Нина Васина

Глинтвейн для Снежной королевы

– Правда ли, что он умер и не вернется больше?

– Он не умер! – отвечали розы. – Мы ведь были под землей, где лежат все умершие, но Кая меж ними не было.

Г.-Х. Андерсен

Лера

Однажды пасмурным осенним вечером, когда ветер особенно жалобно воет у высоковольтных столбов, заставляя натянутые струны проводов гудеть и содрогаться, а бездомные собаки предпочитают быстро прошмыгнуть в дверь подъезда, наудачу открытую кем-то из отчаянных жильцов, мужчина и женщина за ужином спросили свою маленькую дочку, кого она хочет – сестренку или братика.

Разговор происходил на кухне. Над круглым столом, застеленным поверх скатерти клеенкой с цветочками, низко висела лампа с оранжевым абажуром. Девочка, чертившая ложкой по остаткам манной каши на дне тарелки, подняла глаза и посмотрела на родителей с тем выражением преждевременного для ее возраста понимания и прощения, которое у большинства пап и мам вызывает вполне естественный испуг и – как следствие – неоправданное раздражение. У присутствующих же мужчины и женщины ее взгляд вызвал очередной приступ умиления: они старались придерживаться той прогрессивной теории воспитания, по которой каждый ребенок – это гость, пришелец, посетивший наш мир на счастье присутствующим, и относиться к нему следует как к равному либо как к существу, познающему окружающую его жизнь с непостижимостью собственной логики.

– Я хочу собаку, – сказала девочка, подумала, вздохнула и уточнила: – Сенбернара. Но если это слишком хлопотно, можно хотя бы маленького котеночка?

– Она сказала «слишком хлопотно»! – умилилась мама.

– Мы должны были иначе сформулировать вопрос, – вступил папа. – Она же у нас редкая умница, а мы с нею опять общаемся в рамках общепринятой банальности.

– Вы собираетесь еще размножаться? – уточнила девочка.

Замолчавшие родители, оторопев, посмотрели друг на друга, подбирая выражения за рамками общепринятой банальности.

– Понятно, – вздохнула девочка. – Вы уже все сделали.

Папа попытался выяснить степень ее осведомленности о процессах размножения млекопитающих.

– В смысле… – начал он, – ты хочешь сказать, что мы сделали… А что мы, собственно, сделали такого?…

Он замолчал, потому что мама толкнула его под столом коленкой.

– Да ясно, что, – кивнула девочка. – Вы перестали охраняться, и мама забеременела. Можно мне теперь банан?

– Ты так разговариваешь с нами, – заметила мама, подвигая дочери тарелку с бананом, – как будто мы в чем-то виноваты. Это наше с папой решение, наш выбор…

– А зачем тогда вы меня спрашиваете?

Переглянувшиеся родители кивнули друг другу с некоторым удовлетворением: с логикой у девочки все в порядке.

– Мы хотели узнать, кого ты хочешь – девочку или мальчика, – нашелся папа.

– Все это ерунда, – заметила девочка, осторожно снимая с банана узкую ленточку кожуры. Потом она аккуратно отодвинула оставшуюся оболочку от белой мякоти и медленно начала есть, методично срезая ложечкой понемногу с доступной поверхности банана.

– Почему – ерунда? – удивилась мама, завороженно следившая за ее действиями.

– Во-первых, – заметила девочка, – никакой это не ваш выбор. Мама пьет таблетки, чтобы не было детей. Значит, заберемение получилось случайно. Во-вторых, нельзя заказать мальчика или девочку по своему желанию.

Папа взял задрожавшую руку мамы, сжал ее легонько и успокаивающе объяснил:

– Лерочка видела, что ты регулярно принимаешь таблетки. Она меня спросила летом, не больна ли ты. И я рассказал о преимуществах планирования деторождаемости в семье.

– И о проценте погрешности, – кивнула девочка.

– Да, – кивнул папа, – и о проценте погрешности.

– Получается, что у вас сейчас случился этот самый процент, – Лера продолжала бессердечно поражать родителей своим ясным умом и логикой. – А теперь вы меня спрашиваете, чтобы я тоже была в этом замешана, да?

– Как это?… – не выдержала мама и выпустила-таки из сердца отчаяние, трепыхавшееся там с самого начала беседы. Отчаяние вытекло из глаз двумя небольшими слезинками, задержалось было на щеках, но потом капнуло на ее правую ладонь. Тогда мама отняла свою левую руку у папы и растерла мокрое отчаяние по тыльной стороне правой.

