Нина Васина

Черные розы для снайпера

Рае Именитовой и Александру Бородыне в память о нашей первой встрече

Охотники делятся на любителей, профессионалов и Белых охотников. Белый охотник изучает повадки животных до степени полного взаимопонимания, а потом ловит животное очень осторожно, чтобы не причинить ему вреда. Он не видит смысла в убийстве и поедании мертвечины. Он не любит запаха крови, он ловит на продажу или на вывоз в те места, где таких животных истребили. Женщины охотятся лучше и удачней мужчин, но и они не могут сравниться с ребенком, потому что ребенок не понимает, в какой момент он становится охотником. Бог никогда не бывает Белым охотником.

Ангел Кумус, магистр. «Книга о женщинах, мужчинах, детях, животных и богах»

Часть I

Пять дней из жизни Евы Кургановой, или Смертельный парфюм плюс специфика психологического образа как залог успеха секретного агента

Среда

Мужчина на перекрестке у светофора открыл переднюю дверцу тупорылого джипа и кивнул, приглашая маленькую рыжую женщину, мокнущую под дождем у автобусной остановки. Женщина неуверенно оглянулась, подошла к машине и осмотрела мужчину. Мужчина ждал, барабаня пальцами по рулю. Женщина приоткрыла рот, облизала нижнюю губу и засосала ее, задумчиво потупив глаза.

– Садись, пока зеленый, – устало сказал мужчина.

– Я хочу сказать, я хочу предупредить… – голос у женщины неуверенный и тонкий. Словно у ребенка.

Мужчина удовлетворенно кивнул. Женщина-ребенок, как он и хотел.

– По дороге предупредишь.

И женщина села в машину.

Она ехала молча четыре минуты, а это был для нее почти рекорд.

– Предупреждай, – разрешил мужчина, оценив ее молчание.

– Я очень опасна, – пролепетала женщина.

– Я тоже, – кивнул мужчина.

– Вы не понимаете…

– Ты маленькая и очень сексуальная. Это я к тому, что всякий понимает опасность по-своему.

– А вы… Подвезите меня, пожалуйста, к метро.

– Я еду кушать, просто кушать, понимаешь? В хорошее и дорогое место.

– Я не хочу кушать, я хочу в метро.

– Сколько тебе лет? – Мужчина достал из открытого пакетика леденец, засунул его в рот и катал, постукивая о зубы.

– Двадцать, – честно ответила женщина.

Мужчина кивнул, достал изо рта леденец и протянул его женщине, напряженно глядя на дорогу. Леденец светился – влажный и прозрачный продолговатый кристалл, зажатый тремя пальцами. Женщина взяла леденец.

– Мне столько не дают, я недоразвитая. – Она высунула длинный язык и кончиком чуть коснулась леденца на ладони. – Высадите меня у метро, а то у вас будут страшные неприятности.

– Например?

– Ну… В прошлый четверг меня подвозил один мужчина. Так неудачно получилось. Гаишник ему приказал остановиться, он стал тормозить, прошиб ограждение, и труба от этого ограждения прошла сквозь машину. Сзади у окна стояла клетка с канарейкой. Эта труба пробила переднее стекло, потом заднее, разбила клетку, и канарейка улетела.

Мужчина достал пищащий телефон, внимательно оглядел женщину, поднес трубку к уху. Он стал говорить, а женщина продолжала, жестикулируя, описывать медленный полет канарейки. Договорив, мужчина убрал трубку, затормозил, а когда машина остановилась, закрыл своей ладонью ей рот. Другую ладонь он положил на острую коленку, гладил эту коленку, что-то обдумывая, потом кивнул, словно решившись, и завел мотор.

– Мой сосед по лестничной клетке поехал со мной в лифте, – женщина никак не отреагировала на его поглаживания, – он рассказывал смешной анекдот. Про гомосексуалиста, которого уговорили прийти в церковь на службу, знаете? Лифт застрял между пятым и шестым этажами, свет погас, мы нажимали на все кнопки, потом кричали и стучали, потом пели песни, а когда лифт наконец тронулся и свет зажегся, оказалось, что сосед умер. Сидит на полу синий такой, глаза выпучены.

– Сердечный приступ? – попробовал угадать мужчина.

– Нет. Подавился жвачкой. Когда лифт дернулся, он пел песню, ну и… Я и не заметила ничего. Мы приехали, вон метро.

– Я все-таки думаю, что ты хочешь со мной покушать.

– Я один раз была в ресторане с двоюродным братом, он захлебнулся в унитазе. Нам было по пятнадцать. Мы выпили, его стало тошнить, он пошел в туалет, ну и… Потерял сознание, упал головой в унитаз.

Мужчина остановил машину. Он достал пачку сигарет и зажигалку. Напряженно всматриваясь в вечерние огни, словно решая трудную задачку, он прихватил зубами сигарету и устраивал поудобней в большой пухлой ладони золотое тельце зажигалки. Он вспомнил, где у него лежит рулончик лейкопластыря, и удовлетворенно кивнул. Ничего не поделаешь, женщина очень хороша и в его вкусе – маленькая и хрупкая. Нет в мире совершенства. Придется просто залепить ей рот. Закурив, он собрался двинуться с места, но от сильного удара сзади в бампер машины дернулся и выронил сигарету. Она упала, прожигая дымящуюся дырочку на брюках. В ложбинке между ногой и складкой опустившегося живота. Чертыхаясь, он бил себя по ноге, отстегивая ремень безопасности, и только собрался выйти из машины и выяснить отношения, как сильный удар повторился. Мужчина упал на руль лицом и выбил передние верхние зубы.

Женщина отстегнула свой ремень, открыла дверцу и вышла из машины. Она осмотрела улицу, влепившиеся сзади в джип старенькие «Жигули» и выпученные от страха глаза водителя, потом влепившийся в «Жигули» «Мерседес», его водителя, с тупым недоумением осматривающего передок своей машины. Из джипа вышел подвозивший ее мужчина, рот его был окровавлен, женщина неуверенно помахала ему рукой и чуть-чуть улыбнулась. С ладони упал желтый леденец. Подоспевший милиционер поинтересовался ее именем. Женщина сказала, что ее зовут Фаина и она совершенно ничего не видела. Она ушла на огонек метро не оглядываясь. На Москву куполом налегло темное ночное небо. Часы в метро показывали двадцать три тридцать.

Двадцать три сорок. Ева Николаевна проходит последний инструктаж. Она любовно поглаживает ствол великолепной винтовки с оптическим прицелом и повторяет, кивая головой, за начальником спецгруппы. Начальник от переутомления заикается и смотрит на женщину воспаленными глазами.

– В случае отсутствия освещения в окнах включить прибор ночного видения.

– Включить прибор ночного…

– Вы подчиняетесь непосредственно мне, вопросов не задавать.

– Вопросов не задавать. – Ева не смотрит на офицера, она почувствовала его напряжение и недовольство, как только вошла в комнату. Вероятно, его не предупредили, что снайпер – женщина.

– Устроиться на крыше и выбрать хороший прицел.

– Устроиться на крыше…

– В течение сорока минут отслеживать террориста. В случае неудачи в ноль тридцать ровно спуститься сюда и получить дальнейшие указания по проведению операции «Освобождение заложника».

– Чтобы спуститься сюда в ноль тридцать ровно, я должна уйти с крыши в ноль двадцать четыре.

– Это вопрос? – повышает голос старший офицер.

– Никак нет, товарищ майор.

– Действуйте!

Ева бежит по лестнице шесть пролетов, двумя руками прижимая к себе винтовку. За ней едва поспевает розовощекий лейтенант.

– Это он только когда нервничает такой… грубый, – лейтенант запыхался. – Он знаешь какой! Он, ну… – лейтенант отстал на три пролета, и Ева так и не узнала, какой хороший у него начальник.

На крыше ее ждут. Пробежками, пригнувшись, проводят к месту. Ева становится на колени, все еще прижимая к себе винтовку, и смотрит на освещенные окна «сталинского» дома напротив. Шестнадцатый этаж. Два окна. Сквозь занавески в одной комнате просматривается красное пятно абажура. Рядом с Евой сдерживают дыхание спецназовцы. Ева кладет винтовку и медленно ложится на живот. Двое огромных мужиков тут же укладываются рядом с двух сторон.

– Тут видишь какое дело, – шепчет один, Ева отворачивается от запаха табака, – заложник наш, похоже, на последнем издыхании. У нас надежда, что он лежит связанный в уголке…

– Ты чего шепчешь? – спрашивает Ева.

– Что?

– Не шепчи, – она пристраивает приклад поудобнее к плечу. – Он тебя не слышит. Мне доложили обстановку.

– Главное, этот гад шторки не открывает ни днем, ни ночью! Придется стрелять по пятну сквозь занавеску. Если не убьешь сразу, сама понимаешь…

– Я понимаю, – говорит Ева, поймав оптическим прицелом тонкую щелочку между занавесками. Она видит фактуру тяжелой портьерной ткани, выпуклый рисунок на ней и просветы тусклого абажурного света там, где портьеры чуть-чуть расходятся.

Второй спецназовец спокоен, лежит на боку, подперев голову рукой, и грызет спичку, разглядывая Еву. Ева раздувает ноздри, вдыхая запах хорошего одеколона и мокрой одежды. Она слышит, как дыхание мужчины учащается.

– Внимание… – треск в рации и напряженный голос майора. – В квартире замечено передвижение.

Ева всматривается почти не дыша. Тонкая полоска занавесок раздвигается, Ева ловит оптическим прицелом голову объекта и вдруг вздрагивает: в разрезе маски-шапочки, закрывающей лицо, на нее смотрят раскосые черные глаза.

– Женщина, – шепчет Ева. – Террорист – женщина! – Указательный палец осторожно и почти ласково поглаживает спусковой крючок. – Черт!

Черный силуэт в окне медленно опускается вниз и пропадает.

Ева моргает, судорожно сжимая веки, и сгоняет по виску вниз каплю пота. Над подоконником, в прорези чуть раздвинутых занавесок, поднимается голова в черной шапочке, пальцы в перчатке раздвигают занавеску пошире, в прицел не видно раскосых глаз – только затянутый трикотажем лоб, а рука кладет на подоконник гранату.

– Ну же! – почти кричит дублер Евы, он не лежит, он стоит на одном колене и смотрит через свой прицел в то же окно, у него приказ – стрелять только вторым. – Ну!.. Твою…

Ева нажимает на спуск. Голова в окне исчезает. Сквозь увеличитель прицела ребристый бок гранаты на подоконнике близок и почти осязаем – темно-серый, панцирно-черепаший.

– Точно в лоб! – говорит, не отрываясь от своей винтовки, дублер.

– Если это был лоб, – вздыхает Ева.

С крыши дома напротив по веревкам спускаются черные фигурки с автоматами, слышен звон вышибаемого стекла, вот первый акробат становится на подоконник и машет рукой, занавески раздвигают.

– Порядок! – Мужчины встают. Ева отводит руку одного из них и сама несет винтовку вниз. За ней спускаются молча – шесть человек из группы на крыше очень устали за два дня постоянного напряжения. Дверь квартиры на двенадцатом этаже открыта, на Еву вылетает майор с выпученными глазами.

– Отдай оружие! За мной, на место!

Что-то случилось. Спрятанная взрывчатка, заминированный заложник, бронированный лоб террориста – больше ничего в голову Еве не приходит.

Они пробегают по мокрому двору. Темно.

В подъезде шестнадцатиэтажки в угол с кадками и стойками с цветочными горшками забилась перепуганная консьержка. Застывшими истуканами стоят у дверей два крепыша в пятнистой форме. Майор, запыхавшись, жмет кнопку лифта. Ева, ничего не говоря, перескакивает через ступеньки. На задании она не ездит в лифтах. Пока мелькают серыми ребрами цементные клавиши, Ева старается правильно дышать и ни о чем не думать.

Дверь в квартиру на шестнадцатом этаже открыта. Мужчины, столпившись, стоят у распростертого под окном на полу тела. Довольно упитанная женщина в ярком халате, мягких домашних тапочках, на каждом по два выпученных глаза – тапочки носами изображают морды каких-то животных, самая нелепая деталь ее одежды – черная трикотажная шапка-маска с прорезями для глаз и рта. Майор делает жест рукой, как будто предлагает сдернуть очки. С женщины на полу снимают шапочку. Ева, прищурившись, осматривает посиневшее лицо с выпученными глазами, растекшуюся косметику на скулах и аккуратную дырочку ровно посередине лба.

– Дерьмо, – говорит она, закрывает лицо руками и оседает на пол, привалившись спиной к стене.

– Я не понял, а где заложник? – Удивленный спецназовец снимает с головы шлем. Он спускался с крыши и разбивал окно. Ева убирает руки от лица и вскакивает на ноги.

Она пробегает по комнатам, распахивает двери в ванную и туалет, в кухне от отлетевшей двери содрогнулся высокий шкаф-пенал, и на пол упал, разлетаясь осколками, глиняный горшок.

– Так ведь это самое, – не отстает от нее лейтенант, – осмотрели уже все, ничего не понимаем!

– Она ушла, – Ева подходит к майору. – Разрешите доложить, она ушла!

– Кто – она? Заложница?

– Нет. Террористка. А заложница – вот она. В халате и тапочках.

– Вы убили заложницу? – спрашивает майор шепотом.

– Я так не думаю. Я могла попасть ей в лоб, но удушить ее выстрелом – это навряд ли. Она где-то рядом. Она находилась в квартире, ведь выйти было невозможно, пока не разбили окно и не вышибли дверь. Потом вы сняли людей, она была здесь и ушла.

– Молчать! – это тоже шепотом. – Почему вы стреляли в эту женщину?

Ева не отвечает, проходит в комнату и опускается перед мертвой женщиной на колени. Она нюхает ее рот.

– Ничего не трогать! – перед ней предупредительно выставляют ногу в огромном ботинке со шнуровкой.

– Тело трогали? – Ева не смотрит на хозяина ботинка.

– Ничего не трогали и тебе нельзя. Ты попала в заложницу. Уж расследование как минимум назначат. Так что не крутись здесь.

Ева заглядывает в прорезь халата и встает.

– Разрешите доложить, – она вытянулась перед майором. – Когда я в нее стреляла, заложница была мертва. На мертвую женщину надели маску и приподняли ее над подоконником. После выстрела террористка, если она была одна, дождалась, когда все бросятся в квартиру спасать заложницу, и в суматохе ускользнула.

– Как тебя зовут? – Майор тер глаза. – Е – это Елена?

– Ева Николаевна Курганова.

– Значит, Ева. Перечисли признаки, по которым ты решила, что стреляла в мертвую заложницу.

– Отсутствие крови, синюшный цвет лица, запах кожи и губ, а также запах экскрементов и пятна на внутренней поверхности ног умершей.

Майор трясет головой, подходит к лежащей женщине, наклоняется и рассматривает раскинутые полные ноги.

– И что же эти пятна и запах экскрементов подтверждают?.. – Он подыскивает слова, потом оглядывается, ему приносят стул. Майор тяжело садится и с удивлением смотрит снизу на стоящую перед ним Еву.

– Когда женщина умерла, у нее произошло расслабление кишечника. Те, кто был с ней в квартире, вытерли заложницу как смогли. В ванной лежат грязные простыни. Уже тогда они хотели как-то использовать мертвое тело, чтобы уйти из квартиры. Узнай вы, что заложница мертва, вы бы сразу пошли на штурм.

– Подожди, почему «они»? По всем данным, террорист был один.

– Это была женщина. Я видела ее глаза в прицеле, это женщина или очень молоденький паренек. А мертвая женщина весьма в теле. Такую трудно переносить, приподнимать. Но вы правы. Вдвоем уйти трудно. Она была одна, она сильная, и она ушла при ваших людях.

Майор вскакивает, оглядывается, словно только что заметил суету – принесли носилки, фотограф убирает аппаратуру, доктор кричит на служивых, в кухне звенят посудой – обыск и тщетная надежда найти хоть какие-нибудь отпечатки.

– Ушла, значит, – говорит майор в раздумье. – За дверью – мои люди, с крыши на веревках – в окно – мои люди. Покажи, каким образом она ушла!

Ева вздыхает и смотрит на часы.

– Есть показать, – она идет в соседнюю комнату, осматривает кровать и шкаф, маленький столик и старинное трюмо. На трюмо – выставка коробочек и пузырьков. – Окно открыто! – Ева оборачивается к двери и видит, что с майором вошли за ней в комнату еще трое и смотрят, застыв лицами, словно в ожидании фокуса. Ева высовывается в окно. – Ладно, ухожу.

Она влезает на подоконник, и мужчины задерживают дыхание, потому что Ева делает все медленно, движения ее плавные и осторожные – черная ящерица с панцирем бронежилета.

– Время засекли? – Женщина оглядывается, ставя ногу на выступ снаружи, трое мужчин дергаются и одновременно смотрят на часы. Ева делает один шаг по выступу на стене, влипая в кирпичную кладку. Этого шага ей хватает, чтобы дотянуться до веревки, по ней спускались с крыши спецназовцы. – Я ушла.

Отталкиваясь ногами от стены, Ева поднимается на крышу. Луна бледным отекшим лицом проглядывает сквозь быстро плывущие облака. Ева пробегает по крыше, выхватывая взглядом свежие окурки, – здесь, наверное, ребята ждали сигнала спускаться, тускло светится горлышко пустой бутылки от пепси. Короткоствольный автомат лежал за выступом воздуховода, в голубиной пачкотне, ничем не прикрытый, одинокий и даже какой-то беззащитный.

– Эй! – Неугомонный лейтенант по приказу командира взобрался за ней по веревке на крышу и кричал издалека. – Нашла чего? Ты смотри поосторожней, не трогай! – Он подбежал, увидел оружие и восхищенно присвистнул. – А то в прошлом месяце в подвале милиционер поднял найденный автомат, его в клочья разнесло. Заминировали. И куда ты, допустим, отсюда денешься потом?

– Можно спуститься на металлическом захвате по проводу вон на ту крышу внизу. А можно по пожарной лестнице до ближайшего окна в другом подъезде. А может, она сидит рядом. Подладилась под луну и спрятала свою тень.

Лейтенант расстегнул кобуру и огляделся.

– Навряд ли. Сбежала небось. Чего ей сидеть здесь?

– Что она потребовала, когда захватила заложницу?

– Да мы, пока ты не сказала с крыши, что это женщина, и не знали – она вообще или он! А насчет требований… Это очень закрытая информация. – Лейтенант важно кивнул, нахмурив брови, Ева поняла, что он ничего не знает. Она почувствовала, что устала, но нашла пожарную лестницу, опробовала ногой тонкую металлическую перекладину-ступеньку и стала спускаться. На уровне двенадцатого этажа в летнюю мокрую ночь было распахнуто окно, Ева шагнула на карниз, держась одной рукой за лестницу, и почти свалилась на целующуюся на подоконнике парочку.

Ее ждали на улице. Человек пять тихо переговаривались и курили. Ева подошла к самому высокому.

– Пожарная лестница. На двенадцатом этаже открыто окно в подъезде. Следов никаких. – Ева показала рукой вверх.

– И у нас с отпечатками ничего. А вот автомат с крыши пахнет духами, так что наш майор тебя жутко зауважал! Может, понюхаешь и по запаху определишь возраст и сексуальную ориентацию? – Ева не видела лица говорившего, в темном дворе света не было, только фары служебных машин разрезали ночь, выхватывая кое-где тяжелую мокрую зелень кустов сирени, да светились одинокие окна. Пробегали служивые, снимая оцепление.

– Не хохми, все это очень грустно. – Еве не хотелось ругаться.

– И почему это грустно? Это же конкретно – улика!

– Это не улика. Это говорит о том, что работал не профессионал. Вот и найди теперь террориста-любителя, хохмач.

– Да ладно! От тебя тоже пахнет, скажешь, нет?! А нам столько наговорили! Уж похлеще тебя, наверное, профессионала не найти! Ты же полезла на крышу стрелять при полной раскраске на лице и с «Шанелью» какой-нибудь! Баба – она и есть баба!

Ева отвела голову в сторону и посмотрела в осветившееся слабым светом лицо перед ней. В возрасте и челюсти стискивает, значит – злится.

– Да меня с праздника выдернули. Из-за стола почти.

Мужчина перед ней затоптал окурок и сплюнул.

– Подвезти? – спросил он уже другим тоном.

– Нет, спасибо. Я отчитаюсь и еще успею в метро. Мне на метро удобней. А духи у меня «Юсико», а не «какая-нибудь Шанель». И знаешь что, я, пожалуй, понюхаю этот автомат. Прощай! – Ева стаскивает бронежилет и идет к подъезду.

– Столкнемся!

В ноль часов сорок семь минут Ева вбежала на станцию «Октябрьская»-кольцевая. Она любила ночные станции метро – тишина и перспектива длинных пустых проходов, ощущение параллельности пространства, как в детстве, когда первый раз читаешь Стругацких. Подъехавшая электричка была почти пуста. Вереница освещенных вагонов с застывшими кое-где фигурками одиноких пассажиров. В вагоне, куда зашла Ева, сидели две женщины. В разных углах, одинаково закинув ногу на ногу и отвернувшись в разные стороны, словно и одна и другая напряженно высматривали кого-то в соседних вагонах. Ева села, расслабила спину и глубоко-глубоко вздохнула. Она закрыла глаза и попробовала представить себя на месте террористки, захватившей в квартире на шестнадцатом этаже пожилую женщину, явно сердечницу, в халате и мягких тапочках. Допустим, женщина умирает от сердечного приступа, террористке деваться некуда. В дверь не выйти. Пожалуй, то, что она проделала, было оптимальным.

Двери открылись, в вагон вошли трое мужчин. Они нарочито громко два раза пересчитали количество женщин в вагоне и сказали, что им как раз столько и надо. Ева посмотрела внимательно в лицо того, который подошел к ней. Совсем молоденький, щетина на щеках пушистая, а взгляд наглый, глаза почти черные от расширенных зрачков. Двое других разошлись в разные концы вагона и громкими возгласами обсуждали «своих куколок».

– Мужики, у меня совсем цыпка, небось еще в школу ходит!

Ева повернулась на голос и посмотрела на «цыпку». Черт, действительно, совсем девочка сидит, рыжая, глаза в пол-лица и испугана до оцепенения.

– А у меня фотомодель! – крикнул другой.

С другого конца вагона на Еву спокойно посмотрели чуть раскосые глаза. Женщина была хороша, с длинными ногами и большими узкими ладонями, – она обхватила коленку пальцами в кольцах, черные прямые волосы гладким шелком лежали на плечах и груди. Ева вздохнула, хоть эта спокойна!

– Не, вы тока гляньте на мою! – закричал стоящий рядом с Евой пушистенький молодец. – Это вообще! Это, я вам скажу!

Ева внимательно осмотрела двух других мужчин. Один в возрасте и изрядно пьян. Он, пошатываясь, стоял возле девочки. Другой, коротконогий и какой-то хищный, быстро бегал глазками и не вынимал правую руку из кармана.

Электричка остановилась. Двери открылись.

– Сидеть! – крикнул пьяный девочке, которая судорожно дернулась, пытаясь убежать.

В вагон зашел мужчина, но Ева с первого взгляда поняла, что помощи от него не будет. Он огляделся, неуверенно улыбнулся на громкий мат, которым пожилой одаривал девочку, отвернулся лицом к двери и, вероятно, молил бога, чтобы быстрей открылась дверь и он успел выскочить.

– Не трогайте меня, – плаксиво и громко заверещала девочка. – Не надо, вам будет очень плохо, понимаете!

Ева посмотрела в другой конец. Коротконогий небольшим ножичком разрезал на красавице с длинными волосами блузку, медленно двигая его снизу вверх. Женщина смотрела перед собой с таким спокойствием, что Ева заподозрила у нее слабоумие.

– Вы не понимаете, в седьмом классе ко мне пристал один мужик возле подъезда, это было ужасно! – Рыженькая кричала странно, как будто играла сценку. – Не надо меня трогать! С балкона со второго этажа на него упал огромный горшок с кактусами! Он стал убегать с окровавленным лицом… Убери руки, кретин, ты умрешь, это точно! Его переехала машина, он ее как-то не заметил, потому что выковыривал из своей морды колючки! Пополам! Ну все!

Она завизжала, упала на спину и стала болтать в воздухе ногами, пожилому пришлось упасть на эти ноги, он заполз на нее и ударил кулаком в лицо.

Ева подняла голову и посмотрела в глаза стоящего напротив нее мужчины.

– И не думай! – покачал он головой, и в его ладони из невидимой ручки, щелкнув, выскочило короткое широкое лезвие. – Порежу твою фейсу красивую на ленточки.

Электричка стала тормозить перед станцией, Ева подгадала, когда крупное тело перед ней качнется, стараясь удержаться на ногах, подпрыгнула, схватившись руками за поручень вверху, а ноги закинула на плечи вытаращившего глаза мужчины. Она с силой сжала бедрами его голову и ударила пятками в поясницу. Мужчина прогнулся назад, они стали падать, Ева удачно приземлилась коленками на сиденье напротив, встала на ноги и резким ударом обеих ладоней по ушам прекратила его вопли. Она отошла от обмякшего тела. Из вагона в панике убегала вошедшая туда на остановке парочка. Пока Ева раздумывала, в какую сторону ей пойти, «фотомодель» коленкой ударила между ног мужчину, разрезающего на ней одежду, медленно и даже лениво завела его руку с ножичком назад, обхватила своей ногой в туфле на шпильке его ноги и опрокинула мычащего мужика на пол. Постояла задумчиво и вдруг резко и сильно подпрыгнула вверх – взметнулись крылом блестящие волосы. Она с хрустом приземлилась на его грудь, и ей пришлось приложить усилия, чтобы вытащить тонкие металлические каблуки. Мужчина страшно закричал, у Евы пробежал по спине холодок. Рыжая в другом углу что-то рассказывала, визгливо и безостановочно. Ударивший ее мужчина встал и, дергаясь побледневшим лицом, достал пистолет.

– Вы что, девчонки… Я же пошутил! – Он быстрым взглядом прикинул расстояние до двери.

Ева, по-обезьяньи подтягиваясь руками на поручнях, в два перехвата оказалась рядом с ним, глядя в черное дуло в трясущейся руке. Газовый. Она висела пару секунд, примериваясь, как безопасней для себя ударить ногой в лицо, и тут прогремел выстрел. Рыжая завизжала и закрыла голову руками, Ева удивленно смотрела на падающего перед ней мужчину. Она спрыгнула на пол, наклонилась, отбросив ногой его пистолет, и внимательно рассмотрела красное пятно на голубой рубашке чуть пониже плеча. Медленно обернулась. «Фотомодель» застегивала маленькую сумочку.

– Переделан в боевой, – она кивнула на пистолет на полу. Ева удивилась ее голосу – низкому и густому, еще раз внимательно посмотрела на пистолет на полу.

Эта странная невозмутимая женщина с дальнего расстояния определила, что газовый пистолет переделан в боевой.

– А у тебя? – На Еву нашло какое-то оцепенение.

– А что у меня? – Женщина смотрела насмешливо, кривя в улыбке ярко-вишневый рот. Ева разглядела на ее лице россыпь веснушек, крошечный вздернутый нос и шикарные скулы. Блузка, разрезанная до пояса, маленькие, удивительно круглые груди с темными выступами сосков.

– У тебя есть разрешение на ношение оружия? – Ева не могла отвести глаз от черных зрачков.

– Какого оружия? – Глаза округлились.

– Еще был пэтэушник, он жил напротив, мерзкий прыщавый гад, все время приставал, поджидал меня возле дома! – Рыжая подтянула к себе ноги, обхватила их руками и говорила безостановочно. – За ним погналась собака, он упал возле трамвайного пути, его голова ударилась об рельсу! Она раскололась, я вам точно говорю!

– Полина! – Женщина протянула длинную узкую ладонь.

Ева удивленно взяла ее в свою, и они сжали руки так сильно, как только обе смогли вытерпеть.

– Ева. А ты хороша! – Ева потрясла занывшей рукой.

– Ты тоже ничего. Заткни ее, а мне здесь выходить.

Ева, не двигаясь, смотрела в спину уходящей женщине.

– Знаешь, какого цвета мозги? – не унималась женщина в углу, икая, крича и плача одновременно.

– Знаю, успокойся.

– А вот и нет! У мозгов нет цвета!

– Если ты не заткнешься, придется тебя ударить. – Ева подошла к ней и увидела, что это не девочка. Это маленькая женщина с распухшим мокрым лицом, на котором заплывал один глаз.

– Умная, да? Ми…милицию вызвали? Они умерли? Я предупреждала!

Ева села рядом с ней, проклиная все на свете. Она совсем забыла про милицию. Праздник пропал.

В час двадцать ночи Климентию Фаберу была оказана срочная стоматологическая помощь, кровотечение остановили, под верхнюю губу была заправлена эластичная пластинка, холодившая десну. Это стоило ему почти сотню долларов, Фабер страшно удивился, что зубы нельзя сделать сразу же, предлагал любые деньги, но врач мягко и настойчиво, с упорством заевшей пластинки, объяснял, какого именно цвета должны быть выделения из ротовой полости – слюна то есть, – чтобы проводить любого рода протезирование. Наличие красного и розового цвета эту процедуру исключало полностью.

В вестибюле Фабер внимательно осмотрел себя в зеркале. Верхняя губа опухла и не закрывалась, под ней молочно-белым цветом светилась пластиковая пластинка, закрепленная на боковых резцах.

– Ерьмо хобасье, – медленно произнес Фабер, потренировался еще, слово «дерьмо» с третьего раза стало получаться, но прилагательное не давалось.

Опустившись в некотором оцепенении в мягкое кресло, Фабер окончательно понял, что завтрашняя встреча невозможна, что поесть ему сегодня тоже не удастся, что ночь пропала, что никогда еще он не желал так сильно убить кого-либо, как сейчас эту…

Климентий Фабер, мужчина в расцвете сил, весьма в теле, уверенный в себе, не потерявший к сорока шести годам густую волнистую шевелюру, ухоженный и немногословный любитель женщин определенного сорта, решил просто напиться как следует, отменить на завтра все встречи, не искать проклятую шлюшку, чтобы удавить ее на месте, а проваляться в постели, дать возможность своей слюне обрести нормальный цвет, и это мудрое решение говорило о том, что, ко всем прочим достоинствам, Климентий был оптимистом и умницей.

Всего лишь через тридцать пять минут после ее сообщения машинистам по селектору отделение милиции станции «Баррикадная» Московского метрополитена предстало перед разъяренной Евой Николаевной в полном составе: две стройные свеженькие девушки – младшие лейтенанты и явно нетрезвый пожилой капитан.

Ева сидела рядом с рыжеволосой, прижав ее к себе и закрыв ей рот рукой.

– Ранена? – поинтересовался капитан, показав на женщину.

– Спит. – Ева старалась успокоиться.

– А это зачем? – Капитан с размаху залепил себе рот рукой и вытаращил глаза, покачнувшись.

– У нее была истерика, она говорила безостановочно, я заткнула ей рот, она сразу успокоилась и заснула.

– Та-а-ак. А эти?

– Двое ранены, один перепуган.

– Сейчас. Сейчас мы составим с вами рапорт. Да! Ее придется разбудить. Вы видели, кто это сделал?

Девушки прошли по вагону, достали рации.

У Евы вдруг мелькнула безумная мысль, что неплохо бы ей вдруг потерять память и сказать, что они с рыжей вошли в вагон, когда все это здесь уже лежало.

– Запишем данные. Данные. Ваше имя, пожалуйста!

Рыжая пошевелилась, отодрала руку Евы от своего рта, распахнула глаза и сообщила:

– Филомена. Филомена Талисманова. Я их предупреждала, я им сразу сказала, что если только меня тронут!.. Я думаю, они не выживут.

– Гражданочка, вы это… Вы присутствовали?

Одна из девушек отрапортовала, что «Скорая» и отдел по разбойным нападениям предупреждены, капитан тер ладонью щеку, стараясь вникнуть в то, что говорила Филомена, в особенно трудных для объяснения местах она вскакивала и показывала наглядно, как все было. Наименее пострадавший бандит пришел в себя, открыл глаза и смотрел в оцепенении на рыжую женщину, повисшую одной рукой на поручне и болтающую ногами, при этом она изображала пострадавшим лицом то ужас, то удивление и беспрерывно говорила.

Ева сидела молча, ее словно укачало, она не могла отвести глаз от дергающейся перед ней Филомены. Четверо бравых и веселых мужиков в форме вошли в вагон, осмотрелись и убрали оружие. Капитан встал и отрапортовал:

– Разбойное нападение с применением оружия. Двое раненых, один описавшийся от страха, одна нападавшая и одна ненормальная.

– Ах ты!.. – задохнулась от возмущения рыжая. – Да вы только посмотрите, он же пьян! Мы оборонялись! Мы целый час ждали, пока он изволит явиться!

Четверка из отдела по разбойным нападениям осмотрела Еву, оценивая. Ева вздохнула и достала удостоверение. Мужчины посмотрели его все. По очереди. Последним был капитан. Потом они разошлись по вагону, осматривая лежащих.

– А где «Скорая»? – кричал, потирая уши, сидящий на полу. – Может, она мне барабанные перепонки лопнула!

Проходящий мимо офицер молча захватил его волосы рукой и ударил лбом о свою коленку. Стало тихо. Офицер внимательно осмотрел коротконогого, потрогал его раны на груди и растер на пальцах кровь.

– А как вы, старший лейтенант, объясните происхождение этих ран? – Он посмотрел снизу на Еву, а Ева посмотрела на свои туфли-лодочки на низких каблуках.

– Я уже все объяснила этому пьяному милиционеру! – заверещала рыжая. – Это от каблуков, каблуки были на…

Ева захватила ее голову рукой, зажала под мышкой и ладонью залепила рот.

– Отведите нас, пожалуйста, в ближайшее отделение, мы хотим дать показания. – Ева лихорадочно вспоминала. В шести как минимум отделениях Москвы у нее были хорошие знакомые, а в случае полного непонимания можно было воспользоваться телефонной дружбой.

Весело хохоча, по платформе шли к вагону медбратья с носилками.

– Ну, в отделение так в отделение. Двинули!

Первым выходил из вагона нетрезвый капитан. Он обернулся в дверях, словно что-то вспомнил, покачнулся и провалился ногой вниз, в узкое пространство между металлическим боком вагона и платформой. Проорав все, что он знал о половых органах мужчин, женщин и насекомых, капитан стал стонать и удивляться, пока двое из отдела по разбойным нападениям пытались вытащить его ногу. Удивлялся он тому, как вообще его упитанная нога ухитрилась выше колена проскользнуть в эту щель. Удивленные, стояли на платформе девушки в форме, медбратья советовали отпилить ногу, пока она не затекла – потом вообще не достать. Ева прижала к себе посильней брыкающуюся женщину, подняла ее лицо вверх и заглянула в возмущенные глаза с мокрыми ресницами.

– Пьяная сволочь! – прошипела женщина, отодрав от своего рта пальцы Евы. – Разве тебе не хочется, чтобы ему отпилили ногу?

Майору Карпелову позвонили в три часа ночи.

– Извини и пойми, – сказали ему, – если не ты, то… сам понимаешь!

И в двух словах описали, зачем ему нужно немедленно явиться в свое отделение.

– Слушай, запри эту чуму в камере до утра, – зевая, предложил майор.

– Я запру. Я запру! – закричал в трубку дежурный. – У меня как раз двое наркоманов здесь все заблевали. Пусть они сдохнут на хрен, не жалко! Но мне-то куда деваться? И объяснительную я писать потом не собираюсь, она же, как всегда, – свидетель!

– А что там у тебя с нападавшим? – поинтересовался Карпелов, вставая с тахты.

– Нападавшая, – сказал дежурный, – ждет тебя, хочет, чтобы ты допрос потерпевшей провел в ее присутствии.

– И что, она еще не упала, ничего не сломала, эта нападавшая? – Карпелов натягивал джинсы. – Не подавилась жвачкой, не отравилась водой из-под крана?

– Жива, – дежурный помолчал. – Она хочет с тобой говорить, а эту свидетельницу носит под мышкой.

– Пусть говорит, – потянулся Карпелов, потом, услышав голос в трубке, замер и удивленно сел. Лицо у него сделалось беззащитно-глупым, пока он не стал улыбаться. С улыбкой это было вполне располагающее к себе лицо с крупным носом, нависшим над черными усами, выступающим подбородком, высоким лбом, небольшими темными глазами. Под усами майор Карпелов прятал мягкие губы нежного рисунка, которые ужасно нравились его любимой женщине. В свои сорок два он был подтянут, двигался всегда быстро и ловко и был любим сослуживцами за неистребимую веру в правосудие.

– Ах ты, чудушка моя! – закричал он. – Будь осторожна с этой чумой! Я мигом!

В отделении Ева протянула Карпелову руку, а он обнял ее, подмигнув дежурному.

– Ну как вы тут, все живы? – спросил он весело, увлекая Еву за собой в коридор.

– Никак нет, товарищ майор, – дежурный встал, – у меня с животом что-то не в порядке.

– Это от страха, расслабься, подумай про что-нибудь хорошее, выпей крепкого чая. Где она?

– Она в четвертом кабинете.

– Ты оставил чуму одну в кабинете?

– Вот именно, что одну. Там больше никого нет. Авось обойдется.

– Ладно. Ты, Ева Николаевна, в этой истории кто?

– Сначала я думала, что потерпевшая, офицер из группы захвата считает, что нападавшая, а твой дежурный все время норовит меня запрятать куда-нибудь. Карпелов, подожди. Ты знаешь эту женщину? Талисманову?

– Знаю ли я эту женщину… – Карпелов задумчиво потер правой ладонью левую. – Понимаешь, какое дело. У нас в отделении ее знают все. У меня ребята ее издалека на улице узнают, чтобы успеть спрятаться. Ни одна валютная шлюха, ни один лифтовой маньяк не имеет у нас такой толстой папки, как эта рыжая. Ладно, излагаю в двух словах, – улыбнулся он округлившимся глазам Евы. – Официально она допрашивалась двадцать три раза как свидетель самых невероятных несчастных случаев.

– Слушай, когда нас сюда привезли, я попросила вызвать тебя, а дежурный сказал, что, кроме тебя, эту женщину никто и не допрашивает.

– А-а! Это хитрый маневр. Я допрашивал ее четыре раза и отделался только распоротой рукой. Нежно так пробил себе руку дыроколом. У нас с ней полное взаимопонимание. А ты как на нее напоролась?

– Мы ехали вместе в одном вагоне метро. Вошли трое мужиков, стали приставать. Ну и… Я оборонялась, ничего не успела сообразить толком, а…

– А все трое уже мертвые, – договорил за Еву Карпелов.

– Да нет. Когда их увозили, были живы. Но в плохом состоянии.

– Она кричала кому-нибудь, что он умрет?

– Кричала, кажется, кому – не помню.

– Так оно и будет, – грустно кивнул Карпелов, отмыкая запертую дверь в кабинет с номером 4.

Женщина составила три стула, устроилась на них, подтянув ноги и примерно сложив руки под щекой, и лежала нежным пушистым ангелочком с приоткрытым ртом.

– Просыпайся, детка, папочка пришел! – Карпелов показал Еве на стул и зажег настольную лампу, оглядывая заваленный бумагами стол. – Как нас сегодня зовут?

– Филомена, – пробормотала рыжая, вставая.

– Ну, Филомена, процедуру ты знаешь. Ты мне все быстро и честно рассказываешь, а я отвожу тебя домой баиньки.

– Мороженое! – пробормотала Филомена потягиваясь.

– Да, совсем забыл, – Карпелов посмотрел на часы, – с мороженым может быть проблема, ночь на дворе.

– Мороженое! – повысила голос женщина.

– Ладно, не нервничай, я знаю один круглосуточный магазин, у них, кажется, был холодильник с мороженым. Итак?

– Я ехала домой, – сказала Филомена, борясь с зевотой.

– Нет, детка, начни издалека. Откуда ты ехала, почему и с кем.

– Я опоздала на психологический тренинг. – Филомена покорно кивнула головой. – Я сначала забыла, что сегодня среда, а потом дождь пошел. Автобуса все не было, в общем, опоздала почти на час. А потом, после занятия, ехала домой. В метро совсем пусто было. Зашли трое хулиганов, стали приставать. Я честно предупреждала, что ко мне приставать не надо, а то будет очень плохо. Ну вот…

Она замолчала. Ева сидела, опустив голову. Громко тикали настенные часы, тяжело дышал Карпелов, он спрятал руки в карманы брюк и покачивался на стуле.

– Ну, радость моя, начнем с того, что я много раз просил тебя не предупреждать! Нет, ты скажи, я просил тебя никого не предупреждать об опасности, которую ты представляешь?

– Просил, – кивнула Филомена.

– Зачем же ты снова и снова заводишь мужиков? Ведь заводишь! «Дяденька, не трогай меня, а то будет очень плохо!» – передразнил Карпелов, жестикулируя. Потом посмотрел на свои руки и быстро спрятал их в карманы.

– Но я это говорю уже тогда, когда меня трогают! – Рыжая повысила голос, Ева осторожно глянула на нее. Глазки начали недобро поблескивать.

– То есть, – подвел итог Карпелов, – в этот раз никакой провокации с твоей стороны?

– Клянусь!

– Ладно, я верю. Тогда давай поподробней с того момента, как ты опаздывала на автобус. Что случилось в автобусе?

– Ничего не случилось в автобусе, я не знаю. – Филомена опустила голову.

– Дай-ка я угадаю. – Карпелов со стуком поставил стул на четыре ножки. – Ты не поехала в автобусе, ты села в попутку! Не буду повторяться и спрашивать, сколько раз я просил тебя не ездить в попутных машинах.

– Ну села. Он настаивал, я и села! А он говорит, никакого метро, говорит, поедешь со мной кушать. Я не хотела кушать, я опаздывала на занятия.

Карпелов медленно вытащил из стопки чистый лист бумаги и достал из кармана шариковую ручку.

– Сначала, – сказал он ласково, – я запишу с твоих слов, что случилось с этим несчастным, который хотел кушать.

– Он в порядке. Мы остановились, в его машину врезалась сзади другая машина, но не очень сильно. Толстяк выронил сигарету и прожег брюки. Потом в другую машину врезалась сзади еще одна. Он… Он стукнулся лицом и выбил передние зубы.

– Машина? – спросил Карпелов, быстро записывая.

– Джип.

– Номер?

– Ну, это уже слишком!.. – начала Филомена, но Карпелов ее перебил:

– Ладно, ладно, милиция была?

– Была милиция, но я ничего не видела, я спешила и ушла в метро.

– То есть в метро ты в конечном итоге попала. – Карпелов отложил ручку.

– В метро попала, а к психологу сильно опоздала. Пришла к концу занятий. Можно было и не ходить.

– А что случилось в метро?

– Да я ехала всего три станции, что могло случиться? – удивленно вскинула глаза Филомена.

– Значит, ты опоздала и?..

– И поехала домой, когда получила свои карточки. Ну, еще мы поговорили с моим психологом. А в метро в вагон зашли хулиганы, стали приставать.

– Значит, ты ехала обратно тоже в метро. Сколько человек было в вагоне, когда ты села?

– Трое? – Филомена, спрашивая, повернулась к Еве и посмотрела на нее. Ева молчала, глядя в невинно распахнутые глаза.

– Ты, эта женщина, – Карпелов кивнул на Еву, – и?..

– И та женщина. – Филомена кивнула, решившись. – А потом вошли трое бандитов. Стали приставать.

– Значит, вагон с тремя женщинами. Пустой такой вагон, в нем три женщины. Электрических приборов нет, балконов, кранов и воды нет, машины рядом не ездят, предметов… Что у этой третьей женщины было с собой в руках?

– Сумочка маленькая.

– Предметов крупных нет. Никто не вез бензопилу или коньки в пакете. Пустой такой вагон, а на тебя напал хулиган. Ты, конечно, сразу стала ему объяснять, что сейчас ему будет очень плохо, сейчас он умрет и так далее! Ну что, по-твоему, могло ему угрожать в пустом вагоне метро?!

– Откуда я знаю? Я сама удивилась, когда он ударил меня в лицо, а ничего не случилось! А потом все так и вышло, как я сказала. – Филомена вздохнула и продолжила громким вдохновенным голосом: – Эта женщина, что здесь… Ева, вы ведь Ева, да? Она стала душить своего хулигана ногами, а потом ударила его по ушам, и он упал! Вторая, которая разрешила разрезать на себе блузку, ударила своего между ног коленкой, потом отняла нож, повалила его на пол и прыгнула ему на грудь металлическими шпильками! Тогда Ева пошла на моего хулигана, словно обезьяна в джунглях, не ногами, а руками по поручням, а он достал пистолет, а вторая подошла сзади, бах! – и он упал с простреленной грудью! Нет, честное слово, – Филомена кивнула, увидев округлившиеся глаза Карпелова. – Скажите ему! – Она повернулась к Еве. – У этого майора пунктик, что я всегда придумываю, что и как нужно плохого сделать, поэтому все и случается! А я не придумываю, я понятия не имела! Ну я могла еще подумать, что они все трое начнут мочиться в открытую дверь вагона на рельсы, тогда их убило бы током, – добавила она неуверенно.

Ева и Карпелов в оцепенении посмотрели друг на друга. Карпелов очнулся первым:

– А как выглядела эта третья, которая стреляла?

– Бандит сказал, что она фотомодель, так оно, наверное, и есть, – вздохнула Филомена. – Я никого пальцем не тронула, вы же меня знаете, майор! А на этот психологический тренинг я езжу из-за вас, это вы сказали, что мне нужна помощь психолога!

– Ты определила, какое было оружие у третьей женщины? – спросил Карпелов у Евы.

– Нет, – Ева покачала головой, – я не видела оружия, я слышала выстрел, но оружия не видела. Судя по размерам сумочки, это мог быть только дамский «вальтер», сумочка чуть больше портмоне, на длинной металлической цепочке желтого цвета. У меня к тебе разговор.

– Я хочу домой! – Филомене не понравилось, что Карпелов и Ева встали и собрались выйти.

– Пять минут, – пообещала Ева. Она заметила, что Карпелов в присутствии Филомены двигался медленно и делал все очень осторожно. – Слушай, майор, – они встали в коридоре у окна, – тут так получилось, что сегодня меня срочно вызвали на задание. Надо было снять одного террориста. Если коротко, то террорист ушел. Я видела его глаза. Это была женщина. Обратно поехала на метро, в вагоне нас было трое, как ты слышал. Эта третья. Ее глаза… Пистолет в сумочке. Не знаю, как объяснить.

– Имеешь подозрение, что с тобой в вагоне ехала террористка, которую ты упустила?

– Имею.

– Ну, сопоставь рост, цвет волос.

– В прицеле я видела только глаза.

– Понял. – Карпелов задумался. – Чем могу помочь?

– Эта твоя детка, Филомена…

– В прошлый раз она была Лариска, до этого – Фемида, еще Фаталия, Гризельда, всего не упомнишь. Но самое удивительное – ее настоящее имя. Ни за что не угадаешь. Ее зовут Сирия. Мамочка ласково называет Соней.

– Так вот, эта твоя Сирия знает третью женщину из вагона.

– Ну?

– Мне так показалось. Мы с этой фотомоделью пожали друг другу руки, она назвала свое имя. Полина. Я не знала, что у вас в отделении проблема с этой Фаталией, я бы хотела, чтобы ты мне помог, разговорил ее. Но без напряга. А ты такой скованный.

– Будешь тут скованным. Я раньше, когда ее допрашивал, магнитофон включал, пока меня током не шибануло. Полгода назад вертел в задумчивости в руках дырокол, а как руку себе прошил – не помню. Теперь ни на секунду не забываю, что надо все делать осторожно, никаких электрических приборов, ничего острого, горячего, и оружие с себя снимаю.

– Ладно, бравый законник, – улыбнулась Ева. – Как же ты это объясняешь?

– У меня есть множество версий на этот счет, но лучше ее отвезти домой, пока она не рассердилась. Машину поведешь ты.

– Это почему?

– Потому что все жертвы, – конечно, которые нам известны, – му-жи-ки! – Последнее слово Карпелов выговорил медленно, громко и по слогам.

В машине Соня заснула, забравшись на заднее сиденье с ногами и уложив голову на колени Карпелова.

– Ох ты, муха-цокотуха, – пробормотал Карпелов, пряча руки за спину.

Ева ехала по городу медленно, у светофоров начинала тормозить заранее, хотя пустые дороги светились длинными черными лентами мокрого асфальта и никто не стоял у переходов.

Возле подъезда с мигающей над входом неисправной лампой у Евы с Карпеловым произошел спор. Карпелов наотрез отказывался брать на руки уснувшую маленькую женщину и нести ее на второй этаж. Будить ее он тоже отказывался, осторожно отодвинулся, уронив рыжую растрепанную голову на сиденье. Ева растолкала Соню и уговорила ее выйти из машины.

– На лифте! – заявила Соня, нажав кнопку.

– Двигай ножками, – сказала на это Ева, улыбнувшись побледневшему Карпелову.

– Мороженое! – вспомнила у дверей в квартиру Соня и топнула ногой.

Карпелов застонал, а Ева сказала, что у тех, кто ест мороженое в четыре утра, слипается не только это самое место, но и все остальное.

Перед дверью на втором этаже Соня стала искать в карманах ключи, уронив на пол несколько небольших картонок. Карпелов нажал кнопку звонка. Ева подняла две карточки и зацепилась взглядом за почерк, которым мелко и тщательно была исписана плотная бумага. Задумчиво повертела ее в руках.

– Как зовут твоего психолога? – спросила Ева, протягивая карточки Соне.

– Не помню. Она, кажется, латышка.

– Детка моя! – закричала открывшая дверь женщина в халате и с маской на лице. – Персияночка моя родная, что с тобой сделали? – Она судорожно ощупывала зевающую Соню. – Тебя били?!!

– Ну что вы, в самом деле, ну что с ней сделается! – успокаивал мамочку Карпелов. Он тянул Еву за руку вниз.

– Что вы сделали с ее лицом? Прекратите преследовать мою дочь! Я подам на вас в суд! – кричала мамочка. Ева потянула дверь за ручку и захлопнула ее.

– Хочу мороженого! Заткнись, идиотка, и вымой свою зеленую рожу! – кричала из-за двери Соня.

Карпелов спускался вниз, наступая на каждую ступеньку двумя ногами.

– Да что ты такой суеверный? – смеялась Ева.

– Станешь тут суеверным. Почитай ее дело, почитай. И про мороженое я забыл! И за поручень держаться нельзя.

– Я никогда не держусь за поручень, – успокоила его Ева.

– Я тоже больше не держусь. Особенно в этом месте. Как там было написано в протоколе? «Держась за перила при спуске вниз в момент выноса мусорного ведра к мусоропроводу, получил травму путем всаживания в ладонь огромной щепки, что впоследствии привело к ампутации правой верхней конечности. Считаю появление щепки проявлением злонамеренности гражданки Талисмановой». Сосед с третьего этажа, – объяснил Карпелов удивленной Еве, стоящей на площадке внизу, – забросал нас заявлениями. Сонечке не нравилось, что он подслушивает под дверью, когда они с матерью ругаются. И все!

В машине Карпелов длинно вздохнул и сказал, что ночь отличная, а жизнь – вообще прекрасна и удивительна.

Ева молча улыбалась.

– Нет, пойми, я ведь даже чисто профессионально всегда готов к неприятностям. Я знаю, что меня в любой момент подрежут или подстрелят, но не думаю об этом! А рядом с Сонечкой!.. Жизнь становится совершенно непредсказуемой и очень желанной. Фактор неизвестности. Ладно, как живешь, Ева Николаевна?

– Карпелов, – задумчиво проронила Ева, уставившись в окно, – ты думашь, мы живем? Может, тебя подстрелили еще в прошлом году. А я утонула в сундуке в Черном море, такая голая-голая, зато в золоте и бриллиантах.

– Все может быть, – легко согласился Карпелов. – Насчет тебя – не знаю, а я-то, я-то! Видела, как руки на допросе прятал? Боюсь глупо умереть, боюсь. Значит, еще живу. Не хочешь говорить про жизнь, скажи, чем зарабатываешь?

– Звонок, выезжаю, стреляю – отчет.

– Ладно, снайперишь, значит. А что любишь?

– Люблю?.. Хорошее оружие люблю, люблю, когда дети засыпают у меня на руках, женщин люблю, мужчин тоже иногда. Терпкое вино, крепкий чай, быструю езду, розы люблю, но только спелые. Дождь в ладонях, снег в волоса-а-ах! – Ева зевнула и потянулась.

– Тогда, – предложил Карпелов, доставая термос и прекращая ее неожиданные романтические излияния, – остановимся конкретно на быстрой езде и крепком чае?

Четверг

В пять часов двенадцать минут отличного летнего утра Ева Николаевна смотрела, задумавшись, на спящую Далилу. Она захватила рукой ее жесткие прямые волосы цвета спелой пшеницы, свесившиеся с кровати, и провела ими по лицу.

– Почему ты сидишь на полу? Ложись, еще можно поспать, – пробормотала Далила.

– Далила, я по делу. У тебя в группе есть маленькая рыжая женщина, Сонечка Талисманова?

Далила резко села, не открывая глаз, пробормотала «профессиональная тайна» и упала на подушку.

– Исполнительная ты моя, – вздохнула Ева, вставая с пола. – А музыку можно включить? Мне нужно подкачаться и к восьми уже быть на другом конце города. Объясняться по поводу неудачного выстрела. – Ева достала из шкафа тренажер и раскладывала его.

– Убью-у-у, – простонала Далила, пряча голову под подушку.

В голубятне во дворе мальчик открыл металлическую решетку, выпустил голубей, свистел и размахивал футболкой, не давая птицам садиться. Голуби спирально уходили вверх бело-розовой стаей, подсвеченные поднимающимся солнцем.

В семь часов пятнадцать минут Климентию Фаберу позвонил режиссер киностудии «Шик» и сообщил, что никто из приглашенных дублерш не может на шпагате раздавить промежностью апельсин.

– Я не огу говоить, – выдавил Фабер, тяжело поднявшись с огромной кровати и направляясь с телефоном в ванную.

– Прекрасно! – почему-то обрадовался режиссер. – Может быть, сейчас вы меня наконец выслушаете!

Пока Фабер в оцепенении рассматривал в зеркале свое опухшее лицо, посиневшую верхнюю губу и почему-то увеличившийся нос, режиссер, не скрывая истеричных нот в голосе, подробно описал, что бы он хотел сделать со сценаристом фильма «Красивая пуля». Фабер запомнил, что самым важным было – посадить этого сценариста на шпагат и долбить его книгой по голове до тех пор, пока он не раздавит своей промежностью подложенный ему апельсин.

– Ко-оче! – повысил голос Фабер, потому что, даже представив великого писателя Велиса Уина сидящим в шпагате над апельсином, он не развеселился. Приподняв пальцами верхнюю губу, Фабер постарался сковырнуть пластинку. Пластинка сидела прочно.

Открыв краны и положив телефон на полочку у зеркала, Фабер встал под душ. Он сплюнул и внимательно пронаблюдал, как розовая слизь проскользнула по дну ванны. Выключив воду и вытершись, Фабер взял телефон и успел как раз к заключительной части. Режиссер выдохся, устал и изменил тон.

– Я приеду, – пообещал Фабер, зажмурился, применил усилия и сдернул пластинку. Стало легче. Делая губами упражнения, Фабер подошел к кровати и обнаружил, что его подушка раскрашена розовыми подтеками.

Он одевался, когда телефон зазвонил опять. Восемь десять – Фабер застегивал часы на руке.

Писатель Лев Иванович Пискунов – псевдоним Велис Уин – очень обрадовался, застав его, «ведь обычно в полвосьмого вас уже нет дома!» – и так далее, так далее.

Фабер переключился на другой телефон, нажал кнопку динамика, и зычный голос великого писателя разнесся по спальне, обволакивая ее, как заблудившийся туман. Лев Иванович Пискунов, став известным писателем, избавился от суетливости и быстроты речи, жестикуляции и мимики. Теперь он говорил очень медленно, добиваясь значительности длинными паузами, голос иногда понижал – в особо важных, по его разумению, местах, лицом был неподвижен, улыбался скупо и как бы по принуждению, руки занимал предметами – ручкой, журнальчиком, зажигалкой. Он не смог избавиться от привычки грызть ногти, поэтому прятал обкусанные пальцы. Фабер сидел на кровати, завязывал шнурки и прислушивался к пульсации крови под верхней губой – при наклоне головы вниз десна болела больше. Он так ясно представил себе высокого рыхлого Льва Ивановича – его редкие белые волосы, затянутые сзади в хвостик, белые брови, бесцветные глаза, почти всегда полузакрытые, как будто он дремлет, двигающийся во время разговора нос уточкой, – что даже быстро оглянулся.

– Поэтому я счел необходимым привлечь вас, Климентий Кузьмич, в качестве арбитра по нашему спору. Учитывая значение, которое я придаю конкретной сцене с апельсином, призываю вас к снисходительности и нахожусь в полной уверенности, что именно этот скрытый прием сексуального возбуждения зрителя добавит ритма фильму, кстати, с моей точки зрения, весьма посредственному и оторванному от высокой художественности романа.

– Лев Иванович! – перебил писателя Фабер, обнаружив, что без пластины слова даются легче. – Я не поменяю режиссера, если вы к этому ведете.

– Боже упаси! – понизил голос до шепота Лев Иванович. – Мне достаточно будет того, что вы хотя бы намекнете ему о необходимости прислушиваться к автору сценария.

– Пока что ни одна статистка не смогла раздавить апельсин промежностью.

– Проза жизни, ну какая же проза! – заметил на это писатель. – Полное отсутствие воображения у режиссера, ну мне ли объяснять, как достигается ритмика ирреальности в кино! А если бы он снимал фильм про женщину, превратившуюся в бабочку, ему с таким примитивным подходом пришлось бы перепробовать всех женщин планеты на предмет окукливания и отращивания крыльев!

– Не понял, – забеспокоился Фабер, – это из сценария?

– Это образ, метафора! – взвыл Велис Уин, превысив допустимый барьер повышения голоса. – Пусть снимет отдельно это самое… и раздавленный апельсин, он же специалист, он знает, как это делается!

Климентий Фабер стал подробно выяснять, что именно имеет в виду писатель под словами «это самое», довел Льва Ивановича до визга и наконец первый раз улыбнулся, когда писатель, игнорируя удачно подобранное режиссером слово «промежность», назвал это место неприлично и грязно.

Тем не менее, уходя из квартиры, Фабер прихватил с собой книжку Велиса Уина «Женщина и апельсин», по которой Велисом же был написан сценарий к сериалу «Красивая пуля».

У дантиста Фабер пролистал свой блокнот и сделал пометки для секретаря: почти все встречи придется отменить. За полчаса, пока его рот заполняла пропитанная лекарством вата и трубочка слюноотсоса, он внимательно прочел сцену с апельсином.

Героиня романа Велиса Уина – следователь Управления внутренних дел, приводящая всех героев-мужчин в состояние оцепенения своей привлекательностью, по степени подготовки не уступающая боевой технике, снайпер и почти проститутка, – забавлялась у себя дома на ковре с апельсином. Сначала она подбрасывала его животом, потом катала на спине, потом села на шпагат, опираясь на пол одной рукой, а другой возбудила себя, тиская собственную грудь, до такой степени, что в экстазе раздавила промежностью апельсин, брызнувший во все стороны соком. Вернувшись к началу сцены, Фабер внимательно отследил по тексту, как женщина достает апельсин, катает его по лицу, потом по себе. Она его не чистила!

Фабер закрыл глаза и стал вспоминать, сколько конкретно редакторов работает в его издательстве. Открыв глаза после длительного вздоха, он стал искать фамилию редактора и обнаружил надпись «Книга печатается в авторской редакции».

Стоматолог прописал полоскания, припугнул начавшимся воспалительным процессом и милостиво разрешил снимать пластину, если появятся неприятные ощущения при отеке. Фабер согласился на укол.

По дороге на киностудию он остановился у лотка на улице и выбрал самый большой и самый маленький из имеющихся апельсинов. Молоденькая продавщица открыв рот смотрела, как владелец джипа, отваливший ей крупную купюру за два апельсина – он взял ее за руку и не позволил их взвесить, – положил эти апельсины на некотором расстоянии друг от друга на верхней ступеньке входа в обменный пункт. Зайдя сбоку ступенек, мужчина сосредоточенно развернул газету, накрыл апельсины и, тщательно прицелившись, сел сначала на один – медленно и осторожно, а потом – с размаху – на другой.

Фабер поднял газету и провел рукой сзади по брюкам. Он наклонился и внимательно рассмотрел апельсины. Маленький, с которым обращались ласково, сплющился, и только. Большой треснул и чуть подтекал желтоватым соком сквозь трещину в пупырчатой кожуре.

Фабер уехал, оставив апельсины на ступеньке и оцепеневшую девушку у лотка.

В машине Климентий Фабер, владелец крупного издательства, двух книжных магазинов и киностудии, акционер нефтяного концерна, нескольких газет и телевизонного канала, попытался закурить, но обнаружил, что его рот воспринимает сигарету как совершенно неприятное инородное тело. К собственной киностудии он подъехал разъяренный.

В кабинете начальника регионального управления пахло заваренной мятой. Стакан с желтоватой жидкостью, чуть парившей и распространявшей резкий запах, стоял на столе между папками, сам начальник сидел, массируя грудь с левой стороны. Ева отметила нездоровый цвет его лица и отекшие глаза.

– Ну, написали? – Голос у начальника глуховатый. Ева вздохнула, ее раздражение прошло. Она приехала в управление полтора часа назад. Только в девять тридцать ее вызвали в кабинет.

– Хотите валидол?

В сумочке должен был валяться тюбик. Далила часто шутила, что по содержимому ее сумочки можно точно определить, чем она занимается: сначала пугает людей, а потом тут же успокаивает сердечными средствами.

Крупный пожелтевший указательный палец постучал по столу. Ева подошла и положила листок исписанной бумаги.

Ей не предложили сесть, и двадцать две минуты Ева простояла перед столом начальника, отмечая время на больших напольных часах. Наконец начальник перестал мять грудь и отложил ее объяснительную.

– Где вы официально числитесь, я уже запутался? – Он раскидывал папки. – Не могу найти на вас данные.

– Разведуправление Федеральной службы.

– Тайны! – раздраженно собирал папки пожилой мужчина. – Распоряжения только по телефону, секретные агенты! – После этих слов начальник грязно выругался.

Ева молчала, жалости к уставшему и больному мужчине как не бывало. Его тяжелое дыхание, удушающий запах мяты, и вдруг – тонкий перезвон часов.

– Свободны! – Начальник не поднимал головы, подкалывая ее объяснительную к другим бумажкам.

– Разрешите обратиться. – Ева почти не надеялась на положительный ответ.

Однако начальник кивнул, продолжая возиться со скрепкой.

– Имею некоторые соображения по поводу человека, захватившего заложника. – Ева заметила, как сидящий перед ней мужчина сильно сжал челюсти. Играя желваками, он кивнул головой, вздохнул и наконец поднял на нее глаза. – Разрешите ознакомиться с делом?

– Вы – Ева Николаевна Курганова, разведены, трое детей. Образование высшее юридическое. Работая в органах внутренних дел, неудачно пользовались оружием во время допросов, за что были отстранены от работы. Конфликтны. Где вы сейчас официально числитесь? Налоговая полиция? Страховое общество?

– Страховое общество, – пробормотала Ева.

– Угадал. В своем секретном отделе находитесь на скамье запасных. Почему?

– Личная просьба, – отрапортовала Ева. – У меня маленькие дети.

– Понятно. Дети, значит, маленькие. В особо опасных делах не участвуете, выезжаете на отстрел, риск почти минимальный. И вот вы на отстреле влепили пулю точно в лоб заложнице, которую террорист приподнял над подоконником, чтобы вас обмануть.

– Она была мертвая, – успела вставить Ева.

– Заключение экспертизы, – повысил голос начальник, – по всей форме будет только к вечеру. Отчего и когда она стала мертвой. Я сейчас прохожусь по фактам. Какие у вас соображения по фактам?

– Судя по внешним признакам – сердечный приступ. Меня настораживает способ, которым террористка ушла. У вас под носом. Простите, – поправилась Ева, заметив, что начальник опять стиснул зубы, – у нас под носом. Профессионально. Чисто – ни одного отпечатка. Разрешите узнать, что она хотела, захватывая заложника.

– Нет, – сказал начальник.

– Разрешите идти?

– Идите, – ответили ей.

Мужчина напряженно смотрит в закрытую дверь, слушает перестук каблучков по коридору, качает головой, раскрывает папку с делом Кургановой и напряженно читает с конца, шевеля губами. Через десять минут он узнает, что Ева Николаевна Курганова, русская, старший лейтенант, разведенная, за последнюю операцию была представлена к повышению, но это отменили, потому что агент военной разведки, которого она «работала», покончил с собой. Имеет троих детей. Старшего мальчика вывезла из стамбульского публичного дома, годовалые близнецы – дети ее умершей сослуживицы. Семью свою – детей и няню – прячет в деревне. Зарегистрирована в службе по борьбе с терроризмом и в отделе по борьбе с наркотиками как снайпер, удачно выполнившая все задания. В Федеральной службе безопасности работает в разведке – отдел аналитических разработок. В качестве порочащих ее связей упоминалось близкое знакомство с режиссером порно– и кровавых фильмов Покрышкиным, предположительный контакт с наемным убийцей Хрустовым В. С., а бандита Самохвалова Ф. И. по кличке Федя Самосвал она зарезала в Турции в публичном доме Хамида-паши, сам факт пребывания Кургановой в котором достоин расследования. Кроме этого, упоминались ее прошлогодние фотографии в журнале для мужчин, нерасследованное убийство офицера Федеральной службы, соучастие в перевозе через границу наркотиков и так далее, так далее… Дело Евы Николаевны Кургановой начиналось с ее работы в органах внутренних дел, там красавица внесла свою долю принципиальности, отстреливая на допросах осужденных и подследственных. Начальник управления еще раз пролистал все с начала до конца, но интересующих его подробностей убийства Евой Кургановой киллера Слоника так и не нашел. Об этом в деле не было ни слова. Он задумался и пожал плечами. Он уже два года не мог понять, кто же устраивал Слонику побег из тюрьмы, а потом убил его. Тогда, по свежим следам, выходило, что это сделала женщина, офицер следственного отдела по особо тяжким преступлениям. Поспешность, с которой пресекалось всякое распространение информации, связанной с побегом и гибелью киллера, говорила о больших видах органов безопасности на эту женщину: место киллера номер один долго не пустует, а это прежде всего должен быть отличный снайпер. Почему же она до сих пор на скамье запасных? Почему она увешалась детьми и порочащими ее связями?..

Въезд на киностудию обсажен высоким разросшимся кустарником, по обеим сторонам длинной дорожки стоят фанерные павильоны, центральное здание – стекло и металл, гордость Фабера – светится зеркальными окнами, цоколь обложен грубым серым камнем, крыша асимметричных ярусов из красной черепицы. Фабер пристраивает машину, отметив, что сегодня приехало много народу. В прохладном коридоре, на лестнице и в павильоне, где проходят съемки сериала «Красивая пуля», пахнет апельсинами. Фабер удивленно разглядывает пол, забросанный оранжевой кожурой. В дверях в павильон он сталкивается с исполнительницей главной роли, она в бешенстве, в глазах – слезы.

– Лидочка, вытри сопли, – раздражение у Фабера еще не прошло.

– Хорошо вам говорить, Климентий Кузьмич!

Ладошки у Лидочки маленькие, но сильные, она цепляется за его рукав и судорожно со всхлипом вздыхает.

– Вы только посмотрите на эту… Как ее? Прототипа!

– Кто привел? – спрашивает Фабер освобождаясь.

– Писатель ваш привел. Это же лошадь, Климентий Кузьмич! Лошадь!

Фабер проходит на съемку, щурится от ярких осветительных ламп и сразу выхватывает из знакомой толпы киношников чужеродное тело. На стуле позади оператора сидит, закинув ногу на ногу, крупная худощавая женщина и громко смеется, отставив руку с «беломориной».

– Что у вас тут? – спрашивает Фабер, отыскав грустного режиссера.

– Писатель привел женщину из милиции для ознакомления с типовым поведением.

– Ну и?..

– Вот. Матерится и хохочет после каждой реплики героини. Я устал.

– А почему у тебя везде кожура валяется? Вы что, теперь апельсины всей съемочной группой давите?

– Все давят, – кивнул режиссер. – Давят, потом чистят и едят или сначала чистят, потом давят, потом едят… Осветителю удалось добиться очень кадрового разбрызгивания. Два ящика апельсинов за два дня.

– Режиссер! Слушай, режиссер! – Женщина из милиции подзывала его, не вставая. – Твоя актриса четыре секунды достает из кобуры оружие! Ее три раза убьют, режиссер! – Она встала и подошла. – Отдай-ка мне ее на пару дней, пусть поработает в отделении, чтобы в образ войти!

– Вы можете сесть на шпагат? – спрашивает женщину Фабер, прикрывая ладонью рот и разглядывая вытянутое, вполне привлекательное лицо, темные глаза и крупный нос над яркими обветренными губами. Около сорока, поджарая. На голову выше его.

Женщина улыбается, достает следующую «беломорину». Фабер потянулся за зажигалкой, но женщина быстрым движением выдернула откуда-то из-под мышки пистолет и приставила к его животу.

– Пук! – сказала она, прикусив зубами папиросу. – Шпагат, говоришь? Я могу пяткой припечатать в лоб вашего главного по музыке так, что он даже движения моей ноги не заметит. – Она притянула руку Фабера к себе и сжала. Фабер щелкнул зажигалкой, удивившись сильному и горячему прикосновению ее ладони.

Режиссер закатил глаза.

– Почему именно его? – Фабер отыскал глазами высокого нескладного звукорежиссера. В наушниках, с трагической грацией в движениях длинных рук, он слушал, закрыв глаза, музыку за пультом.

– Да он тут у вас один выше меня. Видный мужик. Ты же про шпагат спрашивал, отвечаю! А вообще, ребята, очень даже клево! Заводит. Что интересно, в Москве года два назад работала в органах одна умная и красивая молодка. Я тут полистала ваш сценарий, почти про нее! Кто у вас будет сидеть в конце творческой жизни? – спросила вдруг она, покусывая губу, чтобы сдержать неуемный смех.

– В каком смысле? – напрягся режиссер.

– Ну, я спрашиваю, кто на эту лажу деньги дает? Кто главный по бабкам?

– Я директор, – сознался после паузы Фабер.

– Ну тогда слушай. Твой писатель это писал, считай, с натуры. Про половые сношения с апельсином не знаю, но по ходу других действий точно – это она. Факты некоторые совпадают. Просекаешь, как говорит мой сын?

– Нет, не просекаю, – сознался Фабер.

– Да спроси у своего писаки, с кого он писал, найди ее, не трать время зря, ни одна актриса не сыграет тебе профессионалку, а тем более такую! – Женщина потрясла страницами сценария. – Мужиков завораживала, как удав! Она тебе и шпагат изобразит, и апельсинчиков нарожает! – Женщина закинула голову и засмеялась громко, от души. Фабер с режиссером в некотором оцепенении уставились на ее зубы.

Отсмеявшись, женщина из милиции поинтересовалась, где находится буфет. Фабер пошел с ней.

В буфете за деревянным круглым столиком режиссер «крутой эротики» Стас Покрышкин набрасывал сценарий. Фабер обрадовался Стасу, позвал его за стойку и заказал холодный чай с лимоном.

– Я пью и пью, – пожаловался Стас. – Не могу остановиться уже второй день.

Глаза у Покрышкина были воспаленные, на щеках – пятнами – румянец.

– Что у тебя?

– К Наталье финны приехали. Ревную.

– Слушай, к ней клиенты приезжают почти каждый месяц.

– Я каждый месяц ревную. Слушай, Клим, я фильм про нее снять мечтаю. Баню, первый снег на зеленой траве, а возле бани…

– Лавка, – перебил его Фабер, – на лавке бело-розовая женщина с косой, и ее бьют плеткой. Все это знают. Посмотри назад. Видишь женщину?

– Ну? – Стас откровенно рассматривал милиционершу, она подмигнула ему, отпивая из высокого бокала.

– Она из милиции. Очень необычна. Как ты думашь, если снять издалека ее и моего Данилыча. Она бьет его ногой в лоб. Сними, Стас, я его уговорю.

Покрышкин еще раз развернулся и внимательно рассмотрел женщину, провел ладонью по лицу, словно вытирая его.

– Кому снять?

– В архив сними, ну нравится мне такая сцена, понимаешь!

– Ты знаешь, Клим, по-моему, твой звук метра два ростом, ты уверен?..

– Она сама предложила дать ему пяткой в лоб.

– Что творится! – пробормотал Покрышкин. – Сплошной сюр. А кто тебе нос подбил?

– Я влепился мордой в руль.

Они сели за столик, помолчали. Фабер выпил чай.

– Слушай, – поинтересовался Покрышкин, – а что у тебя в мыльном павильоне делают с апельсинами? Я иду утром, а на лестнице два осветителя задницами на ступеньках!..

– Ты не поверишь, – попробовал усмехнуться Фабер и скривился, потрогав верхнюю губу, – я тоже сегодня купил два апельсина и пытался их раздавить на улице.

– На спор?

– Да нет. По сценарию у Велиса героиня давит промежностью апельсин. А очистить забыла. И Велис – ни в какую. Говорит, что очищенный апельсин – это убожество. А неочищенный – сексуальный символ. Когда же этот писатель изволит явиться?

– Что-то мне это напоминает, – кивнул головой Стас.

Женщина, офицер милиции, тащит к ним сопротивляющуюся главную героиню. Лидочка отталкивет ее и уже слабеет ногами.

– Вот, смотрите, – громко говорит женщина, развернув Лидочку поудобней возле мужчин, – скажи «блядь»!

Лидочка жалобно смотрит на Покрышкина, на Фабера и еле слышно выговаривает необходимое слово, краснея лицом и шеей.

– Видели! – злорадно замечает ее мучительница. – Когда научится это говорить весело и равнодушно, как «доброе утро», тогда, считайте, вошла в образ! Бицепсы у нее ничего, ноги длинные, но внутренний настрой отсутствует напрочь!

У Фабера запищал пейджер. Пока Покрышкин рвет свои бумажки на мелкие кусочки, женщина из милиции уходит с Лидочкой, перечисляя необходимый, по ее мнению, для общего профессионального милицейского уровня запас ненормативной лексики, а к столику приближается великий писатель Велис Уин и заявляет, что работать в подобной обстановке невыносимо.

– Клим, – задумчиво разглядывает Покрышкин писателя снизу вверх, – а наш Лев Пискунов тоже ничего, высокий. Эта страшилка из милиции не хочет его сделать пяткой в лоб?

– Вы с утра пьяны, и это отвратительно, – заявляет Велис Уин, присаживаясь.

– Блондины бывают иногда очень темпераментны, – не сдается Покрышкин. – Мне такая сцена больше нравится. Ну что хорошего в том, что эта тетка стукнет нашего стесняющегося и комплексующего звукорежиссера! – Покрышкин судорожно закрыл руками голову, изображая испуг. – А вот самовлюбленного альбиноса!..

– Климентий Кузьмич, – тихо произносит писатель, прикрыв глаза, – я долго терпел, но больше не хочу. Все знают, кроме вас. Ваш режиссер короткометражных фильмов…

– Как тактично он выражается, Клим, ты слышишь! – возбудился Покрышкин. – Коротко и метражных!

– …присутствующий здесь Стас Покрышкин, – еще тише продолжил Велис Уин, – пользуется имеющимися у него видеоматериалами в целях собственного обогащения. А если конкретно, то он продает так называемое «мясо» иностранным любителям подобного рода кино. Его оператор, шизофреник, которого никто на киностудии не видит, ездит снимает по моргам, родильным домам и операционным, а режиссер Нехлебов вторую неделю не может найти себе хорошего оператора для сериала.

– Я знаю, почему ты рот открыл! – радостно заявляет на это Покрышкин. Фабер молчит. – Потому что ты узнал, что Кумус пишет книгу. Как же, кто-то еще смеет писать книжки, и не просто про Одноглазых, Хромых или Припадочных, а настоящую книгу! А в морги он ездит, потому что Ангел Кумус единственный в Москве уничтожитель вампиров! – Покрышкин стукнул по столу ладонью и икнул.

– Мне совершенно неинтересны литературные изыски шизофреников, – казалось, что Велис Уин задремал и еле ворочал языком, – и я еще не закончил. Кроме всего прочего, вы делаете музыкальные клипы с элементами ню и также продаете их на сторону. Мне это тоже совершенно неинтересно, но вчера, например, съемочная группа не смогла работать, потому что в павильоне с декорациями отделения милиции вы полчаса снимали голых девочек. Режиссер Нехлебов опять же почему-то хочет, чтобы именно ваш оператор снимал эротические сцены сериала.

– Мне пора, – поднялся Фабер.

– Почему твой великий писатель уже вторую неделю вертится на студии и щупает актрис? По совместительству? – Покрышкин не мог остановиться.

– Я сценарист! – не выдержал и повысил голос Велис Уин. – По моему сценарию ставят фильм!

– А у Нехлебова уже невроз! – радостно сообщает Покрышкин.

– Лев Иванович, – Фабер оперся руками о столик, – я посмотрел. В книжке эта сцена – полная чушь. Удивляет. Но в кино все по-другому. Пусть давит апельсин. Только не надо приводить на площадку посторонних. Не надо приводить женщин из милиции, или крутых бандитов, или зеков. Вы должны понять, что в книжке должно быть все по правде, а в кино наоборот. Не надо, чтобы мои актеры видели этих, как вы называете, «прототипов». Это выбивает их из колеи и доставляет дополнительные неприятности. Стас, – Фабер постучал по столу, и Покрышкин поднял голову, – я буду у тебя сегодня вечером. Надо поговорить.

Фабер нашел режиссера и постоял еще несколько минут вместе с ним сзади камеры, наблюдая, как Лидочка в коротком платьице и в лодочках на высоких каблуках раскидывает вокруг себя упитанных крепких мужиков, симметрично заполняя их неподвижными телами пространство «комнаты в гостинице».

– Мне нужен Ангел Кумус, – сказал Нехлебов, не поворачивая головы к Фаберу и иногда давая указания оператору, – а Пискунов рассказывает про него какие-то невероятные вещи, то ли он в моргах теперь снимает, то ли вообще расчленяет кого-то.

– Писатель, – вздохнул Фабер, – что с него возьмешь! Ты его поменьше слушай. Испорченное воображение – основной источник дохода.

К полудню небо затянулось тучами. Дождь накрапывал, отталкиваясь от свежих молодых листьев с еле слышным звоном, листья сопротивлялись, пружиня и подрагивая от каждой упругой капли. Ева слушала это сопротивление, стоя под огромной липой и радуясь вместе с деревом недолгой свежести раннего московского лета. Прислонившись спиной к стволу, Ева подняла голову вверх и задержала дыхание, став на цыпочки. Закружилась голова, и тело сразу подчинилось иллюзии полета, подаренной живым зеленым сплетеньем вверху.

– Друиды поклонялись деревьям до маниакальности жертвоприношения.

Ева вздрогнула и глубоко вздохнула. Перед ней стоял Аркаша, начальник аналитического отдела.

– Ты к нам идешь или просто гуляешь?

– Я по делу, – оторвалась от дерева Ева.

– Я в курсе. Ты неудачно выстрелила. – Аркаша пропустил ее вперед в стеклянных дверях.

– Аркаша, ты только послушай, что ты говоришь! Что такое вообще – удачный выстрел, если стреляешь в труп? Удачно попасть или удачно промахнуться? Я попала! – Ева плелась по ступенькам вверх. Аналитический отдел находился на третьем этаже в здании коммерческого банка, назывался страховым обществом и, кроме нескольких кабинетов, имел замаскированный вход в благоустроенную квартиру с пуленепробиваемыми окнами и постоянно обновляемым запасом необходимой провизии, достаточным для месячной отсидки. Жена Аркаши Зоя сидела за компьютером в кабинете с табличкой «Начальник отдела», в кабинете пахло духами и крепким кофе.

– Ты едешь из регионального управления. Тебя пропесочили, ты злая, обиженная и удивленная. Тебе нужна только капелька, одна капелька! – Зоя свернула ладошку, словно боялась расплескать пойманный дождь. – Понимания! Сочувствия! Утешения! Можешь убираться, у меня ничего такого нет.

– Как-нибудь обойдусь без сочувствия. Какие у тебя духи? – Ева принюхалась и напряглась.

– Духи? – Зоя быстро стучала по клавишам, не отводя взгляда от экрана.

Ева вздохнула, взяла ее сумочку и вытряхнула на стол.

– Ты что, сдурела?! – Зоя не поверила своим глазам. – Рыться в моей сумке!

Разгребая одной рукой сваленные в кучу пудреницу, помаду, две связки ключей, записную книжку, паспорт и удостоверение, три съежившихся разноцветных резиновых шарика, две плетенки-удавки с захватами для ладоней, набор металлических звездочек-убийц, пачки жевательной резинки, освежающие салфетки в маленьких пакетиках, Ева другой удерживала на расстоянии разъяренную маленькую обезьянку – Зою.

– Где это у тебя? Где у тебя духи?

Зоя сбросила туфли, присела и резко прыгнула вверх, выпрямив в прыжке ногу. Ева отбила ладонью, не глядя, ее ступню, продолжая другой рукой ощупывать сумку.

– Чайник закипел, – сообщил Аркаша, аккуратно расправляя на спинке стула снятый пиджак и с удовольствием оттягивая от шеи узел галстука. – Девочки, я не спал всю ночь, и знаете, где именно я не спал? В клубе развлечений для состоятельных мужчин. Вы можете сейчас изображать что угодно, я и глазом не моргну, такого насмотрелся! – Он расстегивал белую рубашку и снимал с груди липучки, закрепляющие микрофон.

– Да она бешеная! – Зоя тяжело дышала, сидя на полу. – Я ей про сочувствие, понимание, а она просто бешеная!

Ева наклонилась к ней, схватила и притянула к лицу сопротивляющуюся ладошку. Понюхала, раздувая ноздри.

– Отстань от меня! – отбивалась Зоя.

– Говори, какие у тебя духи, иначе я за себя не отвечаю. – На Зою смотрели прищуренные глаза цвета слегка разбавленных чернил.

– Ну, бравый оперативник, они здесь, на мне! Ищи!

– Я ведь сначала разорву платье! – честно предупредила Ева.

Аркаша заметил, что ему нравится платье жены, и предложил быстро отдать неудачливому снайперу таблетку.

– Какую еще таблетку?

Зоя подняла вверх руку, показывая Еве часы. На тонком золотом браслете рядом с часами прикреплен крошечный медальон. Ничего не понимая, Ева потянулась к медальону, Зоя сняла часы.

Крышка открывалась просто, в выемке, как раз под размер, лежала белая таблетка. Букву F, выдавленную на ней, можно было разглядеть, только приблизив таблетку к глазам.

– Что это такое? – Ева удивленно вдыхала резкий запах.

– Духи. Спорим, ты бы в жизни не нашла! – Зоя встала и обулась.

– Она бы нашла, – мечтательно сказал Аркаша.

– Как ими пользоваться? – Таблетка пахла так сильно, что Ева убрала браслет с часами и медальоном подальше от лица.

– Сначала скажи, что тебе конкретно было нужно. Таких духов больше ни у кого нет.

– Есть. – Ева села на стул, глядя перед собой.

– Нет!

– Есть!

– Девочки, давайте по делу, а то вы меня уже утомили! – повысил голос Аркадий.

– Пусть она сначала скажет, где именно унюхала своим чувствительным носом эти духи! – потребовала Зоя.

– На оружии. – После этих слов Ева замолчала, стойко выдерживая паузу.

– Тебе дали вчера оружие, которое пахло этими духами? – шепотом спросила Зоя. Аркаша развернул стул в их сторону и сел, уставившись на задумавшуюся Еву.

– Нет. Так пахло оружие террористки. Я нашла ее автомат на крыше.

Наступила тишина. Аркаша и Зоя обменялись быстрыми взглядами. Ева сидела, все так же глядя перед собой.

– Эта таблетка… – начала Зоя.

– Подожди. – Аркаша занервничал, встал и прошелся пару раз из угла в угол. – Ты уверена? – Он наклонился к Еве.

– Это было сегодня ночью, я запомнила запах. Я не трогала автомат, пока его не проверили на скрытую взрывчатку. Потом один боевик сказал, что автомат пахнет духами. Я пошла и понюхала, сама не знаю зачем. Этот самый, душный и сладкий, запах. В квартире тоже пахло, но слабее.

– Растертая лаванда и мускус дикой кошки. – Зоя кивнула, улыбаясь. – Не спутаешь ни с чем.

– Скажем? – спросил Аркаша, посмотрев на жену.

– Ни за что! – возбудилась Зоя. – Она у нас теперь кто? Коллега? Единомышленница? Как бы не так! Она у нас – резерв, так, перебивается случайными выстрелами за деньги. У нее на главном месте семья. Пусть сама разбирается.

– Так это ведь как посмотреть, – задумался Аркаша. – Дело только в доверии.

– Доверие здесь ни при чем. Дело в принадлежности. Если человек работает с нами, если он заодно, вся информация используется им по назначению. Если он отдыхает, развлекаясь иногда для собственного интереса, от скуки, это совсем другое дело!

Ева раскручивалась в компьютерном кресле, закинув руки за голову и уставясь в потолок.

– Ладно, извращенцы, дайте бумагу, я напишу заявление. – Она резко остановилась, шаркнув по полу носками туфель.

Зоя и Аркадий бросились к столу одновременно. Зоя шлепнула перед Евой на стол пачку чистых листов, Аркадий склонился к ней с другой стороны, щелкнув дорогой ручкой.

Ева задумчиво осмотрела сначала розовощекое, в легких желтых кудряшках лицо Аркаши, потом возбужденное, с крошечными капельками пота на темнеющих над верхней губой усиками, лицо Зои, еще раз обозвала их извращенцами и стала писать.

«Начальнику Федеральной службы безопасности от Кургановой Е.Н., старшего лейтенанта отдела аналитических разработок, код 513, временно отстраненной от участия в оперативных мероприятиях по семейным обстоятельствам (приказ №… основание – личное заявление).

Участвуя в проведении операции по захвату и уничтожению террориста, (номер приказа – …дата – …время – …), я обнаружила некоторые факты, требующие детального рассмотрения. Прошу на время проведения операции по установлению личности террориста зачислить меня в отдел по борьбе с организованной преступностью регионального управления с доступом к любой информации по этому делу. Прилагаю подробный рапорт и отчет».

– Ерунда получается, – вздохнула Ева, перечитав написанное, – я уже почти дословно знаю ответ. Меня вызвали как снайпера, а я…

– Ты проявила чудеса сообразительности, объяснив, как именно террористка ушла из квартиры, ты нашла оружие на крыше, ты обнюхала его! – Зоя трясла подробным отчетом Евы. – Не очень понятно, почему ты не задержала подозрительную женщину в метро, но, как говорится, схватил бы зайца, да уши кусаются!

– Ну ладно, а теперь скажете, вымогатели? – Ева показала глазами на часы.

