего ради она выбрала это место!»

Виолетта тем временем просматривала меню и пила свежевыжатый апельсиновый сок. Увидев Елизавету, она вытаращила глаза и бесцеремонно оглядела ее с головы до ног.

– Ну ты даешь!

Дубровская покраснела. Впрочем, было от чего. Сама Виолетта была одета более чем изысканно. Костюмчик приятного пастельного тона, нейтральная косметика, из украшений – колечко с жемчугом и тоненькая цепочка на шее. Она была одна.

– Мой приятель опаздывает. Он скоро будет.

Елизавета не огорчилась. «Может, я успею узнать все, что мне нужно, за то время, пока его нет. Затем пригублю с ними бокальчик вина и смотаюсь».

Она заказала сок и фруктовый салат. Виолетта рассматривала карту вин.

– Как работа? – без особого интереса осведомилась она.

– Идет помаленьку.

– А на личном фронте?

– Все без изменений.

Скороходова кивнула:

– Давай коньячку немного. Для поднятия тонуса.

Они выпили. Языки немного развязались, и потекла непринужденная беседа, прерываемая только восклицаниями Виолетты и бряканьем столовых приборов. Елизавета попыталась перевести разговор в нужное ей русло, но мало в этом преуспела. Виолетта была настроена лирически. Она рассуждала о мужчинах вообще, сетовала на своего «коня», который не слишком-то торопился к ней на свидание. Затем, в порыве откровенности, девица извлекла из сумочки фотографию.

– Вот погляди. Снимок, правда, не совсем удачный. Это мы в прошлом году, у меня на дне рождения в августе. Ну, как ты его находишь? Правда, смазливенький?

Елизавета промычала что-то восторженное. На самом деле оценить внешние достоинства молодого человека было невозможно. Отвратительное качество снимка, смазанные силуэты, непонятный ракурс. В общем, что-то очень неопределенное, но высокое и, судя по соотношениям фигур на снимках, еще и крепкое. Конь, он и есть конь!

– Знаешь, он работал телохранителем у… в общем, неважно, у одного бизнесмена. С трудом взял несколько дней в счет отпуска. Какая была романтика, не представляешь. Мы были одни: он, я, одинокая луна и сеновал. Тепло было. Жуть! А хорошо-то как. Конец августа! Не знаю, говорила ли я, но он – настоящий тигр!

– В прошлый раз ты называла его конем, – насмешливо заметила Елизавета.

– Конем? Впрочем, неважно! – Виолетта впала в черную меланхолию, причиной чему, конечно же, был этот тигр, он же конь.

– Да брось ты переживать! Он просто опаздывает. Я, если хочешь знать, тебе даже завидую, – разумеется, Елизавета лукавила, но как прикажете добывать полезную информацию, если ее источник скис, как позавчерашняя сметана. – Спорим, на дне рождения Макарова вы были самой красивой парой!

– На дне рождения Макарова? – удивилась Скороходова. – С чего ты взяла, что мы были там вместе?

– А разве нет? Неужели ты была одна?

– Почему одна? Со своим знакомым была. Он меня туда и провел.

Елизавета непонимающе таращилась на журналистку.

– Ну чего ты на меня так смотришь? Это моя работа. Мужчина в ней выполняет часто роль отмычки. Думаешь так просто попасть на какое-нибудь закрытое мероприятие?

– Мне кажется, если представиться журналисткой…

– Да еще ведущей «Криминальной хроники», – насмешливо продолжила Виолетта, – тогда тебя на дух не пустят ни в один кабак, ни на одну захудалую вечеринку. Ты, милая, верно, с вишни упала…

Конечно, своему приятелю Скороходова и словечком не обмолвилась о криминальной тематике ее основной деятельности. Название ее рубрики звучало просто и изысканно, как бутерброд с колбасой: «Мода и дизайн». Впрочем, Иван Пчела, недавний кавалер Виолетты, этими журналистскими тонкостями не интересовался. Ему достаточно было того, что его подружка выглядит сногсшибательно в этом своем крошечном топе, словно нарисованном на молодой полной груди. Он строил приятные планы относительно уютного гнездышка, где они смогут после всей этой юбилейной суеты предаться плотским утехам…

Милая головка Виолетты в тот момент была занята не столь романтичной мишурой. Вот уже полгода, как она выслеживала Макарова. Он мало ее интересовал как мужчина (хотя, видит бог, все достоинства сильного пола были при нем). Более впечатляющими рисовались в воображении юной дамы те заманчивые перспективы, которые могло сулить такое полезное во всех отношениях знакомство. Да и дело было не очень сложным. Кто бы мог устоять перед натиском такой симпатичной особы? Подвернулся бы случай… А случай как раз представился в лице смазливого, но недалекого парня с простым русским именем Иван.

– Кто такой этот Пчела? Бабник и болван, каких мало. – Виолетта не брала на себя труд подыскивать для своего бывшего кавалера более лестные характеристики. – Рядовой охранник в одном из агентств Макарова. Красивый, девчонки по таким сохнут. Коленки мне до синяков защипал. А в остальном – не спрашивай, проверить не удалось, не до этого было.

Лизу слегка смутило последнее замечание… Конечно, она читала в материалах уголовного дела показания этого самого Ивана Пчелы. Тот на все лады нахваливал своего бывшего начальника Макара и посылал проклятия на головы убийц. Ничего примечательного. Впрочем, все остальные гости были не более оригинальны. Хотя, конечно, стоит поспрашивать…

– Ну а что юбиляр? Орест Бергер, кажется… Он тебе как?

– Да никак. Мужичонка так себе. Ни рыба ни мясо. А вот жена его… Медуза Горгона! Удивляюсь, как на моем месте там выжженного пятна не осталось.

Виолетта хихикнула.

– Чем же ты ей не глянулась?

– Да здесь все элементарно, детка. Ты только прикинь. В ней живого веса – центнер. Грудь, которой можно выкормить тройню, плиссированный живот, а бедра… М-м-м! Мечта целлюлита. А Орест при ней… Ну не то чтобы мужичок с ноготок, ну как муха против арбуза. Но до женского пола, видать, охоч. Не успевала с себя его масленые взгляды снимать. А его жена, хоть и бочка, но не деревянная же, сразу все смекнула. Если бы не чудесное появление Макара, клянусь, не сидеть бы мне сейчас перед тобой и не вспоминать то чудесное время!

Чудесное время! Да, пожалуй, Виолетта здесь перебрала по части положительных эмоций, если вспомнить, каким скорбным финалом завершился тот жаркий августовский день. Хотя как сказать… Горечи по ушедшему в мир иной Макару она, конечно, не испытывала, страха перед его мертвым телом, разумеется, тоже. Ей только хотелось с досады оторвать себе кудрявую челку и до основания сгрызть симпатичный маникюрчик. И все только потому, что она второпях оставила дома свой фотоаппарат-мыльницу. Представив, каких эксклюзивных снимков лишилась ее газета, впору было волком выть. Еще бы! Щелк… И читатели видят зияющий череп. Еще щелк! И вот уже сам Макар, похожий на кухонный дуршлаг. Щелк, щелк! Тело Агеева, распластанное под колесами джипа. И всего этого она лишилась благодаря собственной забывчивости!

– Про кого тебе еще рассказать? Был там какой-то Гаврилов…

– Постой-ка. Я читала в материалах дела про Гаврилова. Это же соучредитель «Кокоса», следовательно, человек не менее значимый, чем покойник Макар…

– Правда? В жизни бы не подумала. Скромный такой, незаметный. А с ним еще его друг Самарин. Этот персонаж постоянно лез на первый план, выпендривался, шутил не к месту, со мной пытался заигрывать. Вообще, честно говоря, я бы их и не запомнила, но так получилось, что именно у них оказались при себе ружья…

Действительно, Самарин и Гаврилов представляли собой довольно странную пару. Трудно было предположить, что могло объединять между собой столь разных людей. Гаврилов, несмотря на близкое знакомство и общий бизнес с процветающим Макаром, вид имел довольно заурядный, если не сказать забитый. Он полностью терялся в тени своего шумного друга Самарина, занимавшего в охранной иерархии место попроще – директора одного из многочисленных агентств Макарова. Неразлучная парочка надеялась поохотиться на следующий же после юбилея день. Кто же знал, что ружья им пригодятся совсем для другого… После того, как автоматные очереди сотрясли спокойствие Кедрового озера, Самарин нашелся быстро. Вместе с другими мужчинами – гостями юбилейного вечера он бросился на поиски злоумышленников. Гаврилов же оказался настолько деморализован, что с радостью отдал свое ружье некоему Мышонку…

– Все равно от Гаврилова не было бы никакого проку. А Мышонок… Мышонок совсем другое дело. Здоровенный детина с рожей киборга…

– Мышонок?! – наморщила лоб Елизавета. – Чего-то я не припомню такого в списке свидетелей.

– Еще бы у вас в списке свидетелей фигурировали мыши! – засмеялась Виолетта. – Догадливей надо быть, детка. Мышонок – это прозвище. Насколько мне известно, этот потрясающий тип находится в розыске…

– Так это Пронин! Свидетель Пронин! – воскликнула Елизавета.

Свидетель Пронин, в узких кругах просто Мышонок, походил на мощного представителя приматов, огромную агрессивную гориллу. Он числился в розыске за совершение разбойного нападения. Это было многим известно, но никак не мешало Пронину вести в последнее время спокойную, можно сказать, размеренную жизнь. Если его искали, то делали это весьма нерасторопно и незаинтересованно. Мышонок оставался жить в этом же городе, показывался на людях и даже умудрился в положенном законом двадцатипятилетнем возрасте поменять фотографию в паспорте. Ситуация складывалась вполне идиотская. По своей инициативе идти в органы ему не хотелось. Разбойное нападение все-таки, шутка ли! Но и давняя мечта Пронина – работать на Макарова – казалась далекой, как американский берег. Макаров лишних неприятностей с законом для себя не жаждал. Но надежда умирает последней… И в тот жаркий августовский день Пронин собирался напроситься к Макару на службу неофициально. Это и было основной причиной его появления на дне рождения Бергера.

– Неудивительно, что Перевалов и Петренко побоялись остановить машину, когда увидели это чудище на лесной дороге, да еще с ружьем наперевес! – заметила Елизавета. – Однако довольно странная подобралась компания на юбилее. Все скучные, законопослушные граждане, а среди них, гляди-ка, форменный уголовник.

– Ну, скажем, они все далеко не ангелы. Грешки за всяким имелись, это я тебе как подруге говорю. Так что Мышонок – это не самый ужасный экземпляр. Ну, преступник, ну, в розыске. Подумаешь! С ним же все просто, как дважды два. У него же в работе только парочка инстинктов – самосохранения и размножения. А вот вся остальная компания… Милейшие люди, а только копни, и у каждого свой скелет в шкафу найдешь…

«Что она имеет в виду? – недоумевала Елизавета. – При чем тут скелеты?» Мысли проверить свидетелей у нее, конечно, возникали. Но вовсе не по делу Перевалова и Петренко. Здесь все казалось простеньким и бесхитростным. Зачем было делать лишние телодвижения, если все, кто присутствовал на юбилее, физически не могли укокошить Макарова. Они просто обеспечивали алиби друг другу. Пили вместе водку, а затем с ружьями гонялись за убийцами. Каждый держал другого в поле своего зрения, а на следствии мог в подробностях рассказать, что делал любой участник застолья.

– Взять хотя бы Куролесина… Я его давненько знаю.

– Да и я про него читала. Ничего особенного. В наших списках числится как потерпевший. Сражался за Макарова, как лев. Даже чуть под машину не угодил. Его мой Петренко чудом не переехал.

– Ну да, – хмыкнула Виолетта. – А ты знаешь, к примеру, этот лев трижды судим. – Она загнула палец. – Раз! Он связан с криминалом, да так прочно, что об этом наверняка только ты не знаешь. Это тебе не простофиля Мышонок. Два! У них с Макаром отношения, поговаривали, были так себе. А точнее, так и вовсе напряженные. Три… Стал бы он из-за него под машину прыгать! Так вот, леди адвокатесса, это тебе краткий расклад только по одному из твоих «скучных» людей. Ты ведь о них, по сути, ничего не знаешь.

«Действительно, ничегошеньки!» – вздохнула Лиза. Хотя это уже не совсем так. Благодаря Виолетте у Дубровской в воображении уже сложился мысленный портрет каждого из свидетелей обвинения, кого в скором будущем она увидит в зале судебных заседаний.

Иван Пчела – смазливый малый и ужасный бабник. Интересно, одно вытекает из другого?

Татьяна Бергер – глыба жира, что не мешает ей быть властной и ревнивой особой.

Орест Бергер – ее подкаблучник-муж. Робкий донжуан с маслеными глазами.

Самарин – небольшой начальничек с о-очень большим апломбом.

Гаврилов – темная лошадка. Неприметен и немногословен. Но так ли это на самом деле?

Мышонок – соловей-разбойник. Простофиля с криминальным стажем.

Куролесин – серый кардинал. Уголовный авторитет под маской добродетели.

«Забавная компания! Я бы, без сомнения, занялась каждым из них, если бы… если бы верила в невиновность моего Петренко».

– Алло! Ты о чем так размечталась, дорогая?

Кто-то бесцеремонно вернул Дубровскую в реальность. Конечно же, это неугомонная Скороходова, махая перед носом Елизаветы белой полотняной салфеткой, настойчиво пыталась привлечь к себе внимание.

– Он пришел!

– Кто? – невпопад брякнула Дубровская.

– Конь в пальто… Да друг мой наконец пришел! Пора вам и познакомиться. Вот он, собственной персоной!

В дверях стоял высокий, атлетически сложенный мужчина лет двадцати семи. К своему удивлению, Елизавета не заметила в его облике ничего из того, что ожидала увидеть: заклепок, татуировок, конского хвоста и даже мотоциклетного шлема. Парень выглядел вполне пристойно и даже скучно. Он растерянно повертел головой, затем нашел глазами их столик и поднял в приветствии руку. Быстрым шагом, улыбаясь, подошел к ним, чмокнул в щеку Виолетту и взглянул на Лизу. И… тут же его лицо исказила гримаса.

– По-моему, мы с вами встречались. Вот только где, не скажу. Помню только, что обстоятельства были какими-то неприятными. Вы случайно не зубной врач?

– Нет, я адвокат, – сказала опешившая Елизавета. – Постойте-ка… вы – Коровин, свидетель по делу Макарова!

– Да.

На лице Коровина недоумение боролось с любопытством. Конечно, он не узнал в этой девушке с обалденно смелым декольте строгого защитника подсудимого Петренко. Мыслительные операции в его красивой голове происходили чрезвычайно медленно. Наконец лицо его посветлело. Он сообразил, о чем речь.

– Ага! Вы та самая девушка, которая допрашивала меня в суде. Чего это я выгнал на улицу того жулика. Как там его фамилия?

– Перевалов… Но не совсем так. Я спрашивала, почему вы не сообщили следственным органам о том, что за три дня до убийства вы присутствовали при конфликте между Макаровым и Переваловым.

– А я вам еще сказал, что сообщил.

– Сообщили, но поздно. Только через шесть месяцев. Я права?

– Более или менее. Но ведь покойнику от этого не легче?

– А почему ты мне ничего не сказал? – возмутилась Виолетта. – Что, между нами уже появились секреты?

– Ну что ты, бэби! Какие секреты? Подумаешь, выставил какого-то пьяного мужика на улицу, и все дела! О чем рассказывать? Прошу тебя, оставим дела. Ты, малышка моя, выглядишь сегодня потрясно. Я тебе еще не сказал, как я тебя хочу…

– Вы хоть понимаете, что обвинение на ваших показаниях строит мотив убийства потерпевшего? Якобы Перевалов затаил злость, а через три дня застрелил Макара на Кедровом озере, – невежливо прервала Лиза душевные излияния «коня».

– Эй! Ты должен был мне все рассказать! – вцепилась Виолетта мертвой хваткой.

– Да вы что, бабы, с ума посходили? О чем рассказывать?

Завязалась обычная перепалка, Коровин что-то доказывал, клялся, махал руками. Виолетта же дула губы, восклицала и поносила своего любовника меткими словечками из своего своеобразного лексикона. Елизавета слушала их вполуха. Ей не давала покоя какая-то нудная мысль. Она что-то пропустила, что-то забыла. Только вот вопрос: что?

Примирение прошло бурно: с поцелуями, обещаниями, клятвами. Дубровская чувствовала себя лишней. «Конь» завелся и готов был овладеть своей подругой тут же. Елизавета уже обдумывала шаги к отступлению, как вдруг ее взгляд упал на фотографию, все еще валявшуюся на столе, среди полупустых бокалов. На снимке стояла дата «27.08.2001».

Двадцать седьмое августа! За три дня до убийства. По словам Виолетты, это был день ее рождения, и они с Коровиным провели его вместе. И день, и ночь. Он взял несколько дней от отпуска и посвятил их ей. Но как же тогда события в ресторане, принадлежавшем Макарову? Конфликт, угроза убийством со стороны Перевалова? Как он мог быть одновременно в двух местах? Ответ очевиден. Или ошибается Виолетта, а это маловероятно. Или же врет Коровин. Только зачем?

– Слушай, а это точно ты? – как бы невзначай спросила парня Елизавета, помахав в воздухе снимком. – Что-то не похож!

Коровин не прореагировал. Целуя свою любовницу, он так был поглощен этим занятием, что не обратил бы внимания даже на объявление третьей мировой войны.

– Может, уйдем отсюда, бэби? – предложил он Виолетте.

– Странное дело! – нарочито громко произнесла Дубровская. – На снимке совсем другой мужик. И прическа другая, и нос с горбинкой… Да и выглядит куда выразительнее. Ничего удивительного, я бы сама в такого влюбилась. Виолетту понять можно. Такой любовник! Отпад!

Видимо, последняя фраза все-таки дошла до ушей разгоряченного Коровина, потому что он, выхватив фотографию из рук Лизы, впился в нее глазами. Но тут же обмяк, успокоился, швырнул снимок на стол.

– Чего несешь? Это и есть я.

– Ах, это вы! Отлично. Уделите, Коровин, мне пару минут. Потом я уйду.

– Оставишь ты нас в покое, наконец! – возмутился «конь».

– Обещаю! Только ответь мне, Коровин, на следующий вопрос. Предупреждали ли тебя об ответственности за дачу ложных показаний в суде?

– Ты это о чем? – отодвинул подружку в сторону Коровин и недоуменно воззрился на Елизавету.

– Если ты не помнишь, я тебе помогу. Ты расписывался в суде напротив своей фамилии. Ну помнишь бумажку у секретаря?

– И что с того?

– А то, что ты наврал, Коровин. И эта фотография – прямое тому подтверждение. Не было тебя 27 августа в ресторане с Макаром. А был ты на дне рождения у своей подруги. Лежал где-то в деревне Манькино на сеновале и занимался любовью. Так что твои показания в суде – вымысел, от начала до конца. А сейчас я возьму фотографию и предъявлю ее в суде в доказательство твоей лжи.

Елизавета явно недооценила Коровина. Почувствовав опасность, настоящую, а не мнимую, он мигом подобрался и ловко выхватил снимок из рук опешившей Елизаветы. Затем, с улыбкой глядя ей в глаза, порвал фото на мелкие кусочки и бросил в стакан с остатками сока.

– Официант! Замените, будьте любезны, посуду! Дамам еще сока!

Дубровская вскипела:

– Думаешь, это единственный способ доказать твою ложь? Ошибаешься! Я сделаю запрос в твою фирму, вытащу на свет божий всю документацию. Докажу, что тебя не было в городе в тот день. Я найду свидетелей. Я…я…

– Сядь, успокойся, – неожиданно резко сказала Виолетта. – А ты, – она повернулась к Коровину, – давай рассказывай, что ты там наговорил. Наврешь – вообще меня больше не увидишь!

– Да что это такое! – захныкал телохранитель. – И зачем ты ее пригласила, только все испортила!

– Рассказывай, или я ухожу, – Виолетта демонстративно схватила сумку.

– Ладно, ладно! Расскажу, но тут нет никакого криминала. Что ты хочешь знать? – он зыркнул глазами на Елизавету.

– Ты видел конфликт в ресторане?

– Ничего не видел. Сама же знаешь, был с Виолой на природе.

– Кто тебя просил дать такие показания? Кто-либо из потерпевших?

Коровин мялся в нерешительности.

– Говори! – Виолетта подняла столовый нож и красноречиво повертела им под носом любовника.

К их столику подбежал метрдотель:

– У вас проблемы? Дамам нужна помощь?

– Какая помощь? – почти простонал Коровин. – Мне нужна помощь.

– Мы беседуем, – солнечно улыбнулась Скороходова. – Спорим, есть ли жизнь на Марсе. Вот он не верит.

Метрдотель удалился. Дамы возобновили допрос.

– Все! Сдаюсь, – прохрипел поверженный «конь». – Меня просил об этом Дьяков. Ваш коллега.

– Дьяков?! – удивилась Елизавета. – Чушь какая! Ему-то это зачем?

– Вот пойди и спроси, – зло бросил Коровин. – Только имей в виду, вы меня в это впутали, вы и отвечать будете! Заявлю, что вы вместе принудили меня к даче ложных показаний.

– У тебя ничего не выйдет, – растерянно пробормотала Елизавета. – Первую ложь ты выдвинул еще на следствии. Я тогда в деле не участвовала. Никак в толк не возьму, зачем это нужно было Дьякову.

– Помочь он хотел своему подзащитному, да и твоему тоже. Так он сказал! А теперь иди, дорогая, мамой прошу, у меня голова кругом идет. Чувствую, бэби, что в постели от меня сегодня не будет толку. Я словно выжатый лимон!

– Ладно, я пойду, – миролюбиво произнесла Лиза. – Спасибо за прекрасный вечер.

– А уж как я тебе благодарен. Даже слов нет, – проскрипел Коровин.

Елизавета бросила на стол скомканную денежную купюру и направилась к выходу. Странный это был вечер.

Полич самым внимательным образом выслушал Елизаветины последние новости.

– Вы понимаете, что все это значит, Виктор Павлович? Не было никакой ссоры в ресторане между Переваловым и Макаром. А если не было ссоры, значит, отсутствует и мотив убийства. Я это чувствовала с самого начала. Натяжка была настолько очевидная, что только слепой ее мог не заметить.

– Кто бы мог подумать, Елизавета Германовна! Значит, этот прохвост Коровин водил за нос следствие и суд? Так вы говорите, он уничтожил фотографию?

– Конечно. Прямо у меня на глазах!

– Жаль. Ведь это, как я понимаю, была единственная улика против него. Неужели теперь ничего нельзя сделать?

– Как бы не так, – хмыкнула Елизавета. – Я собираюсь бороться до конца. Для начала я схожу в охранную фирму, где работал этот негодяй. Затем пообщаюсь с кем-нибудь из ресторана, где якобы происходила ссора. Вот увидите, что-нибудь я раскопаю.

Поличу, судя по его реакции, решимость Елизаветы понравилась.

– Отлично, Елизавета Германовна. Рассчитывайте на мою помощь.

– Но, Виктор Павлович, мне, честное слово, неловко. Вы так заняты…

– Я не приму возражений! А кроме того, как вы собираетесь получить в «Кокосе» нужную информацию?

– Ну… Я спрошу, работал ли Коровин 27 августа прошлого года. Если он был в отпуске, тогда все сразу станет ясно. Кроме того, не мог же он валяться на сеновале с оружием! Значит, он его сдал в «Кокосе». Логично? Я просто проверю в охранной фирме нужные документы и утрясу этот маленький вопросик… Кроме того, у меня будет возможность побеседовать с одним из свидетелей обвинения, Гавриловым. Он, по всей вероятности, сейчас заправляет всей охранной империей города. Наверняка это будет любопытно!

– Любезная моя Елизавета Германовна, – снисходительно улыбнулся Полич, – а как вы рассчитываете получить правдивые ответы? Если с вами никто и разговаривать не станет? Что будете делать тогда?

– Но я же адвокат! А адвокат имеет право беседовать со свидетелями.

– Но только с их согласия. Вспомнили? Это, между прочим, требования Уголовно-процессуального кодекса, который вы знаете наизусть! Так что любой гражданин, даже не сведущий в этих ваших процессуальных дебрях, может отослать вас так далеко, как позволяет ему совесть и образование.

Лиза смутилась. Ответить взаимностью дрянному свидетелю и отослать его по тому же адресу она, к сожалению, не могла. Не этому ее в детстве учили мама с папой. Но ее огорчало совсем не это. Ей было неловко от того, что клиент уличил ее в некомпетентности. Конечно, она не знала кодекс наизусть. Откуда только Поличу все известно?!

– Вот что, дорогой мой адвокат. Не обижайтесь на мою фамильярность. Я много старше вас, так что мне позволено иногда знать чуточку больше. Отложите ваш поход в «Кокос» всего на один день. Я все хорошенько разузнаю и вам перезвоню. Вы ведь не откажетесь принять мою помощь?

– Благодарю вас, – Елизавета опять почувствовала себя неловко. На самом деле она не имела ни малейшего представления, как правильно действовать.

Полич, как и обещал, позвонил через день.

– Елизавета Германовна, у вас найдется листок бумаги и ручка? Записывайте. Главный офис «Кокоса» расположен на Преображенской набережной, дом 22. Вам следует обратиться с вопросами к некоему Самарину.

– Подождите, разве место Макара занял не Гаврилов? Он ведь был…

– Какая вам разница, кто занял место Макарова? Самарин, кстати, тоже свидетель по нашему делу. Так что вы имеете блестящую возможность с ним пообщаться. Сожалею, но у меня мало времени, слушайте дальше… Я не советую вам говорить, что вы адвокат.

– Но почему, я могу…

– Не перебивайте, Елизавета Германовна. Представьтесь журналисткой. Слабое место Самарина – его невероятное тщеславие. Впрочем, вы все сами увидите. Расспросите его о работе фирмы, побольше о нем самом. Интересующая вас информация может находиться в книге учета выдачи оружия. Подумайте на досуге, как плавно подвести беседу к тому, чтобы Самарин вам ее сам выложил.

– Ой, а вдруг мне откажут?

В трубке раздались гудки.

Елизавета приуныла. Ну какая из нее журналистка? У нее ведь напрочь отсутствуют способности к перевоплощению. Хорошенькое дело! Пусть даже ей и удастся обвести вокруг пальца этого самого Самарина. А что потом? Когда в зале судебного заседания он увидит на адвокатском месте вместо ушлой представительницы местной прессы ту девицу, которая ранее брала у него интервью. Вдруг он закатит скандал? Обвинит ее в мошенничестве? Вот так задачку поставил перед ней Полич!

Лиза вздохнула и отправилась в гардеробную. Так. Что тут у нас есть? Парик радикально белого цвета. Подойдет! Она надевала его всего лишь раз, когда на студенческой вечеринке изображала Мальвину. Нежные румяна на скулы, а губы пусть будут поярче. Конечно, не стоит превращать их в два украинских вареника, но подчеркнуть их блеском, конечно, не мешает. Готово! В зеркале хлопала наивными глазищами типичная пергидрольная блондинка. А теперь добавить еще мини и тонюсенькие шпильки. В самый раз! Ну каково? Получилась этакая Барби, существо бесхитростное, примитивное, образчик женственности в самом любимом мужском варианте. Ну, «Кокос», держись, будет тебе «Баунти»!

Головной офис «Кокоса» был неприступен, как крепость Измаил. Угрюмые охранники на входе, по всей видимости, имели приказ от руководства не пропускать посторонних.

– Но я журналистка. Надеюсь, читаете «Комсомолку»? Так вот, я представляю региональное приложение.

Елизавета лучезарно улыбнулась и кокетливо похлопала ресницами, изображая крайнюю степень наивности и простоты. Она слишком хорошо знала, что женская привлекательность берет и не такие крепости. Охранников было двое: молодой рыжеватый парень и строгий дядечка с седыми висками. Елизавета не сомневалась, что, если бы не седой Цербер, с рыжим бы она как-нибудь управилась.

– Не положено, гражданочка, – гундосил Цербер. – Нет у нас такого порядка, чтобы пускать с улицы. А то ходют тут всякие, а потом компьютеры пропадают.

– Это я – всякая? Да если хотите знать, я у вашего Гаврилова уже брала интервью. Мы с ним даже чай пили!

– Вот одна то же самое говорила, а сама вывалила на стол директора целую кучу лифчиков и начала ему раздавать советы, какой из них лучше жене выбрать, а какой любовнице. Оказалось, что это распространительница из какой-то фирмы, торгующей всякой женской сбруей. Двух толковых охранников из-за этой сволочи, помнится, уволили…

– Да нет у меня с собой никаких бюстгальтеров! – возмущалась Дубровская. – Мне нужен Гаврилов! И только для интервью!

– А вы уверены, гражданочка, что попали куда нужно? Мы не знаем никакого Гаврилова.

– Постой, Иван, – рыжий нахмурил брови. – Это случаем не новый слесарь? Только в толк не возьму, зачем брать у него интервью.

Цербер стал еще более суровым.

– Говорю, ходют тут посторонние. Даже не знают, к кому и пришли.

«Черт! – осенило Елизавету. Она совсем забыла про наставления Полича. – Мне же нужен Самарин!»

– Простите великодушно! Я совсем закрутилась! Видите ли, на носу международная конференция в Берлине. Гаврилов – это председатель российской ассоциации «Охранные структуры в борьбе против терроризма, расизма и коммунизма в эпоху развитого капитализма. За светлое будущее нашей многонациональной России!» Но мне, конечно же, нужен Самарин.

Она выпалила это в пять секунд и покраснела от собственного вранья. Поразительно, но на строгих охранников это произвело впечатление. Рыжий покрылся испариной, а Цербер пытался совладать с отвисшей челюстью.

– Слушай, Иван! Может, нам ее пропустить? От греха подальше… Боюсь, босс нам не простит, если упустит такую возможность прославиться.

– Мы хотели выбрать Самарина, между прочим, в президиум нашей ассоциации, – невинно сообщила Елизавета.

– Ой, ну если так, – замешкался Цербер. – Но документ-то у вас есть?

– Нет! – нагло заявила Дубровская. – Обычно мы рассчитываем на доверие. Не думала, что попаду в режимную зону. Но если Самарин отказывается, мы, конечно, не будем настаивать.

Она сделала вид, что собирается уйти. Цербер заволновался:

– Но подождите, гражданочка…

– Международная конференция пройдет в Берлине, но будет транслироваться на весь мир на английском, немецком, французском языках…

– Надо же! Но все-таки, может, мы согласуем ваш визит с начальником охраны…

– На конференции будет присутствовать сам президент, между прочим.

– Да что же вы сразу нам ничего не сказали! Проходите, пожалуйста!

Он бережно взял Елизавету за локоток. Они миновали длинный коридор и вошли в просторную комнату. За письменным столом сидела немолодая женщина. По всей видимости, это была секретарь. Елизавете показалось, что женщина чем-то расстроена. Красные глаза, скомканный платочек в руках выдавали следы недавних слез.

– Вера Петровна! Тут такое дело… Проведите, э-э…

– Елизавету Германовну, – кротко вставила Дубровская.

– Да, да… Елизавету Германовну к Евгению Станиславовичу. Она из ассоциации… – он виновато взглянул на Лизу. – Боюсь, я не вспомню название.

«Если бы я его еще вспомнила!» – испугалась девушка.

– Документы мы проверили. Полный порядок!

Спустя несколько минут Елизавета стояла перед человеком, занимавшим место покойного Макарова.

Самарин оказался милейшим руководителем. Он хлопотал вокруг Елизаветы, предлагая ей кресло, кофе, сигарету.

– «Комсомолка», говорите! Ну как же, читаю, читаю. Очень, знаете, рад. Чем могу быть вам полезен?

Елизавета постаралась сосредоточиться.

– Видите ли, я хотела бы задать несколько вопросов о деятельности вашего охранного объединения. Затем материал мы поместим в нашей газете.

– Но я не знаю, будет ли это интересно…

– А как же! Читатели, разумеется, будут рады узнать о вашем предприятии и, конечно, о таком человеке, как вы. Только представьте себе заголовок: «Ангел-хранитель нашего города», – Елизавета театрально закатила глаза.

– О-о! Вы вогнали меня в краску! Что, и фотография будет?

– Всенепременно!

– Но только я не вижу, чем вы будете снимать.

«Черт!!»

– Время съемки мы согласуем дополнительно. Грим, понимаете, всякая ретушь…

– Понимаю, понимаю. Так что вам интересно знать обо мне?

«Честно говоря, ничего!» Но Елизавета принялась задавать вопросы, самым дотошным образом выясняя жизненный путь своего собеседника, его пристрастия в политике, искусстве, еде. Она старательно делала вид, что помечает ход беседы у себя в блокноте.

– Итак, ваше любимое блюдо… Ага! Поросенок с хреном. Очень занимательно.

– А почему вы не захватили диктофон? – оторвался Самарин от приятных рассуждений. – Вы ничего не упустите?

«Балда!» – отругала себя Елизавета за непредусмотрительность.

– Видите ли, продвинутые журналисты сейчас не используют диктофоны. Мы хотим быть ближе к истокам нашей профессии.

– А-а, понимаю, – сказал Самарин, абсолютно ничего не понимая.

– Я вот хотела узнать… – Елизавета нащупывала пути перехода к интересующей ее теме. – Обыватели полагают, что охранные фирмы бесконтрольно используют оружие. Тем самым они представляют опасность…

– Что за чушь! У нас с этим четко. Есть даже соответствующая документация…

– Но позвольте, как вы можете отвечать за всех ваших охранников? В вашем объединении несколько офисов. Так?

– Ну, в общем, да.

– В каждом офисе не по одному десятку охранников. Верно?

– Более или менее верно.

– Как вы можете знать, что некий Петров не возьмет с собой оружие и не пойдет с ним… ну я не знаю куда… да хоть по банкам пострелять в свободное от работы время.

– Какой еще Петров? – всполошился Самарин.

– Это я так, образно сказала.

– А-а, понимаю, – молвил Самарин, и на его губах заиграла снисходительная усмешка. – Это совершенно исключено. Неужели вы думаете, что у нас должным образом не поставлен учет?

– Но вот если я, к примеру, назову вам число, вы сможете с точностью сказать, кто из охранников какое оружие получал и когда его сдал?

– Конечно!

– А давайте проверим! Вы же хотите, чтобы читатели черпали информацию из компетентных источников, а не из дурацких слухов?

– Естественно! – Самарин по селектору связался с секретарем. – Вера Петровна, сходите за книгой учета выдачи оружия. Вас этот год интересует? – он обратился к Елизавете.

– Этот неинтересно. Давайте прошлогодний.

– Лады!

Прошло несколько минут, и секретарь принесла толстый журнал.

– Вот глядите! – Самарин указал на графы, где черным по белому была прописана вся необходимая информация. – Загадывайте любое число!

Дубровская сделала вид, что размышляет.

– Пускай будет… м-мм… ну хоть 27 августа прошлого года!

– Глядите, все очень просто, – Самарин, как фокусник подмигнул Лизе и зашелестел страницами. – Двадцатое, двадцать пятое… Так… Двадцать шестое. Готово! Позвольте, что это?

Он в недоумении уставился в журнал. Страница, где, по всей видимости, был отчет за 27 августа, была залита чернилами.

– Это что такое?! Я вас спрашиваю! – орал Самарин.

Вера Петровна стояла перед ним, боясь пошевелиться.

– Я не знаю… Но этого раньше не было, – еле слышно произнесла она.

– Я не собираюсь вас больше терпеть, как это делал Макаров. Вы будете уволены! Немедленно! Убирайтесь с глаз долой.

Женщина покорно удалилась.

Самарин фальшиво улыбнулся.

– Простите за маленькое недоразумение. Надеюсь, вы понимаете, что в остальном у нас полный порядок? Давайте, загадайте другое число…

Когда Елизавета вышла из кабинета Самарина, Вера Петровна собирала вещи. Она подняла на Елизавету заплаканные глаза.

– Вы найдете выход самостоятельно?

– Конечно, не беспокойтесь.

Елизавете было неловко. Она спешно покинула приемную. Два охранника на выходе любезно распахнули перед ней дверь. Дубровская села в машину, завела мотор и некоторое время сидела не шевелясь.

«Итак, еще один щелчок по носу. А ведь удача была так близко. Если бы не эта нелепая случайность – чернила… только случайность ли это?»

Пошел дождь. Крупные капли громко замолотили по крыше, залили ветровое стекло. На крыльце фирмы появилась женщина. Она держала в руках картонную коробку и беспомощно смотрела на разыгравшуюся стихию. Елизавета опустила стекло.

– Вера Петровна, садитесь в машину!

Женщина колебалась.

– Да не стойте же! Садитесь.

Бывшая секретарь господина Самарина села на переднее сиденье, взгромоздив коробку себе на колени.

– Вы собрали вещи?

Она кивнула. Не в силах сдерживаться, женщина разрыдалась.

Елизавета не знала, что и сказать в утешение.

– Простите, наверно, в вашем увольнении есть часть моей вины, – робко начала она.

– Нет, нет! Вы здесь совершенно ни при чем. Самарин давно мечтал от меня отделаться. Просто сегодняшнее происшествие стало последней каплей. Видите ли, он избавляется от людей Макарова. Это ведь естественно, не так ли? Новая метла, знаете, метет по-новому.

– Но если человек работает хорошо, какая разница, чей он?

– Это вы намекаете на чернильное пятно? Клянусь, я ума не приложу, откуда оно появилось.

– Я верю. Скажите, куда вас отвезти?

Они ехали молча. Когда машина остановилась рядом с кирпичным девятиэтажным домом напротив Центрального рынка женщина попросила:

– Вы располагаете временем? Может, зайдете на чашку чая?

– Время у меня есть. Но вам наверняка сейчас хочется побыть одной. В такой ситуации посторонние люди только раздражают.

– Нет, мне это сейчас необходимо. Не отказывайте мне.

Они сидели в маленькой уютной кухне Веры Петровны и беседовали. Вернее, говорила одна хозяйка, а Елизавета слушала.

– Макаров был не такой уж и плохой, как о нем говорят. Недругов у него было немало. Но это неудивительно. Он был очень нетерпим к недостаткам других. Хотя, конечно, и сам был далеко не ангел…

– Вера Петровна, – Елизавета осмелилась нарушить душевные излияния хозяйки, – скажите, вы тоже не знаете, кто такой Гаврилов?

– Гаврилов? Почему же не знаю. Бедный Веня!

– Почему он бедный? И почему никто, даже охранники, про него не слышали?

– Это долгая история. Но, чтобы не утомлять вас ненужными подробностями, скажу кратко: Веню выжил Самарин. Это случилось сразу… сразу, после того ужасного убийства. Вы наверняка слышали о трагедии на Кедровом озере. Журналисты всегда все знают…

– Да, что-то припоминаю… Но, Вера Петровна, интересно другое: как Гаврилова можно было вытеснить из фирмы? Насколько мне было известно, они с Макаровым были учредителями вашего «Кокоса».

– Верно.

– Тогда я ничего не понимаю. Все считали, что он займет место Макара…

– Так оно и должно было быть. Веня на это рассчитывал. Да и я тоже… Я вам не сказала, но меня на место секретаря устроил его отец. Он, кстати, важная шишка где-то в МВД.

– Постойте! Так этот Веня и есть сын заместителя начальника областного УВД?!

– Да. А вы разве не знали? Благодаря ему «Кокос» так успешно существовал все эти годы.

– И вы хотите сказать, что сына такого большого папы можно легко сдвинуть?

– Не знаю. Веня всегда был очень корректным, сдержанным. Он и у Макарова ходил на вторых ролях, а теперь у Самарина и вовсе исчез.

– Исчез?

– Нет, конечно, он жив и здоров. Только у нас не появляется. Возможно, это любовь…

– Какая любовь?

– Ли… Имя такое… Модель, этим все сказано. Поклонники, цветы, капризы, знаете… А Веня совсем голову потерял. Свихнулся.

– Любовь без взаимности?

– Да не совсем так. Модели любят деньги. А на долю Гаврилова не слишком жирный приходился кусок. Машина, квартира, дача – конечно, полный комплект, но ничего особенного. Разве Ли этим удивишь? А Гаврилов был готов на все. Ревновал, помню, жутко.

– А теперь?

– Что теперь? Сейчас и подавно! Когда в кресле Макара развалился этот боров, Самарин, Венины шансы стали близки к нулю. Ли любит путешествия, дальние страны да теплые моря. Тем более что от богатых поклонников отбоя нет.

– Неужели Самарин начисто лишен совести? Да и милицейский папаша хорош! Мог бы посодействовать счастью влюбленных.

Вера Петровна как-то странно взглянула на Елизавету.

– Надеюсь, это останется между нами, – она перешла на шепот. – Я думаю, Веня боится Самарина. Тот давно метил в кресло Макарова. Он хитрый и изворотливый. Для него нет ничего святого.

– Но зачем же его бояться?

– Зачем? – Вера Петровна усмехнулась. – Я думаю, что на Кедровом озере произошло заказное убийство. Я уверена, что заказчик – Самарин.

– Э-э… – Елизавета с трудом отошла от шока. – Обвинение в убийстве – это, знаете ли, не шутка. Положим, Самарин – не самый приятный человек, с которым мне довелось общаться. Но не всякий мерзавец – убийца, как, впрочем, и наоборот.

– Да вы мне не верите, – обиделась Вера Петровна. – Думаете, что из-за сегодняшнего увольнения я возвожу на человека напраслину. Нет! Говорю вам, Самарин был способен организовать убийство.

– Опять вы за свое! Что толку в этом споре? Способен – не способен. Как верно говорил Шерлок Холмс: «Ищите мотив!» Вот вы можете назвать причину, по которой Самарин пошел на преступление?

– Кажется, могу! – воскликнула бывшая секретарша. – Послушайте…

Бывший шеф Веры Петровны, тот самый Макаров, обладал крутым нравом и тем не менее не был лишен некоторых сантиментов. Не всегда чувства, которые он изливал на окружающих, были гневом или недовольством. Так и в случае с Самариным, в порыве откровенности Виталий Александрович выложил своей секретарше немудреную житейскую историю своего подчиненного…

Самарин, будучи одним из директоров охранных фирм Макарова, считал себя преуспевающим человеком. До определенного времени. Пока ему не встретилась сногсшибательная красотка, дочка одного нерядового милицейского чина. Папаша сразу заявил, что выдаст свое сокровище только за достойного, а Самарин, по его мнению, к этой категории не относился.

«Посмотри на себя, ты же голодранец! – увещевал милицейский чин Евгения. – Ты на меня-то своей башкой не кивай, с меня спрос особый. Я на государство всю жизнь пашу. А ты на свободных хлебах обретаешься. А толку чуть! Ну что у тебя есть?»

Стандартный набор благ молодого бизнесмена, то есть машина, дача, квартира, собака, почему-то не устраивал будущего тестя.

«На твою зарплату только Жучке „Вискас“ покупать! Помяни мое слово, не выбьешься в люди за эти полгода – выдам Машку за Куролесина».

Куролесин имел в прошлом три брака, три судимости, троих детей и туго набитый бумажник. Ходили слухи о его темных делишках с криминальным душком, но папаша-мент в этом вопросе проявлял чрезвычайную гибкость мышления.

«Мне на эти тонкости наплевать! – говорил высокопоставленный мент. – У меня вон отставка не за горами. Каждый у нас зарабатывает как умеет.»

Его красавица-дочь отличалась редким послушанием. Потупив синие очи к полу, она робко говорила жениху: «Как папа скажет – так оно и будет. Хотя ты мне нравишься больше Куролесина».

Получив, как в доброй русской сказке, царев наказ сделаться за полгода крутым бизнесменом, Самарин упал в ноги Макару, взывая о помощи. Он умолял пересмотреть вопрос о его заработке, просил нагрузить его дополнительной работой, обратить внимание на его честный и почти бескорыстный труд во благо макаровского достатка.

– Что вы думаете, – завершила свой рассказ бывшая секретарша, – Макаров помог ему? Абсолютно нет. Что-то буркнул сквозь зубы о том, что от таких родственничков надо держаться подальше. Но вопрос так открытым и остался. Самарин попытался навести мосты со вторым учредителем «Кокоса», своим другом Гавриловым. Но разве мог пойти Веня против воли Макарова. Как на грех, шефу стало известно, что Самарин за его спиной ведет переговоры с Гавриловым, что тут началось! Срок контракта, заключенного с Самариным, истекал, и Макар клялся, что выставит своего неблагодарного подчиненного на улицу. Если бы не внезапная смерть нашего босса, наверняка это бы и произошло.

– Все это очень интересно, – задумчиво молвила Елизавета. – Положим, мотив у Самарина имелся: свести счеты с Макаровым. Но… как-то не верится, что он решился на такой шаг.

– Может, и я бы не поверила, но случайно мне довелось услышать один интересный разговор. Все я, конечно, не помню, но одна фраза врезалась в память…

– Какая же?

– Самарин сказал Гаврилову примерно следующее: «Если бы Макара вдруг не стало, а у „Кокоса“ был бы такой руководитель, как ты, Веня, все было бы намного проще. Ты, дружище, так не считаешь? Клянусь, я бы многим пожертвовал ради этого». Неужели такие слова можно понимать двояко?

Елизавета и не подозревала, как утомительно быть в шкуре журналистки. Теперь, перед тем как нанести визит красавице-модели Ли, она решила заручиться помощью Виолетты. Скороходова с восторгом приняла приглашение.

– Это как раз то, что меня интересует. Ты знаешь, я уже навела справки. К этой модели не так легко подобраться.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что вниманием журналистов она избалована без всякой меры. Так что стандартное интервью тут вряд ли прокатит.

– Что же делать?

– Я слышала, что она рвется в столицу. Пара приглашений ей уже поступала, но она не сочла их достойными внимания. Так что если прикинуться директором столичного модельного агентства, ну или продюсером, на худой конец, может, она и снизойдет до разговора.

Елизавета с трудом представляла, чем конкретно занимается продюсер. На телевизионном экране люди этой загадочной профессии всегда оказывались волосатыми дядьками с крайне самодовольными физиономиями.

– Виол, – жалобно протянула Елизавета. – Боюсь, я не потяну специфику. Может, ты разговор возьмешь на себя? Я, как пить дать, брякну что-нибудь лишнее.

– Запросто, – легко согласилась Виолетта.

– Только у меня просьба… Разговор нужно будет записать на диктофон.

– Да ты с ума сошла, – заволновалась Скороходова. – Она сразу заподозрит неладное. Где ты видела продюсеров с диктофоном? Выбрось это из головы.

– Тогда разговор не имеет смысла. Мне нужны доказательства!

Виолетта размышляла несколько секунд.

– Хорошо. Тогда диктофон придется спрятать.

– Куда?

– Господи! Да куда хочешь! В сумку, в потайной карман, в рукав… Только договоримся так, я буду вести беседу, а ты следи за записью. Идет?

– Идет. Только, Виол…

– Ну что еще?

– Я не умею пользоваться диктофоном.

– Час от часу не легче! Да это проще простого!

Следующие десять минут Скороходова потратила на объяснение технического устройства диктофона. Лиза оказалась довольно бестолковой ученицей, и Виолетта, поминая всех чертей на свете, повторяла свои наставления по нескольку раз. Наконец самое сложное было позади.

– Давай запиши самостоятельно что-нибудь, а потом нажми «воспроизведение».

– А что записать?

– Да хоть «раз, два, три».

Елизавета размышляла недолго.

– «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить…»

– Профессиональная деформация личности, – пробормотала Скороходова.

Показ мод близился к концу. Елизавета почувствовала волнение. Только бы все прошло гладко! Она нащупала в просторном кармане диктофон. Пришлось ради такого случая нарядиться в довольно странный костюм: объемную юбку с большими накладными карманами, где можно было бы спрятать даже мамонта, и в блузку «а-ля народный стиль». Виолетта только покачала головой.

– Если ты скажешь, что это от «Версаче», я брошу «Моду и дизайн» и буду заниматься только криминалом.

– Нет, – честно созналась Дубровская. – Это сшила мне бабуля. Очень, знаешь ли, удобно гулять за городом. На голову можно надеть легкую шляпку из соломки…

– Ну да! А в карманы можно положить садовые ножницы… Ты бы лучше сумку побольше взяла.

– Мне неудобно пользоваться диктофоном, когда он лежит в сумке. Я пробовала, – насупилась Елизавета.

– Ладно. Пора действовать!

Они перешли за кулисы, где царил невероятный раскардаш. Полуголые манекенщицы и манекенщики сновали взад и вперед. Рабочие сцены ругались между собой, выясняя, по чьей вине погас свет сразу же после начала показа. Визажист находился на грани нервного срыва: одна из моделей уничтожила добрую часть его труда, меняя очередной костюм. Костюмер, в свою очередь, орал на визажиста, посылая ко всем чертям макияж, и размахивал в воздухе испорченной одеждой.

– Как ты думаешь, какая из них Ли? – указала Виолетта на кучку полуобнаженных моделей.

– Наверно, самая красивая. Как мне сказали, это настоящая звезда. Белокурая, стройная, капризная, с гвардией поклонников.

– Что-то я не вижу здесь звезды, – задумчиво пробормотала Виолетта. – Но это мы сейчас уладим. Постойте, милая! – она обратилась к одной из моделей.

– Мне некогда, – сквозь зубы прошипела девица.

– Что же, значит, вы нам не подходите. Российскому агентству «Ол старс» требуются девушки, обладающие свободным временем.

Девица, словно налетев с размаху на бетонную стену, затормозила.

– Погодите! Как, вы сказали, называется ваше агентство?

– «Все звезды», перевод с английского.

– О боже! – простонала девица. – И вы так запросто к нам?

– Объезжаем регионы. Ищем перспективных моделей.

– Простите меня за грубость! Я просто закрутилась. Видите, что у нас здесь творится?

– Вижу. Ну так вы не против нашей маленькой просьбы?

– Конечно, нет. Вы можете взять меня в ваше агентство? – девица замерла в ожидании ответа.

– Эка вы куда хватили, – достойно ответила Виолетта. – Сгодитесь вы нам или нет, покажет кастинг. А сейчас мы хотели бы поговорить с Ли. Будьте любезны, помогите нам.

– И вы туда же! – горячо бросила девица. – Всех интересует только Ли. Куда же нам с нашей-то задницей. Сейчас позову.

– При чем тут ее попа? – удивилась Елизавета. – Ну и нравы в их заведении!

– Вы меня звали? – раздался мягкий голос.

Елизавета и Виолетта как по команде развернулись. Они вытаращили глаза и потеряли дар речи. Способность соображать первой вернулась к Виолетте.

– М-мы с-спрашивали Ли, – проблеяла она тонким голоском.

– Я и есть Ли, – ответила модель.

Действительно, звезда! Звезда белокурая, стройная, божественно сложенная. Но только… Только это был мужчина!

– Так вы звали Ли? – капризно пропел белокурый красавец.

Виолетта судорожно сглотнула.

– Да. Только… э-э… как бы выразиться… нам нужна Ли… э-э… как бы в другом роде.

Звезда обиделась.

– Ли в нашем агентстве только в одном роде. Это я. Я не терплю повторений. Так вы меня искали?