Лера выела ложечкой весь банан и принялась соскребать с внутренней части кожуры белую мякоть тонкими длинными полосками. Брала эти полоски пальцами и закладывала в открытый рот с торжественностью жертвоприношения.

Папа, отслеживающий каждое ее движение, от такой серьезной непосредственности потеплел взглядом и ободряюще обнял жену за плечи.

– Валька, не усугубляй! – серьезно попросил он. – Тебя всего лишь спросили, кого ты хочешь – сестру или братика.

Валькой Леру называли, когда ее действия считались неправильными. Это было совсем не обидно, потому что маму звали Валентиной, а папу – Валентином. Иногда из-за одинаковых имен родители представлялись маленькой Валерии одним существом.

– Вы что, хотите ребенка? – продолжала «усугублять» Лера. – А папа летом говорил, что второго ребенка нужно заводить, когда у первого установится психическое и физиологическое восприятие мира. Папа сказал, что оно у меня должно установиться к школе.

– Ты так говорил? – вскинула глаза мама и посмотрела на мужа совершенно незнакомым взглядом.

– Ну да, – растерялся муж. – Я говорил, что в семье важные решения должны приниматься совместно, и Лера должна так же отвечать за свой выбор, как и мы…

– Если вы считаете, что у меня уже установилось это самое восприятие мира, значит, я могу ухаживать за собакой. Я согласна на спаниеля. Я подумала и поняла, что сенбернара мне не осилить. Если с ним что-то случится и он упадет, раненный, на дороге, я не смогу взять на руки такую большую собаку и отнести ее в безопасное место. А спаниель – самое то! – Лера серьезно посмотрела на родителей – по очереди в глаза одному и другому.

– Твой папа говорил неправильно, – бесцветным голосом заметила на это мама Валя. – Решение о ребенке принимают те, кто в состоянии ребенка зачать и воспитать. Ты не можешь принимать участие в его рождении.

– Но можешь помогать нам ухаживать за маленьким, когда он родится, – поспешил папа загладить неприязнь в тоне мамы.

– Так нечестно, – воспротивилась Лера. – Принимать решение я не могу, а ухаживать могу, да? Давайте заведем собаку и поделим ответственность. Я буду ухаживать за собакой, а вы за ребенком.

– Почему мы все время говорим о собаке?! – повысила голос мама.

– А вы мне так и не ответили! – повысила голос Лера. – Вы хотите ребенка или сдаетесь перед погрешностью? А как же планирование семьи? Он должен был родиться, когда я пойду во второй класс! А перед школой мы по плану должны завести собаку!

Мама Валя вскочила и закричала, взмахнув руками, что ее тошнит от слова «собака». Она задела абажур, и тот резко качнулся, дробя пространство небольшой кухни на асимметричные отрезки освещенного и неосвещенного пространства, и тень от бахромы металась по клеенке, словно призрачные щеточки сновали туда-сюда, зачищая грязную посуду, потемневшую пустую кожуру банана и забытый чай папы Вали в стакане с серебряным подстаканником.

Мама Муму

Мама ушла сердиться в спальню, папа отправился следом – успокаивать ее, а Лера позвонила маме Муму. Уже через пять минут та пришла. В халате, в домашних тапочках, уютно укутанная в пуховой платок, с капельками дождя в пышных волосах, уложенных в высокую прическу с небрежной элегантностью выпадающих шпилек. Мама Муму жила в соседнем подъезде, давно знала родителей Леры и выкормила девочку своим молоком.

– Ну вы, придурки, – заметила она с ходу, едва прикрыв за собой двери спальни. – Отсидели все свое воображение в офисах, да? Неужели нельзя было сыграть с малышкой по ее правилам?

– Ка-ак эт-то? – всхлипывала мама.

– Как это, как это! Да очень просто. Дождаться большого живота, стенать, что сама не справишься, что не к кому тебе обратиться за помощью, бедной, несчастной – папочка на работе деньги зарабатывает; что ты наверняка помрешь при родах, а если не помрешь, то маленький ребенок сживет тебя со света! Да малышка бы первая предложила свою помощь и участие, что, я Лерку не знаю!

– Мы относимся к Валерии с надлежащим уважением и пониманием, и нам совершенно незачем разыгрывать фарс. Мы должны разговаривать с нею, как с равной, – решительно отмел подобное лицедейство папа Валя.