– Теперь – скажем! – защелкнула медальон Зоя. – Держись за стул. Эту таблетку мне подарил лично шеф одного отдела ЦРУ. Вот в этом золотом медальончике, с наилучшими пожеланиями и подробной инструкцией.

– Да ну вас, честное слово, – встала Ева. – Я могу придумать что-нибудь поинтересней.

– Ладно, Зоя, скажи тете правду! – повысил голос Аркаша.

– Можно, да? Ладно, говорю правду. Он не просто подарил, он проиграл. У нас было пари. Три месяца назад в Женеве судили плохого русского мальчика. Я сказала Фредди Смейеру, он с нами общается по линии Интерпола, что нашего Карася отпустят, а он не верил. Он наивный, как все американцы, выросшие в эру сплошного правосудия и порядка. Он говорил, если дело дойдет до суда, – Карасю конец. А я как раз считала, что Карася оправдают, как только дело дойдет до суда. Он проиграл.

– Вы что, серьезно? – Ева все еще не верила и улыбалась.

– Ты отстала от жизни. Ты три месяца назад что делала? – поинтересовался Аркаша.

– Я? У меня дети поползли, я их с утра до вечера ловила как могла. Еще я доила козу…

– А нас случайно занесло в Нью-Йорк, – мечтательно вспоминал Аркаша, – мы к Фредди заскочили, он гордый был, как беременный осел. Он, оказывается, главных свидетелей по делу Карася прятал и охранял почти два года. И вдруг такая удача: Карася арестовали в Швейцарии, в аэропорту взяли. Ну, Зойка решила поспорить, уж не знаю, какая муха ее укусила, дело было ночью, в баре, мы совсем плохо соображали. Слово за слово, дело дошло до пари.

– Ты понимаешь, какая беда с этим швейцарским правосудием – в русской жизни они полные профаны. Один из обвинителей на полном серьезе интересовался на процессе, что это такое за понятие – «вор в законе», просил объяснить, – Зоя развела руками перед лицом Евы. – Я, когда про это услышала, поняла, что толку не будет. А Карасик невинный такой, глазки удивленные! Первый раз, говорит, слышу про солнцевскую группировку, это где вообще? Неужели я там – главарь?! Короче, Фредди проиграл и преподнес мне на долгую память эти духи. Это новое слово в парфюмерии, а правильнее сказать – в ядах. Таблетка пахнет сквозь крошечное отверстие в медальоне. Если взять ее в руки – неделю запах не отмоешь ничем. А вообще-то это яд. Растворяется в жидкости без остатка, в теле трудноопределим – спазм сердечной мышцы. Фредди поклялся, что эта таблетка – жертва неудачного эксперимента, все остальные уничтожены как не прошедшие испытания.

– Ребята, подождите, если я займусь этим делом и для начала объясню начальству все про запах и что вы мне сейчас рассказали!..

– Только попробуй! – Зоя угрожающе сдвинула густые брови и подбоченилась. – Не изображай из себя идиотку. Никто не станет связываться с Интерполом только потому, что снайпер на задании где-то чего-то унюхал! Найди другую точку отсчета. Бумаги оставь. Мы сами пробьем твое назначение.

– Спасибо за заботу. – Ева встала и уходила. – Отвечаю на непременные вопросы при прощании. Дети здоровы. Близнецы уже ходят понемногу. Мой старший покуривает втихаря травку, а самый маленький толстеет и орет по ночам.

– Не понял, – Аркаша приготовил пальцы для счета, – у тебя же было трое.

– У нас с апреля месяца их четверо. Муся, кормилица, прошлым летом сходила прогулялась на переезд и забеременела от паровоза. Так что прошу в гости, если надумаете. – Ева подмигнула, закрывая за собой дверь.

– Ненормальная женщина, – вынесла Зоя приговор после молчания.

– За что мы ее и любим, – подытожил Аркаша.

– Кто это любит? Кто любит? Мы просто удивляемся, как ей все удается!

– Талант, – предположил Аркаша.

– Стечение обстоятельств! – не сдавалась Зоя.

– У нее нет проигрышных дел, взгляни же на вещи объективно.

– За ней гора трупов, а она нежная и светлая, как утренняя роза!

– Зойка, это штамп, давай по существу.

– А если по существу, то она ненадежна. Непредсказуема. Мы целый год просили ее заняться серьезными делами, знаешь, почему она их не брала?

– Семья, дети.

– Черта с два! Эти дела ее не заводили! Понимаешь, неинтересны ей были наши проблемы. А сегодня, пожалуйста, прибежала!

– Кстати, как ты думаешь, почему она прибежала?

– Ну как же, унюхала необыкновенные духи и прибежала!

– Нет, духи она унюхала здесь. – Аркаша улыбался.

– Ох, черт! Действительно. У нее что-то было, она хотела об этом поговорить, а потом принюхалась. Зараза.

– Ладно. А что ты думаешь про эти духи?

– Я думаю, что, если в лаборатории ЦРУ работала хоть одна женщина, она бы с ними не рассталась.

– Я так понимаю, что версию «Фредди – гад и обманщик» ты совсем не берешь в расчет? – Аркадий перечитывал отчет Евы.

– Ну, если я пойму, как именно он хотел посмеяться… Аркадий, я ненавижу романтику в нашем деле.

– А это ты к чему?

– Ева Курганова как-то так исхитряется жить в нашей профессии, что рисует цветы кровью.

– Зойка моя, назови-ка одним словом нашу профессию. Молчишь?

В машине Климентий Фабер предложил великому писателю закурить, чтобы вдохнуть запах табака, но Велис Уин сообщил, что с зимы ведет правильный образ жизни и даже иногда бегает в парке по утрам. Вот, например, к киностудии сегодня он пришел пешком. Сорок девять минут.

– Вас домой? – спросил Фабер, заводя мотор.

Оказалось, что в час дня у писателя лекция в Литературном институте.

– Приключенческий жанр у нас в стране в данный момент терпит бедствие. Без криминальной основы он категорически неинтересен. Никто не читает про клады, путешествия или спорное наследство, если рядом нет преступления. А с преступлением этот жанр уже называется криминальным. Я читаю восемь лекций из курса «Романтика в криминальном жанре». – Велис Уин обнаружил рядом с собой на заднем сиденье журнал с голой девочкой на обложке и тут же занял руки, скручивая его в трубочку. – Если подойти к этому вопросу уж совсем конкретно, то клады, путешествия и наследство – непременные атрибуты еще и любовных романов, поэтому…

– Лев Иванович, я все хочу спросить. Откуда у вас эта героиня?

– Простите?

– Эта ваша непобедимая сексуальная героиня, откуда она взялась?

– Ну знаете, Климентий Кузьмич, вы меня удивляете. Подобные вопросы я могу простить начинающему журналисту.

– Да ответьте же!

– Рациональное начало этого образа отчасти искусственно навязано информационными источниками, отчасти это результат реакции моего собственного воображения на раздражающие факторы.

– Поподробнее об источниках информации, пожалуйста, – перебил писателя Фабер.

– Мне не очень понятен ваш интерес к моей творческой кухне, но если вы настаиваете, то пожалуйста. В последнее время, как вы могли заметить, информационный поток криминального содержания перекрывает все другие в газетном и телевизионном…

– Я спрашиваю не о том, – опять перебил Фабер, – перестаньте вилять, Лев Иванович, я вас слишком хорошо знаю. Я не спрашиваю, о чем вы пишете, я спрашиваю, о ком!

– Ну, это навязанный временем образ, созданный в противовес жестоким либо аморфным литературным героям других книг.

– То есть, – не выдержал Фабер, – вы хотите сказать, что это образ вымышленный?

– Бог мой! – с облегчением вздохнул Велис Уин. – Конечно, вымышленный! Этот образ мог создать только мужчина с определенным опытом и фантазией. Но вопрос ваш весьма интересен, весьма. Уже неоднократно в беседе с читателями я слышал, что они знают такую женщину, что вот она, рядом! Ее где-то видели, в каком-то отделении милиции, она носит заводные юбки, неправильно проводит допросы. Что вы, собственно, хотите у меня спросить? Знаю ли я такую женщину? Нет, не знаю. Существует ли она на самом деле? Конечно, существует! Она появилась сразу же, как только вышла моя книга!

Свернув журнал в узкую трубочку и размахивая им перед собой, великий писатель Лев Иванович Пискунов вдохновенно объяснял издателю Фаберу мистику происхождения и существования определенных книжных героев, опасность некоторых книжных событий, внедряющихся в жизнь пишущего человека и управляющих ею, уверял, что будущее литературы – за подобной мистикой, что события в книгах – это перепутанные пространство и время жизни, то, что уже было когда-то или скоро произойдет, что сам бог – на самом деле просто писатель, и Фабер, заглушивший мотор, повернулся назад и залюбовался лицом в общем-то неприятного ему человека, его возбужденным взглядом и мокрым ртом и на какое-то время поддался вдохновению Велиса Уина, хотя сам он считал, что важно не что писать, а как.

Старое здание на улице Кузнецкий Мост. На двери большая синяя табличка с надписью «Центр психологической помощи семье. Сексопатологи. Психиатры» – по счету пятая. Перед ней короткая – «Психотерапевт. Консультации и помощь», а после нее – «Психологический тренинг для женщин». Ева Николаевна перечитала все надписи и задумалась. Она несколько раз подвозила Далилу к работе, но никогда не была в ее кабинете. Потянула на себя массивную дверь и с опаской попробовала обойти необъятную женщину-вахтера.

– Куда премся? – спросили ее ласково.

– Мне нужна Далила Марковна Мисявичус, психолог, – доложила Ева.

– Мисявичус принимает вечером, с шести часов.

– Мне нужна срочная помощь.

– А, это! Пройди сюда. – Еве предложили войти в застекленное помещение вахтера с лежанкой, застеленной шерстяным одеялом, небольшим столиком с телевизором и тумбочкой, заставленной чашками, банками с кофе, пачками с печеньем. Еву толчком в плечо усадили на лежанку.

– Бьет, сволочь? – поинтересовалась вахтерша, включая чайник.

– Что?

– Я говорю – бьет? Муж бьет?

– А, спасибо, поняла. Нет, у меня другая проблема.

– Какая еще другая? – подозрительно спросила женщина, раздумав угощать Еву печеньем.

– Очень много детей, я не справляюсь, – пробормотала Ева тихо.

– Понятно. Насилует, значит.

Ева взяла большую и не очень чистую чашку в руки и вдохнула запах крепкого чая. Вахтерша набрала номер телефона и сообщила, что пришла еще одна жертва.

– Ты тут пей пока, – объявила она Еве, – а я на улицу гляну. Мужики, они, знаешь, хитрые! Только что вытащила одного за шкирку, хотел прорваться. Читай, говорю, табличку, гад! Читал? Еще читай! Чуть не заплакал, говорит, работаю я здесь. Ну что ж, попутала, а бывают знаешь какие злые мужья! Ты сиди, к тебе спустятся и отведут в надежное место. А на занятия у нас приходят позже, к вечеру.

– А с мужьями сюда нельзя? – поинтересовалась Ева.

– Почему нельзя, – прищурилась вахтерша и задумчиво осмотрела сидящую перед ней женщину. – Если прорвется мимо меня, пусть идет. Почему нельзя!

Открыв глаза, Сонечка Талисманова обнаружила за открытым окном накрапывающий дождь, потянулась и поняла, почему так сладко спалось до полудня. Она встала, высунулась в окно. Почти полчаса Соня медленно и тщательно разглядывала мир спокойного двора, детский сад, целующуюся на скамейке в беседке парочку, старушек у подъезда, соседа с третьего этажа с закрепленными чуть повыше локтя захватами протеза – здоровой рукой он судорожно цеплялся за поводок, на котором его волокла огромная лохматая собака. Голуби в лужах на асфальте и запах новорожденных тополиных листьев.

– Ма! – крикнула Соня и обнаружила, что она в квартире одна. Сбросив на пол длинную рубашку тонкого полотна, Соня с кошачьей грацией прошлась возле зеркала в прихожей сначала совсем голой, потом в огромной шляпе с перьями, потом, скрючившись и шаркая, в шляпе и старых горных ботинках, потом босиком, танцуя маленького лебедя, потом сбросила шляпу и просто некоторое время любовалась нежным свечением в сумраке коридора хрупкого, почти неразвитого тела.

Сонечка натягивала трусики, лежа на ковре и болтая ногами, когда зазвонил телефон. Еще минут пятнадцать она разговаривала, надевая шорты и перебирая футболки в шкафу. Натянутый провод телефона опрокинул большую вазу с засушенными зонтичными, Соня наступила на сухие растения, они зловеще хрустнули. Уходя, Соня провозилась в коридоре еще минут пять, потому что не могла найти ключи. Она захлопнула дверь в два сорок шесть пополудни, сбежала по ступенькам вниз, в дверях подъезда еле успела прижаться к стене – огромный сенбернар проволок мимо нее соседа, сосед скороговоркой пробормотал угрозу в ее адрес. Два сорок восемь – Соня заворачивает за угол дома, направляясь к автобусной остановке. Соня старается не смотреть в окно на первом этаже, но этот тип уже там, она чувствует его и не глядя.

– Девочка, девочка, смотри, что покажу!

Соня ничего не может с собой поделать, она поднимает глаза, и ноги сами останавливаются. Перед ней в открытом окне, как в замедленном кино, вырастает отекшее лицо на совершенно лысой голове, голова тянет за собой массивную шею и чудовищные, в бицепсах, плечи – на зависть любому культуристу, потом – полуокружья груди, инвалид подтягивается на руках, уперевшись в поручни невидимой коляски, подмигивает и гримасничает, обещая необычайное зрелище там, внизу живота. Соня начинает медленно приседать, это старая игра, инвалид начинает сердиться, его гримасы выдают затаенную злобу, он вытягивается сколько может, но Соня приседает, оставляя видимой для себя только голову, плечи и грудь, ей уже становится смешно – два пятьдесят шесть, когда инвалид вдруг тяжело падает, и странный металлический лязг коляски настораживает до испуга.

– Эй! – неуверенно говорит Соня, оглядывается и становится на цыпочки. Опасаясь ловушки, она отходит подальше и видит в открытом окне инвалида с упавшей на грудь головой и маленькую темную дырочку на этой груди. Слева.

– Как это? – спрашивает Соня, ноги ее подкашиваются, она падает на коленки, закрыв лицо руками. Мертвое тело дергается от второго попадания, коляска тоже дергается и отъезжает назад. Когда Соня поднимает голову, она видит на раздутых мышцах груди уже две дырочки. В три ноль две Соня Талисманова начинает наконец вести себя соответственно обстановке. Она визжит, ползет на коленках по траве, плачет и кричит одновременно.

В три сорок, зареванная и перепуганная, она влетает в отделение УВД Западного округа. Дежурный, увидев Соню, вскакивает.

– Майора Карпелова, пожалуйста, позовите Карпелова, – просит Соня. Из открытых дверей ближайшей комнаты выходит сотрудник с чашкой чаю в руках, дежурный пятится, не сводя глаз с маленькой женщины. – Позови Карпелова, в меня стреляли! – кричит Соня и, размахнувшись, бьет по столу своей сумочкой.

На брюки сотрудника, открывшего рот, чтобы узнать, что это такое происходит, выплескивается горячий чай, дежурный, услышав его крики, нажимает кнопку тревоги.

В четыре пятьдесят пять Карпелов медленно отдирает пластырь, пластырь упорно тянет за собой нежную кожу и розовые губки Сонечки Талисмановой.

– Вот так, медленно, осторожненько и совсем не больно. Ты извини ребят, они тебя боятся, честное слово.

– Я жалобу-бу напишу, – заикается Соня, потирая запястья, с которых Карпелов только что снял наручники. Ее трясет, тонкие руки покрылись пупырышками. Короткий, в обтяжку, топик открывает живот с волнующимся от каждого судорожного вздоха пупком.

– Вот молодец, девочка, напиши жалобу. Цивилизованные методы, они, знаешь, мне больше нравятся.

– А зачем глаза за-за-а-вязывали?

– Ну, сама понимаешь, некоторые живут тут рядом. Встретишь в магазине где-нибудь. А рыженький такой, видела? Волновался! Все время спрашивал: «Ей не больно?» Он у нас недавно, только что после армии. Ты ему понравилась. Мне сказали, не хотел тебя в камере запереть. Это он так ласково связал ноги полотенцем.

– Вы нашли убийцу?

– Да нет еще, я с тобой вожусь, не отхожу ни на шаг.

– Меня хотели убить!

– Пока что ты жива. – Карпелов помогает Соне встать и ведет в свой кабинет. – Садись, детка, процедуру ты знаешь. Начнем. Как тебя сегодня зовут?

– Я… Нет, вы не поняли, это меня хотели убить!

– Да я понял, только начать надо все равно сначала. Итак. Привел я тебя вчера ночью домой.

– Я только встала, нигде не была, ни с кем не разговаривала!

– Ну ты же оказалась на улице, как это получилось?

– Позвонила подруга. Мы должны были встретиться. Я оделась, вышла на улицу, – Соня понемногу успокаивалась, – а этот инвалид в окне… Он всегда там сидит, он сидит там круглосуточно! Когда бы я ни шла, он всегда там сидит. И всегда предлагает мне посмотреть… – Соня запнулась. – Но я ни разу не видела. Я его… Он подтягивается вверх на руках, а я вниз приседаю. Он злится ужасно, кричит. Кричал. А потом вдруг упал. Я хотела посмотреть, что случилось, а в него второй раз попали, коляска дернулась.

– Так, – берет ручку Карпелов, – сегодня ты у нас сама по себе, то есть Сирия Альбертовна Талисманова, адрес. Пошла ты погулять к подруге, а инвалид в окне стал предлагать тебе посмотреть неприличную вещь. Голый, подтягивается на руках в инвалидной коляске, ты ужасно рассердилась.

– Я не рассердилась!

– Угрожала несчастному, Сирия Альбертовна?

Соня задумчиво посмотрела на сидевшего перед ней Карпелова. Карпелов быстро бросил ручку и поставил раскачиваемый стул на четыре ножки. Соня приподнялась и придвинулась поближе к Карпелову, он побледнел.

– Майор, – сказала она шепотом, – меня хотели убить, мне нужна охрана, пока вы не найдете убийцу.

– Охрана? – не поверил майор.

– Охрана!

– Тебе?

– Мне!

– Ну да, крепкого такого мужика? Пока, значит, я не найду убийцу. Ты хотя бы представляешь, сколько несчастных покалеченных хотят тебя пристрелить?!

– И что же мне делать?!

– Коньяк будешь? – спросил Карпелов. – Тебе надо выпить.

– Буду, – вздохнула Соня.

– Тогда возьми в шкафу, и чашки там есть.

Соня удивленно посмотрела на Карпелова, но подчинилась. Встала, нашла початую бутылку. Карпелов сидел не двигаясь.

– Налей себе, только не увлекайся, – он внимательно наблюдал откручивание пробки, – а мне не надо. Ты к психологу ходишь?

– Хожу. – Соня глотнула и скривилась.

– Когда у тебя назначено в ближайшее время?

– Сегодня групповое занятие, а по пятницам я тридцать минут одна лежу на кушетке.

– На какой кушетке?

– На кушетке в кабинете у психолога.

– Как в кино! – восхитился Карпелов.

– Нет, получше. Она тоже лежит на соседнем диване. И вопросы ей задаю я, а она на них отвечает.

– У вас в группе что, и мужики есть? – заинтересовался Карпелов.

– Нет. Психологическая помощь женщинам. Хотите прийти? Не советую. Тошниловка.

– Ты, Соня Альбертовна, сегодня обязательно сходи на это свое групповое занятие. Мороженого поешь, погуляй на воздухе с подругой. А пока напиши мне в нескольких словах, как все произошло.

– Майор, – задумчиво спросила Соня, – вы думаете, что у меня это… только с мужчинами так?

– Да я не думаю, Соня, я по фактам.

– Я напишу вашему начальству, чтобы меня охраняли!

– Напиши. Есть у меня один работничек, сволочь изрядная, пьет и жену поколачивает. Она мне жаловалась недавно, почему, говорит, его не пристрелят на задании, замучил и ее, и детей.

– Вы мне не верите, – вздохнула Соня.

В шесть десять Далила еще уговаривала себя подойти к проблеме профессионально и не нервничать. Она застряла на дороге в пробке. В шесть двадцать две уговоры перестали действовать. В машине рядом все окна открыты, спинки передних сидений опущены, в лобовое стекло упирается полная женская нога с высоким подъемом и стучит каблуком в такт. В какой-то момент удар получается более сильным, срабатывают «дворники». Далила сама себе предлагает немедленно набросать условный образ водителя, занимающегося любовью во время пробки на дороге. Открыв окна! Итак, начнем. Проблемность во взаимоотношениях с женщинами, обжегся на женитьбе, нравятся сцепления в подворотнях, в подъездах, чем больше проблем при сексуальном контакте, тем больше возбуждение. В возрасте. Неврастеник и циник. Боязнь приключений и жизненных неожиданностей при очень сильной потребности этих самых приключений и неожиданностей. Случайные попутчицы все равно какого возраста, судорожные пятиминутки. Почувствовав боковым зрением движение в машине рядом, Далила поворачивается и, слегка оторопев, наблюдает, как с полной раскрасневшейся женщины сползает худой болезненный очкарик не старше двадцати пяти лет. Он смущенно застегивается, а на место водителя садится женщина! Очкарик что-то говорит, женщина смеется, сверкнув золотым зубом, он слегка испуган, быстро оглядывается, а наткнувшись на взгляд Далилы, краснеет.

– Двойка вам, Далила Марковна! – говорит себе Далила, наблюдая, как мужчина из машины рядом выходит, прижимая к себе журнал и пакет кефира. Опустив голову, он обходит стоящие машины и направляется к остановке. – С минусом, – вздыхает Далила. Женщина, остановив «дворники», закуривает, поправляет волосы, потом поворачивается и подмигивает Далиле. Настроение испорчено окончательно.

Через пятнадцать минут, с трудом справившись с тяжелой дверью, Далила входит в Центр, стучит по стойке вахтерши, требуя ключ. «Я купаться пош-ла, я рубашку сня-ла, – поет низкий женский голос, – распустила я косы, в темну воду вошла». Далила тихонько подходит к комнате дежурной, она попадает как раз на припев, припев Ева поет вместе с вахтершей: «Не смотри на меня, я еще не твоя, поплывем на луну в глубину!» Ева видит Далилу, вытаращившую глаза, улыбается ей и кивает на почти пустую бутылку водки. Раскрасневшаяся вахтерша дирижирует пальцем. «Ты рубашку порвал и за косы хватал, не умел, видно, плавать, только рот разевал! Ты не трогай меня, я еще не твоя, поплывем на луну в глубину!»

Ева снимает со своих плеч тяжелую полную руку, осторожно укладывает женщину на лежанку и выходит к Далиле.

– Что это такое? – спрашивает Далила шепотом.

– Ночная песня русалки! Самодеятельная психотерапия, да не смотри ты на меня так, я как минимум шести мужикам спасла жизнь. Где вы взяли эту мужененавистницу?

– Ты напоила вахтера в рабочее время и на рабочем месте! Ее же уволят. Что ты вообще здесь делаешь?

– Я тебя жду. Я пришла на сеанс.

– На какой сеанс? – Далила останавливается и начинает быстро скручивать свободной рукой прядку волос в жгут.

– Не нервничай, психолог. Я пришла к тебе на сеанс. Можно? У меня проблемы. Нужна помощь.

– Я тебе не верю. Давай решим твои проблемы в домашней обстановке.

– Э нет, не пойдет. Я читала твою статью в «Психологии». Там написано о большом значении группотерапии.

– То есть ты пришла за помощью и у тебя проблемы, которые ты хочешь решить в группе проблемных женщин?

– Именно так.

– Сколько ты меня ждешь? – Далила подозрительно прищурилась.

– Ой, слушай, очень давно. Я успела сходить за водкой, напоить вахтершу, притупить ее бдительность настолько, что она не заметила нескольких мужичков, выучить три песни. Хочешь, спою. Эту знаешь? «Напилася я пьяной, не дойду я до дому, увела меня тропка дальняя до вишневого сада». Не знаешь? Ну песню русалки ты слышала, а вот еще…

– Хватит. Ты действительно не в себе. Ты пила?

– Я не пила, это песня такая. «Напилася-а-а я пьяной! Не дойду я до дома-а…» Это песня, понимаешь, а я не пила. Сколько у тебя человек в группе?

– Шесть. – Подозрительность Далилы не прошла.

– Возьми меня седьмой, психолог, мне очень надо.

В холле на втором этаже им навстречу поднялись четыре женщины.

– Это вы, я так и знала! – Соня Талисманова от возбуждения и радости зажала ладошки между коленками. – Карпелов мне поверил! Я на такое и не надеялась! – Она подошла к Еве и вцепилась в нее. – Вы будете меня охранять?

– В каком смысле? – оторопела Ева.

– Меня сегодня хотели убить! Два выстрела!

– Дамы, извините за опоздание, прошу всех в кабинет. Соня, не приставайте к новенькой. – Далила скорчила Еве рожицу: хотела группового кайфа – получай!

– Как это – к новенькой? – пробормотала Соня.

Высокая длинноволосая женщина улыбнулась и кивнула, а проходя мимо Евы в кабинет, поправила узкой ладонью в прозрачной черной перчатке медальон на шее. Продолговатую золотую каплю на тонкой цепочке.

Женщины рассаживаются в комнате с затемненными окнами. Далила зажигает несколько свечей в пузатых бокалах, сама садится за маленький столик с завешенной платком настольной лампой, достает папки, магнитофон и предлагает желающим закурить. Одна из женщин тут же судорожно роется в сумочке, достает сигареты. Оглядев присутствующих, она вздыхает.

– Как всегда. Нет огня! Почему нет огня? Это мучительно в конце концов!

– Анна Павловна, вы навязчиво привлекаете внимание.

– Простите…

– Я прошу вашего разрешения принять в нашу уже устоявшуюся группу новенькую. – Далила задумалась, потом решилась: – Не буду скрывать, что это моя близкая подруга, но мне в голову не приходило приглашать ее на групповые занятия. Она захотела сама. Ее зовут Ева. Прошу коротко рассказать Еве о себе, чтобы она представила, какого рода информацию должна будет рассказать нам. Анна Павловна, вы, конечно, будете первой.

– Благодарю. Я пришла в группу сама после неудачного лечения. Я занимаюсь наукой. Моя работа – это государственная тайна. Я очень важный человек, меня охраняют.

– Простите, Анна Павловна, – перебила Далила, – вы обещали говорить более конкретно про лечение.

– Да. Конечно. Я лечилась от алкоголизма. От условного алкоголизма. Я не была алкоголиком, но все на работе считали меня пьющей. Моя профессия очень редкая и ответственная. И вот я должна была обратиться к врачу, который лечит от пьянства, а я не пила, понимаете, мне сказали на работе обратиться. Я обратилась, меня лечили в клинике. Теперь я считаюсь вылеченной, но как не пила, так и не пью. У меня редкая специальность в физике. Меня охраняют.

– Спасибо, Анна Павловна. У вас в сумочке есть зажигалка.

– О, конечно!.. Только я не курю.

– Кто следующий? – Далила делала быстрые записи в блокноте.

– Можно я? – Изможденная женщина подняла руку, как школьница. – Мне пятьдесят два, последние два года я постоянно смеюсь. Наблюдалась у психиатра, вот теперь Далила Марковна взяла меня в группу. Она говорит, что я здорова. Только у меня проблемы с контактностью. Я санитарка.

– Леночка смеялась все время, как только кто-нибудь рядом с ней начинал что-то говорить. Однажды зашла в нашу группу со своим врачом и перестала смеяться, – Далила грустно улыбнулась, – она у нас здесь не смеется, даже когда бывает очень смешно. Кто следующий? Соня?

– Мы знакомы. – Соня напряжена и смотрит в пол.

Далила, стараясь скрыть удивление, быстро смотрит на Еву и на Полину.

– Можно высказать предположение? – Она прикусывает ручку. – Ева, ты пришла в группу, будучи уже знакомой с Соней и с Полиной?

– Да, – Ева кивает, – это так. Привет, Полина. Привет, Соня.

– Ты знаешь их истории?

– Нет, – Ева трясет головой, – мы не успели поговорить о наших проблемах, в момент знакомства мы были заняты другими делами.

– Далила, будьте добры, обозначьте мою проблему в двух словах. – Полина прикрывает длинными ладонями свой бокал со свечкой.

– Нет, Полина. Вы сами.

– Ну хорошо. У меня одна проблема. Я летаю.

– Как? – глупо спрашивает Ева в полной тишине.

– На меня иногда находит. Я тогда плохо себя понимаю и летаю. – Полина неуверенно улыбается и пожимает плечами.

– А меня, – громко и возбужденно произносит Соня, – вся милиция моего района зовет чумой, я покалечила столько мужиков, что даже вспомнить точно не могу.

Наступает тишина. Далила ободряюще улыбается Еве. Ева внимательно разглядывает комнату и обнаруживает под потолком два глазка видеокамер.

– А, извините, я задумалась. Теперь моя очередь? Ну, я с Далилой знакома давно, ее пригласили меня тестировать, когда я работала следователем и застрелила на допросе осужденного. Я накручивала мужиков до состояния сексуального возбуждения, а потом стреляла им в лоб. Я хорошо стреляю. Одного бандита, правда, пришлось зарезать. Огнестрельного оружия под рукой не оказалось. Ну, еще одного я довела до самоубийства, это грустная история. Что касается личной жизни, то и тут у меня не все ладно. Я забрала себе новорожденных детей умершей подруги. До этого увезла уже взрослого мальчика из публичного дома. Усыновила. А мамаша из меня плохая, Далила знает. Вроде все. Я не могу конкретно определить несколькими словами все, что во мне неправильно, у Далилы на этот счет есть заключение и конкретные разработки. Она считает меня социально опасной.

– Мы здесь доверяем друг другу, – медленно проговорила Далила. – Ты забыла про изнасилование.

– А, да, было. Я пришла убить киллера, приковала его наручниками к кровати, а пока мы боролись, впала в состояние возбуждения и…

– Это что, все серьезно?! – Полина посмотрела на Далилу с недоумением.

– Это правда, – кивнула Ева, – но, когда об этом вот так рассказываешь при посторонних людях, чувствуешь себя полной кретинкой.

– Можно я скажу? – В голосе Анны Павловны слышна истерика. – Вы красивы! Я не знаю… Вы смотрите на себя в зеркало? Вы видите, какая вы? Вам можно все! Почему вы здесь?

– Отличный вопрос, – похвалила Далила.

– Мне кажется, что я не все делаю правильно. Не так, как надо. Я была бы очень счастлива, если бы ни в чем не сомневалась. Но я сомневаюсь и боюсь. Мне скоро надо будет рассказывать детям о себе.

– Однажды я мыла полы! – громко сообщила Леночка. – Я работаю санитаркой в больнице, я мыла полы, а один хирург хотел обойти меня сзади, стал прыгать от швабры, стало так смешно!

Несколько минут полной тишины. Соня не выдерживает неподвижности, начинает возиться в кресле, Леночка вздрагивает.

– Да, я хочу сказать, что мне очень захотелось вот так делать ему тряпкой, чтобы он прыгал. Если бы я была такой, как Ева, я бы…

– Вы бы, Леночка?.. – Далила не дает женщине впасть в задумчивость.

– Я бы стреляла и насиловала их на каждом шагу.

– А я люблю мужчин, – заявляет Полина, потягиваясь, – я работаю манекенщицей, мужики отлично шьют, с ними можно поговорить обо всем: о политике, о сексе.

– Ну хорошо, сударыни, давайте определимся с уроком на сегодня. Мы прошли два уровня первоначальной подготовки, и вы все были очень даже хороши. Хотите еще поупражняться с моделями поведения, или перейдем к следующему уровню?

– Я бы хотела повторить самолет, – громко сообщает Анна Павловна.

– Хорошо, кто будет с Анной Павловной в самолете?

Соня поднимает руку, Леночка, подумав, тоже неуверенно тянет вверх ладошку примерной школьницы и обращается к Еве:

– Давайте с нами! В самолете террористы убили одного пилота. Летим?

– Надеюсь, это была не я, – бормочет Ева, поднимая руку. Полина смотрит на нее насмешливо, наклоняется и тихо спрашивает:

– Ты не хочешь быть убитым пилотом или террористом?

– По условной логике рядом с вами находятся: мужчина, женщина, ребенок и старый человек. – Далила делит лист бумаги на четыре части линиями сверху вниз.

– Женщину тошнит, она блюет и блюет, – мечтательно улыбается Леночка, – ребенок плачет, мужчина пытается вырвать оружие у террориста, его бьют по голове ракетницей, кровь заливает лицо, он падает без сознания. Старуха просится в туалет или делает под себя. Я помогаю женщине, на меня кричат. Я все это говорила в прошлый раз. Чего хочет Анна Павловна?

– Я хочу пройти в кабину пилота. Я вру и говорю, что я врач. Меня пропускают, я быстро меняю координатную сетку в компьютере.

– Анна Павловна, в прошлый раз вы уговаривали террористов не лететь в Иорданию и очень подробно описали государственный строй в этой стране, статус иностранцев, перечислили страны, с которыми Иордания поддерживает отношения. Почему вы сейчас решили взять управление полетом в свои руки? – Далила пристально смотрит на Еву.

– Я вспомнила. – Анна Павловна говорит, опустив голову, словно провинилась. – Я вспомнила, мы ставили систему защиты на самолеты, правда, на военные, но потом эту систему предлагали и гражданской авиации. В момент опасности летчик меняет заданную координатную сетку… Я не должна все это подробно объяснять вам. Я не должна, вы не поймете…

Анну Павловну перебивает Соня:

– Ну уж если все эти, как их, логические условности в виде женщины, ребенка, старика и мужика остаются как раньше, то я могла бы конкретно заняться террористом. Самолет качнуло, он падает и нечаянно стреляет в себя или в другого террориста, а Анна Павловна в кабине пилотов уже бы изменила эту, как ее…

– Ты все время перебиваешь. – Полина, прищурившись, смотрит на Соню, и в ее голосе слышна угроза.

– Нет, Соня, – Ева перетягивает на себя удивленный взгляд Сони, – стрелять в самолете нельзя.

– Если ты летишь с нами, – обрадовалсь Соня, – ты сделаешь все, что надо, с террористом и без выстрелов! Я видела, как ты это делаешь!

– Случаются такие условия, когда нужно затаиться, помочь тем, кто рядом с тобой, пресекать панику и просто вести себя правильно, без провокаций. – Ева обращалась к Соне, но заметила разочарование на лице Леночки.

– Сударыни, послушайте, – вмешивается Далила, – этот тест совсем не предназначен для определения роли условного спасателя. Вам предлагалось просто быть пострадавшими. Террористы – условность, вроде землетрясения. Вы должны описать свое поведение относительно женщины, мужчины, ребенка и старого человека рядом с вами, а не относительно пилотов и террористов. Это, кстати, очень показательно. Я считаю ваше возбуждение вполне закономерной реакцией на рассказ Евы о себе. Этот рассказ оказался для вас провокацией, теперь вы должны понять мое определение, которое высказала сама Ева. Она социально опасна.

– Давайте вывод! – потребовала Полина.

– Полина, вы нервничаете, а ведь я надеялась, что хотя бы вы не поддадитесь влиянию Евы.

– Я не поддаюсь, меня злит эта поскакушка Соня.

– Так или иначе, она вас сегодня злит, почему бы это? Что изменилось? – Далиле никто не отвечает, она начинает говорить медленно, понизив голос. – Вывод. В нашей группе появляется женщина, которая очень эффектна и ко всему прочему рассказывает о своих достоинствах и возможностях как о проблемах. Вы в недоумении. Достоинства ее налицо, о возможностях она вам поведала в двух словах. И вы бездумно подчиняетесь ее влиянию. Вы становитесь агрессивны.

– У меня болит голова. – Анна Павловна стучит по вискам пальцами, словно пробует клавиши незнакомого инструмента.

– Хорошо, на сегодня все. Завтра я встречаюсь с вами по очереди и буду очень рада, если вы мне расскажете о ваших выводах по поводу сегодняшнего занятия.

– Можно вопрос? – Полина обращается к Далиле, а смотрит на Еву. – Вы сказали, что она ваша подруга. Как вы с нею справляетесь?

Далила замирает на секунду, потом выключает магнитофон.

– Я просто влюблена, – говорит она. – Это единственный способ с ней справиться.

Из Центра вся группа выходит вместе. На улице у своего «Москвича» стоит Карпелов и улыбается.

– Карпелов, – Соня машет ему рукой, – отвезите меня домой.

– Извини, детка, – Карпелов быстрым равнодушным взглядом профессионально выбрал и осмотрел высокую Полину, – я очень занят. Ева Николаевна, вы мне нужны.

– Отвезите меня домой! – топает ногой Соня, ее лицо и шея краснеют.

– Соня, не приставай к мужчине. – Далила обнимает Соню за талию и кивает Карпелову. – Кстати, майор, я очень хочу побеседовать с вами.

– Да я с радостью! Можно мне прийти, когда все лежат на диванах?

Ева провожает взглядом уходящую Полину, Анна Павловна артистично усаживается в самый настоящий лимузин, шофер ждет, склонившись, и захлопывает дверцу, Леночка неуверенно топчется, Далила берет ее под руку.

– Мы пойдем, – говорит она, – а на диванах я лежу с моими женщинами как раз завтра. Если у вас проблемы с коллективом или пристрелили кого-нибудь не того, милости прошу к концу рабочего дня.

Она уводит Соню и Леночку с собой. Соня еще злится, но Далила постепенно втягивает ее в разговор. Разговор у них получается странный, Далила убеждает Соню поверить в ее способности настоящего специалиста, а Соня говорит, что она не представляет себе, как вообще можно считать «так называемую психологию» специальностью. Далила берется защитить профессию и доказать свою состоятельность как специалиста немедленно. Она просит Леночку отдать ей ракетницу. Леночка бледнеет и старается вырвать руку, Далила ее руку держит крепко, Соня, вытаращив глаза, смотрит на их возню, большая хозяйственная сумка Леночки падает со стуком на асфальт.

– Леночка, – говорит Далила, отпустив женщин и присев над сумкой, – вы меня очень огорчаете. Можно я залезу в вашу сумку и заберу оружие?

Леночка молча плачет.

– Как вы… Откуда вы узнали? – лопочет Соня. – Вы это из-за ее слов про историю в самолете? – Она поворачивается к Леночке и первый раз внимательно разглядывает худое тело в платье зонтиком, уродливые босоножки, яркий красный лак на пальцах ног и вдруг обнимает женщину и прижимает к себе. – Леночка, не плачьте, смейтесь, Леночка! Если бы вы только знали, как же тяжело убивать этих долбаных мужиков, как потом тяжело!

– Я не понял конкретно, – спрашивает у Евы Карпелов, разглядывая фигурки трех женщин вдалеке, – я действительно могу прийти полежать на диване? Мне уже давно пора полежать со специалистом, у меня наступает помутнение сознания.

– Чем помочь? – спрашивает Ева.

– Помоги, Ева Николаевна, если ты, конечно, согласна в такой прекрасный вечер поехать со мной в морг.

– Ты знаешь, как завести женщину, Карпелов.

Климентий Фабер не поверил сам себе, когда притормозил у той самой остановки. Он рассматривал светящуюся вывеску на магазине, сидящих на скамейке в стеклянной будке остановки людей, мусор на газоне и рекламную надпись на урне, больше напоминающей почтовый ящик на длинной ножке. Через несколько минут Фабер затаился и задержал дыхание. По тротуару шла вчерашняя девчонка, которую он уговаривал поесть с ним. Голова опущена, ноги еле передвигает. Для горящего яркими огнями московского вечера она была странно одета: короткие шорты и облегающий топик, но у Фабера стукнуло невпопад сердце, когда, споткнувшись, маленькая женщина выставила вперед руку, не упала, проскочив выбоину в асфальте, и вьющиеся рыжие волосы, небрежно пару раз переплетенные в незакрепленную короткую косичку, взметнулись, закрывая лицо. Он завел мотор и осторожно тронул машину, двигаясь за ней. Метров через пятьдесят женщина заметила краем глаза его медленное движение, сначала посмотрела мельком, потом узнала и застыла, прижав к груди сумочку. Фабер остановил машину и открыл переднюю дверцу. Женщина стояла не двигаясь. Фабер молча ждал.

– Это вы в меня стреляли? – вдруг спросила она, наклонив голову набок и рассматривая издалека внутренность кабины.

Фабер отрицательно покачал головой. Соня, оглянувшись, неуверенно подошла поближе.

– Мне не надо никуда ехать, я тут живу. – Соня заметила, что кричит, а мужчина в машине сидит спокойно и смотрит перед собой. Она подошла еще ближе: – Покажите руки!

Климентий Фабер сначала сам внимательно осмотрел свои ладони, потом показал руки Соне. Она подошла совсем близко, наклонилась, осматривая заднее сиденье.

– А как ваши?.. – Соня показала рукой на свой рот. Климентий Фабер покорно ощерился, приподняв верхнюю губу, и продемонстрировал воспаленную десну. – Ужас, – нахмурилась Соня, – а больше ничего не болит?

Мужчина подумал несколько секунд, потом опять покачал головой: нет, ничего больше не болит.

– Ну, это ничего, это пройдет. – Соня осторожно присела на край сиденья, оставив ноги снаружи. – Я уже думала, думала… Вот, например, мой сосед с третьего этажа, он себе в руку щепку загнал, руку пришлось отрезать, он должен быть злее, чем вы. Но мне кажется, что стрелять скорее всего могли вы. У вас есть оружие?

Фабер кивнул:

– Есть.

– А вы случайно его не теряли?

Фабер качает головой из стороны в сторону.

– Вчера, когда мы с вами расстались, когда вы… Когда в вас врезалась машина, я поехала на занятия, а потом возвращалась в метро. Туда вошли трое хулиганов, стали приставать, один из них ударил меня в лицо, от этого получился синяк. Если вам станет легче, можете сколько угодно смотреть на мой глаз. – Соня подвернула под себя ногу и повернулась лицом к Фаберу. Фабер медленно, словно это далось ему с трудом, повернулся к ней. – Я думаю, он уже умер где-нибудь в больнице, потому что…

В этом месте Климентий Фабер, словно во сне, протянул руку, захватил голову женщины, которая поместилась у него в ладони, притянул к себе и так крепко прижался ртом к ее губам, что застонал от боли. Соня оттолкнула Фабера и, глотая воздух окровавленным ртом, выпала из машины. Она отбежала на безопасное расстояние, вытирала рукой губы, плевалась и кричала. Фабер достал платок и протянул ей издалека, не двигаясь с места. Соня пришла в полное исступление, зло потоптавшись на месте, она стала быстро уходить от машины, а Фабер промокнул платком свои губы, провел языком по кровоточащей десне и положил голову на руки, скрещенные на руле.

Он приехал к Стасу Покрышкину после одиннадцати. Звоня в толстую металлическую дверь, задумался и, когда дверь открылась на него, прищурился от яркого света и огромного пространства с белыми стенами, белым потолком и полом, выложенным светло-голубой плиткой. Пока Фабер шел к кухне, Стас гасил одну за другой осветительные лампы, Ангел Кумус ковырялся в камере, а с круглой кровати на постаменте сползли две голые девушки, раскрашенные под змей. В свете гаснущих ламп прощально сверкали наклеенные слюдяные чешуйки на длинных гибких телах.

– Клим, посмотри вот эту. Настоящая живопись! – Покрышкин усадил девушку и расставил ей ноги. Девушка смотрела перед собой равнодушно, ожидая, пока Фабер внимательно рассмотрит черно-красную бабочку, телом которой были гениталии, а крылья раскрывались по внутренней поверхности бедер.

– Наколка? – удивился Фабер.

– Нет, рисунок. – Покрышкин чуть сдвинул ноги девушки. Бабочка шевельнулась, потом ноги широко раздвинулись – бабочка раскрыла крылья. – Ты что такой пришибленный?

– Проблемы, – задумчиво определил свое состояние Фабер. – Надо поговорить.

Девушек выпроводили в костюмерную, мужчины устроились в кухне. Покрышкин предложил пить водку из кактусов, Фабер нашел в холодильнике сок, а Кумус занялся чаем.

– Кому ты продаешь «мясо»? – спросил Фабер, дождавшись, пока Стас перестанет кривиться после выпитой рюмочки.

– Финнам, – спокойно ответил Стас. – Если без монтажа, просто чистую съемку аборта или расчлененки в морге – это дешево. Если с монтажом, но без игрового подхода – по тыще за кассету, если с игровой вставкой, ну, например, клип, когда все про любовь, красиво, потом возлюбленного подробно убивают, а девушка кончает с собой, и патологоанатом, натягивая перчатки, берет в руки электропилу и говорит что-нибудь значительное в конце – это идет в среднем по две за кассету. На кассете четыре пятнадцатиминутки.

– Как это вывозят из страны?

– Понятия не имею! Ты к этому не относишься ну никак, понимаешь, никак!

– Ты снимаешь скрытыми камерами у Натальи, когда приезжают клиенты?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Гарантия полной безопасности и комфорта для клиентов. У нее на хуторе я делаю только то, что она скажет. И когда ты там оттягивался с негритянкой…

– Я понял, – перебил Покрышкина Фабер.

– Ты не до конца понял. Ты сам тогда просил снять негритянку, голую, на снегу. Что я тебе ответил? То-то же. Наталья сказала: никаких съемок.

– Ладно, насколько «мясо» может быть неприятно для нас?

– Ни насколько. На «Криминальном канале» можно копаться за деньги в любом материале. Пятьсот баксов за ночь, и смотри не хочу всю архивную документальную съемку МВД по выездам на убийства. Операторы у них ни к черту, но кадры иногда попадаются очень даже ничего, фактурные. Это тяжелый материал, требует большой монтажной возни. Я предпочитаю ставить по договоренности с медперсоналом камеры в отделениях, а если в морг привозят что-то уж очень «мясное», я плачу и за то, что мне позвонят и пригласят. Тогда Кумус снимает профессионально.

– А что с этого имею я? – поинтересовался Фабер.

– Ни-че-го. Это мой бизнес.

– Спасибо, – кивнул Фабер. – Тогда последний вопрос. Если все так, как ты говоришь, если у тебя съемки полуофициальные, и финны народ молчаливый, и по снятым клипам трудно распознать умершего родственника, и денег я от этого никаких не имею, откуда об этом знает Пискунов?

– Хороший вопрос, – Покрышкин тщательно отмерял каплями текилу в прозрачную зеленую рюмочку, – а главное, очень творческий вопрос. Я тебе сейчас кое-что покажу. Кумус, принеси мою заветную шкатулочку. С замочком.

Ангел Кумус снял с трех высоких чашек крошечные крышечки, размешал длинной серебряной ложкой чай, понюхал парок, закрыв глаза, подвинул по чашке Стасу и Фаберу и ушел. Фабер разглядывал фотографии, которыми была заклеена вся стена у обеденного стола. Полсотни женских лиц.

– Покажи мне вот эту, – Фабер ткнул пальцем в одну из фотографий. Покрышкин, покопавшись в стойке на полу, шлепнул по столу прошлогодним номером «Плейбоя».

– А ты думал! – усмехнулся он удивлению Фабера. – Мы тоже, знаешь, могем!

Фабер открыл разворот журнала. Женщина была очень хороша. Кумус принес шкатулку. Когда резная деревянная крышка была откинута, мужчины с мальчишеским азартом склонились над ней.

– Вот эту, точно знаю, органы приклепали, когда я под следствием был! – Покрышкин осторожно достал небольшую пуговку с липучкой. – Под стол закрепили, да у меня, ты же знаешь, лепить особо некуда – одна комната восемьдесят квадратных, в ней кровать, столик, стены, пол и потолок. А вот эту, не поверишь, на стекло аквариума с лягушками. Жевательной резинкой! Прозрачненькая. Кто – не знаю. Вот эта прослушка появилась, когда я одному бандиту подарок на день рождения устраивал, делал ему взрыв в области головы. А вот эти лапочки – безымянные.

– Не понял, – сознался Фабер, перебирая подслушки.

– У меня есть сильное подозрение, что одна из этих конфеток – Пискунова.

– Брось! – помотал головой Фабер. – Будет тебе Лев Иванович этим заниматься! На кой ты ему сдался?

– А ему не я нужен. Ему нужен Кумус. Я проговорился однажды, как Кумус пишет книги. Он ведь не умеет работать на клавиатуре. Он говорит. Ходит, делает что-нибудь, монтирует убирает – и говорит, говорит… Я ввожу его разговоры с пленки на компьютер.

– И что? – Фабер не верил своим ушам.

– Очень дорого. Этот переводчик стоит, как хорошая машина. Но Кумус – талант, я для него все сделаю.

– А что он пишет?

– Книгу про женщин, мужчин, детей, животных и богов. Руководство по выживанию.

– Ладно, – Фабер устал и не очень верил в то, что рассказал ему Стас. – Кумус пишет книгу, ты считаешь, что Пискунов его подслушивает, ты даже знаешь, на кой ему это надо, но хоть какие-нибудь доказательства этого у тебя есть?

Кумус поднялся, ушел и через минуту вернулся с книгой Велиса Уина «Последнее дело Сперматозоида». Он полистал книгу, нашел нужное место и показал Фаберу.

– Что такое? – Фаберу трудно было входить в текст, он ничего не понимал.

– Клим, ты не читаешь книги, которые издаешь? – Покрышкин посмотрел на Фабера укоризненно. – Но в чем-то ты прав, я тоже не читаю книги Пискунова. А тут вдруг случайно получилось. Смотри, в этой книге есть отступление, оно совершенно инородное. Пишет, значит, Пискунов про криминальные разборки, про красавчика агента военной разведки, и вдруг – совершенно странное отступление. Подробнейшим образом описывается таинственный вдовий дом и то, как женщины пользуются разными выходами в этом доме, чтобы избавиться от мужей. Этакий полумистический набросок для привлечения читателя более высокого уровня. Подожди, не перебивай, потом прочтешь. Я тебе сейчас распечатку покажу, где Кумус описывает этот дом как способ выживания женщин. Один к одному!

– Стойте! – Фабер поднял руки, сдаваясь. – Я знаю множество случаев, когда писатели крадут друг у друга то, что они называют идеями. Я не могу ничего сказать, пока не прочел. Мне пора. Ты меня озадачил.

– Я старался! – Покрышкин в раздумье смотрел на бутылку с кактусовой водкой, потом оторвал от нее взгляд. – Кстати! Ты сейчас смотрел журнал, и я вспомнил! У меня есть еще другие снимки этой женщины, минутку!

Он долго копался в гардеробной, где две девушки курили, развалясь на полу на шкуре белого медведя среди стоек с одеждой.

– Вот, – Стас протянул Фаберу, уже стоящему в дверях, пачку фотографий. Фабер отобрал те, на которых женщина из журнала забавлялась с апельсином.

– Кто это? – спросил он, возбудившись и размахивая снимками перед лицом Покрышкина.

– Ты не поверишь, – Покрышкин виновато пожал плечами, – но до меня только сейчас дошло! Я никак не мог соединить вместе эти раздавленные задницами апельсины и ее!

В морге Ева Николаевна внимательно осматривала изуродованное тело, а Карпелов молча дышал ей в затылок. Когда Ева захотела перевернуть инвалида, Карпелов тронул ее за плечо и показал на лоток с перчатками.

Огромное, в мускулах, словно раздутое, тело мужчины лет сорока оканчивалось культями, ноги были ампутированы давно, вдоль грудной клетки проходил шов от вскрытия, отчего этот странный торс казался искусственным, недоделанным манекеном – пособием для культуристов.

– А что с пулями? – спросила Ева, натягивая перчатку.

– Есть пули. Да что толку? Оружие мы в жизни не найдем.

– Карпелов, – задумалась Ева, – а это не женский «вальтер»?

– Нет, посерьезней будет. Стреляли издалека, а удар получился очень сильный.

– Мне здесь делать нечего. – Ева вздохнула и сняла перчатку. – Особь мужская, физически развитая, гипертрофированная мышечная масса – возможны проблемы с сердцем, если принимал анаболические стероиды, при поверхностном осмотре никаких причин смерти, кроме огнестрельных ранений в область сердца, не предполагается. Поехали на место, посмотрим, откуда стреляли. У тебя были баллисты?

– Были, но отчет, сама понимаешь, представят только через день.

– Они нашли приблизительное место снайпера?

– Снайпера?

– Да, Карпелов, снайпера. Попробуй попади с дальнего расстояния два раза точно в сердце.

– А я как раз и подумал, чего это снайперу два раза…

– Да я тоже не понимаю. Он убил его с первого выстрела. Зачем стрелял второй раз?

– Придется учесть предположения Сони Альбертовны, что ее хотели убить. С первого раза не попали, стреляли второй раз.

– Мне надо позвонить. – Ева достала телефон.

Она дозванивалась долго и только в машине, когда Карпелов въезжал во двор, где жили инвалид и Соня Талисманова, смогла пробиться в справочную хирургического отделения больницы. Мужчина, который так неудачно пристал к Сонечке в метро и подбил ей глаз, скончался сегодня в двенадцать двадцать. Второй, с пробитой каблуками грудной клеткой, вне опасности.

– Говори, что узнала, – попросил Карпелов, когда они просидели минут пять, не выходя из машины, а Ева застыла неподвижным взглядом на приборном щитке.

– Ох, Карпелов, я лучше промолчу. Показывай место.

Они обошли дом и осмотрели все еще открытое окно.

– Какой у Сони рост?

– Метр пятьдесят четыре, я узнал. Смотри. Метр пятьдесят четыре у меня здесь, – Карпелов приложил ладонь к груди. – Если стреляли в Сонечку, то целились в голову.

– Не сходится. – Ева отошла на несколько шагов.

– А! Это потому, что Соня приседала. Инвалид подтягивался на руках вверх, а она приседала, спасая свое целомудрие от вида мужского члена. Он, по ее словам, для этого и подтягивался.

Они прошли к строящемуся павильону кафе. Ева прочла вывеску о подрядчиках, Карпелов светил фонариком. Разгребая ногами строительный мусор, Ева задержала руку Карпелова и осветила у одного из окон небольшую площадку, которую кто-то расчищал.

– Угадала, – улыбнулся Карпелов и осветил улыбку, направив фонарик себе в лицо. – По предварительным расчетам специалистов, именно здесь и сидел стрелок. У этого самого окна.

Ева Николаевна опустилась на колени и принюхалась. Потом она обнюхала вставленную раму без стекол и стенку возле нее.

– Ну и как? – поинтересовался Карпелов, когда она опять задумчиво уставилась в окно. – Чем пахнет?

– Не обращай внимания, – Ева не заметила насмешку в его голосе, – у меня все признаки профессионального заболевания. Называется предвзятость. Наваждение какое-то, честное слово!

– Ты как бы уже знаешь, кто стрелял? У меня тоже бывает такое. Делись, Ева Николаевна, версией!

– Не могу. Кстати, про версии. Ты рассмотрел такую: Сонечка Талисманова, которая…

– Стреляет в инвалида сама, – закончил за нее Карпелов. – А как же, мои ребята, когда связали ее в отделении и заклеили рот, объяснили свое поведение именно такой версией, мол, сама Сонечка и сделала такую бяку. По правде говоря, они ее со страху заперли в камере в наручниках, но в объяснительной написали про версию. Я тебе так скажу: не ее методы. Совсем не ее. На кой черт ей оружие, она сама страшней атомной войны!

– Пороховой тест? – спросила Ева.

– Взяли. Чисто. В радиусе ста метров от дома оружие не обнаружено, обыск в квартире Сони ничего не дал.

– Слушай меня, Карпелов. В больнице умер нападавший из метро. Тот, который подбил Соне глаз.

– Я тебе говорил!

– Не перебивай. Что за этим последует? Ее должны вызвать как свидетельницу по убийству. Официально. Что сделает Соня? Расскажет, кто с ней ехал в метро и кто стрелял. Если успеет.

– Ты ведь тоже знаешь, кто стрелял?

– Это очень странно, но я не видела, ни как эта дамочка стреляла, ни оружие, которым она пользовалась. Вчера я написала подробный рапорт по этому происшествию. Меня, конечно, вызовут, но такие показания, сам понимаешь… Если я думаю правильно, то тебе…

– Только не надо мне говорить, что я должен охранять Сонечку!

– Охранять Сонечку буду я, – говорит Ева и предлагает немедленно пойти домой к Талисмановой и убедиться, что еще есть кого охранять.

– Ты какой рапорт написала, я не понимаю?! – еле успевал за ней Карпелов. – Ну посадишь ты эту дылду за непреднамеренное убийство в метро, да еще учти, что она защищалась! Она и отсидит спокойно года два, а снайпера в ней тебе не доказать.

– Что ты такое сказал про дылду? Я тебе ничего не говорила!

– Да ладно, не говорила, а смотришь ты на нее как?

Они обнаружили Сонечку Талисманову сидящей на лавочке у своего подъезда, с засохшей кровью на губах, уставившуюся перед собой в темное пространство двора и до того неподвижную, что у Карпелова дернулась рука потрогать у нее пульс.

– Сидишь? – спросила Ева, устраиваясь рядом с ней. Соня кивнула.

– А где ты, Соня Альбертовна, приложилась лицом, разреши поинтересоваться? – полюбопытствовал Карпелов.

– Я целовалась, – пробормотала Соня и вдруг выдавила длинными желтыми ресницами слезы.

– Ты, Соня, прямо как крокодил, загрызла кого-то и теперь плачешь. Вот не повезло мужику, – пробормотал Карпелов. – А я тебе охранника привел. Лучший в Москве специалист, снайпер, красавица и многодетная мать.

– Не нужен мне охранник, – вытерла щеки Соня, – все уладилось.

– Девочки, вы тут отдыхайте, а у меня работа. – Карпелов наклонился к Еве и прошептал на ухо: – Позвони мне домой попозже, расскажи, что и как.

– Что у тебя уладилось, Соня? – спросила Ева, провожая взглядом фигуру Карпелова, освещенную встречным фонарем. Карпелов шел браво.

– Все уладилось, это не в меня стреляли, а в инвалида. Он, наверное, кому-то очень не понравился членом. А мне пришла повестка. Скорей всего по поводу этой свалки в метро. А я ничего толком не помню и не знаю, зачем идти?

– Ну, Соня, мы ведь с тобой можем опознать женщину, которая стреляла. Мы, можно сказать, ее знаем, – осторожно предложила Ева, – тем более что мужчина этот, который на тебя напал, умер в больнице. А вот двое других живы, они тоже могут ее опознать, понимаешь?

– Понимаю, только я ничего не помню и женщину эту не знаю. О чем вы говорите? – Соня повернула к Еве равнодушное личико и для правдоподобия вытаращила глаза.

– Что случилось? Она уже поговорила с тобой?

Соня закрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Это я поговорила с ней. Перед занятиями подошла и сказала, что совершенно ничего не помню. Женщину, которая стреляла в метро, не знаю, первый раз видела. Ну, хватит вам? Отстаньте от меня.

– И что она ответила?

– Ничего не ответила. – Соня еле ворочала языком. – «О чем это ты?» – удивленно так. А майор этот ваш – дурак! «Представь только, сколько мужиков хотят тебя пристрелить!» Я просила его по-человечески дать мне охрану!

– Перестань орать. Почему ты решила, что это она? Ты что, нашла оружие? Говори, ты нашла оружие на стройке?! – Ева схватила женщину за плечи и трясла.

– Я ви-ви-дел-л-л-ла ее, – испуганная Соня стучала зубами. Ева, очнувшись, разжала руки. – Она выходила со стройки. Я видела, я испугалась и побежала в милицию. Меня схватили, надели наручники, заклеили пластырем рот, связали ноги и заперли в камере! Если бы меня сразу нашел майор Карпелов, я бы все ему рассказала, пока боялась! А так я полежала, подумала. Вообще-то я и сейчас не очень уверена. Может, она там просто прогуливалась. Наверняка есть мужчины, которые с удовольствием меня пристрелят. Эти, которые остались живы… А ты почему так разволновалась? – перешла Соня на «ты». – Ты хочешь меня поохранять или ее поймать?

– Меня уже тошнит от твоих проблем. – Ева встала. – Пойдешь со мной к следователю?

– Я ничего не скажу. Я не знаю эту женщину.

– Дура ты.

– Сама дура. Иди и говори что хочешь.

– Кто тебе рот разбил?

– Никто не разбил, я уже сказала, что целовалась, а у него перед этим выбило зубы!

– Это какой-то бред, полный бред, – пробормотала Ева, сердито расхаживая перед лавочкой.

– Пойдем чай пить? – спрашивает Соня, судорожно вздохнув после слез.

– А твоя мать дома?

– Маменька? Дома. Где же ей быть.

– Тогда пошли со мной в кафешку вино пить. Вымой лицо и переоденься. Я подожду.

В половине первого ночи Полина занималась любовью с директором агентства моделей «Статус-Икс». Она в полном восторге рассматривала в зеркале на потолке упитанное тело, полные короткие ноги директора и черную шерстку, равномерно покрывающую его спину, ноги и ягодицы.

– Почему тебя зовут Куница? – спросил мужчина, тяжело дыша. Он слез с Полины и сидел на ковре, расставив ноги и свесив на них живот.

– Не знаю, – солгала Полина, – но раньше я снималась в журналы для мужчин. Знаешь, где прилагаются размеры и номер телефона. Там меня называли по-разному. А знаешь, как называют тебя? – Полина перевернулась на живот и болтала ногами, ударяя себя пятками. – Суслик!

– Ты уволена! – Мужчина тяжело поднялся с пола. Полина захохотала.

Она встала, потянулась, подняв руки вверх, и мужчина залюбовался чистой линией ее длинного тела. Полина прогнулась назад и плавно коснулась руками пола, став на мостик. Мужчина задышал быстрее.

– Убирайся! – сказал он, отпивая из бутылки. – Мне завтра с утра работать, я уже двигаться не могу.

– Давай шестой раз для ровного счета. – Полина медленно встала с мостика.

– Нет! Уже был пятый раз для ровного счета. Невероятно!..

– Ну ладно тебе, когда еще сцепимся! Ты уже крест поставил на своем сексуальном обаянии, поверил жене, да? Про трудный мужской возраст, так ведь? Взрослые дети, проблемы бизнеса, картишки по вечерам с друзьями, раз в месяц восторг до судорог – проигрался в казино! Посмотри на него! – Полина показывала пальцем мужчине между ног. – Сейчас мы выясним, кто главнее – ты или он.

– Убирайся, ты меня убьешь.

– Смотри, Суслик, потом пожалеешь.

– Не называй меня Сусликом!

Полина остановилась у открытого окна и засмотрелась на небо.

– Как хочешь, – сказала она равнодушно, и мужчину обеспокоил ее голос. Он повернулся и замер. Полина сидела скорчившись на подоконнике. Голову она запрятала в коленки, распущенные волосы блестели, закрывая спину и плечи.

– Куколка, – пробормотал мужчина, крепко зажмурил глаза и открыл их пошире. Женщина сидела на подоконнике не двигаясь. – Двенадцатый этаж. Слезь, не балуйся.

Он не глядя, на ощупь, поставил бутылку и медленно подходит к окну. Полина глубоко вздохнула не разгибаясь, и ему показалось, что она нырнула вниз, все так же скорчившись. Несколько секунд полного оцепенения, потом мужчина ощупывает пустой подоконник. Он говорит: «Нет, не может быть!» – бежит к балкону и смотрит вниз. Ночное пространство одиноких фонарей, высвечивающих кое-где зеленые пятна газонов. Мужчина натягивает брюки на голое тело, бежит по большому залу с застывшими манекенами, потом по длинному коридору, давит на кнопку лифта, топает ногами. Выбежав наконец на улицу, он обходит огромный дом-башню, задирает голову вверх, чтобы убедиться, что вниз из того самого окна можно упасть свободно – никаких балконов или козырьков. Мужчина плетется обратно. Опять – ожидание лифта, ноги уже отказываются передвигаться, он разговаривает сам с собой, а когда возвращается в агентство, то не может точно вспомнить, была ли вообще женщина. Но кучка одежды на полу – платье с накидкой, трусики, а на трусиках медальон. Он стаскивает брюки, чтобы надеть трусы, медальон притягивает к себе, и вот мужчина сопит, подцепляя ногтем крышку, крышка не дается, он замечает ее сумочку на стуле, бросает медальон и высыпает все из сумочки на пол. Он хочет найти ее записную книжку, чтобы позвонить, вовлечь кого-нибудь еще в этот кошмар, прежде чем сообщать в милицию, но не может отвести взгляд от маленького пистолета, садится на пол, обхватив ладонью подбородок, чувствует что-то липкое и холодное под собой, встает на четвереньки и снимает с ягодицы использованный презерватив.

Далила сидит у открытого окна и слушает музыку в наушниках. За окном – теплая ночь. Иногда налетает ветер и шевелит два старых дерева во дворе. Второй час, хочется спать, но Ева просила ее дождаться. Далила развернула стул, чтобы не мешала спинка, села и прогнулась назад, положив голову на подоконник. Так видно только небо и самые верхушки деревьев. Где-то глубоко в беззвездном небе, ослепленном большим городом, плавает крошечное тело женщины, она голая, волосы развеваются, женщина спускается ниже и ниже. Далиле кажется, что ей знакомо это длинное тело, женщина вертится волчком, как фигуристка, оторвавшаяся прыжком от льда, взлетевшие волосы не дают разглядеть лицо. Далила закрывает глаза, ждет несколько секунд, а когда открывает, небо совершенно пусто. Странное беспокойство и посторонний звук, как будто падает большая птица, – шорох и свист ветра, Далила не успевает поднять голову и развернуться, почти вплотную к ее лицу приближается лицо, оно напряжено – сопротивление ветру в быстром полете, глаза кажутся размытыми по обе стороны лица, но это знакомые узкие черные глаза!

– Не-е-ет! – кричит Далила, дергается и падает со стула. Она слышит, как открывается дверь, вскакивает, выбегает в коридор, почти падает на Еву, вытаскивающую ключи, виснет на ней и только тогда вспоминает, что надо дышать, и вздыхает, судорожно и громко.

Ева медленно опускает Далилу на пол, стараясь не шуметь, расстегивает сумочку, вытаскивает пистолет, сбрасывает туфли и обходит квартиру.

– Чего орешь? – спрашивает она, вернувшись и закрывая дверь. – Кто тебя испугал?

– Я видела, – неуверенно говорит Далила, сидя на полу, – нет, я сбрендила.

– Проговори словами все, что ты видела, каким бы странным это ни казалось. – Ева выдает любимую фразу Далилы и дергает ее за руку, поднимая.

– Там, на небе, летала голая женщина. – Далила неуверенно заглядывает в комнату, подходит к окну и поднимает стул. – Я сидела вот тут, она летала, я видела…

– Ты видела, что это твоя подопечная Полина, да?

Далила в ужасе смотрит на Еву, скидывающую с себя одежду, она идет за ней, автоматически поднимая с пола юбку, тонкую блузку, один чулок, другой…

– Откуда ты знаешь?

– Ты заработалась! – Ева открывает краны в ванной и забирает у Далилы одежду. – Ты неправильный специалист, очень прочно входишь в образ. У меня в сумке есть вино и шоколадка, иди и выпей немедленно, а то будет нечестно.

– Что – нечестно? – бормочет Далила, держа перед собой пустые руки.

– Ну, я отлично себя чувствую, в меру поддатой, а ты – испуганная и трезвая. Пей, надо поговорить.

Далила покорно идет в коридор, достает бутылку. Когда Ева выходит из ванной, обмотанная полотенцем, Далила стоит в кухне со штопором в одной руке и бутылкой в другой, неотрывно глядя в черное окно.

– Пробка, – бормочет она. Ева забирает штопор и бутылку.

– Пей! – Она ставит перед ней высокий бокал, и взгляд Далилы становится осмысленным, терпкий запах винограда словно прогоняет все страхи.

– Я хочу к нашим детям, – вздыхает Далила. – Я хочу к сыну, как я могла его бросить в этой деревне?! Почему ты не волнуешься за близнецов? Почему ты не пьешь?

– Я волнуюсь. Я все время думаю о них, но знаешь, у меня тоже есть профессиональные проблемы. Я видела столько смертей, что не боюсь именно своей смерти или смерти кого-то близкого. Только бы им не сделали больно и страшно. Только бы им не было страшно и больно!..

– Человеку должно быть больно и страшно, это естественный инстинкт самосохранения.

– Я вижу, ты уже в норме. Ну, что там тебе привиделось?

Далила размахивает руками, у нее нет слов, она наливает себе вино и задумывается.

– Пошли уложимся поудобнее и поговорим, – предлагает Ева.

– Я ничего не понимаю, у меня никогда не было галлюцинаций. Я прекрасно себя чувствую, и группа подобралась вполне сносная. И с Кешей ничего не должно случиться. Он уже большой, он понимает. И маленькие наши, они… Нет, я ничего не понимаю.

Ева почти силой укладывает ее рядом с собой на разложенный диван.

– Мне хорошо, – улыбается Далила, – только голова немного кружится.

– Расскажи про Полину подробнее. Кто она? Как пришла в группу?

– А что тебе конкретно надо? – спрашивает Далила, не открывая глаз. – Ты пришла на занятия, потому что ловишь или охраняешь кого-то? И не разыгрывай эти свои спектакли про проблемы, я тебя отлично знаю. Твои проблемы никогда не доставляли тебе никаких неприятностей ни на личностном уровне, ни на общеповеденческом. Скажи все честно. Мне так будет удобнее разговаривать.

– Ладно. – Ева укладывается на спину. – Я пришла в группу специально. Меня интересуют двое. Полина и Соня.

– Ну, Полина… В группе месяц, поведение – вызывающее, но когда она говорит про свои… полеты… – Далила споткнулась на слове «полеты», вздохнула и продолжила: – То становится очень беззащитной, взгляд растерян. Ты имей в виду, я все это тебе говорю, потому что верю – это действительно очень серьезно!

– Это очень серьезно, это на грани жизни и смерти. Мне надо посмотреть их дела. Страховые полисы, документы, анкеты. Если надо, я принесу официальный запрос. Итак, она летает. Она могла это придумать, чтобы быть в группе?

– Она могла сыграть проблему, это часто случается. У меня было один раз такое – женщина выдумала, что она ящерица, подробно описывала свои ощущения, куда прячет по утрам шкурку, а проблема заключалась в другом. Таким образом она привлекала внимание и делала контакт на уровне информационного шока. Ей это было нужно, чтобы перехватить инициативу в разговоре. Когда Полина только пришла, я так и подумала. Я ждала, когда она скажет, что же ей надо на самом деле, и добросовестно участвовала в представлении «я сегодня опять чуть-чуть полетала». Но постепенно она начала говорить про эти полеты такие вещи… Как это объяснить… Я стала верить, что она действительно пришла из-за этого.

– А что, если это внушение наоборот? – Ева приподнялась и оперлась на локоть. – Ты так заигралась в поддавки, что сама себя обманула.

– Психолог, как врач или учитель, конечно, всегда имеет определенные симпатии и антипатии к своим больным и ученикам, но я Полину отторгаю, понимаешь, мой организм ее не приемлет, как что-то инопланетное. Она мне безразлична, я не могла поддаться ей. Я просто поверила, что она действительно имеет проблему, именно ту, какую назвала словами.

– А почему ей это мешает?

– Ну, представь. По ее словам, эти полеты случаются в моменты сильного напряжения или после сильного удовольствия. Полежала она хорошо с мужчиной – и за окно! У мужика судороги, потом выяснение отношений, когда она появляется через пару часов, а он уже окружен врачами и милицией. У нее нет постоянных партнеров, приходится часто менять работу. Кто-то из мужчин воспринимает такие ее странности как розыгрыш и мстит.

– И давно это у бедняжки? – спрашивает Ева.

– Не насмешничай. С детства.

– Вот именно ее детство меня очень интересует.

– Маленький шахтерский поселок. Неполная семья. Абсолютная свобода.

– Ты хочешь сказать, что у нее есть детство?

– А ты что хочешь сказать? Говори прямо, а то я не понимаю.

– Далила, слушай. Я думаю, что она появилась у нас в стране недавно. Она, конечно, русская, то есть на том уровне, что отлично владеет языком, но ее родина не здесь. Может такое быть?

Далила пожимает плечами:

– Вариант засланного агента? Все может быть, но почему ей не иметь при этом именно то детство, которое она описывает? Скажи, почему, по-твоему, она пришла ко мне в группу?

– Скажу позже, когда пойму. Пока что я в полном недоумении. Расскажи про Соню Талисманову.

– Ох, это серьезный психоз, отягченный неприятными жизненными случайностями.

– То есть она ничего плохого мужчинам не делает? – улыбается Ева.

– Слушай, она несчастная женщина. Есть такие люди. Притягивают к себе неприятности. Что бы такой человек ни делал, ничего не получается. Вместо того чтобы поменять обстановку, образ жизни или хотя бы сходить в сауну и парикмахерскую, человек начинает вести счет неудачам, разбитым чашкам, испорченным утюгам и телевизорам, он начинает систематизировать свои несчастья. И все! Готов. Он заболевает и подспудно уже ждет неприятностей в любой момент. А Соня, несколько раз оказавшись рядом с несчастьем, теперь верит, что она – причина. И твой майор очень этому способствует, скажу я тебе! Я давно хотела с ним поговорить. Рядом с Соней кого-то убили, потом ее обидчик что-то себе повредил, потом пострадал сосед сверху, ну представь, каким же стражем закона надо быть, чтобы объяснять это присутствием Сони! – Теперь Далила приподнялась и повысила голос.

– А что в этой ситуации главное для лечения? – интересуется Ева. – Дать Соне возможность поверить, что она просто ящик Пандоры, и убедить ее пересмотреть свои взгляды на мужчин или уверять и уверять ее в том, что все это – случайности, ну подумаешь, убило насильника, соседу отрезали руку. Как только человек начинает ей надоедать или пугает ее – он умирает, причем быстро, либо получает увечья, так это же случайность, детка, ничего страшного, постарайся не выходить на улицу, и все!

– Слушай, – говорит Далила после минутного молчания, и ее голос не предвещает ничего хорошего, – ты же разумная женщина, давай-ка с этой точки зрения объясним твои проблемы! Пришла ты на допрос, а осужденный на тебя запал, накинулся в камере, опрокинул стул, стал рвать одежду, почему бы тебе не отнестись к нему правильно, не уговорить его прекратить, не провести беседу о хорошем поведении? Нет, ты стреляешь ему в лоб. Не перебивай! Не будем рассматривать те случаи, когда ты сама провоцировала плохое поведение и убивала специально. Рассмотрим только случайности. На другом допросе подсудимому, с твоих слов, подготовили побег. В вещественном доказательстве – оружии были оставлены патроны, следователь на допросе в твоем присутствии предлагает подсудимому подойти и взять в руки это оружие. Ты чувствуешь опасность, опережаешь его руку на секунду, захватываешь голову и опускаешь ее к столу, протыкая ему статуэткой глаз! И вот я прихожу тебе помочь с психологическими проблемами. И я говорю: ничего, не волнуйся, это все случайно, подумаешь, пистолет случайно выстрелил, а статуэтка сама воткнулась в глаз, потому что подсудимый слишком низко наклонился, не волнуйся, это предметы такие странные вокруг тебя живут – пистолеты, статуэтки! Ты с ними поосторожней!

– Я ничего не понимаю! – успела вставить Ева, пока Далила глубоко вздыхала, успокаиваясь.

– Конечно, ты не понимаешь. Это перевертыш, от обратного. Теперь объясняю. Соня видит рядом несколько смертей, к ней подходит твой милиционер и соглашается, что это она виновата. Понимаешь, не трамвай, не балкон, не щепка в перилах и не пострадавший, а она! Она была рядом, все дело в ней. И чтобы уж совсем закрепить в ней уверенность в такой вот ее сверхъестественной силе, направляет ее ко мне: научись, значит, жить со своими способностями, чтобы поаккуратней с ними управляться.

– Ах ты, разумная моя! – Ева садится на Далилу и слышит, как напрягается под ней сопротивляющийся живот. – Ты что сейчас в окне видела?

– Галлюцинация, – бормочет Далила, сталкивая Еву.

– Ага, галлюцинация, а я тебе сейчас еще про случайности расскажу. Едет Сонечка в метро, к ней пристает хулиган, даже бьет ее по лицу, синяк заметила?

– И что с ним случилось? – заинтересовалась Далила.

– Мертв! Огнестрельное ранение.

– Давай-ка я тебе сама расскажу дальше. У Сони оружия не было, и стреляла, конечно, ты. А Карпелов согласился, что этот несчастный погиб только потому, что напал на Соню, да?

– Ну, почти угадала.

– Этот тупой страж закона присылает Соню ко мне, потому что на нее напали, а тебя – потому что ты убила нападавшего. Ей он объясняет, что мужику не повезло, потому что он напоролся на Соню, а тебе – что ты только средство воздействия на мир, устроенный Талисмановой. Ну разве это не дурдом?!

– Ложись на бочок, я тебя обниму, и мы будем спать, – приказывает Ева.

– Что это за забота такая трогательная? – Далила послушно поворачивается на бок.

– У тебя проблемы, галлюцинации. А волосы пахнут сигаретным дымом. – Ева, повозившись, сильнее прижимается к Далиле и слушает ночь.

– Знаешь, что я подумала? – спрашивает Далила сонным голосом.

– Знаю. Спи. Поплывем на луну в глубину.

– Скажи… Если знаешь.

– Сама скажи, это же ты думаешь, а я только участвую.

– Я подумала… Почему между нами не лежит мужчина? Это ненормально.

Они затихают, и вдох накладывается на вдох, а выдох – на выдох, и если кто-нибудь подслушивает за окном, зависнув над землей, то подумает, что в комнате спит только одна женщина.

Пятница

В коридоре регионального Управления по борьбе с организованной преступностью полы не мыты, сквозняк таскает по старому линолеуму клочки пыли. Ева Николаевна в пятый раз смотрит на часы. Девять. Она ждет час.

В девять десять ее приглашают в кабинет. На столе начальника парит стакан с желтой жидкостью, Ева издалека вдыхает резкий запах мяты, и легким головокружением накатывает ощущение дежа вю.

– Вашу настойчивость трудно понять, – замечает начальник, закладывая под язык таблетку.

Ева достает документы, подходит и молча кладет их на стол.

– Что, новые соображения насчет неудачного выстрела?

– Никак нет.

– Ладно, посмотрим. – Он поправляет очки и перебирает листы с печатями и подписями. Ни тени удивления.

– Хотите поработать у нас в организации? – спрашивает мужчина, глянув поверх очков.

– Ознакомление с документами и результатами экспертизы. Разработка версии.

– Вы всегда добиваетесь своего, когда приспичит? – Начальник управления смотрит снисходительно, по-родственному.

– Так точно.

– Я против вашего назначения в любой отдел моего управления. Но моего согласия никто не спросил. Распоряжение вышестоящего начальства. За одни сутки вы получили четыре подписи, и это при том, что двое из этих людей, – он постучал пальцем по бумагам, и нервное движение руки выдало-таки его волнение, – отсутствуют в Москве. Я вас поздравляю. Что имеете сказать?

– Я вас тоже поздравляю. Я в общении приятна, в работе вынослива и сообразительна. В боевой подготовке и стрельбе со мной сравнится не всякий мужчина, а в силу внешней привлекательности и специфики организма я умею решать даже самые нерешаемые проблемы.

– Так, значит. И что это, позвольте узнать, за специфика организма?

– Я женщина, – гордо заявляет Ева.

– Это все? – спрашивает начальник управления.

– Это коротко.

– Ну вот что. Кабинет ваш – соседний с моим. Вам выделяется в помощь сотрудник. Прошу меня не беспокоить. Можете идти. Да, насчет специфики… Скандалов в коллективе не потерплю. Свободны.

Ева отпирает выделенный ей кабинет. Пыль и запустение. Окна не поддаются, но форточка открылась. В дверях кабинета останавливается девушка в форме и восторженно смотрит на Еву.

– Прапорщик Иванова! Приказано…

– Проходи, прапорщик Иванова. Ну вот, ты очень хорошенькая, а ваш начальник так разговаривал со мной, словно в коллективе одни мужики. Садись. Тебе рассказали, в чем заключается твоя работа?

– Так точно! – Девушка вскочила.

– Меня зовут Ева Николаевна. Можно тебя называть по имени?

– Люся! – Прапорщик опять вскакивает.

– Люся. Я приблизительно знаю, как в таких учреждениях можно получить нужную информацию быстро и без моральных потерь. Задание у нас важное и срочное. Помоги с характерами. – Ева видит удивление Люси и улыбается. – Ну, к примеру, мне срочно нужно заключение медэкспертизы, заключение патологоанатома, заключение ревизионной комиссии по поводу смерти заложника. Официально эти бумаги ко мне будут идти дня три. А мне нужно срочно. Ты меня понимаешь?

– В ревизионной комиссии по вашему выстрелу, – неуверенно говорит Люся, – работает хороший мужик, но пьющий. От него часто пахнет.

– Молодец, Люся! Что ты там сказала про мой выстрел?

– У нас про него все говорят. А медэкспертизу можно попросить у капитана Суркиной, она любит, чтобы все правильно было, запросы оформлены, чтобы все в ажуре, понимаете, и только тогда возьмет коробку конфет. В архиве у нас работает отличный старик, но курилка страшный.

– Да ты просто находка! – радуется Ева. – А приступим-ка мы срочно к выполнению самого главного задания. – Люся вскакивает. – Мне нужны ведро, швабра, тряпка, перчатки и моющие средства. Выполняй, прапорщик.

– Слушаюсь!

Потом Ева отправила Люсю за приобретением конфет и сигарет, насчет спиртного у нее были сомнения. Она убрала кабинет и домывала коридор, когда услышала сзади себя возмущенный голос начальника управления:

– Отставить! Что это вы делаете?

Ева вытянулась по стойке «смирно», не выпуская швабру из руки, и доложила, что в данный момент конкретно проявляет специфику женского организма.

Полковник, прищурившись, внимательно рассмотрел с близкого расстояния лицо женщины, потом спустился взглядом ниже. Ева терпеливо ждала, держа швабру, как уставший воин копье, и глядя перед собой.

– Да… – подвел он итог осмотра, – специфика налицо. Занялись бы лучше делом, Ева… Николаевна. Узнали, что требовал захвативший заложника?

– Нет еще, товарищ полковник. В данный момент разрабатываю стратегию быстрого ознакомления с нужными документами и борьбы с бумажной волокитой.

– Ну-ну. Поскольку я только что подписал приказ о вашем временном назначении, я могу рассказать вам это сам, чтобы получить удовольствие. Этот террорист, или террористка, как вы считаете, захватила заложницу, позвонила в отдел по борьбе с терроризмом, номер узнала в Главном управлении делами президента – звонок зарегистрирован и выявлен, и потребовала немедленно освободить Пиночета.

– Что? – опешила Ева.

– Работайте! – Полковник уходил, получив удовольствие.

В девять двадцать восемь Далилу разбудил звонок в дверь. Она, не открывая глаз, добрела до входной двери. Больше не звонили. Затаив дыхание, Далила прислушалась и осторожно посмотрела в глазок. Пространство лестничной клетки, обезображенное линзой, спираль лестницы и скорчившаяся фигурка у стены. Далила открыла дверь.

– Что? Что случилось? Что-то с Кешей?

– Ничего не случилось. – Долговязый подросток поднялся с корточек и подошел к двери. – Ты меня звала, я и приехал. – Он протиснулся мимо Далилы в квартиру, бросил на пол рюкзак и снял кроссовки, не расшнуровывая. – Ну, мамочки, что вы опять тут без меня затеяли?

– Почему ты приехал?

– Закрой дверь и не ори.

– Отвечай мне! – Далила изо всех сил хлопнула дверью.

– Отвечаю. – Илия стаскивал футболку. – Дети здоровы, Муся тоже, я уехал, потому что сегодня пятница, это раз, – он бросил футболку на пол и прошел в комнату, расстегивая джинсы, – в деревню приехал этот, как его, наемник, сказал, что будет ждать Еву и делать загон для близнецов, они расползаются, если их не привязывать к чему-нибудь, это два!

– Перестань повсюду раскидывать вещи! Не смей снимать при мне плавки!

– И у вас грядут крупные неприятности, вам нужна помощь, это три. И еще – я буду много есть, когда выйду из ванной.

Далила развела руками и пошла в кухню.

Через пятнадцать минут она с ужасом наблюдала, как Илия съедает четыре яйца всмятку – она сварила два ему и два себе, бутерброды с маслом, потом он открыл банки с консервами и поедал шпроты с хлебом и тушенку, потом рылся в ее кастрюлях и съел холодные вареные картошины и свеклу.

– Ну, знаешь! Ты что, три дня не ел?

– Два, – ответил Илия с полным ртом, прожевал и уточнил: – Наемник приехал вчера, ты знаешь, у меня на него рвотная реакция. Что у тебя в морозилке?

– Ты будешь грызть замерзшую курицу?!

– Мороженое есть? Взбей в миксере с молоком и сиропом.

– Сам взбей!

– Женщина, – Илия вытер рот и посмотрел грустно на Далилу, – сделай мне коктейль, и я, так и быть, помогу тебе.

Далила встала и наполнила миксер.

– Спишь плохо, – задумчиво сказал Илия, попробовав коктейль, – худеешь, нервничаешь. Неприспособленная ты, а еще приспосабливаешь людей.

– Как там дети? – тихо спросила Далила.

– Все нормально. Близнецы вот только расползаются. Ловим как можем. Муся своего ребеночка все время носит на себе, с рук не спускает, привязала его платком к телу и носит. Ничего, ему нравится. Наемник как безумный таскает молодые деревца и обдирает с них кору. Тело у веток такое белое, нежное. Огораживает с Кешей площадку пять на пять возле песочницы. Вчера был дождь, коза отвязалась, потом пришла сама. Смотри. Вон она идет, мокрая…

В высокой траве перед лицом Далилы показалась сначала озабоченная морда козы: желтые глаза, из жующего узкого рта свешивается цветок, постепенно продвигаясь к черным двигающимся губам, потом вышла она вся, волоча свое огромное вымя, мокрая и очень деловая.

– Прекрати, – шепчет Далила, и коза пропадает. Илия смотрит на нее из-за стола, положив голову на руки. – Я о тебе подумала вчера ночью.

– Я знаю.

– То, что я хочу сделать, противозаконно. Я должна посоветоваться со своим учителем.

– Твой учитель престарелый маразматик. Если хочешь что-то делать, поспеши. Я могу тебе помочь сегодня. А потом сходишь к своему учителю и получишь индульгенцию. «Далилочка, вы же понимаете, грань между возможностями и желаниями психолога изобретается только самим психологом. Слушайте свое сердце, не навредите, а в остальном – дай вам бог!» – Илия, имитируя старческий голос, дрожал подбородком. – Говори, что у тебя случилось!

– А можно я пока ничего не буду говорить?

– Можно. Так мне остаться?

Далила думает, сжимая ладони в кулаки и судорожно распрямляя пальцы.

– Останься! – решается она и сразу успокаивается. – Да! Останься, никто не смеет пользоваться мной в своих целях и без моего согласия! Останься. Спасибо тебе. Ну? – Она осматривается с видом человека, избавившегося от проблем. – Что там у тебя с Хрустовым?

– Я сам разберусь.