– Конечно, конечно, – заторопилась Скороходова.

– Если вы из газеты, проваливайте! Мне надоели дурацкие намеки и двусмысленные вопросы.

– Нет, нет. Мы представляем агентство «Ол старс». Ищем перспективных моделей.

Красавец приподнял брови, а затем недоверчиво взглянул на Елизавету. Та съежилась и засунула руки в карманы.

– Не обращайте внимания. Это наш представитель из Бродокалмака.

Дубровская спешно закивала головой. Ли размышлял несколько минут, разглядывая странных посетительниц.

– Ну что же, дамы, у меня для вас приятная новость, – Ли озарил их улыбкой. – Полагаю, я могу уделить вам несколько минут.

Виолетта умело построила беседу. Она сыпала специфическими словечками, упоминала известные имена и фамилии, а в области моды ей не было равных. Добрые порции лапши свисали с ушей не только перспективной модели, но и Елизавета, спланировавшая всю эту акцию, уже забыла, зачем она, собственно, сюда пришла. Белокурый красавец Ли, позабыв про имидж неприступной звезды, просто стонал от творческого возбуждения, рисуя в уме заманчивые перспективы. Он готов был на все, лишь бы соответствовать пожеланиям столичной гостьи.

– Надеюсь, вы понимаете, – перешла она к щекотливой теме, – наше агентство очень дорожит своей репутацией. Сплетни, слухи и прочее грязное белье нам не нужны. У нас сотни, да что сотни… тысячи претендентов. Мы же выбираем самых достойных.

– Да, да, я вас очень хорошо понимаю, – вторил Ли.

– Выезды за границу. Париж, Милан, Токио, Нью-Йорк. Кошмар! Это так утомляет! – Виолетта изобразила страдание. – Мы должны быть уверены в порядочности наших моделей.

– Конечно.

– Поэтому, перед тем как подписать контракт, мы проводим небольшую проверку. Понимаете, чтобы избежать в будущем неприятных сюрпризов. Все будет зависеть от вашей искренности.

– Что вы хотите знать?

– Ну, вот наш региональный представитель, – Скороходова указала на Елизавету, – собрала уже кое-какую информацию относительно вас. У нас есть вопросы, и мы надеемся получить правдивые ответы. Например, поговаривают в народе о вашей связи с неким Гавриловым.

Пришел черед заикаться Ли.

– Г-гаврилов, говорите? Вас интересуют п-подробности?

– Нет, – великодушно ответила Скороходова. – Интимные подробности можете оставить себе. Нам можете рассказать лишь суть ваших с ним отношений в общих чертах. Что за человек, не связан ли с криминалом?

– А в-вы хорошо информированы.

– Стараемся.

Лиза полезла в карман. Надо было приводить адскую машинку в действие, пока она не пропустила что-нибудь важное. Она нащупала кнопку. Нажала. Звучный голос с выражением начал декламировать:

«О, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить…»

Ли дернулся, словно от разряда тока. Виолетта сделала страшные глаза. Дубровская же приняла единственно правильное решение. Перекрывая диктофонную запись, она заорала:

– «…верну я честь свою и славу! Я Русь от недруга спасу…»

Елизавета отчаянно жестикулировала. Возле них уже начала собираться толпа. Запись кончилась. Она замолчала и затравленно поглядела на зрителей. Ли обиделся.

– Вот всегда так! А еще любят рассуждать о сексуальной революции. Как дойдет до дела – так в кусты!

– Нет, что вы! – начала оправдываться Лиза. – У нас, в Бродокалмаке, это самая привычная вещь. Мы с представителем «Ол старс» тоже, кстати, иногда…

Виолетта послала ей такой злобный взгляд, что Елизавета предпочла срочным образом заткнуться. Но Ли все еще не отошел от шока и с опаской поглядывал на Дубровскую.

– Вы уверены, что с вашим представителем все в порядке? Чего это она несет про позор и честь? От кого она собирается спасать Россию?

Виолетта поспешила его успокоить:

– Вчера мы посетили вашу оперетту… или оперу. Запамятовала. Так что это остаточные впечатления. Не обращайте внимания. На чем мы остановились?

– Мои отношения с Гавриловым…

А какие были отношения? Гаврилов познакомился с ним на одной презентации. Потом была встреча, после которой бывший партнер Макара просто потерял голову. Ли остался почти равнодушен. Гаврилов забросал его подарками. Звонил несколько раз в день. Приезжал на все показы в Дом моды. Он умолял Ли о новой встрече. Ревновал. Красавец уделял ему так мало внимания!

– Ты мне не можешь запретить встречаться с тем, с кем захочу, – капризничал Ли. – И вообще, мне надо делать карьеру. Для этого я собираюсь сорваться отсюда к чертовой матери. Мне нужно в столицу!

– Но как же наши отношения, Ли? Я думал, это серьезно…

– Эй! Да ты шутишь! Какие отношения? Мне нужны средства. Я не хочу засохнуть в этой богом забытой дыре!

– А если у меня будут деньги?

– Вот тогда и поговорим…

– Вы больше не встречались с Гавриловым? – задала вопрос Виолетта.

– Нет, почему же, встречался. Он вел себя как-то странно…

– То есть?

– Намекал на то, что скоро у него будет много денег. Очень много. Что мы поедем с ним в Москву и он сам найдет человека, который возьмется за мою раскрутку.

– А откуда он должен был получить деньги?

– Я не знаю. Но он что-то говорил о каком-то Макарове. Что если бы не этот человек, то Гаврилов давно был бы миллионером.

– Вы слышали, что Макарова убили?

– О господи! Нет, конечно. Вы не думаете, что Гаврилов мог…

– Нет, нет, – поспешила успокоить его Елизавета. Перепугается и слова больше не скажет. – А как ваши отношения разворачивались в последний год?

– Да ничего особенного. Осенью мы строили кое-какие планы…

«Осенью… Сразу после смерти Макара», – отметила про себя Дубровская.

– А потом он как-то сник. И наконец вообще пропал…

– Что, совсем исчез?

– Да нет… Звонил пару раз. Грустный у него был голос. Виноватый… Но я вас заверяю, Гаврилов для меня – закрытая книга…

«Интересные получаются дела. Вера Петровна считала убийцей Самарина. Он, по ее словам, просто чудовище. Однако этот Веня не такой уж безобидный… И, кажется, я догадываюсь, как Самарин спихнул с места Гаврилова, да еще так, что даже милицейский папаша не посмел вмешаться. Шантаж… Чистой воды шантаж. Гаврилов побоялся огласки. У заместителя начальника областного УВД – сынок с нетрадиционной ориентацией… Однако шантажировать Веню стали только после смерти Макара. Так, что мы имеем?»

А вывод был очевиден. Заказчиком убийства мог быть Гаврилов. А мог быть и Самарин…

– Снимаю перед вами шляпу, Елизавета Германовна, – Полич не стеснял себя в комплиментах. – Ума не приложу, как вам удалось за такой короткий промежуток времени накопать столько информации. И какой! Клянусь, вы бы составили честь любой разведке мира. Ну и что теперь? Спорим, вы станете меня убеждать в невиновности наших подопечных?

– Нет, не буду, – разуверила его Елизавета. – То, что Гаврилов и Самарин имели веские причины для убийства Макарова, еще не говорит в пользу Перевалова и Петренко. Они могли быть простыми исполнителями чужой воли. Ведь их застали чуть ли не на месте преступления!

– Резонно. Так что прекращаем поиски?

– Нет. Я все-таки схожу в «Кактус». Положим, Перевалова там не было 27 августа, но Макаров-то был. Может, что-нибудь мне удастся разузнать. Ведь у меня на руках нет сейчас ни одного доказательства, которое я могла бы представить в суд.

– А что, если посмотреть на дело Макарова с другого конца?

– Например?

– Например, навестить вдову. Я полагаю, она может рассказать что-нибудь полезное.

– Вы полагаете, что вдова станет вести беседы с адвокатом, защищающим убийцу ее мужа?

– Нет, конечно. Но не мне же вас учить, при ваших-то способностях. Представьтесь работником «Кокоса», наконец. Импровизируйте! Дамские разговоры, искреннее участие, чаек, кофеек. Слово за слово…

– Ничего не выйдет.

– Это еще почему?

– Она видела меня в процессе.

– Вот незадача!

– Но я знаю, кто пойдет вместо меня…

То, что вдова меньше всего нуждалась в бабских разговорах и сочувствии, стало ясно сразу же, только Виолетта переступила порог царской резиденции. Да! Покойник Макар знал толк в красивой жизни. «Хочу дворец!» – наверняка именно так он поставил задачу перед архитекторами. Они расстарались на славу. Здесь за версту веяло эксклюзивом: мебель, украшенная ручной резьбой; колонны с коринфскими капителями; полотна, написанные на заказ. Виолетта словно попала в музей.

Диссонировала всему этому великолепию сама хозяйка. В тапочках на босу ногу, в халате, с мокрыми волосами, несимпатичная, немолодая, грузная – мадам Макарова только что покинула ванную. Излишне и говорить, что визит Скороходовой оказался совсем некстати.

– Мне причитаются деньги? – удивилась она. – Сколько же?

– Пятьсот двадцать три рубля семьдесят копеек, – бойко отрапортовала Виолетта. – Надеюсь, вы понимаете, что это разовая выплата. Так сказать, посильная материальная помощь от нашего коллектива.

– Сколько копеек, вы сказали?

– Семьдесят!

– О боже! – простонала женщина. – И за этим вас послали? Ну, давайте деньги, раз пришли.

– Сожалею, но деньги вы сможете получить в бухгалтерии головного офиса «Кокоса» по вторникам и пятницам с девяти до девяти тридцати утра. При себе иметь паспорт, свидетельство о смерти мужа, заявление с просьбой учесть ваше бедственное положение, справку с места работы о среднем заработке и флюорографию за этот год.

Вдова Макарова рассматривала Виолетту так, как рассматривают гадкое ползучее насекомое, которое просто необходимо шлепнуть тапкой.

– Вот что, милая девушка. Я очень занята и не имею возможности посетить ваше богоугодное заведение, да еще в столь ранние часы. Так что передайте мою горячую признательность вашему коллективу и скажите, что я не нуждаюсь в подачках.

Ей не терпелось продолжить водные процедуры, тем более что из ванной доносился плеск воды.

– Что-то я вас не видела раньше в «Кокосе», – вдова внимательнее пригляделась к Виолетте.

– Это и неудивительно, я работаю там всего несколько дней. Но уже слышала о вашем горе.

– И лицо мне ваше как-будто знакомо… – размышляла вслух Макарова. – Какое поразительное сходство…

Виолетта заволновалась. Неужели толстый слой косметики, очки и рыжий парик оказались бессильны перед цепким взглядом милой вдовушки? Неужели она сумела разглядеть в этой примитивной девице бойкую журналистку, бравшую у всех интервью в первый день процесса?

В довершение всех бед дверь в ванную неожиданно распахнулась.

– Киса! Твой котенок хочет бай-бай!

Перед Виолеттой в полном неглиже предстал Иван Пчела, тот самый развязный тип, с которым она когда-то появилась на памятном дне рождения Бергера. Он развел в стороны руки и дурашливо заулыбался.

– Ба! Да к нам пожаловала пресса! Виола, как дела?

Вдова метнула тревожный взгляд в сторону двери, где только что стояла Виолетта. Но девицы и след простыл.

– Ты очень неосторожен, милый! – ласково попеняла вдова. – Если мы хотим быть в безопасности, нам придется какое-то время быть бдительными и соблюдать приличия. Смешно сказать, мне пришли предложить материальную помощь! Мне, которой принадлежит сейчас весь мир!

– Ты права, моя кошечка! Наконец ты богата. Как долго мы этого ждали. Мой бывший босс остался во-от с таким носом! И ты знаешь, мне его совсем не жаль. Ты все рассчитала правильно…

Елизавета была в смятении: «Два плюс один… Хотя почему один? Плюс два. В компании потенциальных убийц пополнение. Хитрюга Самарин, бледно-голубой Гаврилов, а теперь еще и повеса Пчела с безутешной вдовушкой… Кто же из них?»

– Дамы будут еще что-нибудь заказывать? – тощий, как лыжная палка, официант не скрывал своего презрения.

Зачем, скажите, торчать в кабинке почетных гостей ресторана «Кактус», если по всему видно, что денег у этих расфуфыренных метелок кот наплакал? Выдули уже два чайника с китайским лимонником, а толковый заказ так и не сделан. Где уж тут надеяться на чаевые. Хоть бы убрались поскорее…

– Милый, принеси-ка нам кофе, – обратилась к нему девица с внушительными подвесками в ушах.

«Вот зараза! – зло подумал официант. – И серьги у нее, красная цена – пять рублей за ведро».

– Да пошевеливайся, дорогуша! Не стой как вкопанный. Не видишь, мы беседуем?

Кипя от возмущения, официант удалился. Посетительницы заговорщицки зашептались.

– Я уже все узнала, – делилась новостями Елизавета. – Это та самая кабинка, где частенько сиживал наш разлюбезный покойник Макар.

– Вот еще найти бы официанта, который обслуживал его в тот самый вечер, – вздохнула Виолетта. – Даю голову на отсечение, на это уйдет полгода.

Не прошло и пяти минут, как перед девушками появились две чашечки с ароматным кофе. Официант стоял рядом, демонстративно рассматривая потолок.

– Вот ведь горе луковое! – возмутилась Виолетта. – Мы что сюда, по-твоему, есть пришли?

– Я думал, дам замучила жажда, – ехидно заметил официант. – Вы будете заказывать десерт? Могу порекомендовать вам пирожное «Шелковый чулок сеньориты», крем-карамель «Мексиканские страсти» или суфле «Совесть пикадора».

– Дамы на десерт слопали совесть, – засмеялась Лиза. – Звучит почти символично.

– А мне по вкусу… Как его? Дырявый чулок сеньориты. Кстати, что это?

– Бисквит, безе, сливочная карамель, шоколадная стружка, – у официанта не было желания шутить. – Так будут дамы что-нибудь заказывать или нет?

– Да что ты заладил: «дамы, дамы»! Что мы, просто поболтать не можем, не заказывая этот миллион калорий?

Официант демонстрировал откровенную скуку.

– Тогда бы я рекомендовал… м-м-м… молодым леди спуститься в наш бар. Там малолюдно в этот час и довольно уютно. В этой же кабинке, как следует из ее названия, мы обслуживаем только особых гостей.

– Ну и кто эти особые персоны? – лениво поинтересовалась Скороходова.

– Известные бизнесмены, политики, заезжие знаменитости. Если хотите знать, нас посещал даже митрополит.

– Скажите, а Макаров, ваш бывший хозяин, здесь обедал? Прямо в этой кабинке? – вежливо спросила Елизавета.

– Да, именно здесь. При жизни Виталия Александровича было все по-другому. Здесь кушали только достойные люди…

– О-о! Но таких гостей наверняка обслуживал специально вышколенный персонал. Официанты – победители «Золотой вилки»!

– Да это я всех обслуживал! – потерял невозмутимость молодой человек. – Это мне Виталий Александрович доверял. Только мне!

– Так, значит, вы тот, кого мы ищем! – обрадовалась Лиза. – Ну-ка вспомните, что произошло здесь 27 августа прошлого года. Все говорят про какой-то конфликт…

Виолетта только головой покачала. Разве можно так задавать вопросы? Неудивительно, что официант сразу же превратился в мумию.

– Все, что когда-либо происходило в этой кабинке, навсегда останется в тайне…

– Вы не поняли, – горячилась Дубровская. – Я – адвокат по делу Макарова. Я хочу найти заказчиков его убийства. Разве вы не хотели бы помочь?

Виолетта вздыхала. Официант сосредоточенно рассматривал рыбок в аквариуме.

– Это очень важно! Преступники безнаказанно гуляют на свободе. А вы можете пролить свет на это темное дело. Я уверена, был бы жив ваш хозяин, он…

– …сказал бы, – продолжил фразу официант, – «Держи, Василий, язык там, где надо. То есть в заднице!» Он не зря доверял мне. Он знал, что может на меня рассчитывать!

– Но Макар мертв. А вы храните тайны, которые уже никому, кроме меня, не интересны!

– Считайте, как хотите. Но Виталий Александрович не раз говорил мне, что у меня аура чистая. Как слеза ребенка! Так что его секреты я унесу с собой в могилу.

Елизавета замолчала, понимая, что разговор зашел в тупик. Скороходова прокашлялась:

– Послушай-ка, Василий. Аура у тебя действительно светлая, без очков видно. Но как ты считаешь, пятьсот рублей смогут высушить эти слезы?

Официант грозно взглянул на Виолетту. «Все пропало! – уныло подумала Дубровская. – Сейчас он выставит нас вон. Прощай полезная информация! Прощай ценный свидетель! Ну что за необходимость совать всем деньги? Василий – это совершенно другой случай. Здесь нужен тонкий подход».

– Не все решают деньги, дамы, – печально сказал официант, и его лицо приятно порозовело. – Но иногда они все-таки что-то да решают… Давайте тысячу.

Виолетта подмигнула Лизе:

– Гони штуку.

– Но я тогда не смогу расплатиться за кофе, – растерялась Елизавета.

– О господи!

Физиономия халдея пошла бурыми пятнами.

– Вы что, смеетесь над самым святым?

– Нет, нет, – Виолетта спешно сунула ему в руки скомканную купюру.

– Как это пошло, – пригорюнился Василий, но деньги положил в карман брюк. – Что вы хотите знать?

– Валяй, спрашивай! – подтолкнула Скороходова Лизу.

– Значит, так… Это вы обслуживали Макарова 27 августа, за три дня до его гибели?

– Сейчас вспомню… так, так… вы что-то говорили про конфликт?

– Именно.

Официант наморщил лоб, будто производил сложнейший арифметический расчет. Он почесал макушку. Внезапно рот Василия растянулся в жутком подобии улыбки.

– Вспомнил! Это был я. И конфликт я тоже помню!

Сердце Лизы бухнулось куда-то вниз. Неужели ссора между Макаровым и Переваловым все-таки была? Тогда все напрасно. Она зря надеялась.

– …давненько я не видел Виталия Александровича в таком состоянии. «Иди ты к дьяволу, Василий! – орал он. – Не мельтеши тут перед глазами. Дай нам спокойно поговорить!» Да как долбанет дверью прямо перед моим носом. Я, помню, даже кофейник уронил. Ошпарился, между прочим!

– Подожди. А человек? Человек, с которым он разговаривал, молодой был? Красивый?

– Молодой… Красивый? Да, ничего… Девкам нравился.

– Это он! – сокрушалась Лиза. – Все пропало! Все пропало!

– Что пропало? – не поняла Виолетта.

– Твоя тысяча. А моя версия рассыпалась в прах.

– Да не ной ты. У тебя есть фотография Перевалова?

– Откуда?!

– Ты давай, Василий, рассказывай, что было дальше.

– А ничего особенного не было… Разбили столовый сервиз, пару бокалов… Я старался к ним больше не заходить. А когда Макар уже направлялся к выходу, гость окликнул его, погрозил пальцем и сказал: «Вспомнишь меня еще, когда тебя будут убивать!»

– Да это же прямая угроза!

– Эх, Перевалов! Дурак он, каких мало, – горевала Елизавета.

– А кто такой Перевалов? – удивился официант. – Гостя Виталия Александровича я прекрасно знаю. Его фамилия Куролесин.

Полич был доволен.

– Похоже, вы напали на золотую жилу, Елизавета Германовна! Прав был старик Грановский, посоветовав мне вас. Ох как прав!

– Только легче Петренко от этого не становится, – вздохнула Лиза. – Из заказчиков можно огород городить, а вот настоящих доказательств маловато.

– Но ведь вы зацепили этого официанта. Как его… Василия? Надеюсь, он не откажется дать показания в суде?

– Зацепила… Только, Виктор Павлович… тут такое дело, – замялась Елизавета.

– Что такое? Говорите.

– Он просит триста долларов за свои показания в суде. Говорит, что рискует жизнью…

– Недорого он ценит свою жизнь, – усмехнулся Полич. – Ладно, не берите в голову. Будут у него баксы.

– Виктор Павлович! Я даже не знаю, что сказать… Надеюсь, Петренко оценит вашу заботу. Ведь вы ему даже не родственник.

– А зачем тогда друзья? Я чувствую, дорогая, что вы на верном пути, – Полич улыбался. – Я тут кое-что раскопал про Куролесина. Из своих источников…

Он подмигнул Елизавете и вытащил из блокнота листок бумаги.

– Итак, Куролесин Михаил Владимирович. Судим трижды. Набор статей традиционный для бандита – разбой, вымогательство… А вот третий случай будет поинтереснее.

Елизавета замерла.

– Десять лет назад он совершил убийство: застрелил своего дружка по причине личной неприязни. Кстати, это произошло на Кедровом озере…

Этот день у Виолетты Скороходовой складывался хуже не бывает. Старенький «жигуленок» на стоянке, чихнув несколько раз, как простуженный дедуля, заглох окончательно. Возиться с ним не имело смысла, поскольку Скороходова абсолютно ничего не понимала в машинах. Просить о помощи соседа Борьку не было времени. Сегодняшний день у Виолетты итак был загружен под завязку. И поэтому, пробормотав себе под нос несколько крепких ругательств, девушка поплелась к остановке общественного транспорта. С неба лил унылый серый дождь.

К полудню, набегавшись по заданиям редакции, она уже еле волочила ноги. Жутко устала спина, а в желудке было совершенно пусто. Тут-то ее внимание и привлек киоск горячего питания. Запах сосисок в тесте приятно щекотал ноздри. Виолетта всегда очень трепетно относилась к своему рациону: подсчитывала калории, делала периодически разгрузочные дни, пила на ночь кефирчик. Но сейчас есть хотелось до такой степени, что она, позабыв все свои высокие принципы, кинулась к трейлеру. Тетка в несвежем халате ловко управлялась с сосисками, погружая их в кипящее масло, обслуживала голодную очередь и одновременно зычным голосом вещала в народ:

– Сосиски красные – на вкус прекрасные! Налетай, народ, бери горячий бутерброд!

Рекламная акция имела успех. Возле трейлера кружила свора бездомных псов с горящими глазами, а народ пускал слюни. Виолетта была почти у цели, как вдруг ее взгляд упал на беленькую табличку «ЧП Бергер Т.А.». Она внимательно взглянула на тетку. Точно! Это была Татьяна Бергер – жена незабвенного Ореста, собственной персоной. Пунцовая, разгоряченная в духоте киоска, женщина изредка вытирала потный лоб и выглядела не лучше взмыленной кобылы.

– Ну, молодка, давай деньги, чего рот раньше времени разинула? – обратилась Бергер к Виолетте.

– Татьяна?!

Торговка в изумлении вытаращила глаза. Возможно, их встреча приняла бы мирный оборот, но тут Татьяна, потеряв бдительность, засунула в кипящее масло вместе с сосиской собственные пальцы. Острая боль заставила ее вскрикнуть. А прошлогодняя неприязнь, помноженная на сегодняшнюю производственную травму, всколыхнула в ее душе целый вулкан ненависти.

– Да что же это за напасть такая! Где ни появится, там обязательно не убийство, так увечье приключится! Опять интервью будешь брать? Прилетела, как стервятник на падаль!

– Да нет же! Я просто хотела купить сосиску, – оправдывалась Виолетта.

– Сосиску? А вот это ты не видала?

Татьяна высунула из окошка здоровые пальцы, сложенные в могучий кукиш.

– Шабаш, граждане! Отваливайте! Кончились сосиски, – брызгала слюной Бергер. – А ты, шалава, жми отсюда подобру-поздорову.

У Виолетты не было желания навлекать на себя еще и гнев толпы, оставшейся без вожделенного чуда на палочке. Журналистка поспешила прочь. Злющая, как взбесившаяся ведьма, Бергер выбросила на улицу подгоревшую продукцию. Голодные псы, закрутившись вихрем, уничтожили все в один момент…

– Дубровская, ты?

– Я, – ответил по телефону сонный голос.

– Ты что, дрыхнешь?

– Как будто… прилегла отдохнуть. Я же тебе говорила, Фрик в отпуске. Имею я право поваляться с книжкой?

– Ну тогда смотри, самое интересное не проспи… Чудеса тут творятся. Знаешь, кого встретила? Бергер Татьяну!

– Если это все, что ты хотела мне сообщить, то я премного тебе благодарна, но я лучше дальше буду спать…

– Слушай, она сосиски в киоске продает!

– Какие сосиски?

– Такие… в тесте!

– Слушай, Скороходова! – грозно начала Елизавета. – И ты из-за такого пустяка будишь людей средь бела дня… Пусть себе торгует хоть мороженой рыбой, мне-то что за разница?

– Ты не поняла! Я знаю совершенно точно, что больше года назад у них с мужем был шикарный магазин французской одежды. Я сама там бывала не раз.

– Ну был… Может, он и сейчас есть?

– А вот это необходимо узнать! Ты не находишь?

– Не нахожу!

– Ну знаешь что, дорогая, – обиделась Скороходова, – ты или еще спишь, или совсем дура!

– Это еще почему? – ощетинилась Лиза.

– Потому что интуиция у тебя должна быть. Что-то здесь не так! Нутром чую. Почему бы тебе не посетить этот миленький магазинчик? Предупреждаю, я туда – ни ногой! Так что твой выход, леди адвокатесса!

«Главное – не привлекать к себе внимания. Никто не должен догадаться о цели твоего визита», – повторяла Дубровская про себя наставления Виолетты.

«Извини меня, но ты совершенно не умеешь задавать вопросы. Вернее, даже не так… Ты раскрываешь перед людьми свои карты, наивно полагая, что они бросятся тебе помогать! Ну ладно, не спорь… Пусть не тебе. Пусть правосудию. Но им-то что с этого? Им на твои проблемы начихать! Сделай так, чтобы ты была интересна человеку. Зацепи его чем-нибудь. Сыграй на его собственных желаниях, а потом действуй!»

Лиза тогда была вынуждена согласиться. То, что она взывала к совести нагловатого официанта, не значило ровным счетом ничего. А приятный хруст денежной купюры в руках Виолетты оказал на него такое же действие, как звон тридцати сребреников на Иуду. И вот сейчас, отправляясь в магазин женской одежды, Елизавета собиралась использовать полученный опыт. Ей нужно было узнать, что за подленькую шутку сыграла злодейка-судьба с преуспевающим семейством Бергеров. Правда, в намерения Дубровской не входила раздача направо и налево дензнаков. Собственные было жаль, а у Полича она просить стеснялась.

«Ну это просто, – составляла она в уме стратегию своего появления в магазине. – Лучший способ разговорить продавцов – это, конечно же, что-нибудь купить. Бергер поставляет стильную французскую одежду? Тем лучше! Только у французов есть настоящие 42-й и 44-й размеры, как раз на мою субтильную комплекцию. Жаль, что деньжат маловато. Но и магазин находится не на Фобур Сент-Оноре, а всего лишь на улице Пролетарской».

«Дамское счастье» – гласила вывеска модного бутика.

«Точно как у Эмиля Золя!» – обрадовалась Елизавета и, предвкушая удовольствие, распахнула зеркальную дверь.

То, что название имело мало общего с содержимым магазина, Елизавета определила с первого взгляда. Небольшое помещение было буквально набито платьями, костюмами, брюками, свитерами да бог знает чем еще! Одежда висела на плечиках, теснилась под потолком, мялась на стеллажах, выглядывала из картонных коробок, сложенных наподобие египетских пирамид. Францией здесь и не пахло. Скорее всего, турецко-китайско-корейский спрут и сюда простер свои щупальца.

«М-да! Задача усложняется…» – растерялась Елизавета. Она прошлась по магазину взад и вперед, а потом еще два раза по периметру. Наконец к ней подлетела высокая статная девица.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – на ее лице расплылась фальшивая улыбка. – Меня зовут Галина.

– Я хотела бы померить это, – Дубровская ткнула пальцем наугад и попала в кофточку обалденно-малинового цвета.

– Прекрасный выбор! – одобрила Галина. – Новинка сезона. Может, в пару подберем к ней штанишки?

Елизавету передернуло.

– М-м-м, а почему бы и нет?

«Штанишки» оказались цвета кирпичной кладки, но энергичная дама-консультант игнорировала разницу.

– Тон в тон, – восхищалась она. – Мужики будут западать.

«Это точно!» – Елизавета не спорила. Надо же было ей наладить контакт с продавцом. А ничто так не способствует взаимопониманию между представительницами женского пола, как единство взглядов на моду и мужчин.

Дубровская надела на себя брюки и кофточку. Ничего более безобразного Лизе раньше видеть не приходилось. «Штанишки» висели кулем, напрочь скрывая ее маленькую аккуратную попку, будто бы филейной части тела у Дубровской отродясь не было. А кофточка, до неприличия жизнерадостной расцветки, действовала на нервы, как острая зубная боль.

Елизавета распахнула занавеску примерочной и, обернувшись вокруг своей оси пару раз, предстала перед изумленной Галиной.

– Ну что скажете?

Продавщица собралась с мыслями. Ее сбивал с толку оптимистический настрой клиентки. Если этой пустоголовой девице в самый раз клоунский наряд, то полезно оставить ее в этом приятном заблуждении. Авось купит!

– В целом…. неплохо. Цвет молодежный. Вам идет. Даже освежает. Поглядите, как у вас раскраснелись щечки.

– А штанишки? По-моему, в самый раз.

Елизавета растопырила руки в карманах. Штанины надулись как паруса. Ей же было любопытно, как подобное убожество оправдает Галина.

– Вообще… недурно. Здесь и стиль подходящий. Унисекс!

Елизавета с трудом сохраняла невозмутимость.

– Какой, говорите, стиль? Надо запомнить. Вдруг кто из знакомых спросит.

– Ну, короче, унисекс… не то мальчик, не то девочка. Для тусовки – в самый раз!

В магазин забежала ватага теток в деревенском прикиде с объемными клетчатыми сумками. Они загомонили, как стая сорок, и принялись шарить проворными руками по полкам в поисках добычи. Галина отвлеклась.

– Это Франция? – Елизавета продолжала играть роль простушки.

– Что? – не поняла Галина.

– Производство Франции?

– А-а-а. Почти… Турция. Тоже, между прочим, неплохая страна.

– Кто же спорит! Только ваша вывеска, как я поняла, обещает настоящие французские вещи.

– Вывеска осталась от прежнего хозяина, – поджала губы Галина. – Я по Франции не прикалываюсь!

– Что так?

– Да это же элементарно! Размерчики у них малюсенькие! Сорок восемь – уже редкость! Сорок четыре, сорок шесть, а то и сорок два… Где же в России на них покупателя найти? Восьмиклассниц, что ли, одевать? Так это дорого! То ли дело Турция… Возьмите хоть эти чудесные штанишки. Здесь резиночка. Тут шнурочки. Можно носить всем, начиная от сорок второго до пятьдесят второго. Удобно? Конечно! Практично? Еще как! В этих вещичках можно запросто ходить беременным. Опять же, родил, подпоясался шнурочком – и порядок!

Елизавета не нашлась, что возразить.

– А бывший наш хозяин любил только в облаках летать. Францию ему подавай. Париж! Елисейские Поля! – захлебывалась Галина. – Стишки все читал. Поэзию! А сам потными ручонками девчонок в подсобке тискал. Цитирует Поля Элюара, подлец, и пуговки на кофточке расстегивает. С тех пор ненавижу Францию и их одежду ненавижу!

– А сейчас он разорился, я имею в виду, ваш хозяин? – осмелилась вставить фразу Елизавета.

– Сейчас он сосисками торгует! Ха-ха-ха! Разорился ли он? Не знаю… Продали они магазин в спешке. Примерно около года назад. Вообще это темная история. Я толком ничего и не знаю…

Елизавета аккуратно сложила вещи. Похоже, Галина ей больше ничем не поможет. Надо уходить отсюда, пока ей не предложили померить еще что-нибудь.

– Пожалуй, мне пора! Еще раз спасибо за помощь.

Она направилась к выходу.

– Куда же вы? – ее остановил удивленный возглас Галины. – Я думала, вы собираетесь это купить.

– В другой раз! Боюсь, это для меня слишком круто.

– Постойте, возьмите хотя бы штанишки! Я могу уступить пару сотен.

Елизавета остановилась.

– Сбрасываю три сотни. Но это уже предел! – Галина уловила нерешительность покупательницы, что ошибочно приняла за раздумья.

– Вы не поняли, – улыбнулась Дубровская. – Я очень люблю… нет, даже обожаю Францию!

Она ушла, а Галина осталась стоять с открытым ртом. Она так ничего и не смогла понять…

Елизавета спрятала свой «Пежо» под раскидистым тополем. Отсюда замечательно просматривался вход в подъезд, где в одной из квартир вот уже год обитала невезучая семейка ценителя эксклюзивной французской одежды.

Полич оперативно предоставил Лизе информацию, и теперь она уже была в курсе, что прежнее свое жилье – четырехкомнатную квартиру в центре – Бергеры продали в июле прошлого года. Теперь они обитали в ветхой панельной пятиэтажке на окраине спального района. Хозяйкой жилплощади, по данным регистрационной палаты, здесь числилась Виктория Модестовна Бергер. Проще говоря, мама Ореста.

Елизавета рассчитывала на престарелый возраст бабули и свойственное всем пожилым людям желание поговорить и пожаловаться. Встречаться с Орестом и тем более с его буйнопомешанной женой у Дубровской не было никакого желания.

Ровно в восемь часов к подъезду подкатила «Ока». За рулем сидела женщина, ее объемы ставили под угрозу жизнеспособность ходовой части крошечного российского автомобильчика. Дама посигналила. По всей видимости, тщетно. Она посигналила еще несколько раз. Граждане, раздосадованные настырным бибиканьем, повылезали из окон, советуя автомобильной леди в срочном порядке заткнуться. Но дама явно не относилась к разряду людей, которые отступают при первой же встрече с трудностями. Она, кряхтя, покинула водительское сиденье и, подперев крутые бока руками, задрала голову вверх и заорала:

– Орест, черт бы тебя побрал! А ну-ка спускайся! Мы опаздываем.

Ее голос, звучный, как иерихонская труба, окончательно разбудил окрестности. С тополя взметнулась в небо стайка воробьев. Жители пятиэтажки захлопали форточками. Кто-то выскочил на балкон, воспринимая происходящее как пожарную тревогу или землетрясение. Но нахалку это ничуть не смутило.

Наконец подъездная дверь отворилась, и лысый мужичонка, ловко перепрыгивая через ступени крыльца, оказался рядом с рассерженной бабенкой.

Автомобиль сорвался с места, оставив после себя сизое облачко выхлопного газа. Елизавета подождала еще двадцать минут. Не ровен час, вернутся. Затем заперла автомобиль и отправилась на встречу с Викторией Бергер.

Матушка Ореста оказалась пугливой старушкой восьмидесяти лет. Осмотрев Елизавету с головы до пяток, она невнятно произнесла:

– Я второго дня уже была в собесе, они мне ничего не обещали…

– Я вас не побеспокою, бабушка, всего несколько вопросов. Так, пустая формальность. Мы обновляем сведения. Хотим знать условия, в которых живут наши пенсионеры.

– Ох, да какие там условия! Проходите сюда, – старушка дрожащей рукой указала на кухню. – Садитесь к окошку. Там светлее. Вы ведь наверняка писать будете?

– Немного.

Елизавета вытащила блокнот и ручку, задала несколько простых вопросов. Виктория Модестовна вела себя вначале настороженно. Однако потом, решив, что молодая девушка из собеса серьезная и хорошо воспитана, расслабилась и разговорилась. Незаметно на столе появились вазочка с вареньем и сушки. Старушка макала сушку в чай, ждала, пока размокнет, потом, причмокивая тонкими, почти бесцветными губами, поедала ее. Говорила она много и охотно, касаясь самых разных тем. Матушка Ореста Бергера ворошила семейное грязное белье и выдавала секреты сына и снохи столь же бесхитростно, как это делают, общаясь со случайным попутчиком в поезде. Бабуля была неплохо информирована. Дело в том, что, проживая в двухкомнатной хрущевке бок о бок с сыном-подростком и престарелой матерью, чете Бергеров было трудно держать в тайне свои злоключения. Сноха, даже не пытаясь обуздать свой первобытный норов, в диких потасовках и скандалах выплескивала все, что накопилось в ее душе, подкаблучнику-супругу. Полагая, видимо, что старуха Бергер уже давно свихнулась и в маразме, Татьяна не смущалась ее присутствия. Так, шаг за шагом, у бабули создалась целостная картина печальных событий, имевших место в недалеком прошлом.

Если бы не козни дьявола-искусителя, Орест Бергер мог бы считать себя если не баловнем судьбы, то уж точно удачливым человеком. Он родился, по меткому выражению свой супруги Татьяны, «с золотой ложечкой в заднице». Небедные родители, приличное образование, перспективная комсомольско-партийная карьера – что еще нужно для счастья? Но вначале грянула перестройка, затем скончался отец. Орест, подобно своим товарищам по партии, не бросился в пучины новой идеологии. Демократические принципы он принял, но с головой ушел в бизнес. В эпоху кооперативного движения они с женой превратились в пару преуспевающих лавочников. Несколько киосков с горячим питанием давали семье стабильный доход. Но душа Бергера тосковала по чему-нибудь более внушительному, чем примитивная торговля хот-догами. Татьяна, зная моральную неустойчивость супруга и его склонность к авантюрам, держала Ореста в крепкой узде. Но и она не смогла противостоять соблазну, когда муж красочно расписал ей свои замыслы. Владеть целой сетью магазинов с таким сладким на вкус названием «Бутик» было заманчиво, а в глазах окружающих – престижно. В общем, она дала согласие.

Все складывалось на редкость удачно. Внушительную сумму с не менее внушительными процентами одолжил супругам Виталий Александрович Макаров, человек преуспевающий и благосклонный к подобного рода новаторствам. Деньги, по барскому повелению Макара, можно было отдать тогда, когда бизнес начнет приносить доход. Чета Бергеров взялась за дело. На удивление многим, они составили прочный деловой тандем, основанный, как говорил классик ушедшей эпохи, «на единстве и борьбе противоположностей». Творческую сторону взял на себя Орест. По его дизайну было задумано помещение первого бутика. Будучи от природы личностью творческой и одаренной, Бергер на лету схватывал тенденции женской моды. Он наладил доставку стильной одежды из славного города Парижа. Платежеспособная клиентура – новоиспеченные бизнес-леди, жены новых русских, местная богема, да и остальные любители шикарных французских туалетов – разом заговорила о магазине Бергера как о наиболее удачном коммерческом проекте года. Татьяна тоже без дела не сидела. Она занялась черновой, изнаночной стороной бизнеса. Ей приходилось ругаться с подрядчиками, выяснять отношения с поставщиками, следить за нравственностью продавцов, брать на себя разбирательства с налоговой инспекцией и пожарной охраной. Одним из ее наиболее ярких достижений на ниве семейного бизнеса стала разборка с местными криминальными ребятишками, по наивности предложившими бой-бабе «подлатать крышу». После получасового общения они убрались восвояси. А один из братков, потрепав еле живого от страха Ореста по плечу, сочувственно произнес:

– Как ты с ней живешь? Не понимаю. Ей бы организованную преступность возглавлять. Такой талант зря пропадает!..

В общем, дела у супругов шли замечательно. Прибыли росли. В семье царило взаимопонимание. Маленькие шалости Ореста с хорошенькими продавщицами оставались без последствий. Почти… Один раз, застав своего милого в гладильной с полуголой девицей, Татьяна устроила безобразную сцену. Орест отделался увесистой оплеухой, а вот девушке повезло меньше. Разъяренная Татьяна прижгла ей ягодицы горячим утюгом, но бедняжка, опасаясь сицилийских замашек своей бывшей хозяйки, в милицию жаловаться не пошла. Итак, на синем небосводе четы Бергеров не было и облачка. Но справедливо говорят, что бывает гром и при ясном небе…

Татьяна уехала на месяц в Турцию поправлять здоровье. Пользуясь полной бесконтрольностью, Орест предпринял грандиозный поход по всем казино города. Вначале ему было просто интересно проводить здесь весь свой досуг. Чудовище-жена плескалась где-то в волнах Средиземного моря, а равнодушный крупье не имел привычки читать нотации игрокам. Бергер здесь отдыхал душой. Таинственный полумрак, искусственное освещение останавливали ход реального времени. Алкоголь тянул на подвиги. А пластиковые фишки так мало походили на деньги, что расставаться с ними Бергеру было совсем не жаль. Кроме того, новые знакомые, по всем признакам достойные люди, приняли Бергера в свой избранный круг игроков. Однажды его даже пригласили провести выходные на даче у одного из новых друзей.

– Шашлык, озеро, девушки, но главное – игра! – обещали ему.

Дача на самом деле оказалась выше всяких похвал. Стол был королевский с большим количеством спиртного. На девушек и озеро Орест взглянуть не успел, поскольку его вниманием всецело завладела игра.

Бергер не был простаком. Конечно, он слышал про крапленые колоды и прочие махинации с картами, знал про профессиональных катал и их налапников, то бишь соучастников. Но разве заподозришь в жульничестве, к примеру, почтенного старичка с орденами, скромного вузовского преподавателя, военнослужащего, известного бизнесмена? Играли в преферанс. Вначале по низким ставкам, на интерес. Затем ставки подняли. Если бы Бергеру остановиться, да не тут-то было. Его понесло…

За два дня пребывания в гостеприимном доме он проигрался дотла. Сумма была настолько невероятной, что это отчасти успокаивало Ореста. Нереально было достать такие деньги. Бергер рассчитывал на взаимопонимание новых друзей, но дальнейшие события показали, что его надежды напрасны. Разговор о долге вели дюжие молодцы, не отличавшиеся покладистостью. Вмешательство Татьяны на этот раз было малоэффективным. Пообещав пустить ее на отбивные, ребята вдруг разбудили в ней чувства смирения и покорности. Самого же Бергера ждала долгая и мучительная смерть. Немного подумав, супруги решили распродать все свое имущество, включая их любимое детище – магазин женской одежды «Дамское счастье». Этих средств хватило бы на уплату долга, но тут, не вовремя, благодетель-Макар вспомнил о своих деньгах…

– Знаете, – старушка перешла на шепот, – я Ореста не виню. Со всяким такое может случиться. Но Татьяна… Вы слышали об убийстве Макарова на Кедровом озере? Так вот, я думаю, не причастна ли к этому происшествию моя сноха и те мордовороты…

– Очень занимательно, – Полич потер переносицу. – И как вы собираетесь, если не секрет, использовать все эти сведения?

– Секрета нет, – уныло сообщила Лиза. – Я просто не знаю, как сообщить суду всю эту прорву веселеньких историй. «Жизнь замечательных людей» – да и только!

– М-да! Положеньице, конечно, интересное…

– Для того чтобы обнародовать всю подноготную наших персонажей, надо пригласить в суд свидетелей. А кто пойдет? Старушка Бергер, которую пугает даже шум за стеной… Или, может быть, голубая звезда Ли… Даже бывшая секретарша Самарина не захочет связываться с судом…

– Кроме того, вы не забывайте, та информация, которую вы получили, добыта, так скажем, не совсем… э-э… законным путем, – душка Полич и здесь был предельно корректен.

– Это так. Я была журналисткой, работницей собеса, даже представительницей шоу-бизнеса из Бродокалмака! Боюсь, что жертвы моих розыгрышей захотят устроить мне темную, – Елизавета пребывала в миноре.

– Но у вас же есть Василий! – внезапно осенило Виктора Павловича.

– Да… За триста американских рублей он сдаст Куролесина, – вяло улыбнулась Дубровская. – Только будет ли толк?

– Это уж вам решать. Да, кстати, чуть не забыл… Хочу пополнить вашу коллекцию злодеев, – Полич достал из барсетки листок бумаги. – Вы просили данные на свидетеля Пронина, еще одного гостя памятного дня рождения. Так он больше известен под кличкой Мышонок… Но я не думаю, что он появится в суде. Дело в том, что он находится в розыске за совершение разбоя…

– Час от часу не легче! Куда же смотрела прокуратура, если его показания зафиксированы в материалах дела. Хорошо же у нас ищут преступников!

– Ну это вопрос не ко мне… – улыбался Полич. – Разрешите откланяться, леди адвокат!

Елизавета поморщилась. Дурацкое выражение, которое Виктор Павлович услышал раз из уст Виолетты, прилипло к ней, как магазинный ярлык.

Она осталась одна. Как в кинематографе перед ней мелькали знакомые лица, звучали страшные признания.

Заплаканная Вера Петровна: «Я думаю, что на Кедровом озере произошло заказное убийство, а заказчик – Самарин!»

Белокурая, голубоглазая модель Ли: «Гаврилов мне жаловался, что, если бы не Макаров, он давно бы был миллионером. Кстати, он намекал, что скоро у него появятся деньги. Много денег!»

Развязный Пчела, обнимающий в роскошных апартаментах Макара безутешную вдову. Да и сама бедняжка: «Я не нуждаюсь в подачках вашего богоугодного заведения!» Еще бы она нуждалась!

Высокомерный официант Василий: «Он так и сказал Макару: „Не зови меня, когда тебя будут убивать!“ Только я не знаю никакого Перевалова. Гостя Виталия Александровича звали Куролесин».

Статная Галина, питающая ненависть ко всему французскому: «Это дело темное. Они продали магазин в такой спешке!»

Старуха Бергер – божий одуванчик: «А я все думаю, не моя ли сноха Татьяна вместе с теми мордоворотами укокошили беднягу Макарова на Кедровом озере».

Вопросы, вопросы… Итак, кто же из них? Самарин, Гаврилов, Пчела с вдовушкой, Куролесин или чета Бергеров… «Самый непорочный из них – это Мышонок! – невесело усмехнулась Елизавета. – Да и то потому, что я не занялась им как следует!»

В судебном заседании Самарин держался превосходно.

– Великий человек погиб. Видный общественный деятель, меценат. Общество понесло невосполнимую утрату. Как я к нему относился? Трудно передать словами. Он для меня был старшим товарищем, руководителем, отцом, если хотите. У меня с ним конфликты? Побойтесь бога! Какие конфликты?! Я был доволен всем. Абсолютно!

«Чертов упрямец этот ваш Макар. Сквалыга и последняя сволочь! Вся жизнь пошла прахом из-за него. Я много чего могу вам рассказать интересного. Но дудки, не дождетесь! Буду петь ему дифирамбы, впрочем, как и вся эта публика. А на неделе зайду на кладбище и плюну на могилу – отведу душу! Скажу тебе все, Макар, все, что накипело. Ты услышишь. Но вряд ли что-нибудь сможешь мне ответить! Только сосна, высокая и стройная, покачает недоуменно кроной над моей головой, или ворона, вперив в меня проницательный глаз, как ты когда-то, оглушительно каркнет ругательство в мой адрес. Но я ничего не расслышу и спокойно вернусь домой. Туда, где меня никто не ждет».

Его красавица-невеста Маша с пшеничной косой давно перебралась к Куролесину. Даже смерть Макара, чудесно распутавшая клубок противоречий, не помогла Самарину. Испытательный срок, который подарил милицейский папаша потенциальному зятю, уже истек. «Не серчай, но в мужья Марии ты не годишься». Вот так! Коротко и ясно сформулировал он свой приговор и с легкой руки отдал дочь замуж за проныру Куролесина. Его синеокая любовь, смочив слезами носовой платок, безропотно пекла теперь пироги и отдавала супружеский долг своему суженому, неоднократно судимому и многократно женатому. А Самарин, дурак, когда-то наивно полагал, что стоит Макарову сгинуть с этого света, как все проблемы разрешатся сами собой. Расчет не оправдался, но это не мешало ему проклинать Виталия Александровича и после его смерти.

«Надо было убить его раньше. Тогда все было бы по-другому!» – невесело размышлял он.

Гаврилову было не по себе. Страх покрыл липкой влагой ладони и высокий, с залысинами лоб. Он впился испуганными глазами в каменное лицо судьи. На вопросы отвечал скупо. «Неужели они меня в чем-то подозревают? Не может быть того. Тогда почему эта красивая девушка так долго меня расспрашивает? А судья молчит. Тягостно молчит и что-то черкает у себя на бумаге».

– Боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните… Была ли мне выгодна смерть Макара? Ни в коем случае! Если хотите знать, то «Кокос» сейчас испытывает серьезные трудности. Ушел из жизни Виталий Александрович. Отмирают и связи, на основе которых процветало его объединение. Нам его очень не хватает…

Впрочем, теперь Гаврилов говорил правду. Ах, если бы можно было повернуть время вспять! Он уже не был бы столь самонадеян. Как он желал когда-то, чтобы Макара не стало. Как говорил какой-то мудрец: «Бойся мечты своей. Ведь она может сбыться». Так и произошло. Гаврилов видел причину всех невзгод в Макарове, вспыльчивом, прямолинейном и крутом бизнесмене. Тот мало щадил окружающих. Деньги – вот мерило всех его истин. Есть выгода, прибыль – тогда все здорово, все о'кей! Если нет – катись все к черту! Это было слишком грубо для тонкой натуры его соучредителя Гаврилова, интеллигентного, мягкого человека. Он не обладал качествами, необходимыми бизнесмену, и это было очевидно. Стартовый капитал ему сколотил папа – заместитель начальника областного УВД. Выдал на руки великовозрастному балбесу энную сумму и благословил: «Иди, сынок, приумножай состояние!» Сынок не пропил деньги и даже не проиграл в казино. Он был для этого слишком добропорядочно воспитан. Он связался с Макаром, открыл с ним одну фирму, другую. Хотя это вряд ли что означало. Делами занимался Макар. Он же, как рантье, ровным счетом ничего не делал и ничего не решал. У него не хватало даже духу проверить, насколько честен с ним его товарищ. Временами это его страшно раздражало, но он не знал, как выйти из этого заколдованного круга. А кроме того, в его жизни появился Ли… Белокурый красавец требовал так много! Вот тогда ему в голову и пришла эта мысль. Как было бы хорошо, если бы Макара не стало! Предположим, тот мог стать жертвой несчастного случая или внезапно и смертельно заболеть. Его могла сбить машина, упасть на голову кирпич, он мог отравиться водкой. Мало ли что еще! Но Макар был удивительно здоров, пешком по улицам не ходил и водку в коммерческих киосках не покупал. Оставался только криминал. Нанять киллера в наше время – не проблема, был бы тот умелым!

Смерть Макара принесла Гаврилову облегчение, но оно не было долгим. Вести бизнес на том же уровне не получалось. Постоянные клиенты заволновались и стали поглядывать в сторону конкурентов. Те, в свою очередь, оживились, воспряли духом. Дисциплина в охранных фирмах Гаврилова начала прихрамывать вначале на одну ногу, затем на две и в конце концов встала на карачки… А потом Самарин узнал про него страшную тайну. Гаврилов просто вынужден был уйти в сторону. Это ведь только в газетах пишут, что общество терпимо относится к гомосексуализму. Но в жизни все не так… Он не за себя испугался. За отца. Попробуй удержись в таком высоком кресле, если сын – гомик. В общем, его жизнь пошла прахом. Но самым большим его разочарованием был Ли… «Прости, Веня, но, верно, это судьба. Не делай трагедии, ты еще встретишь своего парня». А ведь Гаврилов полагал, что это любовь…

Он совсем скис и уже страдал ностальгией по тем временам, когда находился за широкой спиной Макара. Но время не повернуть вспять.