– Ах, как с равной! – рассердилась мама Муму. – Так сказали бы честно, что маменька залетела, несмотря на предохранение, а аборт – дело сложное и небезопасное, тем более что второго ребенка вы все равно планировали рожать через год-другой. Такие вот неожиданности! Что тут сложного? Небось рассюсюкались – «кого ты хочешь, мальчика или девочку?». Сами виноваты! Пять лет делали из нее «пришельца», а когда девочка стала вести себя с естественным эгоизмом гостьи, сразу запаниковали! Зачем нужно было ее учить читать с трех лет и вместо сказок на ночь вести беседы об устройстве мироздания? Нормальный ребенок в ее возрасте с азартом ищет братиков и сестричек в капусте.

– Ей пять лет и семь месяцев, – уточнил папа. – Почти шесть.

– Перестань кричать и скажи, что нам делать, – быстро успокоилась мама Валя.

– Немедленно завести собаку, – не задумываясь, ответила мама Муму.

Мама Валя бросила в нее подушку, но не попала. Папа Валя подушку поднял, и все пошли в кухню пить чай.

– Какой у тебя срок? – спросила мама Муму, не обращая внимания на Леру, устроившуюся с ними за столом препарировать очередной банан.

– Восемь… Восемь недель, – ответила мама Валя, покосившись на дочь.

– Хитрая штука – жизнь, – заметила на это мама Муму.

Щенок

В феврале, когда ночью еще мели торопливые метели, а днем солнце съедало снег и беспощадно обнажало внутренности подтаявших сугробов, мама Муму встретила Леру у детского сада и пригласила в кафе «разговоры разговаривать».

– Лучше у тебя дома. Из кафе я люблю пельменную на набережной, а родители запретили мне туда соваться, – ответила Лера.

– Сказали, почему? – удивилась мама Муму.

– Сказали. Из-за различия социальных слоев. Давай мороженого купим и бананов и пойдем к тебе, – предложила Лера.

– Не надо покупать. Все есть. И мороженое, и бананы, и мармелад с шоколадом.

– Ты же на диете! – покосилась Лера на выступающий живот мамы Муму.

– Вот об этом и будем разговаривать.

Осмотрев уставленный тарелками, вазочками и салатницами с фруктами стол, Лера внимательно посмотрела на маму Муму. Та грустно ей улыбнулась и подмигнула.

– И что, суп не нужно сначала съесть? – осторожно поинтересовалась Лера.

– Хочешь супа?

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваешь? Честно говоря, у меня нет супа. Вот все, что есть. Мороженое в холодильнике. Конфеты, мармелад, орешки. Выбирай сама.

– Ага… – задумчиво кивнула Лера, усаживаясь. – У тебя, наверное, проблемы, и психиатр тебе посоветовал себя побаловать, да?

Мама Муму задумалась. Она устроилась в кресле, поглядывая на девочку, набросившуюся на сладкое, потом спросила:

– Что еще за история с психиатром? Давай сегодня ты начнешь первой. Рассказывай.

– Да вроде не о чем, – пожала плечами Лера.

– Расскажи о психиатре. Ты что, довела-таки своих родителей, и они повели тебя к психиатру? Все еще не хочешь ни братика, ни сестрички?

– Не хочу, – замотала головой Лера. – Где собака, спрашивается? Нету собаки! Но психиатр был на другую тему. На физиологическую.

– А поподробней, – попросила мама Муму, – ты меня ужасно заинтриговала.

– Да ерунда, – отмахнулась Лера. – Мама заметила, что я трогаю себя между ног. Отвела к врачу. Ты же знаешь ее. Чуть что…

– И что сказал врач?

Лера задумалась, вспоминая. При этом она разглаживала фантики от съеденных конфет и раскладывала их ровным рядком на столе.

– Он много чего сказал.

– Понятно, – улыбнулась мама Муму. – Тебя это напрягает?

– Напрягает… – задумалась Лера. – Что?

– То, что сказал врач.

– Получается – все дело в удовольствии. Если мне это нравится, значит, это плохо.

– А тебе нравится?

– Ну… так, – Лера задумчиво потянула к себе банан за толстый хвостик.

– Сказать, что я думаю об этом?

– Как хочешь, – не настаивала Лера.

– Все это ерунда, пока ты не занимаешься такими вещами при посторонних. Почаще мой руки, вот и все.

– А эти самые посторонние, они могут рассердиться?