– Как же, сам. Опять, наверное, нагрубил и сбежал, так? Пошли в комнату. Вот, садись… Ты хочешь на пол? Ладно. Садись на пол.

– Не смеши меня, ты не можешь помочь.

– На самом деле, – говорит Далила, надевая халат на ночную рубашку, – твоя проблема настолько примитивна, что даже не подлежит обсуждению. Это ревность. Сколько тебе лет? Два года назад тебе было четырнадцать.

– Отстань, мне всегда будет четырнадцать. – Илия разваливается на ковре, подложив под голову руки. Далила садится рядом с ним.

– Пойми, что бы ты ни делал, ты не сможешь ею обладать. Ты можешь истребить весь мужской род на земле, остаться единственным его представителем, стать самым сильным, самым добрым и самым красивым, но все равно для нее ты будешь ребенком.

– Ой, ну не надо! Ты же ничего не понимаешь! «Обладать»! Маразм.

– Куда мне, недоразвитой! Чего ты не можешь сделать с Евой такого, что легко делаешь с другими? Молчишь? Ты как малыш с необыкновенной игрушкой, она красивая и любимая, но так хочется посмотреть, что внутри! Ты не можешь ее загипнотизировать?

Далила замолкает и сидит неподвижно, обхватив руками колени.

– А если я вырасту и стану совсем взрослым и даже седым, как этот наемник? – бормочет Илия. – Этот идиот даже не представляет, что можно делать с любимой женщиной, он думает, что предел наслаждения – это оргазм.

– Слушай, твоей боли помочь нельзя, никто в мире не нашел еще лекарства от нее. Можно только научиться жить с этим. Пойми, это не Хрустов выбрал ее. Он только подчиняется. И даже когда ты станешь старым и седым, ты все равно будешь для нее лишь любимым сыном.

– А если я стану взрослым, а она… останется в своем возрасте. Такой же, как сейчас?

– Ты, конечно, всемогущ, – Далила протянула руку, чтобы погладить мальчика по голове, но вовремя удержалась, вспомнив, что последовало за этим в последний раз, – но разве ей это нужно?

– Можешь погладить, – Илия лежал, закрыв глаза, – я тебя не трону. Я тогда был дурак.

– Слушай, а есть еще люди… Такие, как ты?

– Расскажи, как это было? – Илия заинтересованно сел.

– Это было, как ты делаешь. Как с козой, близко, почти ощутимо, слышны все звуки, только очень страшно, и время остановилось!

– Ты поэтому меня позвала?

– Я только подумала, что единственный человек, который может мне помочь в противозаконных действиях по внушению и гипнозу без согласия пациента, – это ты. У нас в Центре есть гипнотизер, но…

– Когда? – азартно спросил Илия.

– Сегодня вечером. Приедешь ко мне на работу, помнишь, где это? Слушай, я хочу спросить, эта женщина поймет, что с ней делают?

– А что ты там говорила про козу? – Илия встал на колени и медленно протянул руку к лицу Далилы. Она замотала головой и закрылась руками. – Смотри, чего испугалась! Это он? – Мальчик вытащил из желтых волос лютик на длинной ножке, такой же, как жевала коза. Далила в ужасе ощупывает голову, потом берет цветок и давит в руке. – Однажды мы с Хамидом поехали в горы и попали в обвал. Сидели в пещере. Он думал, что погибнет, на третий день попросил меня дать ему тарелку спелых вишен. Холодно было, зима. Сильный ветер, по утрам – мороз. Я поставил перед ним большое глиняное блюдо, он запихивал ягоды горстями, давился. «Вишни! – кричал. – Вишневая кровь!» Потом все спрашивал, как же это так, он чувствует насыщение, он вытирает сок. А часа через два его стало тошнить. Вырвало. На снегу – косточки от вишен. Разбудил меня, кричит.

– А ты что? – спросила Далила шепотом.

– Я сказал, нечего было глотать с косточками. Это по поводу твоего вопроса, поймет – не поймет.

– Как ты это сделал с цветком? – Далила нюхает раздавленный пестик и мокрую зелень завязи. – А он – настоящий?

– Ты сама все сделала.

Великий писатель Лев Пискунов, совершив на балконе двенадцать приседаний, взбивал на кухне в миксере очищенные помидоры с простоквашей. Вылив смесь в высокий большой стакан с лошадиной мордой на прозрачном стекле, писатель прошел в свой кабинет и некоторое время задумчиво осматривал комнату – двадцать квадратных метров, яркую от заполнявшего ее солнца. Солнце Лев Иванович любил, хотя загорал, как все блондины, очень болезненно. Огромный кожаный диван и два кресла к нему использовались редко, но Лев Иванович считал, что в кабинете, кроме рабочего стола, должны быть диван и кресла. Столов у него было два, один – подсобный, другой – компьютерный. На компьютерном – весь необходимый технический набор: компьютер, отличный цветной монитор, сканер, принтер, факс. На подсобном столе вповалку лежат книги, путеводители и газеты, статьи из которых в той или иной мере могут быть использованы в романе, рядом – пластмассовые стойки для вырезок и листов с записями, стаканы с карандашами и ручками, фигурки крокодилов разного размера – один даже, изогнув нефритовый хвост, висит на стене у стола. На высокую спинку вертящегося кресла наброшен великолепный шелковый халат зеленого цвета с танцующими на спине белыми цаплями и ядовитым закатом над нестерпимо голубой водой.

Лев Иванович смотрит на часы. Десять тридцать. Он ждет посетителя, это курьер, который приходит два раза в неделю и не имеет к курьерам из издательства никакого отношения. Из издательства обычно присылают неопрятных молодых людей, вечно спешащих и все путающих. Этот человек в возрасте, никогда не разговаривает, просто отдает пакет и ждет, когда Лев Иванович расплатится. Десять тридцать три. Курьер опаздывает, Лев Иванович сердится. Два года назад Лев Иванович Пискунов нашел в газете объявление «Слежка. Охрана. Особые поручения». Он позвонил с одним желанием – поговорить, изобразить из себя заказчика и получить максимум информации. Дело в том, что Лев Иванович тогда писал детектив по заданию одного издательства, детектив не получался, денег было мало, и начинающий писатель пользовался номерами телефонов в объявлениях для сбора информации. Не имея машины, он звонил по поводу покупки подержанной «Альфы-Ромео» или «Роллс-Ройса», втягивал продавца в подробный разговор, и вот описание автомобиля, с указаниями подробностей, известных только фанатикам автомобилистам, готово. Цены, допустимый для продажи километраж, специфические словосочетания, названия некоторых частей двигателя, жаргон, все по нескольким звонкам (детектив «Упущенный километр»). В объявлениях «Массаж для состоятельных мужчин в любое время суток» Льва Ивановича интересовали цены и возможности выбора, он прикидывался стеснительным одиноким человеком со средствами и жалобно спрашивал у диспетчера по телефону: «А что я ей скажу, когда она придет?» (роман «Женщины на заказ»). Он даже поддался, как потом себе объяснял, неожиданному авантюризму и крепко пожалел об этом, когда заказанная женщина отработала свои деньги и ушла. Ее методы и откровенный цинизм выбили писателя из колеи, несколько дней были потеряны для творчества. Как-то Льва Ивановича привлекло объявление «Секс для инвалидов», он увлекся телефонным разговором минут на сорок, это совершенно неожиданно кончилось повестью «Приемная дочь», потому что ему рассказали невероятную историю про удочерение семьей инвалидов недоношенного отказного ребенка, про его выхаживание, про козни врачей и соседей, которые написали в прокуратуру письмо, и суд отобрал ребенка через три года и тут же отдал девочку другой семье, поэтому ее надо было похитить, увезти и спрятаться, чтобы не нашли. Потом пошло как по маслу. Объявление «Уход за одинокими престарелыми. Нужна прописка» – повесть «Квартира после смерти», объявление «Вывожу из запоя. Выезд на дом» – сценарий фильма ужасов «Он в соседней квартире». «Пою, рассказываю сказки по телефону» – повесть «Украденная тишина». «Услуги состоятельным женщинам» – журнальный рассказ «Мужчина, который всегда сзади». Работать приходилось много. Невидимые собеседники на том конце телефонного провода иногда не хотели откровенничать, Лев Иванович искал подобные объявления и терпеливо добивался своего. Ему стало хватать неожиданного замечания, странного объяснения, чтобы все приобрело законченные очертания. Он научился изменять голос, легко подстраиваться под истерику или хандру и вдруг заметил, что получает удовольствие и находит интереснейшие идеи именно во время таких разговоров. Однажды Лев Иванович попал на объявление «Слежка. Охрана. Особые поручения», и жизнь его переменилась.

Десять сорок пять. Раздражение сменяется смутным беспокойством. Что-то случилось.

Лев Иванович, разговаривая тогда по телефону, вероятно, был очень неуверен, потому что сам не представлял, чего именно хочет. Он стал задавать вопросы про возможности подслушки, ему ответили, что могут поставить прослушку в любом месте, все зависит от цены, и в официальных учреждениях это сделать легче, чем в частной квартире или машине. И вот тут-то Лев Иванович и представил себе официальное учреждение, куда люди приходят рассказывать свои истории. Через три месяца успешного сотрудничества с человеком, которого он никогда не видел – только курьер: получение пакетов, передача денег, все обсуждения – по телефону, ему было предложено перестать слушать Психологический центр реабилитации инвалидов, а за незначительную доплату переключиться на компьютерные взломы. Лев Иванович, начавший тогда сотрудничество с издательством «Алфавит», попросил все-таки поставить прослушки у одного интересующего его частного лица. У него появилось смутное ощущение, что его слухач, как Лев Иванович называл специалиста по прослушке, отлично понял, что именно и зачем слушает писатель. Этим частным лицом был близкий друг коммерческого директора «Алфавита», скандальный кинорежиссер.

Одиннадцать ноль две. Звонок в дверь. Лев Иванович видит в глазок знакомую чуть сгорбленную фигуру курьера и возится с запорами.

– Вы опоздали, что-то случилось?

Курьер не протягивает, как обычно, запечатанный пакет, а молча проходит в кухню, ставит на пол толстый затертый портфель и совершенно по-домашнему трогает пластмассовый чайник. Температура его устраивает, он наливает воду в чашку и громко пьет.

Лев Иванович от неожиданности садится на табуретку и не может отвести взгляд от шевелящегося кадыка, заросшего неопрятной щетиной. Напившись, курьер усаживается напротив писателя за столом.

– Желаете, может быть, позавтракать? – не выдерживает писатель молчания.

– Благодарю. Я поел, – голос у курьера тихий и хриплый. – Называйте меня Жора. – Глаза под косматыми бровями смотрят насмешливо.

– Хорошо, Жора. Так что же случилось?

– Случилось. Я пришел сообщить вам, Лев Иванович, неприятное известие. Наше сотрудничество с сегодняшнего дня прекращается.

– Как же это? Позвольте, я позвоню вашему хозяину. – Лев Иванович приподнимается, но тут же садится, повинуясь жесту гостя – движению напряженной ладони сверху вниз.

– Не надо никому звонить. Хозяин – это я. Я в одном лице хозяин, бухгалтер, делопроизводитель и курьер. Это я слухач, ведь так вы меня называете? Я тоже люблю этот фильм Копполы. Я принимал ваши заказы и разговаривал с вами по телефону. Сейчас мы произведем окончательный расчет и расстанемся друзьями.

– Минуточку, минуточку, как это все неожиданно!.. Вы можете объяснить это ваше решение, ведь с моей стороны не было никаких возражений ни по поводу повышения цен, ни по указанным вами местам прослушек?

– Да. Вы очень умно согласились перестать слушать страдания инвалидов и афганцев в реабилитационном центре. Вы без слов согласились перейти на сексопатологию и женские проблемы Центра психологической помощи семье. Я тогда, честно говоря, думал, что вы пишете женские романы. Под псевдонимом.

Пискунов от возмущения потерял дар речи. У него вышло два женских романа. Один под псевдонимом Лорейна Тэлбот – «Цвет золота и цвет тела», другой «написала» Саия Ло – «Вечная ночь в раскосых глазах». Это было давно, Лев Иванович про эти романы старался забыть, потому что требования к ним были весьма жесткими. На фоне экзотических замков, конюшен, яхт либо амазонских лесов равномерно, через одинаковые промежутки, должен был накатывать конкретный секс с описанием половых органов, слезные объяснения в любви и легкий мордобой или серьезная поножовщина. И все это – короткими понятными предложениями. После второго романа Лев Иванович загрустил и отказался писать «сопли в сахаре».

– Я вас недооценил. – Гость не дал Льву Ивановичу возмутиться вслух. – Вы быстро приспособились к новому материалу. Вы молодец. Серьезно. Вы угадали с подслушкой в квартире у режиссера. Он, по-моему, тогда как раз попал под следствие в связи с несчастным случаем во время съемок фильмов про вампиров. Но именно тогда, Лев Иванович, вы и переступили грань простого любопытства и залипли.

– Что это такое – залипли? Что это значит?

– Это значит, что вы начали рисковать. Нет, я могу сказать «мы начали рисковать», если вам станет легче. На сегодняшний день с переменным успехом мы слушаем одну квартиру, два кабинета в Центре психологической помощи семье и вскрываем три компьютера.

– Что это значит – с переменным успехом? – Лев Иванович вспотел и озяб одновременно.

– Это значит, что в квартире прослушку регулярно обнаруживают, это самая дорогая для вас точка, потому что тогда приходится платить за установку актрисам, у которых понятие «услуга» весьма своеобразно. Компьютерную защиту у нашей психологини я ломаю сам, в среднем раз в месяц, и беру с вас за это по мировым ценам, а Центр – самое дешевое место, самое удобное для установки прослушки. Но именно в Центре я и обнаружил опасность. – Выдержав паузу, «курьер» шумно потянулся за портфелем, поставил его на колени и достал тонкую школьную тетрадку. – Я вчера, как всегда по четвергам, пришел в Центр, чтобы провести профилактику. У меня барахлил кабинет сексопатолога. И на входе… Возле вахтера на входе!.. Вам плохо? Попейте водички. Так вот, там была женщина, которая работает в ФСБ.

– Что это значит? – просипел Лев Иванович.

– Ну, у вас воображение всегда должно быть наготове, можете придумать что хотите, а я, как слухач, сразу предположил, что она пришла по делу. Скажу так. Что бы вы там ни придумали и что бы я ни узнал из этих материалов, – назвавшийся Жорой стукнул по столу магнитофонными пленками, – эта женщина вне конкуренции. Она провела в Центре больше трех часов. Она могла действительно прийти за помощью, решила разобраться со своими сексуальными проблемами, но у нее нюх и хватка звериные. Если же она пришла по работе, конкретно, то наши прослушки уже обнаружены.

– Сначала я должен это послушать, – вскочил Лев Иванович, схватив пленки.

– Сидеть! – сказали ему очень убедительно. – Через пять минут я уйду, вы насладитесь сполна. А пока что включитесь. Это серьезно. Я ухожу от дел и уезжаю из Москвы. Возраст, знаете ли, устал играться. Отчитываюсь по технике. Вы сняли через агентство две квартиры. Заткнитесь пока, вопросы потом. Они оплачены до конца года. – Старик раскрыл тетрадку: – Вот на этом рисунке указан адрес, этаж, номер квартиры. На подоконнике стоит магнитофон и радиомаяк. Через день надо менять батарейки. Вся аппаратура вами оплачена. Эта – напротив дома режиссера. Сначала, в первый год работы с вами, я арендовал фургон, зимой его удачно засыпало снегом. Но ближе к теплу такой фургон подозрителен. И велика вероятность кражи. На этой странице с зайчиками, видите, другая квартира, что напротив Центра. Эта подороже – место такое, но очень убогая, полуподвал и хозяин алкоголик, вы с ним пожестче. Аппаратура на подоконнике.

Лев Иванович, застыв истуканом и забыв закрыть рот, смотрел на странички, где неумелой детской рукой были нарисованы дома, деревья, люди – точка, точка, огуречик… В одном из окон кривого дома висели занавески с цифрами, на другом рисунке у собачьей конуры сидел привязанный пес. На конуре – цифры. Смешной, словно из сосисок составленный человек имел на груди табличку с именем и фамилией и держал в одной руке-сосиске бутылку.

– Я увеличу вашу оплату, – быстро заговорил Лев Иванович, видя, что гость выкладывает ему на стол приборы с проводами, от одного вида которых к горлу подкатывала желчь.

– Я уже все объяснил, не нервничайте. Если вы разделяете мои страхи, вы просто выбросите это на помойку. И будете пользоваться в дальнейшем только собственным воображением. Если же вам мои опасения покажутся надуманными, а это действительно может быть так, вы увлечетесь, это затягивает. Конспирация, уход от слежки!

– Ка-ка-кой слежки?!

– Режиссер однажды заподозрил одну актрису, нанял следить за ней топтуна. А она шла ко мне получить вторую половину суммы за установку.

– Да где я возьму этих актрис?!

– Так вы, значит, согласны, – кивнул головой гость.

– Нисколько я не согласен, я должен тщательно это обдумать, если вы действительно хотите поднять цену – только скажите! Я разорюсь, я отдам вам все деньги, которые мне платят за книги, творчество для меня важнее!

– Я – пас, – покачал головой старик и закашлялся. – Оставляю вам весь портфель. Техника имеет сопроводительные листы с объяснениями. Это мои изобретения. Как только вы откроете конверты с листами, сразу введите их в сканер. Через четыре минуты на свету они станут белыми. Еще я оставлю вам телефончик, – старик огрызком карандаша записал на обложке тетрадки номер, – этот молодой человек за деньги может вскрывать коды защиты на компьютере и вопросов много не задает. Это на случай, если наша психолог поставит уж совсем трудный замок. Двое других, нарколог и писательница, за все время ни разу не защитились. А теперь мы пойдем в ваш кабинет. Мне нужна техника.

Старик вскрыл коробку компьютера. Движения его стали быстрыми и энергичными. Лев Иванович тяжело дышал ему в затылок и потел.

– Я ставлю вам «вора». При его помощи через Интернет выходите по паролю на проводника и даете задание. Вот коды наших объектов, набираете какой вас конкретно интересует. Проводник выдает вам нужное тело. Если оно доступно, он гонит на ваш компьютер все изменения по тем файлам, которые нужны; если недоступно, заглянете в мою тетрадочку, там есть несколько комбинаций, и вскрываете, если не можете вскрыть, вы звоните по номеру на обложке тетради. Элементарно!

– Проводник – это человек? – Лев Иванович переступает с ноги на ногу и трет ладони.

– Это условный человек, их может быть несколько, студенты в игровых центрах подрабатывают.

– А можно как-нибудь без него?

– В конце общения проводник пишет вам номер. Это номер счета в банке и сумма через пробел. Переводите деньги не позднее чем через пять дней. Опоздаете – проводник в следующий раз не откликнется на пароль, полезете сами, вас вычислят за сутки, потому что у вас нет такой защиты, какая есть у него.

– Это какой-то кошмар, кто меня вычислит?

– Если человек ставит код на свои файлы, мы с вами допускаем, что в какой-то момент он может пригласить специалиста поинтересоваться, вскрыта ли эта защита. А когда вы работаете через Интернет, велика вероятность просто любопытного перехватчика. Перехватчик отслеживает ваши действия, пользуется введенными кодами и сообщает ограбленному о вас. Это тоже бизнес.

– Это все так нереально, так фантастично, что вы рассказываете!

– Пишите. Дарю.

– А можно как-нибудь с вами связаться, обсудить проблемы хотя бы по телефону? – Лев Иванович плелся за стариком в коридор и говорил просительно.

– Меня больше нет. Портфель тоже дарю на память. Будете делать обход точек, постарайтесь менять внешность. Да! Осторожно с вахтершей в Центре. Опасна для жизни. – Старик напоследок посмотрел на писателя долгим взглядом и закрыл за собой дверь.

– Боже мой! Боже мой! – метался по квартире Лев Иванович. Он высыпал все из портфеля на кухонный стол и развел в ужасе руками. Словно что-то вспомнив, писатель быстро прошел в свой кабинет. Залитая солнцем комната показалась ему странно зловещей, он испугался, что старик что-то испортил, когда вскрывал корпус компьютера. Сначала Лев Иванович щелкал клавишами стоя, потом, когда его файлы один за другим открылись, вздохнул и сел в кресло.

«Залипнуть, – записал он в рабочий блокнот, щелкая клавишами, – любитель-слухач обнаруживает серьезную информацию и преследуется органами. Перехватчик – отслеживает по Интернету вскрытые коды, за деньги сообщает владельцу кода о краже. Центры компьютерных игр – под их вывеской и под видом игры некоторые клиенты работают проводниками, имея сильную защиту от слежки, помогают вскрывать и перекачивать информацию заказчику».

Он задумчиво уставился в потолок, раскручивая кресло.

– «Виртуальный перехватчик», – проговорил Лев Иванович вслух название будущего романа, – нет, звучит как фантастика… «Играем в перехватчика»?

Осторожно закрыв за собой дверь подъезда, старик медленно брел к парку. Он сел на скамейку, подставив солнцу заросшее щетиной лицо, иногда быстро и внимательно оглядываясь. Народу было много. В основном гуляли детишек и собак. Отсидев полчаса и запомнив нескольких одиноких отдыхающих, старик зашаркал в туалет, спускаясь в сумрачный подвал по почти отвесной лестнице осторожно – двумя ногами на каждую ступеньку. В туалете, запершись в кабинке, старик медленным движением снял с лица – от щек к шее тонкую резиновую кожу со «щетиной», отодрал косматые брови, потом стащил с головы парик. Растрепал прижатые волосы, парик, кожу со щетиной и брови смыл в унитазе, вытащил изо рта увеличители щек, бросил в корзину с мусором, оставил на сливном бачке изношенный пиджак и галстук, распрямился и расправил плечи.

Из подвального туалета вышел высокий молодой парень в широких брюках старинного покроя и белой рубашке, весело огляделся и улыбнулся яркому солнцу. Он прошел к дороге, подпрыгивая на ходу и срывая молодые листочки берез, задержался на остановке, незаметно оглядев людей вокруг себя, немного подождал, вздохнул и решил отправиться пешком, когда рядом с ним с визгом затормозил красный «Москвич».

– Январь! Это ты? Ах ты, чудушка, куда пропал, засранец?! – Радостный Карпелов кричал, нагнувшись в машине, чтобы лучше видеть побледневшее и застывшее лицо Миши Января. – Садись, рассказывай, где ты и как?

К часу дня поднялся сильный ветер и нагнал тучи. Ева слушала сильный дождь, открыв окна в машине, дождь налетал с шумом и отступал, и вдруг звонко ударили градины, рассыпаясь по асфальту разорванными бусами заблудившейся зимы. Все кончилось так же внезапно, как началось. Закрывая машину, Ева подошвами туфель давила не успевшие растаять бусины. Она спешила в «страховую компанию», по широкой торжественной лестнице бежала через две ступеньки, здание банка настораживало своей пустотой и размерами.

– Мы тебя ждем с одиннадцати, – попеняла Зоя. – Извелись, понимаешь, совсем. Ну что, работаем?

– Работаем! – Ева раскладывала на столе бумаги.

– Я первая, – Зоя открыла папку. – Кириллова Полина Сергеевна, прописана в Москве, родилась в Донбассе. Тридцать один год, не замужем, детей нет. Фотомодель. В данный момент работает по договорам на презентациях и в трех агентствах моделей, часто выезжает за границу на время показов. По отзывам работодателей, конфликтна, но очень вынослива и артистична. Вредных привычек не замечено, под следствием не находилась. Регистрацию оружия не оформляла. Свободное время проводит на концертах, в тренажерных залах, ходит в секцию дзюдо. У нее нет родных.

– Что, никакой легенды? – возбудилась Ева.

– Я сказала – родных. Родители давно умерли. Близких родственников не имеется, по крайней мере по поверхностной разработке. Мы начали копать поглубже – братья-сестры родителей, но это долго. По детству есть некоторые интересные места. Спецшкола для одаренных детей с восьмого по десятый класс. Поступила в институт в Ленинграде и бросила. Начала зарабатывать натурщицей, потом прошла курсы и вышла на подиум. Теперь ты.

– Итак, для затравки сообщаю, чего хотела террористка в квартире с заложницей. Она потребовала не больше и не меньше как освободить престарелого Пиночета. – Ева подождала, пока Зоя управится с вытаращенными глазами, а Аркадий перестанет кривиться, как будто проглотил что-то горькое. – Руководство регионального управления не знало, что им делать с таким требованием, и вызвало снайпера. Лето, время отпусков, самым ближайшим снайпером была я, меня вызвали, работала я с дублером. Вот заключение по оружию. Заключение медэксперта по поводу смерти заложницы. Смерть наступила за двенадцать-четырнадцать часов до моего выстрела. Сердечный приступ. Если сопоставить время смерти и время звонка о требовании, то террористка позвонила через три-четыре часа после смерти заложницы.

– Это был первый ее звонок из квартиры? – поинтересовалась Зоя.

– Ее – да, а вот заложница звонила по межгороду. Она звонила мужу в Саратов. Четыре раза с перерывом в десять-пятнадцать минут. Муж позвонил в Москву и сказал, что его жена захвачена террористом. Сказал, что выезжает и просит помочь жене. Вот его показания. Ничего толком жена не сказала, его долго искали на объекте. Объект – филиал Московского центра космических технологий и связи.

Аркадий присвистнул.

– Муж не говорит, чего потребовала захватчица! – задумалась Зоя. – Когда заложница умерла, наша захватчица звонит, устраивая показуху, и сообщает свое идиотское требование.

– А может, она из лиги освобождения престарелых тиранов, – усмехнулся Аркадий.

– От чего будем отталкиваться? – поинтересовалась Ева. – От того, что у террористки плохо с воображением, или разработаем версию ее потребности в муже заложницы?

– Что у тебя еще по этой женщине, – вздохнула Зоя, – кроме незабываемого запаха? Что за проблемы ее привели в Центр психологической помощи?

– Предположительно она стреляла вчера в Соню Талисманову как в свидетеля происшествия в метро, поскольку раненный ею мужчина умер. А попасть под следствие даже за непреднамеренное убийство ей очень не хочется. В Центр она пришла потому, что летает.

– Куда летает? – не понял Аркадий.

– Не куда, а зачем, – решила поиздеваться Зоя.

– Мой психолог утверждает, что видела, как эта дамочка летает на высоте птичьего полета ночью.

В наступившем молчании Аркадий и Зоя обменялись взглядами, Ева насмешливо разглядывала их обоих, в окна ударил короткий сильный дождь – ливанул и перестал.

– Вы уж так сразу не скисайте, мы еще с подругой не чокнулись окончательно, хотя все к тому и идет, – успокаивала их Ева. – Помогите выяснить, на кой черт она пришла в этот Центр, кто именно ей там нужен, а потом разберемся с аномалиями на досуге. Подумаешь, летает! Моя кормилица Муся совокупляется с паровозом, и отличный результат получается, скажу я вам! Мальчик. Четыре семьсот при рождении, розовый и веселый. Мне нужно разрешение на просмотр всех личных дел и медицинских карточек шести человек. Это группа, в которую она ходит. Кстати, Зоя, она носит такие же духи в медальоне на шее.

– Фантастика! – покачала головой Зоя.

– К концу дня я тебе добуду разрешение, – пообещал Аркадий. – Нам нужно отчитаться по этому делу. Версии вообще есть?

– Будет муж заложницы – будет версия. Его сейчас ищут по моей просьбе. Пока безрезультатно. Пропал. И похороны устраивает не он, а родственники жены.

– Слушай, Курганова, если ты что-то от нас скрываешь, если ты точно знаешь, что роешь, а нам не говоришь!.. – Зоя возмущенно мерила шагами кабинет.

– У меня есть только одна навязчивая идея на этот счет. Предположим, она действовала по заданию. Предположим, это задание не выполнено. Она должна засветиться, как только повторит попытку. Я жду.

– Поставить ее на слежку? – поднял указательный палец Аркаша.

– Никакой слежки. Потому что мы исходим из того, что она имеет высокий уровень подготовки в том самом ведомстве, где изготавливают эти убойные духи, – возразила Ева. – Я занимаюсь поисками мужа заложницы, сделайте мне по нему обзор.

– Ева, тебе пора увешаться средствами связи. – Зоя протянула ей пейджер и что-то, зажатое в ладони. – Прослушку у тебя в квартире я ставить не буду, ты все равно там почти не бываешь, но вот эту штуку тебе надо носить. Придумай, где именно ты ее прицепишь. Это маяк. В случае опасности прикуси зубами корпус, после деформации у него изменится сигнал, – Зоя раскрыла ладонь и протянула Еве золотое сердечко.

– Красиво, – улыбнулась Ева.

– Золото – металл мягкий, будешь кусать, не сплющи совсем, сломаешь начинку. Скажи, она выше тебя?

– Сантиметров на пять, – задумалась Ева, – но она любит высокие каблуки.

– Маленькие пистолеты и короткоствольные автоматы. Где, спрашивается, она их берет? – Аркадий просматривал бумаги по происшествию в метро и убийству инвалида. – Что хочешь делать с нападением в метро?

– Ничего. Я знаю, как медленно раскручивается следствие. Пусть крутится. Соня испугана, против нее показаний не даст. Я тоже воздержусь пока проявляться, у меня в отчете написано, что я ее не знаю, так тогда и было. А пока все закрутится, она может и проколоться.

– Ева Николаевна, ты не подумай, что я влезаю в твою личную жизнь, но один вопрос разреши? – Аркадий задумчиво смотрел на Еву и грыз карандаш.

– Не разрешаю, – отрезала Ева.

– Эта она нервничает, потому что у нее рыльце в пуху, – заметила Зоя.

– Слушайте, сладкая парочка, я не знаю, что конкретно у меня в пуху!..

– Да, она нервничает! – перебил Аркадий.

– Нервничает, – кивнула Зоя, – а должна быть безупречна в поведении и всегда готова к смерти. Представь – влюбленный агент на секретном задании?!

– Есть слабое место! – подхватил Аркадий.

– Слабое место у меня – это дети. Все остальное – необходимый материал для полноценной жизни.

– Это, собственно, все, что я хотел узнать, – кивнул Аркадий, – ты не уходи злая, сама понимаешь, у тебя этот «необходимый материал» весьма проблемный.

– И по-моему, – успела вставить Зоя, прежде чем Ева закрыла за собой дверь, – находится в розыске за убийства и по-прежнему подрабатывает наемным охранником.

– Вы что, – шепотом спросила Ева, – все время за мной следите?

– А может, ты поэтому и жива до сих пор! Работа у нас такая. Не хлопай дверью!

Отправив секретаршу за легким обедом в ближайшую закусочную, Климентий Фабер во время обсуждения очередного грандиозного проекта вложения денег застыл неподвижно лицом, перебил гостя невнятными извинениями и взялся за телефон. Он звонил в свою службу безопасности, которая состояла из четырех человек и занималась в основном проблемами киношников.

– Есть у меня очень деловой паренек, – кричал в трубку начальник службы, – когти рвет! Обозначьте приблизительно район и опишите лицо, подлежащее установлению.

– Давай паренька ко мне. – Климентий положил трубку и выпроводил гостя.

Когда к нему в кабинет постучал присланный паренек, стол Фабера был завален книгами. Это были большие и тяжелые альбомы репродукций.

– Проходи. Вот тебе район и время, когда она появляется на этой остановке. А сейчас я попробую найти ее портрет.

– Она – это женщина? – поинтересовался девятнадцатилетний сотрудник службы безопасности. Фабер посмотрел, не понимая. – Я говорю, объект – это женщина?

– А, конечно, рыжая женщина маленького роста и недоразвитой комплекции. Мне нужно узнать ее место жительства, полное имя и вообще все, что получится. Вот! Голландцы в музеях США. Вот она! Я все время думал, где я ее видел? Это она. – Фабер шлепнул ладонью по раскрытому альбому. Молодой человек неуверенно подошел ближе и посмотрел.

– «Ван Дэ-э-ер… Портрет женщины». – Он удивленно всмотрелся в выплывшее из темного пространства прошлого ослепительное бело-розовое лицо с удлиненным выбритым лбом, круглыми небольшими глазами и ямочками у маленького рта от легкой улыбки.

– Только волосы зачесывает по-другому, а так точно она, – задумался рядом с ним Фабер, поглаживая глянец бумаги.

– Так я пойду… – Молодой человек почувствовал себя неуютно. – Может, есть особые приметы, а то я как-то в живописи не того…

– Есть, – кивнул Фабер и загрустил, – есть несколько особых примет. Синяк под глазом, но это временная примета. Если начинает говорить, то не может остановиться. А если начинает говорить конкретно с тобой, то происходят всяческие несчастные случаи. Так что будь бдителен.

К четырем часам дня Далила подъехала к Центру. Она нервничала, долго не выходила из машины, осматриваясь. Илии нигде не было. В четыре десять Далила прилегла, прячась. Мимо нее прошла к дверям центра Полина. Она размашисто шагала, профессионально управляя бедрами. Походка манекенщицы на улице выглядела вульгарной. Далила подождала, пока за ней закроется дверь, и вышла из машины, захватив с собой рабочие папки.

В вестибюле за стойкой вахтера никого не было. Осторожно ступая, Далила прошла за стойку к открытой двери. Илия сидел на тахте, прикрыв глаза в утомительной дреме, вахтерша, раскрасневшись, рассказывала шепотом страшную историю и пила чай, громко прихлебывая и разгрызая кусочек сахара. Илия увидел Далилу, встал и вышел к ней потихоньку, женщина говорила как заведенная и не заметила его ухода.

– Вы с Евой испортите карьеру самого принципиального вахтера в городе! – шептала Далила, поднимаясь по лестнице.

– Она очень злая на мужчин. – Илия подбросил и поймал кусок сахара.

– Ну давайте, отнимите у женщины смысл ее существования!

– А твой объект пришел? Как ты меня ей представишь?

– Скажу, что побоялась оставить сыночка дома одного. Скажу, что у тебя невроз, клаустрофобия, эпилепсия и шизоидный синдром.

– У всех психологов дети такие получаются, или ты мне просто льстишь? – не остался в долгу Илия.

– Она наверняка ждет в холле у кабинета. Не выходи. Я открою кабинет, проведу ее, потом приглашу тебя.

– Она не одна в холле, – сказал Илия, подбрасывая сахар.

– Там всегда полно народа, конечно, не одна! Стой здесь и не высовывайся. – Далила повернула от лестницы в холл и увидела сидящих рядом Полину и Анну Павловну. Они о чем-то тихо говорили, сблизившись головами.

– Анна Павловна? У вас назначено на четыре сорок.

– Я знаю, мне так удобней, я с удовольствием подожду здесь. У меня рано закончилась конференция. Я как раз рассказывала Полине Сергеевне…

– Анна Павловна возбуждена. Она совершила открытие в своей области, – перебила Полина, незаметно подмигнув Далиле.

– Но это государственная тайна! – повысила голос Анна Павловна.

– Прошу вас, Полина, – Далила открыла дверь и пропустила женщину вперед, вдохнув тревожащий резкий запах ее духов. Она оглянулась и подождала немного, но Илии не было.

– Свечи будем зажигать? – Полина сбросила туфли и села на тахту, поджав под себя ноги.

– Не знаю. – Далила прищурилась в сумраке кабинета и вдруг вздрогнула, а чтобы не закричать, прикусила губу. В углу на корточках сидел Илия и смотрел на нее. Он медленно покачал головой из стороны в сторону. Далила посмотрела на Полину. Потянувшись длинным телом, Полина легла и глубоко, с удовольствием вздохнула.

– Не будем ничего зажигать. Если я засну, не обижайтесь, очень трудная ночь была. Вы, Далила Марковна, прелесть, просто прелесть.

– По-почему это… С какой стати я прелесть? – Далила шумно раскладывала папки на столике и покрутила пальцем у виска, покосившись на Илию. Илия пожал плечами.

– Прелесть, и все. – Полина повернулась на бок и теперь уже не могла не видеть Илию. Но она его не видела! – Какую музыку любите?

– Музыку? Музыку я слушаю в наушниках! Ночью, перед окном. – Далила села на свою тахту возле противоположной от Полины стены.

– Да, это приятно. – Теперь Далила не видела лица женщины, но улыбку в ее голосе почувствовала.

– У вас есть ко мне вопросы? – Далила тоже легла на бок, подперев голову рукой.

– Никаких вопросов!

– А мне можно спросить?

– Спрашивайте. Если засну, без обид, ладно?

– Без обид. Я хочу узнать, были у вас в детстве близкие друзья? Которые бы знали, что вы летаете?

– Друзья? – тихо спросила Полина. – А как же, у кого их в детстве не было. Мальчик и девочка. Мы были неразлучны. Маленький поселок, черно-белый телевизор, книги, деревья, все ночи – звездные, мальчик и девочка жили рядом…

– Вы были в семье одна, еще дети были?

– Одна. Я была на попечении бабушки, у моих друзей тоже была своя бабушка… Шура? Да, ее звали Шура. Мою бабушку называли Бабушкой, а их – просто Шурой. Шура, почему звезды такие маленькие? Шура… Они не маленькие… У вас в углу кабинета светится звезда.

Далила приподнялась и увидела слабое мерцание медальона, который раскачивал Илия, все так же сидя на корточках. Сильно закружилась голова. Она встала и подошла к Полине. Женщина лежала на спине, широко открыв глаза.

– Уберите звезду, звезда… когда падает, она будет лететь и вырастать? Нет, она сгорит еще по дороге, далеко от земли… Мальчик и девочка, двоюродные брат и сестра… Шура, почему звезды такие маленькие? Я летала. Сначала это было как выдумка, как сон. А потом…Я наперед знала, что с нами случится. Лето, жара, мне шесть лет, Ирке – семь, Жеке тоже шесть. Шура, почему звезды такие маленькие? Они не маленькие. Они огромные. Просто они далеко. Если я уйду далеко, я тоже буду маленькой. Мы с сомнением смотрим на Шуру. Тогда она кряхтит, с трудом встает со скамейки и откладывает нож. Пошли! Мы выходим на дорогу. Шура говорит: стойте здесь. Мы стоим. Шура уходит по дороге к центру поселка. Дорогу разрыли недавно, пыль на ней приятная. Шура идет вразвалочку, тяжело передвигая больные ноги. Наконец она остановилась. Жека подносит к лицу ладонь и смотрит на Шуру. Шура стоит у него на ладони. Жека прикрывает ее другой рукой. Ерунда, говорит Ирка и уходит. Мы с Жекой ждем Шуру. Нам скучно, словно нас обманули, а придраться нельзя. Шура на нас не смотрит, она вытирает пот с лица и садится чистить картошку дальше. Ирка предлагает убить кусачего петуха. Жека молчит, ему жалко петуха, и Шура не даст. Он молчит, а потом спрашивает: а звезда… это… когда падает, она будет лететь и вырастать? Она сгорит еще по дороге далеко от Земли. Жека и Ирка смотрят на меня с недоверием. Звезда – это планета? Планета. Как же она сгорит? Я не знаю, как именно, и злюсь, что они не верят. Потом обижаюсь и ухожу домой. Сумерки. Не люблю. У своей калитки я жду, вдруг они позовут. Не зовут. Я иду к Бабушке и наблюдаю за ней. Поля, поешь. Не хочу.

Далила смотрела на лежащую перед ней женщину и тяжело дышала. Ноги у нее подгибались, она с трудом добрела до своей тахты и свалилась. На нее накатили медленные удушливые сумерки с запахом старого дома. Полина говорила безостановочно, уставившись невидящими глазами в потолок.

Утром Жека говорит: идем, Ирка придумала, как убить петуха. Ирка хочет убить петуха бельевой веревкой. Она стоит за сараем и щелкает этой веревкой, как бичом. Веревка тяжелая. Ирке трудно, но она очень довольная. Она уже убила курицу! Я с ужасом смотрю на Жеку. Да не нашу, соседскую, она ее прогоняла, щелкнула веревкой, а та – брык, и все. Где эта курица? Я закопала. Дура потому что! – говорит Жека. Надо было зажарить и съесть. На костре. Как индейцы. Мы восхищенно смотрим на него. Вдруг выходит Шура и смотрит на нас. Соседка ругается, говорит, что я таскаю ее кур. Ирка прищуривается. Она и на меня орала, говорила, что укокошит нашего красивого петуха. Шура качает головой и уходит. Тактический ход. Жека ничего не понял. Скоро Шура уйдет в магазин. Теперь петуха надо срочно убить. Ирка ходит по двору с веревкой, но петух, как назло, совершенно не хочет драться. Он чувствует! Он же курица, а они все глупые, я читала. Нет, он чувствует. Мне жалко Жеку. Иди приготовь спички, чтобы как индейцы. И как только он ушел, Ирка ка-а-к щелкнет! Я не верила, что так можно убить. Поля, я его убила. Ну да, убила. Поля, я его раз – и все! Ну да. Мы подходим ближе и вглядываемся. Петух смотрит на нас одним глазом. Мы переглянулись. И за эту секунду глаз остыл. Жека молча берет петуха за лапы и тащит. Тяжелый. Где будем жечь костер? Конечно, в посадке. Это я его. С первого раза. Жека отдирает от своего грузовика кузов с колесами и обвязывает ось веревкой. В кузов он кладет петуха. Голова свешивается. Жека думает, а потом приносит Ирке нож. Нет! Зачем это? Давай ее согнем! Тогда Жека усмехается и начинает резать петуху шею. Получилось много крови. Это я его убила. А что он, гад, клевался! И даже когда мы тащим тележку, кровь капает в пыль. И тележка дребезжит. Я хочу уйти домой. Мы закрыли петуха травой, но лапы торчали. И вдруг Ирка говорит, – Жека не спит всю ночь, сидит в саду и не спит. Мы довезли петуха до рынка, а там увидели Шуру с Бабушкой. Мы продрались сквозь кусты и залегли. Петух вывалился, Жека его укладывает. Трогает разноцветные перья.

Ирка предложила бросить петуха в канаву. Жека молча выволок его и повез к посадке. Мы плетемся за ним. Костер разжигал он, но петуха не трогал. А петуха – на палку, да? Нет. Испечем в золе. Вечером будет печеный петух. Я есть хочу. Шура уже, наверное, пришла, а петуха нет. В этой посадке живет садист. Что это – садист? Он всех убивает. Я с сомнением смотрю на абрикосовые деревья. Жека трещит сучьями. Так не годится. Без хлеба. И соли нет. Я смотрю на петуха. Жека тоже не сводит с него глаз. Надо сходить за солью. Я схожу. И хлеба возьму у Бабушки. Я с тобой, а ты – дежурный у костра, да, Жека? А мы – в разведку, да? Мы несемся с Иркой что есть духу. Шура говорит… что у вас растут черные розы… Разве такие бывают? Растут. Только их Топсик все записал. Мы пробираемся в кладовку и берем хлеб из кастрюли. Если попадемся твоей матери – тогда все! Она на работе. Мы немного заблудились и не сразу нашли костер. Жеки не было. Ирка беспокойно прошлась у огня. Я все кричала: Жека! Жека! А он лежал у муравьиной кучи и сосал палочку. Мы сразу же улеглись рядом и засунули в кучу высохшие стебельки. Поля, у тебя дядя милиционер, скажи ему, пусть поймает садиста. Это Ирка из-за Жеки разволновалась. Шура тоже любит Жеку. Шура и Ирку любит, но Жеку больше. А их матерей, своих дочек, она не любит. Я смотрела на огонь и думала, что не смогу есть этого петуха. Мне надо сходить домой показаться. Мать придет с работы и ляжет спать. Если меня не будет – она к Шуре. А нас там нет. Она – искать. А так я скажу, что мы играем. Ирка смотрит обиженно, но бросить Жеку уже боится. Темнеет. Я бегу. Бабушка пугается, когда я врываюсь в кухню. Она прячет мешочки с засушенной травой под себя. Пойди погуляй у Шуры, мать сегодня осталась в ночную, а я пока сварю варево лечебное, его на первой звезде варить надо. Петух лежал в горке золы. Свет пробегал по уголькам – казалось, что петух дышит. Ирка уже давно рвалась к нему. Не лезь. Рано. А ты не командуй! Это что скрипит? Это вагонетка. Скрипит так грустно. А эта дорога испорчена? Мы долго смотрим на одинокую подвешенную вагонетку. В ней возили породу на террикон. В этой вагонетке лежит клад. Тыща рублей. Нет, сто тыщ рублей. Они бы разлетелись от ветра, там золото. Шахтер рубил уголь, вдруг – кусок золота, он его потихоньку засунул в вагонетку с породой, потом – наверх и бежать, а дорога сломалась, и вагонетка все так и висит. Мы очищаем петуха от сгоревших перьев, разламываем розовое мясо и замечаем, что Жека не ест. Ешь, вкусно. Нет. Я не буду. Он отходит, потом возвращается. Да ешь же! Жека не выдерживает, берет черными от золы руками, и я вижу сквозь свечение огня, как текут у него по лицу слезы, и в этом месте остаются чистые полоски. Ест он жадно, а слезы все текут. Мы тщательно маскируем место нашего пиршества. Ирка по-звериному зарывает место от костра. Идем домой медленно. Ночь, а не страшно. Это потому, что мы наелись. Я, когда наемся, ничего не боюсь. А я умею летать… Ври больше. Иногда, когда очень хочется. Это твоя бабка по ночам летает на помеле! Еще ни разу мы не расстались спокойно. Обязательно поссоримся. Бабушка сидит на крыльце. Я сажусь рядом. Чем это ты пахнешь? Мы жгли костер. Бабушка, а ты все можешь? Все. Учись, пока я жива. Бабушка, а ты можешь летать? Могу. Я цепенею и говорю с трудом. Бабушка, а Жека сегодня Шуру на ладони держал, а ты можешь сделать, чтобы я летала? Ты сама можешь. Бабушка, миленькая, не надо так говорить, я боюсь. Чего здесь бояться, вздохни – и летай. Тогда я встала на крыльце на цыпочки и сильно вздохнула, а потом оказалось, что я уже двигаю руками и ногами, как в воде – очень медленно. Потом поселок с горящими квадратиками окон лег набок, а я все еще не выдыхала. Я двигала ногами по-лягушачьи и летела к вагонетке. Я увидела ее перед собой, наклонила голову, перевернулась вверх ногами и уже хотела потрогать рукой краешек, как что-то огромное и черное выпорхнуло и залопотало по-птичьи, ругаясь. Хватит для первого раза. Я почти выдохнула, как вдруг увидела на крыше бани Жеку. Он сидел и смотрел на небо. Он ждал, когда упадет звезда.

Утром шел дождь. Вид у меня – таинственный и важный. Ну вот. Я же говорила, что могу летать. Ври бо! Я видела, что там в вагонетке. Там живет птица, огромная и черная. А золото? Вагонетка очень большая, может, там и золото есть. Ирка пристально уставилась на далекую вагонетку. Какая же она большая? Она большая. Дна не видно, но вообще-то было темно. Мы сидим тихо. Жека говорит: у кошки будут котята, скажи Шуре, что возьмете одного. А то она всех утопит. Скажу. Только у нас уже есть Абрикоска. А когда Абрикоска будет с котятами, я скажу, что возьмем. Эта дорога не работает уже давно, и вагонетка давно скрипит от ветра. И вдруг вагонетка поехала. Мы замерли. Правда едет! Мы бежим к терриконам. Ходить туда нам категорически запрещено, но Ирка уже смотрит на меня злорадно. Мы бежали долго – до синих пятен в глазах. Жека отстал, а мы с Иркой увидели, как вагонетка ткнулась боком и застыла у самого верха террикона. Что-то не сработало, и она не опрокинулась полностью. Мы постояли, шумно дыша, потом не сговариваясь полезли с Иркой вверх. Подбежал Жека. Вернитесь, нельзя! А вдруг она с породой – убьет! Да нет же, она пустая, там живет птица. Нельзя! Потом и он полез. Вагонетка лежала ржавая и страшная. В ее нутре упало набок сплетенное гнездо – старое и большое. Мы задыхались от жары и запаха. Пахнет… как в курятнике. Ирка все таращилась то на меня, то на гнездо. Поля, а ты это – как? Да очень просто, надо вздохнуть сильно, и взлетишь. Зря бежали. Я видел вчера. Что ты видел? Да вот ее видел, когда сидел на крыше. Вы оба рехнулись, ты просто увидела, как к вагонетке подлетает птица, вот и сказала про гнездо! Брехушка! Я плачу и иду домой.

Володя женится, слышишь, Поля! Я бегу сначала к Володе, потом резко поворачиваю к Ирке с Жекой. Мой дядя милиционер женится! А разве милиционеры женятся? Значит, женятся. А ты ее видела? Нет. А как ее зовут? Я ничего не знаю. Наверное, Тэсса. Что это за имя такое? Не знаю, мне просто так кажется. Ерунда, таких именов нет! Не именов, а имен. У нас дома все готовят, наверное, он приведет ее знакомиться. Мы бежим к нам. Подкрадываемся к окну и слушаем. Мама ругается, Бабушка молчит. Мы садимся у окна на землю. И вдруг видим Володю с девочкой, очень худой и маленькой. Ирка вскакивает будто ужаленная и бежит к калитке. Добро пожаловать, а как вас зовут? Таисия. Ирка оборачивается. А вот она сказала, что Тэсса! Девочка вдруг смотрит на меня злобно и отворачивается. Меня мама так называет. Я не люблю. Они заходят в дом. Володя грозит мне из-за спины кулаком. Уходит она быстро. Потом в доме все поднимается вверх дном. Во-первых, Бабушка идет к Шуре, а она ходит к Шуре в исключительных случаях, не хочет встречаться с отцом Жеки. Мама кричит, Володя улыбается, мы бежим к Шуре и подслушиваем под окном. Но тут приходит моя мать и разгоняет нас, а меня отправляет домой. Все равно мы потом собрались, и Ирка нам все рассказала. Жу-у-у-уткая драма. Кровавый роман! Тэсса еще не может жениться, потому что несовершенная… Несовершеннолетняя? Ну да, а что это значит? Ну, ей мало лет, и она еще учится в школе. А Шура говорит, что Жеку родили в 15 лет. А Бабушка говорит: пусть им, лишь бы дети были счастливы. А твоя мать говорит, что это подсудное дело. А Бабушка опять – пусть себе, лишь бы дети были счастливы. Это мой дядя – дите? Не знаю, а твоя мать говорит, что у этой деточки уже, наверное, в животе есть дите. Мы замолкаем. Нет у нее ничего в животе, вон какая она худая. Много ты понимаешь!

Мой дядя женился. Он снял домик в поселке и по утрам, когда наступила осень, отвозил Тэссу на мотоцикле в школу. А пока еще лето. Сухое и жаркое. Трава высыхает, а земля трескается. Теперь мы с утра приходили за Тэссой и все вместе шли купаться, пока Володя наводил порядок и спокойствие в обществе. Тэсса, смотри, черная роза! Какой ужас, фу… Тэсса, а я убила петуха, а Жека зажарил его на костре, а у тебя нет ребеночка? Нет. А ты женилась, чтобы родить ребеночка? Нет, чтобы уйти из дома. А Володя тебя не бьет? Нет, еще не бьет. Тэсса, смотри, ящерица! А почему ты все время молчишь? Володя говорил Бабушке, за весь день слова не скажет. А Бабушка говорит, что ты выздоровеешь и еще будешь смеяться. А ты больна? Нет. Тэсса собирает синие стеклышки, мочит глину у ставка и вдавливает их в глину вперемешку с желтыми и зелеными. Синие попадаются редко. Мы все теперь собираем и отдаем ей синие стеклышки. А потом маскируем ветками этот «секрет». Мама говорит, чтобы мы поменьше якшались с этой «девицей». По субботам Володя и Тэсса уходили на танцы. Тэсса зачесывала волосы назад и красила глаза. Мы пробирались к решетке поближе и смотрели на них. У них любовь? Тэсса красивая… Подумаешь, я когда вырасту, стану еще красивей. Ирка уходит от решетки. А я видел, как Лиса ломал наш секрет. И ты молчал?! Мы трясем Жеку. Убью Лису! – Ирка несется впереди, мы за ней. Лиса не сразу нас заметил и не успел спрятаться. Мы били его, и у него из носа пошла кровь. Поэтому Лиса заорал, а мы удрали. Было темно, когда мы зашли к Шуре. Она ахнула и закрыла глаза руками. Вы все в крови! Что у кого случилось?! Мы били Лису, а у нас все в порядке. Шура быстро толкает нас на улицу к рукомойнику и идет положить валидол под язык. Паршивцы, просто паршивцы! Вы что, его убили? Нет, мы ему нос разбили, будет знать. А что ты, интересно, матери скажешь? Посмотри на свое платье! Мое платье в крови. Я не пойду домой. Еще чего, за тобой уже приходили. Я снимаю платье, и Шура замывает его. Шура, ты в холодной воде? В холодной, поучи меня еще.

Далила устала от напряжения, охватившего тело. Она хочет сделать знак Илие, но, пошевелив с трудом правой рукой, нащупывает мокрый подол короткого ситцевого платья и разбитые коленки шестилетки, к глазам подступают слезы, а большая луна светится в прохладном густом тумане, словно лягушка в молоке.

С утра мы помогаем Шуре собирать абрикосы. Потом везем их на рынок. Ведро абрикосов. Тэсса собирает с нами и ест их немытыми с земли и сидит под деревом, выставив острые коленки. Шура идет медленно. Тэсса собирает репейники и прикалывает их к платью у шеи. Мы разместили Шуру и уходили с рынка, когда очень толстая и красная женщина стала кричать и ругаться. Она кричала и кричала: проститутка! Выродок! И еще много. Тэсса убегала по дороге, сбросив босоножки. Наверное, она украла помидор. Да нет же, я подбираю одну босоножку, потом другую – в пыли. Тэсса убежала далеко и поджидала нас впереди – крошечная фигурка в дрожащем горячем потоке воздуха. Мы ничего не спросили. Помидора у нее не было. Вечером Тэсса плакала навзрыд. Бабушка проводила большими пальцами по ее бровям, а Тэсса все плакала, а Бабушка улыбалась. Тэсса не приходила к нам, когда моя мать была дома. А вот та тетка на рынке – ее мать. Откуда ты знаешь? Шура говорила. А у кошки родились котята. Шура еще не знает. Давай запрячем! Я уже прятал в сарае, но кошка опять перенесла их под крыльцо. Шура заметит – утопит. А топиться – это страшно? Это очень страшно. Страшней всего на свете. Я долго смотрю на Жеку. А ты откуда знаешь? Я тонул один раз. Давно. Меня Ирка вытащила. А я, если захочу, никогда не умру. Тонуть – это очень страшно! Жека терпит до обеда, потом идет к Шуре. Шура, если котята родятся, ты их сразу утопишь? Конечно, сразу. Шура, не надо. Отстань. Не надо, Шура! Ну что я с ними буду делать? Вы поиграетесь, пока они маленькие, а потом эти коты меня съедят.

Ш-у-у-ура-а-а… Жека уже не может остановиться, он плачет, засунув кулак в рот, чтобы не очень громко. И вдруг уходит и замолкает. Шура выглядывает несколько раз. Он сидит на крыльце. Шура понимает, что котята уже родились, и вздыхает.

Мы с Тэссой стоим в коридоре и смотрим в маленькое окно на Топсика. Сейчас, подожди. Топсику жарко. Он лениво таскает цепь. Ты видишь, я его перевязала подальше. Он раньше был вон там. А все равно достает. Топсик, потоптавшись и выбрав устойчивое положение, сильно задирает заднюю лапу и пускает струю, стараясь достать куст черных роз. Это просто цирковой номер. Он старается изо всех сил. Наконец, натянув цепь и изогнувшись, он обливает розы и, довольный, растягивается на земле. Я выбегаю, показываю ему кулак, утаскиваю его и выливаю на розы ведро воды. Ну чего ты привязался! И вдруг Тэсса смеется. Я вижу это первый раз, это странно и некрасиво. У нее гримаса на лице, еще она икает и держится за живот. И тут прибегает мать Жеки – Лора. Она прибежала прятаться от отца Жеки, он когда напьется, то бегает за ней и за Жекой с ножом, они прячутся у нас. Шура тоже ковыляет следом. Тэсса смотрит на них с интересом и перестает смеяться. Правда, что эта тетка на рынке – твоя мать? – спрашиваю я тихо ей в спину. Она поворачивается и бьет меня по лицу. Что я сделала не так? Господи, я люблю ее, что я сделала не так? Теперь прибегает Ирка. Пойдем быстрей… быстрей… там Жека!.. Нам очень страшно. Мы бежим, а страх завязывает нам банты на шее. Что, его отец зарезал? Да нет же, пойдем. Мы обе трясемся и проходим осторожно во двор Шуры. У крыльца лежат шесть задушенных котят. Это Жека. Неправда! Да. Он просил Шуру не топить, а она говорит – утоплю, а когда отец напился, он и задушил их, а теперь я его ищу и не могу найти. Мы видим отца Жеки, он храпит в коридоре на полу. Жека! Жека! Потом я вижу Жеку, он сидит в углу. И, увидев Ирку, бросается на нее, бьет кулаками. Это ты, это все ты, зачем ты убила петуха! Вот тебе, получай! Ирка кричит, отец Жеки просыпается. Мы бежим ко мне, залазим на чердак. На чердаке очень жарко. Мы обнимаемся и сидим и по очереди вздыхаем, чтобы надышаться после слез. Им было бы очень трудно топиться! А так я сделал все осторожно и не больно. Жека… Жека, какая разница, как умирать? Нет! Им было бы тяжело. Тонуть – это очень страшно, я один раз… Мы слышим крики внизу и выглядываем. Отец Жеки стучит в дверь и ругается. Потом из двери выскакивает моя мать и бежит за ним с палкой, потом они начинают бегать вокруг сарая, а Шура обливает водой из ведра обоих, потом они бегут за Шурой, а Топсик лает и срывается с цепи. Ну, все. Теперь все бегут от Топсика, он радостно кусает за ноги отца Жеки и веселится вовсю. Мы смотрим сверху. И Жека говорит: Я хочу умереть. Я тоже хочу умереть, я тебя люблю, а ты меня избил! А ты меня много раз била, я не поэтому хочу умереть! А я поэтому! Замолчите! Поля, а где Тэсса? А давайте все улетим! Здорово. Они нас искать, а мы вверху крылышками машем. Я не смогу летать. Почему, Жека? Мне плохо, я хочу умереть. Но мы… как мы можем умереть? А так – улетим, и все. Это очень просто. Давайте совсем улетим. Навсегда. А Шура? Кто ей будет воду носить, когда ее кондрашка хватит? Может, и не хватит, это она просто так говорит. Мы опять смотрим вниз. Топсик с упоением обливает мою розу, потом воинственно роет лапами землю и заливается лаем. Сначала я вас потащу за руки, а потом вы сами сумеете. И я вздыхаю так, что темнеет в глазах. Ирка хватается за мою руку обеими руками, а Жеку приходится держать, поэтому мне очень тяжело сначала. А потом мы просто летим рядом, держась за руки, чтобы не потеряться.

– Не потеряться! – крикнула Полина и резко села на тахте. Она тяжело дышала и смотрела перед собой безумными глазами. Далила хотела встать, но очень сильно кружилась голова, перед лицом плыла горячая сухая степь, там, далеко внизу, вспухали горками в огромной песочнице терриконы и крутилось игрушечное колесо шахты. Полина упала на пол и подползла к Далиле.

– Это ты сделала? – спросила она шепотом, вытирая мокрое от пота и слез лицо. – Убью, гадина!

– Уйди, меня тошнит. – Далила закрыла рот руками и тоже пыталась встать. Ноги не держали. Она поползла по полу очень медленно, за ней, еле двигая руками и ногами, ползла Полина. У двери Далила сумела подняться на ноги и оттолкнула дверь от себя, открыв яркий прямоугольник в другое пространство света и звуков. Держась за стену, она пошла к туалету, стараясь улыбнуться бескровным лицом Анне Павловне. Илия догнал ее и взял под руку:

– Далила, слушай, это очень важно.

– Не могу, уйди, я сейчас умру!..

– Это пройдет, это ничего, ты только послушай внимательно, мне надо уходить. Эта женщина, которая в коридоре ждет у окна… никогда, слышишь, никогда чтобы ее и близко не было возле твоего Кеши. Повтори!

– Женщина у окна, – покорно забормотала Далила. – Мне плохо, сейчас вырвет… Чтобы ее никогда не было возле Кеши… А чем она тебе не понравилась?

Илия подошел со спины, прижал Далилу к себе и развернул ее назад. Сдерживая рвотные конвульсии, она увидела Соню Талисманову, приоткрывшую от удивления рот и вытаращившую глаза. Соня стояла у окна и смотрела то на Далилу, то на что-то очень интересное в кабинете.

В три часа сорок пять минут Ева Николаевна перебирала бумаги по неопознанным трупам. Папок было всего пять. Самый «свежий» утопленник был найден сегодня утром, тело выловили в пруду на рассвете. Кисти рук отсечены, голова отсутствует. Ева изучала заключение по телу. Смерть наступила ночью. При обнаружении на теле был пиджак иностранного производства, рубашка, галстук, плавки, носки и летние брюки. Оно принадлежало сорока-пятидесятилетнему мужчине средней комплекции, страдающему желчно-каменной болезнью и недавно перенесшему инфаркт. Документов нет, денег нет, нет пробитых талонов на проезд, табачной крошки, носового платка – словом, карманы основательно подчищены. Ева Николаевна закрыла глаза. Она напряглась, восстанавливая в памяти обстановку в спальне убитой заложницы. Таблетки на трюмо. Название… Ева вздохнула. Мало ли людей пьют такое лекарство. У найденного тела было родимое пятно на ягодице и татуировка на плече.

– Набросай запрос о родителях, – Ева назвала Люсе имя, фамилию и отчество мужа убитой заложницы. – Вторым пунктом – опрос друзей на предмет татуировки на плече – якорь, переплетенный змеей, и имя Лиза. Учитывая то, что заложницу звали Лизавета Карловна, пойдем-ка мы с тобой другим путем и осмотрим квартиру еще раз. Оставайся и разберись с делами, я поеду на место.

По дороге в машине Ева обдумывала, почему убийца не осмотрел тщательно тело на предмет особых примет. Она набрала номер телефона Зои.

– Слушай, если убитому отсекают кисти рук и голову…

– Был под следствием и подозревается, что в органах имеются его фотографии и отпечатки! – перебила ее Зоя.

– У него есть особые приметы на теле.

– Убийца очень спешил, все осмотреть не успел. Что там у тебя?

– Так, есть кое-что. А еще почему? Узнай, берут ли отпечатки пальцев у людей, работающих в оборонных областях науки?

– В смысле – в филиалах космических центров, например? – Голос Зои звонкий и напряженный. – У нас не берут, а вот в других странах – обязательно!

– Если мои догадки подтвердятся, то наша подозреваемая очень спешит.

– Мы можем просто искать методом тыка, – предложила Зоя.

– Например?

– Например, собираем всю информацию по космосу за последние месяцы либо по пищевой промышленности, обсуждаем с тобой и отбраковываем то, что не подходит, а самое интересное оставляем как предварительные версии.

– Не поняла, – удивилась Ева, – при чем здесь пищевая промышленность?

– Погибшая заложница – технолог детского питания. Ее запросто могли убить в связи с каким-нибудь дорогим контрактом по детскому питанию. Оно у нас почти все заграничное. Большие деньги, кстати.

– Не огорчай меня так. Зачем потом убивать мужа технолога, инженера космической связи? Отрезать ему голову и руки, чтобы быстро не узнали личность убитого?!

– Ну извини, не подумала. Ты нашла тело мужа?

– Я еду в квартиру. Я почти приехала. – Ева заруливала во двор, который при дневном свете оказался просторным и ухоженным.

– Подожди Аркашу, он подъедет. Он квартиры шмонает артистично!

Это Аркаша нашел закладку в книге – фотографию умершей женщины и ее мужа на пляже. В ярком южном солнце на фоне моря и пальм еще молодая пара улыбалась фотографу, мужчина обнимал женщину мускулистыми руками, татуировка на плече просматривалась отчетливо.

– Ей нужен был специалист по космическим связям, – задумчиво сказала Ева.

– Тогда почему он мертв? – помахал фотографией Аркаша.

– Он не согласился сделать то, что она хотела. Она захватила жену в заложницы, жена позвонила мужу. Муж срочно прилетел, не зная еще о смерти жены. Разговор вечером в парке. Категорический отказ – смертельный приговор.

– Либо он уже знал о смерти жены.

– Аркаша, зачем тогда ему идти на встречу?

– Логично, – вздыхает Аркаша.

– Она будет искать следующего. Ее надо остановить. – Ева смотрела в упор.

– Ты мне тут не намазывай тонким слоем личностное отношение на работу. И про неоправданные смерти разговоры не заводи. Ты крутишься вместе с нами, конечно, недолго, но должна понимать. Дело – прежде всего, хоть это и звучит затасканно. Пока не узнаем, чего ей надо, никаких остановок.

– А можно намекнуть и испугать?

– Испугать, да? Если она – та, за которую мы ее принимаем, то я бы сказал, что ты самоубийца. Вот тебе разрешение на досмотр историй в психологическом Центре. Когда соберемся на обмозговывание?

– Я сегодня к детям еду. В воскресенье соберемся. Если ничего не будет срочного.

– Ну, будь жива.

– И тебе того же.

В шесть десять Ева Николаевна, закупив два пакета продуктов, тащила их по лестнице Центра психологической помощи, раздумывая, что это такое случилось с воинственной вахтершей. Бессмысленно улыбаясь, женщина кустодиевской купчихой сидела за стойкой, выставив перед собой в растопыренных пальцах блюдечко с чаем, и твердила испорченным автоматом: «И вам поможем, и вам, проходите, пожалуйста, и вас вылечат…»

Дверь в кабинет Далилы была открыта, оттуда доносился такой шум, как будто опрокидывают мебель. Ева присела и поставила на пол тяжелые сумки. Она прижалась спиной к стене и стала медленно подходить к двери, осматривая холл. У окна в холле стояла очень обеспокоенная Сонечка Талисманова, хваталась ладошками за щеки, засасывала губу и повизгивала, делая непонятные Еве знаки. А навстречу, еле передвигаясь и бессмысленно улыбаясь, шла Далила. С ее мокрых волос капала вода. Анна Павловна, застыв истуканом, спокойно наблюдала все это, сидя на диванчике и сложив примерно руки поверх маленькой сумочки на коленях. Из соседних кабинетов уже выходили люди, мокрая Далила уверяла их, что все в порядке. Ева подошла к двери и осторожно заглянула в комнату.

Кабинет Далилы был разгромлен. Тахты опрокинуты, кое-где на них была разрезана обивка. Два журнальных столика нацелились в потолок гнутыми ножками, кресла перевернуты, книги выброшены с полок на пол. Полина, босая, стояла на стуле и отдирала провода, упакованные в пластмассовую трубку, она рвала на себя эту трубку, запрятанную на стыке потолка и стены, и уже почти дошла до дверной коробки.

– Привет, – сказала Ева, быстро войдя в кабинет и останавливаясь на безопасном расстоянии. – Нервный срыв? Недосыпание? Проблемы в личной жизни?

Полина вскрикнула и резко прыгнула вверх и к двери, сгруппировавшись в воздухе – колени к груди. Ева бросилась ей наперерез, выставив руки над собой, словно ловила невидимый мяч. Она подгадала выброс ноги вперед, на входящую Далилу, оттолкнула бедро напряженной ладонью и развернула ударом длинное тело спиной к себе. Теперь подпрыгнуть пришлось Еве, чтобы попасть коленками в поясницу. Полина крикнула и тяжело упала на пол. Черные волосы закрыли лицо.

– Девочки, – заявила Далила, бессмысленно улыбаясь, – не надо драться, все в порядке. Кто это тут набросал?

Ева захватила Полину под мышки и тащила по полу к креслу. Вошла Соня и открыла тяжелые шторы на окнах.

– Подними кресло. Вот так. Принеси воды, открой окно, душно, – говорила Ева Соне, убрав с лица Полины волосы и легонько шлепая ее по щекам.

– Не надо воды, – Полина открыла глаза и внимательно осмотрела стоящую перед ней Еву. Потом она нашла взглядом свою сумочку, Ева чуть усмехнулась и покачала головой:

– Не надо. Не стоит, – и приоткрыла полу легкого льняного пиджака.

Полина разглядела кобуру, кожаный ремень, уходящий к плечу, и кивнула, соглашаясь.

– Что случилось? – спросила Ева, посмотрев сначала на Далилу, потом в узкие, умело подкрашенные глаза.

– Мы тут лежали, – неопределенно обвела комнату рукой Далила, – беседовали…

– Я искала аппаратуру, – заявила Полина. – Прослушки, источники инфразвука.

– Как интересно! – Ева подняла кресло и села. – И с чего бы это?

– Этот психолог! Эта твоя любимая подруга напичкала свой кабинет аппаратурой!

– А чем это тебе аппаратура не понравилась? – Ева нашла глазами сорванные видеокамеры. Они валялись разбитые на полу. – И что ты сказала про инфразвук?

– Она использовала приборы с инфразвуком для воздействия на мой мозг!

– Ерунда, – заявила Далила, – зарубежная фантастика. Это делают в фильмах про шпионов и ЦРУ.

– А почему ты решила, что она таким образом воздействует на твой мозг? – поинтересовалась Ева, задумчиво уставясь на Далилу.

– Мы были в комнате одни, – медленно проговорила Полина, успокаиваясь, – Далила Марковна не специалист в гипнозе. А у меня случился нервный выброс, полная отчетливая галлюцинация. Мне было страшно, больно и… – она запнулась, – были эмоции на грани ощущения, которые организмом давно забыты. Этого можно достичь и психотронным оружием. И последствия, – повысила она голос, – как после сильного наркотика! Это случается при превышении допустимого уровня звука, это иногда делают на допросах!

– Полина, – решила прояснить обстановку Соня, – вы их нашли? Эти приборы со звуком?

– Насколько я понимаю, – осмотрелась Ева, – это должна быть вполне приличного размера установка. Намного больше спичечного коробка. Правильно я понимаю, Полина Сергеевна?

– Правильно, Ева Николаевна!

Женщины напряглись и смотрели друга на друга не отрываясь – глаза в глаза.

– Я бы запрятала такую вещь в корпусе от видеокамеры, ведь их две, мне сразу показалось это странным, – предложила Ева, не отводя взгляда.

– Мне тоже пришло это в голову, – кивнула Полина, – поэтому я сорвала и распотрошила их первыми.

В наступившей тишине Далила собирала книги, Соня присела у осколков разбитого пузатого бокала и достала свечу в фигурных наплывах парафина.

– Что ты сделала Далиле? – спросила Ева, все еще не отводя взгляд.

– Ничего. Я не успела, ты меня остановила.

– А почему она мокрая?

Все посмотрели на Далилу. Вошла Анна Павловна.

– А меня укачало, – развела Далила руками, – я летать не приспособлена, укачивает. Блевала, извините, и обливалась водой в туалете. Как выяснилось, я плохо переношу высоту.

– Далила Марковна, вы ложитесь, а мы все уберем, – предложила Анна Павловна, – у вас, наверное, это от переутомления.

– Нет, меня укачало! – настаивала Далила. – Уже все прошло, все в порядке. Можно поставить тахты и продолжить.

– А я так испугалась! – радостно сообщила Соня. – Я когда вас увидела в коридоре, как вы по стеночке идете… Испугалась. Хорошо, вас паренек поддержал, а я думала – упадете.

– Укачало! – перебила ее Далила.

– Паренек, значит, – задумчиво сказала Ева, вставая.

– Да. Высокий такой и худой, – Соня зажгла свечу и капала парафин на ладонь.

– А на кого конкретно вы работаете, Далила Марковна? – спросила Полина, и голос выдал с трудом сдерживаемую злобу.

– На вас я в данный момент работаю, Полина, на вас, родная моя. И как специалист в своей области, я могу вам помочь, понимаете? Помочь. Теперь – могу!

– А это – чье?! – Полина раскрывает узкую ладонь, и с длинных пальцев на пол соскальзывают пять странных предметов. Два из них напоминают крупные продолговатые пуговицы, один – пластинка со впаянными проводками, один – пластиковая божья коровка с длинными подвижными усиками, еще один – крошечная металлическая прищепка с микрофоном.

– Это моя букашка! – обрадовалась Соня и бросилась к Полине, но была остановлена выставленной вперед ногой. – Это моя божья коровка, это брошка, у нее, наверное, булавка отлетела. А булавку вы не нашли?

Полина медленно убирает ногу и поднимает на Соню глаза. Соня пугается и отступает.

– Пожалуй, букашка – действительно брошка, – присаживается на корточки Ева, – а вот остальное богатство – это прослушки. Интересное дело! – Она находит Далилу глазами.

– Ерунда, – заявляет Далила, – на кой черт мне нужны эти прослушки, когда я все ваши разговоры записываю на магнитофон. При вас включаю и выключаю!

– Ты, гадина, ты скажешь, как ты это сделала сегодня, или нет?! – Полина встала, наступив босой ногой на электронные прослушки.

– Я скажу, как это было, – встала Ева. – При личной беседе. Обмен информацией. Согласна?

– Уйди с моей дороги, – прошипела Полина.

– А что это у вас тут? – в комнату заглянула удивленная усатая физиономия Карпелова. – Я пришел с психологом полежать, у меня проблемы, а тут полный разгром! Ева Николаевна, вам помочь?

– Я, Карпелов, сегодня больше лежать не буду. – Далила развела руками. – Не везет вам.

– Полина Сергеевна, ты ведешь себя сейчас нелогично. Угрожаешь при свидетелях. – Ева не двинулась с места, только спина напряглась.

– Да, Полиночка, – подошла к ним Анна Павловна. – Вы очень нервничаете, это вам несвойственно.

Полина нахмурилась и посмотрела в лицо пожилой женщины. Анна Павловна ласково улыбалась.

– Извините, – Полина отступила и провела рукой по лицу.

– Какие у тебя духи резкие! – Ева сморщилась. – А интересно, что означает латинская «Ф» на таблетке?

Полина застыла. Замерли черные зрачки. Потом она резко развернулась, словно ожидая нападения. Женщины в комнате смотрели на нее удивленно. Карпелов стоял у дверей и ничего не понимал.

– Роковая женщина, – тихо сказала Полина, прикидывая расстояние до окна. – La femme fatale. – В два прыжка она оказалась у окна и перемахнула через подоконник.

– Мамочка! – взвизгнула Соня, закрыв лицо ладонями. Анна Павловна подбежала и перегнулась вниз. Далила побледнела. Только Ева улыбалась, словно добилась своего.

– Нет, – сказал Карпелов и шумно вздохнул, – нет, конечно, я еще не до такой степени имею проблемы, я еще не совсем. Вы тут продолжайте свои занятия, я в другой раз зайду, когда совсем припечет.

– Напакостил и уходишь? – Ева собирала с пола вещественные доказательства в прозрачный пакет. – Это же ты ей не дал отступить через дверь. Она решила, что ее берут.

– Господи, Полиночка была такая спокойная, такая добрая, – бормотала Анна Павловна, – я и не знала, что у нее проблемы. Всегда выслушает, расспросит. Второй этаж, но высоко. Я ничего не вижу внизу. Она ушла?

– Ушла, ушла, – успокоила ее Ева.

– Босиком? – в ужасе зашептала Анна Павловна, показав пальцем на черные, с высокими каблуками туфли. – Сколько несчастных людей на свете, господи, сколько проблем…

Девятнадцатилетний паренек второй час сидел на остановке. Соня Талисманова приехала на одиннадцатом по счету автобусе. Он пошел за ней, почти не веря, что эта пигалица может быть так похожа лицом на женщину с картины с надменным взглядом грустной королевы. Соня несла сумку с продуктами и плелась, понуро опустив голову. У подъезда Соня остановилась возле лавочки, вытряхнула туфлю, посмотрела на свои окна и вздохнула. Окна на втором этаже были открыты, сквозь тонкую штору звуки симфонического оркестра удивляли полным несоответствием суматошным летним сумеркам, шуму улицы, крикам детей и запахам гниющего переполненного мусорного контейнера. Соня ушла в подъезд, паренек сел на лавочку и забросил в рот очередную жевательную резинку. Он достал блокнот, дождался выходящего из подъезда мужчину и спросил, какой это номер дома. Мужчина задумался, посмотрел на небо, на дверь в подъезд и послал паренька на хрен. Потом вышла женщина с ребенком и все назвала: и номер дома, и улицу, и до которого часа работает дирекция в соседнем доме. В открытых окнах на втором этаже звуки музыки сменились криками. Скандал наплывал к открытым окнам, потом отступал в глубь квартиры несколько раз. Девичий визгливый голос требовал полного невмешательства в личную жизнь, сочный голос женщины в возрасте требовал немедленно выбросить из квартиры «эту гадость». Несколько не очень грубых оскорблений, легкий плач, опять крики, потом угрозы, наконец девичий голос сдался: «Выбрасывай это сама!» Голоса отодвинулись от окна, паренек уже собрался пойти в ДЭЗ, как из двери подъезда вышла крупная женщина в ярком шелковом халате и домашних тапочках. Иссиня-черные крашеные волосы, сильно подведенные глаза и брови. Возмущенно сопя, она быстро пошла к мусорному контейнеру, игнорируя разлетающиеся полы халата. Из полиэтиленового пакета выступало что-то странное, похожее на темную трубку небольшого диаметра. Женщина положила пакет поверх горы мусора, удовлетворенно похлопала ладонями и ушла в подъезд, впечатывая шлепком тапочки каждый шаг в нагретый асфальт. Парень почувствовал вдруг, что нервничает. Он встал, прошелся несколько раз по двору, поглядывая на контейнер с мусором. Один раз он даже подошел совсем близко и убедился, что странный выступ на трубке, торчащей из пакета, ему не почудился. Он решил, что сходит в подъезд и посмотрит номер квартиры на втором этаже, в конце концов, ему это и было поручено, а то, что может быть в пакете… Парень не служил в армии, у него было плоскостопие. Но пострелять в тире любил. Войдя в подъезд и поднявшись на второй этаж, он опять услышал крики и шум скандала: теперь женщины, по-видимому, бегали друг за другом по квартире. Открыв небольшим ножом почтовый ящик, он не обнаружил писем, но на большом, упакованном в полиэтилен журнале на обороте под адресом было напечатано имя адресата. Талисмановой Н.Н. Он вышел из прохладного сумрака на улицу и первым делом увидел, что пакет все еще лежит поверх мусора. Вздохнул, подошел к контейнеру, взял пакет в руки и заглянул в него. Короткоствольный автомат. Его красота завораживала. Постояв некоторое время неподвижно, парень быстро зашел за деревья, потому что из подъезда выбежала та самая маленькая женщина, за которой он пришел. Она подошла к контейнерам, потопталась и быстро ушла со двора. Парень пошел за ней, захватив края полиэтиленового пакета в кулак, потому что не надеялся, что такую тяжесть выдержат хилые ручки с прорезями. Ствол торчал из пакета, было жарко, у открытого окна за поворотом дома женщина задержалась на секунду, потом пошла к остановке. Парень шел за ней, вытягивая шею, на довольно большом расстоянии, и только он подумал, что уже все узнал и вроде бы выполнил задание, как… Соня оглянулась, словно почувствовав, что за ней следят, но ничего не увидела, потому что за две секунды до этого непрофессиональный топтун провалился в открытый канализационный люк.

Захватив тяжелые сумки, Карпелов вышел за женщинами из Центра. Он неуверенно остановился, ожидая приказания, в какую машину затащить сумки, но Ева подошла и, глядя на близкое лицо в капельках пота, предложила проводить их до вокзала.

– Как – до вокзала? Поехали на моей машине, сумки тяжелые!

– Нет-нет, – покачала головой Далила, – мы в деревню на машинах не проедем, мы всегда туда ездим своим ходом.

– Да ерунда все это, как это не проедем, я проеду!

– Карпелов, ты напрашиваешься в гости? – Ева вопросительно посмотрела на Далилу.

– Ну, напрашиваюсь, потому что мне очень надо. Мне нужно поговорить с твоей подругой, а она не хочет лежа. Я могу и в электричке, только куда деть тачку? Давай хоть до вокзала доедем на своих!

– Там машину не бросишь, а здесь есть платная стоянка. Оставим на пару дней. – Ева показала рукой на знак стоянки. – А свою машину я вообще далеко оставила.

Карпелов задумался, но Далила сказала, что с удовольствием поговорит с ним в электричке. И Карпелов примерно потащил сумки в метро, потом в электричку.

– Не нравится мне это, – бормотал он, усаживаясь. – Если случится что, как я оттуда доберусь?

– Ничего не случится, – успокаивала его Ева. – У нас там тишина и свежий воздух, тебе не захочется никуда уезжать, а у меня есть потребность в мужской силе. Надо дверь в сарае починить и накосить сена. Чур, я первая на прием к психологу. – Она раздвинула ноги Карпелова, сидевшего напротив, и вытянула между ними свои. – Это даже хорошо, что ты с нами едешь, ты меня успокаиваешь, а то я очень даже злая.

– Не надо на меня злиться! – повысила голос Далила. – Мне сегодня уже досталось!

– Ты что, привела к себе на работу Илию? – Далила молчала, отвернувшись к окну. – Ладно, я вижу, что тебе стыдно и страшно, я не буду говорить, что ты вела себя как последняя сволочь, используя ребенка, я просто ласково спрошу – ты узнала, кто она?

– Ничего я не узнала. Я занималась ею профессионально, конкретно по ее проблеме. И по этой проблеме я узнала все, что хотела.

– Кто она, Далила?!

– Она была ребенком, и я была с нею вместе ребенком, нам было по шесть лет, перестань проводить милицейский допрос! Мы… летали, ели вонючего дохлого петуха, непотрошеного, кстати! Знаешь, как воняет курица, если ее приготовить с кишками?

– Да ты!.. Ты хотя бы понимаешь, что она больше не придет к тебе! С ней такое можно было проделать только раз, и за этот противозаконный раз ты ничего не узнала?! – Ева старалась ругаться не очень громко.

– А зачем ты пришла? Зачем пришел твой майор? Это вы ее испугали! Я бы разобралась сама, я бы объяснила…

– Объяснила, да? Да она бы искалечила тебя, потому что единственное, что ей надо было после этого узнать, на кого ты работаешь! И твое непонимание было бы расценено как сигнал к пыткам!

– Девочки, – наклонился к ним Карпелов, – люди затаили дыхание и слушают вас с огромным интересом. Сказать, что вы репетируете сценку?

Через сорок пять минут они вышли из электрички в темноту. Пахло мокрой травой и цветами. Ева вздохнула, потянувшись, а Далила молча тронула ее за плечо и кивнула. Прищурившись, Ева разглядела в темном пространстве, едва подсвеченном огоньками светофоров, фигуру отстрельщика Хрустова. Он стоял в стороне от одинокого фонаря и не спешил подходить.

Ева думала пять секунд.

– Виктор Степанович, – крикнула она, – возьмите сумки, а то майор спешит домой, сейчас будет обратная электричка.

Хрустов думал пять секунд.

– А я вас уже час жду, – сказал он, подходя и стараясь держать голову опущенной вниз.

– А я останусь, – повеселел Карпелов, – дверь в сарае починю, сено косить буду. И сеанс с психологом мне обещали. И сумки не тяжелые!

Далила пошла рядом с Карпеловым впереди. Хрустов с Евой сзади. На повороте Хрустов дернул женщину за руку в высокую траву. Сцепившись, они скатились в ложбину.

– Ты что, с ума сошла, – шептал Хрустов, уткнувшись лицом в шею Евы и вдыхая запах желанной женщины.

– Я не знала, что ты здесь.

– А тебе сынок не сказал? Он нагрубил мне и подался в Москву. Подожди, полежи немного, я послушаю твое сердце. – Хрустов прижался очень крепко и пропускал сквозь себя напряженные частые толчки.

– Сбежишь? – прошептала Ева и вздохнула.

– Потом. Я очень тебя ждал. Я хочу быть с тобой. – Хрустов встал и протянул Еве руку.

Чисто выметенный двор освещался гирляндой фонариков. На большом дощатом столе стоял кувшин с цветами и керосиновая лампа, над которой мерцали мохнатыми крылышками мотыльки.

– А гостёв-то у нас, гостёв! – обрадовалась Муся, обнимая по очереди Далилу и Еву. – О, эта уже мокрая! Роса, погода будет завтра покосная.

– А где твой маленький? Ты разве не носишь его всегда на себе? – Далила пригладила выбившуюся прядку у Муси, отвела ее от лица.

– Запротестовал. Покрикивать стал. Лежит в кроватке. Его кошка замурлыкивает. А твой сыночек работяга: и дрова перенес, и картошки начистил, и с наемником загон сделал для близнецов.

– Карпелов, пошли детей смотреть! – Ева, сбрасывая на бегу пиджак и кобуру, бежала за дом, спотыкаясь в темноте. Навстречу ей, перемахнув прыжком через переплетенные ветки загона, бежала собака, взвизгивая от радости. Ева увернулась от заготовленного языка, побежала вдоль ограды, но входа не нашла, пришлось перелезать.

Близнецы спали в гамаке – сантиметров десять от земли, над ними роились звонкие комары, в траве светились разбросанные игрушки. Мальчик Сережа сосал большой палец, а девочка Ева мизинец. Пес лаял на Карпелова и скулил, ему очень хотелось к Еве, но чужака нельзя было оставлять одного. Ева встала на колени и уткнулась лицом в теплые душистые тела. Потом просунула под них руки и с трудом приподняла. «Мама!» – прошептала девочка, открыв глаза и обхватив ручками ее за шею. «Муся!» – оглядывался мальчик и тер кулачком укус на щеке, отталкиваясь. «Бака!» – сказали они хором и показали на лающего пса.

– Пошли домой спать, мои хорошие, добрые мои, любимые мои, как же я соскучилась!

По траве, высоко подбрасывая ноги, бежал сын Далилы – желтоволосый Кеша – помочь донести близнецов. Он кричал и размахивал руками:

– А мы все сделали! А я стрелял из пистолета! А в озере живет щука! Я умею говорить по-итальянски, о мама мия! Феличита! И по-французски! Ева, а ты – фаталь? – спросил, подбежав близко и протягивая через ограду руки. – Это мы с Хрустовым с веток кору ободрали, они теперь белые, как тело женщины! Ты фаталь или не фаталь? Он говорит – фаталь!

– Молчи, Кеша, молчи, болтушка ты несносный!

– Она – точно фаталь. – Карпелов поднимал вверх руку с сухарем, пес прыгал, извиваясь в прыжке телом.

В десять вечера Фабер примерно уселся перед телевизором у себя дома. Он не пошел в клуб, отменил встречу с немцами в дорогом ресторане, не поехал на выставку консервных банок знакомиться с моднейшим писателем и уговаривать его на сотрудничество. Более того, он отключил телефон. Развалившись в кресле и привычно погладив себя по животу, Фабер обнаружил, что за последние дни похудел. Он равномерно распределил перед собой на журнальном столике напитки. Климентий Фабер решил напиться основательно. Странно, но ему совершенно ничего не хотелось. Не хотелось есть, смотреть на голых женщин, не хотелось трогать их, не хотелось читать или спорить. Пока он раздумывал, с какой бутылки начать, в дверь длинно и настойчиво позвонили. На этом спокойный вечер Фабера закончился. Фабер включил телефон и позвонил вниз консьержке. Оказывается, к нему поднялся молодой человек, который утверждает, что он по работе. Консьержка звонила, но телефон молчал, «а молодой человек совершенно не представляет никакой опасности». Фабер посмотрел в глазок. Сначала он ничего не понял, потер глаза и опять посмотрел. Открыл дверь. Этот паренек из его службы охраны, о котором он напрочь забыл, действительно мог угрожать только костылем. Голова парня была перевязана, левая рука тоже перевязана и висела, закрепленная на привязи, нога в гипсе, правой рукой он опирался на костыль, одновременно зажимая ею полиэтиленовый пакет.