«Макар насолил многим. Почти у любого из здесь присутствующих была причина желать его смерти. Что касается меня, здесь все лежит на поверхности. Только бы меня пронесло! Клянусь, я не буду таким легкомысленным. Господи, помоги! Я больше не возьму греха на душу».

Иван Пчела переступал с ноги на ногу, пытаясь притворным возмущением скрыть неуверенность.

– Если вы полагаете, что я совершил убийство, опасаясь увольнения, то вы, гражданочка адвокат, уже того… перебираете. Ну выгнал бы меня Макар на улицу, я бы без работы не остался. Что я умею? Я много чего умею, только вам докладывать не стану. Были у меня проблемы с дисциплиной. Ну и конфликт с Макаровым был. Да это даже не конфликт. Так. Пустяк! Любил я своего босса. Вот, дураки в зале ржут. Ну, не любил, а, в смысле, уважал. Справедливый был, хороший человек. Кто бы мог его убить? Ну, вы, гражданочка адвокат, загибаете. Вот эти два лоботряса на скамье подсудимых… Они и убили. Разве нет? Чего вам надо, никак не пойму!

«Вот ведь заразы! Значит, кто-то брякнул про то, как мы с Макаром поцапались, аккурат за несколько дней до убийства. Подумаешь, с девушкой поболтал немного в баре, да и выпил-то всего чуток. Пистолет ведь не потерял. А шеф разошелся, помнится… Я вообще унижения никому не спускаю. А перед боссом стоял, как школьник, понурив голову. Правда, внутри все кипело. Еле сдержался. Только думал: отольются тебе, Макар, мои слезки! Сам кровавыми слезами заплачешь! Но вслух ничего не сказал. Побоялся. Потерять хорошую работу для меня – это конец. Ни специальности, ни образования, только мордой вышел да телосложением. Не случайно жена Макара на меня запала. Ее понять можно. Скучно сидеть одной как перст в золоченых хоромах. Муженек-то ее лаской не баловал, а супружеский долг выполнял своеобразно: получи деньги и отвали. А сам Макарушка по девкам-то побегал. Только вот напасть случилась – встретил он одну верткую симпапулечку, и мужика точно заклинило. Жена как узнала – в рев: „Ванюшка-голубчик, что делать-то? Ведь уйдет он от меня, сердцем чую. Я жить-то как буду? Ни денег, ни профессии. Я ведь за всю свою жизнь и дня не проработала“. А Иван возьми да и брякни: „А если случится с ним чего? Ну, загнется он раньше времени, например. Тебе-то худо будет?“ – „Да что ты! Надоел он мне хуже горькой редьки! Опостылел. Руки на себя не наложу от горя. Ты уж не беспокойся!“ Так появилось слово, потом возникла идея. Они рассуждали чисто гипотетически. Как было бы хорошо, если бы Макара вдруг не стало. Но не зря говорят, что самое великое путешествие начинается с первого шага. Так и любое деяние рук человеческих начинается с первой мысли…

Вопросов больше не последовало. Пчела бухнулся в зале на первое попавшееся место. Когда взглянул на соседей, его слегка перекосило. Бергеры: Орест и Татьяна. Вот уж приятное соседство! Да и они, словно уксуса хлебнули, увидели его, отвернулись. Смотрите, какие гордые стали. Пчеле до смерти захотелось плюнуть. Только вот куда?

Орест Бергер немного нервничал, когда получил повестку из областного суда. Его душевное равновесие, с таким трудом восстановившееся после длительной стрессовой ситуации, в которую вогнал его старый знакомый, а с некоторых пор и кредитор Макаров, опять нарушилось. А он столько сил приложил к тому, чтобы хрупкий баланс между обстоятельствами его невезучей жизни и внешним, подлым и жестоким, миром пришел в относительную норму. Он старался не вспоминать о событиях того жаркого августовского дня, когда жизнь Макарова чудесным образом оборвалась. Об этом болтали многое, но сам Орест знал, что не провидение приложило к этому руку. Ко всему, что совершается на этой грешной земле, причастен человек. Так было и с Макаром. Уж слишком высоко вознесся над простыми смертными, слишком был самонадеян и крут. Он возомнил себя вершителем чужих судеб и своей собственной, считал себя неуязвимым, и результат не замедлил сказаться. Теперь всемогущий Виталий Александрович уже на небесах и, сидя где-нибудь высоко-высоко, проделав пальцем дырку в пушистом облаке, может наблюдать, как смеются над ним оставшиеся на земле людишки. Громко смеются, до коликов в животе. Поделом тебе, Макар!

Сам Орест уже думать забыл о своем долге. Жизнь вошла в нормальную колею, а артериальное давление в границы нормы. Глупая вдова была изрядно потрясена внезапной кончиной своего муженька. На нее обрушилось такое количество формальностей, деловых бумаг и счетов, что ее бестолковая головка вряд ли что-нибудь могла сообразить во всей этой кутерьме. Продажные адвокаты, налетев как саранча в урожайный год, наперегонки предлагали помощь. Пройдет еще немного времени, и внушительное состояние одного из отцов города разлетится в прах, не оставив после себя и следа былой мощи, а он сам воплотится во внушительное мраморное надгробие с поблекшими траурными венками. Словом, все к лучшему! А Орест Яковлевич умывает руки и начинает новую жизнь.

Бергер опять завел любовницу, молодую и горячую. Теперь он мог себе позволить тратить небольшие суммы на скромные презенты своей рыжеволосой студенточке. Духи, сумочки, сувениры, романтический ужин на двоих, крошечное бунгало на озере – маленькие доплаты за нежную привязанность. Когда был жив его мучитель Макар, о подобном расточительстве не могло быть и речи. Зато теперь он вздохнул спокойно. Как хорошо, что у Макара не было привычки доверять ближним все свои дела. И теперь космический долг Бергера останется лишь маленькой тайной между ним и покойником.

– У Макарова были недруги? – спрашивала его смазливенькая адвокат, по всему, вчерашняя студентка.

– Мне об этом ничего не известно, – скромно отвечал он. – Виталий Александрович был хороший человек, честный и принципиальный. Он был для нас как отец. Откуда у него могли быть враги?

– Может, вам что-либо известно о его финансовых делах? Не враги, но, возможно, должники, словом, те, кому смерть Макарова была выгодна.

„Черт возьми! С чего бы это прелестное дитя заговорило о долгах? Может, ей что-то известно? Хотя, откуда? Спокойней, спокойней. Главное – не выдать себя“.

Выдавив из себя благожелательную улыбку, Бергер произнес:

– Сожалею, но ничем не могу быть полезным. Как вам объяснить? Виталий Александрович был скрытным. Он меня в курс своих дел не вводил. У каждого бизнесмена – своя кухня, и вряд ли кто желает, чтобы на ней хозяйничал посторонний. Надеюсь, я доступно объясняю.

– Вполне.

Слава богу! Вопросы иссякли. Можно успокоиться.

Татьяна Бергер была многословной.

– Откуда мне знать? Были враги, не были… Ну, судя по всему, были, раз его убили. Но мне он всегда нравился. Хороший, воспитанный человек, с тонким вкусом. Неприязненные отношения? С моим мужем? Да откуда вы взяли?! А-а… Просто интересуетесь? Нет, конечно, нет. Разве врагов приглашают на день рождения? Знаете, какой он букет мне преподнес! Мужчина был с размахом! Это верно. Жаль, очень жаль! Мы с Орестом были просто не в себе. Такой человек погиб!

„Много говорю! Как бы чего не ляпнуть. Вопросов нет? Ну и отлично. Как гора с плеч!“

Татьяна проследовала в зал. Села рядом с Орестом. Любопытно понаблюдать знакомых. Не каждый же день доводится свидетельствовать в суде. Все волнуются. Она тоже волновалась. Но все прошло гладко. Она легко ответила на вопросы защитника. Кстати, кроме этого молодого адвоката никто, похоже, ничем не интересуется. Впрочем, удивляться здесь нечему. Дело ясное. Убийцы пойманы, сидят на скамье подсудимых. Сказать по правде, она после убийства Макара была не в своей тарелке. Что и говорить, смерть бизнесмена была им на руку. Ну да сам виноват! Мало ли они унижались перед ним. Ползали на коленях, пытаясь умаслить. Да не тут-то было! Макаров загнал их в угол. Но нет ничего страшнее мести загнанного в угол зверя, трусливого по натуре, но опасного в ситуации, когда нет выхода. Постепенно в голову стали приходить самые мрачные мысли. „Нет безвыходных ситуаций, есть только неприятные решения“ – так, что ли, говорят? А выход был очевиден…

Правда, новая, ничем не омраченная жизнь, купленная ценой стольких сомнений и терзаний, не принесла Татьяне облегчения. Ее муж, так нуждавшийся в ней, засыпавший как ребенок у нее под пышным теплым боком, разом сбросил с себя детскую беззащитность. Он вздохнул свободно и с видимым облегчением турнул свою верную законную супругу ко всем чертям. Образно, конечно. Но о его любовнице, рыжей бестии, она знала почти все. Однако не дело разбрасываться мужьями, даже если твой муж – трус и подонок, каких мало!

Смешно сказать, наверное, впервые в жизни Татьяна боялась его потерять.

– Вы, девушка, мне в нос моими судимостями не тыкайте! – разглагольствовал Куролесин. – Я свои права очень хорошо представляю. Ну и что из того, что я в последний раз осужден за убийство? Все, между прочим, в пределах необходимой обороны… Ну хорошо, хорошо! Превысил малость, тут вы правы, но это не повод, чтобы мне дело шить. Извините, гражданин судья, но я не въезжаю: свидетель я или кто? Если вы меня подозреваете, тогда разъясните мне мои права и пригласите адвоката. Ах, это тоже адвокат?! Куда же мы катимся, черт подери, если я защитника от прокурора не отличаю!

„Вот ведь засранец Макар! Даже после смерти из-за него икается. Мало он при жизни моей кровушки выпил. Хотя, чего греха таить, правильно его порешили. Но я человек бывалый. Меня здесь на пушку не возьмут! Я Уголовный кодекс наизусть выучил и даже практику прошел. Руки у них коротки, Куролесина на лжи подловить“.

Чрезвычайно довольный собой, свидетель уселся в зале. Стараясь не вертеть головой, он оглядел присутствующих. Полный набор! Все гости злосчастного дня рождения сидели в зале. Не было, пожалуй, только Мышонка. Но с ним все ясно. Дорожит человек свободой, не хочет в суд являться. Встретил его Куролесин на днях. „Не-а! Не пойду. Я ведь официально в розыске. И что мне там делать! Я ничего такого не видел. Без меня обойдетесь“.

Усмехнулся Куролесин. Никто ничего не видел, никто ничего не знает! А вот ему многое известно. Конечно, он не ведает, что там думает суд, но убийца сегодня в зале. Сидит и дышит одним воздухом с остальными. В общем, Агата Кристи отдыхает!

Человек перекинул ногу на ногу и довольно усмехнулся. Чего только сегодня не говорили! Слова в целом были правильные, но глаза, бегающие из стороны в сторону, напряженные, испуганные лица были красноречивее всяких слов. Ему тоже было не по себе. Временами ему казалось, что тяжелые удары его сердца услышат присутствующие. Вначале переглянутся в недоумении, затем насторожатся. „Чего мы, ради всего святого, тут сидим? Вот же убийца!“ – заорет прокурор. „Кто бы сомневался? Я сразу обратила внимание, что-то тут не ладно“, – многозначительно заявит эта зрелая дама, представитель потерпевшего. „Вот и разобрались, – облегченно вздохнет судья. – Даже в совещательную комнату не пойду. Смертная казнь вам, презренный убийца! Разумеется, через расстрел“. Но все, кажется, оказалось не так страшно. Хотя эта девчонка проявила недюжинное упорство. Невзирая на гримасы судьи и едкие замечания, она, словно дятел, долдонила свое. Интересно, что ей удалось вычленить вразумительного из всего этого спектакля?

Человек был почти счастлив. Он чувствовал свое превосходство над окружающими. Какого цвета были глаза Макара? Серые или, может, зеленые? Какая теперь разница! Он почти наяву видел в них страх, животный инстинкт самосохранения. Он чувствовал его боль, вгрызающуюся в мышцы, острой иглой впивающуюся в гаснущее сознание. Удар, секунды оглушительной боли, яркая вспышка. Затем темный тоннель, несущийся навстречу, головокружительный фильмоскоп воспоминаний. Так, что ли, говорил старина Моуди? Интересно, успел ли Макар о чем-нибудь подумать, сообразить? У него на это было мало времени. Он видел, как срезало автоматной очередью водителя Агеева. Что бы он успел сделать? Пожалуй, ничего. Разве только пригнуться, машинально закрыв голову руками. Он так и сделал. Глупец, надеялся на спасение!

Человек зажмурился. У него все в порядке с психикой, да и кошмары его во сне не мучают. Есть повод собой гордиться. Во всяком случае, он не похож на тех невропатов, кого неумелые вопросы дотошной девчонки-адвоката выбили из колеи.

Может ли он теперь считать себя убийцей? Может, конечно, и так. Но он сам к этому руку не приложил. Боялся вида крови. За него все сделали другие… Однако это убийство было необходимым злом. Он верил в бога. Как там говорится: „Пусть грехи ваши будут красными как кровь, я их сделаю белыми как снег“. Какие замечательные слова! Спасение будет. В этом человек-убийца был уверен на все сто.

Полич поправил перед зеркалом галстук. Внимательно оглядев себя, он улыбнулся, затем нахмурился, повернул голову вначале в одну, потом в другую сторону.

„Не то, совсем не то!“ – с досадой подумал он. Не так должен выглядеть мужчина, стремящийся завоевать такую женщину, как Марина Петренко. Хотя, собственно говоря, чем он уступает ее супругу? И сам себе ответил: ничем. Недаром же столько красивейших женщин стонали от восторга в его объятиях, захлебывались похвалами его галантности, мужскому обаянию, умению жить.

„Слушай, в тебе есть нечто такое, – говорила ему одна дама, актриса театра, – что принято называть харизмой. От тебя исходят физически ощутимые волны. Ты завораживаешь с первого взгляда. Думаю, не одна молоденькая девчонка мечтает о той лавине страсти, которую обещают твои глаза. О дамах постарше я и говорить не буду. Каждая сочтет за счастье оказаться с тобой на любовном ложе. Не знаю, если бы ты не овладел мною в первый же вечер нашего знакомства, клянусь, я изнасиловала бы тебя сама“.

Помнится, он был немного шокирован откровениями представительницы местной богемы, но одновременно польщен. Его мужская самооценка всегда была на должном уровне, ложной скромностью он не страдал. Виктор Павлович гордился своим умением завоевывать женщин. Он не понимал мужчин, целью которых являлся сам физиологический акт любви. Дорвавшись до вожделенного женского тела, они удовлетворяли страсть, словно животные, не понимая, насколько они обкрадывают себя. Сам Полич уделял много внимания предварительной подготовке партнерши. Ласковые слова, приятная музыка, свечи – от этого дамы теряли голову. Небольшие подарки, завораживающие слова: „Боже! Как я одинок!“ – срабатывали безотказно. Когда отношения доходили до нужной стадии интимности, дамы просто вываливались из нижнего белья, только чтобы получить то, о чем они грезили. Бывало, Виктор Павлович, в силу бурного темперамента отдельных представительниц прекрасного пола, сдавал свои позиции раньше обычного. Но он умел брать реванш и завоевывать свою партнершу снова и снова. Из этого, однако, не следовало, что Полича можно было отнести к великой армии бабников. Скорее всего, он являлся любителем амурной авантюры, женским гурманом, в конце концов. Его не прельщало количество, он приветствовал качество.

Однако, встретив Марину, он понял, что вся, до мелочей отработанная стратегия завоевания податливых женских сердец никуда не годится. Душевное целомудрие, которое эта девушка сумела сохранить во времена, когда моральная чистота сведена до уровня примитивных инстинктов, казалось непостижимым. Однако он верил в то, что подберет ключи к этой неприступной крепости.

Полич волновался, как мальчишка, тщательно выбирая одежду для очередного свидания. Он отбросил в сторону галстуки и пиджаки. Он не хотел казаться старше. Разница в возрасте итак была значительная, чтобы еще подчеркивать ее своим излишне официальным видом. В конце концов он остановился на джемпере из легкого трикотажа и светлых брюках в тон. Оглядев себя еще раз, он остался почти доволен.

„Конечно, я не мальчик, – он усмехнулся. – Но зрелый мужчина, знающий толк в жизни и любви. Чертовски обаятельный, между прочим!“

Марина находилась не в самом лучшем расположении духа, когда Виктор Павлович Полич перешагнул порог ее квартиры. Впрочем, удивиться он не успел.

– А-а! – раздался резкий, как трамвайный сигнал, голос. – Какой гость!

Полич узнал в нем знакомые интонации. Конечно, это была мать Марины, „теща“ (как он мысленно окрестил ее уже давно).

Виктор Павлович хорошо был знаком со Светланой Петровной. Он, можно сказать, был ей другом. Во всяком случае, так считала сама „теща“. В той же степени, в которой эта бабец (назвать ее женщиной, пожалуй, было бы не совсем справедливо) ненавидела своего настоящего зятя Петренко, она испытывала почти детскую, всепоглощающую любовь к Виктору Павловичу. В ее приязни не было ничего личного. Она находила в Поличе те качества, которые, по ее разумению, должны быть присущи настоящему мужчине. Как натура стихийная и незакомплексованная, она не считала нужным прятать свои мысли от окружающих, а с присущей ей безапелляционностью заявляла, что счастлива была бы видеть такого мужчину в качестве супруга ее обожаемой Мариночки. Полича такие заявления совсем не радовали. Правильнее было бы сказать, что он впадал в панику при виде внушительной фигуры „тещи“. К Марине нужен был особый, тонкий подход, а Светлана Петровна с ее деревенской непосредственностью могла свести все его усилия к нулю. Вот почему он ничуть не обрадовался, услышав визгливые нотки знакомого голоса.

– Светлана Петровна! – он галантно поклонился и поцеловал пухлую ручку „тещи“. – Мое почтение!

Все-таки разбрасываться такими союзниками не стоило!

Светлана Петровна зарделась как маков цвет. Никто, кроме Виктора Павловича, никогда не целовал ей руку. Скорее всего, это говорило не столько о невоспитанности кавалеров, сколько о том необъяснимом страхе, который охватывал любую мужскую особь при виде исполинской мощи этой особи женского пола. Она могла бы без труда перешибить хребет средней комплекции мужичку, используя при этом только свою дамскую ладошку.

– Как ваше здоровье? – осведомился он скорее из вежливости, чем из интереса.

– А что может случиться с моим здоровьем? – громоподобно расхохоталась Светлана Петровна. Она искренне полагала, что болезни и недомогания – это, по большей части, дурь и симуляция, которую не особенно воспитанные люди используют как оправдание собственной лени. Сама она в детстве переболела только корью и с тех пор не страдала ни от болей, ни от температуры. Правда, когда единственное дитя приволокла в дом безобразного молодого мужчину по фамилии Петренко, Светлана Петровна почувствовала ощутимый укол в сердце, что она по наивности приняла за инфаркт. Когда зятя посадили, теща посчитала это знаком свыше и никак не могла взять в толк, почему ее дочь ходит такая бледная и печальная.

– Вы должны повлиять на Мариночку, – заявила она. – Ведь она вскоре превратится в чучело, пугало воронье. Ничего не ест, спит мало, да еще эти слезы! Объясните, бога ради, отчего может рыдать молодая здоровая девушка?

– Мама, я тебя прошу! – сквозь зубы процедила Марина. – Не надо перед посторонними распахивать душу.

– О чем ты говоришь? – изумилась „теща“, которая из заявления дочери поняла лишь одно: она считает этого милейшего человека, Виктора Павловича, посторонним.

Сам Полич, проглотив обиду, изобразил хорошую мину. Эта вскользь брошенная фраза показала, что тот прогресс в их отношениях, который, по его представлению, наметился с недавних пор, существует, похоже, только в его сознании.

– Она должна отдохнуть, – продолжала Светлана Петровна. – Отказываться от такого шанса глупо.

– О каком шансе вы говорите? – спросил Полич и тут же прикусил язык. Если „теща“ под шансом подразумевает отсутствие Петренко, то он не должен ей подыгрывать. Так недолго оказаться в полной немилости у Марины.

– Санкт-Петербург! – изрекла Светлана Петровна. – Расскажи, дочка, Виктору Павловичу. Боюсь, у меня самой вряд ли что получится.

Марина без особой охоты согласилась.

– Да ничего особенного. Организуется что-то вроде курсов повышения квалификации. Косметические новинки, общение с профессионалами, тренинг. В общем, примерно такая программа.

– А самое главное не сказала, – возбужденно блестя глазами, сообщила „теща“. – Все – абсолютно бесплатно! Неделя в Питере, гостиница за счет салона, питание. Надо быть дурой, чтобы упустить такой шанс!

– Как ты не понимаешь? – повысила голос Марина. – Я просто не могу сейчас никуда ехать. Не мо-гу-у! Вдруг Сергею понадобится какая-нибудь помощь, а меня нет.

– Марина права! – согласился Полич. Мать и дочь уставились на него, не веря своим ушам. Светлана Петровна не привыкла, чтобы ей кто-нибудь перечил, в особенности такой славный человек, как Виктор Павлович. Сама Марина ожидала, что Полич, подыгрывая матери, обрушится на нее с уговорами, увещеваниями, всевозможными аргументами.

– Оставлять Сергея в беде, это, скажу вам, никуда не годится! – он повернулся к „теще“, изо всех сил мигая глазом. Та, сбитая с толку, уже ровным счетом ничего не понимала. – Но у меня есть вот какие соображения, – он выдержал эффектную паузу, затем продолжил: – В судебном заседании намечается перерыв. Заболела заседательница. По предварительным данным, раньше чем через неделю она не поправится. Так что, Мариночка, ты ничего не пропускаешь. Более того, мы отправляем с тобой для Сергея хорошую передачу и едем в Питер!

– Это будет великолепно! – захлопала в ладоши „теща“.

– Я не понимаю, – нахмурилась Марина.

– А понимать тут нечего! У меня есть кое-какие дела в Петербурге. Дня на три, на четыре. Ты же будешь заниматься своей косметикой… Разве я не прав? Вечерами мы будем гулять по городу. Я тебе покажу все, что знаю сам. Увидишь, все будет хорошо!

– Ну, я не знаю, – нерешительно произнесла Марина.

– Соглашайся! Чего, ради всего святого, ты думаешь? – возмутилась мать.

– Мама, отправляйся домой. Уже поздно, – раздраженно попросила дочь.

– Но я еще… – начала Светлана Петровна, но тут же смолкла, увидев, что Полич делает ей какие-то знаки.

Он старательно делал ей „страшные“ глаза и показывал ими на дверь. Постепенно, хотя и с трудом, до „тещи“ дошло, что он имел в виду. Она сразу же поднялась, начала суетливо собирать свои вещи. Полич и Марина не обронили ни слова, пока Светлана Петровна, кряхтя, как огромная избушка на курьих ножках, не покинула квартиру.

– Ты умеешь уговаривать, – усмехнулась Марина.

– При чем тут уговоры, – притворно обиделся Полич. – Просто удачное совпадение. Мне вообще-то нужно решить там кое-какие вопросы, а ехать одному не хочется.

Конечно, никакого совпадения тут не было. Виктора Павловича не ждали в Петербурге ни дела, ни нерешенные вопросы. Все было куда проще. Он хотел оказаться с Мариной вдалеке от этих мест, где все напоминает ей Сергея. Там они будут одни, за тысячи километров от этого треклятого суда, голосистой „тещи“ и привычного уклада жизни. Уезжая из дома, человек как бы сбрасывает груз повседневных забот и становится другим – более свободным, более открытым для новых впечатлений и новой любви. В этом Полич не раз убеждался на собственном опыте.

– Мы остановимся в потрясающей гостинице, – грезил он. – Знаешь, я всегда там останавливаюсь. Там есть какой-то аромат старины, ушедшей романтики. Нечто такое… – он помахал в воздухе рукой.

Но это было в мечтах, поскольку Марина, не посвященная в полет его буйной фантазии, была безмерно удивлена.

– Но для нас бронируются места в совершенно другом месте.

„Осторожно! Главное – не спугнуть ее“, – взял себя в руки Полич.

– Это неважно, – он положил руку на плечо Марины. – Прости меня, я не хотел ничего дурного. Просто я подумал… – он казался таким беспомощным, что Марине стало его искренне жаль. – Мы ведь можем остановиться в соседних номерах.

Марина раздумывала. В конце концов, чем она рискует? Провести несколько дней в сказочно далеком городе, вдали от привычной суеты, неужели в этом есть что-либо предосудительное? Помочь Сергею в данный момент она все равно не сможет. Ей остается одно: сидеть дома, общаться с матерью и ждать, ждать непонятно чего. Внезапно ее охватила почти детская радость. Конечно, она поедет! Кто сказал, что хранить верность можно, только замуровав себя в четырех стенах? Она поедет, чего бы ей это ни стоило. Сергею можно ничего не говорить. Зачем его зря расстраивать. Ведь у женщины могут быть свои маленькие секреты!

– Когда едем? – рассмеялась она.

У Полича отлегло от сердца.

Вынужденое безделье тяготило Елизавету. Свободная от процесса неделя тянулась подобно резине. Дубровская попыталась было найти Дьякова, чтобы проверить информацию, полученную от Коровина. Но тот, видимо, наверстывал потраченное на процесс время, облапошивая свою доверчивую клиентуру. Мотаясь с утра до позднего вечера по городу, он почти не появлялся в своей юридической консультации. Да, судя по всему, он и домой-то забегал только для короткого отдыха, чтобы утром, осоловелому от короткого сна, мчаться дальше. Куда-то запропастились Полич с Мариной. Словом, заняться Елизавете было решительно нечем. Она составила несколько запросов по делу Петренко. Это было скорее данью привычной адвокатской рутине, чем вызывалось хоть какой-нибудь необходимостью. Итак, запрос в больницу о состоянии здоровья матери своего подзащитного, в воинскую часть – насчет характеристики рядового Петренко, в школу – об успеваемости и условиях развития Сергея, в федерацию бокса – о его спортивных достижениях. Затем работа пошла медленнее – запросы в общество собаководов, в химическую лабораторию, в общество охотников. Вряд ли Елизавета могла объяснить толком, что это даст для защиты Петренко. Говоря адвокатским языком, она просто „отрабатывала гонорар“. Ей платили деньги – она делала свою работу или, во всяком случае, создавала видимость такой работы. „Зато в нужный момент я вытащу эти бумажки и аргументированно докажу, что Сережа Петренко рос в благополучной семье, звезд в школе не хватал, но и в хулиганах не числился; отслужил в армии, получив несколько дежурных поощрений; был мастером спорта по боксу“. Она старалась не думать о том, что суд, выслушав все эти доводы и приобщив к делу ее бумаги, привычно сошлется в приговоре: «…суд учитывает положительные характеристики подсудимого с места жительства, учебы и военной службы…», но ощутимого смягчения наказания все-таки не будет. Действительно, есть ли кому-то дело до того, что убийца в детстве был примерным октябренком, собирал макулатуру и всегда здоровался с соседями? Короче, было от чего впасть в меланхолию.

«Стороне защиты в скором времени будет предоставлена возможность допросить в судебном заседании своих свидетелей. Поэтому я просила бы вас, – Фрик выразительно взглянула на адвокатов, – не тянуть время попусту, а заранее позаботиться об их явке. Теперь у нас, как вы знаете, состязательность в процессе, так что пользуйтесь своими правами, закон вам это позволяет».

Это было сказано на одном из последних судебных заседаний и означало лишь одно: обвинение заканчивает представлять свои доказательства, затем наступает черед защиты и, наконец, следует неизбежный финал судебного поединка. Каким он будет, Елизавета уже предчувствовала. Но чему быть, того, естественно, и на козе не объедешь, поэтому надо в срочном порядке решать проблему: как закончить процесс и не опозориться. «Стоило бы нанести визит Василию. Как-никак, это мой единственный свидетель, – размышляла Лиза. – Окупятся ли триста долларов Полича, трудно сказать, но попытаться все-таки стоит».

Она заранее набросала на бумаге примерный план выступления свидетеля, а также те вопросы, которые она намеревалась ему задать. Дело оставалось за малым – навестить Василия и заставить его выучить нужные ответы, как отче наш.

Ресторан «Кактус» встретил ее немексиканской прохладой, особенно приятной в невыносимо жаркий летний день. Елизавета прошла в общий зал, заказала апельсиновый сок и в ожидании Василия коротала время, лениво наблюдая за немногочисленной публикой. За соседним столиком она узрела своего коллегу Ромашкина. Тот был чрезвычайно занят забалтыванием очередной легкомысленной жертвы своего темперамента, поэтому не обратил внимания на Дубровскую.

– Ты вот ни за что не отгадаешь мое самое заветное желание, – захлебываясь, говорил он. – Я хочу жениться на тебе как можно скорее. А еще я хочу мальчика и девочку. Сынок пусть будет похож на меня, ну а дочка – на тебя. Такая же нежная, красивая, с такой же бархатной кожей… – он провел рукой по девичьей щеке.

Юное доверчивое создание, тараща на ловеласа круглые, василькового цвета глаза, почти не дышала. Перед ней выстроились в ряд шесть стаканов с чаем. Видимо, у Ромашкина на настоящий момент наблюдался финансовый кризис.

– Пей, любимая, – говорил он.

Девушка давилась чаем, но обижать кавалера не хотела.

Елизавета прокашлялась.

– Здравствуй, Саша! – улыбаясь, пропела она. – Вот так встреча.

Лицо Ромашкина исказила легкая судорога. Молодая спутница Ромашкина заинтересованно взглянула на Елизавету. В ее глазах мелькнуло что-то вроде ревности.

– А-а, это ты? – голос Ромашкина источал раздражение.

– Ты не извинишься за меня перед своей женой? Я обещала ей на днях занести английскую соль. Но пока мне не представилось подходящей возможности.

Девушка обеспокоенно взглянула на своего кавалера. Тот покрылся пятнами, но постарался вывернуться:

– Ты имеешь в виду Жанну? Но ты же в курсе, мы недавно расстались.

В глазах Дубровской заплясали бесята.

– …вернее, мы собирались разъехаться. Это вопрос уже решенный. Ведь я ее никогда не любил, – в его голосе слышалась неуверенность. Он не знал, насколько далеко может зайти Елизавета в своих разоблачениях.

– А как твои ребятишки? Надеюсь, все здоровы? Сколько их у тебя? Двое? Трое? Ах, они такие пупсики! – Дубровская заулыбалась молодой спутнице Ромашкина, как бы призывая ее порадоваться чужому счастью.

Красотка заерзала на стуле. Ромашкин был вне себя от ярости.

– Спасибо. Чего это ты, Дубровская, стала такой внимательной? Раньше я за тобой такого не замечал.

Девушка пулей вылетела из-за стола, за ней – Ромашкин. До дверей их проводил насмешливый голос Елизаветы.

– Куда же вы? Ты даже не познакомил меня со своей племянницей!

На столе сиротливо стыли шесть стаканов чая.

Елизавета уже изнывала от безделья, когда к ее столику неторопливо подошел Василий.

– Ну наконец-то! – выдохнула она. – Не прошло и полгода.

– Вы хотели сделать заказ? – невозмутимо спросил официант.

– Да ты что? Какой заказ? Ты меня не узнал? Мы с тобой как-то здесь встречались и договаривались об одном дельце.

Василий не потрудился даже изобразить недоумение.

– Я сожалею, но вы меня с кем-то путаете.

Елизавета даже поперхнулась от неожиданности.

– Как это путаю! Мы сидели с подругой вон в той кабинке, ты нас обслуживал…

– Вполне возможно.

– Еще как возможно! Мы говорили с тобой о Макарове, о том конфликте, который произошел здесь прошлым летом…

– У меня нет привычки обсуждать ни с кем своего хозяина, даже бывшего. С вашего позволения, мне надо идти…

– Но постой! – всполошилась Елизавета. – А как же Куролесин? Как же кофейник, который опрокинули на твою ногу? Как же наша договоренность?

– Я никогда не слышал фамилию Куролесин, – бесцветно сообщил Василий. – А кофейник я действительно уронил, но по вине некоего Перевалова. Был здесь такой субчик!

Елизавета беззвучно хватала ртом воздух.

– Но ты же говорил!..

– Я ничего не говорил, и вообще я вас раньше никогда не видел! А теперь я вынужден идти. Меня ждут дела.

Дубровская не знала, что и ответить. Вдруг ее осенило. Ну конечно! Какая же она недогадливая! Она расстегнула сумочку.

– Взгляни-ка, Василий!

Халдей вытянул шею.

– Ну, а теперь ты что-то начинаешь вспоминать?

– Что вы имеете в виду? – официант напрягся.

– Здесь триста баксов, – Елизавета перешла на шепот.

– Ну и что?

– Как это «что»! Мы же договаривались… А-а-а! Ты, наверное, хочешь больше?

– Всего хорошего, сударыня, – церемонно откланялся Василий. – Вы зря теряете время.

Елизавета осталась одна. Она ни черта не понимала. У Василия проснулась совесть? Или же…

Расплатившись за сок, она вышла на улицу. Солнечный свет подействовал на нее успокаивающе.

«Ну что ж, и здесь осечка. Вызывать его в судебное заседание теперь не имеет смысла…»

Отогнув тяжелую портьеру, за ней наблюдал Василий. Увидев, как машина Дубровской тронулась со стоянки, он облегченно вздохнул и мелко перекрестился.

«Кажется, пронесло! Надеюсь, мною будут довольны. Стоит ли испытывать судьбу, когда смерть ходит так близко…»

По приезде в Санкт-Петербург Полич и Марина разместились в одной из лучших гостиниц города. Как и обещал Виктор Павлович, они сняли соседние номера. Марина, впервые оказавшаяся в подобной роскоши, была ошеломлена. Она с детской непосредственностью рассматривала великолепные холлы этого старинного здания, восхищалась видом из окна.

– Виктор, да ты погляди! – ее голосок звенел уже из ванной комнаты. Она трогала белый махровый халат с вензелем на груди, рассматривала шлепанцы, полотенца. – Тут есть даже косметика!

Она начала читать этикетки на небольших флакончиках с шампунем, пеной для ванн, жидким мылом. Затем бросила это занятие и поспешила в гостинную.

– Боже! Какой телефон! – восклицала она, поднося к уху золоченую трубку. – А картины! Знаешь, Виктор, мне кажется, что сейчас откроется дверь и войдет Есенин!

– У меня иногда тоже бывает подобное чувство, – признался он. – Администрация тщательно следит за тем, чтобы интерьер этого старинного здания слегка обновлялся, но оставался таким же, как в начале двадцатого века.

Впрочем, Полич уже говорил с пустотой. Восторженный вопль Марины слышался уже из спальной комнаты. Виктор Павлович остановился на пороге, не решаясь даже присесть на краешек огромной кровати. Марина раскинулась поперек этого царского ложа, весело болтая ногами.

– Это чудо, Виктор. Клянусь, я никогда не видела ничего подобного!

Раздался аккуратный стук в дверь. Полич пошел открывать. На пороге стоял молодой человек в белом костюме с бабочкой, перед собой он толкал сервировочный столик.

– Надеюсь, ты не против, – Полич улыбнулся. – Я решил, что небольшой ужин в номере нам не повредит.

Меланхоличный официант начал сервировать стол. Стаканы, рюмки, огромные блюда, накрытые куполообразными мельхиоровыми крышками, бутылка вина и восхитительные цветы.

– От администрации – бутылка шампанского и цветы, – пояснил молодой человек.

– Это всех здесь так встречают? – робко осведомилась Марина.

– Нет, только постоянных клиентов, – расцвел в улыбке официант. – Виктор Павлович для нас всегда дорогой гость.

Полич отблагодарил молодого человека щедрыми чаевыми. Тот, довольный донельзя, изогнулся и, пожелав паре приятного аппетита, исчез за дверью.

Марина подняла массивную крышку. Из-под нее вырвалось облачко пара и восхитительный аромат. Полич наполнил бокалы.

– Давай, Мариночка, отметим наш приезд. Пусть пребывание здесь оставит у нас только самые приятные воспоминания!

Марина пригубила из бокала. Марина вся светилась от новых впечатлений, и у Виктора Павловича шевельнулось в душе какое-то странное чувство. Похоже, это была злость на далекого соперника Петренко.

«Господи! Надо принять закон, по которому всех красивейших женщин заносили бы в Красную книгу. И владеть ими давалось бы право лишь тем, кто обеспечивает им такой уровень жизни, на который эти неземные создания могут претендовать».

Виктор Павлович ни секунды не сомневался, что у него такое право есть, а вот у рохли и неудачника Петренко его нет и быть не может.

Дни летели незаметно. Днем Марина посещала курсы, а вечера проводила в компании остроумного и находчивого Полича. Они совершали долгие пешие прогулки по городу, съездили в Петергоф. Виктор Павлович умело организовывал их досуг, разнообразя впечатления. Архитектурные достопримечательности он чередовал с театром, концерты эстрадных знаменитостей с казино, ночными клубами и водными прогулками. Марина была в восторге. Чем больше узнавал ее Виктор Павлович, тем больше он завидовал Петренко и недоумевал по поводу необъяснимо глупого выбора Марины.

Как-то раз, сидя в одном из парков, Полич заметил, как смотрит Марина на нарядных малышей. Был чудесный, теплый летний денек, и тенистые дорожки парка были ярко расцвечены пестрыми платьицами, костюмчиками, бантиками юных созданий, которые то плакали, то смеялись и галдели, как голодные галчата.

К ним под скамейку закатился мяч, и маленький карапуз, уморительно ковыляя на коротких пухлых ножках, устроил целое представление, безуспешно пытаясь отыскать пропажу. Он надувал щеки и уже собирался разреветься, как Виктор Павлович, словно фокусник, вытащил из кармана конфету, а затем из-за спины и сбежавший мячик.

– Ты Карлсон? – спросил мальчуган.

– Это еще почему? – озадачился Полич.

– Потому что ты можешь исполнять желания.

Марина рассмеялась.

– Как тебя зовут, малыш?

– Я не малыш, – обиделся мальчуган. – Мне уже четыре года.

– Прости, брат, – оправдался Полич. – Так как твое имя?

– Сева.

К ним приблизилась молодая женщина, должно быть, мама забавного малыша. Не теряя достоинства, Сева важно кивнул Поличу и Марине:

– Пожалуй, я пойду. У меня есть дела. Я хочу пописать.

Они едва удержались, чтобы не прыснуть и не обидеть своим смехом делового малыша.

– Марина, – осмелился вдруг Виктор Павлович, – а почему у вас с Сергеем не было детей? Наверное, вы еще не оставили надежды на покорение вершин модельного бизнеса?

Марина помрачнела. Если сказать честно, она сама задавала себе этот вопрос. Когда свадьба только намечалась, Сергей говорил ей: «Дорогая, мне неважно, сколько у нас будет детей – десять или один. Главное, чтобы мы всегда были вместе». Марину это вполне устраивало, и она думала, что после года совместной жизни у них появится ребенок. Год прошел, но Сергей повел себя более чем странно. «Не будем спешить, родная. Боюсь, я пока не готов к столь серьезному шагу». Марина была безмерно удивлена, но старалась все-таки понять супруга. «Конечно, это важное решение. Более того, это решение для двоих. Стоит, вероятно, немного подождать. Я уверена, что вскоре он сам будет умолять меня о наследнике». Но время шло, а позиция Сергея не менялась. Удивительно, но Маринина мама проявляла в этом вопросе завидную солидарность с зятем. Впрочем, причины этого лежали на поверхности. Она еще надеялась, что в один прекрасный день глаза Мариночки наконец откроются и она оставит своего страшненького друга в прошлом. Конечно, дети в этом случае будут совсем некстати. «Чем заводить ребенка от такого чудовища, проще уж взять на воспитание крокодила», – считала она, но вслух ничего подобного не высказывала не в силу деликатности, а дабы не усложнять и без того запутанные отношения с молодыми.

Марина пошла на хитрость. Она водила Сергея по знакомым, где не так давно появились дети. Но орущие свертки с разноцветными ленточками оставляли его равнодушным. Более того, Петренко раздражался и дня два ходил сам не свой. Робкие намеки Марины он довольно грубо пресекал. Потом, правда, хватался за голову и молил о прощении: «Маринушка! Разве нам плохо вдвоем? Всему свое время, у нас еще будут дети. Но ты только подумай, во что превратит ребенок твою божественную фигуру!» Марину ничуть не пугала отвисшая грудь, дряблый живот, растяжки на бедрах и это страшное новое слово «целлюлит». Но она сделала для себя вывод, от которого ей стало немного легче: «Сергей меня просто ревнует. Как это похоже на мужчин! Ему не хочется делить меня даже со своим будущим сыном». Марина решила запастись терпением и еще немного подождать. Правда, голубенькие распашонки, погремушки и реклама подгузников портили ей жизнь, но она стоически молчала. Не случайно, когда Полич затронул эту больную тему, Марина вначале замкнулась, но потом выдавила из себя что-то преувеличенно веселое. Но ее замешательство не прошло мимо проницательного взгляда Виктора Павловича. «Значит, не все так замечательно у них с этим оболтусом Петренко. Странно… Обладай я такой непрезентабельной внешностью, как этот Щелкунчик, первое, что я бы сделал – завел ребенка. Что ни говори, дети привязывают женщину покрепче самого прочного каната». Он усмехнулся: «Хотя такая женщина, как Марина, останется желанной даже в окружении полудюжины сопливых ребятишек».

Остаток этого солнечного дня прошел не так удачно, как прежние. После ужина Марина сослалась на головную боль и легла пораньше спать. Полич тоже остался в номере, беспрестанно курил, что раньше за ним не наблюдалось, и размышлял. Короткая летняя ночь подошла к концу, а он, уставший после ночного бдения, только-только смежил веки.

Кажется, это произошло в последний вечер их пребывания в Петербурге. Был заказан праздничный ужин в номере. Белые высокие свечи, несколько бутылок превосходного вина, фрукты, сладости. На горячее, как помнится, были омары. Марина чувствовала себя уютно в обществе неистощимого на выдумки Полича. Иногда ей в голову закрадывалась предательская мысль о том, что в их отношениях с Сергеем никогда не было подобной легкости. Она всегда чувствовала себя такой уязвимой. Здесь же, в этом волшебном городе, до отказа дышащем историей, романтикой и любовью, она впервые почувствовала себя свободной, далекой от переживаний, косых взглядов и ненужных советов. Ей было так уютно за широкой спиной Полича, что она ловила себя на мысли, что ей вовсе не хочется возвращаться домой. Виктор Павлович был неизменно корректен. Поначалу Марина слегка нервничала, предполагая, что он предпримет нечто такое, что вынудит ее на серьезный разговор. Она не нуждалась в ухаживании, комплиментах, хитрых мужских уловках, целью которых являлась ее одинокая постель. Она хотела покоя. Но Виктор Павлович вел себя так корректно, что всякие ее опасения быстро развеялись. Каждый раз он желал ей доброй ночи, целовал руку, без малейшего намека на интимность, и уходил к себе в номер. Марина с облегчением вздыхала и оставалась одна. В конце концов она расслабилась и полностью отдалась новым впечатлениям: она смеялась его шуткам; видела мир его глазами; посещала те места, которые нравились ему; пробовала те блюда, которые предпочитал он.

В тот прощальный вечер погода испортилась. Заморосил унылый дождь. Но в номере Марины, за тяжелыми темными портьерами с массивными кистями, в окружении позолоты, в мягком полумраке свечей было несказанно приятно. Отгородившись от всего мира, они чувствовали себя превосходно. Вряд ли через несколько дней они смогли бы вспомнить, что раскололо этот безмятежный вечер. Возможно, это был вопрос Марины, может быть, неосторожная реплика Полича, но так или иначе разговор коснулся Петренко.

– Я понимаю, как тебе тяжело, – говорил Виктор Павлович. – Поверь, и мне нелегко разговаривать с тобой на эту тему, но, Мариночка, надо смотреть на вещи реально.

– Что ты имеешь в виду? – лицо Марины словно окаменело.

– Ну как бы тебе сказать… Похоже на то, что Сережа действительно виновен.

– Нет, нет, не верю! – вскрикнула Марина. – Сергей на это не способен. Он не может убить человека.

– А разве кто-то говорит, что он убивал? Убил Альберт. Надеюсь, ты не будешь спорить, что у того хватит на это дело силы духа. И мотив, кстати, имелся. Сережа всегда был предан Перевалову, может, даже слишком. Твой супруг просто помог Альберту. В одиночку тому было не унести оттуда ноги.

– Все равно не верю! – Марина налила себе еще вина и залпом осушила бокал.

Полич с беспокойством взглянул на нее, но ничего не сказал.

– Мне кажется, эта… как ее там… Дубровская права, – наконец произнесла она. – Из-за чего весь сыр-бор разгорелся, почему произошло убийство? Из-за того, что пьяного Перевалова вытолкали из ресторана? Господи, не смешите меня! Этот толстокожий Альберт проглатывал и не такие обиды. Он по природе своей медведь! Его можно обозвать, над ним можно посмеяться – до него не дойдет, что его хотели обидеть. И вы утверждаете, что глупого конфликта хватило для того, чтобы Альберт загорелся местью! Слушай, ты не видел пьяного Перевалова? Мне доводилось. Говорю тебе, наутро он не помнил даже своего имени! Налей мне еще!

– Марина, ты много пьешь, – заметил Полич, но бокал все же наполнил.

– Я пью?! – рассмеялась Марина. – Да я хочу напиться вдрызг, только бы забыть, хотя бы на несколько часов, ту глупость, которая случилась.

– Я хочу перед тобой повиниться, Марина. Надеюсь, ты поймешь… В общем… в общем, не было никакого конфликта в ресторане. Всю эту историю придумал я.

– Ты?! – Марина на мгновение протрезвела.

– Да, я. А что мне оставалось делать? Если убрать эту дурацкую ссору между Альбертом и покойником Макаром, станет очевидно, что мотивом преступления был элементарный заказ.

– Заказ?! – произнесла Марина помертвевшими губами.

– Да, Мариночка, заказ. Элементарное заказное убийство!

– Но это неправда! Как ты смеешь даже предположить такое!

– Клянусь, я бы все отдал, чтобы это было неправдой! Но ты можешь объяснить, почему они оказались там в тот самый день?

– Я думала, тебе-то это известно лучше, чем кому бы то ни было. Мы собирались по грибы. Кстати, это была твоя идея. Именно ты предложил поехать на это чертово озеро по грибы. Вот только почему тебя там не оказалось? Я что-то забыла… – язык Марины заплетался.

– Я отсутствовал по той же причине, что и ты. Мы немного перебрали спиртного накануне. Помнишь, мы так весело отмечали мое возращение из Анталии. Наутро меня так мутило, что я просто боялся заблудиться в трех соснах. Ты, как я помню, тоже отлеживалась дома.

Марина кивнула.

– Никогда себе этого не прощу! Если бы я была с ним, то ничего бы не произошло. До самого своего смертного часа буду помнить, какая была дура!

– Не надо себя винить. То, что произошло, просто должно было произойти, – Полич поднял руку, пресекая гневную реплику, уже готовую сорваться с губ Марины. – Ну хорошо… Предположим, ты не веришь показаниям свидетелей. Согласен. Все они довольно скользкие типы, особенно знакомые Макара. Мне известно, положим, больше, чем суду. Каждый из них только вздохнул с облегчением, когда его не стало. Я не исключаю даже вдову. Эта престарелая вертихвостка – первая наследница его внушительного состояния. Но оставим в покое свидетелей… Как ты можешь объяснить более чем загадочные результаты обыска у вас дома?

– Обыск? При чем тут обыск?

– Марина, поставь бокал. Думаю, тебе на сегодня достаточно! Да, обыск! Сколько там нашли? Пятьдесят тысяч долларов! Откуда такая сумма?

Марина пожала плечами.

– Надеюсь, ты еще не забыла, что я являюсь директором Сережиной фирмы. Так вот, у меня, говорю тебе как перед судом, он не мог заработать такие деньги. Что же, ты повторишь слова нашего адвоката о том, что это ваши совместные сбережения?

Марина покачала головой:

– Я в жизни не держала в руках такие деньжищи. Ума не приложу, откуда они взялись. Может, подбросили?

– Марина, Марина! – укоризненно покачал головой Полич. – Ты, верно, поклонница дрянных сериалов. Но даже по ним, заметь, подбрасывают оружие, наркоту, но такую сумму! Поверь, для нашей прокуратуры это слишком сложно!

Девушке стало плохо. Она встала, покачнулась и опять села в кресло.

– Давай, я помогу. Говорил тебе, осторожней с вином.

– Я сама… сама… – лепетала она, но руки и ноги были словно деревянные. Язык не слушался, а Виктор Павлович становился подозрительно расплывчатым.

– Деточка моя, – слышала она его голос. – Ничего не бойся, все пройдет. Я буду с тобой. Я хочу тебе помочь.

Он бережно повел ее в ванную. Дальнейшие события Марина помнила смутно. Они, словно слайды, проскакивали перед ней отдельными фрагментами. Белая ванная, холодная вода. Затем махровый халат, такой объемный и уютный. Мокрые волосы, озноб. Ей намного лучше. Прохладные простыни, горячее дыхание Полича. Хотя откуда здесь было взяться Виктору Павловичу? Конечно, с ней был ее Сережа! Такой, каким он был прежде: горячим, требовательным, властным. Но сегодня ее день! Она возьмет от него все, что нужно ей. Разве это справедливо – покидать ее так надолго? Она чертовски соскучилась и хочет его тела.

Последнее, что помнила Марина, это его глаза. «И вовсе они не вылинявшие, – с обидой вспомнила она слова матери. – Они неповторимые!» Она погрузилась в забытье.

Марина проснулась от плеска воды в ванной. Вскоре, напевая какой-то веселый мотив, из ванной комнаты вышел улыбающийся Полич. Он был в махровом халате, свежевыбрит и благоухал знакомой туалетной водой.

Марина пошевелилась. Она была совершенно нагая под белым прохладным покрывалом. Она натянула его до подбородка и уставилась на Полича. Что он здесь делает? Ее первые движения принесли ей страдания. Голову ломило, к горлу подступала тошнота. Ее всегда послушное тело играло с ней довольно жестокую шутку. Она со стоном откинулась на подушку.

– Кажется, я умираю, – прошептала она.

– Ну уж нет, – засмеялся Виктор Павлович. – Я отлично лечу похмелье.

– Только не предлагай мне спиртного. Клянусь, меня вывернет тут же!

– А жаль! – заметил Полич. – Это самое верное средство. Тогда остается только принять две таблетки аспирина, и шагом марш под холодный душ.

Марина решила последовать его совету, и после водных процедур почувствовала себя немного лучше. Она уселась в кресло. Полич завтракал. Он безмятежно намазывал на тосты джем и наливал из кофейника кофе.