– Дело не в них, а в тебе. Ты помнишь, мы говорили о нормах поведения? Так вот, окружающие могут неправильно тебя понять, если ты не будешь соблюдать условия и правила совместного существования. Интим – дело сугубо индивидуальное, и посторонним в него вход запрещен.

– Это на тему, почему мама с папой закрывают дверь спальни? – уточнила Лера.

– Точно.

– А мама теперь будит меня по пять раз за ночь. Вытаскивает мои руки из-под одеяла. Я потом заснуть не могу. Еще она поговорила об этом с воспитательницей в детском саду.

– С которой? – заинтересовалась мама Муму.

– С заторможенной. Представляешь? Никакого соображения!

Мама Муму кивнула:

– И что заторможенная?

– Сказала, что такое может быть из-за глистов. Я два раза сдавала анализы на глисты. Если это мой личный интим, почему меня заставляют сдавать на глисты?

– Нормы, Лера, нормы. Постарайся принимать условия сосуществования отстраненно. Это залог твоего психического здоровья.

– Постараюсь, – кивнула Лера. – Теперь ты давай.

– Посмотри в спальне, – предложила мама Муму.

Лера неуверенно встала со стула.

– Посмотри, посмотри. Я хочу знать, что ты об этом думаешь.

Девочка выходит из гостиной. Женщина в кресле поворачивается и закидывает ноги через подлокотник кресла, устраиваясь поудобнее. Она шевелит пальцами ног, закрывает глаза и медленно вытаскивает несколько шпилек, мешающих ей улечься головой на спинку кресла. В квартире тишина, кажется, что женщина задремала, но вот она приоткрывает глаза и видит в проеме двери девочку с щенком на руках.

– Это тебе, – говорит женщина. – Нравится?

Девочка смотрит на нее изучающе, и от такого взгляда женщине становится не по себе. Она пытается объяснить смысл подарка.

– Не бесплатно.

– Как это? – сильно удивилась Лера.

– Я купила щенка себе. Надоело, видишь ли, приходить в пустую квартиру. А тут такое дело… короче, я беременна. Собакой заниматься не смогу. Пришлось бы ее пристраивать в хорошие руки, уж лучше отдать тебе. У тебя хорошие руки?

Изобразив натужную улыбку, мама Муму постаралась не отводить взгляд, чтобы Лера не заметила усилия растянутых губ.

– Ты тоже беременна? – уточнила девочка и опустила щенка на пол.

– Ну, я же женщина, что тут странного?

– Ничего странного. Я думала, ты умная.

– По-твоему, беременность – это глупость?

– А где папа твоего зародыша? – прищурилась Лера.

– Ах, ты об этом. – Мама Муму встала, прошлась по комнате и съела мармеладину, внимательно всматриваясь в лицо девочки. – Это не проблема. Для меня.

Лера задумчиво обошла женщину, разглядывая.

– А ты уверена? – спросила она после этого. – У тебя совсем не заметно живота. А у мамы он уже торчит.

– Это потому, что я толстая. У меня и без беременности был живот. Через месяц я раздуюсь, как воздушный шар. Берешь собаку?

Валерия посмотрела на щенка, волочащего по полу тапочку.

– Маму нужно подготовить, – вздохнула она.

– Хорошо. Если Валька будет совсем против, ты должна понимать – у беременных случаются приступы протеста или голода, – то щенок может жить у меня, а ты будешь приходить ухаживать за ним.

– Правда? – просияла девочка.

Тем же вечером она заявила обалдевшим родителям, что у нее есть щенок.

– Мама Муму завела себе собаку, а потом вдруг в одночасье забеременела, – взахлеб расписывала Лера привалившее счастье. – Она боится, что умрет в родах и щенок останется сиротой. Предложила мне за ним ухаживать. Вы не волнуйтесь, если он будет сильно вас беспокоить, я уйду жить к маме Муму.

Мама Валя ворвалась к маме Муму в состоянии едва сдерживаемого нервного срыва.

– Ты поори, поори, – посоветовала ей мама Муму. – Сразу полегчает.

– То, что ты… – задыхалась Валентина, – кормила грудью мою дочь, не дает тебе права!..

– Не дает, – лениво согласилась мама Муму. – Извини, я не могу поучаствовать в твоем скандале, совсем вымоталась на работе.

Свесив перекинутые через подлокотник кресла ноги, она шевелила ступнями в такт музыке.