– Я бы не приехал, если бы не это, – парень кивнул на пакет, и Фабер не сразу понял, что он имеет в виду. Когда наконец Фабер вытащил пакет из его напряженной руки, вцепившейся в перекладину костыля, открыл и заглянул в него, ему показалось, что это происходит не с ним, что он успел напиться и заснуть, а в дверь позвонили во сне.

– Откуда ты? – Фаберу не хотелось спрашивать, он словно совершал ритуал, задавая вопрос и помогая парню войти в квартиру.

– Из травмпункта. Два часа там провел. Ерунда какая-то, понимаете, среди бела дня провалился в открытый люк…

– Да я понимаю, это я понимаю. – Фабер возбужденно прошелся туда-сюда по коридору и принес стул. – Садись. Рассказывай.

– Все узнал. Нашел ее. Вот адрес и фамилия.

– А это… – Фабер показал на пакет на полу. – Это ты где взял?

– В мусорнике взял. Ее мать выбросила, просто положила поверх мусора, понимаете, просто взяла и шлепнула сверху кучи. Мне показалось, что вы беспокоитесь, там ведь могут быть отпечатки пальцев, ну и вообще…

– Подожди, подожди. Ты следил за женщиной?

– Довел ее до дома, – кивнул напряженным лицом парень, словно объясняя трудное правило, – узнал, где живет, а у нее скандал в доме, ее мать требует немедленно выбросить и больше не приносить в дом такие гадости, потом выходит и сама выбрасывает.

– Зачем ты это взял?!

– Мне показалось… Мне показалось, что она вам нужна, эта женщина. Что она вам небезразлична. Потом я подумал, это, конечно, не мое дело, но я подумал, что даже если вы ее ищете по другой причине, то это вам тоже поможет. Я не могу нести оружие домой, у меня два младших брата.

– Потрясающе, – бормочет Фабер, – просто потрясающе, нет, вы только подумайте! Откуда ты знаешь, что это вообще та самая женщина, которая мне нужна! – кричит он, потом закрывает глаза ладонью. – Хотя, конечно, – он показывает на парня, качает головой, – люк не заметил, да? – Фабер несколько секунд смотрит на пакет с автоматом, борясь с желанием пойти и выбросить его в мусоропровод. – Ты трогал его руками?

– Нет, я ничего не трогал, я взял пакет, с ним провалился, потом с ним сидел в травмпункте, правда, у меня промашка в такси вышла.

– Промашка в такси, – стонет Фабер.

– Пакет маловат, видите, ствол торчит. Мне таксист, пожилой такой мужик, говорит, положи, говорит, свое ружье спокойно, что ты к нему прилип, и сядь поудобней… Но там было темно, он меня хорошо не разглядел!

– Не разглядел, значит… И этот таксист теперь ждет тебя у двери дома?

– Нет. Я отпустил его еще за углом. Кое-как доковылял сам.

– Как тебя зовут? – Фабер начинает проявлять интерес и рассматривает паренька внимательнее.

– Паша.

– Паша, Паша… Что же мне с тобой делать, Паша?

– Мне бы домой, мать волнуется. Я зашел только отчитаться. Я так думаю, что, если вам этот автомат не пригодится, выбросьте его, но протрите. А если на нем ее отпечатки, так ведь это готовый компромат!

– Какой еще компромат?

– Из него недавно стреляли.

После этих слов Фабер перестал воспринимать сложившуюся ситуацию отстраненно и очень быстро оделся. Засовывая в карманы летней куртки деньги и документы, бегал по квартире, выключая свет. Пакет с оружием положил в дорожную сумку.

– Вот тебе, Паша, страховка. – Фабер помог Паше выйти из квартиры и вызвал лифт. – Я тебя отвезу домой, лежи себе отдыхай. – Он засовывал в нагрудный карман испачканной Пашиной рубашки деньги. Банкноты торчали, не помещаясь по высоте. – А я поеду проветрюсь и выкину эту гадость. Если получится. Хорошо, еще не успел выпить. Может, и не остановят.

В одиннадцать тридцать Фабер был уже далеко от Москвы. Он ехал на большой скорости по Кольцевой и расслабился настолько, что включил радио. Сначала Фабер подумал, что ему рассказывают фантастический сюжет. Что-то про космическую станцию, на которой установили огромное зеркало для отражения солнечного света. Фабер дослушал до конца и выругался. Он представил себе города, освещенные искусственным светом из космоса. Города, в которых часто нет горячей воды и электричества, нет денег, нет работы, где умирает ровно в два раза больше народу, чем рождается, эти города-призраки, подсвеченные искусственным отраженным светом, с пустыми улицами, с одинокими ночными прохожими, закрывающими головы руками, с обезумевшими бродячими собаками, ставшими вдруг серебристо-голубыми и обнаружившими на небе вторую луну.

Под Загорском Фабер почувствовал, что голоден до головокружения. Он остановился у бензоколонки и натаскал в машину множество пакетов и упаковок. Жевал до Ярославля. Там Фабер пожалел, что не взял с собой Стаса Покрышкина, потому что предыдущие разы он ездил именно с ним, а теперь не может вспомнить дорогу к частному аэродрому. Но на первой же заправочной станции на все его вопросы ответили подробнейшим образом.

– На озеро летишь? – поинтересовался неопрятный молодой человек, высунувшись из окошка станции. – Туда только и летают, такие же толстопузые. Наедут из Москвы и летят отдохнуть от забот. Эй, одолжи мне немного твоих забот, мужик! Я очень деловой и принципиальный, поработать могу вместо тебя, пока отдыхаешь.

Фабер не обиделся, только почему-то подумал про оружие в багажнике.

– А охрана не нужна? – не унимался любитель чужих забот. – Чтой-то ты без охраны, не заработал на охранника? Я не много возьму, могу поохранять!

Объезжая город, Фабер притушил фары, и темные одноэтажные дома вдоль дороги пролетали мимо брошенными судьбами.

На пустом аэродроме заснувшей птицей стоял маленький самолет.

– Четверых подниму, – сообщил ему летчик, потребовав документы.

– Я один лечу.

Летчик искал в своих бумагах его имя, нашел и попросил закурить.

– Отдохнем маленько, – сказал он затягиваясь. – Только прилетел, отвозил одного. Пьяный в стельку, все стихи читал, умора. Что интересно! Больше всего клиентов приезжает по ночам.

Фабер вспомнил про пакет в багажнике и побежал к машине.

Пролетая над водохранилищем, он рассматривал огоньки судов на подвижной глади воды. По берегам темнел застывшим ужасом подсвеченный луной густой лес.

Еще один небольшой аэродром. Желающие могли сами пройти пару километров до озера, особо уставших к причалу доставляла открытая машина. Катер с надписью «Белуга» увозил состоятельных гостей на другой конец безымянного озера, к необычайному отдыху с рыбалкой или охотой с борзыми, баней, русской едой, хорошей водкой и наливками, к девушкам с длинными косами, не поднимающими глаз от стеснения, и к женщинам в возрасте – на любой вкус, и все эти помещения – мини-ферма на двадцать коров, курятник, тир, бильярд, огромная библиотека, украшенная рогатыми и клыкастыми охотничьими трофеями, две бани, бассейн и просто уединенные комнаты, звукоизолированные и обустроенные для самых разных удовольствий, – все это находилось внутри необычайного хутора – почти тюремная ограда с камерами слежения и комплекс построек в виде китайских пагод, стены которых украшены керамической разноцветной плиткой.

– Какие у тебя тут ночи нежные! – раскрыл руки Фабер, чтобы обнять хозяйку – высокую женщину в теле, удивительно белокожую, длинноволосую и степенно-медлительную.

– Милости вашей просим, Климентий Кузьмич, – поклонилась Наталья, уронив к земле пушистую русую косу с вплетениями седины. – Вы обычаи наши знаете, если есть оружие или еще какое баловство, придется сдать в камеру хранения.

Фабер кивнул удовлетворенно.

– А можно оружие оставить надолго? Ну вроде сохранить на неопределенный срок?

– Я вам доверяю, Климентий Кузьмич, оставьте. Чего будете на ужин кушать? Свининка есть тушеная с черносливом, гусь с кашей и грибами, куриные шейки с печенкой и кровью, поросячьи ушки маринованные, а щечки копченые, петушиные гребешки в сметане или баранину на вертеле?

– Баранину на вертеле? Кто же это у тебя гостит, душа моя?

– Я всем гостям рада, вы же знаете. С хорошим человеком почему не познакомить. Мы в подвале в бильярдной. Покушаете, приходите.

– А скажи, душа моя, эта шустренькая, с косой… Забыл, как звали.

– У меня, Климентий Кузьмич, все девушки с косами. – Наталья шла за Фабером по освещенному двору. Ворота закрывали два молодца в красных рубахах навыпуск, широких штанах и сапогах.

– Не скажи, я помню, была одна совсем лысая!

– Бритая, Климентий Кузьмич, бритая, а не лысая. Это был отдельный заказ для болгарина, он в возрасте, очень почтенный человек, но со странностями. Все концлагерь вспоминал, был там в отрочестве.

– Так что насчет маленькой и шустренькой?

– Вы вроде как не в себе. – Наталья остановилась. Поверх длинного платья на ней была вышитая бисером безрукавка, в неярком свете разноцветных фонариков бисер играл от каждого движения и вздоха. – Стас приехал недавно, пьяный и веселый. Читает стихи без конца. Он вас спрашивал.

– Ладно. Приду в бильярдную. Потом баньку хочу. Из еды, пожалуй, ушки со щечками, пить буду только водку, а спать мне постели в прохладном месте, если можно.

– Из прохладных мест осталась только камера пыток, вы уж извините, на эти выходные много народу приехало. А хотите, в светелке вентилятор включим?

– Нет. Камера твоя, это где по стенам вода течет?

– Да, это глубоко в подвале. Там сыро и холодно. Но тишина – как в могиле, не к ночи будь сказано.

– Камеру мне. И это… матрац у тебя был такой хрусткий.

– Из конского волоса, – чуть поклонилась Наталья.

– Э-э-эх! – крикнул Фабер вверх, в небо, выбрал глазами самый яркий уголек из рассыпанных: – Звездочка – моя? Ясная…

В два часа ночи дети уже спали, а взрослые сидели у тлеющего костра. Карпелов не сводил глаз с Хрустова, Илия не сводил глаз с Евы, Муся переворачивала палочкой пекшийся картофель, Далила пела под гитару, лохматый пес не сводил коричневых глаз с огня, положив голову на вытянутые лапы, Ева гладила пса и щекотала шершавые подушечки огромных лап.

– Карпелов, – сказала она, когда после песни Далилы где-то в кустах неподалеку крикнула ночная птица, – ну-ка скажи, ты кто по гороскопу?

– Я – Овен! – Карпелов откатил себе картофелину. – Давайте еще по рюмочке?

Хрустов покачал головой и закрыл свою рюмку на траве рукой.

– Тогда представь, – Ева тоже отказалась от водки, – ты, значит, большой такой бык, пришел на водопой. И еще туда пришли другие животные. Лев пришел, козерог, рыба в воде плавает. Ты на водопое, Карпелов! На водопое никто никого не трогает.

– Лев, значит, – усмехнулся Карпелов, – все точно. Я ж ничего, я понимаю. Водопой! Хотя скажу тебе: охотник, он и на водопое отстрелить может.

– Ты – охотник, я – охотник, – задумчиво проговорил Хрустов.

– Вы не про то, – покачала головой Ева. Пес вывернулся и лег на спину, подставив ей брюхо, заросшее нежным пушком, – про охотников в другой раз, сегодня – водопой.

– А охотники тоже разные бывают, – отложила гитару Далила. – Я – Белый охотник. Я люблю приручать и перемещать.

– Вот-вот, – улыбнулся Карпелов, – я тоже очень люблю иногда переместить кого-нибудь из одного места в другое.

– Как же ты живого человека без его согласия приручишь да еще и переместишь? – Муся тронула Далилу за руку.

– Работа такая – приручать, находить проблему и вытаскивать человека из этой проблемы.

– А я запросто и без согласия могу, и без приручения, – завелся Карпелов. – Отойдем в сторону от водопоя, и наступит мое пространство и время!

– А крокодил может утащить любого, – сказал Илия, – и охотника, и зверя с водопоя.

– Кстати, о крокодилах! Вода, наверное, теплая-теплая, – потянулась Ева и встала.

– Вода парная, это точно, – заметила Муся, разламывая черную картофелину, – я вчера с моим маленьким купалась ночью. Смешно! Он все луну хотел разбить.

– Ночью дети должны спать, – зевнула Далила, – и нам бы, кстати, не мешало поспать.

– Да, пора, – встала Ева.

Хрустов дождался, пока она отойдет в темноту, поднялся и пожелал Карпелову спокойной ночи. После этого он медленно пошел в сторону дома, и Карпелов видел его высокую плечистую фигуру столько, сколько сил хватило умирающему огню подсветить вокруг себя пространство. После того как темнота спрятала Хрустова, Карпелов медленно встал и пожелал спокойной ночи. Далила дождалась, когда Карпелов скроется из освещенного пространства, и пошла за ним.

– Сиди! – приказала Муся вставшему Илие. – Сиди, ешь, тебе расти надо.

Ева бежала к пруду, раздеваясь на ходу. У воды она оступилась и упала в теплую густую черноту. Хрустов прыгнул в воду неподалеку, они нашли друг друга на ощупь.

Карпелов, стараясь не шуметь, добрался до пруда, нашел кучку одежды, дождался, когда выплывет луна, и уселся за кустарником, иногда вытягивая голову и замирая на несколько минут, не в силах отвести глаз от двух исчезающих и появляющихся над водой обнаженных тел. Он в жизни не видел ничего красивее.

Далила бежала от дома к пруду, в руках у нее был пакет с брюками, рубашкой и туфлями Хрустова, в рубашку были завернуты паспорт на имя Крашилина Виктора Степановича, права, деньги и ключи от машины.

Илия крадучись дошел до старой ивы у воды и осмотрелся, нашел глазами Карпелова, вздохнул и посмотрел на воду. Взгляд его застыл, зрачки сузились.

Вынырнув из воды, Хрустов ждал Еву, стараясь угадать, откуда она появится. Он увидел ее тело под бликами лунной полосы, протянул руки и вдруг заметил, что после ягодиц у Евы идет длинный рыбий хвост, мерцающий в лунном свете чешуйками. Он дождался, когда появится темная голова, прижал ее к себе и провел рукой по спине. Дернулся, отпустил женщину и приблизил ладонь к глазам.

– Что? – спросила Ева, опять нырнула, ударив перед его лицом блестящим хвостом, и схватила под водой за ноги. Хрустов падал, сжав ладонь в кулак, из кулака капала на воду кровь. – Да что с тобой? – Ева вынырнула и раскрыла руку Хрустова. – Где это ты умудрился?

Поперек ладони шел глубокий порез, кровь стекала темная и густая.

– Порезался о твой плавник, – сказал Хрустов, роняя черные капли.

Карпелов видел, как голый Хрустов выходит из воды на том берегу пруда, посмотрел на кучку одежды рядом с собой и еще сидел минуту, ожидая, когда из воды появится женщина. Вдруг он услышал хруст и увидел среди деревьев уходящую Далилу. Тогда Карпелов чертыхнулся, вскочил и бросился бежать вдоль берега туда, куда вышел Хрустов. Голый отстрельщик нащупал в пакете ключи, достал туфли, надел их и бежал от пруда, светясь телом, когда выплывала луна. Одной рукой он придерживал то, что мешало бежать внизу живота, другая рука была занята пакетом, поэтому бежал он не очень быстро, а Карпелов не понимал, почему Хрустов бежит в противоположную от станции сторону, пока не увидел среди деревьев на проселочной дороге автомобиль. Карпелов успел добежать и только стукнуть по капоту ладонью, после чего просто смотрел, как «Москвич» с голым Хрустовым за рулем исчезает.

– Никаких автомобилей, значит, да?! Непролазные дороги в деревне, поэтому мы никогда не ездим на машине! – Карпелов злился еще минут пять, пока не понял, что заблудился. Ему казалось, что он точно идет к озеру, а озера все не было и не было. Он постоял, прислушиваясь, но электрички уже, наверное, не ходили. – Эй! – крикнул Карпелов, почувствовав, что устал и промок. – Эй, я заблудился! Ау!

– Иди на голос! – отозвалась совсем недалеко Ева. – Видишь меня?

– Вижу, – сказал мрачно Карпелов, – вижу голую и вредную заразу!

– Ну и прекрасно, – Ева обхватила себя руками и пританцовывала от холода, – иди налево от пруда к дому, а я еще в воде погреюсь, замерзла тут тебя искать.

Карпелов дошел до двора с фонариками, сел у стола и положил голову на руки.

– Майор, – сказала Далила из окна, – идите спать, а? Что вы все бегаете, топчетесь тут? Идите, я вам постелила, в коридоре свет горит, вторая дверь направо.

Карпелов обнаружил, что в маленькой комнате стоит диван, на котором улеглась Далила, а на полу лежит перина и одеяло.

– Ну, – дождалась Далила, когда Карпелов, сопя, разделся и лег, – приступим? Что вас беспокоит, чем помочь?

Ева, вынырнув из воды, обнаружила, что попала прямиком в небо, она взлетела над блестящей поверхностью воды и ступала по расплавленной луне, дотягиваясь до звезд. Сердце заныло, словно от предчувствия неизвестной радости и печали.

– Ну хватит! – Она отмахивалась руками от засасывающей высоты, звезды, звеня, разлетались в стороны. – Хватит, слышишь, я устала от твоих штучек. Тебе давно пора спать. Я тебя вижу, прекрати уже.

Суббота

В шесть часов утра Далила забралась под одеяло к Еве.

– Извини, – сказала она, обнимая теплое сонное тело. – Я виновата, Илия мне говорил, что Хрустов здесь, а у меня все из головы вылетело.

– Слушай, любительница долго поспать, сейчас шесть часов, что ты делаешь в такую рань? – Ева нащупала на стуле наручные часы и смотрела на них, прищурившись.

– Карпелов встал, потребовал косу, штаны и сапоги. Потом он сказал, что не знает, где косить. А Муси нигде нет.

– А ребеночек ее?

– И ребеночка нет. Я и не волнуюсь. Пришлось мне идти и показывать Карпелову покос. Коза закричала, я ее подоила. А так все спят. Пасмурно. Хорошо спится.

– Ты положила ему в пакет документы? – спросила Ева в полудреме.

– Положила. Плавки, ключи от машины, туфли… Я уже думала, что его Карпелов догонит и арестует. Голого. Представляешь? Что бы он делал, интересно? С голым Хрустовым. Повел бы на станцию и сидели бы там до утра, пока не пришла электричка.

– Нет, – пробормотала Ева. – Карпелов с прошлого года мечтает Хрустова поймать. Перебили бы друг друга, как… как два козла, какие уж там овны и львы…

– Тебе видней, – вздохнула Далила. – Спи. Я пойду, стирки полно, и дети скоро проснутся.

– Стой. Полежи еще. Скажи наконец хоть что-нибудь про Полину.

– Для тебя нет ничего интересного. Я очень испугалась и еще толком все не обдумала. Обдумаю – скажу. Могу даже дать отчет прочесть. Ты же принесла запрос по полной форме. Имеешь право.

– Скажи только, кто ей нужен в группе?

– Да почему ты так уверена, что ей кто-то нужен? Почему ты ни на минуту не предполагаешь, что она пришла за помощью!

– Ни на минуту! – отрезала Ева.

– И в этом мы различаемся, – кивнула Далила. – Мне показалось, или ты действительно злишься на меня?

– Ты меня раздражаешь.

– Подумаешь! Ты меня иногда так выводишь из себя – убить готова!

– Ладно, спасибо тебе за ласковое пробуждение. – Ева сердито откинула одеяло и села. – Я сама буду стирать сегодня. Только позвоню. – Она встала и вытянулась вверх, встав на цыпочки и доставая кончиками пальцев на потолке толстый брус перекладины.

– У меня в кабинете действительно стояли подслушки? – Далила смотрела на Еву лежа, к полу свешивались тяжелые желтые волосы.

– Похоже, так.

– И как ты это объясняешь?

– Пока никак. Но я удивлена, буду выяснять. Кстати, ты говорила, у тебя в группе шестеро. Я видела четверых.

– Ко мне ходят еще две сестры.

– Близнецы? – удивилась Ева и присела рядом на кровать.

– Погодки, но очень похожи. Преподают иностранные языки, красивы, друг без друга жить не могут и часто путаются. Забывают, понимаешь ли, кто есть кто. То одна, то другая выдает себя за сестру. Меняются мужчинами, однажды одна вместо другой сидела пятнадцать суток за хулиганство. Они меня восхищают, как экзотические рыбки.

По коридору прошлепали детские быстрые ножки.

– Кака! – сказала маленькая Ева, появляясь в дверях в одной короткой рубашке.

Женщины вскочили и бросились, одна – к ребенку, другая за горшком.

– Сёка! – сопротивлялась девочка, отказываясь садиться на горшок.

Далила и Ева быстро прошли в комнату, где спали дети, обнаружили маленького Сережу, задумчиво стоящего у манежа широко расставив ноги.

– Поздно, – сказала Далила, скривив нос. – Это ты нарядила его на ночь в комбинезон? У Муси они спят в одних рубашках, утром откидывают сторону кроватки, сползают и все делают в горшки сами!

– Кака! – объявил мальчик, опустился на четвереньки и быстро пополз к двери.

– Ладно, виновата, все равно стирать, но девочку я тоже в комбинезон упаковала и все пуговицы застегнула! – Ева показала на один заполненный горшок и валяющийся на полу комбинезончик.

– Ты что, радость моя, еще не поняла разницы между женщиной и мужчиной? – Далила ловила мальчика, он уползал, стуча коленками в деревянный пол и смеясь.

В шесть часов утра Климентий Фабер наконец увидел того мужчину, для которого на вертеле жарили барашка. Фабер был удивлен, потому что, в первый раз приехав к Наталье в гости, он подробнейшим образом осмотрел ее хозяйство как человек, который всегда с удовольствием изучает уровень приспосабливаемости и способы зарабатывания денег. Наталья держала оборудованную финнами мини-ферму и шикарный коровник с такими чистыми и ухоженными коровами, что Фаберу сначала показалось, что он, как в бытность свою пионером, попал на ВДНХ в павильон «Животноводство». Коров можно было гладить где угодно, а в светлом просторном помещении с незнакомой Фаберу техникой стоял чудный дух молока и горячего женского тела. В коровнике днем работали те самые длинноволосые красавицы, которые по вечерам обслуживали мужчин. А можно было прийти и днем, и утром во время дойки. Можно было взять девушку прямо от коровы – нежную доярочку в белом платочке и сарафане до пят. Еще был курятник, хотя Наталья предпочитала индоуток, для которых содержался огороженный пруд, а в зимнее время бассейн. Был и свинарник, а вот овец Наталья не держала, и, чтобы приготовить молодого барашка по заказу какого-нибудь южного гостя, ей приходилось лететь за ним через озеро в Ухтому, потому что жители ближайших селений ненавидели ее так же сильно, как боялись.

Еще не открыв глаз, Фабер постарался прислушаться и по звукам определить, где он сегодня проснулся. Его укутывала плотно и даже как-то торжественно полнейшая тишина. Глубоко вдохнув холодный воздух, Фабер слегка приоткрыл глаза и тут же в ужасе вытаращился в потолок. Грубые камни над ним были мокрыми, влага подтекала тяжелыми каплями на выступах и бесшумно падала вниз, превращаясь в темное пятнышко на перине, под которой так сладко спалось Фаберу. Осмотрев при свете керосиновой лампы некоторые предметы, висящие на стенах, Фабер вспомнил, где он, удивился легкости в голове и ощущению отлично отдохнувшего за два часа организма и постарался не думать, для каких именно частей тела употребляется тот или иной инструмент, вывешенный украшением на заплесневевшей стене. Выбравшись по почти отвесной лестнице на свет, Фабер обнаружил у колодца во дворе голого по пояс мужчину, который опередил его и подвывал от удовольствия, выливая воду из ведра на голову. Осмотрев заросшее черными волосами упитанное тело, мокрое лицо с усами и крупным нависающим носом, Фабер понял, что барашка заказывал именно этот.

– Неужели только утро? – огляделся Фабер, зевая и ежась от прохлады.

– Увы, уже утро! – сообщил ему с акцентом мужчина, накинул на голову полотенце и протянул, не глядя, руку. – Дядя Ваня. Жизнь струится из пальцев, как песок из разбитых часов.

Фабер руку брать не стал и обливаться передумал. Он поинтересовался, где может быть Стас, из-под полотенца ему было рассказано, что Стас ночью заполз под бильярдный стол и там заснул, а Наталья велела его не трогать, потому как Стас очень пугается, проснувшись не там, где заснул.

– Шэловек, понимаешь, видит, где она заснула, а потом видит совсэм другой место. Так можна сильна перепугаться, можна себя потерять.

Фабер дальше не стал слушать, он ушел искать бильярдную. По открытому балкону второго этажа пробежала голая длинноволосая девушка. Так бесшумно, что Фабер замер, стараясь уловить движение воздуха. Она тихо засмеялась за поворотом, уже невидимая Фаберу, и он вздохнул с облегчением. Растолкав совершенно невменяемого Покрышкина, Фабер пил с ним под столом клюквенный квас и обсуждал одну актрису.

– Ты пойми, Клим, – с трудом управляясь с собственным языком, Покрышкин объяснял Фаберу его заблуждения по поводу актерского мастерства, – секрет перевоплощения прост, потому что этого секрета не существует. Ты предлагаешь модель поведения, актер эту модель в себе перерабатывает, и вот, пожалуйста, готов образ. Твой и его, пополам. Актер талантлив, когда может из твоей модели сделать полную индивидуальность, так, что у тебя дух захватит от неожиданности. Ты меня понимаешь, Клим? – Покрышкин уставился на Фабера воспаленными глазами, Фабер кивнул. – Вот и отлично, а то я сам себя не понимаю.

– Почему мужчина выбирает ту или другую женщину? – вдруг спросил Фабер.

– Да по памяти, друг мой, только по памяти! Ему кажется, что он женщину выбрал, а на самом деле он ее в этот момент вспомнил! И ничего с этим не поделать. Этим пользуются художники или киношники, они помогают тебе помнить свою женщину, мужчину, смерть или Венецию зимой. Человечество вращается в одном и том же круге всю свою историю. Люди одни и те же, страсти повторяются, это не моя мысль, это Кумус сказал. Кстати, живопись сама по себе категорически иллюзорна. Фотография более приемлема. Фотография хотя бы дает надежду на реальность. А живопись – это узаконенный вид навязанного обмана. Кто это сказал?

– Не помню. Я и Венецию зимой не помню, и смерти не помню.

– Ты, Клим, поэтому и не смотришь фильмы про это! Неинтересны тебе такие фильмы и картины.

– Сколько женщин можно вспомнить вообще? – Фабер лег на спину и рассматривал крепеж стола.

– Это как повезет. Можно только одну. И все. Вот будет трагедия, скажу я тебе! Пикассо это сказал про живопись. Да, Пикассо. Мастер узаконенного обмана. А музыка всегда невинна! – закричал вдруг Стас.

– Ты когда женщину вспоминаешь, берешь ее? – Фабер повернулся к Покрышкину и вдруг пожалел худого, со всклокоченными волосами, немолодого человечка.

– Это зависит от того, что ты делал с ней сто, двести, пятьсот лет назад. Разные вариации должны быть, понимаешь. Это сразу чувствуешь, когда надо просто завалить быстренько, а когда и дышать рядом невмоготу, не то что двигаться. А вообще я больше люблю у женщины тело, а не душу, чем и несчастен, идиот. Пойдем к гостям, что ли? Будем пить и жрать. Пить и жрать.

– Нет, я поеду, у меня дела, – Фабер вылезал из-под стола на четвереньках.

– Останься, ты не поверишь, приехал натуральный шотландец, надел юбку и на волынке играет!

– Поеду, – покачал головой Фабер.

Покрышкин догнал его на тропинке к озеру, дернул за руку, разворачивая к себе:

– Слушай, Наталья девочку привела. Ту, про которую ты спрашивал. Догони, говорит, что же это гость дорогой уедет без удовольствия. В твоем вкусе, она у нее не постоянно, она из деревни и, честно говоря, еще школьница, поэтому вчера, когда ты приехал, ее здесь не было. Пойдешь?

– Нет, – Фабер улыбнулся, – извинись за беспокойство, скажи… Знаешь как скажи, что я все получил, чего хотел. Спасибо. Дела. – Он отвернулся и ушел в высокую траву.

– Эй! – закричал Покрышкин, уже не видя его. – Да ты зачем приезжал-то?!

Эту ночь Полина провела, лежа в мокрой траве и выслушивая совершенно невыносимые разговоры четверых мужчин, которые считали лучшим отдыхом рыбалку и песни под гитару у костра, из спиртного употребляли только пиво, поэтому о своей принадлежности к великой державе говорили убедительно, не очень громко, но очень искренне. Понять логику мужчины, отягощенного университетским образованием и специальностью физика или электронщика, было практически невозможно, поэтому Полина в основном дремала, напрягаясь только в тех местах, когда кто-то уходил от костра в кусты по нужде. К четырем часам, придя к единодушному мнению о своей гениальности в общем и необыкновенной значимости каждого в отдельности, мужчины спели песню в три голоса про Африку, потом про жену французского посла, потом про Бразилию. Мужчина, из-за которого Полина так необычно проводила ночь, не пел, а иногда в особо важных местах басом произносил одно слово или тянул низкую ноту. В припеве – «только „Дон“ и „Магдалина“ – он гулким колоколом отбивал „Дон!“.

Она лежала на животе не очень далеко от костра, положив подбородок на руки. Черный водонепроницаемый костюм в обтяжку делал ее похожей на блестящую змею, ежик, спешащий по делам, остановился перед ней и принюхался, встав на задние лапы. Он почувствовал врага, свернулся и стал фыркать, словно осторожно чихал. Полина откатила его от себя палочкой. Иногда свет костра чуть согревал лицо под черной маской, и Полине казалось, что кто-то из мужчин приглядывается и вот-вот позовет остальных в свидетели, выставит палец, разглядев ее глаза. Подсветив циферблат, Полина обнаружила, что уже четыре двадцать пять, от реки пошел холодный туман клочьями. Она легла поудобней и покачала головой. Выслушивать радостные – взахлеб – советы про правильное насаживание мотыля больше не было сил, а к обсуждению женщин они еще не приступали.

Четыре сорок. «Ее» мужчина отошел от костра в темноту. Полина подтянула под себя ноги и встала на четвереньки. Медленно выпрямившись, она опустила на глаза очки и настроила линзы. Ночь стала серо-зеленой. Мужчина сосредоточенно обливал струйкой выбранный лист лопуха. Она подошла поближе и уже приготовила нож, как рядом затрещали сухие ветки, это от костра к тому же лопуху подошел еще один и громко сообщил, что «как только число эквивалентных рефлексов в группе превысит два, то нужно срочно разработать эн-мерный график нормальной вероятности». Полина застыла и задержала дыхание. Они журчали совсем рядом и ушли вдвоем. Странно, но Полина стала думать, ходят ли женщины по маленькому группами? Она занервничала, подняла на лоб очки и некоторое время привыкала к темноте. Что же, черт возьми, делать, если он так и не останется один? Подойдя к костру совсем близко, Полина стояла за тонким белым стволом и наблюдала подготовку к рыбалке. Ладно, можно будет его затащить в воду. Очень не хотелось, но придется лезть в реку. С другой стороны, в воде можно изобразить несчастный случай.

Пять двадцать. Перейдя на шепот, мужчины расселись недалеко друг от друга по берегу, выставили перед собой удочки и застыли, накинув на головы капюшоны одинаковых брезентовых накидок. Полина спускалась к воде, держась за ветки кустарника, и вдруг замерла. Она не отследила, под какой накидкой сидит он! Поднялась вверх, не прячась в раннем свете утра, и внимательно осмотрела всех четверых по очереди со спины. Ей показалось, что она угадала, но, уйдя под воду и передвигаясь по дну руками, она засомневалась и поняла, что придется как-то рассмотреть их лица.

Перед первым мужчиной она появилась, медленно всплывая вверх лицом в черной шапочке с прорезями. Он ничего не заметил, потому что сидел с закрытыми глазами, уронив голову на грудь, и посапывал, но удочку держал крепко. Второй увидел ее тело под водой, заволновался, боясь спугнуть и надеясь, что это большая рыба скользнула черным блестящим боком. Полина показалась головой из воды, когда мужчина, шаря рукой сзади себя, не нашел сачок и на секунду повернулся назад. Она набрала воздуха и медленно, стараясь скрыть движение воды, ушла в сторону, а он повернулся, уловил ее тень под водой и стал звать своего соседа, размахивал сачком и показывал то в воду, то руками – размер предполагаемой добычи. Третий встал и вошел в воду, насколько ему позволяли высокие болотные сапоги. Приготовив сачок, он всматривался, напрягая глаза, и вдруг из воды показалась рука в черной перчатке и погрозила ему пальцем. Мужчина провел рукой по лицу, на секунду задумался и неуверенно ткнул ручкой сачка в воду. Полы брезентовой накидки стали очень тяжелыми, а когда мужчина захотел выпрямиться, то не смог этого сделать. Он опускался все ниже и ниже головой к воде, завороженный странным длинным телом в водорослях, он даже испугался, наконец, когда увидел, что его тащат за брезент вниз две вполне реальные руки, но уже ничего не смог сделать. «Мелко», – подумал он перед тем, как вокруг его горла обмоталась и затянулась леска с удочки. Он бился в воде, и взбаламученный ил скрыл Полину и дал ей отплыть незамеченной в глубину, когда мужчина затих.

Она выбралась из воды на другом берегу, цепляясь пальцами за траву и скользя по мокрой глине. На той стороне реки суетились трое мужчин. Они бегали туда-сюда бестолковыми гномами в длинных накидках. Полина села, отдышалась и медленно стащила с себя костюм. Свернув его, закатала внутрь перчатки и трикотажную маску. Если не считать закрепленного в кожаном ремешке чуть пониже колена ножа, часов на руке и очков на резинке вокруг шеи, женщина была совершенно голой. Она пошла вдоль реки и переплыла ее еще раз, ниже по течению, где русло стало узким, держа одной рукой свернутый костюм. Лес проснулся, когда Полина шла к дороге. Кричали птицы, поднялся ветер, на полянах в мокрой траве раскрыла цветы земляника.

У машины Полина надела узкое трикотажное платье и туфли на высоких каблуках, облила свернутый костюм бензином и подожгла на траве у дороги. Она сидела выставив ноги наружу, расчесывала мокрые волосы и смотрела на черный дым, пока ее спецодежда не превратилась в отвратительно пахнущий комок спекшейся синтетики. Тогда Полина достала саперную лопатку и зарыла этот комок, наблюдая за дорогой.

– Число эквивалентных рефлексов, – сказала она, заводя машину, – это число явно превышает два, вот что интересно. И что теперь требуется? – Дорогая машина плавно тронулась с места, Полина отстегнула ремешок под коленом и спрятала нож под сиденье. – Выспаться, все хорошо обдумать и срочно разработать энмерный график нормальной вероятности.

Поднявшийся ветер сушил белье быстро, Карпелов ходил за Евой с корзиной. На шее Евы огромным ожерельем висели прищепки на веревочке, от белья пахло мылом. Женщина в прищепках смотрела ему в глаза редко, пряча притягательную синеву под длинными черными ресницами. Мокрое полотно простыни шлепнуло Карпелова по щеке, он словно очнулся и перестал ловить движения поднимающихся вверх рук и как откликаются на эти движения два темных твердых соска под тонкой футболкой.

– Мне пора, – сказал Карпелов, опустив корзину на землю. – Ты, Ева Николаевна, плохо себя ведешь.

– Нормально я себя веду, Карпелов, это ты смотришь не туда.

– Я в порядке, я могу смотреть куда угодно, у меня есть женщина, которая меня ждет. Вроде приобретенного иммунитета. А вот ты мне непонятна.

– Я на водопое, Карпелов, сколько можно говорить.

– Это же был отстрельщик Хрустов!

– Не может быть, – равнодушно пробормотала Ева.

– Тот самый убийца, разыскиваемый милицией, сбежавший из-под стражи! Ты знаешь, что он ухитрился в Турции убить русскую женщину и отрезать ей голову!

– Да, я помню. Шел дождь.

– Он подозревается в убийстве офицера Федеральной службы!

– Ты что-то путаешь. Это я подозреваюсь в убийстве офицера. И вот интересно, откуда ты все это узнал? Ты не похож на хакера. Хотя в прошлом году ты со своим опером вышел на меня очень быстро, зная только кличку. Кто из вас хакер?

– Что это такое? Знакомое слово.

– Значит, это Январь потрошит чужие файлы? Как вы пробрались в особо секретные и закодированные?

В этом месте Карпелов решил сменить тему и рассказал, что видел Января буквально только что. Его бывший опер вовремя слинял из органов, но частная практика, вероятно, вещь трудная, потому что Январь стал худым и очень нервным.

На платформе станции Ева, провожая Карпелова на электричку, наконец посмотрела ему в глаза открыто и долго.

– Я его все равно поймаю. А то и пристрелить могу. Тогда как? – Теперь Карпелов прятал глаза.

– Что – как? – распахнула Ева ресницы.

– Останемся друзьями?

– Карпелов, не испытывай судьбу. И еще. Не надо меня провоцировать. Я не буду тебя ни о чем просить. Это твоя жизнь. Если сможешь, убей его. Я к смерти всегда готова. Я привыкла. Мне сегодня Далила на примере горшка с какашками объясняла разницу между девочкой и мальчиком. И я только сейчас вдруг поняла, что действительно играю в мужские игры, что ж ты от меня хочешь услышать? Огорчусь ли я, если он выстрелит в тебя первым? Я и тогда буду твоим другом, Карпелов, я приду на твои похороны. Я даже могу речь сказать, по-мужски так вспомнить про твои заслуги.

– Но хоть тогда ты его арестуешь?! Тогда он нарушит закон настолько, чтобы ты наконец применила свои способности офицера безопасности?

– Мои способности здесь ни при чем. А закон приобрел форму навязанной условности. Я не служу закону с тех пор, как я «умерла». Я так рьяно его защищала, так хорошо охраняла границу между нормальным человеком и преступником, что должна была имитировать свою смерть, чтобы не попасть в тюрьму. А в тюрьме, Карпелов, не бывает водопоев. Сейчас меня еще в какой-то мере интересует условность под названием «государственная безопасность». Потому что я пока еще надеюсь, что мои дети будут жить в России.

Запищал пейджер. Ева достала его из кармана широкой разлетающейся юбки и, отвернувшись, посмотрела на экран.

– Поедешь в Москву? – спросил Карпелов, заметив, что она нахмурилась. – Подождать тебя?

– Извини, – Ева виновато опустила глаза, – у меня здесь машина спрятана на крайний случай, армейский джип для любой погоды. Не обижайся.

– Да я ночью свое отобижался. Знаешь, что обо мне сказал твой психолог? – спросил Карпелов из тамбура, придерживая руками двери.

– Карпелов, у тебя все хорошо, честное слово, ты в порядке, не обращай на нее внимания!

– Ну да! А неразвитость абстрактного мышления, профессиональная предвзятость? Навязанное чувство… надо было записать, черт! – бормотал Карпелов, прижавшись щекой к стеклу, чтобы подольше удержать глазами уплывающую фигуру женщины на платформе.

Ева вернулась в дом, еще раз накормила близнецов, хотела поиграть с ними, но мальчик и девочка все время уползали от нее или уходили, держась за стены, потом соединялись вместе и начинали молча и заботливо отнимать и отдавать по очереди друг другу все предметы, которые им попадались. Сопротивление одного из них воспринималось другим как сигнал к проявлению дополнительной заботы. В ход шли разные уловки, вплоть до покусывания друг другу пяток. Ева, наблюдающая эту возню, впала в почти бессознательное оцепенение. Она заметила, что, даже ударившись, никто из них не плакал громко, чтобы привлечь внимание. Боль в данном случае была дополнительным неудобством, отвлекавшим близнецов друг от друга. Попытка Евы почитать им стихи из большой и толстой книги Маршака кончилась совершенно неожиданно. Мальчик и девочка заползли на нее и полезли руками в рот, словно пытались понять, откуда происходят звуки. Еву беспокоила их обоюдная самодостаточность и равнодушие к окружающим людям, хотя они уже проговаривали предложения из трех-четырех слов и правильно показывали на многие предметы. Если кто-то из них оказывался вдруг один по собственной воле, это значило, что он спешил передать какую-нибудь информацию о другом. Если их разъединяли насильно, они сначала проводили тщательный поиск, потом начинали приставать ко взрослым, в ход шли щипки, укусы, громкий визгливый крик и завывания. Если другой близнец не находился, а силы у ищущего иссякали, то маленький человечек садился и начинал покачиваться, произнося с упорством заевшей пластинки только одно слово. Это слово означало имя другого. Девочка, напряженно покачиваясь, твердила «Сёка», а мальчик – «Ива».

Ева, лежа возле них на полу, пыталась отнять половник, который дети, медленно передвигаясь по дому, притащили из кухни.

– Мой, – сказала она, прижав половник к груди. Мальчик угрожающе засопел и стал отнимать половник, девочка подползла близко и, изучающе осмотрев одежду Евы, протянула руку к часам на запястье. – Это часы, не надо, – сказала Ева, отпустив половник. – Дай мне другую игрушку.

Маленькая Ева думала, перебирая пальцами завязки на своей рубашке, маленький Сережа на всякий случай спрятал отобранный половник за спиной. Девочка, решив трудную задачу, быстро поползла, стуча коленками, из комнаты. Мальчик тут же двинулся за ней, бросив половник. Они вернулись тоже друг за другом, в зубах девочка несла игрушечную собаку.

– Я хочу куклу, – сказала Ева, покачав головой и не соглашаясь на собаку.

– Бака! – решил навести порядок мальчик.

– Хочу куклу! – повысила голос Ева, и произошло именно то, чего она и ожидала. Близнецы утратили к ней всякий интерес. Они забрали собаку и половник, оттащили свою добычу подальше от Евы и занялись друг другом. Половник менялся на собаку, собака на старую тапку, тапка на швабру, швабра вынудила их подняться на ноги и перемещаться дальше по коридору, держась за стены.

– Что ты все время их исследуешь? – спросила Далила, появившись в дверях и со снисходительной улыбкой глядя на сидящую на полу Еву. – Не волнуйся, они развиваются соответственно возрасту, а кроме того, еще и счастливы.

– Им никто не нужен, – пробормотала Ева.

– И я про то же! – кивнула Далила.

– Пес лает, – вздохнула Ева, – наверное, дети уже сползают с крыльца.

Женщины вышли в коридор и смотрели в яркий прямоугольник солнечного дня из прохлады старого дома. В одних рубашках, выставив голые попки, мальчик и девочка спускались со ступенек задом, сначала ощупывая, как щенки, нижнюю ступеньку ногой. Пес лаял, сидя на земле, радостно и призывно. Он подождал, пока дети спустятся, и стал носиться вокруг них кругами, увлекая от дома.

Ева взяла за руку мальчика, Далила – девочку, женщины медленно пошли к загородке.

– Уезжаешь? – спросила Далила.

– Вот полы помою в доме и поеду, – кивнула Ева.

– Я могу сама помыть.

– Я не спешу. Есть еще пара часов. Мне все кажется, что я им очень нужна, что я не имею права проводить время где-то вдали от них, понимаешь?

– Да, наверное, понимаю. Приемные матери более подвержены неврозам и синдрому неоправданных ожиданий, чем настоящие. Так и должно быть.

– А когда я с ними, мне кажется, что им никто не нужен!

– Тебе повезло или не повезло в том смысле, что ты не успела набраться опыта с одним ребенком. Двойня – это другой мир. Знаешь что? Ты хорошая мать. Правда. Я когда смотрю на тебя рядом с ними, у тебя на лице такое выражение…

– Как будто это мои собственные дети, да?!

– Нет, не заводись, у тебя выражение покоя и удовлетворения.

– Бака уша, – мальчик показал рукой на убежавшего пса.

– Ушла наша собака, кто же вас будет охранять? – подкинула его Ева и прижала крепко к себе. Мальчик посмотрел очень серьезно в близкие глаза и вдруг похлопал Еву по щекам грязными ладошками.

– Муся! – объявил он. – Кеша, Иля пиидут. Папа!

– Это что-то новенькое, – покосилась Ева на Далилу.

– Не поддавайся, это Кешка-провокатор. Я слышала, как он спрашивал детей, не хотят ли они вдобавок к трем мамам хотя бы одного папу.

В субботу в полдень Соня Талисманова прогуливалась по Арбату. Прогулку в таком месте Соня приравнивала к посещению музея или оперы, поэтому она шла по брусчатке, цокая тонкими каблучками, платье на ней было вечернее – длинный узкий чулок темно-красного цвета с откровенным вырезом. Вырез причинял Соне беспокойство, она иногда трогала его рукой, чтобы убедиться, что грудь надежно закрыта. Через сорок минут прогулки Соня сдалась. Ей надоело смотреть вниз, отслеживая опасности для тонких каблуков, она сошла с брусчатки на тротуар у ресторана «Прага» и призывно осмотрелась. Дверца шикарной машины рядом с ней открылась, показалась узкая женская нога в туфле на каблуке. Задумавшись, Соня смотрела на туфлю интенсивного синего цвета и даже приоткрыла рот, когда длинный носок вдруг постучал по тротуару.

– Закрой рот и садись. – Полина наклонилась в машине, чтобы Соня разглядела ее. – Смотреть на тебя нет никаких сил.

Соня неуверенно оглянулась и вспомнила, что Карпелов строго-настрого запретил ей садиться в машины к незнакомым мужчинам. Она обошла иномарку, заглядывая в окна. Полина была одна.

– Не смотри, никто тебя не просит на меня смотреть, – пробормотала Соня, дойдя до выставленной ноги.

– На тебя невозможно не смотреть, понимаешь. Ты – как рукомойник на крыле самолета.

Тихо щелкнув, открылась задняя дверца. И Соня села в машину.

– Очень выразительный образ, – сказала она повернувшейся к ней с переднего сиденья Полине. – Ты тоже, знаешь, иногда задом себя неправильно ведешь! В толпе на улице, когда люди на работу едут, твоя… задница болтается, как сломанная юла!

– Есть такой казус, – согласилась Полина, – это профессиональная проблема. Но ты-то, ты! Куда собралась в полдень в таком виде?

– Я гуляю! – гордо сообщила Соня, успокоилась и осмотрелась.

– Слушай, – Полина на минуту задумалась, – ты видела, как на тебя смотрят мужики на улице?

– Конечно, – соврала Соня.

– И как ты думаешь, почему они так смотрят?

– Потому что я хрупкая, но сексуальная!

– Знаешь что, давай я тебе покажу, что такое сексуальная Сонечка Талисманова. Сейчас ты, как призрак оперы. Фильм ужасов при солнечном свете. Итак. Пункт первый. С таким цветом кожи не надевай днем красное или черное. Только пастельные цвета. Носи шляпу с полями, чтобы лицо не краснело от солнца. У меня сейчас есть пара свободных часов, я хочу уделить их тебе.

– Почему это? – опешила Соня.

– Потому что ты мне мешаешь, понимаешь. Ты мне мешаешь на занятиях. Ты меня раздражаешь, и все моя концентрация идет насмарку. За два часа я сделаю из тебя конфетку, и никакие занятия тебе больше не понадобятся. Ты глазки не закатывай, пунктом первым у нас будет одежда и макияж. Пошли.

– Я не крашусь, – сопротивлялась Сонечка, – я почти не крашусь, мне не идет, у меня образ маленькой девочки, я накрашенная выгляжу, как эта, как ее?.. Куда ты меня тащишь?

Полина молча заперла машину, вытащила Соню и взяла ее за руку повыше локтя.

– Здесь рядом мое агентство. Для начала сделаем лицо и волосы. Пошли, не топчись, и ходить ты не умеешь. Ноги разгибай в колене!

– Далеко это твое агентство? – Соне приходилось высоко задирать вверх голову, чтобы видеть лицо Полины.

– Десять минут. На лекцию хватит. Скажи, все эти несчастные случаи, которые происходят с мужиками при тебе, ты их заранее обыгрываешь?

– Я все говорила на занятиях, я сейчас не хочу про это!

– Ты делаешь это специально?

– Нет!

– Отлично. Тогда твоя проблема в том, что ты все время находишься в недоумении, понимаешь?

– Я знаю, что я в недоумении, но уже начинаю привыкать. – Соне приходилось делать два шага на один – Полины.

– Слушай. Объясняю. Давай представим, что ты идешь по улице и выбираешь мужика сама. Разговариваешь с ним, гуляешь, а в какой-то момент думаешь, почему бы ему, например, не упасть с лестницы.

– Я ничего не понимаю, я так не думаю! Ты очень быстро идешь, я не успеваю, брось мою руку, мы и так, наверное, со стороны как два клоуна!

Полина останавливается, отпускает руку Сони, вздыхает и смотрит на маленькую растерянную женщину почти ласково.

– Включись и слушай, что я говорю. Просто представь, ну!

– А если он… Этот, которого я выбрала, если он подавится чем-нибудь или на него кирпич упадет еще до того, как я подумаю про лестницу?

– А если нет? Я просто хочу сказать, что, как только ты научишься управлять своими способностями, ты сможешь их контролировать!

– Я тогда смогу всех мужчин ронять, или еще чего-нибудь с ними случится, в том месте и тогда, когда это мне будет нужно? – Соня заинтересовалась.

– Да нет же, я только хотела сказать, что, поняв, в какой момент и почему это происходит, ты научишься сначала этим управлять, а потом сможешь это полностью контролировать! В любом случае для начала нужно понять, можешь ты это хоть как-то контролировать или нет! Выбрать объект, произвести на него впечатление, но только чтобы ты выбрала, а не он, и слегка… себя попробовать.

– Это получается, что ко мне должен подойти именно тот мужчина, которого я выберу?

– Ну наконец-то! – Полина развела руками. – Теперь прикинь, как должен выглядеть этот мужчина, только прикинь!

– Я не знаю.

– Не знаешь, да? Не знаешь, как должен выглядеть мужик, который выберет это?! – Полина взяла за плечи и резко развернула Соню к зеркальной витрине.

Зеркало изменило перспективу улицы. На фоне яркого желтого дома сзади, в обрамлении цветных шелковых платков, Соня вылепливалась из высокой стильной Полины где-то в области живота несуразным образованием с вытаращенными глазами и красным от жары лицом. Маленькая, в длинном красном платье, она таращилась испуганным гномом, удерживаемая сильными пальцами. Пальцы эти захватывали ее плечи целиком.

– Рядом с тобой любая женщина покажется недоразумением. – Соня освободилась и отвернулась от витрины.

– Запомни это место. Мы придем сюда через час, именно сюда. И ты увидишь, что я старая и длинная дылда рядом с девочкой-конфеткой. Что у нас там? – Она показала рукой налево.

– Библиотека, – вздохнула Соня.

– И не просто библиотека, а имени Ленина. А там?

– Дом дружбы народов.

– Хороший дом, там в три часа будет презентация какого-то художника из Сомали. Если пройти немного вниз по бульвару, мы попадем на концерт авторской песни в Доме журналистов. Выбирай. Умные мальчики-онанисты в очках, разноцветные иностранные дяди из теплых стран или свои, русские мужики, в теле и в возрасте, с остатками волос и патриотизма.

– Ка-как это? Это серьезно? – Соня стала заикаться и захотела домой.

– Конечно, серьезно. Это три разные группы, и образ для каждой из групп должен быть соответствующий.

– Поняла-а-а…

– Пошли, начнем с лица и волос, а оденем тебя, когда выберешь.

– А может, я домой? – прошептала Соня, слабо сопротивляясь.

– Так и проведешь всю свою жизнь в отделениях милиции и кабинетах психотерапевта?! Это ты пока еще такая свеженькая, потом начнутся бессонницы и галлюцинации, таблетки, уколы, бутылка под кроватью!

– Библиотека. Я выбираю библиотеку. Этих… в очках.

– Ладно, – вздохнула с облегчением Полина. – Только сначала я тебе покажу, просто покажу два других варианта. А пойдешь ты из агентства в библиотеку, так и быть.

– А ты сейчас кто, ну, я имею в виду, ты куда одета сейчас?

– Я? Сейчас? Я сейчас в домашнем халате и в фартуке, отдыхаю от одного показа, еду на другой.

Полина стояла перед маленькой Соней, высокая и сильная, словно одинокое дерево в степи. Белое льняное платье прямого покроя без рукавов, чуть ниже талии на уровне бедер – серебряная цепь с подвесками. Подвески украшены синими камнями, слишком крупными, чтобы быть драгоценными. Открытые лодочки синего цвета на высоких каблуках. На шее тонкий серебряный ободок – ошейником.

– Тебе вроде как сейчас никто не нужен, – кивнула Соня.

– Когда мне кто-то нужен, я просто раздеваюсь догола.

– Мне еще до тебя расти и расти!

За сорок пять минут Соню трижды одели перед выставкой зеркал.

– Это – для иностранных художников, – Полина оттолкнула от себя безупречно одетую маленькую женщину в обтягивающем желтом платье чуть ниже колен, открытые плечи прятались под крошечный пиджак «фигаро», вышитый золотом.

Соня издалека неуверенно посмотрела на незнакомое отражение в зеркале, подошла вплотную, но следов косметики на лице не нашла, только брови и ресницы стали более черными.

– Брови не выщипывать! – предупредила стилист. – У вас красивый размах.

– Не расслабляйся, теперь костюм для Дома журналистов.

Соня покорно вертелась и подставляла руки и ноги, но глазами не могла оторваться от своего отражения. Лицо изменилось совершенно, волосы были у корней обесцвечены, затянуты и прилизаны так, что ни один волосок не выбивался. Для художников концы волос выпускались сбоку пушистым желтым хвостом, закрывающим одно ухо. Для любителей авторской песни знакомая Полины предложила вариант шестидесятых – концы волос были связаны, подвернуты вниз и держались на шелковом банте, закрепленном вокруг головы. Строгого покроя брючный костюм был из тонкого серого шелка, но пиджак не имел застежки и не сходился бортами, поэтому нежно-розовая блузка, совершенно прозрачная, не скрывала маленькую грудь.

– А теперь придумаем библиотеку.

Странно, но именно библиотека вызвала множество споров. Предлагались три варианта, Соня долго не думала и выбрала пышную, в несколько слоев крепдешиновую юбку выше колен, похожую на балетную, и короткий пиджак в обтяжку и с прозрачными рукавами, оставляющий открытой полоску живота. Все это в болотно-зеленых тонах. Волосы тщательно прилизали, концы скрутили в пучок на затылке.

– Очки, – пробормотала Соня, испугавшись вдруг высокого своего лба и взгляда надменной королевы.

– Заблуждение, – пропела рядом с ней, подшивая юбку, модистка. – Там же сидят одни очкарики, кто это придумал, что им нравятся очкастые девочки! Их притягивает все яркое, живое и стильное.

– Смотри так всегда, – похвалила ее Полина, – как будто тебе только что наступили на ногу и извиняться не собираются, а у тебя с собой сорок пятый калибр.

– Что делать с обувью? У нас таких размеров не бывает, а ее туфли совершенно не в стиль.

– Я хочу в Дом дружбы, – передумала Соня на улице.

– Мы идем в библиотеку, – отрезала Полина, утратив в голосе даже намек на терпение. Она явно нервничала.

– У художников мышление должно быть более гибкое, они поймут сочетание зеленого и красного.

– Библиотека!

Так Соня и пошла в библиотеку в зелено-сером наряде и красных туфлях. Она еще остановилась у той самой витрины и сообщила, что ноги у нее – вообще отпад, но это давно известно, а вот что видна какая-то грудь, это неожиданность. Полина нервничала и утратила спокойную рассудительность умудренной опытом дивы.

– Мы посмотрим картотеку, а потом зарегистрируемся, – быстро проговорила она и протащила Соню почти силой мимо стойки с двумя застывшими фигурами пожилых женщин.

– Предъявите диплом! – эхом в длинном коридоре.

– Ну что, читальный зал смотрим?

Соне уже эта затея разонравилась, она пожала плечами и ничего не сказала, поэтому Полина сама выбрала «жертву».

– Он совсем молодой, – шептала Соня, вытянувшись на цыпочках. – Что я ему скажу?

Полина развернулась и ушла. Соня вздохнула, прошла мимо столов, остановилась перед худым молодым человеком, дождалась, когда он поднимет на нее глаза за стеклами небольших очков, и сказала:

– Слушай, пойдем погуляем, а? Просто пойдем, и все, без объяснений.

В полном обалдении, поправив небольшие прямоугольные стеклышки очков, молодой человек осмотрел сверху вниз совершенно невозможную фею в чем-то воздушном, а дойдя до красных туфелек, дернулся и осмотрел и весь читальный зал с массивными столами, соображая, сколько пространств и как именно в данном месте пересеклись. Он встал резко и шумно, несколько раз открыл рот, но ничего сказать не смог и пошел за Соней на невидимом поводке удивления и восторга.

Спускаясь по ступенькам на улице, Соня подвернула ногу и сломала каблук. Полина смотрела на странную парочку, спрятавшись через дорогу у перехода. Кавалер Сони долго прижимал каблук к туфле, потом, вероятно, понял, что так просто он не прилипнет, постучал им об асфальт и предложил оторвать и второй.

Полина почти пожалела, что все это затеяла, когда поняла, что идти по улице, прячась, с ее ростом и таким образом одетой просто невозможно. Ее неправильно понимали.

Соня, пританцовывая – потому что без каблуков в таких туфлях ей пришлось идти на цыпочках, – только начала объяснять особенности своего присутствия, а из-за поворота уже вылетела на полном ходу «Тойота», виляя из стороны в сторону. И выпученные глаза водителя было последним, что увидел молодой сотрудник Центра космических технологий и связи, оператор электронного оборудования, обнаруживший две недели назад некоторые странности в отражении радиоволн с космической станции «Дружба» и написавший об этом подробную записку с разработкой тестов для отладки.

В Центр аналитических разработок ФСК Еву срочно вызвали в субботу, потому что утонувший странным образом на рыбалке мужчина оказался инженером космических технологий. Зоя заранее разложила по стопкам на столе материалы, с ее точки зрения, представляющие особый интерес. Кроме Аркаши, в комнате были еще двое мужчин, они вводили в компьютер информацию с принесенных дискет, но Зоя торопила их. Ева и не догадывалась, какое значение в организации придают ее охране и полной изоляции: из всего отдела в лицо ее знали только четыре человека.

– Убийство или несчастный случай? – с порога спросила Ева, швыряя снятый пиджак на стул в углу и отстегивая кобуру.

– Друзья-рыбаки видели кого-то в воде. Я тебя вызвала, потому что на место происшествия выехала наша бригада, по их заключению, рядом с местом отдыха рыбаков находился пятый человек. Он лежал в траве.

– У-у-убийство, – протянула Ева, устраиваясь за столом. – Хватит размышлять, давайте прорабатывать версии. Что это такое? – из всех бумаг Ева выбрала самую непонятную.

– Таблица-график биологической экспертизы. Именно из-за этого графика нам и дали сегодня зеленую улицу. Заказывай любую информацию. Придумывай название операции. – Зоя и Аркаша подтащили еще два стула и сели рядом с Евой.

– Полеты во сне и наяву, – пробормотала Ева. – Что показывает эта таблица?

– Это длинно, – не согласился Аркаша. – Давай прикинем все, что у нас есть по космосу, потом придумаем покороче. А таблица показала полное отсутствие биологического материала на месте лежки этого пятого человека.

– Что это значит? – Ева не понимала ни цифр, ни обозначений.

– Это значит, что, судя по вдавленному пятну, на траве лежал человек. Сколько бы он там ни находился, и учитывая особенности погодных изменений, биологический материал он должен был оставить. Под специальной подсветкой и излучением даже в траве можно найти фрагменты кожи, несколько волос, остатки животных выделений, ну, грубо говоря, вытерла ты у себя под носом, потом тронула траву. А здесь – ничего.

– Животное лежало? – все еще не понимала Ева. – А может, просто бревно?

– От животного остается больше, чем от человека, животное не носит одежды. Лежал человек, причем до такой степени экипированный, что открытым у него оставалось только лицо, и этим лицом он ни разу не зарылся в траву. Вот фотография сканирования, видишь, это следы от двух ног и рук. Человек лежал, потом встал.

– Это значит!.. – обрадовалась Ева.

– Это бы ничего не значило, если бы наши шесть человек не прогулялись вдоль дороги на протяжении десяти километров туда и обратно от места убийства. Вот следующее заключение.

Зоя от нетерпения сжимала кулачки, Аркаша погрозил ей и показал жестом, чтобы молчала.

– Спекшаяся масса, – тихо читала Ева, – является расплавленной под воздействием огня тканью… состав… прорезиненная основа, лайкра… Молчи! – крикнула она вдруг открывшей было рот Зое. – Молчи, я попробую сама. Это – сожженная спецодежда, в которой находилась подозреваемая в убийстве. – Ева резко встала и ходила по комнате из угла в угол. – Я еду до нужного места на машине, оставляю ее и иду… Где план места? Так, иду от дороги к реке, лежу в засаде, осуществляю убийство, иду обратно, снимаю одежду, сжигаю ее и закапываю. Обувь! – вдруг закричала она. – Обувь так просто не сожжешь! Должна быть обувь.

– Дай я скажу! – не выдержала Зоя. – Вот! – Она шлепнула по столу раскрытой брошюркой. – Вот этот костюм!

– Водолазный костюм? – Ева всматривалась в рисунок с обозначениями на английском языке.

– Нет. Просто костюм для проведения операций в определенных условиях. Обувь не предусмотрена, – Зоя ткнула в рисунок, – его надеваешь снизу, сначала он натягивается на ступни. Американская разработка. Год назад наши ребята обменивались опытом и получили в подарок парочку. Что с ними делают американцы, я не знаю, а наши натягивали, когда работали с собаками, – от человека никакого запаха. В воде он не очень употребим, минут через тридцать постепенно промокаешь, но собака его прокусить не может.

– Значит, – села Ева, – обуви на мне не было, так? Не было у меня туфелек на высоких каблуках сорок первого размера?

– Были у тебя туфельки. Именно на высоких каблуках. Ты их надела у машины. Ты в них землю копала лопаткой. Неудобно тебе было. – Аркаша рассыпал веером фотографии места захоронения сожженной одежды.

– Ребята, – Ева осмотрелась, словно вспоминая забытое слово, – ребята, а мы не медлим? А то мне что-то не по себе. Если вы уже полностью поверили в мою версию засланного агента, помогите угадать ее задание. И срочно. У меня такое чувство, что у нас нет времени.

– Вот тебе четыре папки. – Зоя убрала со стола все, кроме прозрачных папок, разложила их по очереди. – Мы выбрали четыре направления, в которых в той или иной степени появлялись двое погибших мужчин. Они работали в разных отделах, у них разные специальности. У нас с Аркашей есть предположение, но ты же, как всегда, захочешь сама смоделировать ситуацию, так?

– Я хочу с вами, – скрыла улыбку Ева, – хватит проверять меня на сообразительность, гоните вашу версию немедленно!

– Муж заложницы – инженер по космическим связям, – Аркаша вынул из папки фотографию. – Утонувший на рыбалке – инженер по наведению систем слежения. – Еще одна фотография легла рядом с первой. – Они оба работают в Центре космических технологий и связи, то есть в Москве. В момент захвата жены в заложницы муж находился в длительной рабочей командировке в Самаре. Там филиал Центра. Мы перелопатили уйму материала. Единственный раз, когда они встречались, – это два года назад была создана группа по обслуживанию станции «Дружба», тогда наши и американцы делали совместный полет, группа из двадцати человек была собрана для обслуживания связи и управления полетом. Эти двое входили в двадцатку, но особой дружбы между ними не было, просто коллеги. После двух месяцев наблюдения и обсуждения результатов, по нашим сведениям, не встречались, семьями, так сказать, не дружили, тем более что рыбак – холост. Значит, вывод первый. Что их объединяет? Москва. Из двадцати человек пятнадцать работали в своих филиалах Центра, там работают и сейчас, то есть в других городах. И только пятеро – из Московского центра. Это пока все, больше соединять их нечем.

– Пятеро? – спросила Ева задумчиво.

– Да, правильно мыслишь. Мы собрали сведения еще о троих москвичах, которые тогда входили в двадцатку. Итак. Оператор электронного оборудования, самый молодой. Технолог – пенсионер, но работает до сих пор, вдовец без детей. И начальник отдела биологических исследований, возраст средний, семья, связи на правительственном уровне, баллотировался в Думу, не прошел.

– Значит, эта папка на мужа заложницы. – Ева отложила папку. – Эта – на рыбака. – Вторую она положила сверху. – Эта?

– Это поверхностные сведения на всю группу, на двадцать человек, что успели собрать. – Зоя вытащила скрепленные листы с анкетами и фотографиями в углу каждой. – Московская пятерка скреплена отдельно.

– Оставь мне пятерку, остальных пока отложим. – Ева пододвинула к себе самую толстую папку. Бумаги в ней были разного размера, среди чисто-белых глянцевых листов виднелись тетрадные странички, серыми уголками высовывались газетные вырезки. – А здесь что?

– Это вся информация по космосу за последний месяц. Все, что знают и простые смертные из ящика и газет, все, что разрешено разглашать работникам Центра. В плане секретных разработок на этот месяц нам было отказано. Но Аркаша…

– Я поинтересовался, этого плана просто нет. Грустно и за державу обидно, но теперь этот план составляется совместно с американскими коллегами, финансирующими основные разработки, они решают, что профинансировать, а что нет, и таким образом корректируют план, у них его можно получить по запросу. Это долго, дня два потребуется. Давайте пока поработаем с тем, что есть. Тебе звонят.

Ева достала пейджер и посмотрела на табло, выключив сигнал. Нажала память, нашла телефон Карпелова и пошла к телефону.

– Слушай, майор, я очень занята, говори быстро, чем помочь.

– Да я, понимаешь, за город подался к любимой женщине, а мне ребята позвонили, у Сонечки очередной труп, она с места происшествия скрылась, прибежала в отделение, требует меня. Пока я доеду, она все переиграет, или черт-те что еще с ней случится. Жалко девочку, она ведь хорошая. По сути, – уточнил Карпелов, подумав. – Если ты найдешь минутку, забери ее из отделения и выясни, что и как, а я к вечеру буду, приму эстафету. А если нет, я позвоню своим, путь ее арестуют и запрут в камере до моего приезда, так будет всем спокойней. Ну как?

– Я поеду, позвони своим.

– Она тебе тоже нравится, да? Ладно, шучу. Не злись. Я же слышу – воздух набираешь, чтобы рявкнуть. Пока.

Ева шумно выдохнула и улыбнулась, опуская трубку.

– Я возьму папку по космосу, сами сказали – ничего секретного. – Теперь Ева цепляла кобуру и надевала пиджак. – Буду через час-полтора. – Сумочки у нее не было, засовывая пейджер в большой наружный карман пиджака, Ева уронила на пол платок.

– Как ты в такой юбке наклоняешься? – задумчиво поинтересовался Аркаша, пристально разглядывая очень короткую трикотажную юбку, выступающую узкой полоской снизу пиджака.

– Вот так. – Ева медленно присела с прямой спиной, сжав коленки, и подняла платок. – Это приседание для коллег по работе. А вообще очень удобная юбка. Не жарко и задирать не надо, когда хочешь припечатать кого-нибудь подошвой в лоб.

– Он профессионально интересуется, ты глазки не строй. – Зоя старалась говорить спокойно. – Он сегодня вечером на работу одевается женщиной и идет в клуб «Одиссей». Он думает, что у него ноги стройнее, чем у тебя! – Зоя повысила голос. – Он их побрил и примерял мини-юбку, но в силу физиологических особенностей организма… его яйца, короче… Вид сзади при наклоне…

– Ребята, вы уж помиритесь к моему приходу!

– Да мы не ссорились, просто я Зойку туда не пущу, а идти надо женщине, всех мужчин там знают в лицо – только свои.

– А я? – спросила Ева с порога.

– Думали, – вздохнул Аркаша, – ты не подходишь. Тебя Хамид-паша хорошо знает, и голой видел, и даже обмерял, когда саван заказывал, вот так, Ева Николаевна. Мне надо узнать, на кой черт он сюда притащился, делов-то всего – выпить коктейль за стойкой и записать разговорчик. А за приседание спасибо, учту. Будь жива!

Дежурный сидел за стойкой отделения милиции истуканом. Воротничок форменной рубашки на напряженной шее промок от пота.

– Где она?

Дежурный кивнул, Ева после света улицы не сразу разглядела за решеткой забившуюся в угол фигурку.

– Я беру ее. Вы в порядке?

Дежурный опять кивнул и покосился, не поворачивая головы и не шелохнувшись, сначала на удостоверение Евы, потом на поднявшуюся с лавки Соню.

Решетка была заперта. Когда Ева справилась с удивлением при виде одежды Сони и странного цвета ее волос, она сама сняла с пояса дежурного ключи и отперла решетку.

– Какой-нибудь протокол составляли? – поинтересовалась она, стукнув по стойке ключами. – Что с вами? Почему не разговариваете?

Вздохнув глубоко, дежурный напрягся и побагровел лицом, но из его горла вырвался только хрип и шипение.

– Орал, как идиот! – удовлетворенно заметила Сонечка, подходя. – Хотел по телефону вызвать кого-то, я подумала, что от такого крика рвутся голосовые связки, у меня получилось!

Толкая Соню перед собой, Ева вышла на улицу и там спросила, что именно у нее получилось.

– Первый раз такое, честное слово! – возбужденно объясняла Соня, пока Ева с некоторой оторопью разглядывала ее одежду и волосы. – Я подумала: хорошо бы он заткнулся – и он заткнулся! Отвези меня домой, я уже успокоилась, все в порядке.

Молча они прошли к машине Евы. Усаживаясь на заднем сиденье, Соня с любовью распрямляла фалды воздушной юбочки.

– Ну, – сказала она, заметив, что Ева молча смотрит на нее в зеркальце, – чего ждем?

– Я жду, когда ты скажешь, как проехать в то место, где у тебя случился очередной труп.

– Это еще зачем, там уже была милиция!

Ева вздохнула и достала мобильный телефон. Через две минуты она внимательно выслушала сообщение, кивнула, запоминая адрес, достала из «бардачка» блокнот и записала имя и данные из документов, которые нашли при убитом. «ЦКТС» – записала она, а надпись на печати в удостоверении была неразборчива, но через полчаса обещали узнать, что это за «Центральный Комитет»: при пострадавшем был и паспорт, и диплом, и рабочее удостоверение.

– Мне сказали, что свидетельница происшествия удрала, – повернулась Ева к Сонечке.

– Я убежала, – загрустила Соня. – Машина выскочила вдруг совсем рядом и припечатала его к стене, раздался такой хруст ужасный, понимаешь, у него глаза вылезли…

Ева завела мотор и рванула с места, опрокинув на заднем сиденье живую куклу в воздушном наряде.

– Да что меня все сегодня из машин вытаскивают силой! На руке уже синяки! – отбивалась Соня через двадцать минут. Она избегала смотреть на стену серого дома, выложенную грубым камнем.

Ева хлопнула дверцей и задумчиво осмотрелась:

– Что ты здесь делала?

– Я гуляла. Я не хочу ни с кем разговаривать. Я хочу домой, – заявила Соня, покачиваясь в лодочках с оторванными каблуками.

– А как насчет мороженого? – Ева разглядела ее туфли и вдруг успокоилась и заинтересованно осмотрелась.

– Честно говоря, – вздохнула Соня, – я с утра ничего не ела, падаю с ног. Ладно, я сглупила. Я всегда неправильно поступаю в первые минуты после этого, понимаешь? Я пугаюсь, все рассказываю, а надо на самом деле молчать и думать, но у меня не получается. – Она, прихрамывая, шла за Евой. – Вот, например, сегодня. Я сама, как дура, сказала, что была с этим парнем. И только потом, в отделении, поняла, что могла ведь и просто оказаться рядом с незнакомым человеком, совсем рядом, машина юбку задела… Я и правда не знаю, как его зовут!

– Не могла, – отрезала Ева. – У него в руке были твои каблуки.

– Мне плохо. – Соня оседает у витрины с шелковыми платками. Ева, не двигаясь с места, наблюдает, как Соня, опускаясь вниз, рассматривает себя и ее в зеркале. – У тебя пиджак несуразный, карманы доисторические, сейчас так не носят, – заявляет Соня, присев у витрины на корточки. – С такой фигурой надо носить обтягивающие вещи. Тебе нужен стилист!

– Значит, – терпеливо предположила Ева, – ты сегодня посетила стилиста, потом выкрасила волосы прядями, оделась странным образом…

– И ничего не странным, в этом агентстве моделей знаешь какие специалисты! Четыре человека разрабатывали библиотечный стиль!

– Ты хочешь сказать, что в таком виде надо ходить в библиотеку?

– Да, представь себе, в эту – в таком! – Соня показала рукой через дорогу.

Ева нажала пищащий пейджер и прочла сообщение. У Зои для нее была срочная информация. Она не могла уйти от Сонечки сейчас, когда почувствовала странное напряжение и азарт.

– А что ты делала в библиотеке?

– Ну, что делают в библиотеке… Читают книжки.

– Врешь. – Ева подняла силой маленькую женщину и заставила идти ее рядом, держа за руку повыше локтя. – Чтобы там читать, надо предъявить документ, чтобы носить документ, платочек и какие-никакие деньги, надо иметь карманы или… ну-ка подскажи?

Соня остановилась и замерла, уставившись перед собой. Она забыла свою сумочку в машине Полины!

– Правильно, сумочку! – похвалила ее Ева. – Так что ты делала в библиотеке?

– Я даже его не выбирала! – плаксиво сказала Соня, решив, что сопротивление бесполезно.

– В библиотеке? – уточнила Ева.

– В библиотеке! Мне надо было наконец определиться: я сама делаю это с мужчинами или это злой рок! Мы вышли, на ступеньках я сломала каблук, он оторвал второй, пошли по улице, и только я подумала, что его должен утащить птеродактиль, как…

– Что ты сказала? То есть подожди. – Ева остановилась и пристально посмотрела в лицо Соне. – Птеродактиль, значит… Ты зашла в библиотеку, выбрала себе мужчину, вышла с ним на улицу и решила, что он должен быть унесен птеродактилем?

– Ну да, я подумала просто так, я не хотела сделать ему ничего плохого! Сейчас ведь птеродактилей нет! Они давно вымерли. Но в отделении милиции у меня получилось! Только я подумала, чтобы этот дежурный перестал на меня орать и заглох, как он потерял голос! Если отслеживать такие моменты и провести потом сравнительный анализ, то можно в конце концов вычислить, как я это делаю. И никакие психологи не нужны. Я научусь сама контролировать свои необыкновенные способности.

– Анализ и контроль, – пробормотала Ева. – Стой смирно, с места не сходи, я только позвоню. Одну минуту.

– Я хочу есть, – заныла Соня.

Ева достала телефон, набрала номер. Она сказала «это я», потом слушала, ничего не говоря, глаза ее прищурились, тело напряглось. Соня с опаской оглянулась. Убрав телефон, Ева уставилась на Соню так странно, что та занервничала. Зоя сообщила, что полтора часа назад при автомобильном наезде погиб третий из пяти – оператор электронного оборудования Центра космических технологий и связей.

– Знаешь, что такое ЦКТС? – спросила Ева.

– Цека… как там дальше? Нет. Не знаю. Купи мне хотя бы сосиску, я сейчас сознание потеряю.

– Где ты забыла сумочку? У своего стилиста? Или… Чей это был стилист? Говори, Соня, говори по-хорошему!

– Это шикарное агентство моделей, здесь недалеко. Меня одели для библиотеки. Я должна сама научиться управлять своими способностями! Я уже не маленькая девочка.

– Пойдем в это агентство.

– Зачем?! – закричала Соня.

– Чтобы забрать твою сумочку. Как ты без денег? Что там еще было?

– Ключи от квартиры, – пробормотала Соня, опустив голову.

– Платье тоже оттуда? – Ева подняла рукой ее голову за подбородок вверх. – А Полина осталась в агентстве?

– Откуда ты знаешь? – Соня вскинула вверх ресницы и подняла глаза в прозрачной пелене подступивших слез.

– Значит, она тебе сказала, что пора научиться управлять своими необыкновенными способностями, например, пойти в библиотеку и выбрать там любого умного дядю, а потом прогуляться с ним? Отслеживать моменты и проводить сравнительный анализ? Это ведь не твои слова.

– Нет, не так, можно было еще пойти и выбрать в Доме дружбы народов или в Доме журналиста!

– Уверяю тебя, ты бы все равно оказалась в библиотеке! Потому что, Соня, тебя подставили, а если это не так, то мне придется…

Соня, сбросив изуродованные туфли, уже убегала, с необыкновенной быстротой мелькая пятками, забыв, что собиралась потерять сознание от голода.

Ева смотрела ей вслед, пока зеленое пятно воздушной юбки не растворилось среди спокойно гуляющих прохожих. Солнце палило, плавя асфальт. Она медленно побрела к машине, расстегнув пиджак и сбросив его с плеч. Пиджак висел сзади, придерживаемый согнутыми в локтях руками, Ева напряженно думала и не замечала, как парочка, увешанная фотоаппаратами, засуетилась, восхищенная видом женщины в короткой юбке, в обтягивающей, почти прозрачной майке и с кобурой на широком кожаном поясе – девушка бросилась с микрофоном к Еве, ее спутник бежал за ней, падал на коленки и клацал фотоаппаратом.

– А вот в двух шагах от Арбата о-очень эффектная женщина в мини-юбке, прозрачном топике и с оружием на поясе. Радиостанция «Спектр», простите, что вы делаете летним полднем в центре Москвы в таком… В такой экипировке?

Ева осмотрелась, накинула медленным движением пиджак на плечи, покосилась на микрофон у лица:

– Живу я здесь. Это мой город.

В восемнадцать тридцать Ева стукнула по столу ладонью и выдохнула: «Зеркало!» Аркаша резко встал, опрокинув стул, Зоя посмотрела на часы:

– Ты думала только два часа сорок минут, думай еще! Кроме проекта освещения городов, есть биологические исследования по выращиванию растений в невесомости. А переговоры с американцами о замене оборудования на станции по причине истекшего срока гарантии?

– Нет. Сорвались переговоры, не стали наши это оборудование менять. Зачем же убивать людей?

– Совместный полет интернациональной команды?

– Никто из убитых не собирался лететь в космос.

– Спутниковые системы слежения? – не сдавалась Зоя.

– Эти пятеро работали вместе только один раз по обслуживанию космической станции «Дружба». Ставь чайник, будем пить кофе.

– Зачем ты отпустила эту, как ее… Талисманову? – спросил Аркадий.

– Она убежала, – потягивалась Ева, вставая. – Бо-си-ком.

– Ой, только не надо этого, – протянула Зоя. – Скажи еще, что она неопасна, наивна, мила, несчастна и перепуганна.

Все трое двигались по комнате, еле сдерживая странное возбуждение, охватившее их. Словно сговорившись, пока пили кофе, о работе молчали. Аркадий разрезал маленький торт, розочка с плюхнутым в середину цукатом досталась Еве.

– Заработала, красавица ты наша, – подмигнул он.

– А кто будет отчетную разработку по Зеркалу писать? – спросила Зоя, облизывая пальцы.

– У нас осталось очень мало времени. В понедельник его раскроют. Нам некогда писать. – Ева откинула цукат, Аркадий забрал его ухоженными пальцами. – Ты делаешь маникюр?

– Я сегодня к вечеру еще и ногти наклею. Ты меня девочкой видела? Ну, много потеряла.

– А что ты хочешь от Хамида-паши? Что он делает в России такого, что тебе не нравится?

– Он приехал в гости к Белуге, – пояснила Зоя, убирая чашки и тарелки. – Жена Феди Самосвала устроила на хуторе своеобразный публичный дом в русском стиле.

– Его невозможно закрыть, что интересно, – кивнул Аркаша. – Разве что с воздуха разбомбить, а так – не добраться.

– Ну да. Она потом скажет, что ты угробил два десятка честных работящих птичниц и доярок и стадо фермерской скотинки. Ладно, ребята, напрягитесь. Давайте по пунктам.

– Если предположить, что Полина Кириллова заброшена сюда по заданию службы ЦРУ на операцию, связанную со станцией «Дружба»… Эй, ты что, записываешь на магнитофон? – Аркадий резко встал с дивана, на котором он расположился, и уставился на Зою.

– Как отчет писать, так некому. Я потом перегоню с ленты на компьютер через голосовую приставку, вот и будет отчет.

– Ладно, мы это уже предположили, усаживайся, – устроилась рядом с ним Ева. – Заброшена. Мы предполагаем, что ее интересы напрямую связаны с рекламируемой акцией по развертке на станции зеркала, которое якобы должно освещать некоторые города на севере страны в ночное время и тем самым экономить электроэнергию. Опробование зеркала должно произойти в понедельник.

– И такое странное обстоятельство, – подхватила Зоя, устраиваясь на полу возле Аркадия, – что должны осветиться именно те города, в которых находятся филиалы Центра космических технологий и связи. За полтора часа, когда зеркало на станции будет развернуто и задействовано на передачу солнечного света на землю, по нашим предположениям, может произойти вывод из строя оборудования в этих самых филиалах.

– А какого именно и для чего, мы понятия не имеем, – закончила Ева.

– Не все так плохо, – заметил Аркадий. – В космическом Центре подготовка к этой акции идет полным ходом, можно у них и спросить, для чего бы враги, например, на пару часов могли вывести из строя оборудование по приему радиосигналов со станции «Дружба»?

– Как интересно, а трое из пяти человек, которые могли это знать, уже мертвые. – Зоя взяла руку мужа и положила ладонью себе на голову. – Устали мы, ребята, плохо соображаем. Мне теперь кажется, что эти двое из пяти остались в живых не просто так.

– Тебе кажется, что с ними смогли договориться, они все-таки начальство, – продолжила ее мысль Ева. – Давайте пойдем с другого конца-а-а… Спать хочется. Что делала Полина Кириллова в группе у психолога? Кто ей был там нужен?

– Ну, поехали по группе? – Зоя встала и принесла еще еще одну папку. – Пятая, – потрясла она ею, усаживаясь. – Итак, близнецы с раздвоением личности, санитарка из больницы с маниакальным синдромом, девушка, истребляющая мужиков, дама в возрасте – научный работник с нервным истощением, фотомодель с маниакальным бредом и офицер службы безопасности, Курганова Ева Николаевна, с проявлениями сексуальной агрессии при исполнении служебных обязанностей. Ничего себе компания, да. И все они собрались вместе, чтобы приспособиться к действительности, незаметно и прочно вписаться в окружающий мир. Аркаша, ты мужчина, объясни мне, почему шесть женщин, выделяющихся необычайным отношением к жизни и категорической индивидуальностью, становятся на учет у психотерапевта, чтобы стать такими, как все? Тебя, сексуальный агрессор, – Зоя ткнула Еву босой ногой, – это не касается.

– Исключительно в силу строения организма, – Аркаша ответил сразу, без раздумий, – основой которого является продолжение рода. А все женщины делают это одинаково.

Ева и Зоя, оживившись было, выслушав его ответ, расслабились и переглянулись.

– А дай-ка мне тот лист, что ты сейчас закопала, – протянула Ева руку вниз.

– Хорошее зрение, да? Бери, сама напросилась. – Зоя отдала всю папку.

– Так, посмотрим. Очень интересно. «Из четырех представленных экземпляров прослушивающей радиоволновой аппаратуры один принадлежит отделу АР СБ, один отделу ВЛ СБ…» Нет, это действительно очень интересно, вы меня просто взбодрили! – Ева встала и дальше читала, расхаживая по кабинету: – «…происхождение аппарата типа ИК-143П не определено, предположительно частная практика, происхождение аппарата дубль-В 987… так, основание, и так далее… прошлогодняя разработка отдела русских связей ЦРУ-у-у…» Друзья! Вы влепили две прослушки в кабинет психолога только потому, что она моя подруга?!

– Мы влепили, как ты выражаешься, только одну. Ту самую, которая принадлежит отделу аналитических разработок, АР. Мы не знали, что внутренние линии, ВЛ СБ, тоже ее слушают, – объяснил Аркадий и вздохнул. – Давай без эмоций, ладно? Я же не лезу к тебе в деревню, не объясняю, как надо воспитывать детей, стирать пеленки и петь колыбельные.

– Считаешь, значит, меня специалистом в области пеленок и детей, да? – чтобы не кричать, Ева перешла на шепот.

– Нет. Считаю, что это твое личное дело.

– Что такое внутренние линии?

– Раньше это было что-то вроде тотальной слежки на уровне случая, – пояснила Зоя. – Слушают вообще всех, кто в силу своей профессии имеет право на тайну. Мы тоже удивились, потребовали объяснений. Понимаешь, ведомство большое, секретность заколебала, многие отделы, вместо того чтобы обмениваться информацией, предпочитают ее добывать сами. Мне сказали, кого конкретно слушает отдел внутренних линий.

– Да, здесь написано, – Ева быстро пробегала глазами текст, – но здесь написано…

– Там написано, – скучным голосом продолжила Зоя, – что внутренние линии слушают все, что касается ученой дамы. Она разрабатывала и внедряла в свое время электронные системы управления на военных самолетах, была невыездной и очень охраняемой, за открытие в области антирадарной защиты была награждена и пожизненно одарена казенной машиной с шофером. На время ее пребывания в психушке начальник отдела забирал дорогую машину себе. Внутренние линии слушают и эту машину.

– Стоп, – перебила ее Ева, – есть одна мысль. Значит, одна прослушка частная, три – которыми пользуются спецслужбы, причем две из них – нашего ведомства, а одна – американского образца.

– Значит, так, – кивнула Зоя.

– Я просто подумала, что если уж ее слушают, то в этой машине тоже должно что-то быть. Мне нужно срочно осмотреть машину Анны Павловны. Кто со мной? – Ева нетерпеливо загружала свои вещи в карманы и надевала туфли. – Одна прослушка там будет наша, а другая, я думаю, должна быть эта… американского образца.

– Мне в клуб к десяти, я поеду, – поднялся с дивана Аркадий. – Без разрешения сунемся? Или отловим кого-нибудь из начальства?

Зоя втащила из соседней комнаты множество приборов, выгрузила сокровища на стол.

– Увешивайтесь, специалисты. Вам лучше поторопиться, чтобы Аркадий не нервничал, я позвоню минут через пять и скажу точный адрес гаража. Может не повезти, если шофер катает в выходные девочек или подрабатывает на похоронах с таким «Кадиллаком».