– Хочешь? – он протянул Марине чашку.

Она замотала головой. Теребя поясок халата, она краешком глаза наблюдала за Виктором Павловичем. У нее на языке вертелся вопрос, но вряд ли она могла произнести его вслух. Было что-то между ними или не было? К своему отчаянию, Марина не могла вспомнить ничего определенного. Обрывки несвязных воспоминаний, путаные видения, сон и реальность так причудливо перемешались у нее в голове, что все превратилось в вязкую кашу. Ей было плохо, это она помнила. Полич помогал ей. Господи, как стыдно! А дальше – провал. Кажется, она звала Сережу. Но он часто посещал ее в снах. Даже любовью они занимались последний год только в сновидениях.

Полич был собран, деловит. В его поведении Марина не заметила ничего подозрительного. Он не прятал глаза, не был молчалив. Он сочтет ее идиоткой, если она осмелится спросить его об этом. До чего глупая ситуация! Делать вид, что ничего не произошло, и терзаться, терзаться, терзаться сомнениями!

– Славная погодка, – заговорил он. – Словно не было вчерашнего дождя. Ты не хочешь прогуляться? Я думаю, это пошло бы тебе на пользу.

Марина покачала головой.

– Виктор Павлович, – спросила она, с удивлением замечая, что называет его по имени-отчеству. – Я хотела у вас узнать…

Она запнулась, Полич внимательно посмотрел на нее.

– Ну же, Марина, неужели мы по-прежнему на «вы»?

Она виновато улыбнулась:

– Нет, конечно, нет. Я просто хотела спросить тебя… в котором часу мы летим домой?

Полич, казалось, сам обрадовался вопросу. Он достал билеты, уточнил время. Затем лукаво взглянул на Марину.

– Как только приедем домой, я обещаю тебе сюрприз.

Марина испуганно взглянула на него. Она была готова поклясться, что не нуждается ни в каких сюрпризах. У нее пересохло во рту.

– Сюрприз…

– Да, – подтвердил Виктор Павлович. – Я думаю устроить тебе длительное свидание с Сергеем. Сегодня ночью ты звала его по имени.

Все смешалось в голове у Марины. Она не знала, то ли ей радоваться, то ли огорчаться. Длительное свидание! Это не тот короткий разговор через стекло, к которому она привыкла. Кричать и кричать в трубку, поминутно взглядывая на часы. А рядом еще пять человек. Они тщетно пытаются услышать хоть что-нибудь в общей какофонии голосов. У нее будет возможность прикоснуться к Сергею, ощутить тяжесть знакомого тела. Хотя, что там сказал Виктор Павлович? Она звала его по имени во сне. Значит, он тоже был рядом! Что из этого следует? Может быть, вовсе ничего. А может… Она решила не думать. В конце концов, станет ли ей легче, если вдруг она узнает правду?

Сергей Петренко никак не мог заснуть. Он ворочался на своем узком ложе, и воспоминания, устроив какую-то чудовищную круговерть в его сознании, набегали одно на другое.

Вот он видел Марину… Склонив голову набок, закусив нижнюю губку, она казалась ему капризным прелестным ребенком. Он терял голову от этого ее потерянного выражения. Ему хотелось осыпать ее поцелуями, гладить по голове, сюсюкать, как с малым дитятей. Но их отношения все больше усложнялись. Он ничего не мог с собой поделать. Ревность, жестокое постыдное чувство, шла за ним по пятам. Он тысячу раз давал себе слово не искать двойной смысл в чужой улыбке, обращенной к Марине, не зеленеть от ярости, когда особо бесцеремонный прохожий оглядывает его любимую женщину с головы до ног. Он не верил Альберту и почти ненавидел того за броскую внешность. Он считал, что все окружающие его самцы только и мечтают, как соблазнить Марину. А что она? Да она наивное дитя, самым непостижимым образом сохранившее такие несовременные черты: наивность, детскость, застенчивость. Почти ненавидя себя, он периодически устраивал ей сцены. Она плакала, умоляла его, она совершенно не понимала, в чем ее вина. Так было и в день, предшествующий трагедии на Кедровом озере…

– Я не желаю никуда ехать! – заявил он.

– Но ты не можешь не ехать! Сегодня Виктор Павлович прилетает из Анталии. Он твой директор. Ты просто обязан его встретить.

– Хорошо. Даже если и так! Встречать его я поеду с Переваловым. При чем здесь ты?

– Он пригласил нас к себе на дачу! Разве ты не помнишь? Боже, неужели мне опять придется провести этот день в четырех стенах! – со слезами на глазах восклицала Марина.

– Он уже забыл о своем приглашении. Вот увидишь.

Раздался телефонный звонок. Петренко снял трубку:

– Да… я… Заезжай через час, я буду готов, – буркнул он. По всему было видно, что он разговаривал с Переваловым. – Кого? Марину? Ты, что ли, с ней будешь говорить? Ах, твоя жена! Возьми трубку, – это уже было адресовано Марине.

Разговор с Ирой Переваловой длился недолго. Марина казалась совсем расстроенной, когда та спросила относительно их планов на вечер.

– Надеюсь, вы не забыли, что вечером мы все отправляемся на пикник к Виктору Павловичу?

– Я не знаю, – робко ответила Марина. – Мы еще не решили.

– А что решать? – щебетала Ира. – Чем еще можно заниматься в такой жаркий день? Захвати купальник, у него на даче есть бассейн!

Марина положила трубку и невидящим взглядом уставилась в окно. Сергей подошел сзади и обнял ее за плечи:

– Прости, малыш. Конечно, я погорячился. Если ты хочешь, мы, конечно, пойдем. Ну как, ты довольна? – он поцеловал ее в затылок.

– Мы можем остаться, если ты настаиваешь.

– Ну что ты, котенок! Хватит нам сидеть вдвоем! Конечно, идем. Ты не сердишься на меня?

– Я тебя люблю, – улыбнулась Марина.

У Сергея отлегло от сердца.

Следующие несколько часов, когда они с Переваловым встречали Виктора Павловича в аэропорту, он клял себя за несдержанность. «Похоже, это становится манией. Я превращаюсь в Отелло, мать его!» – ругнулся он про себя, в очередной раз дав зарок не заводиться по любому поводу. Но когда в четыре часа дня он заехал за Мариной, чтобы отправиться к Поличу на пикник, хорошо заученная поговорка: «Моя жена – самая верная супруга на свете – у меня нет причин для беспокойства – я люблю ее – она любит меня» – снова вылетела у него из головы. Он еле сдержался, чтобы не закатить очередную безобразную сцену. На этот раз предлогом оказалась одежда супруги. Спору нет, выглядела она в ней просто потрясающе. Но Сергей предпочел бы, чтобы так выглядела посторонняя женщина. Тогда бы он, ничуть не испытывая чувства вины, пялился на ее обнаженные ноги, бесподобно высокую грудь, любовался бы золотой лавиной ее волос. Возможно, он пропустил бы какую-нибудь безобидную шутку в ее адрес или тайком попытался дотронуться до ее упругого бедра, проходя мимо. Но если так выглядит собственная жена, стоит ли упрекать его в ревности?

Марина была в крошечных шортиках, позволяющих постороннему обозревать длину ее безупречных ног; маленький аккуратный пупок, не подверженный пирсингу, и упругие выпуклые ягодицы. Сверху был надет вполне приемлемый топ, но с одним существенным недостатком, обозначенным выше, – он заканчивался слишком высоко, не прикрывая смуглый подтянутый живот. Впрочем, по большому счету, Петренко было безразлично, что надевала его любимая женщина. Если бы ее с головы до ног покрывала паранджа, даже и в этом случае Сергей посчитал бы, что материя слишком топорщится на самых аппетитных частях ее тела.

Он постарался успокоиться и даже улыбнулся.

– Прекрасно выглядишь.

Но Марину обмануть было трудно. Увидев выражение его лица, она поняла примерный ход его мыслей. Чтобы не портить себе отдых, она захватила накидку, почти скрывшую все ее великолепие. Петренко был в восторге.

Дача Полича находилась не так далеко от города. Когда они по пыльной проселочной дороге докатились до черных массивных ворот, солнце раскалило небо до ярко-синего цвета. Духота стояла ужасная. Тем заманчивей казалась голубая прохлада бассейна, чуть скрытая раскидистыми шапками яблонь. Ирина Перевалова, весело хохоча, на ходу скинула с себя шлепанцы, коротенькое пляжное платье и сразу же нырнула в воду. Марина с удовольствием последовала бы ее примеру, но извечное опасение, как на это посмотрит ее любимый муж, превратило ее в соляной столб.

Сергей же, убедившись, что вся мужская часть гостей направляется в дом, следовательно, водные процедуры принимать пока не будет, великодушно спросил:

– Что же ты стоишь? Беги освежись!

Позже они сидели на просторной террасе, ели великолепно приготовленный шашлык, пили вино. Полич угощал всех привезенной из Турции «раки», что-то вроде их национальной водки. Дамы, почувствовав нестерпимый сивушный дух, сказали «фи!» и полностью переключились на грузинское вино. Виктор Павлович рассказывал о поездке, а он был мастак на всякого рода истории. Гости веселились, смеялись до упаду. Приглашенных было немного: всего человек шесть, кроме самого хозяина и его сына. По меркам гостеприимного Полича, это было совсем чуть-чуть, он привык к более многолюдным и шумным сборищам. Частенько бывало, что гости, войдя во вкус, оставались у него на несколько дней, до отказа забивая его огромный дом, сарай и даже баню. Но Виктор Павлович не жаловался. Он был душой компании, человеком веселым и до крайности общительным.

Поговаривали, что его супруга погибла в результате какого-то нелепого случая несколько лет назад, оставив мужу единственного сына. Сейчас Владимиру было уже что-то около восемнадцати, и он предпочитал проводить свободное время со сверстниками. Но в этот день, на исходе августа, он тоже был на даче, тайком подливая в свой стакан турецкую «раки». На личной жизни Полича лежало табу. Искрометный весельчак, Виктор Павлович острил на любую тему, но вот его отношения с женщинами были тайной за семью печатями. Никто не знал, была ли у него дама сердца. Некий романтический ореол окружал его таинственностью, и дамы безоговорочно наделили его самыми лестными характеристиками. Они оживленно шушукались, собирая по крупицам немногочисленные сведения, которые им удалось узнать. От мужей в этом смысле не было никакого проку. Они не могли удовлетворить любопытство своих законных половин. «Красивая была жена у Виктора Павловича?» – «Да, вроде бы, ничего». – «Ничего, это какая?» – «Ну, вот такая!» – отвечали они, изображая в воздухе какие-то затейливые формы. «А от чего она умерла?» – «А?» – «Отчего умерла, говорю?» – «А мне откуда знать? Поговаривают, что погибла. Хоронили ее в закрытом гробу». Вот и поговори с этими чурбанами!

Вечером дамам была предложена сауна, а мужчины, осмотрев богатейшую коллекцию охотничьих ружей, ножей и прочих милых сердцу каждого рыцаря вещиц, отправились стрелять в специально отведенном для этого помещении, которое находилось в подвале дома. Правда, толку из этой затеи было немного. Все уже изрядно перебрали, и мужчины мазали мимо мишеней.

В общем, часам к одиннадцати, когда все собрались на террасе, вид гостей, да и самого Полича оставлял желать много лучшего. Даже Володька, сын Виктора Павловича, смешно косил глазами, красноречиво свидетельствуя о том, что взрослые за ним недоглядели. Полич исполнил несколько песен под гитару. Гости нестройным хором подпели. Кто-то вспомнил, что до конца лета остается всего два дня. Взгрустнулось.

– А что, молодежь, может, организуем завтра что-то вроде прощания с летом, – предложил Виктор Павлович. – Природа там, все такое…

– Давайте рванем по грибы! – развил кто-то идею Полича.

Мысль понравилась.

– Точно. Едем в лес! – уточнил Альберт. – Встретимся у развилки на Загородном тракте. Там рукой подать до озер. Банное, Кедровое, Изумрудный карьер. Выбирай любое! А грибов там – во! – Он провел рукой где-то на уровне шеи. – Под завязку!

– Ребята, ребята! – кричала смешливая Ирочка. – Я в жизни грибов не собирала. Думаю, что они растут прямо в банках!

– Я тебе покажу, где они растут, – оживился Петренко. – Слушай, Ирка, а поедем со мной на Канары!

Он пьяно икнул. Все рассмеялись. Марина, однако, почувствовав, что дело уже пахнет керосином, засобиралась домой. Гости, взглянув на часы, согласились, что пора и честь знать. Отвергнув великодушные предложения Полича о возможной ночевке, они решили отправляться по домам. Развозил всех на машине старый Иван, работавший у Полича всем понемногу: сторожем, водителем, садовником, слесарем и плотником.

А в десять утра они должны были встретиться у развилки на Загородном тракте.

Петренко не особо верил в судьбу. Он считал, что гадания, гороскопы, линии жизни и судьбы на руке – все это занятие для глуповатых барышень. Но, перебирая теперь события того далекого дня, он постоянно спрашивал себя: а как бы сложилась его судьба, если бы он остался дома? Не такой уж он любитель грибов, в конце концов, чтобы мчаться, сломя хмельную голову, в лес с лукошком. Но тут было все сложнее. Предложение поступило от Полича, непосредственного начальника Петренко. И отказываться поддержать компанию, ссылаясь на похмельный синдром, было бы проявлением невежливости…

Телефонный звонок проникал, казалось, прямо в беззащитный мозг. Петренко снял трубку:

– Кто это? – спросил он вместо обычного «алло!».

– Серый, это я. Едем?

– Куда?

– По грибы!

– Какие, к дьяволу, грибы?

– Ты что, не помнишь? Вчера договаривались.

– О чем?

– О грибах!

– Да катись ты со своими грибами!

Но мало-помалу события вчерашнего дня постепенно воскресли в его памяти, как, впрочем, и дикая головная боль.

– Слушай, мне плохо.

– Мне тоже. Но что делать? Поедем?

– Ирка едет?

– Нет, она отсыпается.

– Марина тоже. Наверно, я не буду ее будить.

– Конечно.

– Может, Полич тоже не поедет? – со слабой надеждой спросил Сергей.

– Куда он денется? Сам знаешь, он как лошадь – пьет ведрами, а на следующее утро свеженький, как огурчик. Так что не финти, Серый, ехать все равно придется. Встретимся через час.

Петренко принял душ, оделся. «Я выгляжу хуже войны!» – самокритично заключил он, взглянув на себя в зеркало. И без того небольшие глаза превратились в воспаленные щелочки. Лицо напоминало смятую папиросную бумагу. Во рту был отвратительный вкус перегара.

Он подошел к спящей Марине и заботливо поправил покрывало.

– Ты куда? – сонно спросила она.

– По грибы, – честно ответил он.

– Опять шутишь, – она махнула рукой. – Иди, куда хочешь. Я буду спать!

– До свидания, любимая! – сказал он, поцеловав ее в щеку.

Если бы он знал, что это вскользь брошенное привычное слово будет означать прощание. Прощание на долгие месяцы, а может быть, навсегда. Вряд ли бы он тогда так спешил навстречу своей гибели, конечно, плюнул бы на глупые условности и остался дома. Но он вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Альберт был уже внизу. Вместе они сели в кремовую «девятку», принадлежащую Петренко, и поехали к назначенному месту. Тайком взглянув на своего товарища, Сергей с удовлетворением заметил, что следы ночного гульбища на лице Перевалова очень даже заметны. «Видела бы его сейчас Марина», – злорадно подумал Петренко.

– Слушай, Серый, я что-то плохо помню. Где мы собирались встретиться?

– Понятия не имею! Кажется, это была твоя идея.

– Моя? – почесал затылок Перевалов. – Вот ведь черт! Совсем запамятовал… Постой-ка, я что-то говорил про озера! Было такое?

– Ну.

– Баранки гну! – разозлился Перевалов. – Ты чем слушал, водила? Куда теперь прикажешь ехать?

– Ты меня вытащил спозаранку из постели, а теперь шумишь! – возмутился Петренко.

– Едем на Кедровое! – решился Перевалов. – Кажется, я начал кое-что вспоминать…

На подъезде к озеру было еще малолюдно. Вернее, машины с отдыхающими сновали с завидной частотой, но Виктора Павловича там не было. Схватив мобильник, Альберт принялся набирать знакомый номер.

– Трубку не берут, – сказал он. – Отгадай с трех раз, что делает наш любимый босс. Вариант первый: дрыхнет, как любой нормальный человек после гулянки. Вариант второй: мчится на всех парах навстречу с подчиненными.

– Думаю, вариант третий, – сквозь зубы произнес Петренко. – Он ищет корзину. Ты, кстати, позаботился, во что ты будешь собирать грибы?

– Да на кой ляд мне сдались эти чертовы грибы? – окрысился Перевалов.

Настроение было паршивое. Выждав час на перепутье дорог, ребята решили освежиться. Не очень довольные друг другом, они решили разделиться и встретиться в условленное время недалеко от яхт-клуба. Перевалов ушел в одну сторону, Петренко, кляня в душе все грибы на свете, а заодно и заядлого грибника Полича, – в другую.

Сергей искупался, немного полежал на полотенце. Загорать он не умел. Его кожа, отличаясь какой-то нездоровой белизной, моментально сгорала на солнце. Несмотря на предпоследний день лета, воздух был наполнен просто тропическим зноем. Накинув футболку, Сергей присоединился к группе пляжных игроков в футбол. Погоняв мяч, он еще раз полез в озеро. Затем, купив у какой-то торгашки бутылку воды, взглянул на часы. Пора было идти на встречу с Переваловым.

Подогнав машину к условленному месту, он уселся на траву и стал поджидать Альберта. Тот явно не торопился. Сергей занервничал. Он не любил непунктуальности, но его дружку, похоже, на это было наплевать. «Вот уеду домой! – зло подумал он. – Пускай потом добирается как может».

Внезапно раздался гром. Вернее, это первое, что показалось Петренко в тот момент. Про автоматные очереди он как-то сразу не подумал. Он механически взглянул на небо, но ничего, что указывало бы на грозу, не увидел. «Охотничий сезон!» – пришло ему в голову. «Ну конечно, что-то Полич вчера говорил об этом…» Додумать он не успел, откуда-то из-за кустов выскочил Альберт. Он запыхался. Было видно, что он бежал.

– Прости, друг, задержался!

Они сели в машину. Сергей обратил внимание на то, что футболка Альберта разодрана.

«Бандитская пуля! – неумело отшутился он. – Не обращай внимания. Поссорился из-за девчонки».

Петренко только пожал плечами. Надо же, он думал, что неисправимый повеса Альберт остепенился.

Перевалов был как-то болезненно возбужден. Он делал массу ненужных движений: то поправлял волосы, то оглядывал себя в зеркале, то елозил на сиденье, поминутно оглядываясь назад.

На развилке они увидели несколько человек с ружьями. Они усиленно жестикулировали и, по всей видимости, требовали остановиться. Взглянув на перекошенные злобой лица, Петренко бросил:

– Не знаю, как ты, но мне не кажется, что они хотят пригласить нас на дружественный ужин.

Перевалов был вынужден согласиться:

– Гляди-ка, и Мышонок здесь! Знаешь, друг, я предпочел бы вертолет. Делай что хочешь, но мы должны проскочить мимо.

Сергей сбросил скорость. Люди с ружьями заспешили им навстречу. Бежевый «жигуленок» взвыл и, чуть не сбив одного из лесных людей, вырвался из западни.

– Серый, наддай газу! – вопил Перевалов. – Они сели нам на хвост.

Действительно, сзади маячили две машины преследователей.

– Что им нужно? – кричал Петренко.

– А я знаю? – удивлялся Альберт. – Только мне кажется, что нам останавливаться все же не следует.

Так, выжимая последние силы из видавшего виды «жигуленка», они мчались навстречу неизвестности. Когда час спустя наручники обхватили их запястья, Петренко был вне себя:

– Скажите, что мы сделали?

– Рассказывать будешь ты и твой дружок. А пока припомни все, что касается убийства Макарова Виталия Александровича.

Он не поверил собственным ушам.

– Макар убит?..

– Вот именно.

– А кто его убил?

Милиционер оглушительно расхохотался:

– А ты, парень, как я вижу, шутник. – Он резко сменил тон: – Но я не думаю, что судья, который приговорит тебя к пожизненному, оценит твой юмор.

Петренко опять заворочался. Сна как не бывало!

Боже мой, ну почему нельзя прокрутить свою жизнь, как пленку, назад!

Он представил себе утро тридцатого августа.

Он подходит к постели, чтобы поцеловать Марину.

– Ты никуда не поедешь! Мы останемся вдвоем, – говорит она, и Сергей, погрузив пальцы в копну волос любимой женщины, падает на кровать. К черту Полича и его грибы!

Другое видение.

У него резко поднимается температура. Кашель, хрипы в груди. Марина вызывает врача, затем звонит Виктору Павловичу:

– Сережа заболел! Боюсь, вам придется ехать без него.

Или другой вариант:

– Серега, отбой! – позвонит ему Перевалов. – Полич напился так, что послал меня сразу же, едва я заговорил про грибы.

Мечты, мечты!

Потратив уйму времени и нервов, Елизавета напала-таки на след Дьякова. После недолгих препирательств он назначил ей встречу около одного из районных судов.

– В двенадцать ноль-ноль тебе надо быть на месте. Запомни, cherie, это вопрос жизни, а может быть, и смерти моей.

Елизавета, конечно, была заинтригована, но внимательно выслушивала инструкции адвоката.

– В двенадцать тридцать, ориентировочно, все будет позади. Подгони машину как можно ближе к входу и жди. Только умоляю, звезда моя, не усни. А еще лучше, если ты не будешь выключать двигатель.

– Может быть, вы все-таки поделитесь со мной, чего ради такая конспирация?

– Не надо вопросов, mа dear! Потренируйтесь дома. На счет «раз» ты включаешь зажигание. На счет «два» я прыгаю на сиденье. «Три» – мы стартуем. Позади – облачко пыли.

На следующий день Елизавета на своем верном «Пежо» послушно дожидалась своего загадочного коллегу в условленном месте. Поставить машину рядом с парадным входом не удалось. Выскочил охранник и потребовал, чтобы девушка немедленно очистила пространство.

– Меры безопасности, знаете ли, – чуть смягчился он, когда ознакомился с адвокатским удостоверением. – Террористы совсем распоясались. А вы кого-то ждете?

– Коллегу, – коротко ответила Елизавета.

– Случайно, не Дьякова?

– Его.

Охранник довольно хмыкнул, словно получил приз за сообразительность.

– Тогда вот что я вам скажу. Сдайте чуть назад, вон за тот кустик. Да, чуть не забыл… Пока есть время, развернитесь. Боюсь, потом вам будет не до того. Когда услышите шум, заводите двигатель. Вопросы есть?

– Только один. Здесь, как я поняла, планируется побег?

– В каком-то смысле да, – развеселился мужчина. – Ну, я пойду. Не буду отвлекать вас от столь ответственного дела. Удачи!

Охранник ушел, а сбитая с толку Елизавета выполнила его рекомендации, чувствуя себя при этом полной дурой.

Было необычайно жарко, и Дубровская вышла из автомобиля. «Дьяков перебьется, – подумала она. – Вот ведь придумал, держать машину с включенным двигателем. Буду я на него бензин переводить!» Она подставила лицо летнему солнцу. Хорошо-то как! Где-то рядом зажужжал шмель. Лиза вдруг вспомнила, как давно не была на даче. «В эти выходные обязательно поеду. Высплюсь, искупаюсь в озере. Вода там сейчас, как парное молоко». Она представила себе заросший камышом берег, небольшой пляж и дивные часы заката, когда водное зеркало погружается в спячку. Ее тоже потянуло в сон…

Вопли раздались неожиданно. Они доносились со второго этажа серого судебного здания, где обычно располагались залы заседаний. Елизавета вздрогнула и посмотрела на часы. Так и есть. Двенадцать тридцать. Что же там происходит? Вопли перешли в вой, затем стихли. Несколько секунд тишины, а затем мощная шумовая волна вырвалась на улицу. Распахнулись сразу две двери, и гневный людской поток вынес на свет божий Дьякова. Он бежал весьма проворно, ловко преодолевая препятствия в виде зазевавшихся прохожих, дворовых собак и канализационных люков. Разъяренный люд, не обладая такой маневренностью, отставал. Мужчины и женщины самых разнообразных возрастов и комплекций путались друг у друга под ногами. Кто-то уже упал. Но на лицах преследователей читалась такая лютая злоба, что Елизавете стало не по себе. Вооружи такую толпу палками и вилами, они без помощи экскаватора сметут с лица земли Дворец правосудия и спляшут на руинах ритуальный танец.

Дубровская проворно завела двигатель. Дьяков плюхнулся на пассажирское сиденье. «Пежо» взревел лютым зверем и рванул с места.

– Сволочь! Мы тебя на полуфабрикаты пустим! – проводил их звериный клич.

Где-то рядом, чудом не задев автомобиль, приземлился увесистый булыжник. Елизавета выскочила со двора на оживленный проспект. Зубы продолжали отбивать чечетку, а сердце колотилось прямо в горле. Дьяков же был молодцом. Он с довольным видом смежил глаза, а затем, достав из кармашка носовой платок, начал вытирать от пота лицо.

– Ч-что случил-лось? – еле выговорила Дубровская.

– А! – отмахнулся Дьяков. – Обычная вещь.

– В-вы проиграли д-дело? – догадалась Лиза.

– Да нет, почему же, – расхохотался коллега. – Дело окончилось великолепно: адвокат на свободе, жулик в тюрьме!

– Они что-то хотели от вас?

– Не забивай себе голову пустяками, моя красавица! Мой девиз: вся жизнь – борьба!

Зазвонил сотовый. Дьяков мигом подобрался:

– Рад вас слышать! Что у вас с оплатой? Ах, вам нужна квитанция? А зачем? К чему нам эта бюрократия? Ах, вы настаиваете! С квитанцией будет дороже. Что значит договаривались? А вы знаете, какие сейчас налоги? То-то же. Результат? Гарантировать? Ну конечно. Но за результат надо доплатить. Сколько? М-м – м… – он настороженно глянул на Елизавету. – Короче, эту сумму помножьте на пять. Ну ладно-ладно, только ради вас – на четыре. По рукам? Ага… угу…хи-хи.

Конец связи.

– Квитанция им нужна! Черт знает что такое!

Елизавета прокашлялась. Надо было переходить к делу. Не ради же собственного удовольствия и тем более не для того, чтобы лишний раз пообщаться с Дьяковым, она приняла участие во всей этой рисковой затее.

– Я вас хотела кое о чем спросить. Это касается свидетеля Коровина, – она внимательно поглядела на Дьякова, ожидая увидеть смятение на по-идиотски безмятежном лице коллеги. Но тот нимало не смутился.

– Коровин? А это что за деятель, дорогая?

– Это тот человек, которого вы попросили дать ложные показания в суде.

Дьяков не покраснел, не побелел, не стал покрываться гусиной кожей. Поминутно сверяясь с часами, он уже начинал ерзать от нетерпения. В мыслях он был далеко отсюда. Опять зазвонил телефон.

– Это вы? Какой приятный сюрприз! Что? Я вешаю вам лапшу на уши? Ну что вы! Я вам сказал, что его отпустят! Гарантия – сто процентов. Как в банке! Гы-гы-гы! Убийство? Я знаю, что он совершил убийство. Ах, вы имеете в виду убийство двоих. Что из того? Конечно, мы развалим дело. Оно, кстати, уже разваливается. Вчера мы были в бане м-м-м…не буду говорить по телефону фамилию… ну короче, он из следственной бригады. Да-а, мы моемся вместе в бане, и вообще мы – друзья! Он сказал, что всех отпустят. Дело? Дело прекратят… Ну коли мы уж о гарантиях заговорили, надо доплатить. Да-а. Понимаю, что чувствительно для кармана. Знаете поговорку: ничего не обходится так дорого, как дешевое правосудие!

«Врет и не краснеет, – дивилась Дубровская. – Где он находит этих богатеньких буратин?»

Дьяков повеселел.

– Давай, деточка! Рассказывай, что у тебя, а то мне уже бежать надо. Время, знаешь ли, – деньги!

– Я вас спрашивала про Коровина. Зачем вы сочинили всю историю с конфликтом? Ведь никакой ссоры между Макаром и Переваловым не было?

– Почему не было?

– Так мне сказал Коровин.

Это разоблачение ничуть не испугало Дьякова. Можно подумать, что она сообщила ему прогноз погоды на выходные, а отнюдь не то, что он совершил противоправное деяние, между прочим, преследуемое по закону.

– Даже если и не было. И что из того?

– То есть как – что? Вы искусственно создали мотив и заставили поверить в это следствие и суд!

– Ну предположим, все эти страсти не по мне. Стал бы я икру метать! Тут Виктор Павлович подсуетился. Душевный человек. А как о своих подчиненных печется!

– Полич?!

– Ну конечно! Если бы не он, наши с тобой клиенты обвинялись бы сейчас в заказном убийстве. Не мне тебе объяснять, что это значит! Месть – это одно; кстати, объяснимое, нормальное человеческое чувство. А убийство по найму, птичка моя, – это уже совсем другой коленкор! За это не жалеют. И если нам судья хотя бы пару годиков скинет, эта ложь нам святой покажется!

– А вы не думали, что можно было бы вообще доказать невиновность наших подзащитных, если бы не ваша маленькая хитрость? Отсутствие мотива – это же свидетельство их непричастности к убийству.

Дьяков хмыкнул:

– Ну до чего я люблю желторотых адвокатов! Море по колено! Где мои семнадцать лет? Тра-та-та! Где мой черный пистолет? Ля-ля-ля…Идите, рыбка, почитайте кодекс. Желательно с комментарием. Достаньте с антресолей учебники, стряхните с них пыль.

– Мне не до шуток! – оборвала его Елизавета.

– Мне, кстати, тоже, – вдруг посерьезнел Дьяков. Перемена была столь разительна, что Елизавета даже испугалась. – Если из-за ваших экспериментов парни схлопочут пожизненное заключение, клянусь, вы за моей спиной не спрячетесь!

Елизавета остановила машину. Они были уже у консультации Дьякова.

– Спасибо, моя прелесть, – опять заворковал он. – Скоро увидимся. Кстати, куда вы забросили тот потрясающей красоты платок?

Он вышел из машины, но прежде чем захлопнуть дверцу, доверительно зашептал:

– Не рвите сердце, котенок. Поверьте старому опытному адвокату. Дело дохлое!

– Да, так и есть. В августе прошлого года я отдыхала в профилактории «Кедровые дали». К сожалению, точную дату, когда все произошло, сейчас не вспомню. Да, может быть, это было тридцатое. Ну конечно, это было незадолго до начала сентября. Мы как раз внука собирали в первый класс.

Женщина волновалась. Она кусала губы, стараясь вспомнить все детали того экстраординарного происшествия, свидетелем которого ей удалось стать. Но, к великому сожалению, все детали перемешались у нее в голове, не позволяя вычленить из них что-либо конкретное и определенное. Она хорошо помнила все, что предшествовало выстрелам, как и то, что случилось намного позже. Но маленький временной отрезок, интересующий суд, прятался где-то в глубинах ее памяти.

– Со мной была соседка по комнате, Прошкина. Мы направлялись на обед, уже поднялись на горку. Вдруг что-то загрохотало. Мы решили, что это ребятишки петарды взрывают. Оглянулись, видим, парень побежал. Описать парня? Молодой такой… Почему молодой? Бегал быстро. Лицо я разглядеть не смогла. Блондин или брюнет?..

Женщина беспомощно шарила глазами по лицам подсудимых, тщетно стараясь припомнить, кого же она все-таки видела:

– Вы хотите знать, кто из этих двоих?

– Я возражаю, – вскочила Елизавета. – Представитель потерпевшего задает наводящие вопросы.

– Я вообще молчу, – подала голос Савицкая. – Свидетель самостоятельно пришел к такому выводу.

Фрик вынуждена была вмешаться:

– Свидетель Юшина, от вас требуется по памяти назвать приметы бежавшего человека, безотносительно к тем или иным лицам в нашем зале.

Женщина отчаялась:

– Понимаете, я многое что помню. Помню, что на обед давали котлеты и рассольник. Компот помню из свежих яблок. Помню, что пятно посадила на блузку от соуса. Потом ничем не смогла отстирать. А мужчину не помню. То есть, конечно, был мужчина, бежал сломя голову, но как он выглядел…

– Ну же, напрягите память, – умоляла Савицкая. – Цвет одежды вы должны были запомнить.

– Цвет одежды? – женщина заулыбалась. – Минутку… На нем было что-то серое! – выдавила она наконец.

– У меня будет к вам такая просьба, – Елизавета поднялась. Она вытащила из пакета лист белой бумаги и целлофан.

Фрик недовольно поглядела в сторону адвоката.

– Объясните, что у вас в руках, защитник. Если это опять какой-то спектакль…

– Нет, ваша честь. Я изготовила дома обыкновенную схему. Вот здесь, на белом листе, я нанесла основные ориентировочные пункты. Это – озеро Кедровое. Это – территория яхт-клуба. Это – джип Макарова. Дорога, кусты. Взгляните, Юшина, у вас есть какие-нибудь замечания к схеме?

– Вроде все правильно.

– А теперь, – Елизавета поместила сверху целлофан и передала свидетелю черный фломастер, – пометьте стрелочкой направление движения мужчины.

Юшина изобразила кривую.

– Спасибо, – поблагодарила Елизавета и убрала в сторону целлофан.

– Может, объясните, что означает этот цирк? – не вытерпела Фрик.

– С позволения суда я это сделаю позже, – попросила Дубровская.

Судья скроила недовольную мину. Если сказать честно, защитник ее заинтриговала.

Вторая свидетельница была не намного моложе первой.

– Вижу я так… не то чтобы очень хорошо. Возраст, понимаете. Но то, что мужчина был молодым и крепким, это я скажу вам определенно. Он двигался очень проворно, а у него в руках была палка.

– Палка или оружие? – уточнила Савицкая.

– Возражение, – подала голос Елизавета. – Наводящий вопрос.

– Можете ответить, свидетель, – позволила Фрик. – Так на что был похож предмет в руках мужчины?

– На ружье? – спросила женщина.

– Это вы нам скажите.

– Ну… Я в оружии не разбираюсь. Но, по всей видимости, это было нечто такое, из чего стреляют.

– А вы видели, чтобы из этого предмета стреляли? – спросила Елизавета.

– Но суд же говорит, что стреляли. Значит, стреляли. Шум я слышала.

– Суд вам ничего не говорит, – потеряла терпение Фрик. – А вы говорите только то, что видели.

Женщина уже перестала соображать:

– Мужика я видела. С большой палкой. Больше ничего не помню.

– Цвет его одежды?

– Что-то такое светленькое, – неопределенно сказала свидетель, поскольку в памяти ее запечатлелось что-то вроде большого светлого пятна с размытыми человеческими контурами.

Женщина обвела глазами зал. Ее взгляд остановился на рубашке канареечного цвета, в которую облачился сегодня старый народный заседатель. Красивая рубашка.

– Вот тут у меня схемка, – продолжила Дубровская, приложив к белому листу новый целлофан. – Вот вам красный фломастер. Отметьте стрелочкой, куда побежал мужчина.

Свидетель озадаченно повертела в руках схему, но просьбу защитника все же выполнила.

Третья свидетельница была молода и категорична:

– Мужчина молодой, крепкий, с оружием в руках. Одет в мастерку синего цвета. Бежал как-то странно, согнувшись, со стороны яхт-клуба.

– Вспомните цвет волос мужчины, – попросила Савицкая.

– Темноволосый, – заявила свидетель.

– У вас есть проблемы со зрением?

– Да, пожалуй, нет.

– Вас кто-нибудь расспрашивал о приметах бежавшего? Разумеется, кроме работников милиции.

– Конечно. Через несколько минут со стороны яхт-клуба появились машины, а также пешие люди. К нам подбежал молодой человек. Он спросил, видели ли мы, кто стрелял и куда он затем делся. Мы показали.

– Можете ли вы описать того, кто вас расспрашивал? – задала вопрос Елизавета.

– Конечно. Молодой, крепкого телосложения… Кажется, в красной футболке.

– Благодарю вас. А теперь у меня к вам просьба…

Молодой свидетельнице достался новый лист целлофана и синий фломастер.

Когда дверь за последним свидетелем захлопнулась, Фрик, стараясь ничем не показать свое любопытство, спросила:

– Защитник Петренко, может быть, вы объясните, наконец, что означали все ваши сегодняшние художества?

– Ваша честь! – поднялась Елизавета. – У меня единственная просьба к суду. Приобщите к материалам дела эту схему и три целлофановых листа. Причины я объясню позже.

Лицо Фрик приобрело насыщенный цвет томата.

– Я вас предупреждала, защитник. Зал судебного заседания – это вам не театральные подмостки! Мы приобщаем к материалам дела лишь то, что имеет отношение к исследуемым событиям. В данном случае мы даже не будем обсуждать ваше ходатайство, поскольку обосновывать его вы только что отказались.

– Ваша честь! На настоящий момент я не хотела бы раскрывать суть проведенного мной эксперимента. Я к этому не готова. Моя просьба о приобщении этого материала связана лишь с опасением, что, когда я начну анализировать показания свидетельниц, сторона обвинения может заявить, что я дома самостоятельно, собственной рукой изобразила все эти линии.

– Я не знаю, в чем суть эксперимента, – раздраженно бросила Фрик. – Но суд не пойдет у вас на поводу. Вопрос считаю закрытым.

– Ваша честь! – поднялась Савицкая, снисходительно поглядывая в сторону молодой коллеги. – У меня есть предложение. Сказать честно, нас заинтриговал эксперимент, проведенный защитником Петренко. Вряд ли в нем есть смысл, но поскольку все здесь заинтересованы в справедливом решении суда…

Савицкая просто насмехалась. Она давно убедилась, что все будет именно так, как она предполагала. Петренко и Перевалов будут осуждены к длительному сроку заключения. Возможно, пожизненному. У нее же есть хороший шанс показать, что сторона потерпевших вовсе не жаждала крови. «Понимаете, – скажет она позднее журналистам, – у нас со стороной защиты были равные права. Более того, был момент в судебном следствии, когда мы пошли им навстречу. Мы заинтересованы не в обвинительном, а в справедливом решении суда. Но не стану скромничать, мы оказались убедительнее».

– …до того, пока уважаемый защитник Петренко посчитает нужным сообщить нам свои соображения, я возьму все эти материалы к себе. Клянусь, я не подрисую там ничего лишнего, – она рассмеялась, а за ней и весь зал.

Елизавета кивнула:

– Тогда я, с вашего позволения и для своего собственного спокойствия, заклею все это в конверт и опечатаю своей подписью.

– Да хоть гербовой печатью, – усмехнулась Савицкая.

Фрик проследила, как белый конверт исчез в недрах дорогого портфеля Веры Мироновны.

– Защитник, встаньте! – потребовала она.

Дубровская поднялась.

– Когда речь заходит о столь тяжком обвинении, таком, как у вашего подзащитного, суд склонен лояльно относиться ко всему тому, что адвокат может предложить в его защиту. Но я не позволю пользоваться нашей благосклонностью и превращать судебное заседание в цирковой балаган. На этот раз я объявляю вам предупреждение. От более строгих мер вас спасает лишь то, что вы пытаетесь помочь вашему клиенту, хотя выбираете, мягко говоря, довольно странные способы. Надеюсь, вы сделаете правильные выводы, прежде чем сотворите нечто подобное тому, что мы сегодня имели возможность наблюдать.

Полич не обманул. Сразу же после возвращения из Петербурга Марине было предоставлено суточное свидание с Сергеем. Сказать по правде, подобные вещи к разряду разрешенных, тем более в период судебного следствия, не относились. Но, как известно, строгость российских законов всегда компенсировалась виртуозным умением людей их не выполнять. Связи, помноженные на деньги, рушат любые преграды, в том числе и тюремные.

Марина была, конечно, рада. Только маленький червячок беспокойства, поселившийся в ее душе после той прощальной питерской ночи, отравлял предстоящую встречу. Вряд ли она могла обвинить хоть в чем-то Полича. Она напилась тогда до таких зеленых чертей, что все последующие события казались ей не то кошмарным сном, не то игрой расшалившегося воображения, не то сюжетом бездарной мыльной оперы. Она не предпринимала попыток узнать что-нибудь у Виктора Павловича, но на всякий случай искала в его поведении подтверждение своим худшим предположениям. Но не находила. Он был неизменно корректен, любезен и улыбчив. Он не допускал пошлых шуток и вольностей. «Был бы на его месте кто-нибудь другой, уж я бы нашла способ разузнать правду», – с досадой думала Марина. Но понимала, что ни с кем иным она бы не допустила столь близкого соседства.

Назначенный день свидания пришел, и Марина с огромной сумкой, набитой домашней снедью, отправилась к мужу. Вереница ее подруг по несчастью представляла унылое зрелище. Нагруженные котомками с провиантом, жены заключенных имели до крайности забитый вид. Они заискивающе улыбались сопровождающей их служащей изолятора, горластой шарообразной бабе в форме, которая всячески демонстрировала перед ними собственную значимость. Она поминутно выражала свое недовольство всем на свете, хотя ей никто и не пытался возражать. Женщины до смерти боялись потерять те драгоценные сутки счастья, которые им предстояло провести в этих мрачных стенах.

Перед тем как отвести гостей в предназначенные для свиданий комнаты, их подвергли тщательному досмотру. Процедура была унизительной и сопровождалась пошленькими комментариями, недвусмысленными шуточками «дубачек», так между собой называли женщин-служащих горемычные жены. Марина постаралась «отключиться», представив себе, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Она автоматически выполняла команды, стараясь не замечать ничего вокруг. Рядом с ней раздевалась молодая женщина, почти ребенок, с огромным, выступающим вперед животом. «Ребенка не вытряси», – похохатывая, советовали ей «дубачки». Все, конечно, понимали, о чем идет речь. Женщина лишь смущенно улыбалась, но не умела еще в силу юного возраста закрыться броней из холода или же придумать в ответ что-нибудь шутливо-похабное.

Марина мечтала поскорей оказаться в комнате для свиданий, закрыть за собой дверь и не видеть больше никого, кроме Сергея. Но все было не так просто. Комнат было несколько, а вот кухня и туалет одни на всех. При таких условиях хочешь не хочешь, а затаиться, как зверек в своей норе, не было никакой возможности. «Тут вам биде не поставлены, – острила одна из служащих. – Подмываться будете в порядке живой очереди».

Небольшая комнатка, скудное убранство которой составляла кровать, стол и две табуретки, красноречиво свидетельствовала о своем назначении. Здесь поглощали пищу и занимались любовью. Замызганный матрац хранил на себе следы многих постояльцев. Мысль о том, что творилось на этом убогом ложе, вызвала у Марины чувство брезгливости. К горлу подкатила тошнота. Она, стараясь скрыть свои чувства, начала расставлять на столе кастрюльки, баночки, судки.

Сергей подошел и обнял ее. Она не противилась. Он начал целовать ее, нащупывая пальцами пуговицы на блузке.

– Подожди, Сережа, – постаралась вырваться она.

Конечно, она знала, что должно случиться, и бог знает сколько ночей, глядя заплаканными глазами в потолок своей одинокой спальни, она представляла их встречу. Но теперь ей хотелось, чтобы все было не так. Чтобы Сергей сел с ней рядом, глядя счастливыми глазами на ее взволнованное лицо, слушал бы последние новости из дому, которые она без умолку ему выкладывает, ласково сжимал ее руку. Эти минуты представились самыми счастливыми. Затем они бы занялись любовью: вначале нежно, едва сдерживая разгорающуюся страсть, затем – неистово. Наконец, насытившись друг другом, они, блаженно раскинувшись на кровати, лежали бы, почти не шевелясь. Возможно, она бы положила голову на его грудь, а он кончиками пальцев тихонько поглаживал ее волосы.

Но он жадно рванул на ней блузку, пуговица запуталась в волосах, причиняя ей боль. Затем он грубо повалил жену на кровать и овладел ею. Она едва сдержала стон. О блаженстве не могло быть и речи. Марина, закусив губу, мечтала, чтобы все побыстрей закончилось. На ее глаза уже набежали слезы. Он, утолив свою откровенно животную страсть, наконец оставил ее в покое.

– Тебе было хорошо? – поинтересовался он.

– Да, – солгала она. Что она могла еще сказать?

У нее создалось впечатление, что она только что побывала в постели с незнакомцем.

Сергей поцеловал ее в макушку, правильнее сказать, клюнул – нечто без эмоций и любви. Она положила ему в тарелку жаркое, и он принялся за еду. Тщательно пережевывая пищу, он пил приготовленный матерью компот и почти не глядел на Марину. Она же, отведя глаза куда-то в угол, изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. Наконец он насытился, вытер салфеткой рот и отодвинул в сторону тарелку.

– Расскажи, как живешь, – попросил он.

Марине все это напоминало сюжет когда-то виденного фильма: вернувшийся из заключения муж, наевшись домашних пирогов, приступал к допросу с пристрастием: «Расскажи, милая женушка, как ты меня ждала», – вопрошал он. Далее следовала порка благоверной с использованием ремня – для профилактики, на всякий случай.

– У меня все нормально. Кстати, я чуть не забыла. У меня есть письмо от твоей матери.

Марина делано засуетилась. Вытащила из сумки конверт и протянула его Сергею. Тот едва на него взглянул, засунул в карман брюк и пытливо уставился на Марину. Она почувствовала себя неуютно.

– Что молчишь? Вижу, ты не очень рада нашей встрече?

Одна маленькая юркая слезинка все-таки сорвалась с ее ресниц, Марина сердито вытерла ее рукой. Затем вторая, не удержавшись в наполненных влагой глазах, скатилась вслед за первой. И наконец целый дождь соленых капель полился по уже проторенному пути. Вытирать их не было уже никакого смысла, и Марина безвольно отдалась внезапному потоку, с удивлением замечая, что накопившаяся горечь уступает место холодному безразличию.

Сергей, казалось, только теперь очнулся. Он обхватил ее плечи и, укачивая, словно малютку, принялся утешать. Он шептал ей ласковые слова, бормотал что-то вроде извинений, но она не была способна вникнуть в их суть, только вслушивалась в глубь собственных переживаний. Внутренний голос перешел у нее в безутешный вой, рвущийся наружу, как зверь из клетки.

– …плохо, все плохо. Я не могу без тебя…

Эти бессвязные слова бальзамом лились на его сердце, наполняя его почти беспричинной радостью. Да, он за решеткой. Да, надежд никаких нет. Но его женщина, единственная для него во всем мире, сейчас рядом с ним. Ах, если бы можно было запереть его с ней на всю жизнь в этой унылой комнатенке, он не стал бы роптать на судьбу. Но время идет, и через несколько часов ее здесь не будет! От этой мысли ему становилось нестерпимо больно. Он обнял ее. Она же, как и мечтала, прижалась к его груди и замолчала. Так они сидели долго, затем о чем-то говорили. Марина с удивлением заметила, что ведет себя с мужем как-то неестественно, словно заглаживает перед ним вину. Она, как верная собака, жадно ловила любое обращенное к ней ласковое слово, подхватывала любую, пусть даже не самую остроумную, шутку. Она с удовольствием подкладывала бы ему еду, суетилась вокруг него с тарелками, вытирала салфеткой его испачканные пальцы, подперев щеку рукой, выслушивала бы его рассказы о житье-бытье, только бы он был оживлен и весел, только бы не бросал на нее временами такой странный, испытующий взгляд.

«Да что со мной такое? – удивлялась она. – Это же мой Сережа, и я его люблю безмерно. Почему же я заискиваю перед ним, словно боюсь, что он узнает обо мне такое, что разом изменит его отношение ко мне? Бог свидетель, мне не за что краснеть. Мне не с чего трястись перед ним как овечий хвост. Неужели я боюсь? Только вот чего?»

Марина боялась. Она не хотела себе признаваться в том, что мерзкий скользкий страх уже прочно поселился в ее душе. Она с отчаянием поняла, что любит Сергея так сильно, что не может даже подумать, что потеряет его. Если у него все так плохо, как рисовал ей Полич, то единственное, что ей остается на многие годы, – это такие вот свидания, в таких отвратительных местах, и такая же любовь: дикая, торопливая, без ласки и нежностей, словом, звериная; а кроме того, тяжелый взгляд, от которого не убережется ни одна жена заключенного, – не изменяет ли она, чем занимается долгими вечерами у себя дома. Недоверие в его глазах, потом – отчуждение… Не случайно, что после освобождения многие браки рассыпаются, не выдержав груза подчас необоснованных подозрений.

Марина цеплялась за свое счастье столь же отчаянно, как утопающий хватается за соломинку. Она обнимала Сергея, нашептывала ему ласковые слова, но ощущала уже испытанное ею странное чувство, что все это происходит не с ней, а она наблюдает происходящее со стороны.

После слез и признаний пришел черед и для спокойного разговора.

– Сережа, может, есть необходимость сменить адвоката? – задала Марина давно волнующий ее вопрос.

Петренко только покачал головой.

– Виктор Павлович сказал, что это не вопрос денег. Он может оплатить и другого защитника.

– Ах, этот Виктор Павлович. Образцовый джентельмен! – зло бросил Сергей.

– Что с тобой? – удивилась Марина.

– Да ничего, – спохватился Петренко. – Прости меня, я обозлился на весь белый свет. Конечно, он тут ни при чем.

– Мы говорили о Дубровской, – напомнила Марина.

– Нет нужды искать кого-то другого. Она из кожи вон лезет, чтобы мне помочь.

– Боюсь, она мало преуспела.

– Знаешь, я иногда думаю, что мне может помочь только господь бог. Так что давай дадим ему возможность вмешаться.

– Сережа, меня беспокоит твое безразличие. Создается впечатление, что ты смирился со своим положением.

– Да нет… У меня было достаточно времени для размышлений. Я думаю, детка, что меня или слишком ловко подставили, или…

– Или что?

– Или я не знаю.

– Сережа, я хотела тебя спросить, – Марина осторожно подбирала слова. – Скажи, ты не виновен?

Он оттолкнул ее в сторону так резко, что она едва не ударилась головой о дужку кровати.

– Бог ты мой! Я думал, ты-то мне веришь!

– Я верю, Сереженька! Конечно, верю. Прости меня, прости, – она начала целовать его руки.

– Тебе кто-нибудь что-то рассказал? – требовательно спросил он.

– Никто, никто! – Она была в ужасе. Что она натворила! Поверила Поличу и всем этим людям в суде. Ведь она знает своего Сережу. Он не способен на убийство, и пусть хоть весь свет твердит ей обратное, она-то знает, что это не так.

– Почему ты меня спросила об этом? – он все еще казался ей чужим.

– Все эти люди, Сережа… Все, что они говорили. Эти деньги. Сереженька, милый, откуда эти деньги? Скажи мне, я все пойму. Их подкинули, правда?

Он молчал.

– Конечно, их подкинули! Я так и поняла… Прости, милый, как я могла подумать!

– Это мои деньги, – вдруг сказал он.