– У тебя нет никаких прав на мою девочку! – сменила тон Валентина, резко переходя от бешенства к слезам. – Ты не смеешь управлять ею, да еще такими подлыми методами!

– Конечно, не смею, – согласилась мама Муму, выбралась из кресла и сделала несколько прыжков в такт музыке. – Армянский рожок! – кивнула она в сторону дорогого музыкального центра. – Я от него балдею!

Обхватив небольшой выступающий живот руками, Валентина с опаской расставила ноги – от прыжков большой мамы Муму содрогалась мебель и дрожал пол.

– Маруся, – попросила Валентина, – можно выключить? У меня от твоего армянского рожка кишки сжимаются.

Маруся выключила музыку и некоторое время, запыхавшись, смотрела на подругу изучающе.

– Ты должна ходить по ступенькам, не пользоваться лифтом. До пятого этажа как минимум. Во второй половине дня – гимнастика на растяжку. Контрастный душ и прогулки на свежем воздухе не меньше двух часов в день, – сказала она.

– Я… – опустила глаза Валентина.

– Ты большую часть дня валяешься на диване. Я не ломаю лифты у нас в подъезде только из сострадания к старикам на восьмом этаже. Ладно, не хочешь ходить по ступенькам, не ходи. Не хочешь растягиваться – не растягивайся. Но прогулки являются важнейшей составляющей здорового образа жизни беременной женщины, тут я от тебя не отстану. И гулять ты будешь не по магазинам и рынкам, а в парке.

– Я не могу гулять просто так, мне скучно! – взмолилась Валентина, подошла к столу и выбрала себе конфету.

– А ты теперь не будешь гулять просто так, ты будешь выводить на прогулку спаниеля двух месяцев от роду, пока еще не привитого, но зато с документами из клуба собаководов.

Ссора

В июне выбирали роддом. Мама Муму уговорила маму Валю ехать в тот, где она работала главврачом. Обещала лично курировать процесс. Осматривала подругу по два раза на дому и ровно за сутки предсказала точное время родов, убедив Валентину поехать устраиваться в родильное отделение заранее, до схваток.

– Боже, ты похожа на бегемота! – стенала Валентина. – Неужели и я такая же?!

– Ты на двенадцать килограммов легче, – успокаивала мама Муму. – Прошвырнемся в последний раз на восьмой этаж через две ступеньки?

Трое взрослых, девочка Лера и щенок Артист прибыли к родильному отделению утром в пятницу. Мама Муму ушла поговорить с коллегами. Она вернулась быстро, стараясь загладить излишней торопливостью тревогу и нервную дрожь.

– Что? – вскочил папа Валя. – Что с ней?

– А что с ней? – развела руками Мария. – Выбрала себе место в палате, пьет сок, ночью родит.

– Я же чувствую, ты что-то скрываешь! Ну-ка, посмотри мне в глаза!

– Отстань, Валька, не нарывайся. Мне пора идти.

– Значит, ты не поедешь с нами домой? Что произошло? – волновался папа Валя.

– С Валентиной ничего не произошло. Чтобы ты не нервничал, я не поеду домой. Буду сидеть возле нее и ждать. Мне пора.

– Теперь я точно знаю, что есть проблемы! – не унимался папа Валя, призывая дочку в свидетели: – Мама Муму обещала уехать с нами, так ведь?

Лера посмотрела на маму Муму и удивилась безумному выражению ее глаз.

– Слушай, болван, если ты еще не заметил, то я беременна.

– Да, но…

– А что случается с беременными на девятом месяце?

– Что с ней?… – обессилев, папа свалился на диван.

– Они рожают, представь себе! – продолжала злиться мама Муму. – Лучше тебе поехать с Леркой домой, потому что у меня начались схватки, а когда у меня бывают схватки, я становлюсь агрессивной, а когда я становлюсь агрессивной…

– Но это же невозможно! – возмущенно подхватился папа Валя. – Какие еще схватки? А как же Валентина?…

Последовавшую за этим картину девочка Лера запомнила на всю жизнь. Мама Муму наклонилась, уложила голову в ближайшее кресло, обшитое черной кожей, а потом вдруг в такой позе – вверх попой – ухватила его за подлокотники и выпрямилась, держа кресло над головой. Лера схватила щенка и отбежала в сторону, а папа Валя остался стоять на месте с открытым ртом.

От дверей к маме Муму бросились два охранника. Не обращая на них внимания, она с креслом над головой пошла на папу Валю, зловеще спрашивая: «Уберешься ты наконец?»