– Эй, – оторопела Ева, наблюдая, как покорно Аркадий цепляет на себя аппаратуру, – а может, сканера хватит? Мы что, биологический материал собираемся искать?

– Возьми фотоаппарат. Возьми вот этот шлем с наводкой для ночного видения. Если ты лезешь к машине без разрешения, будь готова копаться в темноте, не трогать прослушки, а только сфотографировать, еще понадобится оружие, а лучше – парочка шприцев со снотворным, и не забудь перчатки, умоляю. За шлем несешь личную ответственность, я не буду тебе говорить, сколько он стоит. Подожди, положи все в сумку, подгони свою машину ко входу в банк и жди меня, я через минуту буду.

– Две! – крикнула Зоя. – Через две минуты. Сто двадцать секунд на прощание с женой. Влажный поцелуй.

В восемь вечера Кеша предложил убить курицу коллективно. Ждать ужина больше не было сил. Далила мучилась с курицей с четырех часов дня. Именно тогда Муся, уходя третий раз за день по каким-то своим загадочным делам, на прощание пожелала на ужин курицу на всех. «Ту, палую, знаешь, очень уж она бешеная стала». Далила и Кеша ловили курицу минут двадцать. Упав без сил на траву, тяжело дыша, они уставились на преследуемую с исследовательским интересом. Коренастая мощная птица спокойно ковыряла лапой землю под яблоней и потом осматривала вырытую ямку, склонив голову набок. Она подпускала заходящих с разных сторон Далилу и Кешу на расстояние вытянутой руки, давала им наклониться к ней, но в момент броска уворачивалась и как-то лениво переходила в другое место. Замедляя движения и стараясь не дышать, они повторяли попытку, курица, казалось бы, не обращавшая на них никакого внимания, в последний момент, словно заинтересовавшись чем-то, уходила и начинала спокойно ковыряться чешуйчатой голенастой лапой в другом месте. Не выдержав спокойных перемещений, Далила стала бегать за ней, а Кеша устраивал засады. Курица бегала, возмущенно квохтала, распластав крылья, в особо опасных для себя местах она взлетала, разгоняя перед лицом Далилы теплый воздух и заставляя женщину закрываться руками. Лежа в полном бессилии на траве, Далила перебирала волосы сына и вытирала ладонью его мокрый лоб.

– Она чувствует, – пробормотала Далила.

– Да она же курица! У нее все примитивное. Эти, как их, которые врожденные?

– Инстинкты.

– Ну да, инстинкты примитивные, а…

– Рефлексы.

– А рефлексы не отрабатываются! Я по телевизору видел передачу про кур, они тупые.

– Она издевается, – закрыла глаза Далила, – я чувствую, что она издевается. Я ее убью!

– Хорошо бы, – согласился Кеша, – а то скоро захочется есть, а ее еще надо от перьев раздеть. Давай позовем Илию и поймаем курицу вместе.

– Нет. Смотри на меня. Я сейчас попробую. Ты сиди тут.

Далила встала и посмотрела на небо. По небу размазаны длинные перистые облака, как будто художник, оформляющий жизнь, вытирал огромную кисть, проводя ею по голубому полотну. Далила пошла по направлению к курице, думая про художника, уставшего каждый день менять декорации, включать дождь, чтобы смыть старые и нарисовать новые, она совсем не смотрела на темное коричневое пятно где-то у ее ног, даже почти прошла мимо, и вдруг резко присела, прижав обеими руками курицу к земле.

– Йес! Йес! – закричал Кеша, вскакивая. – Ты ее обманула!

– Вот видишь, а ты говорил. Значит, было что обманывать. – Далила сидела на корточках и слушала, как ее ладони пропускают через себя быстрые толчки испуганного маленького сердца. Ей совершенно расхотелось убивать курицу. – Ладно, позови Илию.

Илия сидел на небольшом балкончике, выходящем из мансарды, и наблюдал возню с курицей сверху.

– Убей ее, Далила! – крикнул он.

Далила, прикусив губу, подняла курицу, прижимая ее крылья, и рассмотрела вблизи круглые коричневые глазки и крошечные веки.

– Да, – сказала она. – Да, но попозже. – Она унесла курицу в сарай, посадила ее под перевернутое ведро и придавила ведро камнем. – Попозже. Когда Муся придет или Хрустов приедет.

– Он что, опять приедет? – испугал Далилу Илия, вдруг возникнув в дверном проеме сарая.

– Я не знаю, я только надеюсь, что с курицей он как-нибудь справится.

– Давай я сам ей башку отрежу, не нужен нам Хрустов.

– Детям нельзя, – заявила Далила и решительно подтолкнула Илию на улицу.

В восемь вечера ни Хрустова, ни Муси все еще не было. Дети ушли гулять. Далила решилась, осмотрела высокий пенек у сарая, топорик с остро заточенным лезвием и пошла за курицей. Курица совсем не сопротивлялась. Уложив крупное теплое тело и придерживая его растопыренной ладонью, Далила присела, захватив другой рукой с земли топорик, размахнулась и ударила, целясь в шею. После удара она выронила топорик, дернувшись от брызнувшей в нее теплой струи, и наблюдала в оцепенении, как рядом с ним на землю падает маленькая головка курицы. И вдруг тело без головы под ее ладонью сильно дернулось, Далила в ужасе отдернула руку. Безголовое тело, упав, встало на ноги и побежало кругами, из отрезанной шеи фонтаном била кровь, образуя на утоптанном возле пенька месте вокруг Далилы магический круг. Далила поднесла руки к груди и почувствовала, что ее грудь и шея липкие, медленно отвела руки, рассмотрела ладони в крови и закричала, не в силах двинуться с места. Она боялась переступить черную влажную полосу круга, курица бегала и бегала, оказалось, что вздохнуть невозможно и отвести глаза от безголового ужаса тоже невозможно.

Хрустов услышал ее крик за два дома. Он быстрым движением сбросил на землю тяжелый рюкзак и чертыхнулся: его оружие осталось в запрятанной в лесу машине. Оглядевшись, перемахнул через забор соседнего дома, перебежал огород и преодолел еще один забор. Теперь двор Муси проглядывался хорошо, ничего странного он не заметил, прошел еще один чужой двор – огород заброшен, высокая трава – и вышел со стороны загона для близнецов. Никого. Он подходил, осторожно ступая, к дому, когда на него выбежала Далила. Безумная и залитая кровью, она держала ладони перед собой и тихо подвывала. У Хрустова упало сердце. Далила подбежала к колодцу, встала на лавочку и залезла в недавно наполненную водой огромную бочку, окунувшись в нее с головой. Хрустова несколько удивил такой способ прятаться. Дождавшись, когда из воды покажется желтая мокрая голова, он приблизился лицом к ее лицу и спросил:

– Ранена?

Далила смотрела на него бессмысленно и дрожала.

– Кровь, – сказала она наконец, – я вся в крови, Хрустов, я вся в крови, а она бегает по кругу!

– Кто-нибудь ранен? – Хрустов еще раз внимательно осмотрел двор. – Где дети?

– Вот именно, – стучала зубами Далила, – именно ранена, а не убита! Голова отрезана, а она бегает и бегает! – Далила раздирала под водой руками летнее платье, тонкий сатин поддавался легко, собрав обрывки в комок, Далила выбросила их из бочки, размахнувшись. – Кровь… Она не отмывается, Хрустов, понимаешь, даже в холодной воде!

Хрустов услышал где-то далеко детские крики и смех. Он побежал на голоса за двор и увидел, как из леса выходили Кеша и Илия, неся на спине близнецов, а за ними шла Муся со своим ребеночком. Тогда Хрустов обошел двор и внимательно все осмотрел. Наклонившись над мертвой курицей, взял ее за лапы и понес к дому. Далила, высунувшись из бочки головой и отбивая зубами дробь, наблюдала, как он укладывает курицу в таз и несет горячую воду.

– Надо было ей лапы связать, понимаешь? – Хрустов поливал курицу кипятком. – Сначала надо было связать лапы. Сейчас я ее окачу кипятком, чтобы перо легко отделялось. Вылезай, простынешь.

– Ей надо обязательно еще кишки все вытащить, с кишками нельзя, – губы у Далилы уже еле двигались.

Хрустов подошел к бочке и приказал, повысив голос, немедленно вылезти. Далила взялась за края бочки и подтянулась на руках, с очень белого тела стекала вода. Хрустов взял ее под мышки и прижал к себе. Края старой бочки обдирали Далиле коленки, она тряслась, обхватив его за шею руками. Хрустов, подумав, решил отнести ее в сарай, где он иногда спал в одеяле на сене. На Далиле были только мокрые крошечные трусики, до сарая было ближе, чем до дома, а дети разговаривали уже совсем рядом. Укладывая женщину и заворачивая ее в шерстяное одеяло, Хрустов удивился странному головокружению и вдруг вспомнил аэропорт в Стамбуле, Далилу – в джинсовом костюме и с бусами черного жемчуга на шее – и как шла она по залу заблудившейся судьбой, а рядом с ней – ужасный горбун в красном бархатном пиджаке. Потом ее руки, достойные кисти старых мастеров, и свои – оцарапанные убитой им женщиной. Он захотел еще раз увидеть эти странные пальцы, сужающиеся к узким ногтям с почти бессуставной плавностью. Последнее время он старался на Далилу часто не смотреть и держаться от нее подальше; с тех пор как был с Евой, он забыл эти руки. Развернув одеяло, он упал на нее и ловил ускользающие ладони, уже плохо соображая, что делает. Далила отбивалась и вдруг обхватила его очень крепко за шею и перевернулась, оказавшись холодным телом сверху.

– Я хочу посмотреть на твои руки, пожалуйста, – еле выговаривал одеревеневшими губами отстрельщик. Тяжелые мокрые волосы упали вокруг его головы на грубое одеяло, образуя коридор – нескончаемый, высасывающий ужасом и счастьем сердце, там, в конце коридора, жили мягкие и недосягаемые губы.

Лекция в клубе любителей детектива начиналась в восемь вечера. Лев Иванович Пискунов приехал на «Калужскую» раньше, у выхода из метро его стали атаковать желающие приобрести лишний билетик. Пискунов, надев очки, всматривался в афиши на Доме культуры. Группа, на которую так рвались люди совсем немолодые, Пискунову была незнакома, он поднялся на второй этаж в выставочный зал. В семь тридцать в зал, где Лев Иванович собирался раскрывать секреты своего писательского мастерства, пришлось приносить дополнительные стулья: некоторые любители попсы, не попав на концерт, пошли на лекцию. Это была третья лекция великого писателя на тему «Давай напишем детектив!». На первых двух вместе с Пискуновым излагали некоторые свои секреты поимки преступников специалисты из ближайшего районного отделения милиции, которое находилось как раз позади Дома культуры «Меридиан». На сегодняшнюю лекцию обещал приехать продюсер с киностудии «Шик», чтобы рассказать и показать на экране, как снимаются некоторые сцены с привлечением каскадеров, но Лев Иванович знал его как человека категорически необязательного. В конце лекций великий писатель подписывал тут же продающиеся экземпляры его книг и принимал на рассмотрение некоторые рукописи «начинающих писателей», которые он выбрасывал в урну не сразу по выходе из «Меридиана», а немного погодя, в метро.

В восемь десять все желающие разместились. Лев Иванович ждать продюсера не собирался, поэтому, многозначительно откашлявшись, начал говорить необычайно тихим голосом, чем добился через некоторое время полнейшей тишины.

– Мы, собственно, с вами на двух предыдущих встречах говорили не столько о писательском мастерстве, сколько о разнообразных способах преступления закона. Сегодня предлагаю сотрудничество на уровне обмена идеями, опытом и фантазиями на тему, как же все-таки написать детектив, учитывая, что лучшие способы написания этого жанра уже воплощены в жизнь великими и всем известными мастерами. Итак, однажды писатель решается описать преступление. Он честно и подробно навязывает читателю детали, объясняет причину тех или иных поступков своих героев и получает в результате полную скуку. Изменив немного структуру повествования, начав с самого преступления, окутав его тайной, постепенно перемещая читателя от одного персонажа к другому таким образом, что подозреваются все, писатель в конце самым неожиданным образом раскрывает тайну. Это интересно, если писал мастер… Что я имею в виду? – Пискунов удивился, что в самом начале лекции, когда обычно слушатели, впавшие в оцепенение от его тихого голоса, замирают без движения и звука, вдруг уже появился первый любознательный и задал вопрос. – Я имею в виду, что мастер не позволит себе в классическом исполнении детектива вдруг к концу книги обнаружить неизвестные события многолетней давности, которые как-то объяснят преступление, либо ввести дополнительных персонажей, чем, например, грешила к старости даже Агата Кристи. Это, если рассматривать классический, как его еще называют, английский детектив. Давайте предположим, что вы явились свидетелем убийства. Оно произошло на ваших глазах, убийца скрылся, вы в шоке, но потом проходит некоторое время, вы успокаиваетесь, отвечаете на вопросы следователя, и вам это начинает надоедать. Это обывательский случай. Но как только вам показалось, что следователь слишком ленив и не замечает явных улик либо не придает им значения, как только вы увидели знакомую фигуру на улице второй или третий раз за вечер и подумали, что за вами могут следить, как только вы на рабочем месте впали в оцепенение и вдруг поняли, как именно могли бы совершить преступление сами, все! Вы почти писатель, и вам осталось только преодолеть три ступеньки, чтобы стать известным. Слушаю вас! – Пискунов кивнул миниатюрной блондинке, укутанной в накидку из синих перьев.

– Меня интересует третья ступенька, – сказала женщина, приподнявшись на стуле.

– Надо так понимать, что первые две вы уже преодолели? – Пискунов удовлетворенно кивнул на сдержанный смех, которым некоторые слушатели приветствовали его легкий юмор. – Поделитесь с нами вашими двумя ступеньками, это очень интересно.

– Да пожалуйста, – встала блондинка, – никаких секретов тут нет. Вы сказали, что надо видеть преступление или слышать о нем, короче, надо как-то участвовать. Это мой случай. Я увешана преступлениями. Я работаю в органах, за день на две-три бытовухи всегда найдется что-то интересное, что заводит, это понятно? Работаешь, раскручиваешь, а через пару месяцев суд. Придумывать ничего не надо, описывай конкретных героев, изменяй фамилии, а если хочется добавить экзотики, можно и фантазию употребить. Вот у меня по плану, – она достала из сумочки блокнот, вспорхнули и затрепетали в нервном движении воздуха синие перышки, – в следующем месяце несколько раскрытых дел идут в прокуратуру. Убийство мужем жены за наследство. Четыре кражи на квартирах у ювелиров, сработано очень чисто. Мошенничество с однодневными фирмами, организатор не оставил ни одного свидетеля, но все равно попался. Получается, что преступления есть, есть что описывать. Это первая ступенька. Вторая – написать так, чтобы это было интересно. А третья? Издательства требуют сериалов. Их не волнует общий художественный уровень. Как сделать интересным сериал?

Лев Иванович пристально всмотрелся в накрашенное лицо женщины.

– А вы не пробовали описывать ви-ся-ки? – спросил он.

– Так там же преступник не пойман? – искренне удивилась блондинка.

– А придумать преступление самой?

– Это еще зачем, их и так хватает. Под завязку. – Женщина стояла, и Пискунов не сразу понял, что она ожидает ответа на свой вопрос.

– А, простите… Мои вопросы по поводу висяков и воображения – это и есть третья ступенька. Понимаете, вы описали настоящее преступление, преступник наказан, но такую информацию можно получить просто в криминальных заметках, их сейчас в каждой газете полно. Вы можете не работать в органах, раскрыть на завтрак газету, прочитать, что и как произошло, а потом просто расслабиться, выпить кофе и представить себе исполнителей того, что вы прочли. Придумать их, придумать, зачем и почему они это сделали. Таким образом вы создадите на основе вполне реальных фактов условный мир, этот мир будет только ваш, и ничей больше. Не описывать реальных лиц из документов, а придумать своих персонажей и населить ими ваше творчество.

– Это же будет неправда! – возмутилась блондинка.

– Это будет третья ступенька, это ваше вдохновение. Если вас вдохновляют человеческие пороки либо информация о них, трудно следовать условиям достоверности. Если же они вас не вдохновляют, не надо об этом писать.

– Да зачем вообще вся эта мура? – громко поинтересовался развалившийся на стуле крупный молодой человек. Между расставленных ног висел поверх белой рубашки удивительно длинный галстук. – Действие главное, чтобы каблуком в морду или розочкой в жопу, а то как начнут описывать – «резким ударом ребром ладони незаметно сломал шею…». Это же смешно. А это ваше вдохновение?! Это же получается обман. Я специально пришел сегодня, потому что книжку вашу прочел. – Он говорил не вставая. – Ну мура! У меня девочка знакомая была, фотомодель, короче, она связалась с одним крутым, короче, поехала с ним в Турцию погулять, его там пришили и ее заодно как свидетельницу. А вы что пишете? Какой-то мудак, охранник в темноте по ошибке отрезал ей голову. Не разглядел, короче, да? Мы всей кодлой прочитали, посмеялись. Она это описана, точно – Светка Кошкина! Нет, ну почему не написать как было? Ну пришили киллера, а его девочку разделали на части. Зачем там охранник, я не понял вообще, какую-то проститутку в этом месте ловит! Я думал, что вдохновение – это когда белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что, не правда? – обратился он к засмеявшейся аудитории. – Я больше скажу! – Молодой человек перешел на «ты». – Ты описываешь ледяную пулю, не стрелял такими, врать не буду, допустим, она есть, так вот у тебя эта пуля испаряется при попадании в тело. Ты дырку в мясе от пули в натуре видел? Через что она испаряется? Ты бы еще написал, что пуля навылет – это когда сквозь дырку в теле можно посмотреть на закат.

– Это ошибка редактора насчет пули. – Пискунов тоскливо посмотрел на часы. Девять. – В оригинале было написано, что пуля растворяется в теле, и углекислота испаряется при вскрытии. Я сам не понимаю, зачем редактор сделал такие исправления. Теперь мои книги печатаются исключительно в авторской редакции. А вообще, скажу вам, молодой человек, это совсем неважно, как именно испаряется углекислота. Сразу или погодя. Вы пришли ко мне на встречу потому, что пишете детективы?

– Ну ты даешь, не важно! – возмутился его собеседник. – Мура же полная! Я не знаю, кому как, а конкретно стреляющему человеку противно. И не пишу я детективы, я вообще редко пишу, и с детского сада не расписываюсь, точно как твой Федя Самосвал. Я сегодня оформляю концерт и слежу за порядком, а сюда зашел, потому что твою фамилию на афише разглядел.

– А можно мне спросить? – Пожилая дама подняла тонкую сухую руку, увешанную браслетами. – Почему у вас бандиты такие симпатичные? Где у вас отрицательный герой? Ведь по сути своей детектив – это когда зло наказано, а чтобы его наказать, надо сначала его отрицательно подать.

– У меня нет отрицательных героев, я уже говорил об этом на первой лекции. Кто совершает преступление? Инопланетяне? Нет, обычные люди, живущие рядом с нами. Конечно, некоторые писатели стараются конкретизировать условия, толкнувшие того или иного героя на преступление. Для этого есть стандартные приемы – герой бесполезной войны, спонтанный мститель за убийство друга, брата, любимой или мститель из органов, уничтожающий ненаказанных преступников. Если писатель любит длинную социальную объясниловку, то он начнет с младенчества героя, брошенного, например, при рождении и выросшего в детском доме. Надо сказать, что литература подобного рода – это порождение именно нашего времени и нашей страны. Слушаю вас!

– Где вы черпаете свои сюжеты? Они так похожи на некоторые события из новостей, герои так узнаваемы, – молодой человек, строго одетый и коротко стриженный, смотрел насмешливо и чем-то сразу не понравился Пискунову.

– Мне часто задают такие вопросы. Это не предмет для обсуждений, если вы слушали все, о чем мы только что говорили.

– Да я просто подумал, мы тут прослушали сударыню из органов, человека из определенной системы, так сказать, – жест в сторону расставившего ноги знатока оружия, – а я подумал, что есть места, в которых сюжеты цветут пышным цветом. Ставишь в таком месте подслушку, и все. Записывай начисто с магнитофона, правильно перемещай героев, и вот тебе свеженькие, настоящие истории из жизни.

– Да! – обрадовался кто-то в зале. – Я у экстрасенса на приеме такого наслушался, никаких книг не надо!

– А меня жена к сексопатологу повела, но хитро, не предупреждая, к кому! Так я после этого приема написал фельетон в газету.

– А группы по анонимному лечению алкоголиков! Это, я вам скажу, роман-трилогия!

– Минуточку, минуточку. Мой вопрос к великому писателю не случаен, – не унимался молодой человек. – Я знаю, что вы, Лев Иванович, пишете сейчас очередной роман про свою героиню, и в этом романе она выступает против засланного агента ЦРУ. Расскажите хотя бы намеком, чего этому агенту надо?

В напряженной тишине Лев Иванович Пискунов медленно менялся окраской рыхлого лица. От голубовато-белого его лицо постепенно делалось напряженно-красным, под глазами резко проступили синяки. Судорогой свело мышцы, некоторое время он просто не мог открыть рот.

– Нет, вы только подумайте, что может потребоваться какому-то там агенту ЦРУ у нас в России? Новые технологии? Я вас умоляю! – Тучная и щедро раскрашенная дама закатила глаза и провела демонстрацию восьми перстней на пухлых пальцах, уложив эти пальцы веером на высокой груди. – Все уже продано, даже идеи, еще не совершенные, отдаются на обсуждение всему миру ради получения грантов.

– Извините, вы репортер?! – вдруг визгливо и громко крикнул Лев Иванович и ткнул пальцем в коротышку на первом ряду составленных стульев. Коротышка кивнул и ослепил двумя вспышками сначала великого писателя, потом зал. – Прекрасно. Я действительно противопоставил моей красавице героине агента ЦРУ. Это тоже женщина, эффектная, но жестокая. Она интересуется космическими технологиями, для этого посещает группу по психоанализу, потому что в той же группе есть человек, который является специалистом в этой области. Агент должна сделать все для того, чтобы в понедельник, как нам обещают в новостях, зеркало на станции «Дружба» раскрылось, а Ева Апельсин должна предотвратить эту акцию. Вот, собственно, и все. Употребите фантазию, объясните себе сами, как может угрожать это зеркало нашей стране. – Лев Иванович резко встал. – В сущности, это и не важно. Благодарю за внимание.

– Минуточку, я не понял, это зеркало раскроется послезавтра? Реклама по поводу освещения городов ночью идет вовсю! – закричал кто-то от двери, но Лев Иванович молчал. Он всматривался в зал, пытаясь получше рассмотреть и запомнить въедливого молодого человека, но не видел его.

Зал постепенно затих, ожидая ответа. Лев Иванович оттянул галстук от шеи, покивал головой, продолжая глазами поиски, потом развел руки в стороны ладонями вверх, чуть поклонился и объявил:

– Конечно, не раскроется! И прошу всех обратить внимание. Это вы, а не я, перепутали условность моих книг с реальной жизнью.

– Браво! – закричал кто-то неуверенно, потом все захлопали и встали.

– Двадцать один десять. Я больше не могу ждать. Через двадцать минут надо уже ехать в клуб. – Аркадий вздохнул, достал косметичку и начал раскрашивать лицо.

Ева и Аркадий сидели в машине у дома, где жила Анна Павловна. Поколесив по городу и не обнаружив ее лимузина у института, в гараже и на станции обслуживания, они достали свои телефоны и за несколько минут выяснили, что машина была на вечер Анной Павловной заказана и даже заранее оплачены дополнительные внерабочие часы. Ее отвезли на благотворительный бал. Машина оплачена до девяти.

– Я уж испугался, что она на дачу укатила. – Аркадий говорил осторожно, стараясь не дышать. Он красил длинные желтые ресницы. – Посмотри, это она?

Ева глянула в заднее стекло на машину, осветившую их фарами, и сползла вниз на сиденье.

– Ну? Чего еще случилось? – Аркадий, не отрываясь от зеркала, припудривал губы, перед тем как сочно обмазать их помадой.

– Это «Мерседес». Такая машина у Полины.

Из машины сзади вышла женщина и процокала каблучками к подъезду.

– Она? – На вставшую Еву смотрело с заднего сиденья лицо хорошенького клоуна.

– Она. – Ева вышла из машины, приготовила оружие и, прячась, подошла к подъезду. Она показала жестами, чтобы Аркадий сел на место шофера.

Дверь подъезда открылась, Полина вышла на улицу и внимательно огляделась. Из машины, стоящей рядом, слышалась громкая музыка. Полина подошла и наклонилась к открытому переднему окну. Аркаша, покачиваясь, слушал Игги Попа. Он подмигнул Полине, а когда она застыла, с удивлением разглядывая его лицо, приглушил музыку и высунулся:

– Что, детка, экзотики захотелось? Садись, пятьдесят баксов.

– За что? – выпрямилась Полина.

– Засунешь что хочешь мне в задницу. Можешь снять это на пленку и показывать потом подружкам. – Аркаша поднял с сиденья рядом крошечный фотоаппарат и потряс им.

– Да пошел ты! – Полина отвернулась и уходила к своей машине.

– Слушай, я тоже могу… – Аркадий открыл дверцу и высунулся.

– Отвали! – Полина доставала ключи из крошечной сумочки. В арке показались медленные огни большой машины.

– Нет, правда! – Аркадий вышел и пошел к Полине. – Я же своего рода универсал, не веришь?

Полина дождалась, пока он подойдет поближе, и внимательно рассмотрела «универсала», достающего ей как раз до плеча.

– Я люблю высоких мужчин интеллигентной измученности, – сказала она, всматриваясь во двор. Огромный лимузин, притушив фары, с трудом разворачивался, стараясь не задеть песочницу.

– Это смотря для каких целей употреблять, – не унимался Аркадий. – Вот я сегодня приехал как раз на встречу с таким интеллигентом. Садист! А на вид – хрупкий.

Шофер лимузина понял, что к самому подъезду не подъехать: мешают два автомобиля – остановился и вышел открыть заднюю дверцу. Аркадий подошел совсем близко и тронул Полину за локоть. Она отреагировала молниеносно, присев и выбросив одну ногу, чтобы подбить его ноги. Аркадий подпрыгнул и продолжил как ни в чем не бывало:

– У меня хорошая реакция. И я отличный любовник, я могу показать тебе одну штуку!..

Полина потерла выпачканную руку и медленно скинула туфли. Из открытой дверцы лимузина вышла Анна Павловна и прощалась, протягивая шоферу руку.

– Пошел вон, идиот! Искалечу! – Полина сделала обманное движение, словно еще раз хотела упасть и сработать ногами, но вдруг выпрямилась и взлетела, достав ногой раскрашенное лицо. Шофер в темноте двора целовал надушенную ручку.

– Эй, я тоже так умею! – Нудный мужик вдруг подпрыгнул и сделал сальто в воздухе. Полина не ожидала такого и заработала звонкую пощечину, даже не сумев определить, в какой момент полета он ударил ее наотмашь тыльной стороной ладони. На секунду замерло сердце, почувствовав капкан.

Анна Павловна склонилась к голове шофера, застывшего в длинном поцелуе, и вдохнула запах табака и французского одеколона.

– Кофе? – спросила она шепотом. Шофер поднял голову и посмотрел на возню возле серого «Мерседеса».

– Нет, спасибо, я только провожу вас в подъезд, хулиганов полно.

– Ты знаешь, я очень ласковый. – Аркадий задержал дыхание и увернулся от выброшенной в него руки. – Так, развлекаюсь иногда танцами… Опа! – Теперь он упал назад на руки и ударил длинную женщину ногами в живот. – Какой у тебя рост? – Он подошел к ней сзади и погладил по спине, пока Полина стояла согнувшись и сплевывала подступившую слюну. Размахнувшись головой, она попала ему в солнечное сплетение, Аркадий застонал и стал падать, а когда Полина размахнулась ногой, вдруг откатился кувырком и, улыбаясь, поднялся на ноги.

– Ты дерешься больно, – сообщил он, потрогав скулу, – ты мне подбила глаз, а меня ждут в клубе для состоятельных мужчин. Какая ты грубая! – Он уворачивался от тяжело дышащей Полины, уходя подальше от дома.

Ева ждала Анну Павловну и шофера в подъезде.

– Служба безопасности. – Она не дождалась, пока шофер перестанет читать, двигая губами, и захлопнула удостоверение. – Анна Павловна, вам угрожает опасность, я прошу вас поехать со мной.

– Мне надо переодеться, – Анна Павловна неуверенно смотрит то на Еву, то на шофера, – я в таком платье… – Она развела руками. Ева отметила, что в облегающем платье из черной с серебряной вышивкой парчи эта женщина выглядит шикарно.

– Нет, извините. Нельзя. Нельзя входить в квартиру, пока ее не осмотрят на предмет взрывчатки.

– А что делать мне? – занервничал шофер.

– Уезжайте, – развернула его к двери Ева, – вы довезли ее домой, свободны. Медленно пройдитесь по двору, громко хлопните дверцей и уезжайте.

– Но как же…

– Запомнили мое имя? Я забираю Анну Павловну. Если есть вопросы, позвоните в службу безопасности. Ни с кем из посторонних это не обсуждать, вы проводили Анну Павловну до квартиры, все.

Шофер бежал к машине, двое людей, плохо различимых в темноте, продолжали бить друг друга и подвывать.

– Ну, крошка, извини. – Аркадий увидел отъезжающий от подъезда его «Москвич». – Устал я тут с тобой танцевать. Говори последний раз. Хочешь засунуть мне бутылку в задницу?

Полина стояла, держась за капот своей машины. Сквозь пелену в глазах несколько клоунов делали перед ней одинаковые движения руками.

– Как хочешь!

Она не смогла увернуться от удара в лицо и упала, теряя сознание. Аркадий затаскивал тяжелое тело в «Мерседес», сгонял ресницами черный пот и смотрел в арку. Его машина уезжала со двора и сигналила задними фарами.

– Вот так, крошка. Ложись поудобней, ножки подогни. Туфли? Вот наши туфельки… Черт! – Аркадий смотрит несколько секунд на огромные лодочки у него в руках. – У меня же нет обуви на вечер! Ну извини, крошка, сама понимаешь, у Зойки моей тридцать третий, а отдел снабжения уже закрыт. – Аркадий хлопает дверцей и бежит к арке, в руках он держит по лодочке на шпильке.

Анна Павловна вскрикнула и забилась в угол на заднем сиденье, когда рядом с ней сел очень грязный молодой человек с разбитым лицом. Он посмотрел на нее приветливо и попробовал улыбнуться, выдергивая рубашку из брюк и вытирая ею черные подтеки от пота на щеках.

– Туфли отнял, – сообщил он Еве, задыхаясь. – Чуть не забила меня насмерть, ты подумай!.. Пора к ним съездить обменяться опытом. Я уж думал, отключусь. Представляешь, про обувь совсем забыл!

Мужчина поставил ногу на сиденье, расшнуровал ботинок, снял мокрый носок и натянул женскую туфлю на шпильке. Победно посмотрел на Анну Павловну, потом на улыбающуюся Еву в зеркальце, удовлетворенно кивнул и уложил вытянутую ногу на спинку переднего сиденья.

– Мой размер!

– Молодой человек, – Анна Павловна неуверенно показала рукой на его лицо. Сверкнул, играя пойманным случайным огнем от проезжающей машины, огромный бриллиант в ее кольце, – у вас все лицо в крови и в помаде.

– Гони, Евушка, я в клуб опаздываю, а у меня еще вся морда в крови и в помаде. Ты бы, кстати, могла и поближе подойти, поинтересоваться, как там мы танцуем.

– Зачем светиться? Мне ее еще брать за убийства. В другой раз может не подпустить близко. Хотя я уже спросила у нее про таблетку. Получила удовольствие.

– Правильно, пользуйся случаем, когда с тобой на задании настоящий мужчина. Позвольте представиться, Анна Павловна, меня зовут Аркадий, мы вас отвезем в охраняемую квартиру, моя жена напоит чаем с коньячком, поставит любую музыку, а когда я вернусь из клуба, мы хорошенько поговорим, ладно?

– Я не пью, – заявила Анна Павловна. – Может, мы поговорим в машине? И я поеду домой спать. Я плохо сплю в незнакомых местах. Вы ведь про Полину говорите? Мы друзья. Почти…

– Вы договаривались о встрече с ней на сегодня, Анна Павловна? – Аркадий стаскивал грязную рубашку.

– Нет, на сегодня не договаривались. Я хочу сказать… Я когда Полину увидела в группе первый раз, я сразу поняла, что она… Как бы сказать… Она употребляла английские слова, когда забывала, как это звучит по-русски. Я заметила и сказала ей. Оказалось, что она только что приехала из Америки, долго там жила. Я пошла к своему начальству. Сейчас секретность не такая, как раньше. – Анна Павловна замолчала, глядя в окно, и вытерла осторожно платочком под глазами. – Но она задавала вопросы по моей работе, понимаете?

– Вы сказали своему начальству, что за вами следит агент иностранной разведки? – Ева резко затормозила, остановила машину и повернулась назад.

– Ну да, и ничего в этом нет смешного.

– Да нам как-то не до смеха, – задумчиво покачал головой Аркадий. – А что вам ответили?

– Сказали, что в гражданской авиации сейчас секретности никакой нет, и вообще… Вы знаете…

– Я знаю, – кивнула Ева, – вы дважды находились на излечении. Один раз в алкогольной клинике, второй – в психиатрической больнице десять лет назад. У вас была навязчивая мания преследования.

– Да, я говорила, писала везде, что за мной следят американские агенты. А начальник мой… Он тот же, – вздохнула Анна Павловна, пряча платочек в сумочку на запястье. – Мы тогда с ним работали на оборонную авиацию. Он всю жизнь со мной. Докторскую вот мою защитил недавно. Я не против, если бы он не напрягся, мои разработки сгинули бы, я не тщеславная.

– Анна Павловна, – спросила Ева тихо, – а вы знаете, что ей надо?

– Да, Ева, я думаю, что знаю. Я одинока, у меня много свободного времени. Я проанализировала ее вопросы.

– Гони, – приказал Аркадий Еве, – гони побыстрей, не нравится мне вон та машина! Приготовь оружие. Говорите, Анна Павловна, говорите!

– Вы думаете, что меня расстреляют на дороге? – задумчиво поинтересовалась Анна Павловна. – Вот глупость будет. Я уже две недели таскаю на себе бронежилет, а сегодня не надела. Бал!.. Так вот. Год назад американцы напомнили нашим по космосу, что срок годности аппаратуры космической станции «Дружба» кончается в этом году. Заранее сообщили, потом подождали, когда наши сознаются в отсутствии денег, и предложили полную замену оборудования на их образцы. И бесплатно. Полным ходом пошла работа и финансирование. Уже были готовы документы. В это время наше Министерство авиации для экономии средств соединили с Министерством по космическим разработкам. Теперь у нас одно министерство. Да, я хотела сказать, если что случится, то побеспокойтесь, пожалуйста, о моем коте. Хочу предупредить. У него ужасный характер. Его зовут Веласкес.

– Анна Павловна, пожалуйста! – Ева явно превышала скорость, заваливая своих пассажиров на поворотах.

– Ну вот, а наши провели некоторый анализ и отказались. Решили, что старое оборудование еще послужит. Я не знаю, кто там из американцев ушел по этому поводу в отставку, но в нашем теперь общем министерстве четыре человека ушли на пенсию. Как раз те, которые подписывали соглашение о замене оборудования. И тут недавно, месяц назад, начался ажиотаж с этим освещением некоторых городов севера России. У нас в институте авиационных разработок есть еще два человека, которые получили свою долю шокотерапии в советских психушках. Собрались мы вместе покурить как-то и сообразили на троих. Месяц назад наши ракеты-носители вывели в космос более двадцати американских спутников слежения. Не за бесплатно, конечно, это был общий проект сотрудничества. Зачем американцам делать дорогущие носители, когда у нас их полно. Теперь что получается. Если на полтора-два часа перекрыть сигналы с «Дружбы» на всех наших станциях в центрах, то можно это самое оборудование поменять быстро и незаметно, потому что оно уже приготовлено на спутниках. Это будет намного быстрее, чем запускать его с земли. А перекрыть радиоволны можно. Выводишь из строя приемники направленным пучком света, пока народ веселится и ликует по поводу удачно раскрывшегося зеркала. Это будет называться техническими помехами во время проведения сложного эксперимента. Вот и все.

– Подъезжай к банку с обратной стороны! – Аркадий наклонился через спинку переднего сиденья и достал пульт управления. – Видишь машину сзади? Я открою пультом ширму въезда, ты гони в гараж по прямой еще метров двести, я вывалюсь у ширмы и постараюсь ее быстро закрыть. Если не получится, придется пострелять. Приходи тогда на подмогу. Анну Павловну посадишь в лифт и приходи. Надевай шлем: свет включать нельзя. Да вы не бойтесь, мы самые-самые, Анна Павловна.

– Я не боюсь. Давайте я сразу скажу, как остановить развертку, не проникая на объект. Надо просто изменить время.

– Все. Приехали. – Ева подала машину назад и, разогнавшись, влетела в узкую щель не успевшего полностью подняться металлического занавеса. Полоснул по нервам тонкий скрежет при соприкосновении верха машины со стальной полосой.

Аркадий вывалился из открытой дверцы, Ева тормозила, закрепляя шлем, Анна Павловна закрыла голову руками и наклонилась вниз.

– Стрелять умеете? – Ева, пригнувшись, открыла заднюю дверцу и помогала Анне Павловне в кромешной темноте выйти из машины. – Возьмите пистолет.

– А можно еще гранату? – поинтересовалась женщина в вечернем наряде и бриллиантах, пробегая согнувшись открытое пространство до лифта. Лифт открылся – яркий до безобразия – и осветил желтым светом полосу в гараже. У въезда послышались выстрелы.

– Ну, Анна Павловна, дай вам бог! – Ева нажала кнопку и опустила на глаза верхнюю часть шлема. Она добежала к ширме, когда Аркадий открыл ее целиком, вышел на улицу и рассматривал с мрачным видом лимузин с простреленным передним стеклом.

– Ох, ну до чего же я не люблю вызывать золотарей! – закричал он и пнул ногой блестящий акулий бок машины.

На переднем сиденье, приоткрыв рот, на дырочку в стекле смотрел мертвыми глазами шофер Анны Павловны.

– По крайней мере мы нашли прослушку. – Ева достала платок и, захватив дуло, вынимала у шофера из руки оружие. – Прослушка пятьдесят четвертого размера, мужского пола, имела должность шофера Анны Павловны и оружие «ПМ» тридцать восьмого калибра.

– Кошмар! – закричал Аркадий. – Ты уверена, что он не охранник?

– Уверена. Я показала ему свое удостоверение и все объяснила.

Аркадий плетется к лифту, унося оружие шофера. Ева садится в лимузин, оттащив грузное тело на соседнее сиденье, и закатывает красивую машину в гараж. Металлическая ширма, гудя, опускается, и Ева вздыхает с облегчением. Поднявшись на третий этаж, она удивленно смотрит на суетящихся возле лежащей на полу Анны Павловны супругов.

– Не-е-ет, – стонет Ева и опускается на колени возле пожилой женщины. – Только не это!

Аркадий, шумно выдыхая, делает массаж сердца, Зоя набирает шприц.

– Сердечный приступ, – говорит она, брызнув из иглы лекарством.

– Не по-пасть мне се-го-дня в чер-тов клуб! – С каждым нажимом ладонью сверху ладони на грудную клетку женщины, Аркадий выдыхает кусочки слов, с его раскрашенного лица капают капли пота на тонкую пергаментную кожу морщинистой шеи. – Вы-зы-вай на-ше-го крес-то-нос-ца…

Через семь минут Анну Павловну увозит санитарная машина, имеющаяся в службе для таких случаев. Аркадий зовет женщин за собой в служебную квартиру, укладывается в ванну с пеной и требует у Зои объяснений. На отмытом от косметики лице проступают ссадины и царапины. Левая скула наливается синяком.

– Я услышала выстрелы. – Зоя виновато опускает голову и говорит очень тихо. – Я выглянула с балкона квартиры, увидела, что у въезда в гараж стоит лимузин. Вы не могли предложить шоферу ехать за вами, поэтому я…

– Ты сложила два и два, – кивнул Аркадий. – Ладно, ты поняла, что я отстреливаюсь от того, кто сидит в лимузине. Что ты ей сказала?!

– Я?.. Я сказала, я предположила, что ее шофер… Она спросила, кто это стреляет. Я сказала, что стреляют с двух сторон. Она говорит так спокойно. Аркадий, говорит, прекрасный молодой человек, он не пострадает? Я ее успокоила, говорю, не волнуйтесь, он еще ни разу не промахнулся. А она – хлоп на пол со стула!

– Дура ты, Зойка, – ласково сказал Аркадий.

– У меня первый раз такое!

– Ладно тебе. – Ева сидела, привалившись спиной к двери. – Ты же не видела, как он ей руку во дворе целовал.

– Первый раз! Никакого чутья, вы только подумайте, полный ноль! Я должна была заподозрить, когда она спокойно так стала расспрашивать!

– Ладно, девочки, пейте кофе, готовьтесь, ночь будет длинной. Все соображения записывайте.

– Кто спустится в гараж? – спрашивает Ева. – Нужно притащить все приборы и магнитофон, я его включила, как только Анна Павловна начала говорить.

– Почти одиннадцать, – вздыхает Зоя, – сейчас приедут ликвидаторы, все только начинается.

Уехав с шумного приема в тот момент, когда голую девочку на полированном столе немецкого консульства начали обмазывать яичным ликером и посыпать тертым шоколадом, Климентий Фабер явно превысил скорость, пролетая Ленинский проспект. Ему все время казалось, что еще немного – и он опоздает. К остановке, у которой жила Соня Талисманова (двадцати лет, русская, не замужем, родилась в Москве), он подъехал в одиннадцать с минутой. Почти ни на что не надеясь, простоял двадцать минут, всматриваясь в каждого прохожего. Заметив, что засыпает, потер лицо ладонями, завел мотор и тут услышал царапанье по стеклу.

Соня появилась встрепанной головкой у бокового стекла сзади. Фабер потянулся, снимая блокировку задней двери. Соня вползла, скорчившись, и легла на сиденье, подтянув к себе голые ноги. Фабер развернулся поудобней, включил свет в салоне и внимательно осмотрел маленькую женщину в совершенно безумном наряде потерявшейся Мальвины. Соня смотрела в его лицо испуганными глазами и молчала. Фабер выключил свет и завел мотор. Он ехал к своему дому, потом вдруг понял, что у Сони неприятности. Остановился, выключил двигатель.

– Говори, – сказал он не поворачиваясь.

– А нельзя сегодня пойти куда-нибудь покушать? – пробормотала Соня. – Я как раз сейчас могу пойти кушать куда угодно.

Фабер задумался.

– Если у тебя неприятности, – сказал он через минуту, – я могу тебя спрятать так, что никто не найдет.

– Спасибо, – прошептала Соня, – но кушать все равно хочется. Я с утра ничего не ела.

– Давай зайдем к тебе домой и возьмем какую-нибудь одежду. – Фабер глянул на часы. – Хотя бы обувь. Приличные магазины уже закрыты.

– У меня очень приличная одежда, библиотечный стиль. Обувь, конечно, не помешала бы, но ко мне домой нельзя, там может быть засада. Хотя я ни в чем не виновата. Я пошла гулять по Арбату, было жарко. Посетила по дороге стилиста, приоделась и пошла в библиотеку, которая Ленина. Можно было еще пойти на выставку живописи африканских художников или слушать песни под гитару, но я решила, что в библиотеке можно…

– Знаешь, что я думаю, – перебил ее Фабер, – если ты хочешь, чтобы мы куда-нибудь ехали, то тебе лучше помолчать. Потом расскажешь. Мне кажется, что когда ты говоришь…

– Вот и я так думаю! Я должна понять, в какой момент это происходит! Я должна научиться этим управлять, в конце концов. Вы думаете, это случается, когда я разговариваю?

– Я ничего не думаю, – ответил Фабер и потрогал языком пластинку на десне. – Я предлагаю тебе помолчать, а я попробую вести машину и ничего себе не повредить.

– Теперь можно? – спросила Соня через двадцать минут, когда Фабер разбудил ее, взял на руки и внес в шашлычную, расположенную в подвальном помещении. Соня устроилась на стуле, расправила юбочку, затолкала в рот кусок лепешки и спрашивала с полным ртом: – Слушай, я вот думаю, что майор Карпелов, который все время меня допрашивает, как только происходят несчастные случаи, так он выработал на меня иммунитет. Он вроде такой родной стал – даже когда я на него очень злюсь, с ним уже ничего не происходит.

– А что с ним случилось в момент вашего знакомства?

– Я уже не помню точно, это было давно. То ли он руку себе дыроколом проткнул, то ли обжегся. Это не важно.

– Ты пошла в библиотеку, – напомнил Фабер, снимая с шампура мясо на тарелку Соне.

– Да, умираю с голоду. Пошла, выбрала там себе интеллигентного онаниста…

– Как ты сказала?

– Это я так просто, не обращай внимания. Это не мои слова, я ужасно люблю подражать, правда! Я всеми людьми заражаюсь, которые меня чем-нибудь впечатлили. Ну вот. Выбрала молодого человека в очках, вышли мы на улицу, у меня сломался каблук, он оторвал второй… Ой, слушай, я больше не могу про это рассказывать.

– Он умер? – поинтересовался Фабер через несколько минут, помешивая кофе. – Скажи только, он умер?

Соня кивнула, не поднимая головы от тарелки.

– Тебя ищет милиция?

– И эта… ФБР!

– У нас нет Бюро расследования.

– А что у нас так же называется?

– ФСБ.

– Точно!

– А ты, – задумался Фабер, подыскивая слова, – ты пользуешься оружием, когда тебе кто-нибудь совсем не нравится?

– Ну, ты даешь! Конечно, нет! Даже мои родные милиционеры уже ничего не ищут у меня дома.

– Ты не умеешь стрелять? – Фабер смотрел в раскрасневшееся от еды и вина лицо перед ним, тоскливо сжималось сердце.

Соня молча покачала головой.

– Ладно, – вздохнул Фабер, – нам пора ехать.

– Слушай, – Соня наклонилась через стол, – одолжи мне свои туфли на пять минут, очень писать хочется!

Фабер расшнуровывал туфли тонкой телячьей кожи, кружилась голова от нереальности происходящего.

– Я быстро! – пообещала Соня и ушла к занавеске, шаркая. Она вернулась через двадцать две минуты, когда Фабер уже решил, что стоит попросить у шашлычника какие-нибудь тапочки, пойти в туалет и убедиться, что женщина давно удрала в окно в идиотском наряде и его туфлях сорок третьего размера.

– Чудненько! – сообщила она, скидывая обувь. Ее умытое лицо сияло свежестью. – Я и ноги помыла на всякий случай!

Туфли были мокрые внутри. Фабер встал, протянул Соне руки и поднял ее, вдруг покрасневшую. Она обхватила его ногами и руками и висела спереди ярмарочной обезьянкой. Фабер рассчитывался у стойки, шашлычник цокал языком и желал Фаберу здоровья, а Соне – всегда быть на руках у мужчины.

– Постарайся заснуть, – сказал Фабер в машине, укрывая свернувшуюся клубочком Соню своим пиджаком. – Мне так спокойнее будет вести машину. Ехать далеко, ложись удобней, завтра утром купим где-нибудь по пути тебе обувь и одежду. Ты летать любишь?

– Я не летаю, – пробормотала Соня, засыпая. – Это Полина летает.

В двенадцать часов ночи в аэропорт Шереметьево прилетел самолет из Стамбула. Среди пассажиров высоким ростом и безупречной осанкой выделялся худой старик, он один был в плаще, ослепительно белом, его никто не встречал. После таможни старик ожидал такси, наблюдая с интересом, как с фасада аэропорта снимают полотно выцветшей рекламы. При себе у прилетевшего был только маленький чемоданчик. В боковом кармане лежала стопка визиток – золотом по черному фону: «Адвокат Дэвид Капа, конфиденциально и быстро». Телефонных номеров было четыре. Все с разным по количеству набором цифр. Самый короткий был московский, самый длинный – телефон в Нью-Йорке. В такси адвокат раздул ноздри длинного прямого носа и вдохнул запах чужого тела, грязной обивки и бензина. Он уже года два пользовался только личной машиной, ухоженной и исключающей всякие посторонние запахи, и никуда не выезжал из Стамбула.

– Куда едем, дед? – подмигнул шофер в зеркальце молчаливому пассажиру. – Водка? Девочки? Гостиница?

– Отвезите меня… – адвокат задумался, вспоминая название клуба, брезгливо сложил губы, отчего верхняя изогнулась и коснулась носа, – в клуб «Одиссей», пожалуйста. И перестаньте орать, я не глухой.

Воскресенье. Полпервого ночи

– Время чего надо изменить? – спрашивает Зоя. – Время развертки зеркала?

– Она бы так и сказала, что время развертки, ты слышала, она уже говорила про развертку. Ну давайте проверим мою версию, ну пожалуйста! – Ева ходит по кабинету не останавливаясь. – Если вы не хотите выглядеть смешно, давайте я позвоню одному парню, он разбирается в программах и компьютерах! Пусть он хотя бы скажет, можно ли сделать такое!

– Ладно тебе. Я позвоню специалистам. Зря, что ли, содержим целый штат гениев? Пусть работают, – решился Аркадий. – Только ведь сначала надо начальству объяснить, зачем нам это надо.

– Ну объясни, голубчик ты наш, только быстрее!

– Куда ты так спешишь? Развертка объявлена на понедельник!

– Так ведь сколько еще людей надо убедить! Алло! – Ева наконец дозвонилась по оставленному медиками номеру. – Женщина пятидесяти шести лет поступила… Да, я слушаю. Спасибо. – Она положила трубку и доложила: – Инфаркт. Состояние стабильное, в себя не приходила. Аркадий, буди начальство.

– Ну что, запускаем время? – Зоя потянулась к телефону. Ева кивнула головой, Аркадий промолчал. – Внимание, – сказала Зоя в трубку, – аналитический отдел, ноль часов тридцать шесть минут объявляет код два ноль восемь, чрезвычайное положение. Угроза безопасности государства. Запрос на специалистов двенадцать-три, восемнадцать-девять…

Слушая монотонно перечисляемые цифры, Ева вдруг обнаружила, что ей стало не по себе.

– Робеешь? – угадал ее состояние Аркадий. – Сомневаешься? Всегда так. Ты, Ева Николаевна, свободна. Отдыхай. Нас тоже через час-полтора отпустят. – Аркадий одевался, разглядывая свое лицо в зеркале. – Дальше все будет происходить без нас, в дело вступают исполнители.

– Я не поеду на ковер? – удивилась Ева.

– Нет.

– Это что, все?!

– Все.

– А как же проконтролировать, узнать, что получится? Нет, это невозможно, мы все подготовили, придумали, что надо сделать, а теперь – отдыхать? Давай я хотя бы арестую ее за убийства!

– До завершения операции не смей ее трогать. Зря я, что ли, так виртуозно изображал час назад идиота?! Можно было бы вообще ее не трогать, дождаться, пока она придушит Анну Павловну, и взять на месте тепленькой! А вдруг мы все-таки ошибаемся! А если она должна сделать что-нибудь еще? А если она пришла в эту группу не за Анной Павловной, а за Сонечкой?

– Или просто подлечиться! Ты говоришь, как мой психолог. Мне казалось, что уже все ясно.

– Тебе везет, – издевается Аркадий, – у тебя есть психолог, тебе все ясно. А я вот все время сомневаюсь. Если ты не хочешь ехать отдыхать, это мне понятно. – Аркадий вздохнул, подошел к сидящей Еве и поднял ее лицо за подбородок. – Оставайся здесь, мы вернемся часа через два, все расскажем.

– Нет, я поеду к детям, все равно никакого толку от меня нет. Я ненавижу бездействовать и ждать! – Ева встает и топает ногой.

– Ну, поехали? – Зоя неуверенно осмотрелась. – Я первый раз объявила такой код по угрозе безопасности. Что-то мне не по себе.

– А я первый раз избил женщину, а потом отнял у нее туфли, кому рассказать – не поверят!

– А я, – заявила Ева, – первый раз раскрыла преступление, за которое никого нельзя немедленно арестовать! Или хотя бы объявить в розыск. Отвезите-ка меня в больницу.

– Она открыла глаза, – сказали Еве, – но разговаривать ей противопоказано. Посидите тихонько рядом, можно держать за руку, если у вас нет крупных неприятностей.

– А если есть? – опешила Ева.

– Тогда не трогайте ее. И вообще, думайте про что-нибудь хорошее!

Садясь на стул перед кроватью, Ева напряженно думала, есть у нее крупные неприятности или нет. За несколько секунд пролетели перед ней любимые лица детей, Далилы, Муси, Хрустова, выплыла вдруг детская физиономия Сони Талисмановой. С чистым сердцем Ева взяла сухую холодную руку и сжала ее двумя ладонями, согревая. Анна Павловна тут же открыла глаза.

– Вы молчите, я буду говорить, а вы молчите, ладно? Я быстро, а то меня скоро выгонят. Значит, вот что мы надумали. Чтобы зеркало не открылось, нужны изменения в пересылке сигналов на «Дружбу». На саму программу обслуживания мы выйти не можем, она надежно защищена – международный эксперимент, но если учитывать то обстоятельство, что два министерства объединили и у вас теперь один информационный центр, можно, не внедряясь в космические связи, без проблем выйти на общий обслуживающий компьютер и изменить там параметры времени. Вроде того, что завтра будет тридцать второе мая. Нам же обещают полнейший хаос к двухтысячному году, когда пойдет сбой по всем компьютерам! Мы изменим число или год, в обслуживающей системе получится сбой, а основная программа останется неприкосновенной, но выйдет из строя минут на тридцать-сорок. За это время всему свету можно будет объяснить, что у нас неполадки с компьютером обслуживания, ничего страшного, а ближайшие спутники США будут проверены. Вот. Если мы ошибаемся с этим зеркалом, начальники шаркнут ножкой: барахлит обслуживающий компьютер, с кем не бывает. А что там дальше будет, я не знаю, я в этих интернациональных играх плохо разбираюсь. Мы правильно вас поняли с изменением времени?

Анна Павловна закрыла глаза, очень медленно освободила руку и сложила ее в кулак. Ева, не дыша, смотрела, как от кулака поднимается вверх большой палец и чуть шевелится, выражая крайнюю степень одобрения. Потом кулак раскрылся, все пальцы растопырились.

– Пять? – придвинулась Ева ближе. – Пять часов? Это надо сделать до пяти часов?

Опять кулак с выставленным большим пальцем.

– Я передам, но там уже работает целая бригада умельцев, я обязательно передам. Вы только не умирайте, очень смешно будет, мы все с вами угадали, а вы умрете. Вы очень красивы в вечернем платье. Я обязательно приду в понедельник. – Ева встала, пошла к двери, но вдруг вернулась и наклонилась к бледному лицу.

– Анна Павловна. Один вопрос. Я почему-то чувствую в вас бездну патриотизма. Вы хотели сами провернуть этот фокус с изменением времени? Одна? Хотя нет, подождите… Втроем, с теми самыми жертвами советских психушек?!

Указательный палец шевелится из стороны в сторону: без комментариев. Тонкие бескровные губы чуть-чуть раздвигаются в полуживой улыбке.

Ева уходит на цыпочках и в коридоре сразу же звонит в аналитический отдел. Через пару минут ее соединяют с программистом-оператором.

– Скажите мне что-нибудь, ну скажите! – Ева очень устала и еле шевелит языком. – У вас есть проблемы? У вас получилось или есть проблемы? Наша версия про испорченный будильник верна?

– Да вы успокойтесь, все хорошо. Вы были правы. Мы изменили время и число. Сейчас в космоцентре проходит экстренное совещание, в основном, конечно, все начальники хотят перестраховаться. Проблема одна. Мы не можем найти оператора, занимающегося именно этой программой, мне сказали, что он мертв, а нам позарез нужно знать контрольное время. Ну, как это объяснить… Есть точное время, до которого ежедневно с ноля часов идут контрольные проверки по техническим параметрам, понимаете? Прибор может отследить наши изменения и дать сигнал тревоги, это нежелательно для полного сюрприза.

– Она сказала – пять часов. Пять часов… – Ева убирает антенну телефона и бредет по пустому белому коридору больницы. У стола дежурной никого нет, из палаты рядом слышен смех и шепот, выглядывает розовое веселое личико медсестры. Ева останавливается и смотрит в проем двери на ночное «чаепитие» дежурных медиков.

– Валерьяночки? – интересуется врач, пропустившая ее.

– А можно я выпью? – неожиданно для себя спрашивает Ева, проходит к столу, переступая через чьи-то вытянутые ноги и разгоняя рукой голубоватый сигаретный дым.

– Отчего нельзя? Выпей, детка, только осторожно. – Старая женщина, выдувая дымом усталость изнутри, наливает полный пластмассовый стаканчик.

Ева хотела поинтересоваться, почему ей надо быть осторожной, но махнула рукой и выпила прозрачную жидкость. И тогда поняла: это был чистый спирт.

До своей машины Ева доехала на такси. К этому времени ее развезло настолько, что она расслабилась, перестала думать про работу, зашла в ночную забегаловку, потребовала сметаны и чашку кофе. Глотая редко употребляемую ею сметану, Ева вспомнила повара Казимира: это был его секрет быстрого выхода из опьянения – кусочек сливочного масла или пару ложек сметаны после водки, а через десять минут – кофе. Как в испорченном кино, перед ней возникла набережная в Стамбуле, холодный ветер над серой водой. Потом – тело Казимира в морге. Далила сказала, что он умер на катере, так и не узнав, успела Далила открыть под водой крышку сундука, в котором Еву топил Хамид-паша, или нет. Странное ощущение сердца Казимира, выстукивающего сейчас время для нее, живущей, – замедленные секунды пульсирующей крови. Под эту пульсацию в висках она вдруг вспомнила китайца – слугу адвоката, подобравшего ее на пляже. Как же звали китайца? Черт… Грустный Олень? Да, его звали Грустный Олень. Еще год назад казалось – в жизни не забыть, а услужливая память уже готовит местечко для новых имен, стирая старые. По странному уговору с собственной памятью Ева редко вспоминала мужчин, убитых ею. Этих память убирала первыми, пряча в тайнички, захлестывая ассоциациями и нервным восторгом обжигающих моментов любви тела. Вот и сейчас, только подумав про нож, так удачно запущенный ею в шею Феди Самосвала в танце, она сразу же вспомнила Хрустова, бежавшего трусцой по стамбульскому пляжу в пять утра, запах его тела, когда он взял ее на руки и нес к машине адвоката – почти безжизненную куклу в золотой кольчуге, украшенной бриллиантами. Он назвал ее тогда… Танцоркой, точно. Он сказал: «Попалась, танцорка?» Нет. «Поймал я тебя!»

– А я сказала, что еще неизвестно, может, он просто напоролся на меня на свою беду. – Ева вдруг услышала, что говорит вслух. Брезгливо отодвинув стаканчик со сметаной, она глотала горячий кофе, оторвавшиеся слезы капали в густую жидкость и исчезали в ней без следа. – Да что же это такое! – возмутилась Ева, вытирая щеки. – Вот наказание, честное слово, что же я реву, как дура, когда все получилось! У меня все хорошо. – Она резко встала, скрежеща по плиткам пола металлическими ножками стула.

Она ехала за город, изо всех сил стараясь не превышать скорость. А казалось, что надо спешить, опьянение почти прошло, и чистый дух летней ночи ворвался в открытые окна машины, как только она отъехала за тридцатый километр. Сразу же стали слипаться глаза: до этого Москва дышала в лицо бессонницей и напряжением. В деревне лаяли по очереди все собаки, передавая о ней информацию, вибрировали раздутыми брюшками лягушки в пруду, заглушая собачий лай. Она улыбнулась, осматривая машину Хрустова в лесу, а недалеко от дома Муси вдруг наткнулась на его рюкзак. Сонливость прошла мгновенно, Ева достала из кобуры пистолет, открыла незапирающуюся дверь дома так осторожно, что та даже не пискнула. В коридоре безмолвным сообщником ткнулся в колени пес, стуча хвостом от радости. Спали дети в своей кроватке. Спал сын Далилы, скинув одеяло. Спала Муся рядом с запеленутым коконом – своим сыночком. Дом дышал ровно и спокойно под отдаленное кваканье лягушек. Ева склонилась низко-низко над лицом Илии. Но его равномерное дыхание не сбилось, не задержалось ни на секунду. Она осторожно отошла, не видя, как он приоткрыл глаза и нехорошо улыбнулся. Выходя из дома, потрепала зевающего пса и запрятала в коробку над дверью кобуру с оружием, скинула туфли. Трава была сухой и теплой, в полном безветрии облетала невесомым снегом черемуха у колодца. Ева мыла лицо, потом, подумав, сняла одежду и залезла в бочку, с удовольствием окунувшись с головой. Она шла к сараю голой, мокрое тело облепили черемуховые лепестки. Она была так спокойна и счастлива, что почти пять минут глупо улыбалась, разглядывала при ярком свете луны обнаженные тела мужчины и женщины в сене на одеяле, ничего не понимая и только любуясь безупречными формами мускулистого мужского тела с седой порослью на груди и ногах и нежного женского: длинные желтые волосы вокруг головы – веером на сухой траве – и короткие, легким пухом, – внизу живота. Постепенно ее улыбка угасла, второй раз за ночь пришли слезы. Ева поддалась им и не вытирала щек, укладываясь рядом с Хрустовым. Он почувствовал холодное прикосновение, повернулся к ней и обнял крепко и ласково, согревая. Прижимаясь тесней и не сумев полностью выйти из сна, Хрустов подумал, что время увернулось от судьбы спиралью, он опять обнимает мокрую женщину – он только что достал ее из воды; он не стал открывать глаза, даже почувствовав слабый запах алкоголя. Ева закинула голову назад и смотрела сквозь слезы в чердачное окно. По небу, вдруг проявившись на яркой полной луне фантастическим силуэтом, пролетел кто-то клювастый, разгоняя ночь перепончатыми крыльями.

В доме заплакал ребенок, Муся прижала его к себе, распеленала, взяла в свою руку крошечную ручку и погрозила в окно.

– Не бойся, – прошептала она одними губами, – это чужая смерть заблудилась.

В восемь утра небо в чердачном окне голубело обещаниями воскресных радостей. Женщины лежали обнявшись, сверху кто-то накрыл их пуховым одеялом. Они уже проснулись и почувствовали друг друга, но рук не разжали.

– Я слышу, что ты не спишь, – прошептала Ева.

– Ты тоже не спишь, – улыбнулась Далила, приподнимаясь. На Еву уставились веселые серые глаза, опухший рот улыбался. Ева рассмотрела близкие губы и стиснула челюсти.

– Дай мне встать, – сказала она и напряглась.

– Ударить хочешь? – поинтересовалась Далила, отодвигаясь.

– Я ничего не хочу. Мне все надоело. Но лучше куда-нибудь уйди от греха.

– Ох и долбанули же тебя чем-то на работе, если ты так просто улеглась тут с нами ночью!

– А ты как улеглась? Не просто?!

– У меня был шок. Я голову курице отрубила. Совершила, можно сказать, преднамеренное убийство.

– Поздравляю. Именно об этом я думала ночью, напившись. Я не вспоминаю убитых мною мужчин, потому что тело вспоминает любовь. Я занимаюсь сексом, чтобы помнить это, а не смерть.

– Все так делают, – зевнула Далила, – все прячутся в сексе от проблем. Это еще с древних времен.

– Что-то не припомню, чтобы женщина, зарезав курицу, бросалась под первого же мужчину. Представляю, что будет, если тебе приспичит убить козу или свинью!

– Я тебя люблю, – сообщила Далила и потянулась. – Вот проблема, скажу тебе, так проблема. Я больна тобой. Ты во мне живешь, как вирус. А вообще все это подстроил Илия. Точно. Можешь не верить, но это он. То-то радуется теперь! Победил Хрустова.

Во дворе, закидывая пространство вокруг себя поленьями, Хрустов рубил дрова. Он старался не смотреть вверх, потому что его глаза сами собой притягивались к чердачному окну сарая. Подошел Илия и стал убирать дрова, приседая и накладывая их себе на руку.

– Отойди, – выдохнул Хрустов, – задену.

– Ничего. Я помогу. Я хотел с вами поговорить.

– Что-то в лесу сдохло, – пробормотал под нос Хрустов.

– Вам кто больше нравится? – спросил Илия, задержавшись с дровами.

– Обе, – выдохнул Хрустов и так сильно опустил топор, что вогнал его в пенек.

– Чего делать будете?

– Я старый, – сказал Хрустов. – Мне умирать скоро, чего тут сделаешь. Каждый день – как подарок судьбы. Сам себе не верю, что живу. Три приговора на мне.

– Какой же вы старый, – восхитился Илия, – семь раз… – Он замолчал под холодным взглядом, опустил ресницы, пожал плечами: – Извините.

– Ничего. Говорить так говорить. Раз уж такая у нас беседа, скажи и ты.

– Что сказать?

– Откуда я знаю, что. Это ты великий прорицатель судьбы. Повесели меня на прощание. Скажи, что от меня родится по тройне у каждой женщины, что будем мы все жить вместе, много-много детей, собаки, куры, козы, что я буду трактористом в колхозе, что по воскресеньям стану рыбу ловить, ходить в клуб, что жизнь только начинается.

– Нет, – покачал головой Илия.

– Нет? Ну что ж, нет так нет.

– Это у вас уже было. Большая семья, колхоз, в пятнадцать или в четырнадцать лет вы летом уже работали на тракторе, зачем вы хотите все повторить? Это же ненормально, когда человек хочет повторений! Жизнь – это стремление к разнообразию.

– Я тебе так скажу. – Хрустов отложил топор, снял с шеи платок и вытирал им потное лицо. – Разнообразия нет. Рождение и смерть – замкнутая цепочка. Ты мусолишь ее в пальцах, кажется, что она бесконечно длинна, а на самом деле ты просто крутишь ее.

– Спасибо. – Сидящий на корточках мальчик щурился от яркого солнца и улыбался, глядя снизу на Хрустова.

– За что? Я тут недавно думал, как тебе помочь. Хотел даже к проститутке отвести. Да глупо это.

– Нет, правда, спасибо. Вы мне помогли.

– То есть ты вроде как проникся ко мне? – поинтересовался Хрустов.

– Да, вроде как проникся, – кивнул Илия.

– И зауважал, да?

Мальчик кивнул, но улыбаться перестал.

– И почему тогда мне именно сейчас хочется тебя перекинуть через колено и как следует надавать по заднице?! – задумчиво поинтересовался Хрустов.

– Не трогай мою задницу! – Щеки Илии полыхнули.

– Нет, серьезно, – подходил к нему Хрустов, – я тебя выдеру, лично мне в детстве это помогло.

Далила лежала на животе, подперев голову руками, и болтала ногами, отслеживая зрачками каждое движение Евы.

– Хватит на меня смотреть. – Ева встала, потянулась и засмотрелась в окно на бегающих среди раскиданных дров Илию и Хрустова. – А как у тебя с братом?

– Что с братом? – вытаращила глаза Далила. – Ты на что намекаешь?

– Ну, ты же так переживала, когда мы с ним…

– Я даже однажды сидела под дверью твоей квартиры и рыдала. Я давилась слезами и ныла: «Пустите меня к себе, пустите меня к себе!» – а вы трахались, запершись. Ты меня быстренько воспитала, спасибо тебе.

– Воспитание здесь ни при чем, это ты навешивала своему братцу лапшу на уши, что я проблемная, что у меня синдромы, а если я говорю про убийства, то это нереализованные сексуальные фантазии! Я все помню! И поэтому он закинул мое оружие в угол перед тем, как за мной пришли турки.

– Вот я и говорю, спасибо. Я поняла, что мой брат – дерьмо. Я поняла, что вообще не могу правильно растить мужчину. Но знаешь что, скажи хотя бы сейчас, ну сознайся, что ты трахалась с ним из-за меня! – Далила перестала улыбаться, на щеках загорелись красные пятна. – Ты неосознанно хотела получить меня через моего брата.

– Анализируешь, да? – Скулы Евы полыхнули. – Специалист! А знаешь, что я тебе скажу? Ты это с Хрустовым сделала из-за меня! Наверняка ведь и улеглась сверху, так? Жаль, не было кровати, а то бы ты пристегнула его наручниками.

Далила протянула руки, схватила Еву за щиколотки и дернула изо всех сил.

Скрипела лестница. Муся поднималась на чердак сарая – три широкие ступеньки.

– Девять часов уже, – сказала она, появившись головой и оглядывая старый сеновал. Далила лежала на животе. Ее ягодицы пламенели отчетливыми отпечатками ладоней. Ева лежала головой на ее пояснице и улыбалась. – Деретесь? – покачала головой Муся. – Вставайте, завтрак готов, наемник уезжает. Отлупил мальчонку и уезжает.

Далила подняла голову и повернула лицо со следами слез.

– Уезжает, приезжает, – пробормотала она. – Нам и одеться не во что. Мы теперь тут жить будем.

– Я принесла вам халаты. А наемник уезжает насовсем.

– Это он так сказал? – скосила глаза Ева.

– Это я вам говорю. Довели мужика. А такой уж старательный, все двери починил, все дрова поколол, землю перекопал, ох и дурные же вы!

За столом Хрустов, не дожидаясь, пока Ева поест, взял ее за руку и увел с собой.

– Я не пойду в сарай, – упиралась она, дергая руку.

– Мне далеко за сорок, – сказал Хрустов, не отпуская. Ева молчала. – Что я могу тебе сказать? У меня рядом с тобой дух перехватывает, как… как от смерти.

– До свидания, Хрустов.

Хрустов смотрел в близкое лицо. Сдерживая неуместную улыбку, Ева закусила губу, а когда освободила ее, Хрустов не мог отвести глаз от увеличивающейся капли крови. Он осторожно вытер ее губы и поднес пальцы к своим.

– Я тебя люблю, Хрустов, – начала Ева, но он перебил:

– Только не надо вот этого!

– Да я хотела сказать, что ее я люблю больше. Скажи она сейчас, что уйдет из-за тебя, я… я не знаю, что сделаю! А тебе говорю «до свидания», – Ева выпустила сдерживаемую улыбку, полыхнули фиолетовым огнем глаза – она наконец посмотрела на него открыто. Он первый отвел взгляд.

– Прощай, – сказал он, отвернулся и уходил к калитке, подхватив по дороге с травы приготовленный рюкзак.

– Не попадайся мне, Хрустов. Я тебя сломаю, – сказала Ева ему в спину.

Мужчина промолчал, унося во рту вкус ее крови.

До двух часов дня Ева слонялась по двору. Все валилось из рук.

– Ты к детям не подходи, – посоветовала Муся, – не береди их. Там двое отлупленных лежат на полянке, загорают. Ты к ним иди. Я сама с маленькими управлюсь.

– Я поеду на работу, – сказала Ева, – никаких сил нет ждать.

– И то дело. Ехай себе спокойно. От тебя там хоть какая-нибудь польза будет. Телефон у меня есть, если что.

Сначала Ева позвонила. Зоя доложила, что получен ордер на арест Кирилловой Полины. В квартире ее нет. Там устроили засаду. Есть несколько настораживающих фактов.

– Я еду, – оживилась Ева.

В три двадцать пять она была в Москве. Странно опустевший город вдруг стал неузнаваем. Без толп народа на улицах уютная и родная Москва пахла свежими листьями, горячим асфальтом, пончиками и сигаретным дымом. До пяти часов в страховом отделе Ева просматривала документы. Еще раз все по делу «Зеркало». Оборудование для слежки с новыми телеметрическими датчиками было обнаружено на нескольких спутниках США и Китая. Работа велась в абсолютной секретности, все было готово, чтобы с ноля часов с воскресенья на понедельник изменить показания времени на обслуживающем компьютере.

Около шести часов вечера калитку открыла незнакомая высокая женщина. Она улыбнулась Мусе и поинтересовалась, здесь ли отдыхает Далила Марковна.

– Здесь она. – Муся удерживала за ошейник рвущуюся собаку.

– А я, понимаете, наблюдаюсь у нее. Мне нужна помощь. – Женщина прошла к столу и села, запустив руки в букет желтых купавок. – Я знаю эти цветы! – восхищенно сказала она. – Они пахнут мандаринами, так ведь?

Из дома вышел Илия.

– Здрасьте, – он кивнул и осторожно сел рядом. – А Далила здесь дачу снимает, вот хозяйка, Маруся, знакомьтесь. Она у нас многодетная мать.

– Неужели? – бесцветно проронила женщина, зарывшись лицом в букет. Далила выглянула из-за угла дома и застыла, побледнев.

– Да, двойня и еще совсем маленький один. – Он незаметно подмигнул Далиле. Муся смотрела то на Илию, то на Далилу, не понимая.

– Пойду поставлю чайник. – Она тащила за собой собаку, пес хрипел и демонстрировал белейшие зубы.

– Полина! Вот так сюрприз! – Далила, приготовив заранее радостное удивление на лице, наконец вышла из-за дома.

– Я без разрешения, ничего? – Полина перебирала ярко-желтые головки. – Мне уехать надо надолго, еще одно занятие не помешало бы.

– Прекрасно, приходите завтра вечером на сеанс. – Далила села рядом и показала Илие жестом, чтобы он ушел.

– Нет, Далила Марковна, не получится завтра. Сегодня. Здесь. – Она медленно повернулась утомленным лицом, Далила закрыла ладошкой рот, обнаружив хорошо замазанные ссадины и синяк.

– А как вы меня нашли? Вас кто-то избил? Ну ладно, давайте здесь и сегодня. Только вы поешьте что-нибудь, а потом…

– Нет, – отрезала Полина. – Я адрес дачи взяла у вашей матери.

– У моей ма-матери… – пробормотала Далила.

– Да. Я пришла к вам домой, там была ваша мать, она сказала, что летом вы по выходным живете на даче. С подругой. – Полина огляделась.

– Подруга уехала уже, ей на работу завтра рано.

– Вот и чудненько, да? Мальчик, я машину оставила на дороге, отсюда метров двести. На заднем сиденье сумка. Принеси, – Полина протянула Илие ключи, – светлый «Мерседес».

– Сей момент! – взвился Илия.

– Шустренький, – похвалила Полина, глядя ему вслед. – Скованный немного или больной?

– А? Нет, это у него задница болит, его выпороли ремнем.

– Детей бить нельзя, – заявила Полина. – Они от этого делаются дебилами.

– Ему бы это, честно говоря, не помешало.

– Какая вы странная, это же ваш ребенок!

– Да-а-а, – протянула Далила, – действительно.

Прибежал Илия с сумкой.

– Отнеси все хозяйке, – распорядилась Полина, вытащив бутылку. – Я, Далила Марковна, слегка напьюсь, потому что боюсь очень. – Женщина отвинчивала пробку. В большой пузатой бутылке булькал французский коньяк.

– Подождите, зачем? Что с вами, в конце концов? – Далила заметила, что Полина уже достаточно пьяна.

– Я так боюсь своего детства, что от страха его не помню. Я не нашла у вас в кабинете установок с инфразвуком, поэтому сделайте еще раз так, пожалуйста, мне нужно кое-что вспомнить. Ваше здоровье. – Полина отхлебнула как следует из горлышка и уставилась на столб с проводами за калиткой. – Мальчик, у вас тут есть телефон?

– Что вы, тетенька, – махнул Илия рукой, – у нас тут и свет не каждый день бывает.

– Чудненько, – заметила на это Полина и икнула. – Я уже говорила, что завтра уезжаю? Чего ждем?

– Илия, – приказала Далила, – возьми одеяло и проводи нас.

– Какое еще одеяло? – не поняла Полина.

– Пойдем подальше от дома, – сказала Далила, – пойдем в лес на поляну, устроимся поудобней и спокойно поговорим.

С крыльца сползали близнецы, пес носился вокруг них и лаял, Муся несла поднос с чайником и чашками. Полина от чая с привезенными конфетами отказалась, а в чашку налила коньяк.

– Что у вас с лицом? – спросила Далила, наливая себе чай.

– Хулиган напал на улице. Какой-то педик. Украл мои туфли.

– Что творится! – покачала головой Муся. – Неужто уже из-за обуви убить могут?

– Хорошие туфли, французские, я их в Париже покупала. Так и сказал. У моей жены, говорит, не тот размер, а мне в самый раз. Сволочь.

Близнецы подползли к столу и получили по конфете. Они сели на траву и сосредоточенно разворачивали хрустящие обертки.

– Детям нельзя шоколад, – задумалась, глядя на них, Полина. – Зачем вам столько детей? Полная бессмыслица. Мир разваливается, а вы рожаете.

– Какой мир, такие и дети, – философски заметила на это Муся, вытирая коричневые мордочки и ладошки. – А если без детей, то зачем, к примеру, сиськи бог дал?

Полина прыснула, заливая коньяком прозрачную блузку.

– Пойдем, пожалуй, – встала Далила. Илия заталкивал конфеты в карманы шорт. Полина поднялась с трудом.

– Я к тебе приехала, – перешла она на «ты», – потому что ты сказала, что можешь мне помочь.

– Могу, – кивнула Далила. Она хотела побыстрей уйти от дома, пока за ними не увязался Кеша. – Я почти все про тебя поняла, только пока не совсем уверена. Я и не надеялась, что ты согласишься еще раз.

– Как ты это делаешь?

– Не знаю. Само получается. Я это редко делаю. В очень сложных случаях. – Далила покосилась на Илию. Он жевал конфеты, не закрывая рта.

Полина задержалась, снимая туфли, которые проваливались каблуками в землю. Илия ждал ее, чавкая. Уставившись на его рот, Полина вздохнула:

– Кто тебя отлупил?

– Хахаль маменькин, – улыбнулся Илия. – Да я ничего, я заслужил, я такое устроил, сам припух!

– Становись здесь. Я покажу тебе один приемчик. Это просто, но ты сможешь перекинуть через себя любого мужика до ста тридцати килограммов.

– Да не надо…

– Становись! – Полина, покачиваясь, приказала ему протянуть руку, как будто он хочет ее схватить, завернула эту руку и невесомо перекинула через себя худого Илию. – И никакой хорек тебя не возьмет, – удовлетворенно проговорила она, наблюдая, как поднимается с земли Илия. – Теперь ты попробуй, давай, попробуй!

Илия вздохнул, огляделся. Далеко впереди стояла Далила и смотрела на них. Он потянул на себя руку женщины на ощупь, не повернувшись к ней, перекинул и бросил на землю. Далила вскрикнула и побежала к ним, Полина лежала не двигаясь, с закрытыми глазами.

– Не бойся. Она сейчас очнется. Перепила.

– Ты с ума сошел! Она же ударилась головой!

– Она сама хотела. Тебе как надо, чтобы она очнулась или отнесем ее домой? Я могу устроить часа три спокойного отдыха. За это время…

– Нет. Поднимай.

– Тетенька, – заныл Илия, – вставайте, тетенька, я боюсь!

– Не надо бояться, – открыла Полина глаза, приподняла голову и поморщилась, – ты очень способный. Всегда так делай, никто тебя пальцем не тронет. Я еще могу кое-что показать. Потом. Где ваша чертова поляна?

В семь вечера безупречно одетый и выбритый Хрустов появился в холле гостиницы «Метрополь». У него была назначена встреча – звонок по телефону и код, но кроме сообщения было передано, что его ждет сюрприз. Хрустов сюрпризов не любил. Оглядев огромный холл и не обнаружив ничего для себя интересного, отстрельщик подошел к администратору и на прекрасном английском поинтересовался, нет ли для него сообщений.

– Вас ждут. – Чуть склонившись, администратор протянул Хрустову номерок и приказал подать в номер шампанское. У Хрустова екнуло сердце. Поднимаясь по ступенькам на второй этаж, он сам толком не мог решить, какую из женщин больше хочет видеть, но номер в «Метрополе» – это скорее каприз в стиле Евы, чем Далилы. Дверь была открыта, в кресле, повернутом к окну, изогнулся, поворачиваясь к нему, худой старик.

– Прекрасный вид отсюда, прекрасный! – сказал Дэвид Капа. – Я очень рад вас видеть. Я воспользовался нашим знакомством и вашим предложением звонить, если буду в Москве, и вот, пожалуйста. Откройте, это шампанское принесли.

Хрустов, справившись с удивлением, открыл дверь, принесли шампанское в ведерке, бокалы и белую розу. Капа от предложения открыть бутылку отказался и выпроводил человека жестом. Хрустов отдирал фольгу в полном недоумении.

– Удивлены, – кивнул адвокат, – вижу. Я сам не ожидал, что приеду. Так странно получилось, человек я старый и больной и вдруг – собрался за два дня. Ну, выпьем за нашу встречу! Уважьте старика, поговорите со мной, сделайте вид, что рады.

– Да мне действительно приятно. – Хрустов поднял бокал.

– А если приятно, давайте сначала выпьем за первую нашу встречу. Тогда, на пляже, помните? В полпятого утра.

– Хорошо. Выпьем за пляж в полпятого утра, за холодное море и женщину в водорослях на берегу.

– Я думал, что она умерла, – кивнул адвокат. – Лежала совсем холодная. Я так огорчился, вот странно. Знаете, как это было? Ее вырвало, она увидела меня и стала ругаться. Я никогда не слышал, чтобы так ругались. «Гниющий заживо скунс! Блевотина обезьяны!» Ничего себе, да? А еще… «Отрыжка социализма!» – Капа смеялся не открывая рта, высоко подняв брови.

– Это она на вас так?

– Нет. Это она на Хамида, который ее топил в сундуке.

– А-а-а, – протянул отстрельщик. – Я, честно говоря, к вам в дом попал тоже из-за нее. Я пришел ее убить, а ваш китаец… кореец?

– Грустный Олень – китаец, – кивнул Капа.

– Да, ваш китаец, которого она заставила сделать ей клизму…

– Это умопомрачительная история, это восхитительно!

– Он еще не хотел отдавать мне оружие с ее отпечатками. Да… Давно это было.

– Вы его использовали? Я все хотел спросить, вы использовали это оружие с ее отпечатками?

– Да. Я все сделал, было убийство и нашли револьвер с ее отпечатками. А все равно она меня сделала.

– Как вы сказали? Сделала?

– Да. Подставила она меня и подстрелила. Долгая история.

– А давно вы видели эту женщину? – равнодушно поинтересовался Капа, отпив шампанского.

– Давно.

– А… ее подруга? Помните? Восхитительная желтоволосая женщина! Ранний Рембрандт!

– А вы, адвокат, по делу меня вызвали или просто выпить было не с кем? – проигнорировал вопрос Хрустов.

– По делу, милейший, конечно, по делу. Но, честно говоря, я рад, что нам есть что вспомнить, а к вечеру надеюсь на картишки. Согласны? Я помню, как вы играете. Доставьте удовольствие мне и моему другу. В одиннадцать здесь же.

– Адвокат… – Хрустов поставил бокал и встал. – Хочу предупредить. Я не буду работать по этим женщинам. Это раз. Не перебивайте.

– Я и не думал! – успел вставить адвокат.

– Второе. Я в розыске за убийство офицера службы безопасности. И третье. На мне три неудачные охраны. Три – это много. Первая, кстати, неудача произошла как раз в Турции, ваш знакомый Хамид-паша меня утопит, если найдет. Я и от него тогда прятался у вас, пока образ нарабатывал.

– Возьмите розу! – Длинный стебель в сухой руке завораживал, Хрустов смотрел несколько секунд на сильные отполированные ногти у треугольных шипов, потом взял розу за полураскрытую головку. – До вечера.

Хрустов ничего не сказал, пожал плечами и ушел, царапая длинным стеблем по ковру.

Осматривая квартиру Полины, Ева обнаружила старую фотографию. Две девочки, между ними – мальчик. Фотография находилась в тайнике. У книжной полки можно было убрать сбоку тонкую пластину, поддев ее ножичком. В тайнике только и поместились несколько писем, написанных детским почерком, да фотография. Аркадий разочарованно развел руками. Ничего, что могло хоть как-то объяснить принадлежность Полины к иностранной разведке, не было. Оружия не было, не было поддельных документов, в шкафах на кухне не было ничего из еды, даже чая. Пыль протерта так тщательно, что отпечатки удалось обнаружить только в ванной, на обратной стороне стеклянной полочки у зеркала.

– Чисто девочка ушла, – похвалил Аркадий.

– У нее не одна квартира, – заметила Ева. – Где-то же она сидит сейчас!

– Вот именно – сидит. Посидит до утра, подождет результатов и смоется. Или уже смылась.

– Кто из девочек – она? – всматривалась Ева в фотографию.

– Конечно, дылда справа! Кстати, исчезла не одна она. Отсутствует и Сонечка Талисманова. Мамочка написала заявление об исчезновении. Обвиняет майора Карпелова. Говорит, что он запросто мог довести ее деточку до самоубийства постоянными придирками.

– Да ее Карпелов, наверное, и прячет где-нибудь.

– Не прячет. Написал объяснительную, почему он позволил офицеру службы безопасности Кургановой Е.Н. забрать арестованную Талисманову из отделения.

– И почему? – поинтересовалась Ева.

– В целях безопасности личного состава отделения милиции и содержащихся в этом отделении нарушителей закона.

– А мне что теперь писать?

– Найдем тело, тогда напишешь.

– Какое тело? Ты это серьезно?

– А ты? Не нравилась тебе Сонечка, могла бы и профессиональную охрану к ней приставить. – Аркадий перевернул тахту и обследовал ее снизу. – Бросила девочку, босую и голодную, на улице!

– Посмотри, что под деревяшкой.

– Производственный брак, – вздохнул Аркадий, расковыряв углубление в доске.

– Тревожно мне что-то. – Ева обхватила себя руками за плечи. – Мы не там ищем, она где-то рядом, рукой подать!

– Смотри на небо и расслабься. – Далила укладывает поудобней голову Полины на одеяле, расстеленном на траве.

– Я не могу смотреть, я засну.

– Ты не заснешь, ты будешь говорить. Вообще ничего не помнишь?

– Конечно, кое-что помню. Убийство помню.

– Что?!

– Это детское такое убийство.

– Понарошку? – не понимает Далила.

– Да нет же, похороны были, помню. А чем все это кончилось, не помню. Начинай. Другое лето, мне семь лет.

– Значит, это через год, – уточняет Далила, покосившись в сторону Илии, достающего из ворота футболки свой медальон.

– Не знаю. Лора – мать Жеки, а Рая – мать Ирки. Помню Лору с синяком под глазом, помню Желтого быка – моя самая красивая выдумка… Желтый бык – рогатое солнце. Я уже тогда, в семь лет, устала жить, такое бывает? Я уже все знала.

Далила смотрит на Илию, Илия кивает головой.

– Бывает, конечно, бывает, – говорит Далила, пугаясь закатившихся глаз Полины.