– О чем ты, милый?

– Это мои деньги. Они принадлежат мне! – внятно произнес он. – Вернее, я хотел, чтобы они принадлежали нам с тобой.

– Это правда, Сережа? – произнесла Марина помертвевшими губами. – Но откуда?

– Этого я не хочу тебе говорить, – он сжал ей руки и заглянул в глаза. – Но ты должна, ты обязана мне верить! Эти деньги не имеют никакого отношения к убийству. Я их честно заработал… Я хотел сделать тебе сюрприз!

– Сюрприз удался, – пробормотала Марина, чувствуя, что напротив нее сидит не до боли любимый человек, а тот незнакомец, который совсем недавно грубо овладел ею.

– Я расскажу тебе, но не сейчас. Сейчас не спрашивай меня ни о чем.

– Хорошо.

«Значит, это правда, – думала она. – Сергей, скорее всего, виновен. Откуда же взяться таким деньгам? Конечно, это плата за жизнь некоего Макара, человека, которого я никогда не знала».

Марина видела только его жену, немолодую, несимпатичную женщину. Она примерно представляла, что творится у нее в душе, как хочется ей, преодолев расстояние в несколько метров, подойти к решетке, за которой находятся подсудимые, взглянуть им в глаза. Она на миг представила, какая радость озарит ее лицо, какое торжество появится на нем, когда судья зачитает Сереже приговор. Хотя ей наверняка покажется мало. Потерпевшим всегда все кажется несправедливым. Если дадут длительный срок заключения, тогда почему не пожизненный? Если пожизненный срок, то почему не расстрел? Если расстрел, то почему такая легкая смерть? Пускай помучается. Как в древности было. Отрубить правую руку, затем – левую, потом ноги, а напоследок – голову. Око за око – зуб за зуб.

Марина допускала даже, что жена Макара любила своего мужа столь же сильно, как и она Сергея. Что станется с ней теперь? Что ни говори, но Марина в этой ситуации счастливее ее. Она, во всяком случае, может ждать. Хотя сколько ждать? Может быть, всю жизнь? Разве это справедливо?

Внезапно Марина почувствовала прилив злости. Что ей до страданий неизвестной женщины? Главное, что она сама обречена на долгую цепь бесконечных одиноких лет.

«Даже если он и виновен, – думала она, – разве это может уменьшить мою любовь к нему? Мне ни до чего нет дела. Я люблю его, и пусть мне все твердят, что он убийца. Значит, я буду продолжать любить убийцу».

Некоторое время они сидели молча, затем Сергей опять начал лихорадочно ее целовать. Отдаваясь ему, она ощущала какое-то странное равнодушие. Она рассматривала трещину в потолке, удивляясь: господи, какая жирная и уродливая.

«Какое отвратительное место, – думала она. – Стоит ли винить Сережу, что он так изменился? Здесь по-другому нельзя. Все, кто попадает сюда, меняются. Здесь выживает сильнейший. Где же романтика, которой так богаты блатные песни? Розовые слюни – это ширма для простаков-обывателей. Чтобы ощутить тюремную изнанку, совсем не обязательно попасть на нары. Достаточно, если на них попадет близкий тебе человек. И тогда ты все ощутишь на собственной шкуре – и очереди на свидания, занимаемые с вечера, и унизительную фамильярность следователей, оперативников и даже вульгарной тетки в изоляторе, принимающей передачи. Ты будешь ждать грязного конвертика и известий от адвоката, а тридцатиминутное свидание воспринимать как величайшее счастье. Очередь, стекло и телефонная трубка, а за стеклом – любимое лицо, осунувшееся, бледное. Такими люди становятся в больнице. Помню, как одна женщина целовала это стекло, целовала неистово, словно считала, что тепло ее губ сможет растопить эту прозрачную стену. Нет, не дай вам бог, люди, горланящие подшофе блатные песни, а о тюрьме знающие только из отечественных сериалов, попасть в этот мир, где гниет все живое, в мир, где умирают мечты».

Елизавета закрыла дверь в свою комнату, взяла новый иллюстрированный женский журнал и, предвкушая удовольствие, забралась на кровать. Два часа абсолютного покоя! Она имеет на это право. Вот полистает сейчас журнал, лениво позевывая над каждой страницей, затем начнет дремать. И пусть няня сколько ей угодно твердит, что в вечерние часы спать не рекомендуется – замучает головная боль. Она немного поваляется в постели для собственного удовольствия, потом, если захочет, посмотрит телевизионные передачи или поставит кассету с любимым фильмом.

Лиза рассматривала глянцевые страницы с последними новинками в области моды, но мысли ее витали где-то очень далеко, и по-настоящему расслабиться не получалось. Она с досадой отшвырнула журнал и уставилась в потолок. В голове несвязными отрывками мелькали эпизоды рассматриваемого в суде дела. Безучастное лицо Сергея, красивое, сосредоточенное – Перевалова и яркие, будто нарисованные на эмали, глаза Марины…

Итак, раз уснуть все равно не удастся, не лучше ли составить в уме план защиты, хотя бы в основных чертах. Если уж говорить начистоту, то Елизавета пока с трудом представляла, чем может быть полезна своему подзащитному. Почти все факты этого преступления укладывались в простенькую схему, нарисованную обвинителем. Виновники застигнуты на месте преступления, свидетелей – куча, мотив хоть плохонький, но имеется…

В случае, когда вина подсудимых очевидна (в этом деле, как ни прискорбно, это факт!), задача защитника проста – добиться меньшего срока. Конечно, речь не идет об условном осуждении или даже о пяти-восьми годах лишения свободы. По большому счету, пятнадцать годков – это уже успех! Так, кстати, намекал и Полич… Если хорошенько поразмыслить, то кое-какие надежды, пусть зыбкие, но появляются. Обвинение считает, что убивал только один – Перевалов. Это он, как чуткий зверь, прислушиваясь к каждому звуку, поджидал свою жертву у ворот яхт-клуба. Интересно, ожидал ли Перевалов увидеть рядом с Макаровым еще одного человека, охранника? Что это было, нелепая случайность или заранее спланированный умысел на убийство двух (а может, трех, четырех или сколько их там поместится в джипе) человек? Перевалов собирался убрать всех. Поэтому и стрелял с близкого расстояния, изрешетив каждого, как дуршлаг. Судебно-медицинская экспертиза насчитала у Макарова 21 пулевое отверстие, а у охранника – 6.

Елизавета представила, как корежились под неумолимым огнем тела, как визжали пули, как бешеными ударами колотилось сердце у того, кто держал в руках автомат. Затем все стихло. Наступила тишина. Человек с автоматом из охотника превратился в испуганную дичь. Не пробежав и пятидесяти метров, он выбросил оружие в кусты, вложил все свои силы в рывок к поджидавшему его автомобилю. Конечно, он надеялся, что буйная прибрежная поросль скроет его от посторонних глаз. И все же его увидели, заметили оружие, запомнили одежду. Ох и далеко же Перевалову до профессионального киллера – не додумал, не предусмотрел он, что друзья Макарова не поддадутся пьяной панике, а перекроют дорогу с озера. Причем сделают это на удивление быстро!

Петренко – только пособник, это уже хорошо. Он предоставил машину и, конечно, получит меньше. Можно, пожалуй, попробовать убедить суд, что Петренко не предполагал, что его товарищ отважится на убийство двоих, ведь целью было убийство Макарова. На языке закона это называется эксцесс исполнителя. Шли на убийство одного, но красавец Альберт переборщил по части трупов, убил двоих, и, значит, ответственность за убийство охранника должен нести один. В этом случае появляется шанс еще больше снизить срок Петренко.

Елизавета, кажется, впервые осознала, что ее размышления могут принести защите ощутимые плоды. Господи, как же неуклюже выглядели ее попытки в суде найти лиц, заинтересованных в убийстве! Чего бы она добилась? Только того, что убийство признали бы заказным и, особо не церемонясь, вкатили бы Петренко и Перевалову по максимуму. А так все же дадут поменьше, а там, глядишь, возможность условно-досрочного освобождения замаячит на горизонте, а если очень повезет, могут и помиловать. Как не верти, а прав был Дьяков, не надо искать организатора.

Лиза поймала себя на мысли, что она пытается уговорить не то себя, не то кого-то еще в правильности этой позиции. Но эйфория найденного решения начала проходить. Что-то мешало ей обрести только что утраченный восторг от найденного решения. Ну конечно, во всем виноват ее подзащитный Петренко. Твердит как заведенный: «Не виноват. Ездил собирать грибы». И баста!

В неписаных правилах адвокатской этики есть положения, незыблемые как скала. Адвокат не вправе признать вину своего подзащитного, если тот отрицает свою причастность к преступлению. Лиза понимала, что это правило ставит ее в дурацкое положение попугая, вынужденного повторять за своим хозяином: «Попка – дурак, попка – дурак!» «Лизка – дура!» – подумала Дубровская, представив, какую околесицу она вынуждена будет нести в судебных прениях. Хорошо, что это еще не скоро. Не один день уйдет у суда на то, чтобы выслушать экспертов, исследовать материалы дела…

Интересно, а мог ли Перевалов использовать Петренко «вслепую»? Уговорил его поехать на озеро, назначил встречу на определенное время, совершил убийство, а потом как ни в чем не бывало встретился с ним и уехал в город?

Внутренний голос Елизаветы ехидно подначивал – ну конечно, Перевалов вез автомат, а Петренко думал, что это удочки. Перевалов просидел два часа в засаде, а Петренко, заслышав выстрелы, тут же домой засобирался. Их останавливают товарищи убитого, а Петренко не хуже Шумахера гонки устраивает. А в автомате – волосы его собаки, а в машине – перчатка со следами пороха. А… «Ну хватит, – прервала себя Елизавета, – дело ясное – двое действовали совместно, по одному плану – один стрелял, другой ждал. Увы! Но ничего нового мне не сочинить!»

Дубровская с удивлением осознала, что последнюю фразу произнесла вслух. «Разговаривать с собой – первый признак начинающейся шизофрении. Все. Пойду лучше пить чай!»

Но и это не удалось. Заварка отдавала плесенью, как это часто случалось в отсутствие няни. Скорчив недовольную мину, Лиза вылила содержимое стакана в раковину. Неприятный привкус во рту ненадолго отвлек Елизавету от мучительных размышлений. «Буду думать о чем-нибудь хорошем!» – решила она. Но мысли упорно не желали течь в приятное русло, а с завидным упорством возвращались к треклятому уголовному делу. Какие уж тут положительные эмоции! Разве что Полич… Такие мужчины, несомненно, нравятся женщинам. Уверенный в себе, надежный, никогда не оставит в беде. Стоп! Зачем все-таки придумал Полич несуществующую ссору в ресторане? Дьяков твердит одно: для того, чтобы убрать заказной характер убийства. Но ведь это значит, что Полич уверен в том, что Петренко и Перевалов были только исполнителями чужой воли. Но тогда он должен знать или с достаточной точностью предполагать, кто стоит за ними.

А может, это сам Полич? Хотя из материалов дела видно, что следствие проверяло эту версию, и вывод был категоричен – Полич здесь ни при чем. Было достоверно установлено, что он вернулся из Анталии накануне убийства. Трудно представить, чтобы «заказчик», вместо того чтобы обеспечить себе надежное алиби и оказаться как можно дальше от места преступления, буквально за день возвращается на родину, чтобы ощутить всю прелесть предстоящего триумфа.

Известно также, что накануне убийства он собрал у себя небольшую компанию, состоящую главным образом из убийц и их жен. Если следовать заданной логике, то Полич накачал их до бесчувствия, а затем дал мужикам задание – ехать с похмелья на озеро и совершить злодеяние.

Эти, и не только эти, но и другие доводы убедили следствие в том, что Полич не имеет никакого отношения к августовским событиям. Да, имелся у него «параллельный» бизнес. Естественно, имела место и здоровая конкуренция. Но чтобы поручить убийство Макарова тем, кто входил в «ближний» круг подозреваемых, своим подчиненным, надо быть законченным идиотом. Возможно, Полич не так прозрачен и знает заказчика. Но маловероятно, что он захочет посвятить суд в свои тайны.

Перебрав в уме все то, что раздобыло следствие, Лиза вздохнула. Мимо! Милейший во всех отношениях Полич не мог сделать «заказ». Она пришла к тому, от чего ушла. Не существует заказного характера убийства, но и личный мотив – это выдумка. Или… Все! Хватит! А то и впрямь – пора к психиатру.

Утро вовсю звенело птичьими голосами, трамвайными трелями, шорохом шин на умытом после ночного дождя проспекте. Народ торопился на службу, а Елизавета, посматривая с высоты третьего этажа на утреннюю суету большого города, радовалась тому, что ей нет необходимости мчаться ни свет ни заря в какую-нибудь контору, фирму или на предприятие. Раньше десяти часов дела в областном суде не назначались. Поэтому Лизе удавалось выполнять рекомендации тех ученых, которые заявляли, что проснувшийся до девяти часов утра человек и не человек вовсе, а жалкая развалина, обреченная на жалкое существование. Что до нее, то она была всегда любительница поспать, но сегодня какое-то дурацкое предчувствие, не то волнение, не то ожидание перемен, подкинуло ее на кровати где-то в половине восьмого. Разумных оснований ни для творческого подъема, ни для радостного возбуждения не было и в помине. Сегодня ей предстоял длинный и до крайности утомительный день. В суде должны были допрашивать эксперта и еще, кажется, криминалиста. Обилие специальных терминов, нудная сухая информация – этого уже достаточно, чтобы испытать приступ зевоты. Но поглядите на нее: свежа как огурец с грядки, полна сил не хуже молодого щенка на зеленой травке.

Лиза прошлась по кнопочкам телевизионного пульта. Увы! На всех центральных каналах профилактические работы. А это что?

– …работы советских оружейников по совершенствованию пистолетов-пулеметов явились основной базой, на которой со временем оказалось возможным создание нового оружия…

Только не это! Мало того, что на работе сегодня придется выслушать поток скучнейшей информации, так еще это прекрасное летнее утро телевизионщики решили испортить таким сюжетом. Скажите, ради всего святого, кто, в предвкушении сложного трудового дня, попивая свежезаваренный кофе и заедая его хрустящим рогаликом, сможет внимать голосу диктора, рассказывающего что-то про историю создания автомата Калашникова?

– …автомат Калашникова работает по принципу использования энергии пороховых газов, отводимых через отверстие из канала ствола…

Елизавета сталкивалась с оружием два раза в жизни, и оба не сулили ей ничего хорошего. Первый раз – во время начальной военной подготовки в школе, где Лиза с одноклассниками, пыхтя от натуги, разбирали и собирали на время чудовищное приспособление для поражения живой цели – автомат. Помнится, она немного переусердствовала и больно защемила кожу какой-то железкой. Она едва сдержалась и не вскрикнула. Военрук, впечатленный ее табелем отличницы, сжалился и натянул ей четверку. Но этого было достаточно, чтобы возненавидеть и сам автомат, и его создателя. Во второй раз встреча с предметом неприязни произошла в институте на экзамене по криминалистике. И там ей удалось с трудом удержаться на плаву, не «завалив» вопросы по судебной баллистике.

– …приставные коробчатые магазины автомата Калашникова рассчитаны на 30 патронов…

Тридцать патронов! Очень необходимая в повседневной жизни информация! Лиза выключила телевизор, посылая проклятия на головы всех телевизионщиков, которые забивают утренний эфир подобной чепухой.

Но по иронии судьбы судебный день оказался своеобразным продолжением утренней телевизионной передачи. Вызванный в судебное заседание эксперт с унылым выражением лица хоть и не пел дифирамбы славному автомату не менее славного Калашникова, и на том спасибо, но зато долго и заунывно вещал аудитории о том, какие последствия это дьявольское изобретение имело для бедолаги Макара и его верного Агеева.

– …сквозная рана лобно-теменной области черепа с оскольчатыми переломами костей свода и основания черепа, с разрушением лобно-теменных долей головного мозга. Направление раневого канала спереди назад. Выходная огнестрельная рана на задней поверхности шеи слева…

Прав был классик. Ко всему подлец человек привыкает! Длинный перечень повреждений трупа Макарова убаюкал, казалось, всех. И не только судья, прокурор и защитники почти откровенно вздремнули под мерное бормотание судебно-медицинского эксперта, но и жена убиенного, изобразив на одутловатом лице откровенную скуку, рассматривала свежайший маникюр, будто бы речь шла не о бренном теле горячо любимого супруга, а о говяжьей туше в мясной лавке.

– Каково было взаиморасположение стрелявшего и Макарова в момент причинения ему всего комплекса телесных повреждений? – выплыл, как из небытия, голос Фрик.

– Различным. Но, вероятнее всего, сначала были причинены ранения в голову и грудную клетку спереди, когда потерпевший был обращен лицом к стрелявшему. После получения первого комплекса ранений тело на водительском кресле могло быть отброшено обратно, то есть в положение, которое было зафиксировано при осмотре места происшествия. Дальнейшие ранения были причинены со стороны спины…

– Скажите, а сколько всего выстрелов было произведено по телам Макарова и Агеева? – задала вопрос Елизавета.

– Не менее двадцати семи, если принимать во внимание телесные повреждения. У Макарова – двадцать одна рана и шесть – у Агеева.

Поднялась Савицкая.

– Если допрос эксперта закончен, ваша честь, я просила бы суд просмотреть в судебном заседании фотографии, сделанные на месте происшествия.

Елизавета поморщилась. Фотографии обезображенных жертв убийства всегда производят тягостное впечатление на публику. В тех регионах, где действует суд присяжных, адвокаты систематически выступают против показа таких документов для обозрения присяжным. Сильнейший эмоциональный эффект, вызываемый изображениями убитых, играет на руку обвинению, поскольку захлестывает обывателя с головой, и он жаждет возмездия любому, кто находится на скамье подсудимых. Вот и здесь дедушка-заседатель (даром что ветеран!) стоически перенес эту процедуру, а бабулька, как-то очень тихо всхлипнув, осела в кресле, уронив на стол седую голову.

– У заседателя обморок, – оповестила всех Фрик. – Сделаем перерыв.

Савицкая улыбалась.

После перерыва судебное заседание возобновилось. В зале появился телевизор с видеомагнитофоном. Предстояло просмотреть видеокассету с осмотра места происшествия.

Следователь прокуратуры, до безобразия улыбчивый и веселый, в присутствии понятых чинно расхаживал возле ворот яхт-клуба. Обращаясь к зрителям, он старательно следил за тем, чтобы его румяная физиономия обязательно светилась в кадре. Излучая просто неимоверную для этой ситуации энергию, он приводил окружающих в состояние тихого бешенства. Беспричинная радость, как, впрочем, и беспричинное горе, изрядно действуют на нервы.

– …объектом осмотра является территория яхт-клуба вблизи въезда. На расстоянии 7 метров 10 сантиметров от входной двери металлической будки зеленого цвета, расположенной вблизи въездных ворот яхт-клуба, обнаружена и изъята стреляная гильза, напоминающая автоматную гильзу калибра 5,45.

Следователь сунул гильзу почти под нос понятым, затем приблизил ее к собственным глазам и приветливо улыбнулся человеку с видеокамерой.

– …гильза изъята и упакована в спичечный коробок, в дополнительную бумажную упаковку, на которой имеется удостоверяющая надпись и подпись следователя и понятых. Указанной гильзе присвоен порядковый номер один…

Изнывая от безделья, участники процесса следили за хаотичными передвижениями холерика-следователя по месту происшествия. Интерес к видеоматериалу постепенно угасал. Опять потянуло в сон. Наконец пришел черед осмотра автомата.

– …автомат лежит на земле на расстоянии десяти метров от забора яхт-клуба и ста семидесяти метров от самих ворот. К автомату пристегнут магазин, который в ходе осмотра не присоединялся. Глянем внутрь… Итак, целых гильз… раз, два… пять, шесть. Шесть! – восторженно провозгласил следователь.

Елизавета очнулась. Мозг, производя нехитрые арифметические вычисления, буксовал как тяжеловоз. Что-то не сходилось. Виной была не то сонная одурь, не то количество глупейшей и бесполезнейшей, с точки зрения молодого адвоката, информации, которую бедная Лиза выслушала сегодня, начиная с утреннего телевизионного безобразия.

Она вздрогнула, и в первый момент ей почудилось, что она перешла границы реальности. Громкий веселый голос следователя терзал барабанные перепонки уже не с телевизионного экрана, а в непосредственной близости. Следователь Карасев чудесным образом материализовался в зале судебного заседания, и при желании, преодолев пару метров, можно было бы дотронуться до его пухлых щек.

Дубровская поняла, что, пока она витала в математических дебрях, суд перешел к допросу очередного свидетеля. Карасев всем своим видом демонстрировал, что неуемная энергия является, видимо, его нормальным состоянием, а вовсе не тем редким исключением, которое все участники процесса имели возможность наблюдать несколько минут назад. Он был словоохотлив, скор на выводы и улыбчив.

Кажется, его спросили насчет того, удалось ли найти все гильзы.

– Значится, так! Осмотр мы производили уже в сумерках. Много было лиц посторонних. Может, кто и слямзил пару гильз… Ну знаете, как это бывает. На память… Хотя разброс гильз был невелик. Практически все были обнаружены возле будки…

Пока участники процесса вяло решали в уме непростую задачу: зачем «лямзить» с места происшествия стреляные гильзы, какой от этого прок и кому нужна подобная память, Елизавета с трудом сохраняла спокойствие. Она сделала открытие. Такое простое, что теперь она только диву давалась, как это не пришло никому в голову раньше. Ей хотелось срочно сообщить кому-нибудь о том, что несколько минут назад, соединив в голове полученные за весь этот длинный судебный день сведения, она сделала логичные выводы, которые должны помочь Петренко. Причем теперь она не будет играть по правилам, навязанным ей Дьяковым и Поличем, не будет стоять с протянутой рукой, прося у суда подаяние: «Дайте поменьше!» Она будет добиваться снятия с ее подзащитного всех обвинений. Пусть это только начало! Но Елизавета сделала главное: она поняла, что ее подзащитный Петренко действительно невиновен.

Красавец Альберт был вне себя. Ему хотелось срочно поделиться с кем-нибудь самыми черными подозрениями, которые рождались в его голове. Чем ближе казалось окончание процесса, тем меньше устраивала его тактика, преподнесенная ему защитником Дьяковым. Того, конечно, можно было понять. Беря за основу тезис о виновности Перевалова и Петренко, он предлагал пойти по пути разумного компромисса с обвинением: не упираться рогом, доказывая их полную непричастность к преступлению, а сосредоточить свое внимание на поиске смягчающих вину обстоятельств и минимизировать до предела срок лишения свободы. Все это было бы правильно, если бы они были виновны. Но то, что он, Альберт Перевалов, был втянут в эту чудовищную интригу по чьей-то злой воле, а на самом деле не имел к этой истории никакого отношения, умница Дьяков не учел. Альберт был так же чист, как только что рожденный младенец. Конечно, в ангелы бы его не записал даже самый продвинутый гражданин, но одно Альберт знал точно: на его руках никогда не было чужой крови. Он не стрелял ни в Макарова, ни в Агеева, ни в божью пташку, а разве что когда-то по мишеням в тире. Так какого же лешего он не пошлет Дьякова к чертовой матери и не заявит в суде, что глупая история с конфликтом в ресторане просто нелепая выдумка? Почему он покорно высиживает все судебные заседания до конца, отвечает, когда его спрашивают, молчит, когда его просят молчать? Почему он не повиснет на этих прутьях, отделяющих его самого от всех нормальных людей, и не завопит благим матом, что он невиновен?!

Ответ всему этому был простой. Да, Альберт Перевалов уверен в собственной невиновности, но в невиновности своего дружка Петренко он как раз не уверен. И к этому были веские основания.

– Он завез меня на это Кедровое озеро. Там мы договорились встретиться через два часа. Теперь я понимаю, что, пока я прохлаждался, отыскивая хоть каких-нибудь знакомых, Петренко хладнокровно планировал преступление.

Этот рассказ вопреки ожиданиям Перевалова не произвел ни малейшего впечатления на Дьякова. Тот вежливо выслушивал своего подзащитного, не оживляя монолог Альберта репликами и вопросами. В душе Дьяков настолько привык к подобного рода излияниям своих многочисленных клиентов, нюх его так притупился, что он не отличал правды от лжи. Сколько раз его подзащитные, роняя самые настоящие слезы, клялись в своей невиновности, а на деле выходило, что это лишь пустые слова, в которых не больше правды, чем в театральной постановке.

– Можно найти свидетелей, которые подтвердят, что я ничего такого не делал. Только не говорите жене, – он перешел на заговорщицкий шепот. – Я встретил на озере свою давнюю знакомую. Ну… вы понимаете. Слово за слово… Короче, кто мог предположить, что поблизости окажется ее теперешний приятель. Повздорили мы… Этот гад мне даже футболку разодрал. Ну конечно, ему бы несдобровать, но откуда ни возьмись к нему на помощь подоспели дружки. Пришлось делать ноги. Бегу я к машине, и вдруг как загрохочет. Теперь-то я понимаю, что это были автоматные очереди. Пока я перевел дух, пока нашел Петренко, минут пять прошло. Сел в машину, а сам нервничаю. Вдруг ребята за мной увязались, видок у них, прямо скажем, был еще тот. Думаю, завяжется драка, Петренко, конечно, мне поможет. А там и до беды недалеко… Вот дурак, как я тогда не заметил, что Серега сам не свой был. Как увидел он тогда тех, у развилки, так чуть самообладание не потерял, в руль вцепился да как наддал газу! Те начали стрелять, а ему хоть бы хны, мчится сломя голову! Клянусь, мне тогда даже нехорошо стало…

Дьяков молчал.

– Скажите, мне это поможет?

Адвокат очнулся:

– Что?

– Ну если я в суде дам такие показания? Знаете, ведь мне это тоже нелегко далось… С Серегой мы росли вместе. Он мне как брат был. А теперь я своим рассказом вроде как его обвиняю. Я долго думал, даже эту историю с пьяной ссорой опровергать не стал. Думаю, Сереге будет лучше. Он меньше получит. Но теперь я не могу… Я не хочу его покрывать. Скажите, это будет выглядеть с моей стороны подло?

– Подло?! Боюсь, что это будет маловразумительно для суда, – заявил Дьяков. – Против вас полно доказательств, а вот в вашу пользу почти что нет. У Петренко найдены деньги. Сумма внушительная, учитывая его заработок. Откуда она у него взялась, не скажешь?

– Но это еще раз доказывает, что я был прав. Я-то ведь никаких денег не получал. Я оказался с ним тогда случайно и не имею ни малейшего представления, чем он занимался те два часа, которые провел без меня… Хотя теперь я представляю чем…

– Зачем он тогда взял с собой тебя? Зачем ему нужен был такой балласт?

– Может, для прикрытия? Или для, как его… алиби? Чтобы в случае чего заявить: «Был, мол, с Альбертом на озере, купались, загорали…»

– Знаешь, по-моему, это не совсем хорошая идея. Скажи-ка, а имя той девицы, ее место жительства ты хоть примерно представляешь? Ну, я имею в виду ту красотку, из-за которой у тебя произошел инцидент на озере?

– Имя? Сейчас… Ее звали Катя. Фамилию не помню. А вот адрес… Кажется, она жила в общаге. Или на съемной квартире? Не знаю… Черт возьми, а может, я ее вообще с кем-нибудь путаю?

– Вот видишь. Некудышное у тебя алиби. Даже если бы мы нашли эту Катю, Маню, Тамару, все равно у суда возник бы закономерный вопрос: почему ты вспомнил об этом так поздно? Почему не сказал сразу же после задержания?

– Но я же не хотел выдавать Петренко! Сколько вам объяснять! Это бы неизбежно навело подозрения на него. Что же делать?

– Теперь менять что-либо поздновато. Давай поступим мудро. Суду ты расскажешь эту вашу знаменитую историю с грибами, не вдаваясь в подробности о том, куда и кто из вас ходил. Подозрения оставь при себе. Их и так в деле предостаточно. А насчет конфликта с Макаром… В общем, не советую от него отказываться. Если вас признают невиновными (а это фантастика!), то эта история вам ничуть не повредит. Ну поругались, с кем не бывает! Но если произойдет все наоборот, вы еще скажете спасибо за то, что мы так здорово за вас придумали. Ну, как предложение? В нем масса плюсов! Во-первых, ты заявляешь о своей невиновности. Во-вторых, нет нужды «топить» старого приятеля!

– Ладно, – хмуро отозвался Альберт.

«А ведь он не поверил ни единому моему слову, – с горечью осознал Перевалов. – С тем же успехом я мог ему заявить о том, что собираюсь рассказать суду историю, как в день убийства на Кедровом озере я был с подружкой на Марсе. И Дьяков бы ничуть не удивился, а начал деловито обсуждать, как лучше описать то, чем я там занимался».

Дьяков, покидая следственный бокс, постарался выкинуть из головы историю, рассказанную Переваловым.

«Господи, да покажите мне того, кто признает себя виновным! Как это свойственно человеку – выкручиваться, даже если нет шансов на освобождение. Главное для защитника – показать то, что ты веришь своему клиенту. Пусть при этом он несет полную чушь!»

Елизавета с трудом удержалась, чтобы, увидев Петренко наедине, не броситься к нему с воплем: «Ты не виновен! Я тебе верю!» Интересно, как повел бы себя в этой ситуации Петренко? Ну, предположим, вертеть пальцем у виска не стал бы – он для этого хорошо воспитан. Но и расплакаться от умиления – тоже не в его стиле. Скорее всего, он бы посмотрел на нее внимательно своими блекло-голубыми глазами и флегматично пожал плечами, что можно было бы расценить по-разному:

«А вы сомневались?!»

«Вот уж действительно, пути женской логики неисповедимы…»

«А какого черта, спрашивается, я тут распинался перед вами?!»

Дубровская выдержала паузу, готовая к обычной манере их общения: говорит только или почти она, а он рассматривает ее, будто видит впервые. Но на этот раз получилось все совершенно по-другому. Не давая адвокату опомниться, Петренко заявил:

– Я хотел бы переговорить с вами, Елизавета Германовна, по одному важному вопросу. Не скрою, я в сложном положении и не знаю, что выбрать. То ли чувство долга по отношению к моей семье, то ли дружеские отношения…

Лиза, сбитая с толку, молчала, а Петренко методично начал раскладывать перед ней события того далекого августовского дня. Если раньше он ограничивался общими фразами, построенными по принципу «отвяжись!», то теперь четко и полно восстановил перед Дубровской всю хронологию событий.

– Я не виновен, поверьте! – впервые в его голосе прозвучала такая страсть, что Елизавете стало немного не по себе.

– Я знаю, – сказала она.

– Ничего вы не знаете! – в сердцах бросил Петренко. – Вы говорите мне это только для того, чтобы успокоить. Эта ваша дурацкая адвокатская этика не дает вам возможности признаться: «Врешь ты все, Серый! И место твое – за решеткой».

– Я верю вам. Действительно.

– Нет, выслушайте до конца! Я хочу, чтобы хоть единая душа на этом свете знала, что я невиновен. Но я скажу больше… я знаю убийцу! Хотите, я назову его имя?

– Да, – почти прошептала Елизавета.

– Это Перевалов.

– Нет, – вырвалось у Дубровской.

– Да. Это он разбудил меня тем утром, вытащил полусонного из кровати и потащил на это чертово озеро. Видел бог, чем он занимался, пока я играл с ребятами в футбол, купался в озере. А через какое-то время после того, как раздались автоматные очереди, он появился запыхавшийся, красный от волнения, в рваной одежде, сочинил совершенно невероятную историю о том, что поссорился с кем-то из-за какой-то девчонки. В общем, нес полную ахинею. Затем предложил сматываться оттуда как можно быстрее. В машине то и дело оглядывался по сторонам, нервничал. А когда на дороге появилась та крутая компания, предложил не останавливаться… Знаете, Елизавета Германовна, я понял это почти сразу после нашего ареста. Сопоставил факты и понял. Но разве я мог выложить это следователю, зная, что моему другу я собственными руками возвожу эшафот?

– Ничего ты не понял, Сергей. Я постараюсь тебя разубедить, а для этого кое-что тебе расскажу. Ты выслушаешь меня и скажешь, настолько ли уж прочна стена, воздвигнутая обвинением. Но вначале я задам тебе несколько вопросов…

Петренко отвечал на вопросы защитника, совершенно не понимая, к чему она клонит. Беседа петляла самым замысловатым образом, касаясь то событий памятного августовского дня, то предшествующего ему вечера, то Марины, то их собаки, то черт знает чего! Из этого, пожалуй, даже Шерлок Холмс не смог бы вытянуть хоть одну связующую нить. Но когда дошел черед до обещанного Елизаветой рассказа, Петренко превратился в сплошной знак вопроса. Нет, Елизавета с абсолютной точностью не знала реальной картины трагедии, но доходчиво и аргументированно смогла доказать Петренко, что ни он, ни Перевалов не имеют к ней никакого отношения. Ну, насчет того, что он невиновен, это, конечно, Елизавета ему Америки не открыла. Но до чего приятно было сознавать, что его близкий друг тоже чист как стеклышко. Чем больше слушал адвоката Сергей, тем больше убеждался, что его, как, впрочем, и Перевалова, подвело недоверие друг к другу. Они заглушили свой внутренний голос, изо всех сил вопящий о том, что ни один из них на такое не способен, доверились талдыченью прокурора. Они блуждали по разные стороны одной стены, не решаясь достучаться друг до друга, в полной уверенности, что поступают правильно.

– Во всей этой истории есть только один момент, который никак не поддается расшифровке, – наморщив лоб, произнесла Елизавета.

– Какой же?

– Откуда у вас взялась эта сумма? Пятьдесят тысяч долларов?

Несколько минут Петренко молчал.

– Она не имеет отношения к смерти Макарова.

– Я знаю, – обезоруживающе улыбнулась Лиза. – Но понимаете, что из-за вашего упрямства этот факт приобретает совсем уж отрицательный оттенок. Я надеюсь, это не связано ни с каким криминалом?

– Нет.

– Но тогда я не понимаю, чего ради…

– Вы и не поймете. Я не хотел гласности. Об этих деньгах не знал даже Перевалов.

– Ну, насчет Альберта можете быть спокойны. Наверняка он рассуждает, как и вы несколько минут назад. Сто к одному – он подозревает вас во всех смертных грехах.

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что я зарабатываю телом…

Петренко вздохнул, а Лиза вытаращила на него глаза, даже не пытаясь скрыть своего болезненного любопытства. Лицо ее пошло пятнами, а пульс участился. Несмотря на трагичность момента, Петренко, взглянув на Лизу, расхохотался. Дубровская впервые слышала его смех и удивилась, какой он у него звонкий и чистый. «Совсем как у ребенка», – мелькнуло у нее в голове.

– Да вы в своем уме, Елизавета Германовна? Спорим, я понял, о чем вы думаете?!

Елизавета стала пунцовой. Чего греха таить, но у нее мелькнули кое-какие мыслишки очень уж специфического свойства. Хотя предположить, что Сергей Петренко обслуживает богатых дам преклонного возраста, мог бы, пожалуй, человек с очень богатой фантазией – столь уж неказист был товар внешне. Но шут его знает, может, в постели ему нет равных! Другая мысль, уже исключительно «голубого» содержания, тоже показалась Лизе далекой от истины.

– Ой, нет, – почти стонал от смеха ее подзащитный. – Только не это! Мой собственный адвокат считает меня альфонсом или «голубым», а может, даже «голубым» альфонсом!

– Но вы же сами сказали про тело, – насупилась Лиза, понимая, что выглядит полной дурой.

– Признаюсь, что это не самое удачное мое выражение. Но я имел в виду несколько иной смысл…

Было видно, что тайна, запертая в его душе за семью печатями, которую он тщательно берег от окружающих, под влиянием минуты искреннего веселья показалась ему не такой уж страшной.

– Видите ли, я участвовал в любительских боях. Зарабатывал неплохие деньги… Я – боксер, и неплохой боксер. Богатенькие папики платили мне за доставленное удовольствие. Не скрою, я чувствовал себя примерно так же, как панельная девка, зарабатывая деньги. Но соблазн был очень велик. Я изрядно попотел в жизни, пытаясь найти достойную нишу, но понял лишь одно: хочешь зарабатывать – ступай в криминал. Мне это было не по душе, а вот жить хорошо хотелось. На мне выигрывались и проигрывались бешеные деньги, но и мне перепадало немало.

– Но вы скрыли это даже от Марины? Неужели она бы вас не поняла?

Лицо Сергея болезненно исказилось:

– Собственно, из-за нее я все это делал. Я копил деньги и хотел ей подарить… Вы ни за что не отгадаете! Собственный салон красоты… Мечта была так близка, я уже ощущал ее дыхание. Но тут все и случилось… Я дал себе слово, что раскрою эту тайну только в случае, если буду уверен в том, что только она стоит на моем пути к свободе. Теперь я думаю, что у нас все получится. Только не говорите ничего Марине. Я сам ей все объясню.

– Хорошо, – пообещала Елизавета.

В хитроумной мозаике оставалось все меньше свободных клеточек.

Марина раздвинула ноги и отвернулась к окну, закрытому белоснежной занавеской. Седовласый врач мягко обследовал ее, не причиняя никаких неприятных ощущений.

– Так, так… Очень хорошо. Расслабьтесь-ка. Ну здесь все ясно…

Марина не знала, что было так уж ясно пожилому гинекологу, а вот ей было не до шуток. Уже почти две недели она чувствовала себя просто отвратительно. Пожелтела, румянец сошел с ее щек, а черты лица заострились. Всему виной был, вероятно, затяжной стресс. Конечно, все болезни возникают на нервной почве. Последнее время Марине кусок в рот не лез, а вид самой привлекательной пищи вызывал стойкое отвращение. Она пошла было на консультацию к терапевту, но тот, едва выслушав, отправил ее на флюорографию и к гинекологу. Такие гримасы отечественного медицинского сервиса Марине были не внове, и поэтому, даже не подумав роптать, она направилась по привычному маршруту.

– Не знаю, как вы воспримете эту новость, милая дама. Но вы совершенно здоровы…

– Боюсь, доктор, это не совсем так.

– Вы беременны, но волноваться решительно не из-за чего. Я изучил ваши анализы и могу сказать с большой долей уверенности: вы – здоровая будущая мама.

Марина задохнулась от волнения. Быть не может! Она грезит наяву? Но доктор смотрел на нее столь доброжелательно, что сомневаться в услышанном не приходилось.

– Надеюсь, это ребенок желанный?

Он внимательно посмотрел на молодую женщину.

– А? Что? – встрепенулась она.

– Если нет, я бы мог вам дать направление…

– Нет. Нет. Что вы! Конечно, желанный. Я просто немного не в себе.

– Это у вас впервые?

– Да.

– Тогда понятно…

Марина летела домой как на крыльях. Утреннее недомогание куда-то испарилось, не оставив и следа. Она чувствовала себя на удивление легкой и бодрой. У нее будет ребенок. Хотя правильнее: у них будет ребенок. Долгожданный малыш…

Проходя мимо детского магазина, Марина, повинуясь какому-то внезапному порыву, зашла внутрь. Рассмотрев яркую витрину для новорожденных, она остановила свой взгляд на крошечных пинетках. Интересно, кто у нее будет – мальчик или девочка? Заморочив голову продавцу длинными рассуждениями, она приобрела сразу две пары – голубого и розового цвета. Вот будет здорово, если у нее будет двойня!

Занятая своими рассуждениями, она не сразу обратила внимание на вопрос продавца и еще больше удивилась, осознав, что несколько минут кряду рассматривает трехколесный велосипед.

– Что? – спросила она.

– Я спрашивал, сколько лет вашему малышу? – улыбаясь, осведомился продавец.

– А?! Он еще не появился на свет! – ответила она, понимая, что ей абсолютно все равно, что подумает о ней этот мужчина.

Она была счастлива, и этим все сказано!

Лиза почувствовала легкое волнение. Ничего особенного, просто бодрящий холодок, совершенно неуместный в жаркий августовский день, пробежался по спине, небрежно коснулся шеи, лба. Она остановила машину на обочине дороги и постаралась успокоиться.

«Ну какая же я дурочка! Эка невидаль – оказаться на месте преступления! Можно подумать, что в кустах здесь до сих пор сидят убийцы…»

Да, она была на берегу того самого Кедрового озера, где почти ровно год назад произошло убийство. Местность на редкость живописная. Бирюзовая гладь озера, отражая блики полуденного солнца, томилась между берегами, сплошь заросшими соснами и кедрами. Легкий шелест волны, крики чаек не нарушали безмятежного величия этого места, в дикой красоте которого проглядывала какая-то первобытность. Лиза содрогнулась. Не то чтобы она была равнодушна к великолепию природы, но ей казалось, что все здесь несет на себе мрачный отпечаток прошлогодних событий. Ее привело к озеру далеко не праздное любопытство. Она не любила разглядывать покойников, присутствовать на похоронах либо рыскать в сомнительных местах в поисках приключений. Но она хотела воочию представить себе некоторые детали, которые до сегодняшнего времени вырисовывались в ее воображении в весьма туманном виде.

С блокнотом в руках и ручкой она самым тщательным образом исследовала прилегающую к яхт-клубу местность. Лиза побывала на берегу, там, где на причале стояли несколько яхт и их невзрачных соседей – утлых суденышек. Она прошлась до тех самых ворот, где был расстрелян джип Макарова. Вынув из папки листы бумаги с выписками из уголовного дела, она постаралась на местности реконструировать ход событий: взаиморасположение свидетелей, их возможность слышать и наблюдать за происходящим, варианты путей отхода преступников. Она даже прошлась по зарослям кустов, рискуя собрать богатый урожай клещей. И вот, когда она стряхивала с летних брюк репьи и колючки, прямо из-за кустов показалась огромная собачья морда. От неожиданности Лиза едва не вскрикнула. Отпрянув в сторону, она наблюдала, как невероятных размеров псина, по всей видимости немецкая овчарка, обнюхивает оставленную ею сумку, а затем, тихо ворча, направляется к ней. Дубровская почувствовала себя крайне неуютно.

– Норис, стоять! Фу!

Из кустов вылез дедуля. С посохом в руках, в какой-то диковинной одежде, он был похож на лесное привидение.

– Не бойтесь, милая. Он не тронет.

Собака действительно слушалась беспрекословно, хотя и не переставала изучать Лизу большими смышлеными глазами. Дубровская перевела дух.

– Все же, дедушка, неплохо бы собачку держать на поводке. Страшно все-таки. Кто знает, что у нее на уме.

Мужчина непонятно чему обрадовался.

– Испугалась! А по кустам шататься здесь, значит, не боязно. Здесь же, милая, в прошлом году человека сгубили.

– О чем вы говорите?

– Да все о том же! Душегубство здесь произошло. Поэтому молодым красивым девушкам, да еще в одиночестве, ходить здесь категорически не рекомендую…

– Постойте! – невежливо перебила его Лиза. – А вы, значит, видели, как все произошло?

– Видеть – не видел. Но помощь следователю все-таки оказал. Хотя если говорить точно, так это заслуга моего Нориса.

– Не понимаю…

– А чего тут понимать-то! Он автомат нашел, прямо здесь, в кустах. Аккурат на этом самом месте. Вот как вашу сумку сегодня, обнюхал да как залает…

– Но ведь тут наверняка своя собака была, милицейская. И кинолог с ней!

– А как же, были, были… Только автомат все равно Норис разыскал. От ихней собаки никакого толку не было. А все почему? Да потому что я своего пса обучил всему, чему милицейские собаки ни в коем разе не обучаются…

Елизавета вполуха слушала басни деда-лесовика. Она никак не могла решить для себя, что ей дает информация о чудесной находке Нориса. Вроде бы ничего нового. Однако…

– Слушайте, дедушка! Как, кстати, вас звать-то?

– Ерофеичем кличут. Я тут на местной базе сторожем числюсь.

– Ерофеич, миленький! Если ваша помощь потребуется суду, вы согласны приехать в город?

Дед заинтересованно взглянул на Лизу.

– Эва как! Так это что, ты и есть судья?

– Да нет. Я всего лишь адвокат.

– Это как прокурор?

– Наоборот… – Она не стала вдаваться в тонкости уголовно-процессуальной терминологии.

– Только у меня денег лишних нет – по судам кататься!

– А если я вас сама привезу?

– Ну тогда я не против. А как же Норис?

– А что Норис?

– Его брать?

– Да что вы! Собак в суд не пускают.

– Жаль! – Дедуля с крайне разочарованным видом почесал бороду. – Но я все равно согласен. Чего не покататься, если задарма. Оно, глядишь, и развлечение будет!..

После беседы со словоохотливым Ерофеичем Лиза прошлась еще разок по берегу, вышла на пляж. Отдыхающих, несмотря на будний день, было предостаточно. Она пожалела, что не захватила с собой купальник. Солнце жгло нещадно…

Час спустя она покидала Кедровое озеро, унося в воспоминаниях его почти траурную красоту, а также новые сведения, которые ей сообщили странный старик-лесовик да еще одна крикливая особа, хозяйка маленького ларька. «Что же, день прошел не даром, – Лиза даже заулыбалась собственной удаче. – Я пока смутно представляю, каким образом все это мне пригодится. Но чувствую… Нет, я уверена, я просто на пути к успеху!»

Лиза почти вприпрыжку сбежала со ступеней старого массивного здания, в котором еще с советских времен располагалась публичная библиотека. Около часа она провела в этих стенах, уточняя ответ на, в общем-то, несложный вопрос. Знакомая атмосфера библиотеки, тишина, нарушаемая разве что шелестом страниц и приглушенными голосами читателей, напомнили ей студенческие времена. Ностальгия… Но знакомый голос вывел ее из умиротворенного состояния. Лиза вздрогнула. Она едва не сбила с ног невысокого мужчину с дорогим кожаным портфелем в руке.

– Семен Иосифович?! – удивленно выдохнула она, узнав своего коллегу Грановского.

– Да. Ты не ошиблась, Лизонька. Все порхаешь?

Чего было больше в его словах: дружеской иронии или скрытого недоброжелательства, Дубровская не поняла. Она знала, что причин для обоюдной радости при встрече у них быть не должно, как ни верти. Будучи особой ранимой и восприимчивой ко всем проявлениям неприязни, Лиза в уме начала готовить план к отступлению. Она собиралась сказать что-нибудь этакое… покороче и поизящней и с чувством собственного достоинства продолжить свой путь. Но, видимо, планы Семена Иосифовича были иными, поскольку тот цепко подхватил ее под локоток, лишая возможности проделать финт с элегантным прощанием.

– У меня есть свободный часок. Не будешь ли ты настолько любезна скрасить старику одиночество?

Вот этого Елизавета хотела меньше всего. Но, прокрутив в голове перечень возможных отговорок, она посчитала, что отказаться будет, как ни крути, невежливо. В конце концов, она даже не нашла времени поблагодарить Семена Иосифовича за рекомендацию Поличу. Зная, что в адвокатской среде как-то не принято разбрасываться платежеспособными клиентами, Лиза почувствовала что-то вроде угрызений совести. Ладно! Она поговорит с Грановским, с нее не убудет!

– Не будем же мы говорить на улице?! – заявил Семен Иосифович. – Давай-ка заглянем в «Титаник». Клянусь, тебе там понравится.

Это был фешенебельный ресторан с превосходной кухней и первоклассным сервисом. Лиза поколебалась. У нее вовсе не было охоты пробивать брешь в своем бюджете ради беседы, которая ей не особенно нужна.

Видимо, уловив мысли своей спутницы, Грановский улыбнулся:

– Позволь мне взять расходы на себя. Этим ты доставишь старику огромное удовольствие.

Сидя в богато декорированной каюте-люкс 1-го класса, Лиза силилась вспомнить, когда она в последний раз видела Грановского. Да месяца три назад. Но за это время от так изменился… Нет, конечно, «стариком» он не стал. Вальяжный, со вкусом и дорого одетый, Семен Иосифович, несмотря на почтенный возраст, держался молодцом. Неужто последнее, весьма обидное и горькое поражение в громком деле бывшего депутата Суворова, которое он потерпел исключительно и благодаря взбалмошной девчонке Елизавете Дубровской, дало о себе знать? Во всяком случае, он явно отличался от того преуспевающего адвоката, каким был до печально известного финала нашумевшего дела. «Как траченный молью», – заметила про себя Лиза.

Но беседа их пошла легко и непринужденно. Видимо, Семен Иосифович не был охотником вспоминать прошлые обиды. Он заказал потрясающий обед и превосходное вино. Лиза никогда не страдала отсутствием аппетита и отдала должное всему меню. Струился мягкий свет, звучала ненавязчивая музыка, а официант был так внимателен и услужлив, что Дубровской захотелось сказать Семену Иосифовичу что-либо приятное.

– Вы, вероятно, сочли меня дурно воспитанной, Семен Иосифович, я ведь даже не поблагодарила вас за то, что вы любезно порекомендовали меня вашему знакомому.

– Поличу? Ах, да… Ну и как ваши успехи? – в голосе Грановского звучало искреннее участие.

– Откровенно говоря, до недавнего времени положение мне казалось катастрофическим…

Семена Иосифовича позабавила последняя фраза, но он не подал виду. Насколько ему было известно, а благодаря Савицкой ему было известно почти все, положение Петренко и Перевалова и в настоящий момент было хуже некуда.

– Ну что же… Можно вас поздравить! Не поделитесь со стариком своими секретами?

– Какой же вы старик, Семен Иосифович? Пожалуйста, не называйте себя так. Вы еще бодры, молоды…

Видимо, благодаря белому вину комплименты, источаемые Елизаветой, давались ей без особого труда.

– Не буду, милая. Ну, что ты хотела мне рассказать?

– Видите ли, Семен Иосифович. Следствие, пусть и не с самого начала, пошло по ложному пути. Эта история… помните, с конфликтом в ресторане? Она была вымышленной с самого начала. У меня есть доказательства того, что главный свидетель, некий Коровин, дал в суде ложные показания. Из всего этого следует, что мотив убийства Макарова следствием и судом толкуется неверно. Не было неприязни между Макаровым и Переваловым, не было конфликта, а следовательно – и причины его убивать…

Грановский рассеянно вертел в руках бокал, а мысли его возвращались к тем дням, когда он принял на себя защиту Петренко…

Клиент был из той категории, которыми разбрасываться не пристало. Конечно, речь шла не о Петренко, а о Поличе, преуспевающем владельце охранной фирмы «Муха». Было что-то трогательное в том, как хозяин печется о своих подчиненных.

– Семен Иосифович, сделайте все, что считаете возможным. Я, со своей стороны, постараюсь оказать вам всемерную поддержку, как финансовую, так и моральную. Держите меня в курсе этого дела. По первому же вашему зову я бросаю свои дела и мчусь на помощь…

Ну как тут отказать! Грановский убедился, что слова Полича не остались только красивыми обещаниями, благородным порывом. Виктор Павлович не только щедро оплатил услуги адвоката, но и сам активно претворял в жизнь его многочисленные пожелания: достать нужный документ; раздобыть информацию; побеседовать с человеком, осторожно прощупывая почву…

– Заказное убийство! – заявил Грановский, в первый же раз посетив следователя. – Хотя чему тут удивляться. Случай прямо-таки классический!