Охранники обхватили кресло с боков и приподняли его, уговаривая Марию Ивановну не напрягаться и успокоиться.

– Что ты мне сказал, когда я от тебя забеременела? Вспомни! – не унималась Мария. – Что я цельная личность и сильный человек, если могу справиться с житейскими проблемами в одиночку! Сейчас ты увидишь, какая я сильная!

– Да я тебе это сказал, потому что ты отказалась обсуждать со мной свое положение! – теперь и папа Валя бросился помогать охранникам отбирать кресло. Мама Муму под креслом размахивала ногой, стараясь его лягнуть.

– Я отказалась? – шипела она. – Я отказалась делать аборт! Мне было девятнадцать! Капустин! Я тебя презираю. Если ты не уберешься наконец, я убью тебя креслом! Ну вот… – она посмотрела на пол. – Воды отошли.

Папа Валя побледнел и свалился в обмороке на пол. Охранники отнесли кресло в сторону и бросились к маме Муму.

– Скажите, чтобы этому слабонервному принесли нашатырь, – она разрешила двум мужчинам унести ее, усевшись на их сплетенные руки и царственно оглядев напоследок холл. Девочка Лера подошла к лежащему папе и посадила ему на грудь щенка.

Придя в себя, папа Валя решил немедленно идти в палату к жене.

– Не надо, – уговаривала его Лера. – Маме не понравится, что мама Муму беременна от тебя.

– Вы только послушайте этот бред! – взвыл он, схватив себя за волосы. – Ты хотя бы не повторяй то, чего не понимаешь! Это невозможно, в конце концов! Я должен поговорить!..

– Давай поговорим, – Лера отвела его к дивану и силой усадила.

– Пойми, я не могу говорить с тобой на эту тему! – отбивался папа Валя.

– Я хотя бы не беременная, – пожала плечами Лера. – С мамой говорить сейчас не стоит, вдруг из нее тоже воды вытекут.

Папа Валя опять взвыл и закрыл глаза, покачиваясь из стороны в сторону.

Девочка Лера думала – кто родится у мамы Муму? После скандальной сцены она стала думать об этом ребенке как о второй проблеме в своей жизни.

Роды

Мария Ивановна рожала с сотовым телефоном в левой руке. Она звонила, пока схватки не перешли в непрекращающуюся боль. Вызванная из дома акушерка Лиза в этот момент бежала по коридору к родилке, на ходу надевая халат и фартук.

– Ты одна? – спросила акушерка, закрывая лицо маской. – Где они?

– Авария, – выдохнула мама Муму. – Адвокат ничего толком не говорит. Позвони в милицию. Узнай об аварии на Волгоградском шоссе. Иностранные номера.

– Чек получила? – Лиза шлепнула Марию по коленкам, чтобы та их раздвинула.

– Нет. Послезавтра должна была… Мне рожать по срокам через пять дней.

– Специалист! – хмыкнула Лиза, вынула руку и показала Марии четыре пальца. – Через двадцать минут родишь. Пойдешь на стол?

– Посмотри Капустину Валентину в шестой палате, – выдохнула мама Муму.

– Обойдется, – хмыкнула акушерка. – Я от тебя не отойду.

– Посмотри. Мне не нравится ее состояние. Слабая она. Ну, что уставилась? Сходи и посмотри, если начальница приказывает!

– Не ори, припадочная. Я к твоим родовым припадкам привычная.

– Это ужас какой-то, – шептала Мария, прижав подбородок к груди и выдыхая воздух короткими порциями, – меня перед родами нужно запирать в психушке. Ведь убью кого-нибудь, ей-богу! Его – точно убью, если еще раз попадется мне в таком состоянии!

Акушерка скатала пеленку и засунула ее в открытый рот Марии. Легонько стукнула под подбородок, чтобы та сжала челюсти.

– Закуси покрепче и помолчи заодно.

Мама Валя, с трудом оторвав фольгу от упаковки, прогулочным шагом прошлась по коридору родильного отделения, поедая йогурт и заглядывая в открытые палаты. Она добрела до родилки, уже выскребывая остатки сладкой массы из коробочки. Заглянула в огромный зал, обнаружила там всего одну роженицу на столе, пригляделась, да так и застыла с ложкой во рту. Акушерка Лиза в этот момент уносила с родильного столика ребеночка, завернутого в пеленку, больше рядом никого не было, и Валентина тихонько подошла к столу, все еще не выпуская изо рта ложку.