Бабушка смотрит на Лору, глаза прищуривает, а губы поджимает. Она заплетает мне косу, а Лора заходит к нам во двор. Под глазом у нее большое пятно. Слышь, ты мне травки дашь, чтобы рассосало? Завтра на работу. До завтрева не рассосет. А дай, ладно. Бабушка доплетает косу и идет в дом. Я смотрю на Лору. Тебе больно? Выгони ты его, он же тебя убьет! А тебе что, жалко? Жалко, не жалко, просто я знаю, почему он так делает. Ну конечно, ты у нас самая умная. Это потому, что ты покупаешь у Сыры. Что покупаю? Ну, водку эту… Водку? Это называется самогон, заруби себе на носу. Ну ладно, самогон, подожди. Сыра туда траву настаивает. Ну и настаивает, не одной твоей старой ведьме траву настаивать! Да подожди ты, это все из-за травы. Это трава такая, как кто выпьет – сразу сбесится. Ка-а-нечно, все наши забойщики уже взбесились. И взбесились, ведь все дерутся! А трава эта заразная, на нее писает Желтый бык, а у него ядовитая моча. Лора смотрит на меня одним глазом, другой осторожно трогает рукой. Бык? Чей бык? Он ничей, но все время писает там, где Сыра траву собирает, поэтому ее настойка заразная, я могу доказать. Доказать? Чего? Ну, проведем эксперимент. Это ты со своим ментом проводи эксперименты! Лора смеется и громко хлопает калиткой. Я вздыхаю. Лора опять вбегает и громко кричит: и! Моему! Пацану! Мозги! Не пудри! Ишь… Летает она… я вот тебе перышко вставлю в одно место, полетишь у меня!

Ночью я слышу сквозь сон, как Бабушка спорит с Лорой. Дитё спит уже, совсем ошалела, но Лора толкает меня, я открываю глаза. Я тут все думаю, а чего это у тебя бык – Желтый? Где ты видела Желтого быка? Это же уму непостижимо. Я сажусь, кладу голову на колени и долго смотрю на Лору. Лора сидит на полу, раскинув ноги, и смотрит на меня. Лора, говорю я, выгони ты его.

Утро. Я сижу за столом. Я не хочу есть. Еда отвратительна. Володя, ты любишь Тэссу? Брысь. Не любишь? Не мешай, я ем. Бабушка говорит, что ее надо любить, тогда она выздоровеет. Слушай, иди поиграй с куклой, что ли! Ты спятил. У меня нет куклы и никогда не было. Ладно, я куплю. Лучше купи собаку для Тэссы. Вот-вот, ей только собаки недостает – слышит нас мать, – пусть уж он ей лучше ребеночка купит! Ну что ты при детях? Эти дети больше тебя понимают, и марш отсюда, дети… На улице Ирка показывает мне полный карман стеклышек: смотри, какие есть красивые. Слушай, Ирка, знаешь, где Сыра траву собирает? Ну! Там писает Желтый бык. Ирка напряженно смотрит на меня и изо всех сил пытается понять. Я тащу ее за руку от дома. Мне нужна бутылка самогона. Ирка таращит глаза. В одну – ничего не положено, она от Сыры, и отец Жеки будет всех бить. А в эту мы положим настойку для сна. Он сразу заснет и все будет хорошо. Понимаешь? Нет. Ну, Лора после этого покупать у Сыры не будет! Подумаешь, купит в магазине, когда привезут. Не купит, она жадная. Ну, я не знаю… Может, пойдем сделаем секрет? Ну какой секрет, иди утащи у Лоры одну бутылку. У нее их полно, она все равно после эксперимента выбросит все бутылки и даже считать не станет. Ирка садится думать. Ну ты Жеку любишь? Люблю. Где он сейчас? Лежит болеет. Чего он болеет? Его отец дрался. Самое страшное знаешь что? Что? Ну что? Перестань: что, что! Котята, вот что! Замолчи… при чем здесь котята. Жеке плохо жить, он страдает! Тогда Ирка говорит: ДАВАЙ ПОБОЛЬШЕ ТРАВЫ ДЛЯ СНА НАЛЬЕМ.

Побольше нельзя, он может вообще не проснуться.

Идет дождь. Я сижу в горе и тоске. Совершенно незнакомый мужчина, одетый как в кино. Здравствуй, красивая девочка. Я не красивая. Вот как? Кто тебе сказал? Все говорят, что страшненькая, но умница. Даже так… Плачешь? Плачешь. А прочти-ка мне стихотворение. Знаешь стихотворение? Какое стихотворение? Ну, любое, про цветы, про дождь… Я знаю поэму. Поэму? Забавно. Ладно, давай поэму. Как ныне сбирается вещий Олег отмстить… нет, это грустно кончается. Пусть. Нет, и так плакать хочется. А вы кто? Я вас никогда раньше не видела. Я только что приехал, буду в вашей школе работать. Ты ходишь в школу? Нет. А что так? Не хочу. Не хочешь? Забавно. Меня хотели отдать в прошлом году, но я ужасно не хотела, просто ужасно, и заболела. А в этом, наверное, отдадут. Моя подруга Ирка, она старше, она уже два года в школе. Говорит, что там плохо, а учительница говорит, что Ирка тупая. Но ты ведь не тупая. Я – нет, но я дружу с Иркой. Что ты делаешь все время одна? Думаю. Думаешь? Забавно. А вы почему приехали сюда? А я больной, вот здесь больной. Здесь? Да. Когда у человека болит голова, он не бывает такой веселый. Это как сказать. А у меня есть тайна, настоящая тайна, я плачу, потому что никому не могу ее рассказать. А вам могу. Вот как? Вы ведь здесь никого не знаете, и вам совсем неинтересно. Абсолютно. Ну вот, а мне кое-что непонятно. Ирка все время хочет меня обидеть, нет, я не про то… Она утащила одну бутылку, а я утащила у Бабушки настойку, от нее спишь хорошо. И мы налили это в бутылку и сказали Лоре, что эта самогонка не от Сыры, а Бабушкина для растирания, что у Сыры покупать нельзя, от ее пойла человек бесится, а она не верила. Ну вот, она нашу бутылку взяла. А он всегда пьет в обед. В субботу днем пообедал и сразу лег спать. Вечером он встает, все допивает и начинает бегать с ножом и всех бить, а тут спит и не просыпается. Шура у нас спряталась заранее и все говорила, чтоб он никогда не проснулся. Лора вечером ее есть позвала, говорит, он не вставал еще. А потом Шура пришла ночью и кричит: «Слава богу, он сдох!»

Очень интересно, только я ничего не понимаю. В чем проблема-то? А когда врач сказал «алкогольное отравление», Ирка испугалась и стала кричать, что это я его отравила. Забавно… А что говорят по этому поводу твои родители? Мама говорит, что Ирка еврейское отродье. Вот я и хотела у вас спросить. Иуда – еврей? Иуда? Кажется… позволь, ну да. Значит, Ирка не виновата. У нее же отец был еврей. Я ничего не понимаю. Ну, все евреи иногда плохо себя ведут, предают, у них так положено, это еще в Библии написано. Ирка же не виновата, что у нее эти… гены. Постой! Но ведь Иисус, он… Нет, спасибо, я все поняла, я побегу. Постой же. Садись. Ты ничего не поняла. Любой человек может напиться пьяным, может бить других или врать. Иисус тоже был еврей, они там все были евреи, это такое место еврейское – Назарет, Иерусалим, они там жили. Просто один человек предал другого. Просто человек. Жаль. Чего тебе жаль? Ну я обрадовалась, я к ней бежала. И на здоровье, беги. Не могу. Почему? Я хотела рассказать ей про гены, а теперь что я скажу, что все люди так делают? Она очень переживает. Да что она такого сделала? Ну испугалась, выдала вас, что вы накапали каких-то капель. Это я капель накапала. А она украла Бабушкин пузырек и все вылила в бутылку.

Я иду к Лоре. Мать Ирки живет рядом, с новым мужчиной и его детьми. Ее зовут Рая. Утром она сидит на крыльце и сладко жмурится. Вокруг суетятся куры и индюшки. Рая лениво перебирает прядь волос у себя на виске, косит глазом, видит, что прядь седая. Рая очень огорчается от этого и начинает плакать. Сыновья ее мужчины мешают корм для свиней, повернувшись к ней, они видят сначала ее улыбку и улыбаются сами, а потом видят, что она уже плачет. Младший тут же бежит в сарай и тащит крошечного розового поросенка, которого Рая начинает ласкать и целовать в упругий задик с дрожащим крючком. К Рае подходят все ее кошки и еще две приблудные. Рая показывает поросенка и им, одна из кошек вытягивает мордочку и шевелит носом и усами, а остальные не стали смотреть и нюхать. Рая уже забыла, отчего она плакала. Она поискала глазами свою рябую курицу, но, вспомнив, что та пропала, огорчилась и чуть было не заплакала опять. Она слышит, как в забор что-то ударяется и звенит разбитым стеклом. Это во дворе Шуры. Забор общий. Рая заинтересованно подходит и смотрит. Подошли две большие свиньи, десяток поросят, потянулись за Раей кошки, только куры продолжали клевать, любопытные индюшки вытягивали головы и клокотали, но ничего разглядеть не могли. С той стороны забора Лора, шатаясь, прицеливалась бутылкой, отводила далеко руку, размахивалась и бросала ее в забор. У забора уже натекла лужица. Лора была в одной рубашке и отпивала понемногу из каждой бутылки, прежде чем швырнуть ее. Свинья стала тереться о забор и нюхать лужицу. Рая видит и Жеку, он сидит на лавочке и ест сливы. Рая поискала свою курицу у них во дворе, но ее там не было. Зачем вы украли мою рябую? Дзынь… Сейчас я покажу тебе рябу-уй-ю… Сейчас я напьюсь как следует, а бык уже все… Сейчас я озверею и передушу всех твоих вонючих свиней! Дзынь… Отдайте курицу. Рая заметила, что свинья что-то поедает у забора, и наклонилась посмотреть. Краем глаза она увидела странную фигуру в темном костюме, белой рубашке с галстуком и лаковых башмаках. Он смотрел на Раю во все глаза, пока его облаивали три собаки. Простите, я, кажется, не туда попал… Это у вас муж умер? Мне надо поговорить. Рая кивает головой, приглашая посмотреть через забор. Лора разбила все бутылки и топчется на месте, бормоча про Желтого быка. Мужчина становится на цыпочки, свинья тут же начинает громко сопеть и чихать возле него, он испуганно смотрит на Раю. Пахнет от вас. Одеколоном. Они не любят. Что вы так смотрите на меня? Рая все еще прижимает к шее поросенка, его крохотные копытца лежат у нее на груди, как раз над розовыми сосками. Мужчина становится весь потный. Давно пора, думает Рая, – в такую-то жару в костюме. Рая вспоминает свои зеленые глаза и крупные алые губы и, довольная, усмехается, но потом вспоминает прядь на виске, отворачивается и быстро уходит. К ней подбегает мальчик – сын ее мужчины – и набрасывает кофту на голые плечи и грудь. Опять в одной юбке шастаешь! Рая смотрит из-за плеча. Мужчина спасается бегством от гусей, их только что выпустили. Кто это? Наш учитель по истории и физре, будем кабанчика резать? Мне куртка нужна на зиму. Рая ищет глазами кабанчика, старается изо всех сил, но слез уже не удержать.

Ирка с Жекой сидят в комнате на полу, ставни закрыты, на зеркале – черный платок. Ирка очень мне обрадовалась, стала нервничать и плакать, а Жека ковырял разбитую коленку и молчал. Ты ведь нас не бросишь, правда, не бросай нас, когда ты рядом, я не вру и ничего плохого не делаю, а стоит тебе уйти, как плохое вылазит у меня вот здесь. Ирка выгибается и показывает. Мы с Жекой смотрим ей на спину между лопаток. Ну? Ты меня простила? Ведь простила! Поцелуй тогда. Я опускаюсь на колени и целую Ирку. И его тоже. Целую Жеку. Не так, по-настоящему, взаправду. Я целую взаправду. Лора хочет увезти Жеку. Нельзя. Я тоже говорю, как же можно, мы же с ним поженимся скоро, а ты тоже живи с нами, мне с тобой не страшно. Ты же его сестра. Это пока сестра, пока маленькие, а потом буду жена. Я скажу Бабушке, пусть поговорит с Лорой. Да, я уже все решила, жить мы будем вместе и ходить везде вместе, как будто нас не трое, а один. Я спрашиваю: Жека, тебе отца жалко? Жека качает головой. Конечно, спешит Ирка, чего его жалеть, гадину! Мне котят жалко, говорит Жека. Мы замолкаем и слышим визг и хрюканье. Выходим на улицу. День ослепляет и падает жарой на плечи. В одном месте забор подрыт и повален, в проломе застряла большая свинья, она лежит на животе, лапы в стороны, и визжит. Она поранилась! Нет, смотри, какая морда довольная. Свинья умильно моргает и зарывает пятачок в землю. Мы присаживаемся рядом и тут же испуганно смотрим друг на друга. Пахнет. Просто ужас, как пахнет. Она пьяная. Надо убрать, а то Лора грозилась… Мы толкаем свинью в голову. Бесполезно. Нас заметили приемные сыновья Раи, подбежали и стали тащить свинью за задние ноги, свинья утробно кричала, но мы ее вытолкали и кое-как приладили забор. И тут на крыльцо выходит Лора. Где Шура? Меня тошнит, господи, как меня тошнит… Лора, распусти волосы, подхожу я к ней. Лора садится на землю и мычит. Ирка вытаскивает шпильки у нее из волос, и волосы падают вокруг Лоры на землю. Я глажу волосы осторожно и шепчу про черную землю и высокое небо, жирных червей под дождем и яблоки, которые падают и соединяют верх и низ жизни, и все уходит из головы Лоры в землю, и она покрывается потом. И Шура подходит к ведрам и пьет губами воду, потом кряхтит и усаживается под дерево на скамеечку чистить картошку, а вон моя Бабушка стоит у дороги и смотрит из-под руки на пыль, в пыли – мотоцикл с Володей и Тэссой, и Рая, голая по пояс, вцепилась руками в забор и ищет кого-то или ждет, и учитель, у которого болит голова, подсматривает за нею из-за кустов терна, и моя мать прогоняет большую пьяную свинью, ругается и старается пнуть ее ногой, и я еще успею удивиться, как это мы вдруг в одно мгновение все собрались вместе, и лето топит нас в золотой приторной жаре…

Полина медленно поднимает голову и садится.

– Почему я всегда плачу при этом? – спрашивает она шепотом и закрывает лицо ладонями.

– Это было просто прекрасно. Нет, не подобрать слов, я тоже плачу, видишь, – Далила вытирала подолом платья нос. – Сейчас все было по-другому, ты заметила?

– Ох, как же мне тяжело, выть хочется! – Полина поползла по траве. – Я в прошлый раз очень на тебя рассердилась, прости.

– Ничего. Ты меня слышишь?

– Слышу. – Полина стояла на четвереньках, покачиваясь вперед-назад.

– А понимаешь?

– Понимаю.

– Хочешь знать, что я обо всем этом думаю?

– Да. Нет. Не знаю.

– Ты делала операцию по изменению пола? – спрашивает Далила, подойдя поближе. Полина смотрит на ее ступни в босоножках.

– Нет. По крайней мере, не помню такого. Я хорошо помню себя с шестнадцати лет. Не могла же я делать такую операцию до шестнадцати!

– Не помнишь. Это упрощает дело. Значит, мальчик Женя исключается, ты не Женя. Остаются две девочки. Полина и Ирка. Ты – одна из них.

– Предполагаешь растроение личности, – кивает головой Полина, все еще стоя на четвереньках.

– Ну, мы уже упростили дело до раздвоения.

– Зачем я все это делаю? – шепотом спрашивает Полина и садится. – Почему я это делаю? Почему я хочу это знать? Почему я могу вспомнить свое детство только под гипнозом, черт меня побери?!

– Тут система такая, – садится с ней рядом Далила. – Тебе кажется, что ты можешь спокойно прожить свою жизнь и не помня ничего из детства. Но вдруг, просто посередине дня или во время какого-нибудь разговора, накатит дежа вю и больше не даст покоя. Ты станешь думать: если со мной это уже было, то почему не помню? Где я была то время, которое память потеряла? Что такое, по сути, память детства? Никто же не принимает всерьез свои воспоминания о маленьком теле, а когда о тебе что-то рассказывают взрослые, это кажется бредом, чужой жизнью. Тебе говорят – помнишь, ты маленькая заперлась в туалете с мальчиком? А ты не помнишь. Взрослые придали значение тому, что для тебя было несущественным. Но они совершенно не помнят, как разбилась чашка, хрустели осколки, тебя первый раз наказали несправедливо, и с той минуты ты им больше не верила. Никогда. А они об этом даже не подозревают, а когда замечают, говорят – девочка стала грубой, замкнутой, наверное, это переходный возраст.

– Слушай, это все понятно, но давай конкретней. Мне на фиг не надо знать, кто я есть из этих троих, если я помню себя в трех экземплярах! Пусть я буду такая, состоящая из двух девочек и мальчика. Я их очень любила, даже не то слово.

– Да. Ты – это они, любовь тут ни при чем. Все правильно. Сможешь так жить, пожалуйста. Это редкий подарок судьбы. Но это только в том случае, если тебе не нужны родные. Ты не можешь принять всех мам и бабушек, которые жили тогда рядом с вами. Ты наверняка захочешь свою, только свою мать. Если ты Полина, где твои родители?

– Я росла без отца. Бабушка и мать. С матерью особой близости не было, когда она умерла, я ее похоронила.

– А если ты не Полина? Что там с Лорой, с Раей? Если ты – их кровь?

– Что сейчас об этом говорить, – вздыхает Полина, – Я уезжаю, и неизвестно, когда еще приеду сюда. В Нью-Йорке я ходила к психологу. Бешеные деньги, кстати. Он мне сказал, что не может мне помочь. Я не раскрывалась, что бы он ни делал. До гипноза дело не дошло, я в нем разочаровалась.

– Почему ты вообще пошла первый раз к психологу?

– Я уже говорила. Я летаю.

– Давай пойдем еще дальше, давай посмотрим на тебя пятнадцатилетнюю. Почему ты помнишь именно шестнадцать лет?

– Я открыла глаза в самолете. Тэсса везла меня на конкурс. Она сказала: «Смотри, под нами новый мир». Внизу был Атлантический океан. В этот день мне исполнилось шестнадцать. Тэсса погибла в катастрофе через три месяца, но она успела сделать свою выставку и в качестве опекуна подписала мой первый контракт. Я родилась в самолете шестнадцатилетней, я вдруг захотела жить и видеть все вокруг, я заставляла ее рассказывать мне обо мне и не верила ни одному ее слову. Здесь можно где-нибудь искупаться?

Далила ведет ее к озеру. Полина раздевается, не обращая внимания на небольшой пикничок на берегу. Голая, она расставляет в стороны руки и падает в воду спиной, забрызгав берег, под радостные вопли и свист. Подходит Илия, Далила обнимает его и трогает лоб ладонью. Лоб у мальчика мокрый и холодный.

– Тебе плохо?

– Да нет, ничего. Знаешь, что я хочу тебе сказать. Ева тоже не помнит детства.

– А ты откуда знаешь?

– Я ее иногда слушаю, когда она спит.

– Свинюшка, – вздыхает Далила, – хрюшка ты паршивый. А у меня есть?

– У тебя есть.

– И как тебе мое детство?

– Скукотища, – уворачивается Илия от подзатыльника. – То ли дело эта женщина. Просто находка.

– Счастливый ты, Люшка. У тебя есть свой Алеф.

– Кто это?

– Ты счастливый, но ужасно необразованный. Это не кто, это что. Это место такое. Я больше не скажу, но очень тебя зауважаю, если ты сам найдешь книжку, в которой написано про Алеф.

– Очень надо, – бормочет Илия. – Это, между прочим, просто первая буква алфавита, образованная нашлась…

– Тебе это очень нужно, очень. Ты должен знать, что ты не один такой. Есть еще люди и места.

– Ладно. – Илия размахивается и бросает камушек в круги от нырнувшей Полины. – Будем ее раскручивать дальше? Я хочу узнать, каким образом она избавилась от любимых друзей детства.

Фабер открыл глаза в воде. Мутное пространство, подсвеченное вечерним солнцем, и он в нем – словно огромный зародыш, не умеющий дышать. Вверху, мелькая розовыми пятками, плавала по-собачьи Соня. Она боялась воды, набирала воздух и долго не выпускала, раздувая щеки, а опустить лицо в воду отказалась категорически. Фабер медленно опускался вниз, чуть шевеля руками и ногами. Над ним, рассеченная поверхностью воды, плавала нижняя часть маленькой женщины; если бы он протянул руку, эта крошечная ступня спряталась бы в ней целиком.

Ночью по дороге он остановил машину, вынес женщину в темноту. Соня обхватила его за шею руками и устраивалась на груди, готовая спать в любых условиях. Сидя на траве, Фабер раздевал ее, чертыхаясь от обилия крючков на платье сзади, Соня тянулась, не открывая глаз, на ощупь обнимала его и равномерно дышала, сопя во сне. Когда дело дошло до трусиков, Соня стала болтать ногами и смеяться, а потом вдруг пощекотала его под мышкой. Она открыла глаза, огляделась и удивленно уставилась в близкое лицо Фабера.

– Я не могу делать это без поцелуев, – заявила Соня, – а ты не можешь целоваться – у тебя болит десна. Ничего не получится. – Она спокойно нацепила на себя одежду. – Но если ты очень хочешь, можно попробовать языками. – Приоткрыв рот, Соня высунула острый язычок и пошевелила им.

Фабер придвинулся к ее лицу еще ближе и осторожно потрогал ее язык высунутым как можно дальше кончиком своего. Соня вскрикнула и спрятала язык.

– Щекотно! – заявила она смеясь. Фабер положил ее в траву и лег сверху.

– Тяжело! – Она извивалась под ним и отталкивалась ладошками. – Ты же толстый! Я буду сверху!

Фабер опрокинулся на спину, звездное небо опрокинулось на него, Соня легла сверху, потерлась носом о его нос и честно провела кончиком языка по нижней губе Фабера.

– У тебя изо рта пахнет, – сказала она и засмеялась. – Ты любишь леденцы, а я шоколадные конфеты, мы совсем разные. Очень удобно лежать на тебе. Мягко… только твой пояс мешает. Я расстегну. Смотри! – закричала она вдруг, скатилась на бок и показала рукой вверх: – Звезда упала! Ты успел? Успел?

Фабер, стиснув зубы, думал, где ему взять чистое белье. Он успел. Ему хватило и двух секунд, когда она была сверху.

– А я ничего не загадала! – сокрушалась Соня. – Я никогда не успеваю!

Соня смеялась над жуком-плавунцом, она гоняла его по поверхности воды, Фабер одевался. В небольшом пруду растворялось закатное солнце. Соня бегала по берегу, Фабер ловил ее своим пиджаком. В пиджаке с обвисшими рукавами Соня танцевала чечетку, разбивая тонкую полоску воды у берега. Когда она подбежала и легла рядом, в Фабера попали капли с распущенных волос.

– Можно спросить? – Соня смотрела близко, Фабер вдруг с удивлением увидел, что под желтыми ресницами живут глаза цвета темного меда, а от солнца они прозрачно светятся кошачьей тайной.

– Можно.

– Ты в это место приезжаешь, чтобы… У тебя здесь есть девочка? – Соня расстегнула рубашку и рассматривала волосы у него на груди.

– Нет. У меня здесь нет девочки. У меня вообще никого нет.

– Я знаешь чего не понимаю? Я не понимаю, как женщина разрешает это мужчине, ну… в рот. Там же зубы. – Соня клацнула зубами, они у нее были мелкие и острые. – Он не боится, что женщина его… откусит? Почему он доверяет?

Фабер уставился в небо, подложив под голову руку.

– И еще. Как приспосабливаются по размеру? Люди же все разные.

– Соня, – спросил Фабер, не глядя на нее, – ты что, никогда не делала это с мужчиной?

– Ну и что?! – повысила голос Соня. – Ну не делала. Но я много чего знаю. У тебя обивка в машине кожаная, – заявила она вдруг. – Ты должен со мной быть очень осторожным, вдруг я испугаюсь, а у тебя еще десна не прошла.

– А при чем тут обивка? – Фабер ничего не понимал.

– В машинах бывают очень дорогие обивки. Я подумала ночью, если ты сделаешь это со мной в машине, то ничего страшного, можно будет просто вытереть кровь, и все. Зачем на траву потащил?

– Я не подумал, – сглотнул Фабер и закрыл глаза. – Плевал я на обивку, я тебя вынес под звезды.

– В машине было бы удобней. Ты обиделся?

– На что?

– Что не сделал этого.

– Я сделал, – сказал Фабер. – Это ты ничего не сделала.

– Как это? – Соня села и уставилась на него, склонив голову набок. Не получив ответа, она вытерла под носом рукавом.

– Сними пиджак, – сказал Фабер. – Костюм от Берлуччи, две с половиной тысячи долларов. Я его специально надел для приема в немецком посольстве.

– Я не знала, – сбросила пиджак Соня и, голая, встала. – Я в нем по воде…

– Теперь иди ко мне, я тебя согрею. Только брюки сниму. Они с пиджаком в паре. И плавки, если ты не против. Это итальянские плавки, видишь, тут бирка – хлопок и лайкра, о-о-очень дорогие.

Ты всегда была странная девочка. Я тогда, помнишь, в десятый перешла, ты совсем была вот такая – Тэсса опускает руку под стол. Вранье. Я всегда была рослая девочка. Я лениво катаю шарик из хлеба. Помнишь то лето? Просто сумасшедший дом какой-то, я и не знала, что люди могут так жить. Как ты всем мозги пудрила! И тебя почему-то все слушались, один Желтый бык чего стоит, слушай, а знаешь, почему все так было? Знаю. Почему? Потому. Да… Раньше ты была разговорчивей, как странно, теперь ты переходишь в десятый класс, неужели, вот ты бы, например, вышла сейчас замуж? Нет, этот подвиг навсегда за тобой. Да-а-а… А Володя все-таки купил мне собаку. Большую и черную. Я видела. А оранжерею видела? Теплицу? Там великолепные цветы, я уже в апреле продаю вовсю. Тэсса, неужели у тебя уже дети? Нет, ну ты странная, ты что, не помнишь, как вы с Володей везли меня первый раз в роддом, ты еще плакала и говорила, что у меня нет никакого ребеночка, что я вру, а я положила твою руку на живот, а он стучит вовсю, а ты раскричалась, что я дура ненормальная и не нужен тебе ребенок… Ну и еще по-всякому, ты что, не помнишь? Нет. Жаль. Я хотела спросить, почему ты так кричала, хотя ты всегда выдавала какие-то вещи, не подходящие по твоему возрасту. Это и так понятно, почему он тебе не нужен был, ты же Володю не любила, «…а от любови бедной сыночек будет бледный…». Замолчи! А ты ударь меня, как тогда, на чердаке. Я? Тебя? Ты с ума сошла, давай не ссориться, лучше расскажи, какие у тебя сейчас идеи по спасению человечества. Никаких идей. Пишу роман. С ума можно рехнуться! Забавно… Ты тоже помнишь, да? Учителя? Ну конечно, и еще эту красавицу, мать Ирки, у нее были странные волосы – рыжие, а на висках седые, и она все время ходила полуголая, знаешь, она все та же, те же свиньи, теперь у нее еще и пятеро детей, кроме приемных от последнего мужа, и все вместе живут – дети и животные. Кошмар… Афродита. Это дети учителя? Слушай, пока он не пропал совсем, все так и думали, но она же не захотела выйти за него замуж… а как он появился, помнишь? Он же и потом в любую погоду ходил в рубашке и галстуке! То лето было самым лучшим. Самым. Потом все кончилось. А о чем роман? Ах, мой роман… помнишь, как ты тогда издевалась над учителем, опаздывала на первый урок физкультуры и говорила, что готовишь мужу завтрак, что он тебя бьет, если ты его не накормишь, корчила рожи?.. Как он тебя вывел из строя: вы отвратительная маленькая женщина! А ты так невинно: ошибаетесь, я еще даже не девушка! Да, действительно, у меня месячные пошли только зимой. Вот я и пишу роман о маленькой женушке, которая стала женщиной через полтора года после замужества. Нет, серьезно? Да, она сообщила своему мужу на свадьбе, что у нее еще нет месячных, она вроде как неполноценная, и они стали ждать, когда она созреет, – главное ведь было убрать ее от ужасной матери, потом, когда она стала девушкой, это было зимой – муж разбил бутылку красного вина о стену дома и залил снег, и стоял на голове и пел песни. Это было ужасно, у него совсем нет голоса и слуха! А весной тебе исполнилось шестнадцать, это было так романтично, при чем здесь замужество? Тебе надо учиться, ты учишься и даже ходишь на этюды… Как странно ты говоришь, мне казалось, что ты меня любила. Я видела людей немного другими, чем они есть на самом деле, и очень любила то, что видела. Ну ладно, не кипятись, ну да, я была порядочной стервой и оттягивала свое посвящение в женщины, ты это хочешь сказать? Ради бога, но у твоего романа наверняка нет таких натурных сюжетов, ты не все знаешь, я могу тебе подбросить немного семейного реализма. Да я знаю, что ты подглядывала за учителем и Раей. Да! Подглядывала. Ничего красивей в жизни не видела, я ведь неплохо рисую, ну и дома изображала эти сценки, а потом… Ну, многие девочки так делают, и в общем была вполне довольна своим положением девушки-жены. Володя стал вести себя правильно: ходил по квартире голый, просил, чтобы я его мыла, однажды нашел рисунки и тогда уже занялся мною всерьез. Хватит «семейной натуры». А ты меня не обижай, меня сейчас обидеть легко, я беременная и плачу по любому поводу. Я уже три года хожу все время беременной. Непроходящий живот. Расскажи лучше, как ты живешь, когда вас было трое, все было хорошо, а сейчас мне даже не по себе, вы всегда были вместе, жаль, что вас разлучили. Сначала увезли Женю, он так орал, что порезал лицо и руки о стекло, никто и не подозревал, что стекло в вагоне так легко разбить, его же заманили на вокзал, не говорили, куда, господи, как страшно он кричал… И Бабушка умерла, и Ирку увезли обманом, теперь Лора совсем одна, и Шуру разбил паралич, и все вдруг развалилось на кусочки. Да, вас нельзя было разлучать. А нас и не разлучат. Мы будем жить вместе. Как это – вместе? Очень просто, мы соберемся и будем жить втроем, нам нельзя врозь. Знаешь, когда ты в детстве выдавала свои штучки, я все думала, что у тебя мозги опережают возраст, а теперь мне почему-то кажется, что наоборот! Ты же говоришь странные вещи. Да ничего странного: Ирка кончила балетное, сейчас устраивается на работу в городе, который мы выбрали. Жеке – кончить техникум, а я в этом же городе буду поступать. Все очень просто, через год мы будем вместе. С ума… рехнуться. Но вы уже не нужны друг другу, сколько лет прошло! А ты мне покажи то лето. И Тэсса ведет меня на заброшенную веранду и расставляет свои рисунки, и на меня плывут Бабушка и Шура в жаре и пыли над дорогой, и прекрасная Рая ездит на свинье и подмигивает учителю с гренадерскими усами, и Володя таращит глаза из-под милицейской фуражки, и черные розы стекают в землю кровью, и я понимаю, что все это не то и не так, но уже щемит и щемит в груди, я говорю: пропади все пропадом, чтоб вы все провалились! Будь все проклято…

Незаметно пришла ночь. Полина и Далила смотрели на заснувшего Илию. Похолодало, легкий ветер шастал под деревьями.

– Эти рисунки, особенно розы… Очень хороши, – вздохнула Далила.

– Да. Розы были хороши. – Полина не сводила глаз с мальчика. – Как странно, она рисовала все, что я писала в романе.

– Где этот роман? – подалась к ней Далила.

– Не знаю. Я не знаю, о чем он, это Тэсса говорила, она его читала. Она мне в шестнадцать лет сказала, что у меня написан шикарный роман, а у нее нарисованы шикарные рисунки, которые потрясут мир. Она бросила мужа и детей, уехала к дальним родственникам в Америку и осталась там трясти мир. Она говорила, что забрала роман и отправила его в разные издательства.

– Ты ничего не помнишь из романа, который написала?!

– Абсолютно. Может так быть, что я ничего и не писала. Сама говорила, что у меня растроение личности.

– Подожди-ка, дай подумать. Этот роман вышел?

– Вышел.

– Под твоим именем?

– Скажем так, – задумалась Полина, – под моей кличкой. Своеобразный псевдоним.

– И тогда ты пошла к психологу. – Далила вздохнула и легла на спину.

– Да. Тогда. Получила кучу денег и пошла. А что бы ты сделала на моем месте? Я не помнила никакого романа, я не помнила вообще, что делала до шестнадцати лет! Я тебе еще скажу. Я пошла не столько для того, чтобы вспомнить все, сколько для того, чтобы преодолеть страх перед книгой! Я ее до сих пор не прочла. Полный абзац… Я читала только краткую аннотацию на обложке.

– Открой ее и прочти!

– Ни за что. Это ужас, настоящий ужас, ты что, не понимаешь?

– Я хочу это прочесть. Я очень хочу.

– Пожалуйста. У меня в машине валяется экземпляр на английском.

– Ты хочешь сказать, – Далила села и осмотрела Полину, как редкого зверька, – что, твоя книга переведена на английский?

– И на японский. Я помню, что написано на первой странице. Я прочла первую страницу. «Эта книга написана последней из куниц, жившей среди людей и убитой ими». Вполне достаточно, чтобы впасть в полное слабоумие. И еще. Сзади на обложке аннотация: «Трое детей, живущих в маленьком поселке, обречены на одиночество. Совершенное в детстве преступление не пускает их, выросших, в мир взрослых, задерживает в пространстве между всемогуществом и отчаянием. В сутулости спин и в острых лопатках прорисовывают крылья».

– Господи, как называется эта книжка? Какое имя на обложке?

– Я бы поискала в Москве, но мне завтра утром уезжать. Она называется «Черные розы», написала ее Куница, издательство «Алфавит». В Америке ее издали давно, «Алфавит» перекупил права два года назад.

– А фотографии? У тебя должны быть фотографии, когда ты была маленькой!

– Не здесь.

– Я не могу тебе помочь. – Далила размахивает руками и нервно скручивает волосы в жгут. – Я могу играть с тобой в эти сеансы, плакать и переживать все, что ты вспоминаешь, мы можем дойти в этом до полного совершенства и однажды, заигравшись, не вернуться из того времени. Представь нас обеих в психушке, с бессмысленными улыбками на счастливых лицах, мы сидим, взявшись за руки, потому что летим в это время по небу и нам снятся сны, что я была когда-то психологом, а ты – манекеном. Какая, в сущности, разница, кто есть кто сейчас! Ты хочешь вспомнить свое детство или вернуться туда? Если вспомнить, то тебе надо самой применить усилия, помочь себе.

– Я бы ушла туда, – шепотом, почти неслышно говорит Полина. – Буди своего мальчика, я хочу туда. Это ведь он делает, так? Что у него болтается на шее? Пусть он отведет меня туда.

– Убирайся, – говорит Далила, закрывая собой спящего на одеяле Илию.

Полина садится, обхватив колени, и кладет на них голову. Черные волосы свешиваются до земли. Далила слышит шаги и в темноте не сразу узнает Еву. Ева подходит, становится рядом, смотрит сверху и укоризненно качает головой. Потом она гладит Илию по волосам и поднимает его за руку.

– Сыночек мой бедный, – она обнимает покачивающегося сонного подростка. – Хватит тебе уже играть в это. Я больше ей не позволю. Мальчик мой маленький, ты устал, тебе надо в постель.

Илия упирается лбом в ее плечо и крепко сжимает веки, чтобы удержать слезы.

– У тебя будет своя жизнь, это я тебе обещаю. Ты сам удивишься, как это здорово – ничего не знать наперед, ошибаться и угадывать, влюбляться и бросать. Ну побереги же ты себя наконец, пока чужие жизни не высосали твое сердце. Ты поплачь, это ничего, это правильно. Тебе кажется, что ты играешь, управляешь, исследуешь. А на самом деле она тебя использует. Просто использует. Не позволяй никому пользоваться тобой, разве не для этого ты ушел от Хамида и выбрал меня? Разве не для этого? Иди домой.

– Она и эти дети… – шепчет Илия Еве, встав на цыпочки, – ее нет среди них.

– Иди домой.

– Ева, будь осторожна с ней.

– Иди домой.

Дождавшись, пока затихнут его шаги, Ева подходит к сидящей Полине, снимает туфли, устраивается на траве голыми ступнями, чуть расставив ноги, достает оружие и направляет на сидящую женщину.

– Полина Кириллова, ты арестована за убийства троих мужчин и неоказание помощи женщине, умершей при тебе от сердечного приступа.

Подняв с колен бледное лицо, Полина смотрит, приоткрыв рот, на стоящую перед ней Еву, находит глазами удивленную Далилу, дергается и зажимает рот рукой, но смех сдержать не в силах. Она начинает с тихого хихиканья, потом падает спиной назад и хохочет, суча ногами и подвывая.

– Ой, я не могу, вы только посмотрите на нее, ну умора… Ты одна или с группой захвата? Ты только послушай, не могу… А я не Полина! Кого ты арестовываешь? Кто я есть? Ну скажи мне, кто я? А Сонечку ты уже арестовала? Скажи мне, кто я, и я пойду за тобой куда хочешь!

Ева наблюдает истерику, отодвигаясь, когда Полина ползет по траве. Она спокойна и смотрит на беснующуюся женщину устало и терпеливо.

– Сядь и положи руки на голову.

– Да пошла ты! Назови-ка мое имя, ну назови! Угадай с трех раз!

– Если ты не сядешь и не положишь руки на голову, я начну стрелять по ступням. Мы далеко от Москвы, пока я дотащу тебя до машины…

– Ева, послушай, – неслышно подошла Далила.

– Стоять! – Ева разворачивается и становится так, чтобы обе женщины были в прицеле. – Пока я дотащу тебя до машины, пока довезу до города, пока оформлю протокол задержания, пока вызову «Скорую», пока тебя довезут до больницы…

– Заткнись!! – Полина кричит, болтает головой и зажимает руками уши.

– От твоей неотразимой походки не останется и следа, и это еще при благоприятном исходе. Ну как, положишь руки на голову? Или хочешь еще что-нибудь вспомнить и залиться слезами?

– Скотина, – устало произносит Полина, сцепив пальцы на затылке.

– Вот и умница. – Ева достает наручники и подходит к ней сзади, засунув пистолет за пояс юбки. Металлический лязг в полнейшей тишине, Далила вздыхает и закрывает лицо руками. Ева напряжена и ожидает нападения, поэтому, когда Полина из положения сидя перекатывается на спину и выбрасывает назад ноги, Ева отступает на шаг и бьет ногой в близкую аккуратную попку. Полина вскрикивает и падает на бок. – Не надо так делать. – Ева ходит рядом, выдерживая расстояние. – И кричать не надо, я же без обуви, а могла и туфлей по копчику. Встань медленно и постарайся не дергаться, потому что я очень злая на вас, девочки. Мне ваш психологический тренинг не нравится. Я работаю по другой методике. Сказать тебе, кто ты, бедняжка, потерявшая память? Я знаю. Сказать?

Вставшая Полина смотрит, тяжело дыша. Далила удивлена и хочет подойти ближе, но Ева кричит, останавливая:

– Не подходи к нам, слышишь, а то мне придется стрелять, если она нападет на тебя! Ты же не хочешь, чтобы я ее подстрелила?

– Кто я? – спрашивает Полина.

– Я тебе все объясню в машине. Давай вперед и без резких движений.

– Я поеду с вами! – кричит Далила, подхватив с травы две пары туфель. – Ева, возьми меня!

– Иди домой.

– Кто я? – Полина разворачивается и идет спиной вперед. – Ну кто я?!

– Перестань орать. Далила, брось туфли. – Ева останавливается на дороге. Далила подходит, ставит перед ней ее туфли и поворачивается к Полине. – Не смей! – кричит Ева. Далила разводит руками и бросает, размахнувшись, туфли на высоких каблуках, Полина поднимает их. Ева смотрит на Далилу, открывает дверцы машины: – Ты хочешь поехать со мной?

– Да. Я хочу поехать с тобой. Я могу объяснить. Ты поведешь машину, ты ведь не посадишь Полину за руль даже под прицелом.

– Не посажу, – усмехается Ева, – она же камикадзе.

– Ну вот. Я сяду с ней сзади и, честное слово, выстрелю, если она дернется. Ну посмотри на меня! – закричала Далила, видя растерянность Евы. – Это я поехала за тобой в Стамбул, это я играла на скрипке возле дворца Хамида, это я ныряла первый раз в жизни, чтобы открыть ящик, в котором тебя топили!

Ева смотрит долгим взглядом в возбужденное лицо, Далила протягивает руку, Ева достает маленький дамский «вальтер» и протягивает ей. Далила осматривает оружие и вдруг стреляет в сторону. Полина дергается.

– Я умею, – удовлетворенно кивает Далила, – уж не сомневайся, я пальну. – Она первая опускается на заднее сиденье и хлопает ладонью рядом с собой, подзывая Полину.

Ева, дождавшись, когда они усядутся, склоняется к окну и ласково говорит:

– Перебрось ноги через наручники, чтобы ты сидела на руках. Давай, давай, поместишься.

– Тебе что, мало твоей прибабахнутой подруги, которая уперла мне в бок дуло? – шипит Полина, но обхватывает колени руками в наручниках и проводит их под ступнями.

– Я могу голову свернуть за три секунды, а ты? – спрашивает на это Ева.

– Поехали уже, – просит Далила, ее начинает трясти.

Полчаса женщины едут молча. На скоростной Полина, покосившись на Далилу, замечает:

– Расслабься. Нельзя так стискивать оружие, рука устанет, выстрелишь, сама не заметишь как. А ты превышаешь скорость, – это Еве. – Я бы хотела до Москвы добраться живой.

– А ты когда летаешь, не боишься упасть? – Ева смотрит в зеркальце и подмигивает Далиле.

– Лучше тебе эту тему не трогать. Она недоступна для некоторых.

– Для тех, которые не летают? – теперь Ева смотрит на Полину, ее глаза в узком зеркальце настороженно светятся синим огнем.

– Да. Люди вроде тебя определили свое положение в жизни раз и навсегда. Шаг в сторону считается аномалией.

– Ты отличная аномалия. С фантазиями и боевой подготовкой. Ты какое оружие предпочитаешь? Я думаю, небольшие автоматы. Чешские? Израильские?

– Я могу и ногами забить, – пожимает плечами Полина, приподнимает коленки и шевелит под ними затекшими ладонями. – Ты не радуйся так, а то лопнешь от гордости. Поймала ты меня случайно, повезло. Я очень хотела еще раз повидать твою подругу. Такая вот глупость.

– А как бы ты с моей подругой расставалась, вот интересно? Забила бы ногами? Оружия в твоей машине я не обнаружила.

Далила переводит расширенные глаза с зеркальца на лицо Полины рядом.

– Мы бы расстались друзьями, – тихо говорит Полина.

– А что ты делаешь со своими друзьями такого, что потом страшно вспомнить? Отчего это ты теряешь память?

– Отвали. – Полина сползает вниз и укладывает голову на спинку, закрыв глаза. – Патриотизм в стадии дебилизма. Родину любишь или подрабатываешь таким образом? Ты что, не понимаешь, что все, в чем мы копаемся, – театр?

– Ну, можно уж совсем банально: «Что наша жизнь? – Игра!..» И так далее.

– А далее ты слова не помнишь, как это ни банально. Штампы, условное образование, чрезвычайное самомнение, но вот красотой и умом бог не обидел, это да.

– Ты тоже ничего себе, – улыбается Ева. – И кто в этом театре ты? Актер, уборщик сцены или поднимаешь и опускаешь занавес?

– Я знаю, кто в этом театре ты, – не сдается Полина. – Сейчас ты суфлер. Думаешь, что над тобой нет режиссера, ты всемогуща, потому что можешь поменять любую фразу, актер с перепугу скажет, как ты хочешь. Думаешь, ты Родину защищаешь, да? Ну-ка брось реплику о долге и чести! А театр очень любит абсурд. Любит, чтобы война и любовь были понарошку. Вот сейчас в Европе идет спектакль под названием «гады американцы вмешиваются в личную жизнь народов Югославии». Со спутника подают заранее подготовленное изображение взрывов и полетов, на декорации Ирака или пригородов Белграда падают понарошку бомбы, материал монтируется с применением компьютерной графики, а настоящие операторы показывают с места происшествий одни и те же два-три кадра, как будто им пленки не хватило. Журналистов в театр военных действий не пускают, тебе показывают взорванные города, жертв бомбежек почти нет. Сколько людей на планете знают, что происходит на самом деле? Даже живущие в горячих точках люди не знают, что именно происходит, потому что после объявления действий они либо уже беженцы, либо видят что-то и где-то там, за горизонтом.

– Зачем и кому это нужно? – удивляется Далила. – А как же сбитые самолеты, я сама видела по телевизору! Сбили самолет с антирадарной защитой.

– Видела, конечно, видела. Если ты хорошенько смотрела, то крыло у этого самолета было фанерное. Тебе показывают взлет самолета, а потом некоторые останки. Посмотри для интереса по спутниковому телевидению репортажи из Белграда, из Америки и наши, это же Акутогава! – три удивительные и невероятные истории в одной. А насчет того, кому это нужно… – Полина вздохнула и замолчала.

– Ты убила двоих специалистов по космосу, чтобы обеспечить передачу направленно подобранной информации?

Полина напрягается и смотрит сквозь щелочки прикрытых глаз.

– Кто я? – спрашивает она шепотом.

– Или все-таки надо было полностью поменять на станции приборы слежения? Ведь «Дружба» – это единственное наше космическое достижение, которое осталось! Единственная возможность контролировать спутники.

– Кто я?

– Ева, – вертится Далила, – за нами едут два джипа уже давно.

– Вижу.

– Если это не твои друзья, – замечает Полина, – то лучше расстегни мне наручники.

– А если это твои друзья? – интересуется Ева. Полина смотрит удивленно.

На шоссе встречных машин мало, один из джипов обгоняет, другой пристроился вплотную в хвосте. Ева открыла «бардачок» и достала пару гранат, свой пистолет она спрятала под пиджак. Сигналя и тормозя, джип впереди прижимал их к обочине, второй шел уже рядом. Далила с ужасом смотрела на толстошеих веселых молодых людей, вчетвером они полностью заполнили большую машину.

– Сними наручники! – зашипела Полина, когда Ева остановилась.

Из джипа впереди вышел молодой человек в тесном костюме, джип сзади освещал его фарами. Ева вдруг подумала, что сзади – осветитель. Остановившись на расстоянии и не переставая улыбаться, человек показал пустые ладони и прокричал.

– Девочки! А посмотрите туда! – Он махнул куда-то назад, фары задней машины переместились и освещали теперь встречную полосу, по которой навстречу медленно подъезжала «Нива» с покореженными боками. Машина словно выбрала зону с освещением получше, остановилась, из нее вышел человек и приладил на плече гранатомет. – И что это такое, а?! – давился от смеха молодой человек, все еще показывая ладони. – Не слышу!

– Гранатомет, – пробормотала Ева, Полина протащила руки под ступнями и требовала ключи от наручников.

– Все равно не слышу!

– «Муха»! – крикнула Ева и подумала, что человечек на дороге с тяжелой трубой на плече как бутафор добавил кое-что в оформлении.

– Теперь слышу, умница. Сидите тихо-тихо, мы на вас посмотрим, ладно, девочки!

Из переднего джипа вышел еще один человек, он заглянул в машину Евы бесстрастным бледным лицом и помог себе фонариком.

– Куница, – произнес он неожиданно резким тонким голосом, – Апельсин, а третью не знаю.

– Ты уверен? – поинтересовались у него еще двое, вышедшие из переднего джипа.

– Я не знаю третью.

– А которая Куница? – возбужденно потирал руки самый высокий.

– Сзади.

Полина сцепила зубы и зажмурилась от яркого света. «Помощник режиссера», – подумала она.

– Деточка, ты опусти пистолет, будь умницей, а то вдруг пристрелишь кого-нибудь, а мы дяди добрые, с хорошими манерами, – сказали Далиле. – Вон у тебя ручка как дрожит, опусти, ну и умница! Я очень осторожно залезу тебе за пазуху, – это Еве, – мне нужно посмотреть твое удостоверение, у тебя ведь есть удостоверение?

– В кармане пиджака.

– Жаль, я думал за пазухой. Посмотрим… Да, Курганова Ева Николаевна, все верно. А расскажи-ка мне, Ева Николаевна, как тебя угораздило сняться в «Плейбое»?

– Что? – не поверила Ева.

– Ну просто расскажи в двух словах, быстренько, а то мой товарищ устал держать эту штуку на плече, двенадцать килограммов все-таки!

– Не говори, вдруг они из отряда по борьбе за нравственность, – пробормотала Полина.

– Это была… Это плата за инсценировку самоубийства. Один режиссер изобразил накладку на голову, как будто я покончила с собой, а за это…

– Достаточно, это она, – голос сзади. Человек невидим.

– А теперь ты, Полина, или как там тебя?

– У меня на этот счет проблемы, я не знаю, как меня зовут на самом деле, – заявила Полина.

– Это ничего, какая разница, в конце концов, – сказали ей. – Ответь, куколка, в каком лагере ты в прошлом году проходила подготовку? Ты не молчи, ты зря молчишь, – вздохнул добрый дядя с хорошими манерами, – если ты не докажешь, что ты именно и есть Куница, мы тебя просто пристрелим, потому что живыми нам нужны Куница и Апельсин.

– Иордания, – выдохнула Полина.

– И главный там?

– Старик Хоттабыч.

– И что ты сделала плохого этому милому старику?

– Я его укусила в одно место. – Полина закрывалась руками в наручниках от яркого света фонаря.

– Вот и ладненько, вот и хорошо. Вы девочки опасные, но не дуры, правильно? Сидите тихо-тихо, пока я вам сделаю укольчик, видите, я все рассказываю заранее, в плечо, инструмент стерильный. Вы заснете, мы вас отвезем в нужное место. Все!

– А я? – осипшим голосом поинтересовалась Далила.

– А ты кто, куколка?

– Отпустите ее, она здесь случайно. – Ева смотрела в зеркало на Далилу, прощаясь, впечатывая в память испуганное бледное лицо.

– Она мой психоаналитик, – заявила Полина, – она должна быть со мной рядом. Слушай, толстый, ты же возишь с собой этого кастрата, который нас знает в лицо, еще у тебя наверняка есть парочка охранников.

– У меня нет охраны. У меня только единомышленники!

– А у меня психоаналитик! У меня проблемы, понимаешь? Если я нужна тебе живой и в действии, ты меня не огорчай, ладно?

– А почему она наставила на тебя пистолет? – поинтересовался добрый дядя.

– У нее свои методы.

Мужчины убрали фонарики, сгрудились кучей и совещались.

– Какого черта тебе надо, пусть она уйдет! – прошипела Ева и бросила назад ключи от наручников, Далила нащупала их на сиденье и отдала Полине.

– Дура. Думаешь, ее просто оставят на обочине, да?! Ты знаешь метод Келмана?

– Это проходят в лагере Хоттабыча?

– Давай работай. Говори, что у тебя аллергия на снотворное, шевелись!

– И что это будет? – удивилась Ева.

– Нет времени объяснять. Создавай проблемы, капризничай, требуй условий, тяни время, раз мы нужны живыми! Мы не должны вырубиться, если ты хочешь, чтобы твоя подруга осталась жива!

– Эй, – крикнула Ева, – мальчики, есть предложение! – Она открыла дверцу и вышла. – Я тут подумала, что не хочу засыпать, но с вами поеду, и сделаем так. Берем гранату, выдергиваем чеку. – Ева зубами дернула кольцо и выплюнула его. – Гранату бросаем в любое место! – Она присела и резким движением запустила гранату вдоль дороги к «Ниве». Четверо совещавшихся упали на асфальт и закрыли головы руками, из заднего джипа ударила автоматная очередь, стреляли по земле, с шумом сдувались колеса ее машины. Ева присела и закрыла голову руками, пережидая взрыв, ударной волной ее швырнуло к дверце, она заползла внутрь и спросила у Полины, достаточно ли капризно себя ведет.

– Ева хотела только сказать, – объясняла Полина в бледное до синевы лицо вставшего с асфальта «помощника режиссера», – что у нее аллергия на снотворное. Мы поедем куда хотите, только не надо уколов.

Мужчина вытащил клетчатый платок и вытирал мокрое лицо.

– Что у вас? – крикнул он.

– Пушку бросили, теперь ищем! – сообщили ему. – Посвети, что вы там, совсем взбесились? Полмашины разнесло!

– Я могу посветить, пожалуйста, – предложила Ева и включила дальний свет. – Так хорошо?

– Кенгуру долбаный! – кричал «помощник режиссера» вышедшему из заднего джипа длинному и нескладному мужику. – Ты зачем ей шины пробил? У нас теперь на четырнадцать человек две машины!

– Сам кенгуру! А куда я должен был стрелять? Если очень умный, шмякнулся бы пузом на гранату!

– Я могу сесть кому-нибудь на колени, я – пожалуйста, – предложила Ева.

– Нашел! – крикнули из темноты. По небу, слегка подсвеченному на горизонте, чиркнул, визжа, снаряд. Затаив дыхание и приоткрыв рты, молодые люди в тесных пиджаках дождались взрыва. Ярким всплеском осветило машины и поднятые вверх лица мужчин, в ста метрах от дороги, в клубах огня и дыма летела, кружась и медленно падая, то ли крыша, то ли стена невидимого дома.

– Работает техника, – кивнула Ева. – Ее уронили, а она работает. Вот что значит наше, отечественное. Если бы они бросили вот так в яму у дороги американский «зонтик», хана бы ему была. Очень сложная система наведения. А как только она выходит из строя…

– И у нас есть неплохие экземпляры средней дальности, – возразила Полина, – «Копье», например, и «Джи-эй-120». Я однажды с таким под воду ушла, и ничего!

– Под воду – это одно, а швырнуть на землю…

– Заткнитесь! – заорал «помощник режиссера», багровея лицом.

– Да пожалуйста, – дернула плечиком Ева.

– Перестань говорить «пожалуйста»! – прошипел он в открытое окно, наклонившись.

– Ты моя лапочка, – улыбнулась Ева в близкие бешеные глаза, – тяжело с придурками работать, да?

– Можно я брошу ключик? – спрашивает Полина.

– Какой ключик? – Рука с фонарем чуть дрожит, свет мечется в салоне машины, пахнет гарью и тяжелым одеколоном.

– Вот этот, – Полина размахивается и выбрасывает что-то в окно.

– Так, все! Хватит этого цирка! Выйти из машины!

Первой выходит Ева. Она смотрит, оторопев, как Полина тянет за собой пристегнутую наручниками к ее руке Далилу.

– Оказывается, это даже не театр. Оказывается, это цирк. Тебе удобно? – Полина надела туфли на высоких каблуках и смотрит на Далилу сверху вниз.

– Удобно. Мне удобно.

«Помощник режиссера» приказывает обыскать женщин. Вызываются трое, но Ева требует, чтобы ее обыскивал тот мужчина, которого она сама выберет.

– Ты тоже так думаешь, да? – радостно спрашивает Полина. – Ты тоже считаешь обыск эротическим гротеском?

– Ну как тебе сказать, – Ева задумчиво трогает пальцами подбородок, – не то чтобы это было очень эротично, но некоторые скрытые инстинкты мужского и женского начал в этом действии, несомненно, проявляются.

– Я, как психолог, могу сказать одно: подсознательно мужчина, обыскивающий женщину, всегда готов к сексу, он ощущает воздействие ее организма на свой путем непосредственного контакта чувствительными окончаниями пальцев, он вдыхает запах, само тело женщины находится предельно близко, а действие, которое он совершает в этот момент, крайне возбуждает. Он ведь ищет какое-либо проявление агрессии либо животного испуга, и то и другое очень заразительно… – Далиле пришлось перевести дух, она слегка дрожала и старалась не поднимать глаз.

– А женщина, обыскивающая мужчину, должна ощущать сильное возбуждение при осмотре некоторых мест. Мне лично нравится невзначай провести ладонью по попке, – мечтательно говорит Полина, – мужчина обычно дергается и протестует, потому что на попке у них есть такие зоны…

– С кем они разговаривают? – спрашивает кто-то из стоящих рядом мужчин. «Помощник режиссера» смотрит на часы.

– Осветите, пожалуйста, всех! – требует Ева, а поскольку ее требование не выполняется, она на ощупь выдергивает на свет первого мужчину, осматривает его и отталкивает обратно в темноту. Потом второго. – Ты, – говорит она в молоденькое лицо с подтеками пота на висках, – обыщи меня!

– Мужики, – неуверенно предлагает «бутафор» с гранатометом на плече, – может, смотаемся отсюда как-нибудь, а то ведь скоро разбираться приедут.

– Мы-то смотаемся, мы смотаемся! А ты пешком пойдешь, проверяльщих хренов.

– Начни с подмышек, – предлагает Ева замявшемуся молодцу. – Скажи, чтобы я подняла руки.

– Тебя заводит стеснительность, да? – интересуется Полина. – Я бы выбрала вон того, самого толстого.

– А ты, Далила? Ты которого хочешь для обыска?

Внизу по дороге едут, мерцая синими огоньками, милицейские машины.

– Ну вот, доигрались, – уныло бормочет «декоратор», – хоть пушку заберите в багажник, вы ж не звери!

В первый джип торопливо заталкивают трех женщин. Обыскивают их второпях сзади, Ева не видит, кому принадлежат цепкие руки, вытаскивающие у нее из-за пояса пистолет. Вторая машина тоже укомплектовывается под завязку – пятеро. Еще трое садятся в машину Евы, чтобы дождаться патруля, а «бутафор», избавившись от пушки, идет к взорванной машине.

– Скажешь, что на «универсале» проскочили бритоголовые и шарахнули по мне очередями, а по тебе гранатой! – кричит с переднего сиденья «Москвича» не успевший обыскать Еву.

– А дом? – кричит «декоратор».

– Говори поменьше и не усложняй!

Джипы уходят на огромной скорости, Далила сидит между Полиной и Евой и зажмуривает глаза.

– У кого пушка в багажнике? – спрашивает шофер.

– У нас и пушка в багажнике, и смертельное оружие в количестве двух штук на сиденье сзади, – сообщает ему напарник.

– Боишься?

– Чего мне бояться, ты только скорость не сбавляй, они же не самоубийцы – нам шеи ломать на такой скорости.

– Не дрожи, – говорит Ева Далиле и берет ее ладонь в свою.

– А что! Та, которая сзади тебя, может запросто и удавочку накинуть на шею, а, Ева Николаевна? Ты ведь любишь удавочкой?

– Разве что в прачечной, – тихо говорит Ева, справившись с нахлынувшим страхом. Но самая неприятная неожиданность ждет ее через десять минут.

У поста ГАИ дорога перекрыта. Машины осматривают. Шофер, включив свет в салоне, достает документы.

– У нас плановая операция, пропустите и предупредите следующий пост. – Он достает красное удостоверение. – Одна женщина сзади тоже на задании, а двое в наручниках задержанные. – Теперь у него в руках два удостоверения. Одинаковых. Его и Евы.

В одиннадцать двадцать воскресного вечера отстрельщик Хрустов в синей униформе обслуживающего персонала гостиницы, в кепке с козырьком, тонких трикотажных перчатках и с небольшим ящичком в руке открыл отмычкой дверь номера, соседнего с номером адвоката. На огромной двуспальной кровати скорчился и посапывал лысый мужичок, в свете фонарей его лысина и голые пятки блестели выпуклостями на темном постельном белье. Хрустов, двигаясь очень медленно, подошел к окну и осторожно открыл его. Дыхание города, не сдерживаемое шумонепроницаемой рамой, показалось оглушительным, Хрустов присел, чтобы не светиться силуэтом на фоне окна, и прислушался. Посапывание сменилось возмущенным бормотанием, переходящим в свист выдыхаемого храпа. Хрустов приготовил на всякий случай пузырек и марлевую накладку, достал «шмеля» на длинной тонкой проволоке, раскачал его в воздухе и резким движением забросил в сторону. Мягко ударившись о стекло соседнего окна, «шмель» прилип. Хрустов открыл ящик, подсветил экран с мигающим табло, надел наушники. Вращая ручку настройки, отстрельщик косился в сторону кровати на беспокойного постояльца. Через пару минут слова стали различимы, Хрустов расслабился. Еще через восемь минут Хрустов узнал из разговоров и по голосу человека, поджидающего его в номере адвоката. Это был Хамид-паша, в публичном доме которого Ева Курганова зарезала в танце друга детства Хамида Федю Самосвала, за что Хрустова, нанятого охранять Федю, должны были утопить. Разговор в номере рядом шел о двух женщинах, адвокат удивлялся, что Хрустов опаздывает, а Хамид предположил, что Хрустов подслушивает их где-то рядом, поймет, что его не собираются кончать, и появится. Хрустов улыбнулся, снял наушники и втащил отлипшего «шмеля». Закрыв окно, он почувствовал тишину легким толчком страха в спину. Медленно повернулся и обнаружил на постели сидящего с приоткрытым ртом пожилого человека.

– Э-э-э… – Хрустов лихорадочно вспоминал, как будет по-английски «таракан».

– Мужик! – прошептал сидящий. – Ты чего, мужик?

– А, извините, проверка. Мыши, тараканы есть? – Хрустов убрал все в чемоданчик, кроме пузырька с марлевой накладкой.

– Ну посмотри в ванной, честное слово!

Закрыв одну дверь, Хрустов постучал в соседнюю. Кроме Хамида и адвоката, в номере были еще двое, они открывали дверь, обыскивали и старались всегда быть рядом и чуть сзади.

– Ну, что я говорил! – показал на него рукой Хамид.

Хрустов снимал комбинезон и заталкивал его в пакет. Оставшись в шортах до колен и футболке, нацепил на нос очки с маленькими круглыми стеклами, сел в кресло и закинул ноги в кроссовках на журнальный столик.

– Хай! – произнес он, устраиваясь поудобней. – Как поживаете, турецкоподданные?

– Хорош, да? – сцепил длиннющие пальцы адвокат. – А вы бы видели его в одежде священника!

– Обыграть вас до нитки? – Хрустов взял нераспечатанную колоду.

– Нет, извини, милейший, ты опоздал, играть некогда. – Хамид жестом приказал охране расслабиться. – Давай сразу по делу. За тобой должок.

– Нет, – сказал Хрустов.

– Нет?

– Не ты нанимал меня. Меня тогда нанял секретарь Феди, Никитка. А если бы меня нанимал ты, то уж я бы постарался, чтобы мои условия были услышаны. Я не работаю против контор. Никогда. Если этой стрелялке заказали убрать Федю, значит, так тому и быть. Я не убил ее, даже когда удрал из тюрьмы, в которую попал из-за нее.

– Ты попал из-за нее в тюрьму?

– Да. В аэропорту она подложила мне в сумку героин и позвонила в Москву в отдел по наркотикам. Меня тепленького взяли при посадке, и даже не надо было изображать удивление и возмущение, я совершенно честно обалдел.

Хамид посмотрел на адвоката. Дэвид Капа вздохнул, закрыл морщинистыми веками выпуклые глаза и объяснил:

– Она думала, что везет наркотики. Три килограмма. Ей нужна была подставка, она выбрала его, это правда.

– А ты откуда знаешь?

– Я это сделал, – развел Капа руками. – Все было договорено с Никиткой, ему надо было, чтобы женщины провезли наркотик, они его провезли. Эта прекрасная милиционерка тащила на себе три килограмма крахмала, отстрельщику она подкинула в сумку немного чистого героина, его арестовали в аэропорту в Москве, а настоящий синтетик везла психолог в журнале. Ею, конечно, заинтересовались, потому что на шее женщины было целое состояние – черный жемчуг, остальной багаж досматривали кое-как.

– Вы мне хотите втолковать, что этот… – Хамид нервно дернул рукой в сторону Хрустова, – уже пострадал и свое отутюжил, так? Зачем ты меня выставляешь дураком, адвокат? Я же пришел сюда в полной уверенности, что он мне должен! И не надо мне тюльку травить, Хрустов, ты не знал тогда, что она из органов!

– Не надо было отнимать у меня оружие, – пожал плечами отстрельщик. – Я мог бы ее пристрелить, если бы ты не понадеялся на своих идиотов в шароварах с саблями. Экзотику любишь, да?

– А когда ты узнал, что она не утонула, когда ты нашел ее! – заорал Хамид.

– А тогда, – повысил голос Хрустов, – я уже понял, с кем имею дело!

– Мальчики, я прошу, не надо кричать. – Адвокат скривился и вцепился согнутыми пальцами в виски. – Никто никому не должен. Мы собрались здесь на условиях партнерства. Мы знаем друг друга как отличных специалистов, причем специалистов редкого профиля; если вы уже обменялись приветствиями, давайте перейдем к делу.

– Давно пора! – бурчит Хамид и смотрит на часы. – Уже полночь!

Понедельник

– А ты меня, адвокат, считаешь специалистом какого именно профиля? – Хрустов, потянувшись, взял горсть орешков из вазочки.

– Я вас считаю отличным охранником.

– А я так не считаю! – не успокаивался Хамид.

– Не перебивайте. Можно иметь собственное мнение по тому или иному поводу, но нельзя отрицать, что наше партнерство уже довольно продолжительно. Это раз, – вздохнул адвокат и показал Хрустову на открытую бутылку коньяка. Хрустов покачал головой. – Я не знаю в Москве специалиста, которого можно нанять по этому делу. Наемных киллеров полно, а стоящего охранника, и чтобы он еще решал дело переговорами, а не стрельбой, найти трудно.

– Да какие тут могут быть переговоры, какие переговоры! – Хамид встал и возбужденно шагал по ковру туда-сюда. – С кем ему переговариваться! Это он в Москве может подкупить кого надо, а что он значит в разведке Ирака?!

Хрустов высоко поднял бровь и перестал двигать челюстями.

– Не надо ему никого подкупать в разведке Ирака. Ему надо будет охранять, просто охранять, это понятно? – Адвокат смотрел в удивленное лицо Хрустова с улыбкой. – Я надеюсь, ваше табу не распространяется на службу безопасности Ирака?

Хрустов закашлялся, подавившись орешком. Он ничего не понимал, но кивнул: перед конторами Ирака у него не было никаких обязательств.

– Вы должны охранять человека, которого разыскивает Интерпол и все отделы мира по борьбе с терроризмом. Что вы хотите за это? – Адвокат перестал улыбаться, прикрыл глаза тяжелыми веками и застыл, сцепив перед лицом пальцы подушечками друг к другу.

– Остров хочу, – пошутил Хрустов. – Остров в океане недалеко от Австралии.

– Принято! – хлопнул в ладоши адвокат, Хамид сел в кресло, качая головой и вытирая лоб платком.

– Да нет, ребята, вы меня не так поняли, – улыбнулся Хрустов, – какой из меня международный охранник? Я по-английски лопочу да на славянских языках могу разговор поддержать, это же смешно. Вы за такие деньги можете нанять кого угодно в мире! И кто этот террорист вообще? Он-то по-русски говорит?

– Он говорит, – кивает головой Хамид, с трудом сдерживая раздражение, – он учился тут, в Москве, и ты, никчемный охранник, сто лет бы мне не был нужен, если бы не эта женщина.

– Какая женщина? – напрягся Хрустов.

– Уважаемый Хамид-паша хочет сказать, – медленно проговорил адвокат, делая ударение на слове «уважаемый», – что мы нуждаемся в ваших услугах только в силу определенных обстоятельств. Вы спросите, кто это – «мы»? Знаете ли вы, Виктор Степанович, что не только «конторы» решают судьбу мира и отдельных личностей в нем. Есть координаторы, которые нужны всем, их мало, но они есть. Мир, в котором живет подавляющее большинство людей на этой планете, устроен ими. Это они, фокусники и иллюзионисты, играют в войны и межнациональные проблемы. За громкими названиями «НАТО», «Пентагон», «Кремль» стоят координаторы, играющие в жизнь.

– Международная банда кукловодов? – Хрустов расслабился и еле сдерживал улыбку.

– Да, можно назвать их и так, – адвокат изобразил в воздухе вензель морщинистой кистью руки, Хамид закрыл глаза и громко сопел, укоризненно качая головой. – Можно называть как хотите.

– И что, среди координаторов есть женщины? – не унимался Хрустов.

– Нет, – Дэвида Капу не удивил его вопрос, – исключено. В эти игры играют только мальчики, и только после семидесяти. Мальчики, которым больше нечего терять в жизни, абсолютно свободные и одинокие, это ведь по крайней мере честно по отношению ко всему остальному человечеству, ведь так?

– Вы – координатор, – ткнул пальцем перед собой Хрустов с видом человека, угадавшего слово в кроссворде.

– Я вам больше скажу, – наклонился к нему адвокат, – вы тоже им будете, если доживете до моих лет в том же социальном статусе.

– Он не доживет! – не выдержал Хамид.

– Ладно, при чем здесь тогда женщина? – поинтересовался Хрустов.

– Не перебивайте. Человека, которого большинство считает террористом, решено сдать властям его родной страны. Но он должен остаться живым. Более того, чтобы участвовать в спектакле суда и последующего заключения, он должен остаться и вполне здоровым, если вы меня понимаете. – Адвокат уставился в пол и кивал головой, соглашаясь сам с собой. – Вполне здоровым. Этот человек сейчас в России. Его надо депортировать в любую нейтральную страну и аккуратно дать там арестовать.

– Не в любую, – перебил адвоката Хамид, – а только в ту, которая не боится мести курдов за его арест. Он курд! Ты знаешь, что такое организованные курды?

– У меня нет полномочий кого-либо перемещать, сопровождать или арестовывать, – пожал плечами Хрустов.

– Это будете делать не вы. Это будет делать офицер службы безопасности, – кивнул адвокат.

В наступившем молчании Хрустов, подумав, налил коньяк в три рюмочки и дождался, когда адвокат пригубит.

– Я так понимаю, что мы подошли к вопросу о женщине, – Хрустов поставил пустую рюмку на стол и загрустил.

– Точно. Его должна найти и сопровождать именно эта женщина. Никакой помощи с нашей стороны, как найдет, так и получится. Может ведь случиться, что она и не найдет его вообще, власти не знают, где именно Фархад находится сейчас. Ты должен будешь договориться с этой женщиной, потому что Фархада нужно сдать, а не похоронить.

Хрустов, услышав имя человека, которое неоднократно упоминалось в «Новостях», как имя террориста с большим списком жерв, сжал зубы и задумался.

– Если она его не находит… – продолжил адвокат.

– Она найдет, – выдохнул Хрустов.

– Я рад, что мы правильно определили сегодняшний уровень ваших отношений и выбрали именно вас: похоже, у вас было время познакомиться с этой женщиной поближе. А если все-таки она его не находит, Фархад сам решает, сколько он будет отсиживаться здесь и как будет в дальнейшем перемещаться по свету. Пока он в России, его боевики отдыхают. Вы отдыхаете рядом с ним. Остров ваш, как только его живым и здоровым задержат вне России и доведут до оглашения приговора.

– Фархад ваш друг? – спросил Хрустов Хамида. Хамид молчал. – Я просто пытаюсь понять такие странные условия игры. Зачем вы хотите устроить ему задержание и приговор? А если ему организуют сердечный приступ в предвариловке? Мне что, с ним садиться в турецкую тюрьму?

– Ты хочешь остров? – улыбнулся адвокат. – И он хочет остров. К пятидесяти годам многие мужчины хотят остров, покоя и нежности, так ведь? Приговором ему будет пожизненное заключение на острове. Поэтому Хамид не считает, что его друг уж очень пострадает. Такие вот условия игры. Фархад поймет. А насчет тюрьмы не беспокойся. Можем выразиться более конкретно: твои обязательства кончаются после его благополучного ареста.

– А при чем здесь Ирак?

– А вот это проблема. Искать его будет не одна женщина. Есть еще агент иностранной разведки, как это было принято говорить в прекраснейшие времена «холодной войны». Женщин будет две. Американцы, пославшие ее, тоже хотят мирного разрешения вопроса, все боятся мести курдов. Но она получает деньги не только от ЦРУ. Есть некоторые сведения, что она работает и на Ирак. Она отличный игрок и любит сшибать баранов лбами. Нашей общей знакомой объяснят условия мирного разрешения вопроса, а вот вторая женщина слегка, как это сказать… Она оставляет после себя трупы, что настораживает.

– Ее прислали специально или… – Хрустов не мог подобрать слов.

– Нет, она выполняла здесь какое-то задание, засветилась, ее решили использовать в последний момент, все равно потом пришлось бы делать обмен.

– Я могу подумать? – Хрустов нервничал, а когда он нервничал, то категорически запрещал себе что-то решать.

– Вы можете думать еще два часа. Но я уже не знаю, как вы выберетесь из ситуации, учитывая ваше знакомство с этой женщиной, – пожал плечами адвокат, – вы же понимаете…

Хрустов понимал. Он должен был согласиться или отказаться до того, как в подробностях выслушал условия игры. Теперь он знал почти все, а учитывая его близкое знакомство с исполнительницей, отказ означал для него смерть. Поэтому он сэкономил свое время и время турецкоподданных, уложившись в четыре минуты – ровно столько ему понадобилось, чтобы спокойно опробовать еще одну рюмочку отличного коньяка.

Дэвид Капа, услышав его согласие, радости не проявил, а вроде как даже загрустил, а Хамид, сопя, с трудом стащил с пальца огромный перстень-печатку и протянул Хрустову.

– Этому перстню больше двухсот лет. Покажешь Фархаду, у нас договоренность.

Хрустов без должного уважения закинул перстень в карман, Хамид повысил голос и сказал, что перстень дороже никчемного острова, о котором мечтают всякие незадачливые охранники, а адвокат встал, провожая отстрельщика.

Трех женщин привезли на охраняемую дачу, заперли в комнате с огромной кроватью и старинным трюмо – развернутые зеркала и тумбочка покрыты пылью, окна заколочены, с улицы – решетка.

– А где здесь пи-писают? – не переставала дрожать Далила.

Ева обошла комнату и нашла узкую дверцу, оклеенную обоями. В крошечной темной комнате поместились унитаз и душ.

– Как удобно, – заметила Полина, протащив за собой Далилу, – как раз устроимся вдвоем – ты на унитазе, я в душе.

– Сними наручники, – устало дернула прицепленной рукой Далила, – хватит, я устала. Сними. Я видела, что ты выбросила не те ключи.

– Пятерка тебе, психолог, – похвалила Полина, доставая из крошечного кармана в поясе ключ. – А спать все равно придется втроем. Вы как, балуетесь перед сном или еще просто дружите?

Далила побрела к унитазу, ничего не ответив. Полина разделась наголо и ушла под душ, прихватив с собой блузку и трусики.

– Сразу видно, что вы девочки, не опробованные казармой, а то бы не пустили меня первой: полотенце одно. Я уже вытерлась, – она вышла розовая и довольная, выкручивая волосы прямо на пол. – Черт, и повесить негде! – приспособив мокрые вещи на спинке кровати, Полина, сдернув покрывало, легла на живот, чуть раздвинула ноги, устраиваясь, вытянула руки вдоль тела.

Далила взвизгнула в душе и вылетела оттуда мокрая. Вода была только холодная.

– И что, – решила выяснить обстановку Ева, – сдадимся без сопротивления? Может, отдохнем пару часиков и наведем здесь порядок?

– Семь вооруженных мужиков как минимум, это раз. И чего тебе вообще беспокоиться, трое из них уж точно из твоей конторы. Это два. Если мы не отдохнем как следует, то завтра, точно узнав, зачем мы нужны, не сможем правильно определиться. Это три. Спокойной ночи. Советую побыстрее лечь и ни о чем не думать. Главное – отдохнуть, могут ведь и ночью дернуть. – Полина говорила медленно, не открывая глаз.

– Вам разве не интересно? Я не смогу спать, пока не пойму, что им надо, в конце концов! – заявила Далила и мгновенно уснула, упав головой и подобрав к животу коленки. Ева стояла под холодной водой, с наслаждением захватывая губами струи, стекающие по лицу, пока не почувствовала, что страх и удивление прошли. Выключила свет и мокрая подошла к окнам.

Она насчитала пятерых только под окнами. Служивые не прятались, форму имели спецназовскую, курили и переговаривались в открытую, один подошел к окну, приблизился с той стороны решетки лицом. Ева стиснула кулак, проиграв про себя за секунду мгновенное движение руки сквозь стекла, захват за воротничок. Вздохнула и расслабила руку.

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, – пробормотала Ева, отталкивая коленки Далилы и укладываясь.

– Не придет наш папа спать, он не любит твою мать, – продолжила Полина. – Не ложися на краю, он не любит мать твою.

– Смешно, – вздохнула Ева. – Чего же ты не спишь, такая рациональная?

– Лежу вот и думаю, участвуешь ты в этом спектакле или нет? С одной стороны, ты удивлена, а с другой – спокойно хотела высадить свою подружку на обочину. С одной стороны, все время предлагаешь подраться, а с другой – никакого сопротивления, а трое из захвативших – из твоей конторы.

– А третий кто? – спросила Ева.

– Я думаю, кенгуру.

– Я тоже так думаю. Но еще трое – явно плохие мальчики «в натуре»!

– А кастрат – из ЦРУ.

– Ну?!

– Точно. Костюмчик английский, фирма «Иса», знаешь, кого эта фирма одевает в штатское? В магазинах таких моделей нет. Часы «Ролекс» спецпотреба, я их называю «командирскими», а самое смешное – след от зацепки на кармашке пиджака.

– Не поняла, – созналась Ева.

– Ткань тонкая, летнего исполнения. Прищепка идентификационной карты разведуправления оставляет такой след, если ее долго цеплять в одно и то же место. Выдернули, наверное, этого бедняжку прямо с какого-то совещания на самолет.

– Интересный получается винегрет. Будем делать ставки? – поинтересовалась Ева, приподнявшись и опираясь на локоть.

– Хочешь угадать, что им всем надо от нежных слабых женщин? Мне моя победа в этой угадайке не поможет.

– Ну подумай сама. Если ты выиграешь, я обязуюсь носить тебе передачки и журналы мод. Опять же по поводу твоих страданий, могу сразу сказать, кто ты есть такая.

– Не на-до, – медленно проговорила Полина.

– Уже не надо?

– Я чувствую, что завтра будет трудный день, ни к чему мне расслабляться. Лучше ответь на один вопрос. Как там Анна Павловна?

– Поправляется.

– Ранение?

– Сердечный приступ.

Женщины замолкают, в тишине между ними только спокойное дыхание Далилы.

– Я подумала на дороге, что это за тобой подъехали, – бормочет Ева.

– Я поняла, – голос Полины еле слышен.

– Две обоймы минус один патрон и две гранаты. Ты думаешь, если бы мы обе были наготове и ты без наручников, мы бы?..

– Запросто.

В восемь двадцать в комнату, где спали женщины, вошли трое мужчин из тех, которые были в джипах. Две голые женщины по сторонам большой кровати лежали одинаково – на спине и вытянув руки вдоль тела, желтоволосая посередине была в трусиках и скорчилась, обхватив колени руками.

– Ну улет, – пробормотал один, покачав головой. Поставил на пыльное трюмо поднос с кофейником и тремя чашками и спросил шепотом: – Тебе которая больше нравится?

– Ты, Леха, любишь опасности? Одна удавить и зарезать может, моргнуть не успеешь, а стреляет еще быстрей. У другой черный пояс.

– Ну ладно, а блондиночка? Мне сказали, она точно нормальная!

– Наркокурьер. Так что, Леха, не советую.

Ева смотрела на них сквозь опущенные ресницы, из носика кофейника поднимался парок. Полина открыла глаза, когда дверь за мужчинами закрылась.

– Ни фига себе мы влипли, – сказала она, потягиваясь. – А ты-то, психолог! Не ожидала.

– А кормить будут? – поинтересовалась Далила, не открывая глаз.

Полина, игнорируя кофе, ушла принять душ, Ева попробовала и скривилась: сладкий. Далила выпила две чашки и, повеселевшая, одевалась. Выдержав паузу, достаточную для того, чтобы женщины оделись, забросили кровать покрывалом, осмотрели комнату на предмет записывающих устройств и рассказали на эту тему несколько анекдотов, мужчины распахнули двери комнаты и провели их в большую гостиную с домоткаными половиками, иконой в углу, окруженной пыльными искусственными цветами, и самоваром на круглом столе. Вокруг стола стояли стулья. Полина села рядом с Евой, а Далиле предложили выйти погулять во двор и не пропадать, чтобы подружки ее видели из окна и не волновались. Едва уместившись, за стол шумно уселись еще шесть человек. Мужчины были утомлены, похоже, поспать им не удалось. Сидели молча. Толстяк, который показал удостоверение гаишнику, несколько раз смотрел на часы, бледный узколицый мужчина с отметиной от прищепки на кармане пиджака восхищенно и открыто рассматривал Еву. Леха заметил, как длинноволосая женщина придвинула бедро вплотную к бедру синеглазой, и от этого покраснел, опустив глаза. Двое одинаковых бодрячков, сопящих в такт, сидели со скучающим видом и на женщин не смотрели. Шестой мужчина был старый, ухоженный, с напряженным выражением язвенника на неприятном лице. Он переводил взгляд с Евы на Полину, словно решая, кого выбрать.

– Время, – толстяк кивнул, Леха встал и открыл резные дверцы старого буфета. В нише стоял дорогой телевизор, над ним – видеомагнитофон. Достали комнатную антенну, мужчины зашевелились, те, которые сидели спиной к буфету, развернули стулья.

Ева смотрела в окно. За стеклом Далила расчесывала волосы, стоя лицом к ветру, волосы взлетали и тяжело падали, отсвечивая золотом. Она улыбалась и что-то говорила охраннику с автоматом.

Включив телевизор и настроив изображение, мужчины с замершими лицами уставились на экран.

– Видно хорошо? – поинтересовался эфэсбэшник.

– Спасибо, хорошо, – ответила Ева. Полина повернула голову и посмотрела на нее долгим взглядом. Ева пожала плечами.

На экране тикали часы, отсчитывая секунды до новостей.

В полном оцепенении Ева услышала: «Новость дня. Бомбежки Югославии продолжаются. Поиски летчиков двух сбитых бомбардировщиков пока не дали результатов. Отмечено, что большинство ракет направленного действия либо не взрывается, либо меняет траекторию полетов. Специалисты ПВО Югославии объясняют это истекшим гарантийным сроком ракет. Новости из России. Эксперимент по освещению некоторых северных территорий страны не удался. Запланированная на сегодня развертка зеркала на станции „Дружба“ сорвалась из-за технических неполадок. Сбой произошел в наземном обслуживающем компьютере. Дублирующие устройства на самой станции начали разворот зеркала, но оно зацепилось за антенну. Специалисты Центра космических технологий и связи настроены оптимистически и готовы продолжить отладку эксперимента с земли. Финансовая сессия прошла сегодня…» Звук выключили, онемевший диктор с застывшим лицом, поводя глазами, считывал с экрана перед собой информацию, иногда для разрядки перекладывая на столе бумажки и мельком заглядывая в них.

Мужчины издали общий вздох облегчения, двое братков не сговариваясь достали бутылку водки, выгребли из буфета чашки и стопочки. Худой церэушник, не мигая, уставился на Полину. Ева в полном недоумении следила за разливанием водки по чашкам, двое из ФСБ хлопали друг друга ладонями по ладоням. Старик безучастно смотрел в окно.

– Не иначе как тебя притащили сюда силой, чтобы сообщить о повышении, – процедила Полина сквозь зубы, наклонившись к Еве. – Довольна?

– Не иначе как тебя притащили сюда силой, чтобы понизить в звании. Ты кто по рангу? – Ева говорила громко, она расслабилась и думала, что это за дублирующие устройства, которые стали раскрывать зеркало?

– Пацаны, выпьем за Россию! – предложил вдруг один браток.

– Я ничего не понимаю, – Ева смотрела на сосредоточенные щекастые лица, припорошенные трехдневной щетиной, – а что тут делают эти?

– Мы пьем. И ты выпей. Выпей за Россию.

Толстяк раскладывал на столе удостоверения. Свое, напарника, Евы. Постучав пальцем, дождался, когда старик медленно достал из кармана зеленую книжечку, братки хлопнули по столу одинаковыми корочками, церэушник развернул портмоне с документами и кредитными карточками, подумал и достал из кармана пластиковый квадрат с фотографией и надписями, не снимая прищепку, положил карточку к портмоне. Мужчины смотрели на Полину. Полина, сдерживая улыбку, подняла брови и удивленно огляделась. Тогда церэушник поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию, и достал еще одну пластиковую карточку, но без прищепки.

Ева подвинула к себе эту карточку. На маленькой фотографии Полина была в пятнистом берете, под упрямо вздернутым подбородком воротничок военной формы был туго застегнут.

– Я сержант военно-воздушных сил США.

– Ты что, воевала?

– Полтора года по найму.

Ева встала, резко отодвинув стул, и подгребла к себе интересующие ее документы. Зеленая книжечка старика была удостоверением Почетного гражданина мира. Братки были из команды по общественным связям Управления делами президента, ее коллеги работали в разведуправлении Федеральной службы. Полина осмотрела документы после Евы, задержавшись дольше всего с зеленой книжечкой старика.

– Ну, теперь, когда мы все познакомились поближе, пора перейти к делу. – Фамилия толстяка была запоминающаяся, Кнур, он собрал документы и раздал их по очереди владельцам. – Начнем, пожалуй, с Полины Сергеевны. Выписан ордер на ваш арест. Официально вы имеете двойное гражданство, но коллега, курирующий ваше задание, согласен на задержание нашими службами.

– Первый раз вижу этого коллегу, – заявила Полина. – Если он считает операцию проваленной, то должен назвать код, который в таких случаях используется. Будет лучше, если вы перестанете анализировать и угрожать, а перейдете к делу. Либо вы меня арестовываете, либо мой так называемый коллега говорит код и я действую согласно инструкции, либо вы объясняете, зачем я вам нужна.

– Вы правы. – Кнур спокойно достал из папки фотографии и протянул их женщинам.

Ева удивленно уставилась в одутловатое лицо с усами и большим носом. Полина глянула мельком и кивнула:

– Фархад, лидер партии угнетенных курдов. Катастрофически организованный народ эти курды.

– Вы информированы, это хорошо, – кивнул Кнур. – Ева Николаевна хочет послушать подробную биографию лидера?

– Я хотела бы знать, что вам всем надо.

– Хорошо, начнем с конца. Фархад прячется в России, а недавно пошел слушок, что он собирается просить политического убежища. Для России это катастрофа, особенно во время югославской войны. Потому что, если его пригреть и защитить как борца за свободу угнетенных курдов, отношения с Турцией будут разорваны и прощай выход в Средиземное море. А если его арестовать и сдать туркам, не будет спасения от курдов, начнется террор. Самое интересное в этом деле, что и Америка, и большинство других стран очень невнятно отзываются о перспективе задержания Фархада, то есть делать это не хочет никто. А уже вроде как пора. Выход один. Решено провести эту операцию совместными силами нашей службы безопасности и разведуправления США. Вы двое его находите и вывозите из России. Вот список стран, в которых его задержание не причинит особого вреда в силу крайней неразвитости международных отношений в этих странах. Выбирайте любую. Вам будет оказано всяческое содействие в технике и средствах передвижения, вы располагаете практически неограниченным кредитом, но хочу заметить, что оплата лично мною шести важнейших осведомителей ничего не дала: его местонахождение неизвестно. Для вас, Ева Николаевна, это просто очередное задание с большой перспективой в продвижении по службе. Для вас, Полина Сергеевна, это возможность избежать ареста, при условии, что по завершении операции вы покинете нашу страну. Вопросы есть?