– Но помилуйте, Семен Иосифович! Раз Перевалов и Петренко – простые исполнители…

– Вот-вот, милейший Виктор Павлович, значит, имеется и «заказчик»!

– Но кто он? – наивно воскликнул Полич.

– Пока неизвестно, но, возможно, это только вопрос времени. Расколются, голубчики. Знаете, как говорится: «Нет таких тайн, которые бы не раскалывали опера».

– Не расколятся, – угрюмо заявил Полич, но тут же, спохватившись, добавил: – Я хотел сказать, они ребята стоящие, не хлюпики какие-нибудь…

«Интересное заявленьице! – усмехнулся про себя Грановский. – Будь я менее проницательным, я бы за „заказчиком“ ходить далеко не стал… Взять хотя бы Полича. Мало того, что у него имеется железный мотив для убийства конкурента Макарова, так он еще икру мечет, желая помочь исполнителям. Можно подумать, что ему известно больше, чем Петренко и Перевалову».

Грановский обоснованно полагал, что он сам к числу простофиль никак не относится. Первым делом он проверил «на вшивость» Полича. Уж больно подозрительной показалась ему отеческая забота Виктора Павловича. Сопоставив имеющуюся в его резерве информацию, Грановский с удивлением понял, что, похоже, его клиент чист. Размышления Семена Иосифовича и представителей следственной бригады шли параллельно, но, вопреки всем законам геометрии, сошлись в одной точке: Полич – во всех отношениях достойный человек, и не стоит мешать его имя с грязными подозрениями.

Интерес Грановского к теме «заказчика» не был вызван праздным любопытством. Дело в том, что, как только он принял на себя поручение о защите Петренко, к нему «с дружественным визитом» наведалась Савицкая. Изъясняясь намеками и полунамеками, она, тем не менее, ясно дала понять, что «есть люди», которые щедро отблагодарят Грановского за информацию о заказчике.

– Семен Иосифович, – прямым текстом говорила она, – побеседуйте со своим Петренко. Он много чего знает. И не забивайте себе голову, мой дорогой друг, вы ничем не грешите против своей совести. Ваш подзащитный мало кому интересен. Отсидит столько, сколько ему даст суд. Но «заказчик», вы же понимаете, это совсем другое дело. Ему уготован божий суд.

Грановский все прекрасно понимал. Савицкая, выражая банальную истину высокопарными выражениями о божьем суде, уже явно хватила через край. «Заказчика ждет смерть, и смерть мучительная», – обоснованно полагал Грановский.

Семену Иосифовичу вовсе не хотелось играть по навязанным ему правилам. И дело, пожалуй, было даже не в том, что он не желал быть бандитским осведомителем. По большому счету, ему на судьбу «заказчика» было наплевать. Дело в том, что Грановский больше всего на свете ценил собственный покой, и лишаться его по причине чьих бы то ни было амбиций он был не намерен. Поэтому, когда Полич почти на блюдечке преподнес ему историю с конфликтом в ресторане, Грановский был ему крайне признателен. Во-первых, не было необходимости нарушать свой адвокатский долг – пусть незначительно, но положение Перевалова и Петренко облегчалось. Ну а во-вторых, ему не было нужды искать «заказчика». Тем более, что просьбы Савицкой к тому времени стали чересчур откровенными и настойчивыми. По всему видно, что ее саму трясли как грушу, а она не давала спокойно жить Семену Иосифовичу. Когда, к общей радости, следствие заглотило наживку с «личным мотивом», все разногласия чудесным образом поутихли. Но Семен Иосифович поспешил распрощаться с хорошо оплачиваемым делом. «Стар я для участия в корриде», – подумал он и с большим облегчением спихнул его на плечи молодой и неопытной Елизаветы Дубровской…

Лиза продолжала щебетать, вываливая на голову Грановского все новые и новые детали дела, которое сам Семен Иосифович давно отнес к разряду безнадежных. «Надо отдать ей должное, – думал он. – Чего стоило распутать одну эту историю с ссорой между Переваловым и покойным… Как ей, черт возьми, это удается? В особом интеллекте ее явно не заподозришь. Хорошо воспитанная дочка обеспеченного родителя, а вот же… Стихи наверняка любит, глупенькие женские романы… И вот с этой детской непосредственностью и наивностью она умудряется дать сто очков вперед всей бригаде прожженных волков сыска».

Но еще через несколько минут Грановский убедился, что девочка в своих рассуждениях ушла так далеко, что утерла нос даже ему, блестящему во всех отношениях адвокату. Словно фокусник, она сказала: раз, два, три… и цифра «три» означала, что он, Семен Грановский, видимо, на самом деле может считать себя стариком, профессиональной рухлядью. «Боже мой, кто бы мог подумать! Петренко и Перевалов невиновны. Версия следствия о том, что один из них убивал, а другой ждал, рушится как карточный домик!»

– Как вы думаете, возможно ли установить теперь «заказчика» преступления? – вопрос Елизаветы звучал совсем-таки неуместно.

«Все меняется местами! – лихорадочно соображал Грановский. – Раньше были известны два исполнителя, но неизвестен „заказчик“. Теперь же неизвестны исполнители, но „заказчик“ почти очевиден! Я душу готов заложить, но знаю, что им является…»

– Семен Иосифович! Вы не ответили, как быть с «заказчиком»? На эту роль у меня претендует целая группа товарищей, которых я вам уже перечислила. Но кто из них тот таинственный мститель, этого я пока не разгадала. Может, вам со стороны это виднее, – Елизавета была настойчива.

– Лизонька, дитя мое! Адвокат должен руководствоваться правилами профессиональной этики. Ты доказала невиновность своего подзащитного, но искать виновных – это не твоя задача. Понимаешь, это как-то несвойственно той благородной роли, которую адвокат играет в деле и в обществе…

Грановский долго рассуждал о благородстве и роли защитника, но в душе он переживал что-то вроде легкого землетрясения. «Доброжелателей» у покойника Макара было более чем достаточно. Семен Иосифович сам совсем еще недавно составлял список претендентов на вакантную должность «хозяина убийства». Они с Поличем разобрали каждую кандидатуру по полочкам. Но кто бы мог подумать, что разгадка этого громкого убийства окажется такой незамысловатой.

«Храни тебя господь, девочка! У тебя на самом деле много достоинств, но один существенный недостаток все же имеется – ты болтлива!» – подумал Грановский, понимая, что пора сворачивать затянувшуюся встречу.

– Хеллоу, бэби! Что надо? – Виолетта Скороходова была, как всегда, предельно конкретна.

– Такое дело, Виол. Хочу тебе помочь подобрать для газеты интересный сюжетец из светской жизни.

Вкрадчивый голос Елизаветы и ее нарочитая заботливость ни на один миг не обманули проницательную Скороходову.

– Ой, уморила! Помощь она предлагает. Это что, запоздалое чувство благодарности?

– Ну, Виол! На тебя последняя надежда…

– Ладно, не тяни. Выкладывай тему…

– Дело, понимаешь, в том, что у нас в городе, может, и в области, практикуется новый способ проведения досуга – любительские бои.

– Это что, собачьи, что ли?

– Да нет… Короче, суть такова. В загородных коттеджах собирается своеобразная публика, ну, там, бандиты, депутаты, местный бомонд… Организуются боксерские поединки. С профессиональными правилами или без таковых… В общем, это дело организаторов. Существует тотализатор. Делаются ставки. Выигрыши, проигрыши…

– Хорошенькую светскую жизнь ты мне предлагаешь! Это же притоны!

– Ничуть! Люди развлекаются, как могут. Согласна, высокой морали здесь нет и в помине, но и криминала тоже нет.

– И что ты хочешь?

– Видишь ли… Мой подзащитный зарабатывал таким образом деньги. А теперь собранная им сумма оказалась настолько значительной, что объяснить ее происхождение довольно затруднительно. Но хуже всего то, что она служит косвенным доказательством того, что она получена в качестве вознаграждения за совершенное им заказное убийство.

– Ясно. А почему ты считаешь, что это должно быть запечатлено на кассете?

– Я только предполагаю, но думаю, что такие записи в домашней видеотеке наверняка существуют. Либо бои снимали сами по себе, либо на фоне чьего-либо дня рождения, другого торжества… Ты понимаешь? Я тебе могу назвать координаты и фамилии тех лиц, кто устраивал подобные развлечения, а ты, используя свои связи, можешь достать, что я прошу. Ну, как думаешь, получится?

– Посмотрим! Давай сюда свой список.

Как, впрочем, Елизавета и думала, фамилии владельцев загородных «игорных домов» были Виолетте хорошо известны.

– Дай мне неделю, – попросила Скороходова.

Ровно через семь дней кассета была у Елизаветы.

– Как тебе удалось? – изумилась она. Честно говоря, она ожидала, что ее затея провалится.

– У каждого свои секреты, – томно ответила Виолетта, покручивая на пальчике новехонькое колечко с бриллиантом.

А еще через день в рубрике «Мода и дизайн» появилась статья «По утрам, надев часы, не забудьте про трусы», автор которой вдохновенно рассуждал о преимуществах спортивной одежды той или иной знаменитой фирмы. В частности, были затронуты вопросы спортивной экипировки боксеров.

Терпение не числилось у Веры Мироновны Савицкой в списке основных добродетелей. Резкая и прямолинейная по своей натуре, в нужные моменты и с нужными людьми, она могла проявлять чудеса покладистости. Но сегодня, когда ее молодая коллега Елизавета Дубровская вытащила на свет божий длинную вереницу дополнительных свидетелей, Савицкая посчитала нужным вмешаться.

– Ваша честь, я не считаю, что показания этих людей могут иметь для суда доказательственную ценность. Сторона защиты умышленно затягивает процесс и загромождает материалы дела ненужными сведениями.

К ее удивлению, Фрик, до этого задиравшая Елизавету по каждому удобному поводу, сегодня решила отличиться лояльностью и терпимостью к защите.

– Госпожа Савицкая, – раскатился ее громоподобный бас, а усики над верхней губой подпрыгнули кверху. – Это дело суда – решать, что относится к делу, а что нет. Кроме того, вопросы оценки доказательств будут решаться судом в совещательной комнате и при вынесении приговора. Валяйте, Дубровская, кто у вас там первый по списку?

Первой оказалась продавец, торговавшая напитками на озере:

– Да. Я узнаю вон того сивого. Он в тот день, когда случилось убийство на озере, купил у меня бутылку воды. Откуда помню? Да я его еще раньше на пляже замечала, а в тот день мы с ним немного повздорили. «Странная, – говорит, – у тебя, мамаша, вода. Ты ее не в озере набирала?» Вот ведь додумался, что ляпнуть. Да еще при покупателях! Понятное дело, я его того… слегка пожурила. «Пошел бы ты, – говорю, – … своей дорогой и не портил мне бизнес!» Когда это было? Да, кажись, где-то около полудня…

– Неужели эта растяпа пытается обосновать алиби Петренко? – зашептала Савицкая на ухо своей коллеге Каменецкой. – Нашла же время! Процесс уже к концу идет. Трудно придумать что-либо глупее!

Под номерами два и три в списке Дубровской значились двое братьев-близнецов – Саня и Сеня. Допрошенные по очереди, они заявили, что играли с Петренко в футбол именно в тот день, когда произошло громкое убийство.

– Команда была сборная, – заявил Саня. – Играл, кто хотел. Так, несерьезно… что-то вроде пляжного футбола. Почему запомнил? Да он на воротах стоял. Реакция у него, правду скажу, профессиональная.

– Так это же неудивительно, – продолжил тему Сеня. – Если не ошибаюсь, он боксер. На соревнованиях с ним я когда-то присутствовал. Вот и запомнил. Ошибки быть не может… При желании я еще пару человек смогу привести. Они этот факт тоже подтвердить смогут… Как долго играли? Часок. Не больше!

– Ничего у нее не выйдет, – шептала Савицкая. – В футбол поиграл, с торговкой поцапался… А потом пошел и убил Макарова! Ты заметила, что никто из допрошенных не настаивает, что в момент совершения убийства Петренко был с ними?

– Да уж, – согласилась Каменецкая. – Было бы у этой Дубровской побольше ума, она бы заранее оговаривала со своими свидетелями именно время смерти Макара. Какая суду разница, что делал Петренко в первой половине дня, если во второй он совершил преступление.

Следом за футболистами на судейской трибуне оказался дед с экзотичной бородой и с посохом. Он долго хвалился перед судом заслугами своего четырехлетнего лохматого друга Нориса, который, оставив милицейскую собаку со своим собачьим носом, обнаружил в зарослях у озера автомат. Дедуля сетовал на судебные порядки, не позволяющие приводить в подобные места животных, чем довел Савицкую и Каменецкую до приступов почти безудержного веселья.

Номером пять стал собственный папаша Перевалова. Тут к делу подключился Дьяков. Он задал отцу Альберта несколько вопросов о том, каким мальчиком был его сын в детстве, как учился в школе, чем болел и тому подобную чепуху. Дьяков уже собирался отпустить папашу с миром, но совсем некстати его эстафету подхватила Елизавета:

– Извините, а дата 27 августа 20… года вам ни о чем не говорит?

– Говорит! – с ходу согласился папаша. – В этот день, прошу у суда прощения за вольное выражение, мы обмывали покупку «Крузера».

– Говорите яснее! – прикрикнула Фрик.

Перевалов-старший затравленно оглянулся на защитника, не понимая, как еще более доступно можно выразиться.

– Покупку джипа? – помогла Лиза.

– Да, да… Так вот, машина была хорошая, только что из автосалона…

– Альберт был с вами?

– Ну конечно! Машину же покупали для него.

– Когда это было? Уточните по времени…

– Где-то вечером… сейчас сразу и не вспомнишь… постойте-ка! Часиков с шести и дальше.

– Что значит дальше?

– Дальше… значит, мы немного перебрали… и я не помню.

– Послушайте, Перевалов! – вмешалась Фрик, к вящему удовольствию Савицкой, злая как сто чертей. – Вы тут нам ваньку не валяйте! Вас предупредили о том, что вы, как отец подсудимого, вправе не свидетельствовать против него?

– Предупредили.

– Вы дали согласие отвечать на вопросы суда. Поэтому будьте любезны говорить правду и только правду, в противном случае – статью об ответственности за дачу ложных показаний вам тоже разъяснили.

– Так точно.

– Тогда как вы можете объяснить то обстоятельство, что ряд свидетелей утверждают, что в этот же день, то есть в этот же вечер, ваш сын ссорился с потерпевшим Макаровым в помещении ресторана?

– Свидетели врут, – спокойно сказал отец. – Мой сын ни с кем не мог ссориться по той простой причине, что был пьян в стельку. Клянусь, его не смог бы растормошить даже взвод хорошеньких девчонок!

– Выбирайте выражения! – поморщилась судья.

– Нет, конечно, она не привлечет папашу к ответственности, – делилась своими соображениями Савицкая. – Отец как-никак. Но в приговоре обязательно укажет, что такую «родственную помощь» суд в расчет не берет. О господи, что же вытворяет Дьяков?

Дьяков в тот момент, сжав руками голову, раскачивался на стуле взад-вперед, как бы говоря: «Горе мне! Горе!»

– Нет ничего удивительного! Эта полоумная Дубровская делает только хуже. Можно подумать, что она собирается оспорить мотив убийства.

– Ну что же! Это нам только на руку. Разве нет?

Савицкая была довольна: «Да она сама накидывает веревку на шею Петренко и Перевалову. Да здравствует молодость и глупость!»

– Лично я снимаю с себя всю ответственность за результаты этого дела! – распинался Дьяков, призывая в свидетели благодарных слушателей в лице Полича и Марины. – Какая муха вас укусила? Вы же ломаете хорошо отлаженную линию защиты!

– И в самом деле, Елизавета Германовна, – вмешался вежливый Полич. – Я, конечно, понимаю, что вы раздобыли массу занимательных фактов из жизни наших свидетелей. Но суду-то они неизвестны. А раз все складывается таким образом, не лучше ли нам остаться на прежних наших позициях. Убийство из неприязненных отношений – и на этом точка. А вы устроили форменный пермондокль!

Марина внезапно стиснула пальцами виски и побледнела.

– Что с тобой? – встрепенулись мужчины.

Девушка с усилием улыбнулась.

– Все хорошо. Я просто посижу минуту на скамеечке, и все пройдет.

– Посиди, дорогая. Я сбегаю в буфет за водой, – предложил внимательный Полич.

– Спасибо, – прошелестела губами Марина.

– Это все нервы, – авторитетно заявил Дьяков. – Вот к чему приводят ненужные амбиции и самоуверенность… Мне надо спешить. Впрочем, если от меня требуется помощь, я могу задержаться. Правда, ненадолго.

Последняя вежливая фраза была, разумеется, адресована Марине. А предыдущая – о людских пороках, – соответственно, Елизавете, которая, переминаясь с ноги на ногу, чувствовала себя далеко не лучшим образом.

Получив легкий кивок и жалкую благодарную улыбку, Дьяков с чувством хорошо выполненного долга удалился. Молодые женщины остались одни, и между ними повисло молчание. Елизавета решительно не понимала, как следует себя вести. Она не могла бы столь беззаботно, как это сделал минуту назад ее коллега, покинуть Марину, которая одинаково нуждалась и в помощи, и в объяснениях. Лиза присела рядом, лихорадочно соображая, как правильно начать разговор.

– Я беременна, – внезапно сказала Марина.

Нужная фраза, наконец подобранная Дубровской для решительной атаки, сразу же вылетела у нее из головы.

– Поздравляю. А Сережа знает? – брякнула Елизавета и тут же прикусила язык.

Черт возьми! Стоит ли поздравлять женщину с беременностью, если ее муж сидит в тюрьме? И еще большой вопрос, удастся ли Елизавете вернуть будущему ребенку его отца. Кстати, насчет отца… Раз, два, три, четыре, пять… Хотя каких пять месяцев? Живот Марины был удивительно плоским. Ой! Тогда откуда же ребенок? Вернее, от кого? Значит, Петренко тут ни при чем. Какая нелепая ситуация!

– Да не смотрите вы так на меня! Я была у Сережи на свидании. Но о ребенке он пока ничего не знает.

Елизавета почувствовала себя увереннее. Значит, все в порядке!

– Это здорово! – вырвалось у нее.

– Да, это большая радость, – кивнула Марина. – Хотя я не понимаю, почему я с вами делюсь своими секретами. Может быть, вы вызываете у меня доверие… Но мы все равно должны объясниться. Я вижу, что вы упорно гнете свою линию. Одно из двух: или вы чрезвычайно упрямы и не понимаете, что творите, или же – это мне кажется более достоверным – знаете больше нас.

– Да, это так, – согласилась Лиза.

Вернулся запыхавшийся Полич.

– Господи, у тебя все нормально? Ну и славненько. Не поверишь, пришлось бежать в киоск. Буфет уже закрыт.

– Все в порядке. Вот тут Елизавета Германовна хочет с нами немного посекретничать.

– Здесь недалеко есть летнее кафе под тентами. Там бы нам никто не помешал, – предложила Лиза.

– С удовольствием, – отозвался Полич. – С такими очаровательными дамами я готов идти на край света. Прошу прощения, я всегда был немного банален.

Было видно, что настроение Виктора Павловича значительно улучшилось. Елизавета спрашивала себя: вызвано это удовлетворительным самочувствием Марины или же хорошим воспитанием?

Они расположились в кафе у сквера. Когда официантка принесла заказ, Полич, добродушно улыбаясь, поинтересовался:

– Ну, леди адвокат, скажите по совести, что вы задумали?

Лизе очень нравилось делиться своими открытиями с окружающими, но сейчас она была занята решением сложного вопроса: стоит ли все сразу вывалить на голову Поличу и Марины или же немного подождать? Конечно, ей было трудно сдерживаться. Ее темные глазки буквально искрились в предвкушении триумфа, а ноготки больно впились в ладони. Но она поборола себя. Разумно предположив, что фурор, который она произведет в ближайшем будущем в суде, будет сравним разве что с цунами, Лиза решила немного подождать, зато сорвать все аплодисменты сразу.

– Я не буду открывать вам всех тайн. Вы все равно их скоро сами узнаете. Но скажу только, что я нашла доказательства того, что убийство Макара носило заказной характер. Только теперь, уважаемый Виктор Павлович, это уже не предположение, это факт!

– Боже, Елизавета Германовна! – простонал Полич. – Опять вы за старое. Мы же договаривались…

Елизавету словно легонько хлестнули плетью, и ее понесло. Для начала она выложила Марине всю историю с несуществующей ссорой между Макаром и Переваловым. Доказав за несколько минут отсутствие личностного мотива у подсудимых, она проанализировала их действия в день убийства, а также те подозрения, которые долгое время терзали Петренко и Перевалова, не давая им довериться друг другу.

– Теперь они между собой списались, – радостно сообщила она. – Мир восстановлен. Но это еще не все! Во-первых, мне известно, откуда у Петренко такая сумма в долларах. Только не просите – пока ничего не могу сказать, кроме того, что к убийству Макарова она не имеет никакого отношения. Во-вторых, у меня на руках есть неоспоримые доказательства невиновности подсудимых.

– А что мешает, Елизавета Германовна, вам быть откровенной с нами до конца? – в вопросе Полича чувствовалась досада. – Вы, видимо, за последнее время проделали определенную работу, но нам сообщили о ней только в общих чертах. Думаю, Мариночка захочет знать…

– Не надо, Виктор Павлович, – прервала его Марина. – Если Елизавета Германовна решила, что для Сережи будет лучше, если кое-какие детали защиты до поры до времени не получат огласку, значит, так тому и быть.

– Нет, но ведь она не думает, что такие близкие Сергею люди, как мы, могут навредить ему.

– Конечно, нет, – поспешила заверить его Елизавета, озадаченная тем, что выдержанный и улыбчивый Полич оказался столь обидчивым.

– Тогда я не понимаю…

– Что тут понимать, – мягко загасила его раздражение Марина. – Мы скоро все узнаем. Так ведь, Елизавета Германовна?

– Да, – благодарно улыбнулась ей Лиза.

– Ну, как скажешь, – пробормотал Полич. – В конце концов, не мне решать…

– Спасибо. Но, боюсь, мы вас здорово задержали. Вам наверняка надо отдохнуть. День был нелегким, – подвела черту Марина. – Да и нам это не помешает. Устала я…

Полич тут же вскочил, предупредительно подав каждой даме руку. Лиза поспешила к своей машине. Выруливая со стоянки, она приветливо махнула рукой своим клиентам.

«Полич – настоящий друг, – думала она. – Так болеть за своих близких… Неудивительно, что он казался таким расстроенным. Принимать самое активное участие в судьбе своих вчерашних подчиненных, оплачивать двух адвокатов, в самый ответственный момент получить вежливый пинок – „Этого вам знать не обязательно!“. Клянусь, как только я сообщу суду всю полученную мной информацию, непременно принесу самые искренние извинения Виктору Павловичу».

Наблюдая, как красный «Пежо» влился в поток машин, Полич заметил:

– Ох, не нравится мне вся эта таинственность! Боюсь, что она разрушит все дело.

– Ты ее для этого и нанимал. Не так ли?

– Конечно, – спохватился Виктор Павлович. – Я не это имел в виду. Она может навредить Сергею.

– Не знаю, что можно здесь испортить более того, что есть, – пожала плечами Марина. – Пусть пробует.

– Мы можем от нее отказаться, – Полич взял Марину за руку. – Более того, я на этом настаиваю.

– Нет, – твердо ответила молодая женщина. – Не знаю почему, но я ей верю. Пусть остается…

В день, когда подсудимые должны были давать свои показания по предъявленному обвинению, Елизавета с самого утра находилась в состоянии легкой тревоги. Умом она понимала, что волнения напрасны и ее подзащитный прекрасно осведомлен о том, что нужно говорить и как правильно отвечать на наиболее каверзные вопросы обвинения, но ничего не могла с собой поделать. В суд она пришла намного раньше начала судебного заседания и теперь, изнемогая от нетерпения, изводила вопросами начальника конвоя. Ей все казалось, что машина из изолятора опаздывает. Наконец подсудимых привезли, а ей разрешили спуститься вниз, в конвойное помещение.

– Как настроение? – обратилась она к Петренко.

– Все в порядке, – заулыбался он. Ему было забавно видеть, как его защитница, временами напускающая на себя важность и многозначительность опытного адвоката, иногда становится похожей на девчонку, юную и неопытную, и к тому же невероятно ранимую. «Сейчас начнет грызть ногти. Ни дать ни взять – прилежная ученица, забывшая урок», – подумал он, но ее волнение, похоже, оказалось заразительным. Сергей почувствовал бодрящий холодок ожидания чего-то значительного.

– Помнишь, что тебе нужно сказать? – приставала она.

– Конечно же! Начну с вечера: мол, поездка за грибами специально не планировалась. Все произошло случайно. Кто-то по пьяной лавочке предложил. Мы поехали. Неудобно было отказать. Слегка повздорили с Переваловым. Затем расскажу, что мы делали на озере на протяжении двух часов…

– Что ты делал, – поправила Лиза. – Перевалов за себя расскажет сам.

– Разумеется. Потом раздались выстрелы, – скороговоркой бубнил Сергей. – Конечно, когда мы увидели группу людей, тем более вооруженных, мы испугались. Узнали Мышонка, который находился на тот момент в розыске. Естественно, останавливаться не стали. Мы же не идиоты… Сжальтесь, Елизавета Германовна, сколько можно это повторять!

– Столько, сколько нужно! – безжалостно отрезала Дубровская. – Хорошо, ответь-ка ты мне на следующий вопрос. Предположим, прокурор тебя спросит…

Они еще раз прошлись по наиболее вероятным вопросам обвинения.

– Помни, никакой нервозности! Возможно, прокурор, а особенно Савицкая начнет тебя провоцировать. Не поддавайся! Дашь волю эмоциям – начнешь путаться, противоречить…

– Елизавета Германовна! Вы как заботливая мамаша. Знаю я, знаю! – шутливо отбивался Петренко.

– Слушай! Главное – не волнуйся. Если что-нибудь забудешь или перепутаешь, я задам тебе уточняющие вопросы. Словом, выправлю ситуацию. А вообще, если вдруг у тебя возникнут затруднения, смотри на меня. Я постараюсь тебе подать какой-нибудь знак… – занудно бубнила Дубровская.

– Караул! – дурачился Петренко. У него было отличное настроение, а Елизавета действовала на него как освежающий тоник. – Помогите же! Иначе мой собственный адвокат запилит меня до смерти, – взмолился он.

– Извините, госпожа адвокат, – обратился к ней конвойный. – Пора в зал!

– Хорошо. Позвольте минуту! – Лиза улыбнулась. Она решилась вынуть из своей колоды главный козырь. – Я тебе должна кое-что сказать, Сережа. Все будет хорошо. Помни, тебя ждет Марина. А кроме нее, тебя ждет… ну-ка, угадай! Ребенок!

– Не понимаю, – лицо Сергея вытянулось. – Чей ребенок?

– Твой! Марина ждет ребенка. Она беременна!

Конвоир поторапливал Елизавету, и она не смогла в полной мере насладиться произведенным эффектом.

«Может, Марина не будет мне благодарна за то, что такую важную новость я сообщила Сергею сама. Но, во всяком случае, у меня есть оправдание! Я хочу, чтобы мой подзащитный, давая показания перед судом, знал, что он теперь ответственен не только за жизнь своей жены, но и своего будущего ребенка! Я думаю, что выбрала самый удачный момент».

Лиза просто обожала приносить хорошие новости. В зал судебного заседания она ворвалась почти на крыльях.

– Ну как, милочка? – покровительственным тоном обратилась к ней Савицкая. – Ваш подзащитный готов давать показания? Не знаю, может, мне не стоит вмешиваться. Но на правах старшей, опытной коллеги я посоветовала бы вам пересмотреть защитительную позицию Петренко.

– А что в защитительной позиции Петренко вам не нравится? – Елизавета постаралась придать своему голосу как можно больше дружелюбия, но Савицкую это не обмануло.

Она усмехнулась:

– Видите ли, милочка… Вы еще очень молоды и, возможно, не осознаете, что толкаете своего клиента на ложный путь. Он не признает своей вины…

– Он невиновен! – теперь в голосе Елизаветы явно слышался вызов. Ей изрядно надоело выслушивать снисходительные поучения Савицкой и это ее пренебрежительное «милочка»!

– Но мы-то знаем, что это не так! – Вера Мироновна щелкнула ноготком с невероятно броским маникюром по лацкану пиджака Елизаветы.

Елизавета почувствовала себя так, будто ее щелкнули по носу.

– Чистосердечное признание… – голос Савицкой перешел на интимный шепот, – скажу вам по секрету, смягчает наказание. Вот так-то, милочка! И передайте это вашему тугодуму Петренко.

– Не называйте меня милочкой! У меня другое имя. – Лиза гордо подняла голову и отошла в сторону. Вера Мироновна рассмеялась.

Судебное заседание началось. Фрик по обыкновению решала вначале какие-то организационные моменты, но Елизавета слушала ее вполуха. Она глядела на Петренко, стараясь отгадать, какое впечатление произвела на него новость о беременности жены. К ее разочарованию, на лице Сергея не читалось ничего определенного. Елизавета где-то слышала, что отцовский инстинкт появляется у мужчин куда позднее, чем материнский у женщин. Похоже, это был тот самый случай. Петренко не улыбался, не подмигивал Марине, короче, ничем не обнаруживал своей радости. «Как на него похоже! – подумала Елизавета. – Он такой скрытный! Никогда не догадаешься, о чем он думает».

Фрик начала допрос с Перевалова. Тот весьма шустро давал показания, ловко отвечал на вопросы суда и обвинителя. Настал черед Петренко.

– Петренко, вы желаете дать суду пояснения по предъявленному вам обвинению? Напоминаю, что вы не обязаны свидетельствовать против себя. Это лишь ваше право.

Дубровская во все глаза уставилась на своего клиента. Сергей взглянул на нее. Лиза улыбнулась как можно более непринужденно и легонько кивнула головой.

– Да, ваша честь! Я хочу дать показания, – сказал Петренко.

– Прекрасно. Мы вас слушаем!

Петренко помолчал несколько секунд. Затем поднял глаза:

– Уважаемый суд! Я хочу отказаться от прежнего заявления о моей невиновности и признать себя виновным. Это я убил Макарова! Преступление было совершено мною по причине личной неприязни к потерпевшему…

Альберт некоторое время сидел спокойно, пытаясь понять, что за дурацкий розыгрыш придумал его приятель. Но сдерживаться было выше его сил. Он вскочил с криком:

– Ты с ума сошел! О чем ты говоришь?!

– Сядьте, Перевалов! Вам никто не давал слова. Вас мы выслушали внимательно, а теперь, будьте любезны, не мешайте суду работать! – загремела Фрик.

– Но ваша честь! Это неправда! – не унимался Альберт.

– Последнее предупреждение! Я вас удалю из зала!

Перевалов ошарашенно молчал. Лиза ничего не понимала. Она беспомощно смотрела на Сергея, пытаясь понять, что происходит.

– Продолжайте, Петренко, – попросила Фрик.

– Спасибо, ваша честь. Я продолжу… Скажу сразу, мой знакомый Перевалов не причастен к преступлению. Я не поставил его в известность о своих планах. Воспользовавшись надуманным предлогом, я рассорился с ним на Кедровом озере. Те два часа, когда он слонялся где-то по пляжу, я готовился к предстоящему убийству. То, что Макаров приедет на день рождения в яхт-клуб, я знал заранее…

Елизавета зажала уши. Смысл простых фраз из уст ее подзащитного стал казаться ей запутанным бредом. Как в калейдоскопе, она видела торжествующее лицо Савицкой, сосредоточенное лицо Фрик. И Сергея… совершенно спокойного, даже деловитого.

– Нет! – выкрикнула она. – Нет! Нет!

Тишина раскололась. Все стало приобретать реальность.

– Что с вами, Дубровская?! – удивилась Фрик. Было видно, что судья настолько обескуражена более чем странным поведением адвоката, что забыла даже перейти на обычный крик. – Вы здоровы?

– Да! То есть нет! Я здорова, но мой подзащитный болен. Он не понимает, что говорит. Полчаса назад мы обсуждали с ним дело и те показания, которые он собирался дать в суде. Он говорил о своей невиновности! Понимаете, о полной невиновности! А теперь… Теперь я не понимаю, что происходит…

– Позвольте, я объясню! – голос Петренко был пугающе спокоен. – Ваша честь, я только пользуюсь своим правом. Да, я обсуждал со своим адвокатом аспекты защиты, но теперь решил сказать правду: я виновен!

– Послушайте, Петренко, – Фрик сочувственно взглянула на него, – ваш адвокат заявляет, что вы больны. Скажите, как ваше самочувствие?

– Я здоров, ваша честь, и могу участвовать в процессе. Хочу сделать еще одно заявление… Я отказываюсь от услуг адвоката Дубровской и впредь хочу защищать себя самостоятельно. Как видите, позиция моего защитника по делу противоречит моей. Поэтому будет лучше, если мой адвокат займется другими делами. Уверяю вас, мое право на защиту от этого не пострадает…

Петренко взглянул в зал и увидел Марину. Она безмолвно шевелила губами, будто желала, чтобы Сергей услышал ее мольбы. Нездоровая бледность ее лица, закипающие в глазах слезы его нисколько не тронули, даже наоборот, он почувствовал почти садистское наслаждение.

– Ох и устала же я от вас, – сказала Фрик. – Ладно, объявим перерыв и обсудим, как нам быть с вашим защитником… Кстати, пора и закругляться. Судебное следствие подошло к концу: подсудимые, свидетели и потерпевшие допрошены; материалы дела исследованы. Петренко, вы не против, если мы сейчас решим вопрос с дополнениями? У вас есть, что добавить? Справки, характеристики, ходатайства, может быть, вопросы?

Петренко поднялся:

– Мне нечего дополнить. Разрешите только учесть мое ходатайство об отказе от защитника. А в остальном я согласен. Давайте заканчивать!

Участники процесса были единодушны. Пора переходить к судебным прениям. Речь прокурора, защитников, потерпевших – и все! Впереди – только приговор!

– Отлично! – подытожила Фрик. – Объявляется перерыв до понедельника.

Елизавета встала оглушенная. Она еще не понимала сути происходящего, но ей почему-то было стыдно. От нее отказались! Она больше не нужна! У нее даже не было сил подойти к Петренко и задать всего один вопрос: почему? Она малодушно отводила глаза от присутствующих. Только бы они не увидели ее боль, ее слезы, быстрые, как у обиженного ребенка. Она поспешно собрала бумаги и, не поднимая глаз от пола, поспешила покинуть зал. Но Савицкая все же успела всунуть ей прощальную шпильку:

– Похоже, ваш подзащитный оказался разумнее вас! Не так ли, милочка?

Семен Иосифович маленькими глотками потягивал коньяк. Свет в комнате был приглушен, а телевизионные картинки с последним клипом смазливого испанского певца не мешали размышлениям старого адвоката. Звук был выключен. Тишина его огромной квартиры казалась порой совсем нереальной. Грановский помнил времена, когда его домашний телефон буквально разрывался от звонков. Звонили клиенты, многочисленные знакомые. В трубке раздавались женские голоса: робкие, заискивающие или же, наоборот, уверенные, знающие себе цену. Но мужчин и женщин, телефонных собеседников Грановского, объединяло одно – все они были предельно почтительны по отношению к известному адвокату. Семен Иосифович гордился тем, что умел ловко определять истинные цели, которые ставил перед собой человек, обращаясь к нему. Он видел людей насквозь. Его вовсе не обижало, что подавляющее большинство женщин, рассыпающихся в комплиментах его уму, внешности и манерам, готовых забраться в его постель по первому же намеку, на самом деле следовали далеко не зову своего сердца. Одни руководствовались относительно благородными целями – помочь мужу, отцу, любовнику; другие ставили на первый план карьерные интересы; третьи наивно полагали, что могут обменять свою честь на доходное место любовницы преуспевающего человека. Мужики были не лучше.

Взять, к примеру, Полича… Их познакомили, кажется, на праздновании какого-то по счету юбилея милицейской академии. Они перекинулись вежливыми фразами, обменялись телефонами и, возможно, благополучно забыли бы друг о друге, если бы не срочная юридическая консультация, которая понадобилась Виктору Павловичу. Вопрос, помнится, был пустяковым. Но Полич не только щедро расплатился с адвокатом, но и настоял на том, чтобы тот принял приглашение на ужин. Вечер прошел в непринужденной беседе, приятной для обоих мужчин. Виктор Павлович был воистину неистощим: он знал невероятные истории, самые свежие сплетни и казался образцом такта и природного остроумия. Грановский расслабился, но не настолько, чтобы не заметить, что весельчак и балагур Полич его попросту тестирует. Он вел беседу, тонко, как психолог, прощупывая Грановского, стараясь понять слабые и сильные стороны его натуры, глубину интеллекта, моральные качества. И, казалось, результаты теста его не разочаровали…

Вторая их встреча произошла в день убийства на Кедровом озере. Еще днем все местные телеканалы передали сообщение о том, что застрелен Макаров, известный предприниматель с весьма занятной для правоохранительных органов репутацией. Убийц задержали тут же, на месте преступления. Сам Семен Иосифович отнесся к новости спокойно. Происшествие, конечно, неординарное. Не каждый день стреляют людей такого масштаба, коим был покойничек Макар. Но если разобраться, его финал закономерен. Непросто, обладая таким прошлым и состоянием, дожить до глубокой старости. Неизвестно почему, но Грановский вспомнил о Поличе. Уже под вечер, подтверждая добрую примету о том, что, по всей вероятности, Виктор Павлович будет жить долго, на пороге офиса появилась знакомая фигура.

Нет, Полич не был взволнован. Но казался, пожалуй, более шумным, чем обычно, и за показной веселостью Грановский скорее ощутил, чем заметил, скрытую тревогу.

– Да. Вот такие дела, Семен Иосифович, в нашем муравейнике… Слыхали про Макара?

Грановский еще раньше связал воедино убийство на Кедровом озере и визит Полича. Сейчас ему хотелось проверить свою догадку. «Посмотрим, пройдешь ли ты мой тест», – усмехнулся он.

– Да, конечно. Но оставим, Виктор Павлович, покойников в покое. Бог с ними! Они уже никому не мешают. Давай-ка мы с тобой отведаем бренди да лучше о нас, смертных, побеседуем.

Полич тест не прошел. Блуждая по заколдованному кругу размышлений, он с маниакальным упорством обращался к закрытой теме. Наконец не выдержал:

– Вот что меня, Семен Иосифович, беспокоит… Мы же с Макаром вроде как конкуренты были. Он преуспевал, а я так, на хлеб с маслом зарабатывал. Вертелся понемножку. Боюсь я, найдется зараза, которая пожелает на меня тень бросить. Опять же у наших доблестных органов вопросы появятся. Нельзя ли мне как-нибудь от этого…

– Помилуй, Виктор Павлович, – стал хитро возражать Грановский. – К честному имени грязь не пристанет. Но, друг мой, проверку придется перетерпеть. Сам понимаешь, птицу высокого полета подстрелили.

– Так-то оно так, – не сдавался Полич. – Но ты же знаешь, иных людей хлебом не корми, дай только на чужой беде нажиться. Сам-то что думаешь? Кто его мог?

– Да не наше это адвокатское дело виновников-то искать. Нам защищать нужно. Но если уж речь обо мне зашла, думаю я, что убийство это наверняка заказное. Исполнители уже в руках представителей закона. Там разберутся!

– Да кто их знает, этих исполнителей! Ведь у них собственный мотив к убийству мог оказаться.

– Согласен. Но тебе-то эти ребята должны быть хорошо известны…

– Мне?! – Поличу изменила его хваленая выдержка.

– Конечно, тебе! Это же твои подопечные: Перевалов и… как его? Фамилию забыл. Петров, что ли?

– Ты это о чем? – Виктор Павлович пролил бренди на брюки.

– Как это о чем? Ты новости видел?

– Видел, но про Перевалова и Петренко ничего не слышал.

– Задержали их на месте происшествия. Говорят, с поличным.

Виктор Павлович некоторое время хватал ртом воздух, что было, впрочем, вполне естественно в данной ситуации, потом залпом осушил пару рюмок бренди. Спиртное оказало благотворное воздействие на Полича. Через несколько минут его нервозность как рукой сняло. Грановскому почудилось, что его гость даже повеселел. Он блаженно потянулся в кресле и попросил разрешения закурить…

Анализируя спустя год ту более чем странную встречу, Семен Иосифович понимал, что, по всей видимости, он находится на правильном пути. Действительно, когда страх принес Полича в гостеприимный офис адвоката, Виктор Павлович из новостей знал только одно: арестованы непосредственные исполнители убийства. Но он не знал, кто именно! Первичная информация была скудной. Но уже к вечеру имена убийц были названы. Вот этот-то выпуск новостей Полич просмотрел. Поэтому, мучаясь неизвестностью, выплескивал свою нервозность в разговоре с Грановским. Но стоило тому назвать имена задержанных на Кедровом озере, как у Виктора Павловича словно отключили внутренний источник питания. Он сразу же обмяк. Он понял, что опасность миновала. Он знал, что арестовали не тех. Перевалов и Петренко ничего не могли сказать о заказчике по той простой причине, что они не были виновны. Их сам черт занес не в то время и не в то место. Они стали жертвами рокового стечения обстоятельств. А настоящие убийцы в это время делали ноги в совершенно другом направлении.

Эти выводы строились на тех открытиях, которые недавно сделала Елизавета Дубровская. А он сам, Семен Иосифович Грановский, все это время, как, впрочем, и все остальные, исходил из ложной посылки: вина Петренко и Перевалова очевидна, их застали на месте преступления. Соединить воедино обвиняемых в убийстве и самого Полича мешала элементарная логика. Полич ни за что не мог бы поручить убийство своим подчиненным. Это было бы слишком неосторожно! Мешали и некоторые другие объективные данные, которые следственные органы установили достаточно быстро. Но стоило все поменять местами, и картина стала почти очевидной. Заказчиком являлся милейший Виктор Павлович. Вот только фигуры исполнителей были другими!

Грановский понял, что смутное подозрение в его душе зрело уже давно. Начиная, пожалуй, с того душного августовского дня, когда в его офисе появился Полич. Семен Иосифович любил загадки, но еще больше он обожал отгадки. После ухода Виктора Павловича он долго пытался понять, а зачем, собственно, тот приходил. Не такие уж они друзья, чтобы обсуждать за рюмкой бренди последние криминальные новости. Но он почему-то пришел. На воре и шапка горит? Чувствуя себя неуютно, Полич загодя побеспокоился об адвокате, заготовил его, как банку огурцов, про запас! Но беда миновала. Адвокат понадобился его подчиненным. Вот почему он старательно формировал образ виновных Петренко и Перевалова. Даже новый мотив убийства сочинил, только бы никто не подумал о заказном характере преступления. Возможно, он им даже сочувствовал. Но не подставляться же самому!

Грановский с удивлением заметил, что опорожнил уже треть графинчика. Да, а что прикажете делать с полученными сведениями? Семен Иосифович размышлял недолго. Он снял трубку, а когда на другом конце провода раздался знакомый голос, не спеша произнес:

– Это Грановский. Вас еще интересует информация о заказчике Макара? Тогда мы могли бы обсудить с вами условия… Разумеется, в любое удобное для вас время…

Сергею Петренко было плохо. Ему даже казалось, что его жизнь, всего сутки назад заигравшая всеми цветами вновь обретенных надежд, теперь закончена. Навсегда. Дело было даже не в том, что он сотворил на суде. Об этом Петренко даже не сожалел. Сейчас ему до боли хотелось, чтобы его признали виновным, а потом расстреляли. Нет, конечно, это он фантазирует. Во-первых, действует мораторий на смертную казнь, а во-вторых, за все, что им инкриминируют, вышки он не получит. А жаль! Вот тогда бы она поняла, что натворила, может быть, даже раскаялась. Хотя о чем тут можно говорить? Все понятно без слов.

Петренко любил детей и больше всего на свете желал, чтобы у них с Мариной была полноценная семья.

Он вспомнил день, когда ему зачитали приговор. Много лет тюрьмы! Но что это по сравнению с тем приговором, который был вынесен около двух лет назад. Те роковые слова прозвучали не из уст судьи, а от добродушного человека в белом халате, который, комкая в руках листочек бумаги, испытывал ужасную неловкость от того, что вынужден был сообщить.

– Спортсмен? Хоккеист, велосипедист или же футболист. Угадал? – начал он.

– Не совсем. Я – боксер.

– Ага… Ну что же, голубчик, это тоже контактный вид спорта. Бывает… Однако вы правильно поступили, что обратились ко мне. Любой удар ниже пояса, скажу вам, это не только больно, но и потенциально опасно. Травма яичек, да еще без надлежащего лечения, может иметь самые печальные последствия. Взять, к примеру, мужское бесплодие…

– Это меня очень беспокоит, доктор. Я женат, и мы с супругой хотели бы иметь ребенка.

– Я не думаю, что эта травма окажется для вас фатальной. На вид ничего страшного…

Страшно стало позднее. Врач, изучая спермограмму Петренко, озабоченно хмурился. Он покашливал и явно не знал, как объявить пациенту горькую правду.

– Доктор, я не нуждаюсь во врачебной этике и такте. Что у меня? – не выдержал Сергей.

– Видите ли, голубчик… Сейчас я вам зачитаю результаты исследования вашей спермы. Итак, объем эякулята… Концентрация сперматозоидов… количество… объем… подвижность…

– Я ни черта не понимаю! – взорвался Петренко. – Что это значит?

– Это значит, что у вас не может быть детей, – обреченно сказал врач. – Но к полученной травме это не имеет никакого отношения. Увы! Это особенность вашего организма. С этим придется смириться…

Кажется, он говорил еще что-то, мол, современная медицина знает множество способов сделать счастливыми родителями любую супружескую пару. Мелькали термины «искусственное оплодотворение», «донор», «банк спермы», а потом «приемный ребенок», «дом малютки»… Но Сергей плохо слышал, плохо понимал, кроме, пожалуй, одного: он не сможет стать отцом. Никогда! Даже если Марине введут донорскую сперму и родится малыш, он к нему не будет иметь ни малейшего отношения! И с этим ему предлагают смириться?! Ни за что!

Первым порывом у него было желание все рассказать Марине. И пусть решает сама! Нужен ли ей такой мужчина? Но когда он увидел ее, такую прекрасную, такую любимую, весь его решительный настрой куда-то испарился. Что он скажет? В голову ласковой змеей забралась крамольная мысль: а может, ничего и не надо говорить? Ведь живут же некоторые пары без детей. И хорошо, говорят, живут. Делают карьеру, путешествуют, общаются с друзьями. Ведь живут же! Деньги у них будут. Он обеспечит Мариночке счастливую жизнь. Хочет она работать? Пожалуйста! Он купит ей собственный салон. А дети… Мало ли случаев, когда дети вырастали черствыми, неблагодарными, знать не хотели своих родителей. Нужно ли это им? Ведь они могут жить только друг для друга. Разве это не прекрасно?

Умом Сергей понимал, что Марина имеет право знать о реальном положении вещей. Более того, этот выбор должен быть сделан ими обоими. Но Сергей гнал от себя правду. Он откладывал серьезный разговор с Мариной со дня на день, на другой месяц, затем – на следующий год. И так до бесконечности. «Неужели я не заслуживаю счастья? – с обидой думал он. – Вот еще немного поживу беззаботно, а потом… потом все обязательно расскажу. Но не сейчас…»

Теперь Марина беременна. И этот факт говорит сам за себя. Он опоздал. Все уже слишком поздно. И, пожалуй, ничто уже не имеет смысла.

Дрова в камине весело потрескивали. В доме было прохладно. А чего удивляться – конец августа. Конец лета. Конец всему…

Лиза смотрела на пляшущие языки пламени сухими глазами. Что могла, она уже выплакала еще в тот день, когда ее выдворили из суда. Она не помнила, как бегом скатилась тогда по широкой мраморной лестнице, как попрощалась у выхода с молодыми людьми, судебными приставами, как завела мотор и добралась до дома. Слезы застилали глаза. Буркнув что-то вроде приветствия домашним, она заскочила в свою комнату, закрыла на задвижку дверь, с размаху упала на кровать и только тогда дала волю слезам. Зарывшись лицом в подушку, она безутешно рыдала, пока не почувствовала, что ее глаза слипаются. Она задремала.

Утром она чувствовала себя уже лучше, но лицо с опухшими красными веками могло напугать кого угодно. Наскоро позавтракав, Лиза уехала на дачу. Здесь, в тишине загородного дома, она пыталась успокоиться и понять, что же произошло. Ее ничуть не беспокоило, что в настоящий момент в областном суде Фрик решает ее проблему. Конечно, она примет решение, удовлетворив требование Петренко. Ему не нужен адвокат! Что ж, хочет защищаться сам – пусть защищается! Хотя вряд ли то, что она наблюдала в последний день, можно назвать защитой. Петренко решил наказать себя. Он, видите ли, виновен! Захотелось в тюрьму? Вперед!

Лиза злилась на Петренко, на Савицкую, но больше всего – на себя. Она понимала, что надо стойко переносить поражения. Отказ от адвоката – случай такой распространенный в судебной практике, что любой коллега только бы посмеялся над ее горем. Эка невидаль! Иной обвиняемый меняет адвокатов как перчатки. Пять, шесть человек – и это еще не предел. Иногда подсудимый сам не знает, чего хочет, конфликтует с адвокатом, любые его здравые предложения принимает в штыки. Но вопреки всем разумным доводам Елизавета для себя уяснила уже давно: отказ от защитника – позор, досадное поражение, и никто ее не убедит в обратном. Поэтому она методично перебирала в голове всю историю их взаимоотношений с Петренко в поисках того, что могло завести их в тупик. Но не находила ответа. Ведь она так старалась! Может быть, реальных результатов пока не видно, но ведь и не может быть по-другому. Приговора нет, стало быть, судить о неудаче, просчетах защитника еще рановато. Елизавета вспомнила о Дьякове, Савицкой, Каменецкой. Каждый из них не сделал и сотой доли того, что делала она. Но клиенты ими довольны! Никто не отказывается от них так открыто и позорно, как сделал ее подзащитный Петренко. Он унизил ее, показав перед всеми, что как защитник она гроша ломаного не стоит. Ну что же! Тем хуже для него. Больше Елизавета Дубровская не приблизится к нему, даже если он будет умолять ее на коленях!

Владислав Коровин вел машину и нервничал. Опять из-за какого-то пустяка он рассорился с Виолеттой и теперь этот замечательный вечер вынужден будет провести один. Нет, можно, конечно, отыскать старенькую, изрядно потрепанную записную книжицу и созвониться с кем-нибудь из прежних подружек. Наверняка найдется одинокая душа, которая нуждается сейчас в ласке, любви и сексе, три тысячи чертей! Хотя, честно говоря, такую золотую рыбку, как Виолетта Скороходова, он не променяет и на десяток селедок. Своенравна (есть за ней такой грех), взбалмошна, но до чего обольстительна. Коровин даже застонал от желания. Стерва!