– Маруся?… – в ужасе прошептала Валентина, пошатнулась, ухватилась за край стола, а выпавшая при этом ложка с оглушительным звоном упала на кафельный пол.

Мама Муму повернула голову, посмотрела на Валентину и совершенно буднично поинтересовалась:

– Как дела? Схватки не начались?

В глазах у Валентины потемнело, ужасом подступила к горлу тошнота.

– Что ты тут делаешь? – шепотом спросила она.

– Ты прямо как твой муженек, ей-богу! Рожаю я тут! А ты? Пришла на выставку собак? Лиза! – крикнула мама Муму громко.

От ее крика Валентина вздрогнула и вдруг почувствовала себя в невесомости.

– Опять – собаки?… – прошептала она, пошатнувшись. – При чем здесь…

Акушерка Лиза успела подкатить коляску вовремя – Валентина в полуобмороке падала вперед, на родильный стол, но мама Муму толкнула ее в грудь ладонью, Лиза сманеврировала коляской и через несколько секунд уже вывозила бесчувственную Валентину из родилки.

Она крикнула в коридоре – пост медсестры был пуст. Наклонившись над женщиной, Лиза похлопала ее по щекам, отчего Валентина замычала и замотала головой.

Лиза быстро вернулась в родильный зал.

– Есть проблемы, – сказала она Марии.

– Позови к ней врача, дай успокоительное, – приподнялась на локтях Маруся.

– Проблемы у тебя! – повысила голос акушерка. – Начни думать о себе, несчастная! Только что на «Скорой» привезли твоих заказчиков.

– Сюда?… – опешила Мария. – По «Скорой»?

– Нет. Из «травмы». Ты сама велела мне дозвониться, я дозвонилась, они сорвались из «травмы» и теперь рвутся в родильное отделение, размахивая какими-то бумагами.

– А адвокат?

– Жду с минуты на минуту, – ответила Лиза.

– Они что, совсем спятили? Какими бумагами они там размахивают?

– Они не спятили, они контуженые. У обоих после аварии переломы и ушибы. У женщины забинтована голова. Хорошо еще, что она требует ребенка на английском.

– Так, спокойно… – задумалась Мария. – Приехали так приехали. Ну и что, что контуженые! У них сломаны пальцы на руках?

– На руках? – задумалась Лиза. – Не знаю. Зачем тебе их пальцы?

– Нужны подписи обоих. При адвокате и контуженые вполне законно могут подписаться. Подвези мне каталку, – потребовала мама Муму.

– Подожди, Мария. Есть проблемы.

– Да когда у меня что без проблем получалось?

– Проблемы с ребенком, – добавила Лиза.

– Нет… – прошептала Мария, покачав головой. – Я УЗИ делала две недели назад. Я бы брюхом почувствовала, если что не так!

– Перебирайся, – Лиза подвезла каталку. – Шевелись, с минуты на минуту роженицу привезут из четвертой палаты. На меня и так уже странно смотрят – не пускаю санитарок в родилку.

– Я должна немедленно осмотреть ребенка! – потребовала Мария, переползая на узкую каталку. – До прихода адвоката.

– А куда я тебя волоку, коровушка!

– Подожди. Послед вышел? – Мария ухватилась руками за края каталки, чтобы не выпасть на повороте, – Лиза сильно разогналась.

– Вышел, сразу.

– Анализ крови взяла у ребенка?

– Конечно. Я тебе и его рентген покажу, – ответила Лиза.

– Рентген? Это еще зачем?

В перевязочную они въехали второпях, долбясь о притолоку. Едва Лиза успела закрыть за собой дверь, как в родилку привезли женщину.

Мария протянула руки и приняла от акушерки запеленутого ребенка. Она села, распеленала его и засмотрелась. В глазах мгновенно растаяло напряжение, поздними слезами вытекла адская боль, которую она двадцать минут назад не выпустила вместе с криком.

– Ну и что? – прошептала мама Муму. – Отличный мальчик. Больше пяти?

– Пять триста. Посмотри спину.

Мама Муму подложила ребенку под спину руку, прислушалась к своим ощущениям и через несколько секунд удивленно взглянула на Лизу.

– Нащупала? – кивнула та. – Вот тебе снимки. Сама решай.

Прижав к себе ребенка, Мария повернулась к окну и посмотрела снимок.