– Мне непонятен подбор собравшихся здесь мужчин, – сказала Ева.

– Без комментариев. Эти люди просто должны услышать от вас ответ. Это все, что им надо. В зависимости от ответа вы будете доставлены с соответствующими предосторожностями либо в то место, которое назовете, либо в пункт задержания.

– За что меня могут задержать? – удивилась Ева.

– Есть соображения по поводу происшествия в метро четыре дня назад, по поводу укрывательства женщины, подозреваемой в убийстве, да мало ли, Ева Николаевна, вам ли не знать специфику нашего дела!

– Мы должны работать вместе? – поинтересовалась Полина, осматривая Еву пристально, словно прикидывая, чем ее может привлечь такая перспектива.

– На ваше усмотрение.

– Тогда еще одно. Этого человека нужно вывезти отсюда живым?

– Тоже на ваше усмотрение. Если вам придется его ликвидировать, желаю успеха, но труп все равно должны обнаружить только здесь, – Кнур постучал пальцем по списку стран.

– Он говорит по-русски?

– Есть полная разработка по его анкете?

– Когда его последний раз видели?

– Курды имеют свою радиостанцию и телецентр, где это?

Мужчины встали сразу все, они уходили друг за другом не прощаясь, только старик задержался и еще раз внимательно осмотрел женщин. Кнур, улыбаясь, дождался, когда в комнате останутся трое – он и женщины, сел, расставив полные ноги, и оттянул галстук от шеи.

– Вот вам все, что у нас есть. Все документы по этой совместной операции. Выносить нельзя. Два часа хватит?

Женщины посмотрели на тонкую папку.

– Почему они ушли? – Полина махнула рукой на дверь.

– Они поняли, что вы согласны. А подробности им не нужны.

– Сколько у нас времени? – Ева бегло просматривала бумаги.

– Ровно столько, сколько потребуется Фархаду, чтобы решиться и доехать к МИДу. Ни минутой больше. У меня была такая перспектива: закрыть постами подъезд и сидеть ждать его. Хотите, можем сидеть вместе. День, неделю, год? У меня есть кассета, можно подробно ознакомиться с особенностями национальной взаимопомощи курдов.

– Не надо, – махнула рукой Полина. – Я знаю, что они запросто наденут пояс со взрывчаткой даже на ребенка.

– Вы работаете вместе? – поинтересовался Кнур.

– Это наше дело, – перебила собравшуюся говорить Еву Полина.

– Ну что ж, тогда будем прощаться. Ева Николаевна, вы получите подробные инструкции, где и как брать информацию и деньги, если позвоните в свой отдел. А это, если я правильно понимаю, необходимый вам код. – Полине протянули маленький кусочек картона. – Да, большая просьба. Я знаю, что вы не любите оставлять свидетелей.

– Хотите предложить на этот раз поступиться принципами? – Узкие глаза Полины глянули насмешливо.

– Нет. Хотел попросить на этот раз не оставлять их ни в коем случае, если будете делать свой стандартный вариант.

Кнур вышел в коридор, захватив со спинки стула пиджак, женщины посмотрели в окно, потом удивленно уставились друг на друга и бросились в дверь.

Со двора медленно выезжали: неповоротливый «Урал», вырезая тяжелыми шинами полоски в траве, он был плотно укомплектован бригадой спецназовцев с оружием, два знакомых джипа, новенький «Москвич», удивительно грязная белая «Волга», а те машины, которые успели уйти перед «Уралом», мелькнули в редкой поросли кустов у дороги. Пока Ева ошарашенно оглядывалась, Полина пробежалась за дом и увидела, что Кнур закрывает ворота пустого гаража, ему помогала Далила.

– Эй, – она развела руками. – А на чем вы нас доставите в любое указанное место?

– Сам без колес остался, – улыбнулся Кнур, – пойду на электричку. Это по дороге вниз, потом направо. Сорок минут. Мне полезно.

– Вы что, не оставили ни одной тачки? – не поверила Ева. – Мы где вообще?

– Ну понимаешь, я бы тебе «Ниву» белую оставил, или твой «москвичок», к примеру, но такая незадача – сломались! Всегда так бывает, как очень надо, так никак! А вообще это и к лучшему. Народ сегодня был разномастный. Но есть одна вещь, которая их объединяет, – он доверительно поманил женщин пальцем, – ездят только на колесах. В метро не были минимум год. Один на прошлой неделе случайно попал, так карточку не понял, пять штук по десять поездок пробил, пока его дежурная за руку не провела. А электричку воспринимают как анахронизм времен гражданской войны. Спрашивали меня, неужели там действительно играют на гармошках, поют песни и просят милостыню? Если кому и захочется посмотреть на вас еще раз, то будут ждать на шоссе. Так что пока. Да! Документы оставьте на столе, дом закройте, ключ бросьте в горшок на крыльце.

Он действительно потрусил, согнув руки в локтях, к воротам, повернулся уже на дороге и чуть провел ладонью в воздухе, словно стирая перед собой невидимое слово на запотевшем пасмурном понедельнике.

Часть II

Сходства и различия в строении половых органов африканского льва и горного еврея, или Версия спектральной кривой условных страданий во вневременном «коридоре неопределенности»

Далила обошла дом, но не нашла ничего съестного. Полина и Ева сосредоточенно сидели над бумагами за круглым столом и не отзывались на ее голодные стоны. Дочитав, уставились друг на друга, словно играли в «моргалки». Выдержав почти двадцатисекундное напряжение недрогнувших век, Полина покачала головой из стороны в сторону.

– Нет. Никакого тандема. Я работаю одна, – сказала она. – Я – сама по себе.

– А как же этот шофер в лимузине?

– Полная бездарность. Он раскололся?

– Раскололся, – задумчиво проговорила Ева, – на части. Но если мы не будем хотя бы обмениваться информацией, мы можем навредить друг другу, даже не зная об этом!

– Что это ты обеспокоилась, как бы мне не навредить! Мне говорили, что ваша контора специально подбирает тупых стрелялок с патриотизмом в стадии дебилизма, а я не верила!

– Да, конечно. Тебя уделала стрелялка-патриотка, – Ева голоса еще не повышала, только слегка побледнела. – Мне тоже говорили, что ты некрофилка. Трупы очень любишь. Предпочитаешь работать не головой, а руками. Давай на этом обмен любезностями закончим. Ты хочешь разделиться? Я не против, меня твои методы не устраивают. Но раз уж мы в это вляпались вдвоем, давай заключим соглашение.

Полина помолчала, потом кивнула:

– Давай.

– Если наступит такой момент, что мы столкнемся во время выполнения задания, без споров и обсуждений делиться добытой информацией. При ранениях на первом месте оказание помощи друг другу, а не задание. Не убивать мужчину, пока обе не решим, что это единственный способ вывезти его из страны.

– Это, – уточнила Полина, – если нам придется выполнять задание вместе. Может ведь случиться так, что я сработаю раньше и успешней тебя. Тогда выбор способов и возможностей за мной. Мне показалось, или у тебя действительно прорезался командный голосок?

– Я старше по званию, – заметила на это Ева.

– Ну вы еще подеритесь! – простонала Далила, появляясь в дверях комнаты. – Скоро кончится этот кошмар? Я ничего не понимаю, мне ничего не объясняют и не кормят, а они выясняют, кто главней! Давайте уйдем отсюда поскорей, этот дом плохо пахнет! У него не скрипит ни одна дверь, и половицы молчат!

– Да, – вздохнула Полина, – пора.

– У кого есть деньги? Я была на прогулке, у меня ни копейки денег и никаких документов! – Далила быстренько вышла на улицу и металась там, обняв себя за плечи. – Вы хотя бы узнали, что им всем от нас было надо?

Женщины шли по дороге, Полина сняла туфли на каблуках, дорога ускоряла движения резким спуском вниз, моросил мелкий дождь.

– А меня не пристрелят как случайную свидетельницу? – не могла успокоиться Далила. – Зачем ты пристегнулась ко мне наручниками? Почему нас всех отпустили после такого шумного захвата? Это были твои коллеги или твои?

– Ты ее шлепнешь по физиономии, или мне это сделать? – спросила Полина у Евы.

– Зачем ее шлепать по физиономии?

– У нее истерика.

– Да нет, – Ева внимательно осмотрела резко замолчавшую Далилу, – когда у нее истерика, она ревет и дерется.

– Тогда давай прощаться. – Полина остановилась. – Я не поеду на электричке. Я пойду к шоссе. Буду добираться на попутках.

Ева смотрела в близкое лицо. Без каблуков Полина была не намного выше, она прятала глаза и терла ступню, убирая врезавшийся камушек.

– Ты не садись в легковушки, – неожиданно для себя сказала Ева, – останавливай грузовики.

Полина засмеялась громко, от души, закинув голову вверх.

– Ненавижу насильственные привязанности, – заявила она, отсмеявшись.

– Ты путаешь привязанность с азартом. – Ева потянула за руку Далилу, уводя ее.

– Эй! – крикнула Полина через пару минут. – У тебя уже есть набросок?

– А у тебя? – крикнула Ева не поворачиваясь.

Полина смотрела им вслед, пока женщины не уменьшились настолько, что она смогла закрыть их ладонью, – две фигурки внизу на дороге, а потом надо было быстро отвернуться и уйти, пока с ней не случилась насильственная привязанность.

В десять часов пятнадцать минут утра понедельника в дверь писателя Пискунова позвонили, причем нагло – длинным звонком. Писатель рассмотрел в глазок незнакомую физиономию немолодого мужчины и отметил про себя, что красный галстук не подходит к голубой рубашке. На требование открыть дверь Пискунов задвинул дополнительный засов и стал вести переговоры. Размахивание удостоверением его не убедило, он потребовал номер телефона, по которому могут подтвердить необходимость присутствия в его квартире сотрудников Федеральной службы или как вас там? Получив номер, Пискунов задумался и прокричал в дверь, что это тоже сомнительно, потому что по этому номеру может сидеть нанятый человек и подтверждать все, что угодно. Второй человек определился расплывающимся лицом рядом с первым и нервно сообщил, что там как раз и сидит дежурный, человек нанятый, но исполнительный. И пусть Лев Иванович позвонит быстрее, потому что терпение у них кончается и, даже учитывая его маниакальную подозрительность, что простительно сочинителю криминальных романов, они не будут больше вести переговоры, а начнут вышибать дверь.

– Да что вам надо? – нервничал писатель, но дверь не открывал.

– Мы хотели бы поговорить с вами.

Пометавшись по коридору, Лев Иванович еще раз заглянул в глазок и обнаружил, что агенты уже сняли пиджаки, оставшись в рубашках с плечевыми держателями кобуры, и закатывают рукава. Он открыл дверь на расстояние, удерживаемое цепочкой:

– Прошу показать удостоверения.

Агенты показали ему удостоверения, подробно прочитали вслух, что написано на трудноразличимой печати, посетовали на службу и были необычайно терпеливы и спокойны, пока Лев Иванович не снял цепочку.

После этого, грубо оттолкнув писателя, они за полчаса так перевернули все в его квартире, что даже самые извращенные представления писателя о полтергейсте показались ему убогими. Компьютерная начинка и все дискеты, которые они нашли, поместились в дорожную сумку, с которой Лев Иванович намеревался поехать отдохнуть по завершении романа. Когда пол квартиры оказался равномерно засыпанным книгами, одеждой и осколками посуды – тетрадка с детскими рисунками была ими равнодушно осмотрена и заброшена, – агенты удивились, что писатель еще не одет, и вытолкали его из квартиры в пижамных брюках и тапочках на лестницу, потом на улицу. Усаживаясь в машину, скорчившись под прижимающей его голову ладонью, Пискунов слабым голосом потребовал показать постановление об аресте.

– Ну какой арест, Лев Иванович, какой арест? Мы же вам сказали, поговорить надо!

Потного и бледного Льва Ивановича привезли в учреждение, где никого не удивил его странный вид, посадили в кабинете одного, дверь заперли, пообещав, что через минуточку все будет хорошо.

Через сорок восемь минут – часы на стене стали расплываться в глазах Льва Ивановича и плавно стекать по стене, превратившись в блин с картины Дали, – дверь открылась, и писатель удивился радостному выражению на лицах агентов. Это были те же двое, забравшие его, они сели за стол напротив Льва Ивановича и сообщили, что погода сегодня отличная – не так жарко, как вчера, и дождик накрапывает приятный.

Лев Иванович от этого сообщения настолько расслабился, что вдруг заплакал. Он моргал белесыми ресницами, стараясь согнать влажную линзу слез, мешающую смотреть. Писатель испугался, но так устал от кабинетного ожидания, что впал в состояние бессмысленного оцепенения. Шепотом Лев Иванович потребовал адвоката. Агенты удивились и опять напомнили ему, что нужно всего-то поговорить, при чем здесь адвокат? После чего спросили, слушал ли Лев Иванович сегодня утренние новости. Лев Иванович кивнул – да. Он слушал новости по радио.

– И вас ничто не удивило? – поинтересовался агент постарше, подстриженный аккуратным ежиком.

– Хаос и неприятности, как всегда, – вздохнул Лев Иванович, он еще не настолько успокоился, чтобы начать анализировать.

После этого еще пять раз в различных вариациях его спросили, точно ли он слушал сегодня новости. После пятого раза Лев Иванович понял, что беседу нужно как-то разнообразить, и попросил конкретизировать вопросы, что именно он должен был сегодня услышать такого, что позволило изуродовать его квартиру? Агенты удивились, неужели он собирается подавать жалобу? Писателю такая постановка вопроса понравилась, он по глупости подумал, что жалобу подают люди свободные, но его разочаровали: можно подавать жалобу и из следственного изолятора. Далее с его слов была заполнена анкета: где родился, образование, чем занимается. Лев Иванович решил про себя ни в коем случае ничего не подписывать, но, к его удивлению, заполнив ответами длинный разлинованный лист, длинноволосый агент помоложе просто убрал эту бумажку в папку.

В кабинет вошла девушка, равнодушно стрельнула глазками в сторону полуголого писателя и положила на стол донесение. Агенты оживились и спросили, что в данный момент пишет великий писатель.

– Если бы вы конкретно сказали, что именно вас интересует, – вздохнул Лев Иванович, – наша беседа была бы более результативной.

– Хорошо. Спрашиваем конкретно. Какие средства технической связи вы употребляете в работе?

Лев Иванович смотрел с тупым удивлением. Он попросил выразиться другими словами. Агенты переглянулись.

– Беда с этими писателями, – вздохнул один из них. – По-русски ни черта не понимают. Ладно, конкретизирую словами. – Он отложил в сторону толстенную книгу, которую задумчиво взял в руки, словно прикидывая ее вес, когда писатель начал задавать вопросы. – Где вы берете свои сюжеты?

Спустя минуту Лев Иванович понял, о чем именно его спрашивают, и успел ответить до того, как агент, взвешивавший книгу, почему-то встал и подошел очень близко.

– Особенность моего мышления… Как бы это сказать… Я перерабатываю услышанную или прочитанную информацию путем наложения трансцендентальных образов и объектов условного воображения на реально осязаемую действительность.

Агенты переглянулись.

– Коля, ты понял, где?

– Нет, Миша, я понял, как. А где, он так и не сказал. Спросим еще раз?

– Ты будешь спрашивать?

– Нет, Миша, спроси теперь ты. Я уже один раз спросил.

– Ладно. Лев Иванович, где вы берете свои сюжеты?

– Я беру их из «Новостей», газетных статей, случайных разговоров… – На этот раз Лев Иванович решил упростить объяснение сложного механизма под названием «творчество».

– Вот! – обрадовались агенты. – Поподробнее со случайными разговорами. Например, где вы слышали про красавицу милиционера, убивающую на допросах подсудимых?

Скорее чутьем, чем разумом, Лев Иванович наконец нащупал какой-то намек на объяснение его пребывания здесь.

– Случайный разговор в компании. Мне рассказали, что была такая следователь, очень красивая, работала в отделе по делам несовершеннолетних, любила на допросах бить подростков шпильками по лицу. Предпочитала высокие каблуки.

– И из этого вы сделали это?! – Агент Миша достал первую книгу Пискунова. – Здесь ничего нет про подростков и про тетю-садистку. Здесь у вас героиня устраивает эротические шоу, и еще она убивает киллера номер один. Откуда у вас такое объяснение побега Слоника из тюрьмы?

– Информация прошла в прессе. Слоник сбежал из такого места, из которого сбежать невозможно. Если вы читали мою книгу, то отследите, что я использовал. Все, о чем подробно объясняли в газетах: открытый люк на крышу, охранник, исчезнувший с вышки. Я представил, как мог сбежать этот человек, и решил, что его вывезли оттуда мертвым, удавив веревкой в прачечной.

– Понятно. Провели, значит, наложение условных образов на реально осязаемую действительность.

– Провел, – кивнул Пискунов.

– Ну хорошо, возьмем последнюю книгу, – агент показал Пискунову дискету. – Глава предпоследняя, самая интересная. Ваша красавица стала агентом спецслужб и отрабатывает операцию по предотвращению внедрения на нашу космическую станцию аппаратуры слежки США.

В этом месте писатель сложил два и два и поднял на агентов лицо с таким изумлением и узнаванием, что им стало не по себе.

– Зеркало, – сказал он. – Я писал про зеркало. Новости!.. Оно не раскрылось? Да?! Оно не раскрылось, бог мой, ну конечно! Все как я предположил! Сегодня – понедельник! Оно не раскрылось, оно не раскрылось! – Встав со стула, писатель притопнул пару раз тапочкой, но чечетку отбивать не стал, а стал подробно объяснять обалдевшим агентам необходимость пересмотра взгляда на сосуществование условной энергетики вдохновения и реального, физически присутствующего взаимодействия живого и воображаемого начала в истории судеб. Надо заметить, что писатель был очень искренен и в своем восхищении собственной гениальностью, и в уверенности наличия этого самого сосуществования, потому что сцену о нераскрывшемся зеркале он писал, полагаясь на собственное чутье, уже не имея каких-либо поступлений от прослушек из Центра психологической помощи.

Помрачневшие агенты переглянулись и поинтересовались, а чем в ближайшее время собирается заняться его героиня? Лев Иванович, отдышавшись, сообщил, что его героиня уходит в семью, определив для себя превалирующее значение воспитания детей и устройства личной жизни над государственными интересами. Он сел на стул, закинул ногу на ногу, осторожным движением ладони уложил свесившиеся прядки белых волос от лысеющего лба назад и предложил, уставившись в потолок, такой вариант. Она рожает тройню, и ее подружка рожает тройню, и это от одного мужчины! Такой вот вариант неполной шведской семьи. Деревня, козы, куры, лошади, парок над перепаханной землей, их муж молод, красив и силен, любит охоту, дети катаются на жеребятах по ночной воде, женщины поют песни…

– Шведская семья – это?.. – поинтересовался агент помоложе.

– Это когда две или несколько супружеских пар живут вместе, а у моих женщин будет один мужчина, поэтому – неполная. Да, один. Это придаст дополнительное сексуальное напряжение роману.

– Не пойдет, – сказал другой агент. – Наш народ не поймет такой финал.

– Простите, – встрепенулся Лев Иванович, вспомнив про свои нереализованные таланты детектива, – а как вы узнали, что именно я пишу? Насколько я знаю, подслушивание, равно как и копание в моих закодированных файлах, без разрешения соответствующих органов запрещено.

– Ну какое подслушивание, Лев Иванович, какое копание! Вы же сами все подробно рассказали на своей лекции в Доме культуры, так и сообщили тремстам человекам, что не раскроется это зеркало, и все кино.

– Действительно, вы правы. – Лев Иванович опять встал, его обуяли возбуждение и нервозность человека, выигравшего в рулетку. – Позвольте откланяться, дела. Мне надо работать, где у вас выход?

Не получив ответа, Лев Иванович прошлепал тапочками к двери и ушел, почти не соображая, где находится. Упоение собой переполняло его.

Два агента службы безопасности некоторое время смотрели на одинокий стул посреди комнаты, потом решили подвести итог захватывающей беседы с писателем. Они оба сошлись во мнении, что сыграть такой восторг и восхищение собой, любимым, дано не каждому, а посему восторг – искренен. В квартире писателя не обнаружено ни одного прибора по слежке или подслушиванию, что предполагало бы присутствие в деле нанятого специалиста. Вполне логичной в таком случае была бы слежка за писателем, что и решено было организовать в ближайшее время. Агенты выпили чаю. Тот, который помоложе, предложил свою версию информированности Пискунова: писатель пишет не сам, он «негр» – обрабатывает сюжеты, которые ему подкидывает кто-то, хорошо информированный в силу принадлежности к МВД или ФСБ. Не имея таланта и времени писать, этот человек за деньги просто отдает свежий материал из органов, а писатель делает из него бестселлер.

Агент постарше решил поддаться разнузданному воображению. Он был человеком начитанным, любил кино и музыку, поэтому его вариант происходящего был достоин гения Пискунова. Агент предположил, что ими сегодня был задержан и доставлен в контору сам вершитель судеб, тот, в тайной концелярии которого на каждого живущего есть досье и расписанный наперед сценарий жизни, и сейчас, возвратившись домой, этот вершитель в пижамных штанах и тапочках достанет две тоненькие папочки…

– Да не выйдет он из конторы без пропуска, сейчас пришлепает обратно, – встал и потянулся молодой. – И дома ему делать нечего, разве что заняться уборкой: вся тайная канцелярия твоего вершителя поместилась в одну сумку, ее как раз потрошат наши спецы.

Он ошибался. Лев Иванович совершенно спокойно прошел мимо пропускника с отрешенным видом человека, пришибленного внезапным вдохновением.

Дело близилось к полудню, у Фабера заканчивалось совещание, определялась сумма, которая может быть скинута на рекламу нескольких книг. Некоторых авторов решено было передать за долги крупному издательскому концерну. Велис Уин по-прежнему брал все вершины продаж, концерн хотел Уина, надо было придумать затравку по другим авторам, а по поводу Уина говорить скучным голосом, что последняя книжка продается плохо. Фабер провел большую часть ночи в дороге и соображал медленно. Слушая своего «кассира», уставился в окно и думал про Соню. Услышав шум отодвигаемых кресел, Фабер очнулся и осмотрел расходящихся. Шесть человек – редакторы и стилисты по книгам – были мужчины, странно похожие друг на друга то ли выражениями лиц, то ли жестами. Пропуская в дверях женщину-юриста, они обменивались не фразами – намеками, понимая друг друга с полуслова. На Фабера накатывали близким фоном их голоса, женщина повернулась и погрозила мужчинам пальцем, Фабер дернул головой, чтобы этот палец наконец перестал множиться у него в глазах, и решил еще раз выпить кофе, но не растворимый, а правильный кофе, для чего надо было пойти в кафе через улицу. Он подписал на ходу несколько бумажек, рассказал в телефон, как правильно составить претензию по испорченному оборудованию на киностудии и как правильно уволить человека, купившего это оборудование, чтобы он год как минимум не нашел себе работы. Представитель концерна догнал Фабера у выхода, он настаивал на конкретике, рассказывал последние сплетни – какие из издательств объединились, какие продались. Они проходили между застрявшими в пробке машинами, как вдруг Фабер замер под громкие клаксоны. На той стороне улицы в толпе мелькнул кто-то ужасно похожий на писателя Пискунова, но голый по пояс и в широких пижамных брюках. Фабер крепко зажмурил глаза, потом открыл их. Его тащил за руку от дороги человек, который очень хотел иметь права на Пискунова, а сам писатель шел полуденным призраком и шлепал по асфальту тапочками.

– Простите, – освобождая руку, Фабер боялся потерять писателя из виду и шел за ним на расстоянии, – видите человека в пижаме и тапочках? Он мне нужен, извините, я должен его догнать.

Представитель концерна от него не отстал, а, наоборот, проявил страшную заинтересованность. Вдвоем они настигли Льва Ивановича, затащили его в кафе, и Фабер, повторив раз шесть свое имя, добился наконец осмысленного взгляда и узнавания.

– Вы мне нужны, я шел к вам, – заявил Пискунов. – Меня сегодня задержали и провели в квартире обыск.

– Минуточку… – Фабер размышлял, как отделаться от своего коллеги, но тот сам встал и попрощался.

– Родственник? – шепотом поинтересовался он уже у дверей кафе.

– Писатель, – вздохнул Фабер.

– То-то мне его лицо знакомо! Это же…

– Вот так, дорогой мой, вот так… Возишься с ними, как с детьми, а сам видишь, что делается. Так что подумай, подумай над моим предложением, имена я тебе даю неслучайные. С Пискуновым вы замучаетесь, очень капризен, и вообще… – Фабер неопределенно махнул в сторону столика, где писатель помешивал кофе ложечкой.

Пискунов сообщил ошарашенному Фаберу, что к нему в квартиру ворвались люди из службы безопасности, все там разбросали, забрали все дискеты и жесткий диск, его самого отвезли в управление и допрашивали с пристрастием, но потом отпустили. Эти люди хотели знать, почему в жизни происходит именно так, как написано в его книгах. Он требует немедленно связаться с этими людьми на Кузнецком Мосту и получить весь рабочий материал обратно.

– Лев Иванович, вы что, обратились в эту организацию, чтобы отработать правильный образ своей героини? Вы опять хотели натурного соответствия, да?

Лев Иванович смотрел отрешенно и бормотал что-то про фатальные условия существования истинно талантливого вымысла и реальности как следствия этого вымысла.

Фабер вызвал из кафе такси, потом позвонил в издательство и потребовал двоих из службы охраны, чтобы отвезти писателя домой и убедиться в его безопасности. Если тяжелое состояние мании преследования у писателя к тому времени не прекратится, позвонить и доложить лично ему, а уж он сам решит, вызывать врачей или нет. Когда Пискунова увели к такси, Фабер, поколебавшись, узнал по справочной номер телефона приемной Федеральной службы. Он удивился, когда приятный женский голос в приемной поинтересовался, хочет ли он сообщить особо секретную информацию, нужен ли ему отдел анонимного доносительства, отдел кадров по приему на работу или справка о задержанных. Его вполне устроила справка о задержанных. Сообщив свой номер телефона, фамилию, имя, отчество и профессию, Фабер почувствовал не то чтобы испуг, а легкое недомогание, разбудившее его окончательно. Он сидел за столиком и ждал звонка, дождь на улице усилился, рядом с ним за столиками переговаривались и смеялись люди, пахло жженым кофе, и гудела успокаивающе огромная кофемолка, заглушая музыку. Через десять минут телефон зазвонил, Фаберу предложили встретиться, он не мог ничего придумать, но ехать в эту контору ему не хотелось до судорог. Вариант кафе устроил звонившего, Фабер заказал пятую чашку кофе и попросил выжать грейпфрут. Глотая по очереди кофе – сок, кофе – сок, Фабер так разнервничался, что не сразу определил человека из конторы. Мужчина в возрасте, в голубой рубашке и с красным галстуком, сам подошел к нему, выстояв положенные пять минут у входа и осматриваясь. Он подтвердил, что Лев Иванович действительно согласился проехать сегодня на беседу в управление, беседа прошла успешно, хотя для писателя и для издательства соответственно это может кончиться скандалом. Фаберу сообщили, что, по имеющимся сведениям, писатель использует для своих сюжетов информацию весьма секретного свойства, по всей вероятности, либо подслушивая некоторых людей или организации, либо имея в органах информатора, который рассказывает ему в подробностях сюжеты определенного сорта. Фабер, не поднимая глаз, пробормотал, что Лев Иванович очень талантлив. На это ему предложили сообщить немедленно все, что он знает, и назвали его Климентием Кузьмичом, не заглянув перед этим в блокнот. Фабер, сам себе не веря, бормотал о том, что события в книгах – это перепутанные пространство и время жизни, то, что уже было или скоро произойдет, что сам бог – на самом деле просто писатель, удивляясь, как легко легли в память эти слова Пискунова.

Сообщив, где можно забрать рабочий материал писателя, агент ушел. На улице он покачал головой, думая, что никакие Пискуновы не имеют право писать его жизнь, уж он-то с этим разберется. А Фабер вернулся в издательство, где еле успел добежать до туалета: его стошнило.

Умывшись и успокоившись, Фабер вернулся к себе и обнаружил в приемной возле секретаря крупную блондинку. Она сидела в низком кресле, выставив круглые коленки, а ступни в туфлях на высоких каблуках уложила боком. С лихорадочным румянцем на лице, совершенно не тронутом косметикой, она представилась психологом и попросила Фабера лично сделать ей одно одолжение для дальнейшей успешной работы по ее специальности. Фабер загипнотизированно пропустил ее впереди себя в кабинет, усадил в кресло, выслушал категорический отказ от чая, кофе и сигарет, сел за стол и поинтересовался, насколько развит институт психологии в родной стране. Блондинка протянула визитку, из которой он узнал, что ее зовут Далила Марковна, сказала, что народ стал более образован и богат, чем когда-либо, если говорить о Москве. Поэтому, помогая устроить производственные или личные отношения коммерсантам, банкирам либо деятелям высокого политического ранга, Центр психологической помощи, в котором она работает, может на пожертвования вышеназванного контингента позволить себе содержать помещения и специалистов для спасения женщин от насилия, подростков от террора в семье и группы психологического тренинга для всех желающих.

– А вы сами лично верите в науку психологию как в предмет изучения и помощи? – поинтересовался Фабер и поймал себя на том, что пытается любым способом удержать ее подольше и очень заинтригован. – У вас научная степень, здесь написано.

– Да, у меня сделаны некоторые серьезные разработки в области адаптации умственно отсталых детей, коммуникабельности в коллективах криминально-следственного направления, а в данный момент я веду занятия по психологическому тренингу трудноконтактных женщин и женщин с проблемными аномалиями. Собственно, поэтому я и пришла к вам.

– Что, неужели в моем издательстве?..

– Нет, не беспокойтесь, – улыбнулась психолог, – к коллективу вашего издательства это не имеет отношения. Я пришла попросить вас о помощи. Вы должны найти книгу, просто книгу, которую издавали некоторое время тому назад, она мне нужна позарез.

– Профессиональный интерес? – уточнил Фабер.

– Совершенно верно. Эта книга – ключ к разгадке одной очень серьезной проблемы моей пациентки. – Далила протянула листок бумаги с названием книги, именем автора и предположительным годом издания.

– Детектив, фэнтези, женский роман? – спросил Фабер и вызвал секретаршу.

– Я не могу так с ходу определить ее жанр, но что-то про убийство там должно быть точно. Я звонила в некоторые книжные магазины, ничего нет. Вы перекупили права у американского издательства.

– А, тогда это здесь. – Фабер поднялся и открыл дверцу книжного шкафа с выставленными экземплярами последних книг издательства. – Вот. О каком промежутке времени идет речь? Два года… Семь авторов, пять из них русскоязычные. Собственно, это была моя инициатива, но работали по ней, конечно, определенные люди. Да, есть такой автор, мягкая обложка, двенадцать листов – любимый американский объем. Сейчас я узнаю, есть ли эта книжка на складе, потому что в случае плохой раскупаемости она могла попасть в слив, понимаете, и давно уже растаскана случайными людьми по электричкам.

Фабер звонил, Далила подошла к шкафу и рассматривала книги. Она открыла первую попавшуюся из яркой серии с ножами, золотыми монетами и окровавленными апельсинами на обложке. Начала читать с середины, через минуту впала в полное оцепенение и так беспомощно посмотрела вдруг на Фабера, что он поинтересовался, не плохо ли ей. Далила осматривалась с видом человека, потерявшего память и ориентацию. Она только что прочла сцену, где женщина-следователь, забавляясь с апельсином, пристрелила подследственного и потребовала психолога. Упав в кресло и лихорадочно листая книгу дальше, она не отвечала на вопросы Фабера, поднимая глаза только для того, чтобы еще раз беспомощно оглядеться, думая о своем.

– Вам повезло, у редактора по переводам есть несколько экземпляров. Оказывается, автор русскоязычный, но книга вышла там на английском, и мы, соответственно, не получив прямого контакта с автором, делали перевод. Мне кажется, вам все-таки нехорошо.

– Что это такое?! Как это может быть? – спросила женщина, распахнув глаза и нервно скручивая в жгут желтые волосы у плеча.

– Ну, как это случается. Издательство продает права на автора и без предупреждения, если в договоре об этом ничего не сказано.

– Кто это написал? – потрясла Далила книгой. – Велис Уин – это кто?

– Вам понравилось? Это наша последняя серия. Сейчас принесут интересующую вас книгу.

– А вы читали это? – не унималась психолог, вытаскивая другие книги Велиса Уина. – Он работает в органах? Он работал в отделе по убийствам, да?

– Да нет же, тут вы не угадали совершенно. Он вполне нормальный мирный человек, какие убийства!

Далила застыла, уставившись в пол.

– А можно мне еще купить две книги вашего писателя?

– Пожалуйста. Примите как подарок.

– Подпишите, – возбудилась вдруг Далила. – Я вас очень прошу.

– Ну что вы, я же не автор. Хотя… Пожалуйста. – Фабер писал и старался не смотреть в близкий вырез тонкой кофточки: «С надеждой на взаимопонимание. К. Фабер». – Да, кстати. Я хотел спросить, меня заело одно слово. Вы сказали… Вы сказали – проблемные аномалии. Что это такое?

– Ну, одним словом это не объяснить. – Психолог захватила книги под мышку и заторопилась. – Это когда, например, женщина летает, а это травмирует психику находящихся рядом людей. Не просто аномалия, а проблемная, понимаете? – Она уже стояла у двери, жестикулируя: – Или если женщина одним своим присутствием вызывает смертельный исход либо увечья. Захотите ее подвезти, врежетесь в трубу ограждения или в руль зубами, а будете ссориться – вам отрежут руку после травмы, приблизительно так. Всего доброго, большое спасибо.

Теперь Фабер застыл с открытым ртом. Высидев минут пять, он осмотрелся и обнаружил на столе книгу, которую читала психолог. Схватил ее и стал читать открытые страницы. Любимая героиня Велиса Уина пришла с захвата, где, судя по диалогу, в очередной раз кого-то удачно пристрелила. В коридоре она разговаривает с коллегами и видит…

«К Еве подходила высокая молодая женщина, неуправляемые пшеничные волосы лезли в лицо, полузаплетенной косой валялись на плече, тонкая прядь попала в рот. Короткая юбка, большие круглые коленки. Высоченные каблуки, огромный вырез тонкой шерстяной кофточки, папка под мышкой.

– Что это? – Ева опешила.

– Психолога просили? И чтобы женщина, и чтобы вам по вкусу?..»

На второй странице психолог представилась. Ее звали Далила. Фабер резко захлопнул книгу, отодвинул от себя. Встал и на цыпочках подошел к двери. В приемной сидела только секретарша, клацающая клавишами. Она увидела выглядывающего Фабера, резко встала и схватилась руками за щеки.

– Что с вами, Климентий Кузьмич?! Врача?

– Я в порядке, все хорошо, я в порядке. Я хотел спросить, ко мне сейчас приходила… Ко мне кто-нибудь приходил?

– Ну, эта… Психолог. Высокая и… – Миниатюрная секретарша показала руками ужасающие, по ее мнению, округлости груди.

Фабер закрыл дверь, прошелся по кабинету.

– Все это очень странно, очень, – определился он наконец. – Всему можно найти объяснения, всему! Но не этому. – Он сдался и развел руками. Он совершенно честно ничего не понимал и боялся повредиться рассудком.

Через десять минут глубоких раздумий Климентий Кузьмич Фабер решил, что этот понедельник на редкость оправдывает суеверия, поэтому с него на сегодня и мистики и реализма более чем достаточно, быстро собрался, прихватил с собой книгу, которая вдруг потребовалась странному психологу – книжной героине, что характерно! Сосредоточенно собрав побольше слюны, плюнул пару раз в раковину в туалете, удовлетворенно кивнул и поехал к дантисту.

Кусочек картона с телефонным номером и кодом в правом углу: FR-9. Полина жгла бумажку в пепельнице на столике небольшого придорожного кафе. Она с удовольствием подкрепилась яичницей с ветчиной, выпила несколько чашек кофе и съела два кекса. Наблюдая пристально за курившим мужчиной напротив, вдруг захотела вдохнуть теплый табачный дым, вытащила сигарету из пачки на столе и закурила, воспользовавшись его зажигалкой.

– Работаешь или просто так тусуешься? – спросил ее мужчина.

Полина внимательно рассмотрела остатки рыжих волос на голове, розовый нос и полные губы, руки в легких пятнышках веснушек.

– Да как сказать, вообще-то я выполняю задание ЦРУ. Нужно найти одного типа.

– Я подойду? – спросил мужчина, вытирая кусочком хлеба соус с тарелки.

– Нет, – Полина покачала головой, – он категорический брюнет. Но ты можешь меня подвезти, это твой самосвал заправляют?

– С чего это я буду подвозить вражеского агента? – серьезно спросил мужчина.

– А я не сказала? Это совместная операция с вашей ФСБ.

– Так это же другое дело! – радостно хлопнул ладонью по столу мужчина и с трудом вылез из-за стола. – Минутку, крошка, я только опорожнюсь! – Он ушел в туалет.

Полина вышла на площадь у бензоколонки, осмотрелась и потянулась. Шофер спешил, застегиваясь на ходу, с удовольствием пронаблюдал, стоя сзади, как Полина забиралась на высоченную ступеньку, сам устраивался долго и тщательно. До того как завести мотор, он решил оговорить условия оплаты своей помощи международной разведке. Полина предложила такой вариант: она спит полчасика, а потом рассказывает ему историю «как я провела лето» или поет песни – на выбор.

– Голой! – ударил по рулю шофер. – Я смирный, не боись, мне очень надо, чтобы ты проехала голой со мной мимо Петьки на сорок втором и мимо поста на тридцатом. Можешь ехать всю дорогу молча, но голой.

Полина согласилась и сняла блузуку. Выставив в окно локоть, она распустила по ветру волосы, шофер показал большой палец. Через полчаса Полина открыла глаза: она уже знала, что ей надо делать.

В квартире был проведен откровенный обыск, ее тайник с фотографией и письмами обнаружен. Полина собирала сумку с одеждой, тщательно обдумывая каждую вещь. Позвонила из автомата на улице. Ей дали адрес другой квартиры. Полина назвала имя, отчество и фамилию старика – Почетного гражданина мира – и потребовала всю информацию по его связям в Москве за последние две недели. Прогулялась по скверу и позвонила еще раз через сорок пять минут.

Еще через полчаса она была в подъезде блочной девятиэтажки, сломала замок на почтовом ящике номер сорок шесть и забрала оттуда ключи от квартиры и пухлый большой конверт. Квартира сорок шесть была на шестом этаже, Полина шла по лестнице, раздирала конверт и ела булку. Первым делом она открыла все окна, выгоняя затхлый запах казенного быта. Устроившись на диване, разложила вокруг себя бумажки и фотографии. Цепочка получалась такая. К Почетному гражданину, который был утром на даче, прибыл в гости из Турции другой Почетный гражданин, адвокат семидесяти двух лет, остановился в гостинице и немедленно оброс слежкой, потому как в свое время красиво провернул несколько громких дел, за что и был выслан из СССР. Из аэропорта адвокат поехал не к другу, а в клуб для состоятельных мужчин, где имел встречу с гражданином Турции Хамидом, содержащим в Стамбуле большой публичный дом. Утром адвокат пригласил к себе буквально на пять минут охранника по найму, а вечером этот охранник, Хамид и адвокат провели уже длительную беседу, записать которую у местных спецов возможности не было. Далее охранник оторвался от слежки, но его данные, адреса некоторых квартир и предположительные связи прилагались. Полина задумалась, разглядывая лицо немолодого человека, волосы, тронутые сединой, губы приятного рисунка – нижняя намного толще резко очерченной верхней – и настороженные глаза. Она легла на спину. Предположим, адвокат нанял охранника для Фархада. Турок его оплатил. Надо решить, кого проще вести: турка Хамида или охранника. Думать тут долго не приходится: конечно, непрофессионала – турка. Но поедет ли этот Хамид к Фархаду? Вопрос. Значит, делать нечего, придется искать охранника, охранник приведет ее к Фархаду.

Как всегда, Полина прикинула возможность ошибки: Почетный гражданин мира, турок Хамид и охранник встречались по совершенно другому делу. Ну что ж, вздохнула женщина, придется тогда связаться с подружкой психолога, которая старше по званию.

Полина полежала в ванной, оделась и накрасилась, сожгла в унитазе фотографии и бумаги, повторив про себя несколько раз адреса и номер машины охранника, и поехала к психологу попрощаться перед дальней дорогой. Добиралась она долго, потому что сначала взяла такси до деревни, в которой оставила «Мерседес», потом, осмотрев машину, сидела минут сорок недалеко от дома, пока не выяснила, что Далилы там нет. Вернувшись в Москву, обследовала одну из квартир охранника – пустую и пыльную, еще раз заказала по телефону справку, ездила в автоцентр, где охранник имел своего мастера по машинам, и добралась на работу к Далиле только к вечеру.

К двенадцати часам дня Ева подъехала к банку. Она поднялась в отдел по аналитическим разработкам, стоя у двери, внимательно поглядела на супругов, не реагируя на их радостные вопли и поздравления, и поинтересовалась, участвуют ли они в обслуживании ее следующего задания. Конечно, они участвовали и в обслуживании, и в поисках спрятавшегося Фархада, которые пока что ни к чему не привели.

Ева, задумавшись, прошлась по кабинету, села напротив Аркадия, рассмотрела вблизи его лицо, кое-где заклеенное пластырем, и спросила, как жизнь вообще. Как там его разработка по Хамиду?

– С тех пор как мы расстались, ничего нового, – пожал плечами Аркадий. – Да, хотел тебе сказать, может, это и ничего не значит, но в Москву прилетел адвокат Дэвид Капа. И куда он поехал из аэропорта, угадай? Правильно! – завопил Аркадий, не дожидаясь ответа. – В клуб «Одиссей», на встречу с Хамидом, а ты что такая пришибленная? Тебя на повышение…

– А я тут на досуге задержала Полину Кириллову, везла ее в Москву, а по дороге…

– Да мы в курсе, ты молодец, я как раз приехал с нашего обыска в отдел и говорю Зойке…

– Он с ходу сказал, что надо отследить психолога, – подхватила Зоя, – психолог у нас осталась последняя, кого хорошо знала эта Полина в Москве, мы начали поиск, а нам звонят…

– А вам звонят и говорят, что задержание уже проведено, что задержана и психолог, и разыскиваемая агент ЦРУ, и ваша коллега, которая в случае отказа от сотрудничества будет арестована. Так? – тихо спросила Ева.

– Про арест ничего не было, а ты что, купилась на эту пошлую штучку?

– Я не купилась, но все равно обидно. Ты же знаешь, как болезненно я реагирую на угрозу ареста. Я, собственно, заехала попрощаться.

– Куда же ты поедешь? Мы еще не определили, где может прятаться Фархад, и, соответственно, нет никаких наработок по твоей легенде. – Зоя развела руками. – Мы ждали тебя, чтобы все обсудить.

– Ка-а-акая жалость, – пропела Ева, – вы меня ждали, а мне ну очень некогда. Я оставлю себе только телефон, никаких маяков, кстати, я его прикусила, когда на дороге мне угрожали гранатометом, и как вы? Отреагировали?

– Мы отреагировали, – Аркадий задумчиво смотрел на Еву. – Мы немедленно послали захват, но через четыре минуты он был отменен. Нам объяснили, что само по себе задержание агента американской разведки ничего не значит, а хороший повод использовать ее и твои способности для общего дела упускать нельзя.

– Так вот я оставляю вам этот маяк и другие игрушки. Это все ни к чему, только лишний повод засветиться.

– Где засветиться? – не понимала Зоя. – Куда ты едешь?

– Я еду выполнять задание, меня для этого задержали, угрожали и, честно говоря, особого выбора не предоставили. Так что пока, коллеги. Спасибо за помощь, за своевременное проявление коллективизма и дружбы. Да. Насчет успешного выполнения этого задания. Если меня повысят, я буду старше вас по званию?

– Ну ты сначала выполни его, а потом будем говорить, кто старше. – Аркадий улыбался. – Куда ты вообще собралась? Ты знаешь, что такое отработка места?

– А если не повысят, – пробормотала Ева, – больше вы меня не увидите в вашей долбаной организации, я найду чем заняться, будьте уверены.

– Повысят, не повысят! Что с тобой? – Зоя занервничала. – Ты что, – прошептала она, прищурившись, – ты… Ты знаешь, где он отсиживается?

– Да. Я очень умная, умею анализировать факты и обходиться при этом без посторонней помощи. – Ева вытаращила глаза и развела руками: – Вот такая я зараза!

– Ладно. – Аркадий встал и прошелся перед ней. – Откуда такая уверенность? А если ты ошибаешься? Ну-ка быстро делись неизвестными нам фактами!

– Не могу.

– Не можешь? – прошипела Зоя.

– Не могу. – Ева уходила. – Это, конечно, смешно, но все эти факты вам известны. Все, что знаю я, знаете и вы. Пока, анализаторы. Я позвоню как-нибудь и доложу обстановку.

– Подожди, – Аркадий задержал дверь, – ты что, не доверяешь нам?

– Без комментариев. Некогда. – Ева убрала его руку и уходила, звонко отстукивая свое раздражение каблучками.

– Действительно, зараза. – Зоя упала в кресло и крутилась на нем, уставившись в потолок. – Зачем она приходила вообще? Вот ведь вредина…

– Она приходила… Она спросила про Хамида. Вот так, Зойка, из случайно брошенных мною фраз она сложила свою мозаику.

– Хамид, – остановилась Зоя, – Хамид связан с курдом? Допустим. Прогони-ка по турецким контактам, числится ли он в друзьях. А если и связан, он же не дурак, не поедет же он к другу светить его. Ладно, я согласна, она правильно уловила, что Хамид мог приехать в Москву из-за Фархада. Допустим. Но как же узнать, где это потаенное место и что это за отсидка такая? Ты только подумай, не в бункере же под землей он сидит?!

Иногда, когда напряжение в работе спадало и выдавались минуты затишья, Аркадий и Зоя с удовольствием устраивались расслабиться в любом месте. Годился и стол, и пол в кабинете, однажды они приспособились на закрытом крышкой унитазе, но в квартиру рядом для этого почему-то не шли никогда, никогда – на чистых простынях большой кровати. Сейчас Зоя закинула ноги на плечи мужу, сползая головой по скользкой коже дивана, Аркадий стоял, спустив брюки.

– Да, – Зоя кивнула, не открывая глаза, – я знаю, где это. Да, это там, да! Да!

Аркадий, не сбиваясь с ритма, согласился:

– Да. Я тоже знаю… Да, да… Да!

Потом усевшись рядом с женой, почти сползшей на пол, бормотал, сдувая мокрые колечки со лба:

– Ну как же она мне надоела. Она все время стоит у меня перед глазами, ты подумай! Я думаю о ней утром, в обед и вечером и даже когда ублажаю собственную жену!

– Развод. И немедленно! – Зоя взяла его руку и положила себе на голову. – Хорошая девочка, – сказала она, проводя рукой по волосам. – Умная!

Далила на работу опоздала, она дома читала книгу и стучала по клавишам, пока случайно не посмотрела на часы. Собравшись за две минуты, ехала, думая о прочитанном. Кружилась голова. Заготовив извинения, бегом поднялась по лестнице к своему кабинету и замерла, увидев в холле на диване мирно беседующих Леночку и Хрустова.

– Леночка, добрый день, а что, больше никто не пришел? – Ключ все не попадал в замок, рука предательски тряслась. – Вы разговариваете с посторонним мужчиной и не смеетесь, вы заметили?

– Спасибо вам на добром слове. – Леночка встала и даже слегка поклонилась. – Далила Марковна, будьте здоровы. – Тут она вдруг сделала нечто, от чего Далила впала в полное оцепенение. Она легко и ласково провела рукой по щеке Хрустова. – Красавец мужчина, – прошептала она, подойдя к Далиле, – я тоже не останусь. Пойду.

Сказать было нечего, Далила вцепилась пальцами в сумку, чтобы они не дрожали. Отстрельщик подошел совсем близко.

– У меня женская группа. – Она закрыла рукой дверь, не пропуская его в комнату.

– Спасибо, – он обхватил ее запястье, – а я стою и думаю, как к тебе притронуться, чтобы невзначай?

Пришлось войти в кабинет, раздвинуть тяжелые шторы – не зажигать же свечки в бокалах, – пришлось сесть, сдвинув ноги, и попытаться натянуть короткую юбку на коленки.

– Ты так не нервничай, – посоветовал Хрустов, – а то меня это очень возбуждает.

– Это невозможно, что тебе надо, черт возьми?!

– Я пришел попрощаться.

– Прощай!

– Нет, я должен быть уверен, что ты меня запомнила.

– Запомнила, очень хорошо запомнила, а теперь прощай. Или ты хочешь прочесть стихотворение?

– Стихотворение? – задумался Хрустов.

– Ну, жди меня, и я вернусь! Только очень… жди.

– Понял. Нет. Я мужчина грубый и прямолинейный. Мне не нужны твои обещания. – Он подошел совсем близко и стоял сзади, Далиле казалось, что она на расстоянии чувствует спиной его тепло, глаза закрывались сами собой. – Мне достаточно знать, что ты меня хочешь. – Он положил руки ей на плечи и осторожно погладил их. Далила сжала зубы, а чтобы не закричать, еще закрыла рот ладонью. – Ты можешь ничего не говорить, только не дергайся. – Он опустил руки ниже, прижавшись к ней сзади, ладони у себя на груди Далила выдержала спокойно, но, когда он склонился к ней лицом и с силой раздвинул коленки, она дернулась и попыталась драться, чувствуя, что его рука пробирается к трусикам.

В дверь постучали. Далила застыла, Хрустов напрягся, но не выпрямился, пока не провел у нее рукой между ног.

– Да! – крикнула Далила. – Войдите!

– Ты меня хочешь. – Он встал перед ней и аккуратно сдвинул ее коленки.

Полина открыла дверь в кабинет, набрала воздуха, чтобы поздороваться и извиниться за опоздание, и застыла с открытым ртом. Перед растрепанной и красной Далилой, сидящей на стуле с задранной юбкой, стоял мужчина, на поиски которого она потратила полдня.

– А я, э-э-э… Я не… Простите, можно я скажу коротко? – Она помогала себе жестами, нелепо размахивая руками. Далила закрыла глаза и благодарила бога, что это пришла не Ева.

– Валяйте, – разрешил Хрустов.

– Ну ни хрена себе! – крикнула Полина и засмеялась.

– Да. Отлично сказано, – кивнул Хрустов. – Я пойду, пожалуй. До свидания, Далила Марковна.

Далила быстро-быстро потрясла головой.

– До свидания?.. – Хрустов вопросительно посмотрел на незнакомку.

– Полина!

– До свидания, Полина. Дела.

– Не уходите! Видите, в каком она состоянии, давайте выпьем!

– За рулем. – Хрустов покачал головой.

– И я за рулем, действительно нельзя. Познакомьте нас, Далила Марковна.

– Эт-то… Это Виктор Степанович, да, а это… это Полина. Простите, я сейчас. – Далила сорвалась со стула и выбежала из кабинета.

– Извините меня, пожалуйста, я такая дура, извините. – Полина развела руками.

– Вы очень эффектная дура, – заметил Хрустов. – А за что извинить?

– Ну, я же помешала.

– Нет, не помешали. Мне, во всяком случае. Я узнал все, что хотел.

Далила вошла и, не поднимая глаз, сказала, что сегодня нехорошо себя чувствует и хотела бы побыть одна. Хрустов в дверях пропустил Полину вперед. Спускаясь по лестнице, Полина коротко рассказала о себе, заметив, что сегодняшний вечерний показ в крупном универмаге отменен и делать ей совершенно нечего.

– Вы ходите к Далиле на занятия? – поинтересовался Хрустов. – Как это правильно выразить, есть проблемы?

– О да. И еще какие! Я летаю. Но не просто в любое время, а только когда… Как это сказать прилично… Когда получаю удовольствие с мужчиной, понимаете?

Хрустов остановился и внимательно посмотрел в узкие глаза.

– Очень интересно.

– Это совсем неинтересно, потому что еще ни один мужчина не смог меня удержать после этого, не схватил за руку, не спрятал под себя, в конце концов.

– А вы… Вы предупреждали мужчин об этом заранее?

– Нет, – засмеялась Полина, – я вас первого предупреждаю.

Хрустов постоял, обдумывая ее слова, потом пошел по улице следом.

– И вы пришли в этот центр, чтобы вам помогли? Нелогично.

– Почему?

– Ну, вы ждете каких-то действий от мужчин, а приходите к психологу в женскую группу.

– Действительно, это нелогично. Но не идти же в мужскую группу?

– А что, такие есть? – Хрустов с удивлением осматривал шикарную машину, возле которой остановилась Полина.

– Еще как есть! Знаете что. Давайте поужинаем вместе, правда, раз уж вы мне попались. И вообще вы первый, кого я об этом предупредила заранее.

– Вы очень самоуверенны, – Хрустов не выдержал и улыбнулся. – И вы меня переоцениваете.

– Нет. Не переоцениваю. Я возбужденного мужчину чувствую и на расстоянии, а уж вблизи…

– Есть такое дело, – кивнул отстрельщик, справившись с рефлекторным желанием поправить рукой кое-что снизу. – Но вы меня переоцениваете в плане оказания помощи. У меня еще не было крылатых женщин, и я не знаю, как с ними справляться.

– А поужинать вы с такой можете? – Полина отключила сигнализацию, нажав на пульт.

– Ну, если вы согласитесь на ресторанную кухню в Загорске. Я ужинаю обычно там.

Хрустов еще два часа назад решил сменить машину. Он оставил свою на стоянке и должен был сейчас ехать за другой, которую ему пригнали в Загорск. Он думал, почему бы не поужинать с женщиной за городом, он думал, что его впервые снимают, да еще так откровенно, он думал, что, наверное, влюбленный мужчина так же, как влюбленная женщина, сразу узнается выражением лица, походкой, энергией счастья, не говоря уже об очень отличительных мужских признаках, он думал… Он думал ровно в той мере, в какой способен вообще думать мужчина, сжимающий в кулак руку с запахом и вкусом желанной женщины, то есть был сейчас катастрофически глуп.

Спускаясь по ступенькам Центра психологической помощи, Далила столкнулась с Евой.

– Ты что такая взъерошенная? – поинтересовалась Ева, убрав тяжелую желтую прядку от лица подруги. – Я попрощаться приехала. У тебя опять волосы мокрые. Ты регулярно обливаешься водой на рабочем месте, ты заметила? Что с тобой, психолог?

– Работаю, – бормотала Далила, полыхая лицом. – Книжку вот читаю, которую Полина написала. Пошли в машину.

Они сели в машину, в душном пространстве возбужденное дыхание Далилы накладывалось на спокойное, чуть сдерживаемое, Евы.

– Тебе помочь? – не выдержала Ева напряженного молчания и прятавшихся от нее глаз.

– Помочь невозможно, – прошептала Далила. – Это наваждение, я знаю, что скоро оно пройдет, все пройдет, но пока…

– Как же ты любишь заражаться, честное слово, я уже говорила, что ты неправильный психолог.

– Что? – не поняла Далила. – Ты про что?

– Я про книжку, про полеты. – Ева вытащила у Далилы из-под руки книжку и потрясла ею. – А ты про что?

– А, слушай, я хотела спросить… Ты зачем вообще пришла?

– Прощаться я пришла, я уже говорила.

– Все прощаются, все уходят… Я хотела спросить, ты говорила, что знаешь, кто Полина.

– Да, наверное, знаю.

– Ты мне не говори, мне тоже кажется, что я знаю, приезжай скорее, обменяемся идеями. Интересно, – голос у Далилы безжизненный.

– Слушай, – взяла ее за подбородок Ева, – неужели ты разрешишь?

– Что?! – Далила вскидывает испуганные глаза.

– Мужчине встать между нами! Что бы он ни делал с тобой или со мной, мы же вместе! Ну? Пришла в себя? – Ева улыбается, наблюдая, как в глазах Далилы испуг сменяется узнаванием и теплом.

– Можно я тебя обниму? – выдыхает Далила остатки напряжения.

– Так-то лучше! Я уезжаю ненадолго. Надеюсь, что ненадолго. – Ева убирает со своего лица желтые мокрые волосы и говорит, потираясь щекой о щеку Далилы: – Я привезла адреса. Если Илия скажет, что надо уехать и спрятаться, уезжайте все туда. Я вас найду.

– Ты думаешь, что я с Илией поступала неправильно, да? – отстранилась Далила. – Я жду, когда ты выругаешься, а ты не ругаешься.

– Некогда было, вот и не ругалась. А вообще скажу тебе, он подчиняется только по собственной воле. Он играет с судьбами, как другие подростки в компьютерные игры.

– Зато я знаю теперь, как помочь Полине. В этой книге есть все, что она… Что она мне показывала и рассказывала на сеансах. Прочти, это очень красиво.

Ева листает книгу:

– «Последняя из Куниц, жившая среди людей и убитая ими». Обалдеть. Ладно. Уговорила.

– Прочтешь? Я же чувствую, она тебя интересует!

– Только в смысле профессионального партнерства, раз уж мне это партнерство навязали. А ты слышала, каким тоном она спросила на дороге? Про наброски?

– Ну и что?

– Ничего. Так обычно говорит человек рисующий. Художник то есть.

– И пишущий. Набросок рассказа. Черт! Совсем забыла со своими проблемами. У меня для тебя сюрприз. У меня есть книжка про Еву Апельсин, которая отстреливает на допросах плохих мальчиков, и вот к ней присылают психолога для помощи в работе, что там дальше, угадай?

– Далила-а-а, – стонет Ева, – ты что, пишешь про нас роман?

– Я его читаю! А сказать тебе, что ты вытворяешь с апельсинами в состоянии эротического возбуждения?

Подойдя к двери с множеством сложных запоров, Ангел Кумус посмотрел в глазок. Он уже отвернулся, чтобы уйти, не обращая внимания на гулкий колокол, но женское лицо в глазке казалось знакомым. И Ангел открыл дверь.

– Здравствуй, великий магистр, уничтожитель вампиров, – улыбалась Ева, входя. Ангел вышел за дверь и посмотрел на лестницу.

– Я одна. – Ева прошлась по отсвечивающим плиткам бледно-голубого цвета, стукнула в стекло яркого аквариума, но белые, распластанные в воде лягушки не пошевелились. – Если ты выглядываешь мою подругу с желтыми волосами, то она не пришла.

– Я помню ее, она меня на руках носила. – Ангел кивнул и улыбнулся легко и радостно.

– Мне нужен Стас.

– Я сделаю чай. – Кумус ушел в кухню, Ева пошла следом.

– Мне очень нужен Стас.

– Я могу тебя покормить, – не слышал ее Ангел. – Я покажу тебе клип, ты там в ванне, и песня красивая, тебе понравится. Это тоже ты, – он ткнул в фотографию на стене у стола.

– Ничего себе архивчик, – восхитилась Ева.

– Тебя выбирают сразу из всех. Стас умеет передавать состояние души, он мастер в фотографии.

– А я думала, что это я такая несравненная, надо же!

– У тебя круги под глазами и веки тяжелые. Хочешь, я сделаю тебе массаж лица и маску на глаза? Десять минут – все пройдет.

– Я хочу Стаса.

– Ты пришла ругаться?

– Нет. Я пришла за помощью.

Кумус неуверенно повертел в руках крышечку от чайника, пожал плечами и кивнул, чтобы она шла за ним.

Стас Покрышкин лежал в гардеробной на шкуре. Пахло перегаром, мочой и рвотой. На включенные лампы великий фотограф и режиссер никак не отреагировал, а на попытку поднять его выругался грязно, но шепотом.

– Помоги. – Ева кивнула Кумусу, вдвоем они отнесли Покрышкина в ванную. Ева открыла воду, Стас подмокал снизу, темные пятна расплывались на брюках.

– Вари кофе, – вздохнула Ева, – еще нужен лимон, томатный сок. И давай, пожалуй, маску на веки. Я посижу с ним минут десять.

Ева сидела рядом с ванной, расслабившись и откинув назад голову с зеленой кашицей на веках, Стас Покрышкин равномерно заливался холодной водой. Когда вода закрыла его живот, намочив галстук, Покрышкин проявил некоторые признаки беспокойства. Он открыл глаза и уставился на сидящую женщину. Потом оглянулся беспомощно и спросил:

– А Пискунов тоже тут?

– Нет. Я тут одна, – ответила Ева, не открывая глаз.

– А где Пискунов?

– Понятия не имею.

– Значит, тебя Фабер привел? – не унимался Стас, вытащив из воды галстук и наблюдая, как с него капает вода. – Ты – Ева Апельсин! Он тебя нашел, да? Теперь уволят Лидочку-козу. Я сразу говорил, что она не подходит на эту роль.

– А я подхожу? – Ева чуть приоткрыла веки.

– Ну, ты – это же ты! Тебя режиссер уже видел?

– А тебе не холодно? – поинтересовалась Ева, наклонившись над Стасом и смывая с век кашицу. Покрышкин таращил глаза, наблюдая, как в воде возле его лица расплывается перемолотая петрушка.

– Некоторый дискомфорт наблюдается. А зачем я тут?

– Ты трезвеешь. Ты мне нужен. Только если ты не чувствуешь конечностями и спиной, что вода холодная, боюсь, что потребуется помощь врача.

– Я чувствую, а что делать?!

– Начни расстегивать пуговицы, раздевайся и вставай.

– А ты тут останешься? – не понимал Покрышкин.

– Да. Я останусь тут и внимательно отслежу этот процесс.

– Логично. Сначала ты лежишь голая в ванной, потом я должен. Все правильно. А пуговицы какие-то неправильные, они не расстегиваются.

– Кумус! – крикнула Ева, приоткрыв дверь. – Неси кофе.

– А что, горячую воду отключили? – наконец-то затрясся Покрышкин.

Через десять минут он сидел на кухне, укутанный в махровый халат, и пил третью чашку кофе.

– Может, все-таки для поддержания сил одну рюмочку, а? На брудершафт!

– Нет. – Ева была неумолима.

– Если ты хочешь сняться или изобразить на себе смерть, то рюмочка для работы мне просто необходима!

– Покрышкин, как меня зовут?

– Ева Николаевна Курганова, следователь отдела по убийствам, – отрапортовал Покрышкин.

– Молодец. Давно это было. Я уже не следователь. Я не хочу сниматься или устраивать свою смерть.

– А может, все-таки пару кадров, а? По рюмочке, и пару кадров. Раздеться можно в гардеробной. Я же чувствую, что тебе от меня что-то надо, я чувствую, – погрозил пальцем Стас.

– Слушай, а почему ты вообще в запое? Что-то я такого раньше не помню, ты разве пил, когда мы встретились первый раз?

– В рот не брал, – кивнул Стас, – вел правильный образ жизни, был вегетарианцем. Женщина. Все дело в женщине. Насилие само по себе условно, если ты меня понимаешь. Что есть насилие вообще? Угроза жизни, увечья? А когда тебе водку в рот вливают, потом целуют взасос, потом гуся с кашей, потом гребешки маринованные, а щечки копченые! Насилие по доброте душевной или по любви – самое отвратительное насилие в мире! Но если разобраться, – доверительно склонился он через стол к Еве, – то насилуют тебя ежеминутно. Как только ты, тепленький, включил рано утром телевизор, ты немедленно насилуешься определенно подобранными фактами общемирового насилия. Тебя насилуют рекламой, толпой в метро, отвратительными манерами, тебя насилует женщина, улыбнувшись, она искалывает тебя шипами своего насильного магнетизма, тебя насилует ребенок, потому что грязный просит милостыню, старик, потому что тащит на твоих глазах пустую бутылку из урны, школьница, потому что умеет посмотреть, как шлюха, шлюха, потому что тебе ее жалко, как школьницу! А ночью один, нет, ты подожди, не перебивай, а ночью я сам себя насилую самой жалостливейшей жалостью и самым отвратительнейшим отвращением. Но как бы там ни было и что бы я ни придумывал для объяснения этого вселенского траханья, все дело в женщине! Аминь.

– Фу-у-у… – выдохнула Ева. – С тобой невозможно разговаривать. Оказывается, в больших дозах ты непереносим.

– Я сразу сказал, что мне надо выпить.

– А я хочу видеть эту женщину.

– Которую именно? – заинтересовался Стас.

– Которая насилует тебя водкой, гусем с гречневой кашей, гребешками и этими…

– И копчеными щечками?

– Точно!

– Тут есть проблема. Я тоже трезвый всегда хочу ее видеть. Но в силу необычайно длинного расстояния я просто физически не попадаю туда трезвым. А пьяный я ощущаю насилие очень болезненно. Очень.

– Я довезу тебя туда трезвым. Обещаю.

– А вот этого не надо! – закричал Покрышкин. – Не надо этого!

– Мы теряем время, – посмотрела Ева на часы. – Тебя изнасиловать одеванием, или ты сам предпочитаешь выбрать цвет рубашки и брюк?

Гостиница в Загорске была полупустой, но в ресторане народ слушал Моцарта – четыре человека в концертных одеждах лихо управлялись со скрипками, фортепиано и флейтой. Пахло водорослями, все ели кальмаров. Хрустов попросил бифштекс, а Полина попросила не резать кальмаров, не заправлять, а подать отваренные тушки отдельно, а соус и зелень отдельно. Ее очень рассмешило, что два отварных яйца тоже подали отдельно – они лежали на блюдце очищенные и голубовато-беззащитные. Соус Полина слизывала с пальца, который медленно засовывала в соусницу, потом вытаскивала, наблюдая стекающие капли.

– Ты здесь живешь? – поинтересовалась она.

– Нет. Я здесь ем.

– В смысле – в городе? Ты живешь в этом городе?

– Иногда. Проездом. – Хрустов очень проголодался и не поднимал глаз от тарелки.

– Слушай, а ты вообще кто, Виктор Степанович?

– Охранник по найму.

– Здорово. А сейчас гуляешь? Я по делу спрашиваю, – кивнула Полина, зажевывая длинный лист салата.

– Нет. Я в пути. Еду в Ярославль.

– Ну! – закричала она радостно и стукнула ладонью по столу. – И я еду в Ярославль! Я от своих отстала ради этого показа в универмаге, а его отменили. Ты когда меня пригласил, я еще подумала, что Загорск – по дороге! А ты собрался добираться отсюда поездом?

– Автостопом. – Хрустов откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой и впервые почувствовал смутное беспокойство.

– Слушай, охранник по найму. – Полина наклонилась к нему, тонкая ткань платья на бретельках отошла, и он увидел совсем рядом темный сосок небольшой круглой груди. – А «Мерседес-шестисотый» с баром и кондиционером тебя устроит? Нет, ты сам представь – женщина одна в такой машине на самой убойной дороге! По ней даже трейлеры ездят стаями.

– А как же ты обходилась раньше без мужчины?

– Иногда вот так, – Полина стукнула по столу дамским «вальтером», у Хрустова округлились глаза. – А иногда, если под настроение, сам понимаешь… У меня одна проблема в жизни – бешеный темперамент.

– Да, я понимаю, – улыбнулся Хрустов.

– А что ты улыбаешься, что улыбаешься? У тебя что, были женщины лучше меня? Отвечай! Неужели этот растрепанная психолог может…

– Встать придется очень рано, я спешу, – перебил ее Хрустов.

– Уж лучше тогда совсем не ложиться! Я ночь запросто прогулять могу, но если сплю, то до часу дня.

– Полпятого. Я разбужу.

– Бутылку мартини и сок с собой! – крикнула Полина и захлопала в ладоши.

Пока Хрустов отгонял ее машину на стоянку, Полина сняла номер и купила в аптечном киоске в холле гостиницы упаковку презервативов. Когда отстрельщик вошел в распахнутую дверь номера, она уже разделась – для этого ей нужно было снять только платье и трусики – и, голая, смешивала напитки в высоких бокалах.

– Поведешь утром ты? – поинтересовалась Полина, уходя со своим бокалом в ванную. – Тогда я спокойно напьюсь.

– Без проблем! – крикнул Хрустов и утопил в бутылке две таблетки снотворного. Он быстро осмотрел маленькую сумочку. Заграничный паспорт, деньги, дорожные чеки американского банка, помада, крем, два кольца, медальон, уже знакомый ему «вальтер» и пачка презервативов. Ничего настораживающего не было и в осмотренной машине. Хрустов пожал плечами и разделся.

Через час он отнес неподвижную Полину на кровать, постоял, потный, перед зеркалом и вдруг обнаружил, что рассматривает себя как бы глазами женщины. Отстрельщик не спешил, стоял под душем, раздумывая про климактерические особенности мужского возрастного периода и о превратностях судьбы, подарившей ему желание совершенно невероятных женщин именно в этот период. Он собрал свои вещи, тщательно оделся, побрился и вычистил зубы, готовясь к дальней дороге, а потом протер платком все, к чему мог прикоснуться. Впоследствии это оказалось излишним. Потому что Хрустов, добравшись до указанного по телефону адреса, в темном дворе по номеру определил заготовленную для него машину, вытащил ключи из-под бампера, достал сканер и выругался: в машине был поставлен маяк. Он оглянулся, хотя мог поклясться, что слежки нет, да в этом и не было необходимости: маяк сработает перемену частоты, как только завести мотор. Он мог найти маяк и снять, но получается, человек, прилепивший его, был в курсе, что Хрустову готовят машину, и он знает, какую именно. Уж лучше ей остаться во дворе или, если бог поможет, быть завтра угнанной. Его могли отслеживать случайно, «по инерции», могли конкретно по сегодняшнему делу, это не имело особого значения, нужно будет просто сменить коммутатор и код связи с платными помощниками в органах. Хрустов посидел на лавочке в темноте, подумал, оставил ключи в дверце и вернулся в гостиницу поспать пару часов.

Рано утром он подогнал машину Полины ко входу в гостиницу, собрал вещи, еще раз вытер отпечатки, одел женщину и спустился вниз, перекинув ее через плечо.

– Она у меня раньше часа не встает, – объяснил Хрустов удивленному зевающему портье и похлопал по попке у своего лица.

Он уложил Полину сзади, сел за руль, вздохнул, приготовившись к длинной дороге, и подумал еще немного, прежде чем повернуть ключ. Что настораживало: отсутствие у женщины вещей в дорогу и странное совпадение направления передвижения. Хотя Хрустов допускал, что в жизни бывают совпадения, но практически в них не верил. Что было ей в плюс? Она знакома с Далилой и обладает совершенно бешеным темпераментом – такой женщине действительно мужчина нужен всегда. Улыбнулся, вспомнив, как Полина билась под ним и кричала с подвываниями, как он потом обхватил почти безжизненную руку за запястье, твердо решив не дать ей, накачанной снотворным, улететь. Хрустов уезжал из города, когда солнце только слегка развело серое небо на горизонте расплавленным золотом и кровью нового дня и еще не успело тронуть купола церквей.

В шесть тридцать Полина приоткрыла глаза. Она лежала головой на сумке на заднем сиденье своей машины, машина ехала не очень быстро: шел дождь, и предусмотрительный водитель притормаживал у больших выбоин на дороге, кружилась голова, женщина не понимала, где она и что делает.

– Куда ты меня везешь? – спросила она, еле ворочая языком.

– В Ярославль. – Мужчина обернулся, и Полина его вспомнила. – Проснулась?

– Охранник, ты меня охраняешь?

– А как же!

По закрытым окнам стекали капли дождя, шуршали шины по мокрому асфальту, Полина знала, что дождь – понятие времени, а не места, она вдруг вспомнила это время, и это было как легкий приступ тошноты, с которым можно справиться, сглотнув слезы. Сквозь пространство и время дождя на нее Пизанской башней падала синяя колокольня Никольской церкви, все архитектурные изыски разных городов мира, вращаясь огромным калейдоскопом, разворачивались длинными прямыми перспективами Ленинграда, она опускала руку к воде под песню гондольера и вдруг видела, что узкий нос венецианской лодки наплывает на разноцветное отражение Спаса на Крови, все пузатые купола Рима и Парижа превращались в купол Исаакия, все каменные львы в мире захватывали зубами цепь и примерно усаживались по сторонам маленького гнутого мостика, пирамиды Египта сворачивались до размеров кристалла в мертвых глазах невских сфинксов, дешевые ночные пристанища мексиканских гостиниц и плавно колышущиеся водяные матрацы тысячедолларовых номеров удивительно поместились в одной полутемной комнате-келье бывшего монастыря, превращенного в общежитие на Нарвском проспекте.

– Я не хочу туда! – Полина вертит головой из стороны в сторону, проваливаясь в насильный сон.

– Не хочешь, не поедем, – отозвался Хрустов.

– Заткнись, – шепотом, почти неслышно.

– Есть заткнуться, – весело отрапортовал отстрельщик. Ему было стыдно и беспокойно, все-таки снотворное с алкоголем, он был рад, что женщина так быстро проснулась и даже вполне связно разговаривает.

Обводный канал. Там, где берега не упакованы в гранит, живут крысы, они бросаются в воду, разгоняя упавшие желтые листья, Калинкин мост с каменными скамейками, она помнит холод этих скамеек, площадь Репина, перезвон трамваев на повороте, наклоненные деревья вдоль набережной канала, камень и вода, зеленый фасад театра, в костюмерной всегда горит свет – и днем и ночью, запах старых пыльных платьев, пьяный бутафор несет под мышкой голову-болванку, с нее на пол, на порванные грязные пуанты падает парик.

Нет ее здесь, ты же видишь! Ее здесь нет. Пойдем в Театр эстрады, она мне писала про кордебалет. Ее нет в Театре эстрады. Жека терпелив, но грустен. Полина, а ты… Ты летаешь? Нет, с тех пор, как мы расстались, – нет. Летаю или нет, я найду ее, она написала, что подрабатывает в кордебалете после балетной студии. Ни в какой студии она не занималась, ее приняли, а через месяц выгнали. Она поступила в театральное училище, я так обрадовался, а потом по вечерам стала пропадать. Оказалось – танцует в каком-то баре. Мы немного подрались, она несколько вечеров не могла уходить, у нее… синяк под глазом был, короче. Это были самые хорошие два вечера, Ирка пекла блины и пела песни, а потом вдруг – бац! – обрезала волосы, господи, да ее, наверное, и в бар этот взяли, когда она волосы распустила! А тут приходит – и не пикни, а то обреется наголо. Я, конечно, гад, я врезал ей еще раз, не сильно, больше для видимости, а она и говорит: «А ты не боишься однажды очень крепко заснуть и не проснуться, я умею такие штуки делать с людьми?» И все. Как подменили. Издевается без конца, то хохочет, то плачет, танцует вот так посреди комнаты и поет: я потерялась, я потерялась… Меня стала называть гегемоном, я как раз устроился по ночам в котельную. Когда про Шуру узнала, раскричалась. Сволочь, говорит, как обещала, так и сделала – действительно ее кондрашка хватил! Жила она у меня не всегда, чаще в общежитии. Что я мог поделать? Где она, Жека? – спрашиваю я шепотом. Ее больше нет. Нет ее пока. А где ее нет? Нигде. Полина, ты же знаешь, что такое смерть. Она умерла? Почти. Почти не умирают! Смерть – это переход из одного состояния в другое, согласна? Я согласна, я отупела от усталости и бесполезных поисков. Так вот, она сейчас где-то есть, но в другом состоянии, и нельзя просто так пойти и забрать ее, это бессмысленно, не надо ей мешать, она найдет свою травку. Ну конечно, собачка не умрет, собачка найдет свою травку, нам так Шура говорила, когда Топсик умирал, его отвязали, он ел траву, а потом ушел и не вернулся! Куда уходят собаки?! Полина, мне тяжело, но я не знаю, что делать, если ты знаешь – делай, но только не навреди. Где она?!

Она прячется в весеннем воскресенье, она сидит, запертая, в квартире Филюшки на первом этаже – полуподвал, пока родители ведут Филюшку с обеих сторон за руки к церкви. Головы у них опущены. На Филюшке надет пиджак, отчего он все время поводит плечами, словно поеживаясь, куртка расстегнута, видна светлая рубашка и неожиданный черный галстук, на котором болтается маленький крестик. Смотри на него, шепчет Жека, смотри на него внимательно. Он же идиот? Смотри, она теперь его. Эта тройка идет по набережной Фонтанки со стороны домов, иногда падает запоздавшая сосулька, грохоча в водосточной трубе, тогда Филя задирает голову и долго глядит вверх, улыбаясь. В церкви душно и темно, Жека сразу выходит, а я смотрю, как проходят они к алтарю, держа Филю с обеих сторон за руки, и не выпускают, когда он дергается, пытаясь освободиться, проходить им втроем трудно. Отец стоит понурившись, словно прислушиваясь, но ему и вправду нравится, как поют. Жека сказал, что в этой церкви в обед поют многие оперные из театра рядом. Мать Фили все время молится, истово прижимая руку к горлу, захватывая платок, и потихоньку плачет, не переставая шептать. Потом Филюшка, уставший и потный, целует стекло, под которым лежит небольшая иконка, и идет к выходу, сдерживаемый по-прежнему с двух сторон. Домой они идут той же дорогой, но медленней, отец с матерью переговариваются, отец остается у пивного ларька, а Филю ведет дальше мать. Освободившуюся руку Филя тщательно потирает, рукав трется о куртку и шуршит, Филя улыбается. Мать откликается на его улыбку подергиванием рта, и глаза ее теплеют. Но когда они подходят к подворотне, мать мрачнеет, старается быстрее пройти маленький дворик и забежать в подъезд. Ей это не удается: во дворик распахивается форточка, старческие руки вытаскивают из форточки дохлую кошку с раздробленной головой. Ты только полюбуйся, что творится! Твой дебил убил мою кошку, скоро ни одной кошки во всем доме не останется, я точно пойду в милицию, я, может, эту кошку купила, а мою собственность убили! Убили! Мать быстро подходит к форточке, ждет, пока кошку затащут обратно, и осторожно протягивает деньги. Форточка захлопывается, становится тихо.

Дома мать раздевает Филю. Труднее всего отобрать галстук и крестик, но скоро все успокаивается. Филя уходит в свою комнату, которую он всегда запирает на ключ, а ключ держит на веревочке на шее. В двери комнаты проделана аккуратная круглая дырочка. Когда отец или мать смотрят в дырочку в комнату, Филя старается успеть ткнуть чем-нибудь в видимый глаз, при этом очень веселится. Сам он никогда в дырочку не смотрит. Раз или два в неделю мать решительно стучит в дверь, при этом гремит ведром. Филя тогда не противится, только настороженно следит за нею, поджав ноги на постели, пока она моет. Постель у него состоит из двух поролоновых матрацев, один на другом, темно-красной, в цветочек простыни и большого теплого одеяла. Матрацы лежат на полу, так как с кровати Филя падал, пододеяльники он не любил, все время в них путался. Кроме постели, в комнате нет ничего из мебели. Жесткий плетеный коврик в подозрительных пятнах закрывает угол комнаты – там Филя хранит свои сокровища: две крысы в клетке, одна из них давно сдохла, посылочный ящик с кирпичом, под кирпичом лежит мелочь в узелке, узелок большой и тяжелый. Вечером иногда Филя брал этот узелок с собой и с довольным видом прогуливался по двору. Ест Филя на кухне, ему подвязывают большой слюнявчик, есть он любит, в еде привередничает. Мать тогда вздыхает, крестится и шепчет, вымаливая у бога прощения, отец стискивает зубы и шевелит желваками. Самое сладостное и любимое времяпрепровождение Фили – охота. Крыс он поймал сам, в норах у воды, руками, никто не видел этого, при Филиной неповоротливости это кажется невозможным. Иногда по вечерам, когда Филя, что-то бормоча, озабоченно ходил туда-сюда перед телевизором, отец и мать вдруг встречались глазами друг с другом и замирали, ощущая каждый, что подумал другой: думали, что Филя умрет еще в прошлом году, он и так слишком много прожил для своей болезни: шестнадцать лет.

Почему она не смотрит в окно? – спрашиваю я, обходя крошечный, закрытый с четырех сторон двор с причудливо вырезанным вверху кусочком неба. Она никогда не смотрит в окно. Каким образом она здесь оказалась? Она спасла Филюшку, он ловил крысу, упал в воду, она его вытащила. Ты же знаешь, тонуть – это очень страшно. Она спасла меня, когда мне было пять лет, потом тебя, когда тебе было восемь, потом Тэссу. Она все время кого-нибудь спасает в воде. Я в детстве боялся с ней купаться, боялся, что все рядом начнут тонуть. Пойдем на канал, я покажу, где это было. Жека тащит меня за руку, я сопротивляюсь. Пойдем, она не выйдет и не посмотрит в окно, я просидел здесь почти месяц, но бесполезно.

Распахнутое небо, первая яркая трава, я вспоминаю напряженное лицо Ирки, как это было со мной, когда она склоняется, набирая воздух, чтобы выдохнуть его в чужой рот, я вижу, как навстречу ей открываются глаза, полные отсутствия жизни, и высасывают разум. Отсутствие жизни – подчинение смерти – достаточно? Чтобы пойти за невероятно толстым существом, раскачивающимся из стороны в сторону, словно каждый шаг приходилось отвоевывать у засасывающей земли? Ноги подкашиваются, Филя берет ее невесомо и перекидывает через плечо, унося добычей. Ирка пришла в себя через день на матраце в комнате Филюшки, а выздоровела так, чтобы вставать, через неделю. Она опомнилась как раз тогда, когда родители, связав воющего Филюшку, хотели вынести ее из его комнаты. Мне хорошо, сказала Ирка, мне здесь хорошо. У вас есть раскладушка? Отец Фили сплевывает и уходит из комнаты, мать плачет. Потом все затихает, раскладушку ей не принесли, она разложила поролон, и Филюшка стал спать рядом, блаженно улыбаясь и трогая иногда ночью ее волосы и лоб осторожной рукой. Еду свою он теперь приносил в комнату. Сначала Ирка не хотела есть и не спала по ночам. Потом она почувствовала голод, руками быстро выбирала из тарелки что получше, остальное отдавала. Филя как-то попробовал протестовать, но она замахнулась и зарычала, показывая зубы, Филюшка тонко заплакал и больше не перечил. Когда Ирка встала, она съездила в общежитие, забрала свои вещи и отвезла их на Исаакиевскую площадь в ломбард. От слабости ее пошатывало, была длинная очередь, но к вечеру она избавилась почти от всех своих вещей, оставив только те, которые не взяли по причине изношенности.

Этот охранник что-то подсыпал мне, это же ясно, я сейчас взлечу и ударюсь в металлическую коробку машины, я буду биться в ней зимней мухой. Она потом разорвала груду квитанций там же, в урну, медленно добрела до Дворцовой площади…

Добрела до Дворцовой площади, села на скамейку, пересчитала деньги. И поехала к Филюшке.

По вечерам они с Филюшкой тут гуляют, я их часто вижу. Вон там больше всего крысиных нор над водой, там Филя стоит подолгу и притопывает, в этом месте на канале гуляют только они и некоторые собачники. Каждую субботу Ирка моет Филюшку в ванной, напуская туда много пены и следя, чтобы он не опускался под воду с головой. Мыться Филюшка не любил, чтобы добиться своего, она иногда рычала, обнажая зубы, и выражение тихого восторга на его лице сменялось маской ужаса. Он ее боялся. Ирка еще вырезает из плотной бумаги фигурки, делит их пополам. Филя идет на улицу, а она остается в комнате, я вижу из-за угла, как играют они на оконном стекле, передвигая фигурки с разных сторон стекла. Ирка стала писать стихи и даже говорить их вслух, но Филюшка тогда начинал волноваться и что-то бормотать, приходилось прикрикнуть на него и читать про себя. За это время она ничего, кроме афиш на улицах, не читала. Вспоминала любимые книги, сердце ее ожесточалось и вздрагивало. Они ее убьют. Родители? Да, я боюсь, что они ее убьют, потому что Филюшке теперь очень хочется жить. Слышишь?! – кричу я, зажимая уши. Ты слышишь, как бьются бутылки Лоры о забор?

Мы ходим на этот вонючий канал каждый день, сначала я пугаюсь бросающихся в воду крыс, а потом привыкаю. Ирка с Филюшкой приходят часто. Однажды мы с Жекой заметили, что Ирка как бы водит нас по городу, по определенным местам. Через Калинкин мост, потом по Фонтанке, переходя на каждом мостике реку туда-сюда, иногда в тяжелом тумане ничего с двух шагов не было видно, и только сердце на ощупь находило этот серпантин – ровно до того места, где у Никольской с одного мостика, с одного только определенного места видно одиннадцать мостов сразу, одиннадцать, если ночь прозрачна. Филя нас заметил и стал нервничать. Нас с Жекой это обрадовало, но потом урод привык, и я совсем впала в отчаяние, я запомнила этот маршрут до последней выбоинки, до самой тонкой трещинки в асфальте – прожилки на обнаженной коже огромной каменной ладони, которая держит нас, изучая пучеглазыми фонарями. А там и осень забралась в окно на подоконник, с ногами, Жека работал по ночам, с непрекращающейся прогулки он шел на работу, а я – к осени, в холодную комнату, но однажды мы заметили, как Ирка складывает что-то из камешков под деревом. Мы дождались, когда они уйдут, и увидели, что это «секрет»-вопрос. Мы с Жекой не пошли за ними в бесконечное гуляние по реке, мы взялись за руки и поплясали, и тут же из этих камешков выложили «секрет»-встречу. Я пойду к ней сегодня ночью! А я не пойду, насупился Жека, я боюсь. Ты думаешь, она заметит наш ответ? Ну, если Лиса не придет и не разломает…

Ночью я подошла к окну, осторожно приоткрыла его и понюхала воздух. Вовсю пахло Иркой. Я влезла, сдерживая дыхание, она тут же обхватила меня теплыми руками и стиснула, и замерла. Мы сели на пол у стены и слушали сон Филюшки. Ты знаешь, сказала Ирка, я с ума рехнулась. А Шура в доме для престарелых. Я не отпускала ее ладонь. Ненавижу ее, гадину! Что ты несешь? Она предала меня и Жеку, говорила, что любит нас, что мы всегда будем вместе, а сама бросила. Угрожала все время, что ее кондрашка хватит, и от злости так и сделала, а ты тоже хороша, куда ты провалилась, все вы такие, убирайся, ненавижу… Мне было очень плохо без тебя, не ругайся. А я не ругаюсь, если он проснется, он убьет тебя, он кошек запросто убивает одним ударом по голове. Он может поймать крысу! А у меня не получается. Не убьет, почему ты волосы остригла? Чтобы ты ничего не смогла мне сделать, чтобы ты не распустила их до земли, чтобы не говорила про червяков с яблоками. Ты помнишь? Я же просто так бормотала, первое, что в голову придет! Нет, ты заговаривала, заговаривала! Я остриглась, чтобы не было больше твоей власти. А вообще… я все время делала какие-то гадости, я перестала понимать людей, они все время о чем-то хлопочут, а мне смешно… С ним хорошо, она кивает на урода, его мир реален. А что будет после него? Тогда меня заберут. Если он умрет, меня заберут. Куда? Родители Филюшки врача вызывали, врач спрашивал меня, что я вижу в чернильных пятнах, у него руки пахли табаком, и зубы желтые, я не смогла прочесть алфавит наоборот, а ты можешь? Когда он умрет, родители позвонят, я подслушала, а пока они вроде как за мной ухаживают. Смешно, я их и не вижу-то. А ты не хочешь к нам с Жекой? Из водосточной трубы рядом с окном вытек дождь, мы смотрим друг на друга и молчим. Если вы придете за мной. Если успеете, а вообще мне все равно.