Он поставил машину в гараж и только собрался выйти из нее, как две дюжие фигуры выросли перед ним, как великаны из сказки, прямо из-под земли.

– Коровин? – осведомился один из них, человек с грустным интеллигентным лицом.

Получив подтверждение, печальный незнакомец, выпростав невероятной величины кулак, пригвоздил Владислава к стене. Это произошло очень быстро, и голова Коровина, получив неплохое ускорение, больно стукнулась о бетон.

– За что, ребята? – простонала жертва.

– Пока не за что, – легко согласился второй, с широким добрым лицом. – Это так, небольшое приветствие, залог того, что наш с тобой разговор будет, по возможности, кратким и конструктивным.

– Скажи, падла, – продолжил «интеллигент», – ты хорошо помнишь события 27 августа 20… года?

– Да, – леденея от ужаса, промямлил Коровин.

– Уже лучше. Так был конфликт у Перевалова с Макаром или не был?

– Был, – ответил Коровин, и в тот же момент получил увесистую оплеуху от «добряка».

– Говори правду, зараза!

– Что вы от меня хотите? – застонал Владислав. – Клянусь, я ничего не знаю.

– Нет, знаешь, – весело заявил «добряк» и еще раз засветил Коровину в лицо. Хрустнула челюсть. – Заметь, мы не бьем пока тебя ни по печени, ни по почкам, а ведь можем.

– Я догадываюсь. А-а! Вы поверили этой суке, адвокатше. Клянусь мамой, она врет!

«Интеллигент» легонько поддал ногой в пах Коровину, а когда тот согнулся от невыносимой боли, он спокойно толкнул его на бетонный пол, а затем оседлал.

– Ты что же это, думаешь, гнида, мы пришли сюда твои сказки слушать? Короче, выбирай, или ты нам сольешь тут же, кто тебя надоумил эту историю в «Кактусе» сочинить, или завтра здесь найдут обгорелый человеческий остов.

– Почему обгорелый? – захлопал глазами Коровин.

– Да потому что мы тебя отдубасим сейчас так, что только пламя от тебя не будет шарахаться… Гараж у тебя хороший, да обидно, не в гаражном кооперативе находится. Так что кричи – не кричи, только глотку сорвешь. Вижу, ты запасливый. Канистру с собой возишь. Это кстати. Что трепаться? За дело! – он кивнул «добряку».

Тот взял канистру в руки и начал откручивать крышку.

– С детства люблю запах бензина! – признался он.

– Не надо! Я все понял! Расскажу, всю правду расскажу. И чего ради я из-за чьих-то проблем буду здесь париться!

– Разумно, – согласился «добряк». – Вопрос у нас один: кто тебе дал указание врать?

– Полич! Виктор Павлович Полич! Это он мне сказал. Вроде бы чтобы помочь Перевалову. А мне что? Я всегда готов руку помощи протянуть!

– Да, ты, жила, протянешь. Жди! – усмехнулся «добряк». – Ладно, живи! Но о нашем разговоре молчи, не то…

– Буду нем как рыба, – заверил Коровин, для пущей убедительности приложив палец к губам. – А вы что, собираетесь сдать меня суду?

– Вот придурок! – хохотнул «интеллигент». – Мы тебе не судебные приставы. Так, небольшую проверку осуществляем, в интересах частных лиц, имена которых тебе знать необязательно.

Мужчины пошли к выходу, но «добряк», вдруг вспомнив о чем-то, вернулся и от души наподдал ногой Коровину прямо в солнечное сплетение.

Владислав задохнулся и несколько мгновений не видел перед собой ничего, кроме больших радужных колец. Когда он обрел возможность выражать свои мысли словесно, он только выдохнул:

– Ну а теперь-то за что?

– За то, чтобы ты, падла, не врал перед судом! – внушительно заявил «интеллигент» на прощание.

Двигаясь как сомнамбула, Марина подошла к окну. Осень еще не вступила в свои права, и зеленое марево деревьев, не тронутое позолотой, по-прежнему ласкало взгляд. В последние погожие дни, которые уже совсем скоро наполнятся затяжными дождями, не верилось, что лето ушло безвозвратно, что все осталось позади…

«Нельзя ничего вернуть. Невозможно что-то изменить», – стучало в висках. Так какое ей дело до буйства природных красок за окном? Какая теперь разница в том, какое сейчас время года? Лето. Осень. Зима… Зачем считать, когда истекут положенные ей девять месяцев, если это срок ежедневной пытки. Каждый день, каждый час она будет помнить о том, что дитя, которое она носит под сердцем, является не благословенным даром любви, а плодом сиюминутной страсти, похоти, греха… Нет ничего проще, чем обратиться в медицинское учреждение и исправить ошибку. Но если бы с такой же легкостью можно было вернуть утраченную любовь…

Она добилась свидания с Сергеем на следующий же день после того самого рокового признания им своей вины. Ей казалось, что ситуация поправима, что ее мужем руководило необъяснимое упрямство, блажь, и стоит ей увидеться с ним, поговорить, как он тотчас же заберет свои слова обратно. Он не может поступить по-другому, ведь он же любит ее. А она жизни не представляет без него. И у них будет ребенок!

Сергей выглядел измученным и почему-то старым. Он старательно прятал глаза и, казалось, совершенно не был расположен к разговору.

– Зачем пришла? – вместо приветствия спросил он.

Марина опешила, но, понимая, что только ее мягкость и сострадание могут дать хоть какой-то результат, взяла себя в руки.

– Я люблю тебя, Сережа. Я очень переживаю из-за тебя.

– Вот как? – в его голосе звучала ирония.

– Конечно… Ты же знаешь, как ты мне дорог. Я приму тебя любого, больного или здорового, виновного или невиновного. Пусть все отвернутся от тебя, пусть смеются и показывают пальцем… Ты нужен мне любой. Скажи, зачем ты сделал это вчера?

– Что сделал?

– Ты сам знаешь… Заявил о своей виновности. Не было никакой нужды делать это. Елизавета Германовна что-то говорила о новых фактах. Не знаю, как ты, но я ей поверила.

Сергей молчал. На лице его блуждала странная улыбка. Казалось, он хотел выглядеть жестоким и беспощадным, но на самом деле был жалок и раздавлен. Он тер пальцем поверхность стола и старательно отводил глаза в сторону.

– Ты еще можешь все исправить. Я спрашивала у адвоката Дьякова. Он сказал, что ты можешь сделать заявление.

– Я ничего не собираюсь делать!

– Да что с тобой? Что произошло? Ты ни с того ни с сего обидел адвоката, наговорил суду столько всего… Ведь ты на протяжении всего процесса только и твердил: невиновен, невиновен! И вот тебе на! Что случилось?

Сергей безмолвствовал.

– Ну хорошо, – продолжала Марина, – я не представляю, что тобою двигало в тот момент. Но нельзя же быть таким эгоистом! Ты обо мне подумал?

– Вот о тебе я и думал больше всего…

– Очень интересно. Ну и что же ты придумал?

– Я решил тебе не мешать. Ради твоего счастья я готов весь остаток жизни гнить за решеткой.

– О чем ты говоришь? – голос Марины задрожал. – Я люблю тебя, я жду тебя! Почему же ты доставляешь мне столько горя? Чем я провинилась перед тобой? Может, я что-то делаю не так? Тогда скажи, прямо скажи…

– Ты все делала как надо. Я был счастлив с тобой, но сейчас… Прости!

Марину осенило. Ну конечно! Сергей просто не хочет быть для нее обузой. Он знает, что его ждет длительный срок, и не желает, чтобы она ломала свою жизнь ради него. Как это благородно с его стороны!

– Сереженька, милый! Ты, должно быть, решил, что я не смогу тебя дождаться? Дурачок! Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Мне это не будет в тягость… Кроме того, мне это будет несложно, – она смутилась. – Мы будем ждать тебя вдвоем! Я и твой малыш… Я беременна, Сережа!

Петренко вздрогнул. Лицо его стало серым.

– Не говори мне больше ничего. Ты слышишь! – он плохо владел собой.

– Почему? Ты против ребенка? – улыбка застыла на ее лице жалкой гримасой.

– Какая же ты двуличная! Как ты можешь, глядя мне в глаза, говорить такое…

– Но что я такого сказала? За что ты так? – лепетала молодая женщина, а слезы уже струились по ее лицу.

– Ты хочешь правды? Ладно, слушай… Я бесплоден, черт возьми. И это правда на все сто процентов! Что же ты так смотришь на меня? Не ожидала? Думала, что сможешь покрыть свои похождения?

– Сережа, о чем ты говоришь? Это чудовищная ошибка! Такого просто не может быть!

– Еще как может! Я был последней скотиной, потому что скрыл это от тебя. Но я любил тебя! Поэтому и молчал как рыба! Хочешь ты этого или нет, я – бесплодный, как полено. Я – засохшая деревяшка, чертов сукин сын!

– Но этого не может быть! Я ни с кем…

– Выведите меня! Выведите! – заорал Петренко.

– Сережа, подожди! Я хотела тебе сказать, чтобы ты не думал ничего такого…

– Замолчи!

Появился раздосадованный режимник.

– Вы тут ополоумели, что ли? Вначале просите свидания, потом сцены здесь устраиваете. Мне не нужны неприятности!

– Тебе заплатили? – рявкнул Петренко. – Вот и помалкивай! Выводи меня отсюда, к чертовой матери! Не то я за себя не ручаюсь!

– Сереженька! – всхлипнула Марина.

– Прощай! Живи без меня, – теперь его голос звучал почти спокойно. – Да не рви сердце. Видно, не судьба…

Его шаги гулко звучали по коридору. Раздался лязг замков, а мир вокруг Марины погрузился в непроницаемую тьму. Она мало что поняла. Разве только то, что произошло нечто ужасное. Сережа отказался от нее и их будущего ребенка. Но как он мог? Почему? Затем всплыла в памяти фраза о его бесплодии. У Марины не было сомнений в том, что он жестоко ошибался. Как он может быть бесплоден, если у нее под сердцем живет неоспоримое доказательство его мужской полноценности. Она ждет ребенка, и его отец – Сергей. В этом не может быть никаких сомнений. Ведь она больше ни с кем… Господи! Неужели тот дурной сон в Петербурге был явью?

Ей вспомнилось низкое свинцовое небо, моросящий дождь, уютный номер в роскошной гостинице, свечи… Неужели этот ребенок, на появление которого она возлагала такие надежды, был зачат в ту самую ночь, когда она, захмелевшая не столько от вина, сколько от черной безысходности, бесстыдно металась на накрахмаленных простынях, а рядом был милейший друг их семейства – Виктор Павлович Полич.

Марину передернуло. Только не это! Все что угодно, но только пусть та ночь так и останется для нее дурным сном, кошмаром, который исчезает при появлении первых солнечных лучей. Но ребенок-то никуда не исчезнет… Беременность вдруг показалась ей тяжкой ношей, которую хочется сбросить; ее тело, еще не утратившее природной красоты и гибкости, – неуклюжим и каким-то чужим. Странное чувство гадливости овладело ею, когда она поняла, чье семя пустило в ней свои цепкие корни.

Несколько дней она находилась в полнейшей прострации. Она не появлялась на улице, мало спала, еще меньше ела. Мать, навещавшая ее раз в неделю, была удивлена, застав любимую дочь в ночной рубашке, неумытую, непричесанную, с каким-то странным безразличным взглядом, направленным, казалось, куда-то внутрь. На все вопросы дочь отвечала односложно, подолгу молчала. Добрейший Виктор Павлович, как всегда, поспешил на помощь. С плотно набитыми пакетами в руках (яблоки, соки, деревенский творог – все самое свежее, с рынка!), с участливой улыбкой на безупречно выбритом лице, он появился как-то под вечер.

Марина к этой встрече оказалась не готова. Она была просто не в состоянии поддерживать беседу, быть непринужденной и милой, играть роль радушной хозяйки, а самой в это время терзаться мыслью о том, что этот жизнерадостный обаяшка и есть отец ее будущего ребенка. Куда как проще было свернуться калачиком на диване, укрыться любимым клетчатым пледом и притвориться спящей, предоставив матери возможность вовсю развлекать гостя. Обрывки разговора доносились до нее из-за приоткрытой двери кухни:

– Этого стоило ожидать, Светлана Петровна. У девочки – стресс. Она и так держалась молодцом. Но душевную боль внутрь себя не забьешь. Она все равно выход найдет. Так что депрессия – вещь обычная, неизбежная. Все пройдет, потому что все проходит. Перемелется, переживется, отболится…

«Психолог нашелся!» – с неожиданной злобой подумала Марина. Эх, встать бы сейчас, выйти на кухню и выдать им по полной программе! Представив, как вытянется от неожиданного известия холеное лицо Виктора Павловича, как подскочит на табуретке мать, она почувствовала горькое удовлетворение.

– …я всегда знала, что эта ее любовь добром не закончится, – бубнил за дверью голос матери. – Как в воду глядела! Теперь зять загремел за решетку, а дочь от горя почернела. Я ведь когда-то говорила ей, предупреждала. Что толку! Какие за ней парни ходили, а она выбрала этого… И что в нем нашла? Так вы говорите, надежды никакой?

– Пожалуй, да. Конечно, надежда умирает последней. Знаете, я проконсультировался со знающими людьми. Есть такой известный адвокат – Грановский. Может, слышали? Савицкая опять же… У ней, знаете ли, муж – судья, в том же самом суде. Он уверенно говорит, что поблажки от Фрик ждать не следует. Да, Сережа признал свою вину, покаялся. Глядишь, суд несколько годков и скинет. Но вы сами понимаете, что ждать его придется долго. И не десять, и не пятнадцать лет. Так что, думаю, не стоит Мариночке в суд ходить. С ее-то здоровьем…

– Я об этом позабочусь, – пообещала Светлана Петровна.

«А я и сама не пойду, – засыпая, думала Марина. – Он меня видеть не желает». Проваливаясь в спасительную дрему, она будто бы оторвалась от земли, оставляя где-то внизу отвратительный груз прошлого. Голубая дымка сновидений заботливо спрятала ее от всех любящих и предающих…

На самом деле Виктор Павлович давно не чувствовал себя комфортно. Вот и теперь, уже у себя дома, наблюдая с высоты десятого этажа неприметные «Жигули», примостившиеся на отшибе просторного двора, между двумя раскидистыми тополями, он задавал себе один и тот же вопрос: случайный ли это автомобиль, с двумя мужиками на борту, которые только курят, пялятся по сторонам, но ничего такого не предпринимают? Или все-таки это визит по чью-то душу? Здравых оснований для беспокойства было немного. Мало ли разве машин приезжает к ним во двор. Дом большой, четырнадцатиэтажный. Квартир не счесть, жильцов тем более. У многих есть машины. Но «своих» Виктор Павлович знал наперечет. Зря, что ли, он слывет самым приветливым, отзывчивым, галантным, обходительным, предупредительным и обаятельным…

Он усмехнулся. Даже его, человека с крепкой нервной системой и стальной выдержкой, молодая сопливая девчонка-адвокат едва не приперла к стенке. Заговорила что-то о «заказчике» убийства Макарова, о том, что может представить доказательства невиновности Перевалова и Петренко. Надо же! Сама в куклы едва перестала играть, а заставляет взрослых серьезных людей трепетать как осиновый листик. Ну что она может знать такого, о чем не додумались прокурорские сыскари и соратники покойного Макара? Наверняка ничего. Полич не мог и предположить, что же в конце концов произошло между Петренко и юной адвокатессой, но когда Сережа вдруг отказался от ее услуг, Виктор Павлович почувствовал грандиозное облегчение…

Мысль убрать Макара посетила его голову не вчера. Вначале была идея (а почему бы и нет?), потом замысел конкретизировался (как это лучше сделать?), затем он задумался и о собственной безопасности (если все сделать умно, на него никто и не подумает!). Хотя об этом будет знать еще как минимум один человек, исполнитель. Не будет же он, Виктор Павлович Полич, интеллигент в пятом поколении, уважаемый и достойный человек, «мочить» Макара собственными руками! Существуют же люди, для которых убивать – профессия. Они делают свою работу чисто, не задают ненужных вопросов, получают деньги и исчезают в никуда. «Профессионалов» он нашел без труда, обговорил условия, внес задаток и залег на дно. Стал ждать.

Его ничуть не глодала совесть, и к Макару он совсем не испытывал ненависти. Просто тот должен умереть, чтобы он, Полич, продолжал жить хорошо! Разве это справедливо, что его конкурент чувствует себя королем, подмяв под себя весь охранный бизнес в городе, а он, не менее достойный человек, вынужден довольствоваться крохами. Хотя, если разобраться, возможности в нем заложены немалые, деловые связи имеются, а уж об исключительных качествах характера и говорить не приходится. Все об этом знают!

В общем, он здраво рассудил, что недоброжелателей у Макара пруд пруди. Начнешь «заказчика» искать – ни за что не найдешь. Главное, чтобы исполнители не попались. Будет тогда все шито-крыто. Правда, у Макара и верные псы имелись. Если узнают, кто заказал их босса, – порвут в клочья. Но осторожность, помноженная на разумность и деньги, творит чудеса. Полич заранее обдумывал свое алиби. Можно было бы остаться еще на недельку в Анталии и вернуться домой, когда все будет закончено. Но он решился на более изящный вариант. Он вернется накануне убийства. Так и руку на пульсе событий держать удобнее, да и еще одна мысль имелась, не лишенная разумности. Этим в случае чего можно побравировать. Смотрите, мол, ведь мог бы я обеспечить себе превосходное алиби, но не стал! Конечно, в час убийства он окружит себя добрыми старыми знакомыми. Затем, собственно, он и собрал у себя в тот памятный августовский вечер Перевалова и Петренко с супругами, еще одного-двух приятелей. Они нескучно провели время, беседовали, веселились. Полич предложил поехать куда-нибудь на следующий день. Народ захотел на природу. Предложение поддержали, и возникла идея организовать поход за грибами. Все было так легко и непринужденно. Кто же мог предположить, что Перевалов и Петренко напьются до такой степени, что перепутают все на свете. Во-первых, они выехали на час раньше условленного времени. Во-вторых, почему-то поехали на Кедровое озеро, хотя планировалась встреча на развилке. Оттуда с легкостью можно было добраться до соседнего озера Банное или же, на худой конец, просто свернуть в лес. Сам Виктор Павлович наверняка не решился бы нарисоваться с приятелями в том месте, где, по его расчету, планировалось преступление. Ну не дурак же он, в самом деле! Но человек предполагает, а бог располагает. Когда он набрал телефонный номер Петренко, ему ответил сонный голос его жены:

– А Сережа уже уехал.

– Как уехал? Куда уехал?

– Не знаю. Он что-то объяснял, но я забыла.

– Мы же собирались за грибами!

– Он и поехал за грибами. Именно так он мне и сказал. А я, признаюсь, подумала, что это мне приснилось. Мы вчера, кажется, немного перебрали у вас. Я плохо помню.

Только этого еще не хватало! Стараясь говорить как можно спокойнее, Полич постарался выяснить все до конца:

– Мариночка, детка! А он не сказал, где они будут нас ждать?

– Кажется, он что-то говорил про Кедровое озеро.

– Что?!

Полич перешел на крик.

– Болван! Остолоп несчастный! Чем он слушал?

Марина сердито засопела:

– А что вы, собственно, кричите? Поезжайте на Кедровое, там их и найдете.

Поехать на Кедровое озеро! Этого еще не хватало. Полич был вне себя. Из-за пьяного разгильдяйства этих двух идиотов его хорошо проработанный план летит к чертовой матери!

Но это был еще не последний сюрприз того злосчастного дня. Где-то во второй половине суток, когда, по всем расчетам Виктора Павловича, все уже должно было быть в ажуре, вышел в эфир срочный выпуск областных теленовостей. Сообщение о том, что совершено громкое убийство известного предпринимателя Макарова, не застало Полича врасплох. Но он пришел в ужас, когда услышал, что исполнители преступления взяты почти на месте преступления. Это была катастрофа! Полич не тешил себя иллюзиями, что эти люди окажутся крепче гранита. Надавят на них посильнее, и они заговорят. Не надо быть провидцем, чтобы предположить, что их меньше всего на свете будет волновать шкура Виктора Павловича. Сдадут его со всеми потрохами! О том, что будет потом, Полич старался не думать. Следствие, суд, приговор, тюрьма…

Дальше его действиями руководил какой-то внутренний атавистический инстинкт самосохранения. Он поехал к Грановскому. О знакомстве с одним из наиболее блестящих адвокатов он позаботился заранее. Зачем ему нужна была эта поездка, Виктор Павлович вряд ли мог объяснить. Он испытывал панический страх, а за плечами опытного защитника, не проигравшего к тому моменту ни одного из мало-мальски значимых дел, он чувствовал себя если и не совсем спокойно, но терпимо. Он пришел к Грановскому, гонимый ужасом, а ушел спокойным, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Тот, сам не ведая, сообщил Поличу благую весть: да, арестованы двое – Перевалов и Петренко. Вначале Виктор Павлович принял известие за неуместный розыгрыш. Какое отношение эти два балбеса имели к убийству Макарова? Но потом испугался еще больше. Это же его подчиненные, а вдруг тень подозрений падет и на него самого? Только позже Виктору Павловичу дышать стало легче. Надо же, как ему повезло! Не случись задержания Перевалова и Петренко, правоохранительные органы шерстили бы сейчас всех и во всех направлениях. А поскольку теперь исполнители найдены, то никаких срочных мер в виде перехватов, облав, оцеплений предпринимать нет необходимости. Будут работать с задержанными. А те, в свою очередь, и отвертеться не смогут (зря, что ли, на месте происшествия болтались), да и ничего путного не скажут (они же невиновны!). В общем, все складывалось лучше не придумаешь.

Чтобы усыпить робкие уколы злодейки-совести, он дал себе слово, что постарается облегчить страдания невинно арестованных Альберта и Сергея. Он нашел им приличных адвокатов, оплатил их услуги, оказал помощь семьям.

А судьба, благоволившая к Поличу, как-то уж больно жестоко мстила Петренко и Перевалову. Находились все новые и новые улики. Если бы Виктор Павлович не знал подноготную всей этой истории, он ни за что бы не поверил, что нелепые случайности могут создать видимость виновности у невиновных. Нашли какую-то перчатку, собачьи волосы на автомате, следы пороха на их одежде. Ко всему прочему, большая сумма в долларах, самым невероятным образом оказавшаяся в квартире Петренко, совершенно сбила Полича с толку. Стоило ему придумать «из благих побуждений» историю с несуществующим конфликтом, как правоохранительные органы благодарно заглотили личностный мотив, и о заказном характере убийства уже никто и не вспоминал. Разумеется, за исключением «киндерсюрприза» – адвоката Дубровской…

Он изначально правильно построил свои отношения с этой девчонкой. Понимая, что Дьяков по причине своей вечной занятости не принесет неожиданностей, он все внимание сконцентрировал на молодом адвокате. Она не отличалась напористостью и нахальством, но была чертовски настырна. Кто бы мог предполагать, что она вытащит на свет божий столько грязи. И тут Полич заволновался. Самое правильное в этой ситуации – находиться рядом с ней, знать о ее намерениях, помогать, в разумных пределах, конечно. Так он и делал. Благодаря этому тонкому расчету он вовремя узнал о намерениях Дубровской нанести визит в фирму «Кокос». Эта клякса в журнале учета выдачи оружия появилась не случайно. Один из охранников, именуемый среди сотрудников Цербером, сделал все без шума и пыли. Подозрение пало на растяпу-секретаршу. Но злой умысел здесь обнаружить было невозможно. Простая небрежность! Нашлась управа и на продажного болтуна Василия. Вожделенный гонорар в долларах, да еще и по удвоенному тарифу, накрепко заткнул ему рот. Пришлось, конечно, для верности его припугнуть, но трусливый халдей так дорожил своей драгоценной жизнью, что особой изобретательности от Полича тут не понадобилось… А дальше он потерял контакт с Дубровской – поездка в Питер, общество Марины и все такое… А теперь «леди адвокат» утверждает, что у нее есть неопровержимые доказательства.

Перебрав в уме все ниточки такого простого, но вместе с тем запутанного дела, Полич успокоился. Никто ничего не узнает. Да и не в традициях наших правоохранительных органов ворошить уже раскрытое убийство. Зачем искать того, кого не знаешь, где искать.

Вот только неприметные «Жигули» за окном мешали ему расслабиться…

Неделя на даче пролетела незаметно. Елизавета много спала, гуляла, читала книги из отцовской библиотеки и совсем не желала возвращаться в город. Душевная рана, причиненная вероломным Петренко, начала понемногу заживать. Лиза мыслила спокойнее, трезвее. Она даже корила себя за то, что так легко отказалась от борьбы. Но что сделано, того уже не поправишь! Должно быть, у Петренко сейчас новый защитник. Наверняка верный Полич уже позаботился об этом. «Вы только подумайте! – скажет он новому адвокату. – Только зря потратили деньги. Но даже не их жалко. Время! Вот что бесценно. Как я ее сразу не раскусил? Можно было предположить, что из этой протеже Грановского толку не будет». Стыдно! Ой как стыдно! Как же она будет смотреть в глаза тому же Грановскому, Поличу, Марине, этой Савицкой?.. «Я вас предупреждал, – с удовлетворением заметит Дьяков. – Нужно прислушиваться к мнению старших коллег. Впрочем, вы теперь в этом убедились на собственном опыте». Итак, нравоучения, издевки, сарказм…

Вернувшись в город из добровольной ссылки, Лиза не спешила подходить к телефону. Его частое дребезжание действовало ей на нервы. Но однажды она не выдержала.

– Это Дубровская? – осведомился на том конце провода звонкий девичий голос.

– Да.

– Ой, Елизавета Германовна! Это Оля, секретарь из суда. Куда вы пропали? Здесь такое творится!

– Что случилось? – Елизавета почувствовала, что ее сердце, хорошенько бухнув, упало стремительно вниз.

– Да вы что! Мы вас потеряли. Фрик рвет и мечет. Жалобы на вас настрочила в президиум адвокатской коллегии и заведующему. Не гневите ее! Срочно приходите сегодня же! Придете?

– Конечно, – пролепетала Лиза, ощущая, что покрывается гусиной кожей. Фрик в бешенстве! На это стоит посмотреть. Тупо заныл живот. Так всегда бывает, когда она волнуется.

Лиза наспех оделась, кое-как причесалась. Не было времени рассуждать о том, правильно ли подобран макияж, смотрятся ли ее туфли и сумочка в едином ансамбле и соответствует ли запах духов сезону. Наплевать! Она лихорадочно собирала бумажки, какие-то тетрадки, ручки, папки. Предметы, словно намазанные маслом, норовили выскользнуть из рук. Контурный карандаш в дрожащих руках вытворял какие-то фантастические трюки. Увидев в зеркальце свою линию рта, Елизавета пришла в ужас. Наскоро убрав салфеткой следы визажа, Дубровская решила отложить эксперименты с внешностью на другое, более подходящее время. Кинув на себя оценивающий взгляд, Лиза поморщилась. Что бы сказал ее отец? Кстати, не так давно, где-то около трех месяцев назад, она так же торопилась. Как помнится, в этот день и произошла их первая встреча с Поличем. Как это было давно! Лиза спросила себя, поступила бы она иначе, если бы время волшебным образом потекло вспять? Ни за что! И никогда! Ей не о чем жалеть! И она заставит всех убедиться в этом.

– …Вы сорвали работу суда на неделю! – гремел голос Фрик. – Ваши коллеги, подсудимые, родственники собирались в этих стенах каждый день и надеялись, что Ее Величество адвокат Дубровская наконец снизойдет и почтит нас, смертных, своим присутствием!

– Но я думала… – робко вставила Елизавета, – я думала, что от меня отказались…

– Она думала! – распалилась судья. – Надо не думать, а знать закон. Вернее, некоторые прописные истины. Отказ от защитника по делам, где ранее назначалась смертная казнь, вовсе не обязателен для суда. Учитывая тяжесть предъявленного Петренко обвинения, суд посчитал, что осуществлять защиту самостоятельно он не сможет. Так что будьте любезны, выполняйте свои обязанности дальше. И помните: защитник не вправе отказаться от принятой на себя защиты.

– Но я думала…

– Вопрос закрыт! Суд переходит к судебным прениям. Слово предоставляется прокурору.

– Как прения? Почему прокурору? У меня есть дополнения к судебному следствию. Тут у меня справки, ответы на запросы… – Елизавета указала на ворох бумажек, в беспорядке загромождавших стол. В спешке перед судебным заседанием она не успела даже рассортировать эту кучу, и теперь ей было стыдно за собственную несобранность.

– Да вы что! – округлила глаза Фрик. – Будете над нами издеваться и дальше? Мы уже решили, что следствие закрыто. Кстати, ваше мнение уже спрашивали!

– Я ходатайствую о том, чтобы возобновить судебное следствие, – Елизавета решила идти до конца. – У меня есть документы, подтверждающие невиновность моего подзащитного. Прошлый раз, после отказа Петренко от моих услуг, мне стало немного не по себе, и я забыла…

– Вы не кисейная барышня, а адвокат. Держите свои эмоции при себе. Сейчас мы спросим мнение участников процесса относительно вашей просьбы… Петренко! Вы согласны возобновить судебное следствие? Адвокат что-то говорит про имеющиеся у нее дополнительные сведения…

– Я против, ваша честь!

– Хорошо. Мнение прокурора?

– Адвокату давалась возможность добавить все, что она пожелает. Она отказалась. Теперь настал черед отказать и нам.

– Защитник Перевалова?

– Против. Всему свое время.

– Передставитель потерпевшего Савицкая?

– Хватит тянуть резину.

– Потерпевший?

– Давно нужно было указать ей на место. Против!

– Итак, госпожа Дубровская! Суд, внимательно изучив мнения участников процесса, высказывает собственное: в удовлетворении вашего ходатайства отказать. Переходим к прениям. Слово имеет представитель государственного обвинения…

Прокурор прокашлялся:

– Уважаемый суд! Уголовное дело по обвинению Перевалова и Петренко было долгим и трудным. Долгим потому, что судом была проделана огромная работа по анализу доказательственной базы одного из самых громких преступлений прошлого года. Трудной эта работа была потому, что, когда перед лицом суда становятся люди с таким обвинением, как у наших Петренко и Перевалова, делать выводы всегда непросто. Суд, как и обвинение, старается быть объективным и толковать все сомнения в виновности подсудимых в их пользу. Но процесс закончен, и я как государственный обвинитель заявляю: Петренко и Перевалов виновны! Их вина полностью подтверждена материалами дела…

Лиза оглядела зал. Лица присутствующих казались непроницаемыми, словно изваяния. Все внимали прокурору. У того наверняка было время, чтобы отполировать обвинительную речь до блеска. Он упражнялся в красноречии, пересыпая свои фразы метафорами и прочими цветистыми украшениями. Он ловко, ступенька за ступенькой, возвел помост, на котором уже совсем скоро будет красоваться виселица. Интересно, а мелькала ли в его голове хоть маленькая мыслишка о том, что вся его речь – чистой воды словоблудие, что его устами здесь вершится сейчас чудовищная несправедливость – судят невиновных! Нет, пожалуй. Он об этом не думает. Лицо его приятно розовеет, а карающий перст уже направлен в сторону подсудимых.

– …признать Петренко Сергея Анатольевича и Перевалова Альберта Игоревича виновными по статье 105 пунктов «а», «е», «ж», «к» Уголовного кодекса Российской Федерации…

Боже мой! Да он оставил все, как есть! И обвинение в посягательстве на жизнь сотрудника милиции, рохли Толстикова; и покушение на убийство Куролесина (общественный долг, видите ли, он выполнял, задерживал преступников!); и хранение, перевозку, ношение огнестрельного оружия; ну и, конечно, убийство двух лиц – Макарова и Агеева!

– …и назначить им наказание в виде: Перевалову – 25 лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии, Петренко – 23 года лишения свободы.

В зале зашумели. Прокурор был вынужден остановиться. Стало плохо Марине Петренко. Она потеряла сознание. Виктор Павлович Полич уже хлопотал возле нее, махая носовым платком, смоченным какой-то жидкостью из пузырька.

«Надо же, какой предусмотрительный! – почти не удивилась Лиза. – Даже нашатырь не забыл». Она перевела взгляд на безучастное лицо Петренко. Того, видимо, картина с обмороком жены оставила равнодушным. Только Альберт, вскочив, вдруг заметался по клетке, как зверь в западне. Но прошло несколько минут, и судебное заседание возобновилось.

Слово предоставили Савицкой. Она чуть смягчила боевой пыл государственного обвинителя, но предполагать, что она хоть в чем-то сочувствует подсудимым, не было решительно никаких оснований. Вера Мироновна, как хитрая лиса из сказки, долго морочила всем голову относительно того, что родственники погибшего жаждут справедливого возмездия виновным (акцент делался именно на словах «справедливый» и «виновный»).

– …они вовсе не желают, чтобы решение суда было слепым. Фемида изображается незрячей, но мы с вами, уважаемый суд, не можем уподобляться ей. Мы должны твердо знать, виновны Перевалов и Петренко или же все-таки они невиновны! Я сама адвокат и понимаю защитников наших подсудимых, они стремятся поддержать своих подопечных, но груз улик тянет их на дно…

Вот ведь хитрюга! Плачет о том, как ей жалко подсудимых, более того, изображает себя поборницей справедливости. А сама только и мечтает, чтобы суд не сбавил ни годика из уже назначенной прокурором многолетней каторги.

Савицкая долго еще стенала о том, каким замечательным гражданином был покойник Макар и сколько потеряла Россия, как и все человечество вообще, от кончины такой незаурядной личности. Все темные пятна его биографии и сомнительные вехи жизненного пути были спрятаны от посторонних глаз, искусно закамуфлированы пестрым словесным покрывалом. Любому человеку, не имевшему чести быть знакомым с погибшим, оставалось лишь сожалеть, что такая встреча невозможна.

«Надеюсь, я не перегнула палку», – усаживаясь на свое место, подумала Вера Мироновна, довольная собой.

Поднялся Дьяков. Ему, как всегда, не хватило времени на подготовку. Прорва дел, требующих его внимания, лишала его возможности связно изложить суду свою позицию. Рваные фразы, долгие паузы между словами, плоские, словно вырубленные топором изречения давали полное представление о последствиях той нечеловеческой нагрузки, которую взвалил на свои плечи вездесущий адвокат.

– Значит, просьба к суду такая… Вы уж отфильтруйте, уважаемые коллеги, весь тот… как бы это выразиться… непростой смысл, который я постарался вложить в свою речь. Двадцать пять лет! Нет, я решительно не согласен! Почему так много Перевалову?..

Было не ясно, разделяет ли его точку зрения суд, потому что Фрик, глубоко уйдя в свой внутренний мир, даже не пыталась изобразить внимание. Она что-то строчила на бумаге. «Приговор пишет», – услышала Елизавета чей-то громкий шепот, и ее охватило горькое уныние. «Конец! После Дьякова придет мой черед. Затем суд удалится в совещательную комнату, где и допишет обвинительный приговор. И я буду виновата в том, что поддалась неумной провокации дурака Петренко, разнюнилась у всех на глазах и поставила на защите жирный крест!»

Дьяков, попросив суд «дать поменьше», плюхнулся на сиденье и жарко зашептал в ухо Елизавете:

– Говори короче, дорогуша! У меня осталось минут сорок до важной встречи. Ты уж не подведи!

– Слово предоставляется защитнику подсудимого Петренко, Дубровской! Мы вас слушаем…

Елизавета вздрогнула, услышав свое имя. Первая заготовленная фраза выскочила у нее из головы. Она беспомощно оглянулась по сторонам. Все глаза были обращены к ней, но ни в одних она не прочла даже намека на дружелюбие. Для кого-то она была досадной помехой, несмышленой девчонкой, которая сует нос куда не надо и занимает время суда придуманной ею чепухой. Для других, более снисходительных, – начинающим, без опыта адвокатом. Третья категория слушателей относилась к ней вообще равнодушно. Пусть мелет языком, что хочет! Все равно без толку.

А на Дубровскую накатила злость. Пусть весь мир летит в тартарары, но она сегодня скажет все, что думает! Пускай ее подзащитный Петренко сколько угодно делает скучающую мину, а сосед Дьяков подает знаки, что в очередной раз куда-то опаздывает. Пусть Савицкая томно закатывает глаза к потолку и что-то шепчет на ухо Каменецкой, а бой-баба Фрик демонстрирует свою значимость. Она не кукла-неваляшка, послушно наклоняющая пустую голову то вправо, то влево, лишь бы окружающим было приятно и комфортно в ее обществе. Не нравится слушать? Черт с вами! Слава богу, закон дает ей право говорить.

– Уважаемый суд! Ровно год назад в семьях Макарова и Агеева произошла трагедия: были убиты любимые мужья и сыновья…

Дьякову изменила его хваленая невозмутимость, и он, развернув голову, впился глазами в Елизавету. Даже Фрик перестала писать что-то у себя на бумаге, а смерила Дубровскую странным взглядом. Чего в нем было больше – удивления или осуждения, Лиза не поняла, да ей было не до того.

«Внимание я привлекла, – мелькнуло у нее в голове. – Это уже хорошо! Теперь важно не переборщить и не удариться в мелодраму. Пусть знают: адвокат никогда не защищает преступление. Он лишь выступает в защиту конкретного человека, права и интересы которого могут быть нарушены в азарте борьбы с преступностью».

– Вы наверняка не спросите: в чем причина этого чудовищного преступления. Вы, скорее всего, считаете, что она вам хорошо известна. Это, по версии обвинения, небольшой конфликт, который имел место за два дня до убийства. Но я могу сказать вам следующее: на самом деле никакой ссоры между Переваловым и Макаровым 27 августа 2001 года не было! Отец подсудимого Перевалова, допрошенный в судебном заседании, пояснил, что в тот вечер Альберт находился в кругу семьи. Они отмечали покупку новой машины. Кстати, у меня имеется ксерокопия свидетельства о регистрации джипа «Ленд Крузер», и дата его выдачи – 27 августа того самого года. Свидетель Коровин, допрошенный в суде, дал ложные показания. На самом деле в тот день, когда, по его словам, произошла та памятная ссора в ресторане «Кактус», он весело проводил время в обществе известной журналистки Виолетты Скороходовой в двухстах километрах от злосчастного ресторана. Я видела фотографию, помеченную именно этим числом…

– Минуточку, госпожа Дубровская! – вмешалась Фрик. – Ваши сведения, безусловно, занимательны, но выполняйте требования закона, в конце концов! Вы не имеете права представлять в прениях доказательства, которые не были предметом рассмотрения в судебном следствии. Мы не изучали эту вашу ксерокопию, тем более фотографию, о которой вы сейчас толкуете. Вы ссылаетесь на непроверенные сведения. Чего стоит одно ваше заявление о том, что свидетель Коровин дал ложные показания! Я уважаю ваше стремление помочь своему подзащитному, но все имеет границы! Придерживайтесь фактов, изученных судом!

– Я постараюсь, ваша честь! – сказала Лиза, но ничуть не сникла от возмущенной тирады судьи. – Итак, позвольте, я сделаю первый вывод. Убийство Макарова есть не что иное, как заказное убийство! Агеев же пострадал случайно.

– Во дает! – восхитилась Савицкая. – Да она у нас хлеб отнимает! Сейчас разложит все по полочкам, и суду не останется ничего другого, как дать ровно столько, сколько и просит прокурор. Дуреха!

– Вы можете сказать мне: «Отлично! Значит, Петренко и Перевалов и есть те самые исполнители чьей-то злой воли». Но это не так! Петренко и Перевалов не имеют ни малейшего отношения ко всей этой печальной истории. Они оказались жертвами рокового стечения обстоятельств. В тот самый день они собирались поехать за грибами, как вы это уже слышали от них самих. Возможно, это звучит несерьезно, и я уже вижу скептические улыбки на ваших лицах. Но смешно это или не смешно, однако так оно и было! На Кедровом озере они немного повздорили и разошлись. Допрошенные мной свидетели показали, чем занимался Петренко. Продавец подтвердила, что Сергей купил у нее воды и даже немного покритиковал качество покупки, что и стало причиной небольшой ссоры между ними. Два брата-близнеца подтвердили, что именно Петренко был вратарем их маленькой футбольной сборной. Вы можете возразить: «Ну и что? Но что он делал во время убийства?» Согласна. Действительно, футбол и перебранка с продавцом – это хорошо, но все это было до того, как свершилась трагедия. Однако согласитесь и вы – не слишком похожи те действия, которые предпринимал мой подзащитный, на подготовку к совершению убийства. Не так ли? Альберт в это время купался, загорал, общался со знакомыми. Кто бы мог предвидеть, что именно в тот момент, когда воздух вздрогнул от автоматных очередей, Петренко и Перевалов собирались домой. Они выехали на автомобиле с территории озера, и на развилке им дорогу перегородила группа молодых мужчин. Мало того, что они были, мягко говоря, не трезвы, но еще и махали в воздухе оружием, приказывая остановиться. Среди этой группы выделялся Мышонок, лицо, показания которого мы огласили в судебном заседании. Он не смог явиться в суд по банальной причине: он находился в розыске! Петренко и Перевалов были много наслышаны о его криминальной репутации. Только представьте! События разворачиваются в лесу. Толпа пьяных вооруженных людей на пустынной дороге. Стали бы вы останавливаться? Я бы не рискнула. Так зачем упрекать Перевалова и Петренко, что они, как могли, попытались вывернуться из этой ситуации? Они поддали газу. В спину им загремели выстрелы! Как дальше разворачивались события, вы знаете…

Но тогда как же быть со всеми теми уликами, которые органы предварительного следствия представляют нам как доказательства виновности подсудимых? Что же, проанализируем их по порядку… Начнем со свидетельств тех трех женщин, которые якобы видели убегающего преступника. Вспомните цвета одежды, которые назвали нам допрошенные. Цитирую дословно: первая женщина – «что-то серое», вторая – «что-то такое, светленькое!», третья – «мастерка синего цвета и красная футболка!». Не правда ли, маловато общего? Все три свидетельницы сходятся лишь в одном: это был мужчина. Причем только третья заявляет нечто более конкретное: мужчина был молодым и обладал крепким телосложением. Скажете, причина в пресловутой женской логике? Не тут-то было! Сейчас я хотела бы попросить свою коллегу, адвоката Савицкую, передать мне тот самый конверт, который я отдала ей на хранение…

Савицкая вопросительно взглянула на Фрик, но та только кивнула головой. Вера Мироновна, вздохнув, полезла в портфель, и через минуту белый конверт был уже в руках Дубровской. Она наложила на картон поочередно все три кальки, на которых свидетельницы когда-то отмечали траекторию движения преступника. Получив нужный результат, Елизавета даже присвистнула от удовольствия. Фрик сдвинула брови.

– Ну вот, убедитесь! – Лиза победно продемонстрировала залу свое изобретение. – Если вы помните, я когда-то изобразила на этом картоне схему места происшествия. Вот видите, здесь Кедровое озеро. А здесь – территория яхт-клуба, въездные ворота. Я просила каждую свидетельницу пометить фломастером, куда именно направлялся убегающий мужчина. Причем каждая из них получила от меня свежую кальку и фломастер определенного цвета. Теперь я совместила все три кальки. Что у нас получается?

Зрители внимательно следили за действиями Дубровской, даже суровая Фрик приподнялась с места, чтобы как следует рассмотреть результат непонятных художеств.

– …а получается следующее. Черный и красный фломастеры показывают, что предполагаемый преступник бежал в сторону кустов по направлению от озера. А синий фломастер утверждает обратное направление: в сторону прибрежной поросли, за холм, то есть к озеру. Скажу правду, я не отличу север от юга, но два противоположных направления все-таки определить смогу. Мне кажется, произведенный мной эксперимент полностью доказывает, что свидетели не единодушны в своих утверждениях. Они указывают на два прямо противоположных направления. О чем это говорит? Это свидетельствует лишь о том, что наши допрошенные женщины видели не одного человека, а двух человек. Причем две подруги, которые направлялись в санаторий на обед, наблюдали бегущего мужчину немного с другого ракурса, чем третья свидетельница, молодая женщина. Поэтому нет ничего удивительного в том, что подруги заметили одного человека, обозначив цветовую гамму его одежды в светло-сером варианте. Молодая свидетельница видела совершенно другого мужчину – в красно-синей одежде. Итак, будем считать доказанным, что убегало два человека. Но из материалов дела нам известно другое: Перевалов стрелял, а Петренко находился в машине, говоря словами прокурора, «обеспечивал прикрытие».

Не скрою, когда я проанализировала эту ситуацию дома, я поначалу пришла к другому выводу. Я ошибочно полагала, что либо женщины заблуждаются в своих утверждениях, либо на самом деле они видели двух мужчин, но только один из них был преступником. Другой мужчина мог оказаться кем угодно: испуганным свидетелем, пастухом или еще бог знает кем! Но дальнейшие открытия убедили меня в том, что на месте происшествия были все-таки два человека. Выслушайте следующее…

Как показал нам допрошенный в судебном заседании эксперт, Макарову было причинено 21 телесное повреждение, Агееву – 6. То есть в сумме – 27 ран. Теперь вспомните осмотр места происшествия с участием следователя Карасева. В автомате, обнаруженном им, осталось 6 целых патронов. Всего в магазине автомата Калашникова помещается 30 патронов. Это я почерпнула из одной интересной передачи, а вы можете убедиться в этом, заглянув в любой справочник по стрелковому оружию. А теперь давайте займемся математикой. 27 стреляных гильз плюс 6 целых патронов. Никак не получается тридцать. Выходит больше. Но почему, если в магазине должно помещаться именно тридцать патронов? Вот ответ… Макарова и Агеева расстреляли не из одного автомата. Соответственно, было второе оружие, был и второй преступник.

По-моему, это не сходится с той схемой, которую нам преподнес государственный обвинитель: Перевалов стрелял; Петренко дожидался его в машине; преступление было совершено при помощи одного автомата, обнаруженного неподалеку. Итак, все было по-другому. Настоящие исполнители убийства скрылись с места происшествия незамеченными. Они могли сделать это разными способами: через лес, по воде… Но главное заключается в том, что виновными в убийстве являются кто угодно, только не Петренко и Перевалов. Вы наверняка возразите: «Как же так? А как быть с другими уликами: перчаткой, волосами собаки, нитками от джемпера?» Я смогу ответить на все ваши вопросы.

Возьмем, к примеру, собачьи волосы. Откуда они могли взяться на автомате, орудии убийства? В материалах дела есть акт о применении при осмотре места происшествия розыскной собаки. Могла ее шерсть попасть на автомат? А почему бы нет? Допрошенный по просьбе защиты сторож туристической базы «Кедровая» показал в судебном заседании, что именно его собака по кличке Норис обнаружила автомат. Может, это шерсть этого пса? Наиболее вероятно! Вы скажете, что у Петренко тоже были две собаки, как пояснила его жена, ротвейлер и боксер. Они частенько путешествовали в автомобиле хозяина и, конечно же, могли оставить там свои волосы. Петренко, по версии обвинителя, якобы перевозил оружие в машине. Таким образом шерсть четвероногих любимцев якобы и попала на автомат. Доводы обвинителя могли быть приняты, если бы не некоторые противоречащие им факты. Вспомните, Марина Петренко заявила, что ротвейлер умер за два месяца до ареста ее мужа от энтерита. Собаку породы боксер ей подарил Полич, директор охранного агентства, уже после ареста Петренко. Получается, что на момент исследуемых нами событий никаких собак мой подзащитный с собой не возил! Маловероятно, что шерсть на автомат могла попасть от ротвейлера, который путешествовал в автомобиле минимум два месяца назад! Вы можете опять возразить, и опытные собачники знают, что шерсть от животных трудно убирается и может быть обнаружена даже через год после смерти четвероногого друга. Так, на чехлах «девятки», принадлежащей Петренко, криминалист все-таки изъял несколько собачьих волос. Но посмотрите на заключение эксперта! По нему нельзя сделать вывод о породе собаки, оставившей свою шерсть. Эксперт говорит только о наличии собачьих волос на автомате, но совершенно не проясняет ситуацию насчет породы. Так можно ли считать это доказательство обвиняющим, изобличающим Петренко? По-моему, нет.

Следующее доказательство, которым оперирует обвинение: на автомате обнаружены два волокна темно-серого цвета. По заключению эксперта, они по общей родовой принадлежности сходны с волокнами, входящими в состав джемпера Перевалова. Не знаю, как вам, но мне выводы «об общей родовой принадлежности волокон» ничего определенного не говорят. У нормального человека, не обладающего специальными криминалистическими познаниями, вопрос эксперту звучал бы примитивно. Можно ли уверенно утверждать, что на автомате обнаружены волокна именно от джемпера Перевалова, или они могли в такой же степени быть частицей пуловера нашего уважаемого прокурора, или же элегантной трикотажной кофточки госпожи Савицкой?

Фрик постучала карандашом:

– Адвокат! Не забывайтесь…

Лиза улыбнулась:

– Прошу прощения! Но я продолжу… Итак, не удовлетворившись заключением эксперта, я обратилась за разъяснением к специалисту. И вот что я узнала…

Лиза выудила из вороха бумажек белый лист с печатью.

– «…к волокнам общей родовой принадлежности относятся волокна, имеющие совокупность одинаковых родовых признаков: цвет, природа волокнообразующего полимера, толщина и диаметр волокон, характер крашения…» Ну, это неинтересно. Послушайте следующее: «…на современном уровне развития экспертизы волокнистых материалов идентифицировать по микрочастицам волокон конкретное изделие (кусок ткани, предмет одежды) невозможно». Дальше специалист говорит о том, что если такое исследование все же проводится, то его результаты относительны. Таким образом, волокна, обнаруженные на автомате, могут быть оставлены одеждой, принадлежавшей огромному числу лиц. Учитывая, что все мы, вернее, большинство из нас одевается в китайско-корейский ширпотреб, владельцами таких джемперов, а значит, и потенциальными подозреваемыми по нашему делу могут быть каждый второй сидящий в зале человек…

Лиза обвела взглядом притихший зал.

– …будем считать, что я ответила на вопрос о происхождении тканевых волокон на автомате. Пойдем дальше… На обоих рукавах джемпера Перевалова присутствуют следы дифениламина, входящего в состав продуктов выстрела. Этот же самый дифениламин обнаружен на резиновой перчатке, которая хранилась в кармашке автомобиля Петренко. Обвинитель считает, что эти факты свидетельствуют против подсудимых, поскольку доказывают, что именно Перевалов производил выстрелы из автомата.

Возможно, вы критически оцените такое мое замечание: зачем возить с собой вещественное доказательство своей виновности? Почему Перевалов не выбросил перчатку там же, где оставил автомат? Вы наверняка скажете, что преступник в спешке просто забыл про это. Хорошо, пусть будет по-вашему. Идем дальше… Как мы знаем, при стрельбе на одежде, а также на руках и лице стрелявшего оседают продукты выстрела. Как пояснял нам следователь Сабитов, сразу после задержания у подозреваемых было изъято подногтевое содержимое, а кроме этого, сделаны смывы с ладоней и из ноздрей. Но вот парадокс! Если этот пресловутый дифениламин был обнаружен на одежде Перевалова, то почему его не оказалось в смывах и в подногтевом содержимом? Напомню, что у Петренко вообще ничего не обнаружили. Представим себе, что Перевалов, отстреляв положенное количество патронов, самым тщательным образом вымыл лицо и руки, хорошенько, со щеточкой почистил ногти. Вот только одежду сменить забыл! Ну что же… чего не бывает в спешке. Вам смешно? А вот Перевалову и Петренко не до смеха!

Но все-таки откуда взялся дифениламин на рукавах и перчатке? Напомню вам показания Перевалова… За сутки до событий на Кедровом озере он и Петренко с женами гостили у директора охранного агентства Полича. Там они, развлекаясь, немного постреляли по мишеням в домашнем тире. На следующий день на Перевалове была та же одежда, что и накануне. Вот вам и ответ относительно дифениламина на рукавах Перевалова. Но как быть с перчаткой? Маловероятно, что Перевалов использовал перчатку, стреляя по мишеням… Вы знаете, у меня есть еще одно заключение специалиста. Цитирую дословно: «…дифениламин применяется в различных отраслях промышленного органического синтеза при производстве красителей и некоторых органических полупродуктов (карбазол, акридин и др.)». Подведу итог: дифениламин – это не обязательно один из продуктов выстрела, это вполне мирное вещество, которое иногда используется в бытовой химии. Говоря другими словами, если на ваших рукавах обнаружили дифениламин, это вовсе не означает, что вы только что постреляли из автомата…

– …разрази гром эту Фрик! – злилась Савицкая. – Она, надеюсь, не оглохла. Сколько можно позволять этой девчонке нарушать требования закона?

– Скажите, и после всего того, что я вам сейчас изложила, можно ли сделать вывод о том, что нет никаких сомнений в виновности Петренко и Перевалова? Можете ли вы, положа руку на сердце, сказать: подсудимые виновны! Я надеюсь, что, если у вас есть хотя бы капля здравого смысла, вы не ответите на этот вопрос положительно…

– А ведь эта милая девушка права! – вдруг негромко заявил один из народных заседателей. – Может, мы зря держим подсудимых за решеткой?

– По-моему, – подтвердила бабуля, – я начинаю кое-что понимать. Мальчики, похоже, тут совсем ни при чем.

Фрик изумленно уставилась на заседателей. Те, замерев, словно кролики перед удавом, робко отвели глаза в сторону.

– Постойте, защитник! – резко заявила судья. – Остановимся на этом. В самом начале вашего выступления я сделала вам замечание. Так? Но как показали следующие двадцать минут вашей речи, оно было проигнорировано. Вы по-прежнему ссылались на доказательства, которые суд не исследовал. Говоря проще, мы оказались не готовы к восприятию тех новых фактов, которые вы нам сегодня сообщили. Что прикажете делать?

– Ваша честь! Я поставила суд в известность о том, что у меня на руках имеются важные документы, но мне было отказано в возобновлении судебного следствия. Прошу прощения, я понимаю, что нарушаю процедуру прений, но мне просто не предоставили выбора. Лучше я получу замечание от вас, чем оставлю суд в неведении относительно некоторых новых фактов, которые доказывают невиновность подсудимых.

– Вы по-прежнему желаете возобновления судебного следствия? Напомню, что в противном случае все ваши заявления останутся лишь пустым звуком, на который суд не сможет отреагировать.

– Да, ваша честь! – звонко ответила Елизавета.

– Отлично! Ольга, – судья обратилась к секретарю, – запиши в протокол замечание адвокату Дубровской за нарушение процедуры прений и игнорирование требований председательствующего. А сейчас суд повторно и, можно сказать, вынужденно обращается к вопросу о возобновлении судебного следствия. Ваши мнения?

– Делайте, что считаете нужным, – буркнул Дьяков. Он уже потерял надежду освободиться пораньше и с тоской взирал на циферблат наручных часов.

– Я возражаю, ваша честь! – взвилась Савицкая. – Мне неизвестны прецеденты подобного нарушения порядка прений и возвращения к тому, от чего ушли.

– Я не спрашивала вас, госпожа Савицкая, насчет прецедентов! – вставила шпильку Фрик. – Как я помню, мы с вами находимся не в старой доброй Англии, где существует прецедентное право, а у нас в России. Но, во всяком случае, я ваше мнение учла. Вы – против… А вот суд, совещаясь на месте, пришел к другому выводу. Судебное следствие возобновляется!

Елизавета засияла как медный пятак. Но Фрик, которая терпеть не могла сентиментальности, а также любого проявления эмоций в зале судебного заседания, быстренько остудила ее радость:

– Надеюсь, вы, госпожа Дубровская, не делаете далеко идущих выводов из той поблажки, которую вам даровал суд? Мы исходим лишь из интересов подсудимых, которые могли существенно пострадать из-за вашей безалаберности и безответственности. Окончательную оценку всем вашим бумажкам мы дадим в совещательной комнате. Ясно?

– Вполне. Но все равно спасибо, ваша честь!

– Так давайте, что там у вас есть?

– Уважаемый суд! Прошу приобщить к материалам дела видеокассету. На ней запечатлен один из любительских боев, в котором мой подзащитный Петренко принимал участие. Полагаю, что этот материал доказывает, что деньги, обнаруженные у него в квартире, в сумме пятидесяти тысяч долларов, не являются платой за убийство Макарова. Они получены в честной борьбе, где мой подзащитный рисковал своим здоровьем, а может, даже жизнью. Не судите его строго. Это был лишь способ заработать…

Судебное заседание продолжалось.

Виктор Павлович казался взвинченным до предела. Он решительно отклонил предложение Грановского присесть. Перемещаясь быстрыми шагами от окна к стенному шкафу, а затем в противоположном направлении – от столика-бара к массивной двери, Полич бормотал что-то несвязное, поднимал руки вверх, изредка пожимал плечами, словно призывал Семена Иосифовича разделить с ним растерянность и недоумение. Эта картина начала изрядно действовать на нервы Грановскому, и он, изменив своей хваленой выдержке, рявкнул:

– Черт возьми! Да успокойтесь же вы наконец! Присядьте, выпейте чего-нибудь, что ли. С чего это вы вдруг так разнервничались?

Полич упал в кресло, схватил из бара какую-то бутылку и, не взяв на себя труд хотя бы взглянуть на этикетку, плеснул в стакан янтарную жидкость и залпом выпил. На мгновение он задохнулся от ароматной волны, ударившей ему в голову и теплой истомой растекающейся в груди. Закусив тарталеткой, он вытер руки салфеткой и наконец сообразил, что ведет себя по меньшей мере странно. Алкоголь унял дрожь в руках и вернул ему способность выражать свои мысли более или менее гладко.

– Поймите, Семен Иосифович! Двадцать пять и двадцать три года! Неужели мальчики это заслужили?

«Черта с два! – ухмыльнулся про себя Грановский. – Так я тебе и поверил! Беспокоится он, видите ли, за своих мальчиков… Не за них ты переживаешь, а за шкуру свою. Почуял, что жареным запахло!»

Грановскому были хорошо известны итоги судебных прений. Он был в курсе того, что запросил подсудимым прокурор, а кроме того, был наслышан о сенсационных заявлениях Елизаветы Дубровской. Версия событий, имевших место на Кедровом озере, из уст молодого адвоката прозвучала вполне правдоподобно. Более того, он, Семен Грановский, был уверен на все сто процентов, что так оно и было. Только согласится ли суд пойти по пути, предложенному Елизаветой? Ему как опытному адвокату было хорошо известно, что оправдательные приговоры в России, несмотря на все демократические преобразования в судопроизводстве, вершатся неохотно и крайне редко. Изменить обвинение, убрать несколько статей – это пожалуйста! Но заявить, что подсудимые парились под стражей год, а то и больше, просто так, за здорово живешь – это уже непорядок! Выходит, виновных надо искать, а кроме того, принимать меры по возмещению ущерба, причиненного гражданину незаконным содержанием под стражей. Все так хлопотно. Вот и идут судебные органы на компромисс – приклеят легонькую статейку, для вида. Вроде бы и не зря сидел. Наказания без вины не бывает! Так, что ли, говорил Глеб Жеглов?

Грановскому было любопытно со стороны наблюдать, как разворачиваются события. Сам он ничем не рисковал, что устраивало его больше всего. Забавно получалось. Виноватые оказались невиновными, а на приятного во всех отношениях Полича уже была объявлена охота. Причем он, Семен Иосифович, свою лепту внес – прояснил ситуацию заинтересованным лицам. Теперь он может спокойно наблюдать, осудит ли суд Петренко и Перевалова; что станется с «заказчиком». Его ничуть не тронул бы несправедливый приговор. Подумаешь! И у него такое случалось. Грановского мало волновала и судьба Полича. Привлекут – значит за дело. Оставят в покое – ну что же, повезло! Он – просто зритель.

– Я не думал, любезный Виктор Павлович, что этот финал окажется для вас сюрпризом! При том обвинении, которое было предъявлено вашим подопечным, результат был закономерен. Они совершили целый ряд особо тяжких преступлений. Что же вы хотите?

– Я рассчитывал лет на пятнадцать. Максимум!

– С чего это вдруг? – лениво спросил Грановский. – Вы что, Уголовный кодекс не читали?

– Ну я не знаю! – развел руками Полич. – Есть же какие-то хитрости, адвокатские лазейки.

– Если вы заговорили о хитростях, – Грановский хищно улыбнулся, – то как вам нравится версия событий, предложенная Дубровской?

Ему было интересно, что скажет Полич. До чего занимательная штука – человеческая психология!

Полич среагировал мгновенно:

– Невероятная глупость! Не думаю, что хоть кто-то серьезно отнесся к этим ее домыслам о заказном убийстве, двух исполнителях, двух автоматах…

«А вот тут ты не прав! – торжествовал Грановский. – Стал бы ты сейчас так беситься, если бы Лизка говорила откровенную чушь!»

– …я, кстати, переговорил с Савицкой. Та прямо заявила, что весь этот спектакль, подготовленный Дубровской, не более чем игра на публику. И тот факт, что судья все-таки возобновила судебное следствие, говорит не о том, что адвокат оказалась убедительной. Просто Фрик перестраховывается. Она выслушала весь наивный бред защитника, а в приговоре разнесет все ее доводы в пух и прах! – горячился Полич.

– Можно подумать, Виктор Павлович, что вы меня стараетесь убедить в том, что Петренко и Перевалов виновны! – вкрадчиво заметил Грановский.

– Нет, я не то хотел сказать! – поспешил выкрутиться Виктор Павлович. – Они, конечно, виновны, но…

Полич запутался. Если они виновны, то чего ради он протестует против срока, запрошенного прокурором. Если же ребята невиновны, то почему он не радуется успехам Дубровской, даже если они на настоящий момент кажутся весьма призрачными.

«Рыльце-то у тебя в пуху. В этом нет никаких сомнений!» – Грановский был удовлетворен.

Виктор Павлович возвращался домой. Было уже поздно. Он зябко поежился и быстрыми шагами направился к знакомому переулку. Приятный хмель успел уже выветриться из головы, его мысли были кристально ясны. Зачем он ходил к Грановскому? Вопрос без ответа. Хотя это не так… Полич хотел удостовериться в том, что доводы Дубровской яйца выеденного не стоят. Он рассчитывал, что блестящий адвокат, каким он считал Грановского, камня на камне не оставит от ее складно рассказанной истории. Он хотел быть уверен, что тревога, прочно обосновавшаяся в последнее время в его душе, есть не что иное, как расшалившиеся нервишки, последствия многомесячного стресса. Но Семен Иосифович ничего успокаивающего не сказал. Более того, у Полича создалось впечатление, что Грановский играет с ним как кот с мышкой: то напускает на себя дружеское участие, то не к месту задает хитрый вопрос-ловушку. Беспокоило Полича и то обстоятельство, что они оба, не сговариваясь, опять перешли на «вы», будто бы каждый из них хотел откреститься от близкого знакомства, которое им когда-то было в радость.

Вечер был теплым, но Поличу внезапно стало зябко. Захотелось засунуть руки под мышки и припустить что было мочи к дому. Виктор Павлович почувствовал себя неуютно. Здесь, на скупо освещенной фонарями улице, всего в нескольких минутах ходьбы от его двора, ему почудилось присутствие кого-то постороннего, какой-то неясной опасности, и, как на грех, на улице было на удивление малолюдно. Женский силуэт скрылся в арке. Пьяная компания, вопившая удалые песни, свернула в переулок, и все – Виктора Павловича окутала тишина. Это не было то благостное безмолвие, которым Полич так любил наслаждаться на даче, в лесу. Его почти душила мрачная тишина. Он ускорил шаг.

Кому скажи – не поверят. Он, директор крупного охранного агентства, боится! Ведь чего проще – попросить своих подчиненных сопровождать его до дома. Думается, двоих человек было бы достаточно. Проводили бы до квартиры, отогнали автомобиль на стоянку. Впредь так оно и будет. Более того, он не обязан заявлять им о своих подозрениях. Босс приказал – и точка! Мало, что ли, случаев показывают в криминальной хронике? Так какого же лешего он вообразил себя сказочным Кощеем? «Человек смертен, и это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» – говорил его любимый Булгаков.

Коря себя за непредусмотрительность, Полич короткими перебежками добрался наконец до родимой арки. Несколько метров, и он во дворе. Там дверь с кодовым замком, тихий подъезд, спокойная квартира… Он почувствовал себя намного лучше. Войдя в арку, оглянулся, чтобы убедиться, что за ним нет преследования. Полич перевел дух, и вдруг темная громада автомобиля с потушенными фарами, заслонив собой большую часть свободного пространства, появилась со стороны двора. Виктор Павлович застыл на месте, а адская машина неслась прямо на него. Бежать вперед или назад бессмысленно. Он шарахнулся к стене. Вжавшись в кирпичную кладку спиной, он выпростал в стороны руки и, казалось, слился с холодной поверхностью. Машина промчалась от него в нескольких сантиметрах. Виктору Павловичу почудилось, что волосы на его голове встали дыбом. Он кинулся бегом по двору, ожидая, что в любую минуту услышит у себя за спиной визг тормозов и удар. Руки его дрожали, сердце гнало кровь бешеными неровными толчками. В несколько прыжков он преодолел расстояние до своего подъезда. Все – жив! Но все ли? Что это была за машина? Не заодно ли с теми подозрительными «Жигулями», которые уже несколько дней вели возле его дома непонятную разведку? Значит, преследователей несколько! Они оснащены средствами передвижения и терпеливы. Сегодня они попытались сделать его жертвой наезда автомобиля, завтра могут придумать кое-что и получше! Господи, он на крючке!

Полич зашел в подъезд и собирался было нажать на кнопку вызова лифта, но тот оказался занят. Подниматься пешком или ждать лифт? А что, если в кабинке окажутся его недруги? Ему было отчетливо слышно, что лифт спускается вниз, и через несколько секунд раздумывать будет поздно. Тогда бегом наверх! Но он живет на десятом этаже! Догнать его будет проще простого. Может, спасение на улице? Но нет, там автомобиль с преследователями. Что же делать?

Дверцы лифта раздвинулись. Полич стремглав взлетел на пол-этажа.

– Виктор? – услышал он знакомый голос. – Виктор, это ты?

Виктор Павлович оглянулся. На первом этаже стоял его сосед по подъезду, в тапочках и спортивном трико. Полич постарался изобразить радушие, но, видимо, ему это удалось плохо. Сосед смотрел на него удивленно.

– Виктор, у тебя все нормально? Вид у тебя какой-то не такой…

– Да все хорошо. Просто я немного припозднился, – оправдывался Полич. – Вот спешу домой. Сын поди заждался… А ты сам куда?

– Да не поверишь! – махнул рукой сосед. – Опять со своей благоверной поцапался. Вот ведь стерва, схватила мои ключи от автомобиля и была такова. Как пить дать к матери полетела жаловаться!

– Ничего, вернется, – утешил Полич. – Они, бабы, всегда возвращаются. Остынет немного, поплачет и вернется. Не расстраивайся!

– Да стал бы я из-за нее расстраиваться! – закипятился сосед. – Машину ведь разбить может. Поехала, зараза, даже фары забыла включить! Ты что смеешься?

Полич беззвучно трясся. Он сел на ступеньку, плечи его ходили ходуном. Недавно пережитый страх возвращался нервным, почти истерическим смехом. Надо же! Это его соседка Тамара, в очередной раз устроив своему мужу сцену, угнала семейный «Ниссан Максиму». А он-то думал!

– Ничего тут нет смешного! – насупился сосед.

Полич почувствовал облегчение. Нет никаких преследователей! Ему все почудилось. Ложная тревога!

– Да что ты! – оправдался он перед соседом. – Какой уж тут смех! Поднимемся ко мне. Может, чего выпьем перед сном.

Сосед с радостью согласился.

Когда в окне на десятом этаже зажегся свет, неприметные «Жигули» под старым раскидистым тополем сдвинулись с места. Мужчина на переднем пассажирском сиденье взял телефонную трубку:

– Наш знакомый вернулся домой, – сообщил он негромко. – Все, понял… На сегодня отбой!

Накануне оглашения приговора по делу Петренко и Перевалова Елизавета почти не спала. Беспокойные мысли копошились в голове, мешали расслабиться. Только на рассвете, когда измученный ночным бдением рассудок потребовал покоя, она забылась коротким тяжелым сном. Ей снился зал судебного заседания, участники процесса, среди которых белым пятном выделялась высокая нескладная фигура ее подзащитного. Лицо Петренко казалось напряженным. Он беззвучно шевелил губами, словно произносил молитву. Выцветшие блекло-голубые глаза наполнились ужасом, когда прозвучала короткая фраза, хлесткая и меткая, как выстрел: «Приговаривается к расстрелу!» Все взгляды обратились к Елизавете. «Вы не можете так поступить! – закричала она. – Он же невиновен!» Ей ответил издевательский смех Савицкой: «На что вы надеялись, милочка?»

Она проснулась. На часах было около восьми. Она поплелась в ванную. Времени было более чем достаточно, чтобы привести себя в порядок, но на Лизу накатила странная апатия. Ей до ужаса хотелось, чтобы пытка, через которую ей сегодня предстояло пройти, оказалась уже позади, чтобы она так же чистила зубы и принимала душ, но уже готовясь ко сну. Она вяло выбрала себе одежду. Вспомнив, что наверняка приговор будет транслироваться по телевидению, она замерла перед зеркалом. «В конце концов, какая разница, как я выгляжу! Предстоит недолгий судебный спектакль, в котором мы с Петренко выступим в главных ролях. Я – в качестве малоопытной адвокатессы, неудачно выполнившей свой долг. Он – как злодей, получивший по заслугам».

Лиза почувствовала прилив злости. Хотите спектакль? Вы его получите. Злорадно улыбнувшись, она открыла шкаф и, полюбовавшись пару минут на пестрый ворох шейных платков, газовых шарфиков, галстуков, выбрала самый неподходящий к случаю – детский платок с озорными далматинцами на ярко-зеленом поле. «Жаль, что я не могу повязать его себе на голову в качестве праздничного банта. То-то была бы потеха!»

Когда она подъехала к зданию суда, толпа журналистов с камерами уже просачивалась через гостеприимно открытые двери. У Лизы схватило живот, что было ее обычной реакцией на стресс. Поборов искушение, она не стала снимать с шеи платок. Вызывающе задрав голову, прошла мимо Савицкой, окруженной тугим кольцом представителей прессы и телевизионщиков. Являя собой образчик достижений ювелирно-портняжьего мастерства, окутанная стойким ароматом модных духов, Вера Мироновна снисходительно взирала на голодную до сенсаций журналистскую братию. Она отвечала на вопросы, позировала перед камерой, выбирая удачный ракурс.

Предоставленный самому себе, Дьяков сиротливо сидел на скамеечке, подобрав ноги так, чтобы его старомодные штиблеты не бросались в глаза вездесущей Виолетте Скороходовой, которая явно солировала среди своих шумных коллег. Увидев Дубровскую, Дьяков приободрился.

– Ты как всегда сногсшибательна, cherie! Только для чего ты нацепила это? – он ткнул пальцем в платок и, перейдя на шепот, доложил: – Эта грымза, журналистка, уже здесь. Не боишься, что она тебя опять в своей паршивой газетенке пропечатает?

– Ничуть, – решительно заявила Елизавета.

– М-да… Ну, как знаешь.

Толпа хлынула в зал. Дубровская заняла свое место. Тщетно пытаясь скрыть свое волнение, она с преувеличенным усердием раскладывала на столе бумаги. Казалось, все ее действия приобрели какой-то особый смысл. Не спеша проверила, пишет ли ручка; открыла на чистой странице блокнот; убрала подальше сумку. Пригладив волосы, Лиза уселась за стол, ровно, по-ученически, сложив перед собой руки. К Петренко она так и не подошла. Рядом пыхтел Дьяков.

– Встать! Суд идет! – оповестила секретарь.

– Именем Российской Федерации…

Услышав первые слова судьи, Лиза потеряла самообладание. Прислушиваясь к монотонному голосу Фрик, она пыталась по ее внешнему виду и интонации определить суть принятого в совещательной комнате решения. Поначалу она впала в уныние. Сведенные брови судьи, ее решительный тон не оставляли сомнений в том, что концовка приговора не будет значительно отличаться от той, которую предвещал ей дурацкий сон. Конечно, по закону судья не может дать больше того, что запросил прокурор. Но двадцать три года лишения свободы станут для ее подзащитного катастрофой, а для нее самой – позорным пятном, досадным поражением. Существует, конечно, возможность обжалования приговора в Верховном суде, затем в порядке надзора. Но шансы не высоки, и она прекрасно это понимает.

По мере того, как стопка белых листов в руках судьи становилась тоньше, Лиза стала приходить в себя. Дьяков, что-то написав в тетрадке, пододвинул к ней. «Кажется, мы выиграли!» – прочитала Дубровская. Она уставилась на судью, пытаясь найти подтверждение в словах Фрик. Что значит «выиграли»? Должно быть, часть обвинений с Петренко и Перевалова будет снята, а наказание уменьшено. Сколько им дадут? Лет пятнадцать, а может, десять? Сама она с трудом разбирала суть оглашаемого решения. Мелькнуло слово «оправдать»… Радоваться еще рановато. Слово, конечно, красивое и звучит как – оправдание! Но его подлинный смысл становится сладким только тогда, когда оправдывают полностью.

– …освободить Петренко и Перевалова из-под стражи в зале суда.

Дальнейшее происходило без участия Дубровской. Она наблюдала происходящее как на экране телевизора.

Фрагмент первый… Конвой снимает наручники. Скамья подсудимых пуста. Женский визг, и хрупкая фигурка уже покоится в объятьях Перевалова, тонкие руки обхватывают его шею. Слезы и счастье…

Фрагмент второй… Раздосадованная Савицкая собирает бумаги в портфель и сквозь зубы шипит что-то своей подруге Каменецкой.

– Рано радуетесь! – обращается она к Елизавете. – Мы напишем жалобу. Вот увидите, мы вас еще в бараний рог свернем! У меня такие связи…

«Она забыла меня назвать „милочкой!“» – про себя удивляется Дубровская, словно это имеет теперь какое-то значение.

Фрагмент третий… Улыбающийся Дьяков в окружении счастливых родственников и журналистов.

– Не скрою, мне пришлось немало потрудиться. Бессонные ночи, кропотливая работа с моим подзащитным… – доносится до ушей Елизаветы.

Фрагмент четвертый… Пыльная дорога и одинокая фигура Петренко.

– Простите меня за все. Спасибо вам! – благодарит Сергей…

«Странно! А где же Марина? Где Полич? Где все? Что происходит?» – Елизавета не решается задать вопросы вслух. Она жмет руку Сергею и прощается с ним. Навсегда?

Несколько дней прошли как в тумане. В день приговора Марина, как и было решено, осталась дома. Слоняясь в одиночестве по квартире, она несколько раз подходила к окну, затем опять ложилась на диван. Настенные часы тикали над головой, и этот звук ежесекундно напоминал ей, что время неумолимо движется вперед, что развязка многомесячного действа под названием «судебный процесс» уже вершится в областном суде. У нее была договоренность с Поличем, что тот обязательно позвонит ей в двенадцать часов дня и скажет, чем все закончилось. Эту услугу он ей навязал сам. Марина вот уже неделю никого ни о чем не просила. Она просто сидела дома и медленно угасала. Громоподобные нотации матери, мягкие внушения со стороны Полича не были способны выдернуть ее из узкого мирка, наполненного тишиной и ожиданием, ожиданием конца. Изредка ее приводил в себя отвратительный вкус во рту, поднимающийся, казалось, откуда-то изнутри. Она тогда вспоминала, что несколько дней ничего не ела, что ребенок, бессовестно оккупировавший ее чрево, нуждается в питании. Он должен расти, увеличиваться в размерах и все больше и больше походить на своего родителя. Ей становилось жутко и хотелось, расцарапав живот, вырвать его из себя, освободиться, очиститься душой. Но отчаянный порыв проходил, и она опять погружалась в полурастительное состояние. Выйти из дому, записаться на прием к врачу, сдать необходимые анализы – все это требовало усилий. Ей же хотелось только одного – не двигаться, не разговаривать – не жить.

Не жить! А ведь это может стать выходом. Сколько проблем решится сразу. Ей не придется жить с постоянным чувством вины, общаться с людьми, что-то им объяснять, доказывать, отвечать на ненужные вопросы. Не будет необходимости ждать Сергея, вымаливать у него прощение. Она больше никогда не увидит Полича, и этот комок слизи, их ребенок, умрет вместе с ней, так и не появившись на свет…

Марина посмотрела на часы. Маленькая стрелка застыла на единице, что красноречиво свидетельствовало о том, что назначенное Поличем время давно прошло. Приговор вынесен, а известий никаких. Глухо заныло сердце. Ну конечно же! Деликатный Полич в последний момент передумал. Передавать дурные вести по телефону – не самая лучшая миссия. «Крепись, дорогая. Двадцать три года!» – нет, этих слов Виктор Павлович не произнесет ни при каких обстоятельствах. Он скажет ей это позднее, старательно отводя глаза, но крепко сжимая руку. А что останется ей? Давить в себе звериный вой, судорожно впиваясь ногтями в побелевшие ладони, или же, напротив, накинуться и расцарапать в кровь его лицо. Зачем? Так ведь если бы не он, тогда бы… Марина передернула плечами. При чем здесь Полич? Короткая вспышка ярости, сполохом пробежавшая по ее лицу, растворилась в уже привычном безразличии. Черт с ним, с Поличем! Сергея все равно не вернешь. «Нет выхода. У тебя просто нет выхода», – стучало в висках. «Нет есть! – ласково ответил внутренний голос. – Все может быстро закончиться. Самое сложное – решиться. Больно не будет! Ну если только мгновение. Зато потом – покой и вечная тишина!»

Э, нет! Марина встряхнула головой. Так недолго и с ума сойти. Скорее автоматически, чем осознанно, она спешно оделась и вышла из дома. Солнечный свет подействовал на нее отрезвляюще. Она шла вперед, не имея, впрочем, ни малейшего представления о том, куда направляется. Вперед, вперед, подальше от надоевшего дома, от матери, от сочувствующих друзей, от дурного известия, которое ее ждет, как только она переступит порог квартиры. Ничего, все пройдет, все перемелется.

Осенние листья приятно шуршали под ногами, а в глаза било совсем не осеннее солнце…

Марина остановилась. Где это она? Да вот же знакомый двор, раскидистый тополь во дворе, детская площадка с шумной ребятней. Да она же стоит перед домом Полича! Окно на десятом этаже отворено, и занавеска колышется на ветру. Странно! Ведь Виктор Павлович должен сейчас находиться в суде и слушать приговор. Хотя приговор уже, скорее всего, зачитали, но, как бы там ни было, оказаться так рано дома Полич не мог. Простой арифметический расчет эту возможность опровергал… Кстати, вот его автомобиль! Темно-синий «Вольво» стоит на своем привычном месте. В салоне дремлет Остап, верный помощник Виктора Павловича…

Полич открыл не сразу. Вначале он долго обозревал Марину в глазок, затем, чуть приоткрыв дверь, через цепочку оглядел лестничную площадку и только после этого позволил ей войти. Марина сразу почувствовала что-то неладное. И дело, по-видимому, было не только в злосчастном приговоре, но и в чем-то ином. Полич выглядел более чем непривычно. Осунувшееся лицо, взгляд суетливый, настороженный – тот ли это очаровательный Виктор Павлович, респектабельный и холеный, никуда не торопящийся, но везде успевающий? Сейчас он суетливо перемещался по комнате, шаркая по паркету домашними тапками, что-то искал в комоде, чертыхался себе под нос и поминутно выглядывал в окно.

Марина присела на краешек стула.

– Вы куда-то уезжаете? – осмелилась она на вопрос.

– С чего ты взяла? – буркнул Полич, ни на минуту не прекращая рыться в ящике.

– Ну, это все… – она указала на ворох одежды, в беспорядке раскиданной по кровати.

– А, это! Химчистка, – коротко бросил он.

– Понятно…

Она замолчала. На самом деле ей было совершенно неясно, с какой стати у аккуратнейшего Полича перевернут вверх тормашками дом; непонятно, почему он так выглядит и ведет себя столь нелюбезно; и в конце концов, отчего не выражает ей никакого сочувствия. Что происходит?

– Так… Джемпер бежевый здесь, спортивный костюм на месте… Куда, черт подери, запропастилась синяя водолазка? А-а, тут нет… И там тоже!

– Виктор Павлович? А как же приговор? Почему вы ничего не говорите?

– Нет, водолазку я определенно где-то оставил. И, кстати, надо не забыть про туфли… Осень на дворе.

– Виктор Павлович! Как же приговор?

– Что? О чем это ты? – он недоуменно взглянул на Марину, плохо соображая, чего от него хотят.

– Приговор? – удивился он. – Ах, ты об этом! Приговор вынесли.

– И что? – помертвела Марина. – Как и просил прокурор?

– Мне еще не звонили. Сам я присутствовать не смог. Хотя я утром говорил с Савицкой… Поверь, надежд никаких, а я не любитель драм. Не хочу быть свидетелем такого финала. – Полич занялся своими делами.

Марина сникла. Заболел живот, к горлу подкатила дурнота. Несколько минут она сидела неподвижно, старчески согнувшись, обхватив руками лицо. Полич носился мимо нее, собирая в кучу вещи, перетряхивая какие-то картонки, попутно разговаривая с кем-то по телефону. Казалось, она для него перестала существовать. Просто растворилась в пространстве и, как сказочная Русалочка, не оставила после себя даже пены.

Когда с антресолей упал тяжелый чемодан, Марина очнулась. Она обвела глазами комнату. Чужая спальня, чужой мужчина в неряшливо сидящем спортивном трико. Что она-то здесь делает? Марина встала.

– Уже уходишь? – оживился Виктор Павлович.

– Да. Пора.

– Тебе надо отдохнуть. Выглядишь неважно, – проявил он неожиданную заботу.

Марину передернуло. Вот ведь сукин сын! Как же долго он ей морочил голову. А ведь она почти поверила в то, что его отношение к ней выходит за рамки простого дружеского участия. Поездка в Питер, маленькие презенты, ежевечерние звонки и целый океан нежности, сочувствия и заботы… Будет ли это делать мужчина, если женщина ему безразлична? Нет и еще раз нет! Хотя он никогда не говорил ей ни о своей любви, ни о своих чувствах. Неужели она ошибается?

Марина набрала в легкие побольше воздуха.

– Виктор Павлович, я жду ребенка…

Тот взглянул на нее без малейшего интереса.

– Поздравляю. Что говорит счастливый отец? Сергей… Он знает?

– Сергей тут ни при чем…

– Вот как?

– Да. Я не знаю, как сказать… ну да впрочем… Виктор Павлович, это вы – отец ребенка.

Полич вытаращил глаза. Это дикое заявление подействовало на него, как нашатырь на человека, находящегося в глубоком обмороке. Он впервые за эту странную встречу осознанно взглянул на Марину, оставив в покое вещи.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

Он пожевал губами.

– Мариночка, детка… Сейчас не время. Я занят. Мне недосуг заниматься твоими фантазиями…

– Что значит фантазиями? Вы полагаете, такими вещами можно шутить?

– Марина, угомонись… Я понимаю, у тебя стресс… нервы. Пойди домой, прими душ, успокоительное…

Это было уже слишком! Марина едва ли отдавала себе отчет в том, что говорила и что делала. Она пнула ногой чемодан.

– Да как вы смеете! Вы! Говорите мне про фантазии, а сами бессовестно воспользовались мною. Тогда, в Питере! Вы напоили меня… или я сама выпила слишком… Да это уже неважно! Вы помните, что было дальше? Я не помню, но догадываюсь. Я не осознавала, что делала. Но вы-то должны были понимать. Я вам не давала повода надеяться на то, что у нас могут быть близкие отношения… Кстати, вы заметили, я опять обращаюсь к вам на «вы». У нас никогда не было ничего общего… Если бы не этот ребенок. Но мне он не нужен, как и вам. Боже, как вы могли!

Она зарыдала в голос.

Полич озадаченно смотрел на нее несколько минут, переваривая услышанное. Затем рассмеялся. Он смеялся все громче и громче. Наконец Марина, не ожидавшая такой лавины веселья, перестала плакать и размазывать по щекам слезы. Она недоуменно уставилась на Виктора Павловича.

– Итак, Марина, если я понял правильно твою маленькую речь, ты обвиняешь меня в изнасиловании. Так?

– Вы очень догадливы…

– Браво, Марина! Надо отдать тебе должное. Ты это ловко придумала… Значит, мужа в тюрьму, а меня – в отцы вашего ребенка. Ну, тому сидеть долго. Понятно, что содержать ребенка он не сможет. Моя кандидатура, стало быть, самая подходящая. А я еще восторгался твоей чистотой и неиспорченностью!

Марина смотрела на него во все глаза, не понимая, то ли перед ней разыгрывается спектакль, то ли…

– Видишь ли, Марина, для того, чтобы появлялись дети, необходимо соблюдение маленького ньюансика. Мужчина и женщина должны оказаться хотя бы раз в одной постели, ну и все такое… ты понимаешь, взрослая девочка. Не скрою, мне приятно было бы с тобой провести время, но я не торопил события. Ты ко мне не спешила, ну а изнасилования, поверь, это не мой стиль…

– Но позвольте… а та ночь в Петербурге? Хотите сказать, что между нами ничего не было?

– А, тогда… Да-а, тогда ты выглядела великолепно. Каюсь, грешная мысль была. Я просидел с тобой рядом всю ночь. Во сне ты звала Сергея. Но…

– Ну и…

– Я не любитель надувных кукол, Марина.

– Каких еще кукол? Вы что, принимаете меня за полную идиотку?

– Отнюдь. Знаешь, продаются такие куклы в соответствующих магазинах. Так вот, Марина, я люблю женщин, но живых, не пластиковых… люблю, чтобы они стонали в моих руках, извивались, просили о любви. Насиловать спящих женщин, да к тому же нетрезвых… фи! Увольте, я давно не пылкий, прыщавый юноша.

– Но я… я… была же совсем голая.

– Припоминаю, – насмешливо протянул Полич. – Поверь, мне не хочется тебе напоминать все детали того вечера, но, дорогая, тебя тошнило так… Я просто отдал халат в чистку. Или ты полагаешь, что я должен был блюсти твое целомудрие и попытаться одеть тебя? Клянусь, мне и в голову не приходило, что твое воображение заведет тебя так далеко.

Полич говорил более чем убедительно. Марина не знала, что и думать. От яростной вспышки не осталось и тлеющих угольков, и теперь Марине стало стыдно. Вот это да! Пришла без приглашения, наговорила такого, чего повторить не смогла бы даже лучшей подруге, а теперь стоит как школьница и не знает, как выпутаться из этой позорной ситуации.

– Мне, Мариночка, все-таки интересно, по чьей такой недоброй воле я попал в категорию извращенцев? Неужели это ты сама придумала такую комбинацию, чтобы заставить меня решиться на серьезные меры: жениться либо просто помогать тебе деньгами. Или это выдумка Сергея? А может, умная мама присоветовала?

– Мне не нужны ваши деньги. Я просто… ошибалась.

Она развернулась и пошла к выходу.

– Марина! – Полич окликнул ее у двери.

Она повернулась.

– Поверь, Марина, может, я не был ангелом, но и подлецом по отношению к тебе я тоже не был.

Дверь захлопнулась. Виктор Павлович подошел к окну. Он не мог не посмотреть ей вслед. Жалел ли Полич о том, что в ту дождливую питерскую ночь он не поддался искушению? Пожалуй, нет. Если бы он захотел, он все равно завоевал бы ее любовь. У него просто не хватило на это времени…

Еле заметный ветерок пробегал легкой рябью по темной глади реки. Осенние листья, бурыми заплатами расцвечивая мрачноватую поверхность воды, как неприкаянные странники, вовсе не стремились прибиться к берегу. Они подолгу кружились на месте, затем, влекомые течением, продолжали свой путь.

Марина стояла, опершись на парапет набережной. Как долго она здесь находилась – бог знает. Да, впрочем, это было и неважно. Ей было на удивление хорошо и спокойно. Казалось, все проблемы последних месяцев уплывают куда-то вдаль вслед за жухлыми листьями, а она остается здесь, на берегу, и нет ей дела до того, что произойдет дальше. Пусть небеса упадут на землю, а река потечет вспять. Пусть… Была ли она рада вынужденным откровениям Полича? Конечно. Но она так устала от потрясений, которыми изобиловала ее жизнь последнее время, что радоваться у нее не было сил. Да, ребенок, которого она носит, – дитя ее и Сергея. Хотя сам Сергей ей от этого ближе не становится. Он скорее поверит в ее измену, чем в свое отцовство. Уж таков он есть. А если прикинуть то время, которое он проведет за решеткой, то и смысла в его родительстве нет никакого. Что увидит ее ребенок? Отцовские письма и короткие встречи. Это слишком жестокое испытание для их любви. Выдержат ли они?

Тем не менее открывшаяся ей сегодня правда снова примирила ее с ребенком. В жизни появился смысл. Им будет хорошо вдвоем, даже если Сергей не захочет их видеть. Все перемелется, все образуется. Слова Полича, как старая заезженная пластинка, не переставали звучать у нее в мозгу: «Но и подлецом… я тоже не был».

Неподалеку взвизгнули тормоза. Остановилась машина. Марина вздрогнула. «Боже, малыш! Твоя мама стала пугливой крольчихой. Как же мы с тобой друг друга измучили! Но теперь все будет по-другому. Вот увидишь».

Ей не хотелось уходить отсюда. Вдруг это чувство спокойствия и безмятежности развеется, едва она переступит порог своего дома? Нет, торопиться некуда, она останется здесь, хотя бы еще немного.

– Марина! – окликнул ее знакомый голос.

Она не пошевелилась. Чья-то рука легла на ее плечо. Она зажмурила глаза. Нет! Этого быть не может. У нее просто что-то случилось с головой. Или она спит?

– Марина! Ну же! Это я, Сергей. Я вернулся.

Рядом оказались его глаза, до боли знакомые губы. Что это? Он целует и обнимает ее. Она отстраняется. Пытается рукой отогнать видение. Если это сон, то она больше никогда не проснется.

– Что ты здесь делаешь? – это скорее не вопрос, а шелест листвы.

– Я вернулся, Марина. Я вернулся к тебе.

Она качает головой:

– Этого просто не может быть.

– Может, любимая, может. Да что с тобой?

Ее тело обмякает в его объятиях. Но глаза смотрят в глаза. Она не может говорить, она только слушает. А у него слова не иссякают. Он говорит и целует ее, целует и говорит. Но у нее есть что-то важное, какой-то вопрос. Она задаст его потом, не сейчас. Она не хочет ничего испортить. Еще будет время для вопросов.

– Марина, а я без цветов… Не успел заехать. Но я зато заскочил в другое место. Угадай, что у меня в карманах?

Она улыбается и качает головой. Какая разница, даже если там царская корона?

– Какой цвет тебе по душе, голубой или розовый?

У нее перехватило дыхание. Что это у него в руках? Да это же крохотные пинетки небесно-голубого и нежно-розового цветов, точь-в-точь такие же, какие она купила в тот самый день, когда узнала про ребенка!

Марина растерянно смотрит на Сергея и мотает головой. Это не может быть явью. Но это реальность! Вот его глаза совсем рядом, а этот знакомый запах…

– Прости меня. Как я мог тебе не верить… Боюсь, я был тебе не самым лучшим мужем. Но ведь у нас впереди еще целая жизнь… Но что с тобой, ты такая бледная! И у тебя слезы!

Его слова становятся все глуше.

– Не бойся, Сережа. От счастья не умирают.

Он успевает подхватить ее на руки.

Виктор Павлович лениво соображал, стоит ли вынимать из чемодана вещи. Хотя как знать! Возможно, ему придется здесь задержаться. Он подошел к окну. Осторожно отодвинув портьеру, взглянул на залитую дождем мостовую. В Питере опять отвратная погода. Низкое мрачное небо, повисшее над серым неуютным городом, давило на психику. И здесь ему не рады, и здесь его не ждут. Черт возьми! Он, гонимый опасностью, реальность которой он ощущал почти физически, вернулся в город, где надеялся найти укрытие. Впопыхах собрав нехитрый багаж, он снабдил близких ложной информацией о своем местопребывании и укатил в направлении северной столицы. Скорее всего, он поступил неосмотрительно, поселившись в гостинице, где его знали как постоянного клиента. Придется найти себе что-нибудь более безопасное. Возможно, он переоценивает внимание к своей персоне. Однако чем черт не шутит! Надо будет сказать своему охраннику, преданному Остапу, чтобы завтра же подыскал что-нибудь попроще.

Полич нуждался в помощнике. Кто знает, насколько долгой будет его добровольная ссылка. Без верного человека не обойтись. Остап подходил для этой роли идеально. Немногословный, деловитый, он выполнял поручения Полича быстро, не задавая ненужных вопросов. Он был холост. Постоянной подруги на данный момент у него тоже не было. Шумных компаний избегал. Словом, Виктор Павлович был уверен, что информация о его персоне не станет достоянием посторонних.

Виктор Павлович удобно расположился на широкой кровати. Рассматривая лепнину на потолке, он размышлял о том, насколько обезопасил себя от возможного преследования. Казалось, его незамысловатый план был лишен изъянов. Представителей доблестных органов правопорядка Полич в гости не ждал. Им концы с концами не свести. А вот друзья покойного, а такие среди пестрого окружения Макара все же имелись, не отказали бы себе в удовольствии свести счеты с заказчиком убийства.

Полич провалился в забытье, перемежаемое короткими беспорядочными видениями. За ним кто-то гнался, он куда-то бежал. Мелькали чьи-то лица, обрывки непонятных фраз. Он проснулся где-то около восьми с чувством надвигающегося несчастья. Усевшись на кровати, он медленно приходил в себя. Страшно захотелось курить. И это при том, что Виктор Павлович, ярый сторонник здорового образа жизни, отказался от табака лет десять назад.

В дверь постучали.

– Кто там? – спросил Полич, неприятно удивившись тому, как глухо звучит его собственный голос.

– Виктор Павлович, это Остап. Откройте. Тут какие-то проблемы с моим номером. Они говорят…

– О черт! – выругался Полич, натягивая на себя халат. – Минутку! Какие могут быть проблемы? Меня здесь даже гостиничные мыши по запаху узнают…

Он открыл дверь. На пороге стояли двое молодых людей располагающей наружности. Один, с интеллигентным лицом, держал в руках небольшой кейс. Другой, по всему видно – добряк, виновато улыбался.

– Я не понимаю, что происходит! – рявкнул Полич и осекся. Остап, старательно отводя глаза в сторону, развернулся и поспешил прочь по коридору.

– Вы позволите? – вежливо осведомился «добряк», втолкнув Полича обратно в номер.

– Что вы от меня хотите? – почему-то шепотом произнес Виктор Павлович.

– Клянусь, ты догадываешься об этом, ублюдок, – ответил «интеллигент».

«Все кончено! – вихрем пронеслось в голове Полича. – Но почему так быстро?» Нелепее вопроса трудно было придумать.

Через двадцать минут в номере воцарилась тишина. Виктор Павлович лежал в своей постели. Казалось, он собирался почитать книгу, а затем еще немного вздремнуть. Вот только аккуратная дырочка посреди лба да остекленевшие безжизненные глаза говорили о том, что здесь произошло убийство.

В юридической консультации царило оживление.

– Слушайте, что пишут!

Ромашкин, перекинув ногу на ногу, начал читать.

«Финал закончившегося на днях в областном суде громкого процесса над лицами, обвинявшимися в убийстве известного предпринимателя, директора сети охранных агентств Макарова, стал сенсацией. Торжествующая Фемида назвала имена своих новых героев – это молодой адвокат Елизавета Дубровская и ее опытный коллега Вениамин Дьяков. На провозглашении приговора эта пара юристов привлекала все взгляды. И это не случайно… Сдержанная классическая элегантность традиционного сочетания „белый верх – темный низ“ в одежде Дубровской подчеркивала женственность и романтизм подающего надежды адвоката. Яркий шейный платок цвета болотного мха с колоритными черно-белыми собачками, дань юношескому максимализму, добавлял драйв и комфортный лаконизм практичной одежды на каждый день. Стопроцентным хитом сезона станет, без сомнения, костюм другого, не менее замечательного защитника, Вениамина Дьякова. Легкая „мятость“ его одежды свободного кроя придала экстравагантную броскость облику делового человека. Кстати, Дьяков вообще не производит впечатление прозаической личности. Он обожает эпатаж…»

Ромашкин, похрюкивая от восторга, зачитывал благодарным слушателям юридической консультации статью из рубрики «Светская хроника». Елизавета, выслушивая очередное цветистое творение Скороходовой, не могла сообразить, то ли ей сердиться, то ли хохотать, как все остальные.

«…чувство меры на сей раз изменило Савицкой. Обилие ювелирных украшений выглядело пошло, особенно на фоне ее стильных коллег. Даже потрясающий костюм от „Gucci“, уместный разве что в уютном интерьере какого-нибудь фешенебельного ресторана, в зале судебного заседания смотрелся как дешевая театральная декорация. Не заслуживает похвал и внешний вид Каменецкой. Стразы, избыток бисерных украшений на разных частях тела делали ее похожей на рождественскую елку. „Грандиоза помпеза“ – вот как бы я назвала праздничную феерию, созданную усилиями этих дам в неподобающее время в неподобающем месте».

Как разительно изменился тон Скороходовой за какие-то три месяца! Ведь совсем недавно Лизу с «замечательным защитником» Дьяковым буквально валяли в грязи, а теперь, полюбуйтесь, она – девочка с обложки, ну а Дьяков, костюм которого, кстати, по-прежнему напоминал пыльный мешок, вообще образчик стильной небрежности и эпатажа. Что ж! Верно говорят, что победителей не судят, а проигравшего презирают. Ей, Елизавете, приятно быть победительницей. А вдвойне приятно оттого, что ее радость разделили Сергей и Марина.

После того, как газеты принесли скорбную новость об убийстве Полича, Елизавета не находила себе места. Такой замечательный человек Виктор Павлович и такая ужасная смерть! За несколько месяцев судебного процесса Дубровская успела к нему привязаться. Он был для нее больше чем клиент, он стал ее единомышленником. Они шли к одной цели, а теперь только Елизавета может пожинать плоды успеха. Ах, если бы Полич был жив! Как бы он радовался неожиданному освобождению Сергея, как бы хвалил ее за мастерство и упорство. Но его нет… Хуже того, газеты написали о том, что преступление совершено профессионально: ни улик, ни свидетелей. Никто из ближайших родственников Виктора Павловича не смог и предположить, каким ветром его занесло в Петербург. Долгов покойный не имел, вражды ни к кому не испытывал. Все его любили за открытый, дружелюбный характер. «Убийство типично заказное. Работал профессионал. Версии проверяются», – сказал в телевизионном интервью важный прокурорский чин, но в глазах его никто не заметил и тени энтузиазма. «Типичный висяк» – вынесла вердикт пресса.

Зато приятным сюрпризом стал для Елизаветы визит Сергея и Марины. Они пришли нежданно-негаданно, с цветами в руках и улыбками на счастливых лицах.

– А ведь я скоро стану папой, Елизавета Германовна. Вы об этом знаете? – смеялся Сергей.

Ей бы не знать! Как люди быстро забывают тех, кто приносит им счастливые новости. Но Елизавета не обижалась.

Конечно, Дубровская так и не узнала всю подоплеку сопутствующих приговору событий. Сергей и Марина отшучивались. Они вместе, они счастливы, а остальное было неважно. Они благодарили Лизу, а та, смущенная и растроганная искренними признаниями ее адвокатского таланта, не задавала лишних вопросов. Ну зачем ей было знать, что врач, к которому все-таки настояла обратиться Марина, только пожал плечами: «Могу только вас поздравить, молодые люди! Такие случаи медицине известны. Сильнейший стресс, дорогие мои, который вы пережили, он и сотворил чудо. Кстати, ваш случай далеко не был безнадежным. Так что задумаете еще завести детишек, дерзайте!»

Всего этого Елизавета, конечно же, так и не узнала. Главное – они победили, они молоды и они все счастливы. «Какая красивая пара!» – вздохнула пожилая коллега Елизаветы. Просто загляденье.

«И действительно, – удивилась про себя Дубровская. – Сергея просто не узнать. Вот что делает с людьми счастье!»

– Эй, звезда! – бесцеремонно выдернул ее из заоблачных высей сверлящий голос заведующего Пружинина. – Хватит почивать на лаврах! Дело есть.

– Бесплатное? – осведомилась Лиза.

– А то как же! – обрадовался заведующий. – Других не держим! Вот гляди. Молодой мужчина. Двойное убийство. Перспектив оплаты никаких. Ну нету у него денег! Пойдешь?

– А что, я могу ответить «нет»?

– Нет! – заведующий излучал неуемную радость. – Ты ведь знаешь, Конституция гарантирует каждому…

– Оплату за его труд! Я лично никому гарантий не давала, что буду трудиться бесплатно.

– Хватит разводить демагогию! – засопел заведующий. – Идешь?

– Ну конечно же! С превеликим удовольствием. Обожаю работать без денег. Чувствуешь себя так, будто живешь при коммунизме.

Елизавета заулыбалась. Новое дело – это как новая книга, которую торопишься прочитать. Будет ли на ее улице праздник? Будет, обязательно! А потом и свой офис, богатые клиенты и, конечно, интересные дела, которые она обязательно будет выигрывать. Даже если ей придется подождать, она не возражает!

Косой солнечный луч, разрезав сонную хмурь осеннего утра, ярким нелепым пятном растекся по лысой голове Пружинина. Лиза рассмеялась. Заведующий, чувствуя какой-то подвох, погрозил пальцем и ретировался. Разве мог он знать, что даже в такой затянутый тучами тоскливый сентябрьский день в чьи-то двери может стучаться Надежда.

Content

Наталья Борохова
Соблазн для Щелкунчика

3 сентября 20… года (11 часов утра). Областной суд крупного уральского города

Тремя месяцами раньше…