На следующий день мы заметили, что Филя очень сдал, он словно потерял что-то, он смотрел на меня с таким ужасом, что мы с Жекой решили прятаться и не попадаться ему на глаза. Он что, видел тебя вчера? Нет, он спал, он просто чувствует. Он же… Как это они не чувствуют, а он не мог притвориться, что спит, он не убьет ее? Не мучай меня, я ничего не знаю, он просто теряет ее. Ирка была безразлична, часто задумывалась, смотрела вверх на небо и не обращала на него никакого внимания. Филя старался рассмотреть, что она видит там, вверху, но спотыкался и падал и боялся не догнать ее потом. По ночам уже подмораживало. Жека, ты постарайся быть с нами рядом, когда он умрет. Куда я денусь… У него дрожат руки. Нам сразу всем троим надо будет… Что будем делать? Я не знаю, Жека, я ничего не знаю, но мне кажется, что она знает, нам только надо быть вместе.

И мы были рядом, когда Ирка вышла после отпевания из церкви. Она слабо улыбнулась: мне нужно забрать свои вещи. А Жека сказал: так это же прекрасно, лучше и не бывает, чем забирать вещи. И мы пошли все вместе, и Жека остался на улице, а Ирка просто сидела и ничего не собирала, а я боялась ее спугнуть, и тут Жека крикнул и побежал в подъезд, а я сразу же увидела «Скорую» и что окно заколочено гвоздями. Когда окно забили?! Вчера… Я рванула Ирку за руку и потащила в коридор. Там у двери стояла женщина – вся в черном, а Жека бился с той стороны, я оттолкнула ее и стала возиться с замками. Подождите, куда же вы, сейчас придет врач… Жека, помоги! Он держал женщину – сопротивляющегося сухого паука, а мы рванулись по лестнице вверх, потому что в подъезд уже входили мужчины в белых халатах, а Ирка наконец словно проснулась и в азарте, шутя, распахнула наверх от себя крышку чердака, мы взобрались по отвесной лестнице и посмотрели на Жеку вниз. Нет, меня вам не осилить, я вам здесь помогу, давай, Поля, ну давай же! А я ничего не могла давать, у меня тряслись губы и руки, я не могла вздохнуть, потому что кололо слева в груди, и все плакало и задыхалось, а Ирка смотрела насмешливо и улыбалась, а под крышкой на чердак уже слышались разговоры. Жека что-то спокойно объяснял. Ирка тряхнула меня за плечи: это же так просто! Надо только сильно вздохнуть! Она вся сияла. Я не могу… Это очень просто! Ладно, смотри. Она схватила меня за руку. Я тут кое-чему научилась, пока привыкала к жизни, ты только не вздумай подумать, что мы грохнемся на землю, – девять этажей! – с тебя станется. Я не подумаю, я не подумаю, твердила я как заклинание. Ну то-то же! Мы подошли к краю крыши и посмотрели вниз, и я вдруг тоже обрадовалась, и перестало колоть, я еще хотела что-то сказать по этому поводу, но Ирка шагнула с крыши легко и незаметно и потащила меня за руку, и сначала я почувствовала, как ей тяжело, но не дала себе испугаться, а потом стало невесомо, и Жека бежал по узкой улице, и махал нам руками снизу, и падал, и опять бежал.

Земной шар уменьшается до размеров воздушного шарика, этот шарик разноцветный, голубого больше, чем зеленого, но «Скорая помощь» огромна, она еле помещается на шарике…

Не смотри туда, не смотри, Полинушка, сердце мое, не подлетай так низко к земле, земля притягивает и может больше не отпустить, не смотри, они лежат там рядом, совсем близко друг к другу – на одной каталке – Ирка и Жека, не смотри, Полинушка, сердце мое… Улета-а-а-АЙ!

– А ты знаешь, следователь, что любую выдумку можно сделать навязанной конкретной реальностью? История Ангела Кумуса, уничтожителя вампиров, тому отличный пример.

– Ах ты, гад, – покачала головой Ева, – ты пользуешься его слабой психикой для своих корыстных целей. Зря я тогда тебя не посадила.

– Ничего подобного. Это он вовлек меня в кошмар своего представления о происходящем на студии. Я тихо-мирно снимал натуральную смерть в фильмах про вампиров, Кумус уверял меня, что он – магистр, уничтожитель вампиров, что укушенных вампиром девушек надо относить в святые места либо заколачивать им в сердце осиновый кол, чтобы они не пришли ночью пить мою кровь. И что получается? У меня вошло в привычку оставлять тело на него! Я надеялся на него, потому что знал – он относит мертвецов в морг. Это все очень реально! Морг стоял на территории бывшей церкви, Кумус относил их в морг, ну и что в этом было плохого? Последнюю девушку, из-за которой, собственно, и завели дело, он не отнес в морг! Он оставил ее лежать на кровати. Почему?

– Потому что на шее у нее был крестик. – Ева покосилась на Покрышкина, она вела машину, а он развалился на сиденье рядом и вяло жестикулировал.

– Ага. Вот ты и попалась. Крестик. На шее крестик, значит, она не станет вампиром, нечего ее таскать туда-сюда. Ты, работник органов, приняла это сообщение к сведению, тебе этого было достаточно! Я, значит, убийца, это понятно, убиваю несчастных девушек для корыстных целей – натурной съемки, это понятно, Ангел – сообщник, относит тела в морг – на святое место, а последнюю не отнес, потому что она не стала вампиром – крестик! Интересно, что ты написала по этому поводу в отчете?

– Так и написала. Кстати, ты ведь еще на условном сроке находишься. А если у меня магнитофон сейчас включен, это же признание?

– Магнитофон? Ерунда. Вот карандаш у тебя есть? Мне нужен карандаш и листок бумаги. Дело закрыто. Убийца, которую Кумус принял за главного вампира, забита им колом насмерть, он сам признан невменяемым. Спасибо. – Покрышкин взял блокнот и ручку. – А я за неоказание помощи осужден условно. Теперь ты поняла, как Кумус втянул нас в свою условную реальность? Вот, я тебе сейчас нарисую подробный график. Вот так, трехмерный в реальности и четырехмерный в условности. У тебя сколько было в школе по физике?

– Пять.

– Пять. Это хорошо. Тогда ты знаешь, что такое спектр. Знаешь? Молодец. Берем три координаты: икс – усилия, которые ты применяешь, чтобы создать что-то хорошее или разрушить плохое, игрек – эмоциональные показатели, взлет-падение, взлет-падение; а зет – будет время. Получаем синусоиду перемещения. А теперь на эти координаты накладываем пунктиром…

– Перемещения чего? – повышает голос Ева – Покрышкин начинает ее катастрофически утомлять, а ехать еще часов шесть.

– Жизни, судьбы, называй как хочешь! Сейчас поймешь. Накладываем пунктиром график условных страданий. Четвертое измерение мы отобразить не можем, но ты должна знать, что оно есть – это пространственный срез. Значит, к указанным уже координатам добавляется пространственный срез, он воображаем. Это важно, не забудь. Теперь рисуем синусоиду пульсации жизни – вверх и вниз, взлеты и падения, как обычно это бывает, ты перемещаешься во времени, пульсируя. Это реальные страдания. А это – условные, воображаемые, видишь, что получается… почти такая же синусоида, но чуть повернута пространственно. Если допустить, что в точках соприкосновения происходит разложение на спектры предполагаемых вариантов – вот такая ситуация получилась, а вот такой ты бы хотела ее иметь, или такой, или такой, условных ситуаций может быть неограниченное количество, а реальных – только одна. Значит, в точках пересечения этих синусоид начинается разложение на спектры в четвертом измерении – в пространстве, с вариантами теории вероятностей – как могло быть, если бы… а в промежутках между точками пересечения именно в местах наложения одного спектра на другой образуются «коридоры неопределенности», да-да, не улыбайся, это научный термин.

– Ладно, – говорит Ева и резко тормозит, – я согласна, твоя взяла. Я куплю бутылку здесь, на заправке, но только вино! Никакой водки. Если, конечно, они открыты в пять утра.

– Мы подошли к главному, что общего у этих двух графиков? Ну-ка думай, умный следователь!

– Точки соприкосновений. – Ева открывает дверцу и выходит.

– А вот и не только! «Коридоры неопределенности», вот что самое опасное! Они одни и те же в реальном графике и в условном, то есть это вообще один коридор. Как только ты в него попадаешь, ты теряешь ориентацию, ты уже не знаешь, на какую синусоиду вернешься по спектрам отражений от точки пересечения – в реальную жизнь или в воображаемую. Ну и что ты стоишь? Вино так вино.

– Ты, когда слегка пьяный, замолкаешь, или твой неутомимый гений будет насиловать меня и дальше?

– Ты не понимаешь. Я объяснил тебе принцип существования твоего собственного «коридора», но еще не сказал самого главного. Ужас не в этом. Это – синусоиды твоих вариантов, а теперь представь, это невозможно отобразить, но ты только представь, что на них накладываются, скользят рядом другие синусоиды, их столько, сколько людей успело тебя своей жизнью-синусоидой зацепить!

– Ну и что в этом страшного? – Ева склонила голову набок, стоя на улице и ежась от прохлады пасмурного утра.

– «Коридоры неопределенности». Они всегда одни и те же.

– Как это?

– Ты теряешься. Потому что твой «коридор неопределенности» и «коридоры» всех чужих судеб оказываются в одном и том же месте! Ну и как не потеряться? Кто ты, вылезшая из «коридора» на свет звезды-пересечения?! – закричал Покрышкин, раскинув руки. – Только уж, пожалуйста, не сухое! Крепленое, я умоляю. А хочешь, давай в гостиницу заедем по пути, в Загорске хорошая гостиница. Там раньше был ночной бар до восьми утра – полгорода опохмелялось, посидим за столиком прилично.

Через пять минут Покрышкин открыл дверцу и взял у Евы из рук бутылку и пачку печенья.

– Покрышкин, – сказала она задумчиво, садясь и доставая ключи от машины из кармана, – а ведь очень красиво. Давно ты это придумал?

– Только что. – Покрышкин отогнул из ножичка маленький штопор и вгонял его в пробку. – Ехал, ехал, скучно, и выпить не дают.

К обеду распогодилось, Полина спала крепко, не просыпаясь больше, из приоткрытого рта опустилась тонкая ниточка слюны. Хрустов остановился у придорожной закусочной и смотрел на женщину, до Ярославля осталось совсем ничего, он мог сейчас выйти из машины, остановить попутку, но оставить ее одну спящей?.. Хрустов посмотрел диски в многослойном кармашке, выбрал классику и приглушил звук.

– Умираю – есть хочу! – потянулась Полина, вставая. – А мы где?

– Мы почти приехали, пойдем перекусим.

– Здесь? – Она посмотрела в окно. – Ну, ты скажешь! Поехали в город, я знаю отличное кафе, там театралы тусуются.

– Нет, – Хрустов покачал головой, – мне пора. Я могу с тобой выпить кофе, а потом попрощаемся. Спасибо, что подвезла. – Он улыбнулся и почувствовал, что улыбка получилась виноватой.

– Какой ты скучный, – вздохнула она и вышла из машины. – Это же пивнушка какая-то! А спала-то я, спала! Как будто порошков наглоталась.

– Я думаю, там есть кофе.

– Ладно, туалет уж там точно должен быть.

В закусочной было на удивление чисто и пусто. А пива не было. Хрустов взял кофе, булочки и ждал Полину за столиком. Она пришла не скоро, на Хрустова пахнуло резким запахом духов, осмотрела столик и пошла к стойке.

– Сок будешь?

– Давай, – пожал плечами Хрустов, осмотрел невысокого мужичка, который стукнул дверью, кивнул девушке за стойкой и пошел в туалет. Подумав, Хрустов поднялся и пошел за ним.

Девушка отрезала ножницами уголок у пакета с соком, потом протирала салфеткой длинные бокалы – она решила именно в такие налить длинноволосой красавице сок. К ее удивлению, женщина подумала немного, извинилась и опять пошла к туалету. «Дорога, – пожала плечами девушка, угадав безошибочно столичных гостей, – чего только не съешь!» Еще она подумала, что туалет у них – одна комната, разделенная фанерной перегородкой, а Михалыч, который туда сейчас пошел, ведет себя иногда очень невоспитанно, сморкается на пол и вообще…

Хрустов дождался, когда мужичок выйдет к раковине мыть руки, и спросил, где здесь частный аэродром.

– К Белуге летишь?

– Ну.

– Это перед городом направо. Сразу дорогу угадаешь, ее недавно латали, вся в пятнах.

– Ты на колесах? А то подбрось. – Хрустов говорил скучно, Полина даже не сразу узнала его голос.

– Это ты на колесах, а я на лапах. Твой «мерс» стоит?

– Нет. Попутка.

– А-а-а. А я тут работаю. Слесарю на заправке. Так что поищи кого сам. Сейчас затишье, а часам к четырем поедут.

Полина бесшумно выбежала из-за занавески, закрывающей вход в туалет, девушка налила сок в высокие бокалы, слушала музыку, подперев голову рукой, и вздрогнула, когда перед ней вдруг возникло лицо с черными раскосыми глазами.

– Сколько? – спросила шепотом женщина, наклонясь близко. Девушка завороженно смотрела, как медальон-сердечко опускается в бокал и тонет в оранжевой жидкости.

– Что?..

– Сколько с меня?

– А… Сейчас. Мужчина еще кофе брал, не платил, сказал, что вы сами закажете.

– Прекрасно, – женщина поболтала сердечко и вытащила осторожно, подцепив двумя пальцами цепочку, ни облизывать, ни вытирать его не стала, спрятала мокрое под тонкую ткань и понесла бокалы, так захватывающе покачивая бедрами, что девушка только мечтательно вздохнула.

– Ну что, – звякнула Полина бокалом о бокал, – выпьем за расставание?

Хрустов отпил пару глотков.

– Я пойду. Счастливого тебе пути. – Он доставал из кармана деньги и вдруг почувствовал, как ударилось два раза с перебоями сердце в ребра.

– Посиди. Ты и кофе не выпил. Слушай, ты бледный стал. Давай-ка я тебя отвезу, я успею до вечера к своим, давай.

Хрустов хотел пошутить, что переработал ночью, но не смог говорить.

– Пойдем, что-то с тобой не то, правда, пойдем в машину. – Полина встала и поднимала его. Хрустов удивился, как крепко она его держит. – Девушка, деньги на столике, где у вас тут больница?

– Я открою дверь! – выбежала девушка.

– Ой, извините, пожалуйста! – Полина локтем опрокинула бокал Хрустова, он катился по столику, кружась и заливая соком деньги.

– Ничего, не беспокойтесь, вот же несчастье, что-то с сердцем, да?

Полина затащила Хрустова на заднее сиденье. Хрустов мычал и двигал перед собой руками, словно разгонял мутную воду. Машину надо было отогнать от кафе, пока услужливая девочка не вызвала «Скорую». «Мерседес» медленно проехал по дороге и остановился за рекламным щитом.

– Ну-ну, спокойно, охранник, все нормально, больно не будет. – Полина начала с обуви. Она осматривала сантиметр за сантиметром тело Хрустова, ощупывая одежду. В боковом кармане пиджака лежали удостоверение охранника частного агентства и деньги. Полина расстегнула рубашку и осмотрела его грудь, живот – наколочек нет? Если в сумке ничего не найдется, придется тебя всего раздеть и рассмотреть. Или тебе назвали пароль? Неужели пароль? Это будет грустно. Неужели никакой записки, наколки, отличительного знака?

Сумка выпотрошена. Белье, бритва, пара рубашек, легкая куртка, туалетная вода в стеклянном пузырьке, гель после бритья в баночке. Паспорт – имя совпадало с именем в удостоверении, мобильный телефон – его она разберет в последнюю очередь, пистолет в кобуре – обойма полная, небольшой узкий нож в кожаном чехле, маникюрный набор – в отделении для пилочки что-то есть еще. Полина осторожно вытащила свернутую фольгу, в ней оказался героин, чертыхнувшись, женщина комкает фольгу и засыпает платье белым порошком. Она садится, подвернув ногу, смотрит на вещи на соседнем сиденье, потом в зеркальце – на лежащего сзади раздетого Хрустова и почти интуитивно берет баночку с гелем, открывает ее, засовывает палец – медленно, как в соус вчера, кивает головой и улыбается: кольцо-печатка вываливается ей на колени в комке пузырчатой голубой массы. Полина продвигает кольцо по среднему пальцу и медленно, задумавшись, размазывает гель по ноге, от коленки по внутренней поверхности бедра, а потом, изогнувшись грациозно, двумя пальцами вытаскивает из кармана пиджака Хрустова большой платок и начинает вытирать все, что могло сохранить ее прикосновение.

Она вышла на дорогу, перекинула через плечо небольшую сумку, поправила очки с черными стеклами. Осмотрелась и пошла широким летящим шагом профессионалки, выставив в сторону руку с поднятым большим пальцем.

Коренастый Михалыч, прикрыв грязной ладонью глаза от слепящего солнца, внимательно отсмотрел, как женщина, эффектно выставив попку, совещается с водителем остановившейся «Волги», наклонившись к открытому окну. Она уехала, Михалыч мог поклясться, что задник автомобиля, выступающий из-за рекламного щита, принадлежит серому «мерсу», он пошел к щиту, вытирая руки ветошью, а метров за пять от машины услышал музыку. И ключи были на приборном щитке, и сумка с вещами стояла на переднем сиденье, как будто женщина вышла на минутку и сейчас вернется. Вот только мужчина из кафе лежал сзади совсем белый, в растрепанной одежде и смотрел угасающими глазами.

– Ну… – потоптался Михалыч, – все мы люди-человеки. Может, конечно, она его просто затрахала, кто их разберет, или машина сломалась? – Он осмотрелся. – Только ведь умирает, видно же. А, ладно, пусть потом гонят феню, хоть прокачусь, говорят, ход – как в ракете в невесомости.

И Михалыч сел за руль и понесся к городу над теплым асфальтом, превышая скорость и – «у-у-у!» – гудя от удовольствия. Он с огромным сожалением вылез из автомобиля через двенадцать минут у пункта «Скорой помощи», помог уложить Хрустова на носилки и честно дождался милицейский наряд, дослушав диск до конца.

Развалившись на заднем сиденье, Покрышкин объясняет Еве бессмысленность боязни смерти.

– Человек за время своего существования определил все или почти все, что происходит с ним, кроме смерти. Если правильно подойти к этому вопросу, то смерть – это когда ты из своего «коридора неопределенности» уходишь так, что покидаешь и реальную, и воображаемую систему координат.

– Покрышкин, – у Евы слипались глаза, – сколько тебе надо выпить, чтобы ты замолчал?

– Это вопрос, – разводит руками Стас, – это можно определить только опытным путем, потому что никого раньше это не интересовало. Всем нравится выслушивать мои идеи, я патологический разносчик идей. Правда, Пискунова, например, раздражает моя эрудиция.

– Кто такой Пискунов? – спрашивает Ева в слабой надежде перейти от философских размышлений к конкретике.

– Пискунов – это тот, кто отражения света от карманного зеркальца считает тем самым спектром, который образует «коридоры неопределенности». Он – объяснитель. Но бездарный, вот в чем проблема. Бездарен, как веник.

– Объяснитель, значит, – задумалась Ева. – Он ученый?

– Нет. Пискунов не ученый. Еще есть варианты?

– Писатель?

– Точно. Грустно, но таким словом сейчас можно назвать человека механического действия, да и то условно: писатель – тот, кто пишет, а вернее, стучит по клавишам и которого печатают. Где – врачеватели душ и похитители сновидений? Где – мечтательные стихотворцы, собирающие пыльцу с крыльев наслаждения? Их нет. В каких только убогих туалетах судьбы не приходится вдыхать эту пыльцу, заплатив за один грамм смерти!

– Подожди, я ничего не понимаю.

– Она не понимает! Она, его резиновая кукла вдохновения! Он надувает тебя зловонным дыханием бездарного рта каждый раз, когда хочет получить очередной аванс. Слушай, а может, тебя не существует? Ты – литературный герой Пискунова, убежавшая кукла, ты ищешь свой золотой ключик свободы…

Ева видит, как сбоку выезжает на дорогу автомобильный кран, который тащит серый «Мерседес», и резко тормозит. Покрышкин падает со всхлипом проглоченного слова. Она выходит, предусмотрительно вытащив ключи, Покрышкин стонет и карабкается на сиденье. Он смотрит в окошко, как Ева останавливает кран, показывает удостоверение, осматривает машину. Водитель ничего не знает про владельца машины, ему приказано забрать «мерс» от пункта «Скорой помощи», он забрал. Где находится этот пункт? Метров триста по дороге.

Очень возбужденная Ева Николаевна бежит к своей машине, заводит мотор и рвет с места, опрокинув Покрышкина, набравшего воздух для продолжения беседы.

Несколько минут убеждения, угроз и просьб, и Еву согласились провести в реанимацию, где сейчас лежит пострадавший от сильного отравления человек из «Мерседеса». Она входит, задержав дыхание, в огромную комнату, останавливается возле каталки и сначала смотрит на перевернутую вверх дном колбу, из которой по трубочке капля за каплей стекает кровь к неподвижному телу под простыней. Оторопев, Ева смотрит на лицо Хрустова – мертвенно-бледное, его голый торс, свесившуюся вниз ледяную руку, трубки из носа. Ева несколько минут вообще ничего не понимает, ей кажется, что это – из другой синусоиды, и, только закрыв глаза от невозможности смотреть на него, беспомощного, она мгновенно сопоставляет номер «Мерседеса» и отравленного Хрустова. Полина совсем рядом и чуть впереди. Как, черт возьми, она узнала, куда надо ехать?!

Изнывающий от жары Покрышкин смотрит на женщину, перебегающую дорогу. Ирония судьбы – она так красива, что его тошнит, она так недосягаема, что кажется придуманной.

– Будем теперь превышать скорость? – заваливается на повороте Покрышкин.

– Да, если позволит дорога. Сколько до аэродрома?

– Рядом.

– А расскажи мне, Покрышкин, кто сейчас гостит у Натальи? Вдруг я приеду, а там какой-нибудь знакомый с уголовным прошлым, будет неудобно.

– Это зависит от того, зачем ты едешь. Если поймать этого самого знакомого, то неудобно будет ему, сама понимаешь. Люди там собрались приличные, но ты должна осознавать относительность плюсов и минусов в условной…

– Нет, Покрышкин, хватит про условности. Расскажи про гостей. Это, вероятно, только мужчины?

– Ничего особенно интересного, вот Кука, например, это я так его зову – Кука, его имя очень труднопроизносимо. Он мне говорит: я, говорит, еврей. Ну ты же понимаешь, Кука не может быть евреем.

– Почему?

– Ну он же негр! Понимаешь, Кука – негр, у него вот такие губы, о! А нос вообще размазан по лицу. Вот дядя Ваня и спорил с ним. Если даже предположить, что у Куки мать – еврейка, а отец – негр, все равно, я говорю ему: ты не еврей, ты чукча! Кстати, там есть очень молчаливый узкоглазый кореец. Он весьма подозрительно себя ведет: не пьет. Вообще. Я знаю, за кем ты туда едешь. Но тебе его не взять: очень сильно охраняют. Он живет в отдельной комнате, никогда не приходит за стол или в бильярдную, еду и девочек ему подают в номер. Он явно прячется.

– Почему?

– Мне кажется, что он чеченец. Из этих, высокопоставленных московских чеченцев. И жена у него – чеченка.

– Он там с женой?

– А что, он гость, хочет с женой, хочет – без жены. Дядя Ваня ему на прошлой неделе сотню проиграл. Говорил, что жена и отбирает девочек. Сама.

– А охрана?

– Ну, охрана, – пожал плечами Покрышкин, – оружие не разрешено. Его отбирают при входе. Можешь хранить в кладовке сколько хочешь, но с собой нельзя. Но мужики что надо. Русские, нанятые. Наталья не допустит, чтобы ты у нее в доме затеяла разборки, точно тебе говорю – не допустит!

– Никаких разборок. А этот дядя Ваня?

– Смирный. Он этот… Забыл. У него очень странная национальность, я ее забыл. Вот я, например, имею мать татарку и отца сибиряка. Я – кто? Ситаряк. Вспомнил, он – тат.

– Впервые слышу. – Ева рискованно обходила машины. – Шестеро мужчин, так?

– Ну, это было на прошлой неделе. Еще Фабер приезжал, кормилец Пискунова. Правда, я не понял, зачем он приезжал. Он – украинский немец, тоже ничего, да? Немец-хохол. Хомец! Еще был один шотландец натуральный с волынкой. В больших количествах крайне утомителен. И двое финнов. По-русски говорят смешно, но по размерам чистокровные финны. Белесые, высокие и толстые.

– Они приезжали черт знает откуда отдохнуть с девочками в сарафанах и на фоне коров?

– И за мясом, – честно сказал Покрышкин. – У них там с натуральным мясом плоховато, не умеют делать. Здесь поверни направо, потом еще направо. Приехали. Только ты меня отпусти, я не хочу туда ехать. Я и на самолет посажу, и скажу, что ты платная девочка, едешь подзаработать, только отпусти.

– Нет. Ты поедешь со мной.

– Я не поеду туда трезвый. Это раз. А когда Наталья увидит, что я притащил к ней следователя, знаешь, что со мной сделает? Это будет два.

– Я не следователь больше. И меня не надо представлять Наталье. Мы знакомы. Я сама скажу, зачем приехала.

– Тем более отпусти!

– За перелет надо платить? – Ева, прикрыв ладонью глаза, смотрела на маленькие самолеты.

– Это, – вздыхает Покрышкин, – удовольствие бесплатное.

Пробегая расстояние от аэродрома к озеру, Полина заметила, что за ней увязалась собачонка. Маленькая и испуганная, она останавливалась каждый раз, как только Полина хотела ее подозвать, смотрела издалека, словно в сильном смущении, вертелась на месте и повизгивала. Полина дернула за веревку колокол у пристани, вышел полуголый детина, заросший волосами равномерно от головы до живота, потянулся и потащил к себе деревянный плот с той стороны озера. Незаметно оглядевшись, она обнаружила еще двух мужичков, они ели на открытой веранде, прислонив к стульям автоматы. Один из них встал на толстые бревна, сопровождая ее на тот берег, стоял неподвижно – застывший страж над темной поверхностью воды. Приближающийся звук мотора не потревожил его, Полина проводила глазами подлетевший к берегу катер.

Ее довели до ворот и сдали другому мужичку в красной рубахе и широких штанах. Пока Полина удивленно осматривала нелепейшие архитектурные постройки, которые ей когда-либо приходилось видеть – помесь рубленой избы с китайской пагодой, вышла высокая женщина в сарафане с косой навыпуск и поклонилась, ощупав ее насмешливыми глазами.

– Я приехала к мужчине, который должен узнать этот перстень.

– Милости прошу, – Наталья ничем не выдала своего удивления. Она узнала перстень Хамида, с которым тот никогда не расставался. – Только если вы приехали для развлечений, придется оставить все оружие, какое есть.

– А если я приехала для работы? – прищурилась Полина.

– Тогда вас сейчас проводят обратно. Хотите поесть перед обратной дорогой?

– Уговорили, – улыбнулась Полина, – буду развлекаться! – Она протянула маленький «вальтер», Наталья кивнула, и шустренький мужичок пробежался по телу гостьи цепкими руками, а потом осмотрел сумку, вытащив из нее нож в чехле. – А кормите вы всех или только тех, кого прогоняете?

– Проходите, я вам покажу вашу комнату. Зовите меня Натальей, на «вы» не надо, не люблю.

– Полина.

– Ну, Полина, как же ты будешь искать того, к кому приехала? Всех моих гостей собирать в одно место для осмотра я не хочу, смешно это и несолидно. – Наталья пропустила женщину вперед, а потом пошла по тканым половикам коридоров впереди, чуть поворачивая голову при разговоре. Стекла в маленьких низких окнах – цветные витражи, свет играл оранжево-синими бликами на желтых досках деревянного пола.

– А ты мне помоги, чтобы не было смешно. Меня заказали и оплатили, но даже фотографии не показали. Всучили перстень, рассказали дорогу до аэродрома и назвали твою кличку.

– Значит, ты для этого мужчины – сюрприз?

– Полная неожиданность, – кивнула Полина.

– Странно это, – пожала плечами Наталья, – у меня есть девушки на любой вкус, с чего это кому-то понадобилось делать такие заказы?

– Смотри, – Полина подняла вверх руки, сцепила ладони и стала медленно поворачиваться, поводя бедрами. – У тебя есть такие? Международный класс.

– Нет, – усмехнулась Наталья, – таких – нет. У меня все больше русские, желтоволосые и покладистые.

– Ну вот, пора тебе разнообразить свои услуги. Если заказали меня, значит, кому-то твой русский стиль поднадоел.

– Ну что ж, мужчины – народ ищущий. Покушай, отдохни, а к вечеру мы все соберемся в зале, твой мужчина и определится. Располагайся, – Наталья толкнула от себя деревянную дверь в небольшую комнатку. – Сейчас девушку позову, она тебя обслужит.

Полина закрыла дверь и осмотрелась, а Наталья, постояв две секунды, вдруг обнаружила необыкновенную прыть и подвижность, она взлетела через две ступеньки на второй этаж по лестнице, из светелки вытащила девушку, спустилась с ней вниз в другое крыло дома, приготовила поднос с едой на кухне, оправила на девушке сарафан, повертела ее, осматривая.

– Ну, с богом! – перекрестила она свою любимицу-хохотушку. – Ты только много не думай, когда думаешь, говоришь неловко. Мели языком не останавливаясь.

– Да ладно вам, мамушка, не первый раз!

– Да все ли ты запомнила?

– Все, красотулечка!

– Улыбайся.

– Да когда у меня рот-то закрывался! – прыснула девушка, ловко подхватила поднос и прошлепала босыми ногами по полу. Наталья, крестясь, смотрела, как играет с розовыми пятками хвостик пушистой косы.

Полина удивленно оглядела невысокую девушку, покусывающую нижнюю губу и еле сдерживающую переполняющие ее любопытство и восторг.

– Ну-ка повернись!

Девушка прыснула и медленно повернулась, пританцовывая босыми крохотными ножками, держа перед собой поднос с показным усердием.

– Ни хрена себе натура! – Полина не поверила глазам, подошла близко и дернула за тонкую косу до пят.

– Дай поставлю еду, – обрадовалась девушка, – меня все за косу таскают, думают, что не моя. Смотри, мне мамушка для гостей корону делает, – девушка быстрым привычным движением обмотала переплетенное мягкое золото вокруг головы и посмотрела гордо, насупив брови – ку-у-да там Нефертити до нежного подбородка, чуть вздернутого носа и полных игривых губ, но долго такого взгляда не выдержала, захохотала и повалилась на диванчик, задрав ноги. – А я не поверила, – заявила она, отсмеявшись и заправив юбку сарафана между ног, – мне говорят, кто-то девушку заказал из города, ни в жизнь не поверю! А ну, ты теперь повернись! Ничего, конечно, но грудь маловата. Это на любителя, но таких прыщиков у наших девушек нет, у нас все, считай, полногрудые, только большой мужской ладонью закроешь. Есть несколько дядей, они любят, чтобы совсем девочка, у таких, конечно, еще меньше, чем у тебя. Ой, слушай, а правда, что сейчас в больших городах девушки без презерватива не согласны?

– Что это? – Полина ткнула пальцем в тарелку, она не верила сама себе, но девушка вызывала у нее чувство неполноценности.

– Это грудки индюшачьи в вине. От всех кусочков попробовать или один любой?

– Что? – не поняла Полина.

– Я пробовальщица. Я привечаю новых гостей, размещаю их и пробую еду, чтобы не сомневались. Знаешь, какие кроты приезжают! Куды-растуды! Вино отпиваю, в соус засовываю пальчик, – девушка прикусила указательный палец и моргнула пару раз длиннющими ресницами. – Ездит тут один, – она доверительно придвинулась к Полине по дивану. – Я, говорит, вино буду только из твоего ротика. А чего, у меня ротик вкусный! Ой, какие у тебя мышцы на руках! А нам мамушка говорит, что девушка должна быть слабая и мягонькая.

– Съешь любой, – Полина не могла отвести глаз от близкого лица, девушка каждое слово сопровождала мимикой, то таращила глаза, то прищуривала их, сморщив носик, а в паузах проводила по губам высунутым язычком.

– Выбери сама, – девушка кивнула, чтобы Полина подала ей кусочек белого мяса в рот и игриво захватила ее пальцы губами. – У нас тут так готовят, что умереть от обжорства можно, попробуй!

Полина ела быстро и с жадностью. В какой-то мере эта девушка кстати, потому что выработанные работой правила не позволяли есть и пить в незнакомом доме.

– А ты обслуживаешь гостей, ну, другими способами? – Полина смотрела, как девушка отпила из бокала вино, налила в чашку из кофейника кофе и втянула – горячий – с ложечки.

– Все делаю. Но мамушка говорит, что я еще очень молодая и не понимаю удовольствия. Я все время смеюсь, это не всем нравится. А мне смешно! Ой, слушай, тут на прошлой неделе был мужик в юбке! Правда. Так и проходил все время, у меня от его ног из-под юбки совсем судороги от хохота начались. А правда, что есть целая страна, где все мужики – в юбках?

– Правда.

– Ой, умру сейчас! – Девушка опрокинулась и опять болтала в воздухе ногами. Под коротким сарафаном у нее ничего не было.

– А здесь все девушки такие – в русском стиле? – Полина отметила, что еда действительно необыкновенно вкусная.

– За тем сюда и едут. А ты татарка? Можно потрогаю волосы. Ну надо же, шелк!.. А мои все время кудрявятся. Мне кореец говорит… У нас сейчас живет один кореец, гибкий, как змея, он говорит, что любит ровные волосы, а у тебя, говорит, руно. Ру-но. Я узнала, что это такое, представляешь! Это шкура барана! Зато дядя Ваня меня любит, на коленки сажает и называет одуванчиком.

– А очень представительных гостей кто у вас обслуживает?

– Не поверишь! Приехал один, – девушка доверительно склонилась к сидящей за столом Полине и дышала возбужденно ей в ухо, – со своей женой! Никогда еще такого не было. И жена, и охрана, и ко всем гостям не выходит, сидит запершись. Может, она и не жена, она один раз сама ему девочку выбирала, но командует, как жена.

– Что, приехал сюда отдохнуть и сидит взаперти?

– Он не отдохнуть, – шептала девушка, – он прячется небось. Кто отдохнуть, тот охрану с собой в спальню не тащит. Ну скажи, скажи!

– Что сказать? – Полина посмотрела в близкие серые глаза.

– Кому тебя заказали?!

– Я сама не знаю.

– Я не проболтаюсь, сдохнуть мне на месте!

– Да я правда не знаю. Я – сюрприз, фотографии клиента не было под рукой, мне так, на пальцах, объяснили, как он выглядит. Усы, нос большой нависает…

– У дяди Вани усы!

– Брюнет полноватый среднего роста, лет сорок – сорок пять, акцент, то есть по-русски говорит плохо.

– Он! Я так и думала, что он извращенец. Точно, это он, который прячется! Вот гад, ему наши девочки, значит, не нравятся. Хотя что тут удивляться. Ему небось родной экзотики захотелось, жена-то хоть не блондинка, но такая, каштановая. И глаза светлые. А у тебя вон какие вишни переспелые… Смотри, – девушка подозвала Полину к окошку и постучала по стеклу пальчиком – ноготок короткий, розовый. – Видишь, его в то крыло поселили, там решетки на окнах. А окна рядом – комната для охраны, они мальчики ничего, но какие-то… недоразвитые, все «ну», да «ну», других слов не знают. И-и-и, гостья дорогая, чего еще желаете, а то я занятая? – Она поклонилась, коснувшись рукой пола, и не выдержала, засмеялась.

– Отдыхать буду. – Полина легла и закинула ноги на спинку дивана.

– А то хотите баньку с веничком, или бочку со струйным массажем, тир, бильярд, любые вина, а в подвале есть кино на большом экране, еще можно по озеру на лыжах ездить…

– А ты-то куда так спешишь?

– Доить пора. На мне две коровушки. – Дверь закрылась, босые ноги прошлепали по коридору.

– Это какой-то сон Веры Павловны, честное слово. Если так дальше пойдет, мы поднимем страну из разрухи и наладим сельское хозяйство. – Полина встала, оделась для работы, потуже затянула широкий пояс на брюках.

Она прошла длинным полутемным коридором, расцвеченным бликами, внимательно рассматривая все двери, перешла из одного крыла в другое и наткнулась на сидящих в коридоре в креслах накачанных молодцев. Они встали и смотрели на нее равнодушно и молча.

– Я должна пройти к нему, – Полина кивнула на дверь. – У меня для него посылочка.

Один из мужчин протянул руку ладонью вверх. Полина, словно не веря, всмотрелась в ладонь, взяла ее в свою и уложила плотное тело на пол, перекинув через себя.

– Лапочка, – сказала она напрягшемуся напарнику, – ну давай без проблем, а? Я должна ему показать вот это кольцо, и все. Скажи, что пришла женщина и хочет показать кольцо.

Упавший поднялся на ноги, подумал и ушел в комнату. Полина разрешила себя обыскать, но предупредила, чтобы это было ласково. Дверь открылась, за дверью был тяжелый полог, его приподнял кто-то невидимый, Полина наклонила голову и вошла.

В широченном кресле, обложенный подушками, сидел мужчина с фотографии, только лицо чуть полнее, рыхлое неприятное лицо. Рядом с ним стоял охранник из коридора, от двери подошла женщина в возрасте, следя за Полиной настороженными глазами хищной птицы.

– Что у тыбе?

Полина подошла близко и протянула руку, показывая кольцо.

– И что? – спросил мужчина, пожав плечами. – Что тебе надо? Меня убирают?

– Вроде того, – Полина сделала движение рукой, как будто поправляет пояс, и освободила застежку.

– Когда? – Он был все так же равнодушен.

– Сейчас. – Резким движением Полина освободила пояс, перехватив его за пустой конец. Другой конец, с металлической пряжкой, щелкнув, обвился вокруг лодыжки женщины и опрокинул ее на пол. Она взмахнула руками и даже попыталась вцепиться в кресло, но упала затылком в пол и затихла. Охранник изобразил боксерскую стойку и подпрыгивал, закрывая одним кулаком лицо, а другим угрожая. Полина спокойно дождалась, когда он к ней допрыгает поближе, упала на пол рукой и подсекла ногами его ноги. Он падал шумно, опрокинув стол и стойку с журналами и книгами. Ругаясь, возился на полу, когда женщина взлетела над ним, взметнулись черным крылом волосы. Полина подумала, что не сломает кости – уж очень плотненький попался кабанчик, но, приземлившись с выдыхом на грудь, услышала знакомый хруст. Она распрямилась, балансируя на выпуклой груди.

– Эй, – мужчина в кресле бессмысленно таращился, – собраться же надо, зачем так спешить?

– Не надо, – сошла Полина на пол. В окне был виден причал, подъехал катер, из него выходили двое – мужчина и женщина. – Ты Фархад?

– Я должен так говорить, – занервничал мужчина. – Я должен говорить, что я Фархад, я делаю подставку.

– Ну-ка повернись в профиль. – Полина намотала пояс на руку, просунув в пряжку два пальца, теперь металлический обод выступал над костяшками пальцев, и, когда мужчина покорно повернулся, ударила его этим ободом в висок. – Для курда ты вполне хорошо говоришь по-русски. – Она взяла голову за подбородок и еще раз осмотрела неподвижное лицо с приоткрытыми глазами.

Сняла пояс с руки и надела его, затягивая осиную талию. Подошла к занавеске, поманила пальцем второго охранника. Тот покачал головой. Ему всегда надо быть снаружи.

– Ладно, исполнительный ты мой, позови хозяйку срочно. Твой хозяин плохо себя чувствует.

Молодой мужчина протянул руку, поднял полог повыше и рассмотрел комнату. Подумал немного, кивнул и убежал по коридору. Полина села в свободное кресло, закинула ногу на ногу и внимательно наблюдала, как приходит в себя женщина на полу. Та села, ощупала мужчину в кресле, бормоча что-то на странном языке, потом обхватила ноги мужчины и, раскачиваясь, стала петь-причитать, не обращая внимания на Полину.

Наталья вошла с двумя девушками. Длиннокосые, с опущенными глазами, они молча взяли за руки и за ноги хрипящего охранника и утащили его из комнаты. Наталья подошла к мужчине в кресле, осмотрела его и опустила ладонью веки на глаза. Потом села напротив Полины:

– Чего ты хочешь?

– Ты поселила у себя международного террориста. На этом курде столько смертей, что даже дьявол забыл его имя.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу тебе помочь, – Полина с удовольствием отметила, как невозмутимое лицо дрогнуло – взлетели удивленно брови. – Упакуй его покомпактней и вызови для меня самолет, я скажу телефон и код. Помоги загрузить и считай, что ничего не было. Никто никогда об этом не вспомнит.

– Кто тебе дал этот перстень? – Наталья протянула руку, показывая.

– Я его сама взяла.

– Где человек, у которого ты его взяла?

– Его больше нет.

– Отдай мне кольцо. Оно тебе теперь не понадобится. – Наталья протянула руку, Полина подумала и легко сняла перстень – он был ей велик. Наталья расстегнула цепочку с крестиком и просунула ее в золотое кольцо перстня, застегнула цепочку, поправила на груди, чтобы крестик с перстнем были посередине. – Отдыхай, гостья дорогая. – Наталья встала и следила, как те же девушки тащат тяжелое тело из комнаты, женщина ползла за телом на коленках. – А на ужин я сама позову, будет поросенок, запеченный в глине с персиками и изюмом, колбаска из крови и печенки, утки, жаренные в огне, баранья нога, – Наталья уходила к двери спиной, Полина застыла, не в силах пошевелиться, – мозги в сухарях и с лимончиком, селедка в ананасовом бочонке, щука фаршированная…

Дверь закрылась. Повернулся ключ. Полина вскочила, подергала массивную дверь, потом решетки на окнах. Наталья по дому бежала, задыхаясь, а на улице пошла к новым гостям степенно, вернув на бледное лицо улыбку Джоконды.

Стас стоял рядом с женщиной, которая два года назад убила ее мужа Федю. Зарезала ножом во дворце Хамида.

– С добром ли ты ко мне пожаловала? – спросила Наталья, прикрыв рукой на груди перстень с крестиком.

– Я не хочу тебе зла. Но приехала по делу.

– Говори здесь.

Стас, потоптавшись, не выдержал молчания женщин и отошел.

– У тебя гостит мужчина, который мне нужен. Я его увезу из страны. Аккуратно, – добавила Ева, увидев, как странная полуулыбка Натальи превратилась в откровенную насмешку.

– Его имя.

– Фархад.

– Не знаю такого.

– Он здесь. Больше ему быть негде.

– Останься поужинать, – разрешила Наталья, – мои гости ужинают в девять. А пока прошу за мной. – Она пошла не оглядываясь. Ева подумала и пошла за ней. – Спускайся, – Наталья показала пальцем на каменные ступеньки вниз.

– Что там?

– Спускайся, посмотри внимательно, потом поговорим.

– Мне что-то не хочется туда лезть, – Ева отошла от черной дыры погреба.

– Тебя здесь могут убить где угодно. Но ты уже приглашена на ужин. Лезь. Смотри внимательно. Я здесь подожду.

– Что там такое? Погреб?

– Комната пыток. Для определенных гостей, которые любят пугаться.

– Я не верю, – стонала Ева, осторожно спускаясь вниз. – А электричество там есть?

Электричества не было. На длинном каменном столе лежал тучный мужчина, возле него, покачиваясь, сидела на табуретке женщина. Горела керосиновая лампа под потолком и еще одна – на полу. Ева подошла близко и всмотрелась в мертвое лицо. Она закрыла глаза и чертыхнулась, женщина вдруг вскочила и набросилась на Еву, стараясь достать лицо ногтями.

– Отстань, я ни при чем, – отталкивала Ева скрюченные пальцы, – отстань, я могу сделать больно!.. – Ей пришлось ударить женщину ногой, уже поднимаясь вверх по ступенькам.

– Где она? – Ева вылезла, отряхивала руки и щурилась от дневного света. – Где эта дура припадочная?! Она жива? Откуда у тебя этот перстень? Эй, тебе плохо?

Наталья закрыла глаза, опустилась на колени, потом согнулась и ткнулась головой в траву.

– Эй, очнись, так в обморок не падают, где это ты научилась? – Ева уложила ее на спину и похлопывала по щекам. – Наталья, я знаю про перстень от секретаря твоего мужа – Никитки, он мне читал свой роман про интернат, в котором Федя был с Хамидом, я не имею к перстню никакого отношения, ну открой глаза, не вздумай умереть!

– Женщина с длинными черными волосами сказала, что отобрала этот перстень у мертвого, – прошептала Наталья, не открывая глаз.

– Это еще ничего не значит. Никогда не верь в смерть, пока не увидишь своими глазами. Ты из-за Хамида так занервничала?

– Нет. Из-за себя. Я живу в мире символов. Перстень, булавка, брошка, каждый предмет имеет свое значение. Я – язычница.

Ева подняла глаза и увидела, что их окружили плотным кольцом девушки и охрана Натальи. Они стояли молча, Еве стало не по себе – ей показалось, что она попала в другое время: женщины в сарафанах и мужчины в русских рубахах навыпуск, в шароварах, заправленных в сапоги, сейчас достанут вилы и косы… Она взяла стакан воды, приподняла тяжелую голову и облила Наталье лицо.

– Слушай. Я знаю, что по дороге сюда Полина отравила одного охранника. Может так случиться, что этот перстень был у него!

– Почему?

– Ну, почему… Он мог ехать к тебе отдохнуть или поохранять кого-то. Хамид дал ему перстень, чтобы ты доверяла этому человеку. Ну? Как тебе моя оптимистичная версия? Встанешь?

– Полежу еще. Ты и эта женщина, вы – вместе?

– Нет. Разные ведомства. Я не хотела никого убивать, я бы вывезла его тихо и аккуратно, он бы даже не догадался, куда едет и зачем. А теперь придется труп тащить из страны подальше. Чертова кукла! Кстати, ты так и не сказала, она-то жива? А то уж совсем грустно будет – она убила, а мне вывозить?!

– Милости прошу на ужин, – прошептала Наталья, – будет поросенок запеченный… Скажи, чтобы меня отнесли в дом. Она жива. Если хочешь ее видеть, я могу вас обеих запереть до вечера в одной комнате. Мне так спокойней будет. Так ты говоришь, аккуратно и тихо, он даже не догадается?

– Его бы заморозить, если ты хочешь, чтобы мы остались. Когда-то же придется вывозить!

– И так сойдет. – Наталья села. – Пожалуй, я тебя до ужина познакомлю с гостями. И вот еще что. Расстегни. – Ева, не понимая, берет в руки цепочку. – Возьми себе этот перстень и поноси его немного. Так надо. Что ты делаешь, если близкий мужчина использует тебя потихоньку в своих целях, ничего не говоря?

– Меня? – округлила Ева глаза. – Только в постели!

Перед отъездом на отдых к Белуге Фабер решил повидаться с писателем Пискуновым и кое-что прояснить. Писатель категорически отказался выходить из дома, уверяя, что за ним следят и могут убить в любой момент. Фабер поехал к нему. Они сидели на кухне, ждали, когда закипит чайник, писатель нервничал, а Фабер не мог найти подходящих слов, чтобы спросить о том, что его мучило: он ночью прочел книжку «Женщина и апельсин». Совершенно одурев и ничего не понимая, утром запретил себе думать про все эти странности, выпил кофе и поехал к Пискунову.

– Смотрите, Лев Иванович, я привез вам фотографию женщины. Вы ее знаете?

– Нет. Не имел счастья. – Пискунов совершенно равнодушно мельком глянул на фотографию полуголой женщины в милицейском кителе на плечах.

– Странно. Очень странно. А ко мне приходила психолог – знакомая этой женщины, и я удивился, как вы правильно ее описали. Желтоволосая, крупная, коленки, растрепанность, все как в вашем романе, один к одному. Знаете, как ее зовут? Далила.

– Не надо, Климентий Кузьмич, не надо этого. Не надо усугублять и без того опасное состояние моей психики.

– А при чем здесь ваши книжные герои и психика? – не понял Фабер.

– Все происходит так, как я описал, – шипел Пискунов, наклонясь лицом к столу. – Я уже сам ничего не понимаю, потому что жизнь успевает приспособиться под мою выдумку до того, как я обдумаю условия контроля и безопасности! Поэтому, – выпрямился Пискунов, – я как раз хотел с вами встретиться и поговорить о дальнейших книгах. Вы чувствуете пагубное влияние моего гения на окружающий нас мир?

– Ну, Лев Иванович, – возразил Фабер, – может быть, что ваш гений ни при чем, что это не жизнь приспосабливается под вашу выдумку, а вы высасываете жизнь, имея на примете вполне реального человека и вмешиваясь в его личную жизнь запрещенной законом слежкой.

– Прекратите, – сопротивлялся Пискунов, – не надо этого. Слежка, подслушка, а зеркало-то не раскрылось?! Как я и написал! Вы хотя бы понимаете, что это значит?! Все случилось так, как я написал! Вы понимаете, что я опасен? Я прекращаю писать криминально-опасные книги, я больше не хочу смертей и насилия. И вам давно хотел сказать, вы, владелец издательства, не понимаете, что народ уже напился крови! Вы недальновидны и примитивны в своем желании гнать на поток то, что хорошо пошло несколько лет назад. А эти ваши пистолеты, ножи, разинутые рты на обложках! Все! Если вы этого не понимаете, я сам должен пожертвовать своим относительным благополучием криминального писателя и удивить всех совершенно новой трактовкой жизни.

– Тут я должен вас огорчить, Лев Иванович, – заявил Фабер, – я очень сомневаюсь, что вам удастся создать что-либо интересующее меня. Какие новые трактовки? Пишите тихонько свой сериал, пока он прилично раскупается, и благодарите бога за паству, так любящую читать про насилие.

– Не богохульствуйте! Это вы и вам подобные изобрели новый род литературы, только вслушайтесь! Коммерческая! Звучит как «ме-е-ерзость»! Не будем спорить. – Пискунов провел рукой по лицу и огляделся, вспоминая, где он. – Мы знаем друг друга давно, именно поэтому я счел необходимым обратиться именно к вам, а не к другим издательствам.

– А вы вообще не имеете права ни с какими книгами обращаться к другим издательствам, – возбудился Фабер, – пока я сам не решу, что наше дальнейшее сотрудничество бесперспективно! Это написано в договоре, милейший гений. И еще там написано, что я имею право продавать ваши книги и после расторжения договора. И еще там написано, что я могу передавать права на вас любым юридическим и физическим лицам! А посему я сам решу, я, а не вы, кому вас передать, когда мне осточертеют ваши проблемы и страдания!

– Боже мой, как вы агрессивны, – прошептал писатель, качая головой, – вы должны чаще отдыхать, расслабляться, вам вредно так нервничать. Я всего-то хотел предложить вам сюжет новой книги, она удивительна! В сущности, можно даже назвать ее детективом, но это там не главное, хотя убийство присутствует, и не одно! Это книга о детях, две девочки и мальчик, они…

Пока Пискунов, увлеченно размахивая руками, излагал свой новый гениальный замысел, Фабер бледнел лицом, на котором выражение злого возмущения сменилось удивлением, а потом брезгливостью. Он встал, пошел в коридор и принес свой портфель, который почему-то не оставил в машине на этот раз, а взял с собой. Пискунов поворачивался на табуретке, чтобы видеть его, и говорил, говорил. Он азартно описывал сначала маленький поселок, потом – большой город на воде, идиота и летающих девочек, и у Фабера вдруг появилось странное ощущение, что реальность изогнулась листом Мебиуса, что одноповерхностный мир вокруг него придуман отвратительнейшим Пискуновым, но он не дал себе поддаться этому наркотическому ощущению подчинения, он стал действовать, и немедленно. Для начала он достал из портфеля покетбук с черной розой на обложке, которую обнимали два белых крыла – отличное финское качество полиграфии, – и долбил этой книжкой Пискунова по намечающейся лысине, пока не устала рука. Потом он засунул книгу – название «Черные розы» – уголком в открытый от удивления рот писателя и прижал зубами, стукнув его одновременно одной рукой по подбородку, а другой сверху по голове. Перебил посуду, которая попалась на глаза, посоветовал хотя бы иногда для общеобразовательного уровня читать книги – попадаются отличные сюжеты! – и, страшно довольный собой, удалился, осторо-о-ожно прикрыв дверь: ко всем своим недостаткам, Фабер иногда впадал в приступы бешенства, хотя и опасные для окружающих, но быстро проходящие.

Меряя шагами комнату, Далила застывала, шепча что-то, и садилась к столу за клавиатуру, но, посидев немного, разводила руками и опять вставала. Она совершенно не могла объяснить, как человек, не имеющий отношения к криминальному миру либо к следственной бригаде по убийствам, мог так подробно описать и Еву, и ее, их отношения, психологические тесты, предположения, а в другой книге у него была полная разработка образа и поведения Евы для задания по обезвреживанию агента военной разведки, которую Далила лично подготовила.

Далила села, обхватила голову руками и постаралась представить себе целиком человека, от которого у нее был только портрет-фотография на обложке книги.

– Я – писатель, – бормотала она, – я пишу криминальный роман, я очень хорошо информирована… Откуда я могу брать эту информацию? Стоп! – Она пролистала вторую книгу до конца. – Не может быть… – Далила вдруг поняла, что все, о чем пишет автор, можно найти у нее в рабочих файлах. Она бросилась к телефону: – Майора Карпелова, пожалуйста! Как нет? Пожалуйста, пусть позвонит, я оставлю номер, это важно!

Она листала книги и открывала свои файлы, сравнивая события и отдавая должное воображению Велиса Уина в некоторых местах. Карпелов позвонил только через два часа. Далила сбивчиво пыталась сообщить о наблюдении за ней, она бормотала, что, может быть, этот злодей ограничился только тем, что залез в компьютер и гонит весь рабочий материал к себе, а мог и квартиру поставить на слежку, куда ей прийти и написать заявление, чтобы все здесь осмотрели?

– Не надо никуда ходить, – вздохнул устало Карпелов, – тебе ведь это только кажется, или ты нашла какой-нибудь подозрительный аппарат?

– В квартире – нет, а на работе в кабинете целых четыре! Но меня в данном случае больше волнует квартира и компьютер.

– На том и остановимся, – решил Карпелов. – Есть у меня один специалист по этому делу, я его сейчас найду и попрошу тебе позвонить, он как раз мается от безделья.

Через полтора часа Далила открыла дверь молодому человеку до того странному в своей застенчивости, что она несколько раз придирчиво оглядела себя в зеркало.

– Январь, – протянул он руку, низко опустив голову, – где ваше рабочее место?

– Проходите. А имя у вас есть или только кличка? Подождите, я почему-то помню это имя. Миша Январь, откуда я могла это знать?.. Я уже толком не понимаю, мы встречались или я про вас читала? Вы читаете книжки Велиса Уина? Есть такой модный писатель. Вы, я надеюсь, не Миша?

– Миша, – прошептал Январь, не поднимая глаз.

– Я устала об этом думать и искать объяснения. Проходите и смотрите мое рабочее место! Какая-то чертовщина происходит, понимаете!

Тут Далила взволнованно попробовала объяснить Январю, что именно ее беспокоит, Январь кивал, словно все хорошо понимает и без подробностей, осмотрел комнату, стол, вскрыл коробку компьютера.

– Вы переписываетесь по Интернету? – бормотал он, глядя в пол.

– Конечно, я часто работаю в Интернете. А при чем здесь это?

– Вы могли взять кое-что из своих файлов и перегнать по почте?

– Да я одних заявок на симпозиумы или конференции сделала больше десяти! Полдиссертации перегнала своему коллеге в Таллин. Ну и что?

Молодой человек, заговорив об особенностях связи, немного оживился и даже пару раз поднял на нее виноватые глаза. Он объяснил ей, что в файлы могли влезть, узнав код по Интернету, – это просто, раз плюнуть.

– Как же так, – Далила села, занявшись волосами, – любой дурак может залезть в мои работы, отследив код по Интернету?!

– Ну, он должен быть не совсем дурак, – скромно потупился Январь, стараясь в то же время не смотреть на ее коленки. – Но суть вы поняли. У вас стоит убогая защита, я могу поработать и предложить кое-какие варианты охраны входа, но это трудоемкий длительный процесс…

– Деньги? – спросила Далила. – Сколько?

– Я только хотел сказать, что это займет не один день. Мне надо будет тут находиться, это может помешать вашей работе. Деньги здесь ни при чем, майор приказал сделать для вас все. Я сделаю все, клянусь! – В этом месте глаза Миши Января и Далилы встретились, отчего оба вдруг покраснели.

– Не один день, а сколько? – Она, нервничая, бессмысленно переставляла предметы на столе.

– Дня три-четыре по два часа. Вечером, – добавил Январь, когда Далила вздохнула с облегчением, поворачиваясь к нему.

– А мы можем отследить этого вора? – возбудилась Далила. – Мне кажется, что я уже знаю, кто он!

– Насчет определения точного имени и места жительства не обещаю, это очень трудная работа, но я попробую. А хотите ему написать пару строчек? – оживился Январь, усаживаясь в кресло. – Мы можем оставить доступным один файл для развлечения.

– Серьезно? Подождите, подождите… – Женщина подтащила стул и села рядом. – Ох, я устрою ему такой роман с продолжением!

Наталья встает сама, носилки не потребовались, она идет медленно, опираясь на двух девушек, ее любимица уже вся в слезах.

– Челядь расходится, – бормочет Ева, наблюдая, как работники Натальи идут к дому, а к ним навстречу спешат озабоченные гости. Она хмурится, проводит рукой по глазам, потом смотрит пристально на тучного невысокого мужчину с усами. – Вот черт!.. Что это значит?

Наталья останавливается и делает Еве знак подойти.

– Знакомьтесь, это моя гостья, приехала по делу, зовут Ева. Это – Кука, мы так его называем, очень уж имя трудное. – Высокий тощий негр склоняется к ручке Евы с поцелуем. – Это Йен Маккой, он все равно по-русски не понимает. – Смешной человечек в юбочке чмокает и руку и запястье. – Это дядя Ваня, старый друг. – Тучный мужчина не улыбается, он тревожно поглядывает на Наталью, но, взяв в свою руку руку Евы, опускает глаза на большой перстень, потом медленно поднимает их, вытаращившись. – Я отдохну до ужина, а ты возьми ключ, девушка покажет. – Наталья протягивает Еве ключ и уходит.

– Я знал, что Хамид понимает в женщинах, но не ожидал, не ожидал. – Дядя Ваня идет рядом с Евой и не сводит с нее глаз. – Он тебя привез с собой из Турции?

Ева смотрит в землю и старается быстро продумать линию поведения.

– Нет. Я из Москвы. Хамид решил, что пора уладить вопрос с твоим пребыванием здесь. ЦРУ выследило это место, сюда прибыл их агент и только по чистой случайности убил другого человека.

– Вай-ма-а! – Дядя Ваня проводит ладонями по лицу, словно умываясь. – Кто этот другой несчастный?

– Он лежит в погребе, можешь посмотреть. – Ева оценила восточное лукавство и усмехнулась: – Он очень похож на тебя, только немного полнее.

– Где этот агент? Я ему отрежу руку и уши.

– Я сама разберусь.

– Нигде нет покоя, – вздыхает дядя Ваня и интересуется, будет ли Ева с ним всегда рядом. И что это значит – уладить вопрос с пребыванием.

– Встретимся на ужине. – Ева отвечает коротко и уходит.

Он удивлен и долго смотрит вслед. Он пожимает плечами и бормочет что-то на непонятном языке. Он испуган, спешит к Наталье за объяснениями, но к Наталье никого не пускают – отдыхает до ужина.

Отпирая дверь ключом, Ева на всякий случай предупреждает, что это она, входит в комнату, оглядывается и не сразу замечает Полину, вытянувшуюся совсем рядом у двери за занавеской.

– Я тебя чуть не убила, – бормочет женщина, выдыхая. – Как ты здесь оказалась? Ты знакома с хозяйкой?

– Знакома. Не так давно я убила ее мужа. – Ева устало садится и удивленно разглядывает под собой огромное кресло.

– На заказ?

– Нет. Из вредности, своего рода месть.

– Ты подоспела вовремя, – сообщает Полина, – разве что слегка опоздала. Я его сделала.

– Я знаю, – вздыхает Ева.

– Если эта хозяйка борделя тебе обязана, попроси ее побыстрей вызвать самолет.

– Почему ты сама не вызовешь?

– Я не брала с собой телефон, мобильный легко отследить. А потом меня заперли в этой комнате, если ты еще не заметила.

– Куда хочешь тащить тело? – Ева пока спокойна, но уже волной холода изнутри накатывает злость. – Мы же договорились делать этот вариант в крайнем случае и по обоюдному согласию!

– Не перевирай. Это в случае совместной работы. А я нашла его первая и была здесь одна! Я делаю так, как мне удобно. Я отвезу его в Африку.

– Почему в Африку?

– А что там еще было? Индонезия? Там климат плохой. Аргентина? Не хочу. Хочу в Африку, я знаю место в Кении, где расположена военная база США. Там и передохну.

– Я тоже хочу в Африку, – мечтательно говорит Ева, – ка-ра-кодилы, пальмы, баобабы…

– Тебе туда тащиться незачем. Тело я могу отвезти и сама. Помоги погрузить, рапортуй своим об успешном завершении операции – и прощай.

– Понятно. Значит, я вызову тебе самолет. Военный? Да, думаю, военный. Или нет, подстрелят вас. Лучше частный, так? Загружу тяжеленького жмурика и помашу ручкой. Знаешь что, я бы так и сделала, если бы не твои дети.

– Какие еще дети?

– Ты дура.

– Слушай, если ты думаешь, что я начну орать в истерике, что ты сама дура, так ошибаешься! – орет Полина.

– А что у вас в организации делают за провал операции? Кроме понижения в звании, конечно? А что, если там подумают, что ты специально притащила не того, спасая Фархада, потому что работаешь еще на кого-то?

– Кого – не того? – Полина искренне не понимает.

– Надо быть полной идиоткой, а как это называется для агента разведки, я даже не буду произносить, чтобы убить мужика, не выяснив, кто он!

– Это правда? – Полина садится не глядя на угол кровати. – Это не Фархад?

Ева молчит некоторое время, не спуская с нее глаз.

– Зачем ты мне это говоришь? – шепотом спрашивает Полина – Ты же могла меня отправить и ничего не сказать.

– Понимаешь, какое дело. Я по-английски лопочу весьма посредственно. Ну как я потащу в Африку Фархада, как я там буду изъясняться?

– Там можно и на французском, – машинально замечает Полина. – Он здесь?

– Да. Он здесь. Отдыхает.

– А этот?..

– А ты подумай сама, человек опасается за свою жизнь, он привозит с собой – кого? Кого он увешает охраной, поселит отдельно?

– Двойника, – шепчет Полина.

– И на кого нападет в первую очередь слабоумный агент-некрофил?

– Хватит меня обзывать! Что мы тут сидим, чего ждем? Надо действовать быстро!

– Подожди немного. Нас позовут на ужин. Я решила это не говорить, но ты меня достала. Приготовь носовой платочек, сейчас мы вспомним твое тяжелое детство.

– Прекрати!

– Ну уж нет! Я прочла твою книжку, интересно, но там нет конца.

– Я не хочу тебя слушать!

– Ты истребила всех этих детей, понимаешь, всех троих! Почему? Они были слишком хороши, да? Или оставлять одного-двух – это как спасти жизнь расчлененному механизму?

– Я никого не убивала.

– Может, и не всех, а только одну девочку, но это все равно что всех. Две девочки летели над глубоким колодцем двора. Одна из нихподумала. И выдернула руку. Ирка падает вниз, мальчик внизу не верит, он бежит, чтобы поймать ее, но это очень высоко. Они умерли сразу? Ах, какое несчастье, у Полины от этого происходит потеря памяти. А автомобильную катастрофу ты подстроила, или это была случайность?

– Случайность.

– Хорошая такая случайность, когда ты, уже взрослая женщина, бросившая мужа и детей, уезжаешь к родственникам в Америку и вдруг узнаешь, что потерявшая память шестнадцатилетняя племянница написала роман, которым интересуются, а твоими картинками – нет. Вы вдвоем едете в автомобиле, а после аварии остается только одна. Она говорит, что ее зовут Полина, что она написала книгу, но вот беда – полный провал в памяти до шестнадцати лет! Наверное, последствия страшной психической травмы, да?

– Заткнись, я тебе не верю! – Полина трясется.

– Ну конечно, на такой случай у тебя должно быть заготовлено другое объяснение. Ты очнулась рядом с машиной, в ней – обгоревший труп, ты ничего не помнишь, ты думаешь, что ты Полина. А ты Тэсса. Да. Вот такой убийственный роман получается. Ты – Таисия Рашидовна, хочешь, чтобы я тебя называла по имени-отчеству? Или можно просто Тэсса? Ты оставила в том поселке своих детей – двух девочек и мальчика, они погодки, угадай с одного раза, как их зовут?!

Тэсса, взвизгнув, бросается на Еву, они катаются по полу, пока вдруг душившая под собой женщину Тэсса не застывает с заблудившимися глазами.

– Ты можешь это доказать?

– Если ты конкретно про детей, то это может доказать любой врач-гинеколог, он сразу скажет, что ты рожала не один раз, – хрипит Ева, отдирая ее руки от шеи, – можно еще сделать снимок руки, по костям сейчас тоже верно определяют возраст. Тебе лет на семь больше, чем написано в паспорте. Как тебя завербовали? Раскрыли эту историю с автокатастрофой и предложили вместо тюрьмы стать агентом спецслужб? – Ева садится, сбросив с себя вялое тело. – Ой, только не надо меня уверять, что для тебя это полная неожиданность, и не вздумай залиться слезами, я ведь не психолог, ты меня уже так достала со своими исследованиями прошлого, что я за себя не ручаюсь!

– Две девочки и мальчик, – бормочет Тэсса, обхватив колени руками.

– Кончай этот цирк.

– Зачем ты все это устроила? – Тэсса вглядывается в лицо Евы с напряжением сумасшедшей. – Зачем ты не дала мне улететь с трупом двойника, зачем устроила это разоблачение?

– Метод Кургановой, – разводит Ева руками. – Я все это раскрыла, как только нашла письма у тебя в тайнике. Книга просто чуть-чуть добавила реализма, или мистики, если хочешь. А почему я тебя не засыпала, скажу. Если поймешь. У меня есть приемные дети. Близнецы. У тебя есть свои дети. Судьба – вещь непредсказуемая. Кто из нас – ты или я – имеет право на то, чтобы жить и быть матерью? Мне по глупости женщины нерожавшей кажется, что ты. Вот и все. Я должна была тебе сказать, что у тебя есть дети, а для этого надо было все объяснить.

– Значит, ты веришь, что я ничего не помню?

– Ну, скажем так, в этой ситуации я согласна тебе слегка подыграть. А вообще – не очень верю. Мне кажется, что детей нельзя забыть никогда. Хотя… Есть кое-что в пользу твоего объяснения насчет растроения личности и потери памяти.

– И что это?!

– Ты летаешь, – шепчет Ева близко в лицо, встав на колени, – если, конечно, ты летаешь. Вставай, нам пора работать. Я старше по званию, выполнять мои приказы. Вопросов не задавать, мужчину вывезти и сдать в целости и сохранности.

– Йес, сэр!..

Стол плотно уставлен едой и тарелками, возле каждого из мужчин есть свободное место, они сами выберут любую из подающих девушек и посадят рядом с собой, но дядя Ваня уже не сможет так сделать – оба стула рядом с ним заняты. Все мужчины смотрят на двух женщин по обе стороны от дяди Вани, все мужчины вздыхают по очереди и пьют чуть больше вина, чем обычно. Стас Покрышкин один держит возле себя графинчик с водкой, не обращая внимания на укоризненные взгляды Натальи. Он необычайно возбужден. Ева и Тэсса одеты в легкие летние платья, они тихо разговаривают с дядей Ваней. Постепенно остальные за столом начинают прислушиваться, только Стас пытается привлекать внимание громкими подробными рассказами о преодолении трудностей при съемках крутой эротики, пока Наталья, начав заботливо вытирать, не затыкает ему рот салфеткой с вышитыми клюковками.

– Все дело в строении этого самого органа у льва, – говорит Тэсса, – представь, что женщина слепа и чувствует мир только на ощупь, представляешь, две руки – одна трогает мужчину, другая – льва. Эта сцена не дает мне покоя – слепая женщина между возбужденным мужчиной и львом.

Ева пожимает плечами, она не очень сильна в новшествах порно, за столом спорят о застое в этом виде короткометражного кино.

– Лев должен быть возбужден, – не соглашается с ней кореец, – а какая такая женщина сможет подойти в это время ко льву и потрогать его там? Только очень глупый, не просто слепой – совсем больной.

– Что характерно, половые органы животных всегда привлекали художников, – подхватил Стас, откинув подальше салфетку, – бык крадет женщину, кентавры изображались с красотками, а кто родил Ромула? Волчица. Но вы заметили, что писатели этим пользуются редко. Где романы о любви осла и царицы? Что из этого следует? Что воображение, подстегнутое конкретным изображением, более поддается возбуждению, чем нечто, что надо еще додумывать! Будущее порно – за скотоложеством!

– Даже мужчины один и другой, имеют разные орган, – заметил на это дядя Ваня. – Я не знаю, что там лев, не видел, но вот я, к примеру, тат. Все таты отличаются впечатляющими размерами.

– Что это такое – тат? – спросила Ева.

– Я – горный еврей, – гордо заявил дядя Ваня и медленно оглядел замолчавших в раздумье мужчин, чтобы отследить малейший намек на усмешку.

– Я тоже есть еврей! – растянул губы в улыбке негр Кука.

– Это все смешно. Мы что, имеем на виду рисование? Нет, мы имеем у-по-треб-ле-ние, – справился с трудным словом кореец, – а это совсем другое умение, оно совсем непоразмерно.

Взъерошенный шотландец кивал и бессмысленно улыбался, отслеживая глазами каждого говорившего.

Мужчины заспорили, Тэсса прогнулась и говорила Еве за спиной дяди Вани:

– Только две комнаты имеют укрепленные металлические двери. В одной, я думаю, хранится оружие, которое отнимают у гостей, а в другой?

– Ты хочешь сказать, что там сидит еще один тат? Дядя Ваня узнал перстень Хамида.

– А если хозяйка предупредила его заранее? Я тебе вот что скажу: мне принесла поесть такая поскакушка, что за пару минут обвела вокруг пальца. Хи-хи, ха-ха, а сейчас-то я понимаю, как меня ловко направили к прятавшемуся двойнику!

– Наверное, она агент карельской разведки, – пожимает плечами Ева.

– Я хочу его видеть, – повышает голос Тэсса.

– Кого, птичка? – спрашивает дядя Ваня. – Кого, радость моя.

– Этот… половой член льва, – неопределенно машет рукой в воздухе женщина.

Ева с трудом сдерживает смех.

– Наталья, у тебья есть лев? – совершенно серьезно интересуется «горный еврей». – Женщина хочет.

Наталья задумывается, кореец предлагает купить льва в зоопарке, Стас заявляет, что львы живут в Африке и только на свободе они могут настолько расслабиться, что ходят рядом с самками с высунутым членом: смотри – не хочу. А негр-еврей показывает вилкой на Еву и Тэссу и интересуется у Натальи, «где есть такой хутор, откуда привезли новых женщин».

– Еще одна нелепость нашего времени и непредсказуемой страны! – радостно подхватывает Стас Покрышкин новую тему. – Такие женщины у нас теперь только в органах!

– Все женщины в органах, – кивает Кука. – У них органы – главные места.

Стас не унимается, начинает объяснять, что теперь в милицию или в разведку набирают только красавиц, чтобы лишний раз не приглашать для особых заданий необученных стильных девочек; кореец, побледнев лицом, медленно встает и успевает метнуть столовый нож в Тэссу до того, как Наталья громкой оплеухой затыкает Стаса; Тэсса, легко увернувшись, бросает в корейца апельсином, а негр Кука вдруг лезет в штаны, раздвигает ноги и достает самую настоящую гранату. Кореец вскакивает на стол и пытается достать Тэссу ногой, Ева опрокидывает его, подбив другую ногу, он валится на тарелку с поросенком, а Кука уже выдернул чеку. Ева бросается, выставив руки вперед, и хватает уворачивающегося Куку за рубашку. Трещит рвущаяся ткань, граната катится по полу, девушки визжат, только любимица Натальи осторожно, двумя пальчиками, берет эту гадость и бросает в коридор.

Взрыв опрокидывает на пол Наталью и Стаса – они сидели ближе всех к двери, кореец и Тэсса, рассчистив для себя свободное пространство, демонстрируют отличную показательную технику восточных единоборств, дядя Ваня бежит по разрушенному коридору к комнате с оружием, его догоняет Стас с ключами, которые звенят у него в вытянутой руке. Кука, бессмысленно улыбаясь, смотрит на сидящую сверху него женщину и цокает языком, отчего у Евы пропадает всякое желание надавать ему оплеух. Девушки с криком разбегаются по дому, в столовую влетают несколько мужичков в рубахах и шароварах. Ева оставляет негра им, бежит за дядей Ваней, под ногами хрустит битая посуда, скользят грибочки и виноград, и только шотландец сидит спокойно, улыбается, кивает головой, словно получил желаемое.

Комната с оружием открыта. Пьяный Покрышкин с восторгом осматривается. Здесь все как в кладовке у заботливой хозяйки: оружие тщательно и аккуратно разложено по полочкам вдоль стен – от потолка до пола, он выбирает самое большое – длинную трубку с приставкой снизу, сгибаясь под тяжестью, тащит ее и ящик со снарядами на улицу, крича «Даешь салют!». Дядя Ваня цепким взглядом выбирает небольшой компактный автомат, из столовой выносят затихшего корейца, подбежавшая Тэсса хватает автомат Калашникова и отстреливает в металлической двери соседней комнаты полукруг вокруг замка. Со страшным грохотом пули входят в боковую стойку коробки, полосуя ее. Она бьет ногой по вычерченному очередью месту, чуть подпрыгивая перед ударом. Подбегает Ева, дверь поддается, женщины врываются внутрь, и к ним бросается обезумевшая от ужаса Сонечка Талисманова.

– О нет, – стонет Тэсса, опускась у стены на пол, – за что мне такое наказание!

– Девочки, девочки, я тут испугалась, я тут живу, я тут кричала, – причитает Соня, ощупывая их и всхлипывая. – Почему стреляют? Это налет? Вы что тут делаете? Вы за мной?

В озере взлетают со страшным шумом огромные фонтаны воды – это Покрышкин пробует подствольный гранатомет, возле хозяйственных построек начинается пожар – первый раз он попал неудачно.

Ева тоже садится на пол, дядя Ваня стоит на страже в дверях, удивленно разглядывая крошечную зареванную женщину, и тут Тэсса говорит, показывая на его автомат:

– Вот странно. Узнаю обработку приклада. Это же мой. Ничего не понимаю.

– Это мое оружие! – сорванным голосом заявляет Соня. – Его мама выбросила на помойку! А я нашла на стройке! А если это твое оружие, то ты убийца, убийца! – Она набрасывается на Тэссу с кулаками, Тэсса лениво отталкивает ее ногой в живот.

– Женчины! – тихо, но убедительно говорит дядя Ваня. – Это мое оружие, – он ногой отодвигает подальше от Тэссы автомат, – встаньте и пройдите вперед. Вы, трое. Я буду вас замыкать в кладовке и уезжать. Я отдохнул, спасибо этому дому.

– Кто это, что ему надо? – лепечет Соня. – Я не хочу ни в какую кладовку!

– Это очень плохой дядя, – медленно встает Ева, прикидывая расстояние до двери, – очень злой.

– Да, Сонечка, – вздыхает Тэсса, поднимаясь, – мы за ним приехали, а он такой дурак – не хочет в Африку лететь и смотреть на львов. Он тебя запрет в кладовке, а там страшно, темно и мыши!

Сонечка вздрагивает, отступая к окну с решеткой, а на дядю Ваню падает обломившаяся металлическая притолока двери и несколько кирпичей в штукатурке.

– Даже неинтересно, ты заметила? – спрашивает Тэсса Еву, забирая у неподвижно лежащего мужчины свой автомат.

– А вы что, летите в Африку? – интересуется Соня надтреснутым голосом.

– Да. Нам надо срочно сравнить половой член льва и горного еврея, – кивает Ева.

– Ой, слушайте, а где вы возьмете этого… горного еврея?

– Вопрос, – разводит руками Тэсса. – А может, подойдет курд?

– Связать, заткнуть рот, перенести к катеру! – перечисляет Ева.

– Йес, сэр!

Они вдвоем тащут дядю Ваню, Сонечка вертится рядом, на улице их ждет Наталья.

– Ты же говорила, что он и не заметит? – Она показывает на запрокинутую голову мужчины с заклеенным лейкопластырем ртом.

– Я здесь ни при чем, это Сонечка, – бормочет Ева, она идет спиной вперед.

– На чем будем добираться в Африку? – интересуется Тэсса.

– Я вызвала самолет, как только приехала на аэродром.

– Уверенная в себе современная женщина, да?

Они вдвоем заходят на мостки и бросают тяжелое тело в катер, Тэсса прыгает за ним.

– Давайте прощаться! – кричит Ева от воды.

– Возьмите меня с собой! – просит Соня.

Наталья подходит к мосткам и смотрит сверху на женщин в катере.

– Прощайте. Может, свидимся еще где-нибудь.

– Это где? – удивляется Ева. – Я как только поймаю льва, сразу к тебе отдыхать приеду.

– Нет. Не приезжай. Завтра здесь никого не будет. Скотинку выпущу деревенским в находку, а девушки разнесут остальное.

Тэсса завела мотор.

На той стороне озера Еве пришлось прыгнуть в воду, они неправильно подрулили к причалу.

– Или бросаем его в воду, чтобы очнулся, или надо достать транспорт до аэродрома, нам его не донести на такое расстояние, – вздохнула Тэсса, разглядывая неподвижного Фархада. Ева подняла вверх палец, прислушиваясь. Мотор автомобиля. В кромешной тьме фонарики на террасе дома у причала раскачивались ветром, хлопнула дверца, Ева побежала на звук. К озеру с аэродрома привезли очередного клиента. Ева чуть не столкнулась с ним, подбегая к заляпанной «Волге» и стуча рукой по капоту.

– В чем дело? – обеспокоился клиент. – Девушка, что случилось, вам помочь?

– Помогите перенести мужа с катера.

– Му-мужа? Хорошо. – Фабер покорно торопится за Евой, удивленный шофер, в предвкушении скандала, тоже идет следом.

– Я знала, что он гуляет, сволочь! – вдохновенно кричит Ева. – Но чтобы забираться для этого в такую даль! – Тэсса слышит ее и прячет свой автомат. – Вот он, засранец!

Фабер тупо смотрит сверху на связанного мужчину. На голове кровь, рот перетянут лейкопластырем.

– Ну что, потащили? – интересуется тощая женщина в катере, подоспевший шофер освещает ее фонариком.

– Но это же… – бормочет Фабер. – Это же дядя Ваня, как же так?

Шофер направляет яркое пятно на Еву, теперь должна быть ее реплика. Фабер, рассмотрев лицо стоящей рядом с ним женщины, начинает разевать рот и заглатывать воздух.

– Но вы же… как это может быть, это же вы! Я вас знаю, мне Покрышкин говорил, я вас ищу везде. Вы что, – он переходит на шепот, – вы – жена дяди Вани?!

– Я жена, а она так, за компанию приехала накостылять. – После затянувшегося молчания голос Тэссы снизу заставляет Фабера дернуться. – Поможете вытащить, вы, сильная половина человечества, или так и будете причитать и хлопать в ладошки?

Фабер поднимает голову, смотрит на ту сторону озера и бледнеет.

– Пожар, – сообщает он и показывает рукой. – Что вы там устроили? Подумаешь, муж уехал отдохнуть, нельзя же так… – Он вдруг оглядывается на Еву с шофером, подпрыгивает и орет: – Пожар! А она там заперта! Соня! Соня-а-а-а…

Теперь Тэсса и Ева, открыв рты и вытаращив глаза, смотрят друг на друга, потом на Фабера.

– Я зде-э-э… – тонкий голосок отлично слышен над водой.

Соня на том берегу тоже прыгает и треплет Наталью за рукав:

– Что же делать, скажите, как его зовут? Это он, это мой мужчина, ну скажите же! Он не сказал ни разу, как его зовут, а я не спрашивала! Он мой!

– Он тебя слышит, – Наталья захватывает рукой ее ладошку и крепко сжимает, – его зовут Климентий Кузьмич. Он сейчас сюда подъедет, он увидел огонь и беспокоится.

– Ну и имечко, попробуй такое проорать, – бормочет Соня, успокаиваясь.

– Она жива, – сообщает Фабер, думает секунду, потом входит в воду по колено и помогает вытащить Фархада. – Вы что, его убили насмерть? Никогда не женюсь.

Шофер подает машину ближе, Фархада укладывают на заднее сиденье головой на коленки «жене» – Тэссе. Ева садится рядом с шофером, оглядывается на уплывающие огоньки пристани, Тэсса тоже оглядывается назад и кривляется:

– «Вы что, его убили насмерть? Никогда не женюсь!» Да ты не доживешь до женитьбы, осел!

Женщины хохочут громко и от души. А шофер не смеется.

В самолете они заснули, лежа на развернутом парашюте в странно пустом – без кресел – салоне и устроившись по обе стороны от Фархада. Он пришел в себя и вращал глазами то в одну, то в другую сторону, сверкая покрасневшими белками. Он приподнимал связанные ноги и мычал, но женщины, обняв каждая вытянутой рукой его полное тело, спали, дыша ровно и тихо.

Они проснулись от того, что двигатели стали реветь по-другому. По салону прошел летчик.

– Где мы? – спросила Ева.

– Найроби заказывали?

– Не может быть, – женщины бросились к иллюминаторам.

– Не выходите, мы ведем переговоры. Если покинете салон самолета, то вам придется потом самим здесь регистрироваться.

– А это – кто? – Ева показала в круглое стекло.

Самолет со всех сторон был окружен военными машинами и людьми в пятнистой форме.

– Военная разведка и спецподразделение США. Уговорите вашего клиента спуститься по трапу вниз.

– Я его вынесу на себе, – покосилась Тэсса на мычащего и мотающего головой Фархада.

Ева присела с ним рядом и отодрала кусок пластыря сбоку.

– Дядя Ваня, выйди сам по-хорошему, тебе ничего не сделают, правда, арестуют и живым-здоровым доставят на родину. Ну не тащить же тебя опять за руки и за ноги? Несолидно. Там репортеры, снимут, как тебя волокут две женщины, и покажут всему миру, а?

Фархад собрался было плюнуть, но Ева прилепила пластырь обратно. Он кивнул, что выйдет сам. Тэсса развязала ноги и поддерживала его под руку. Открыли люк, и Ева вдохнула полной грудью горячий запах чужой земли. Тэсса шла по трапу сзади Фархада, пряча лицо. На фотографиях и в репортажах, показанных на весь мир, она не видна сзади тучного перепуганного человека с рассеченным лбом и заклеенным пластырем ртом – он закрывается связанными руками и отворачивается от фотоаппаратов. Уже стоя на асфальте, Тэсса крикнула в открытый люк:

– А то спускайся! Утрясем как-нибудь твое присутствие, у меня здесь есть знакомые ребята на военной базе, помогут! Оттянемся пару дней с мальчиками, и льва опять же надо изучить!

– Нет, – качнула головой Ева, наблюдая за тем, как вокруг Фархада образовалось плотное кольцо военных и людей с выправкой в штатском, – прощай, некрофилка!

– До свидания, патриотка!

Тэсса села к военным в открытый армейский джип, на нее никто не обращал внимания, она уезжала стоя, держась за металлическую перекладину, и махала рукой уже не Еве – далеко, а самолету.

Отстрельщик Хрустов открыл глаза и рассмотрел перед собой расплывающееся лицо Хамида и незнакомой женщины.

– Живой, – сказал Хамид, его голос мучительно отдавался в ушах. – Остров твой! – Он наклонился и почти кричал. Хрустов зацепился глазами за перстень на его безымянном пальце.

– А вы сомневались. – Это голос с другой стороны, голову повернуть нет сил, но Хрустов узнает адвоката. – Специалист!

– Да что он сделал? – шипит Хамид, выходя из палаты. – Он здесь валяется уже третий день!

– Специалисты такого профиля тем и хороши, что имеют связи и делают все чужими руками, – авторитетно заявил Капа, цокая тросточкой о кафельный пол. – Я здесь с вами попрощаюсь, – он галантно склонился к руке Натальи.

– Я тоже еду в аэропорт, – Наталья незаметно перекрестила старого человека, который когда-то помог ей избежать тюрьмы.

– Слушайте, и я еду в аэропорт, ну и что? Будем прощаться! Страшный город! – заявил Хамид.

Они доехали каждый на своей машине, вышли на площади и застыли, уставясь на огромную фотографию, закрывающую почти шесть этажей высокого здания.

– Это… Это, – бормочет Хамид, пока Наталья старается его отвернуть от плаката. – Это что?

– Это социальная реклама, вроде «мы тебя любим» или «все будет хорошо», понимаешь, не нервничай.

– Не надо меня любить! Что будет хорошо, слушай? Кому заплатить, чтобы это содрали? Кто это навесил, это специально, да? Специально?

– Не говори ерунды, идем. Опоздаем на самолет.

– Это невыносимо, понимаешь? Я видеть ее больше не могу, она проклятие моей жизни! – Хамид стучал себя в грудь пальцами щепоткой, а адвокат Дэвид Капа поправил шляпу, приподнял ее и кивнул женщине на плакате.

На них, чуть прищуря насмешливые глаза и склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то за спиной, шла на огромной фотографии женщина. Трудно было отвести глаза от ее лица в обрамлении темных волос до плеч, но потом взгляд притягивался к выделенной фокусом кобуре – снимали чуть снизу, и кобура казалась огромной. Пиджак женщина отбросила назад, придерживая на локтях, тонкая ткань просвечивала на груди, короткая юбка, пояс с кобурой, ноги в движении, одна чуть сзади, завораживающие коленки, опущенные кисти рук. Внизу надпись, стилизованная под торопливый росчерк прописью: «Добро пожаловать в Москву!»

Content

Нина Васина
Черные розы для снайпера

Часть I Пять дней из жизни Евы Кургановой, или Смертельный парфюм плюс специфика психологического образа как залог успеха секретного агента

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье. Полпервого ночи

Понедельник

Часть II Сходства и различия в строении половых органов африканского льва и горного еврея, или Версия спектральной кривой условных страданий во вневременном «коридоре неопределенности»