– Что за чертовщина?… – прошептала она, пораженная.

– Что будем делать? – Лиза присела на кушетку. – Друзья-хирурги есть?

– Полно, да ведь кого попало не позовешь. Мне кажется, вообще нельзя звать знакомого, – сказала мама Муму.

– И что тогда? Позовем постороннего? Или… – Лиза задумалась. – Есть у меня одна мыслишка.

– Какая тут может быть мыслишка? – Мария подняла ребенка, положила на грудь и осторожно ощупывала его спину легкими поглаживающими прикосновениями пальцев.

– Морг, – выдохнула Лиза.

– Ты что, спятила? – выдохнула Мария.

– Нам нужен хороший патологоанатом. А ты что подумала? Где оседают для спокойной жизни лучшие хирурги? В моргах! Давай сделаем так. Я приглашу сюда твоих контуженых и адвоката. По дороге занесу снимки нашему Кощею Бессмертному. Скажу, что из одной загородной клиники прислали странную патологию. Пусть он быстренько набросает, что думает об этом, и пришлет нам в родильное с посыльным в течение получаса. Если твоих заказчиков подобная странность у ребенка не остановит, мы им заключение не покажем. Ну а если они начнут требовать обследование и заключение немедленно, здесь и сейчас, так – пожалуйте! – все готово. Профессор, хирург со стажем, изучив снимки, уже написал его.

– А если… – задумалась Мария, – если они сразу откажутся? Как только узнают?

– А мы сделаем так, – решительно заявила Лиза. – Мы на эту тему сейчас думать не будем. Пока не получим заключение специалиста, не будем ничего предполагать. Пока не получим ответ от твоих англичан, не будем думать о судьбе ребенка. Знаешь основной принцип безопасной жизни? Не думать о неприятностях, пока они не начались. А уже потом, мобилизовав накопленные спокойной жизнью силы!..

– Ты как моя бабушка, – тихим голосом заметила Мария, – она тоже говорила – если думать о неприятностях, то обязательно их накличешь. Ладно. Чего тянуть? Если эта Сиси берет ребенка, она должна срочно поступить в родильное отделение, у меня ее обменная карта с собой и все документы давно готовы.

– Представляю, – покачала головой Лиза. – Роженица в гипсе. Ну что, подруга? Пойду я, с богом?

Англичане

Очнувшись в коридоре в коляске, Валентина долго не могла понять, что с ней. Она попробовала было привлечь внимание пробегавшей мимо медсестры, но та спешила. Возле родильного отделения началась суматоха, привезли каталку с громко орущей женщиной под капельницей, потом, странно озираясь, прошла цыганка в разноцветном наряде и, схватившись за живот, спросила у Валентины: «Где тут рожают?»

Пошевелив ногами и руками, Валентина решила было встать, но потом передумала. Она не знала, зачем ее посадили в коляску, может, ей нельзя вставать? Может, она неудачно грохнулась в обморок и что-то себе повредила?

На колясках ведь ездят… Она тронула колесо. Коляска чуть развернулась. Валентина хорошо помнила, что перед потерей сознания она разговаривала с Марусей, неожиданно родившей ребенка. Она огляделась и пересекла коридор, вращая руками колеса. Заглянула в открытую дверь родилки. Теперь там было занято четыре стола. Сновало человек десять персонала. Валентина заехала туда, чтобы убедиться, что Маруся с окровавленными раздвинутыми ногами ей не померещилась. Она попалась под ноги одной из санитарок, и та быстренько выкатила коляску обратно в коридор.

Валентина задумалась. По коридору на коляске провезли еще одну женщину, ее левая нога и левая рука были в гипсе, на голове – марлевая повязка с проступившей кровью, на лице ссадины, заклеенные пластырем.

На всякий случай отъехав подальше от странной пациентки, Валентина подумала, что на вшивую бомжиху та не похожа, но мало ли… В этот момент привезли еще одну коляску – с загипсованным мужчиной. Ему досталось больше – обе ноги в гипсе, правая забинтованная рука торчала перед его лицом в сложной конструкции из металлических стержней, а нижняя челюсть поддерживалась гипсовой накладкой, причем на темечке тоже была белая нашлепка. Оказавшись рядом с женщиной, мужчина, скосив глаза (повернуть голову он, вероятно, не мог, а развернуть колесо коляски ему не пришло на ум), тут же что-то залопотал женщине, которая кусала губы, будучи в нервном состоянии, и отвечала ему короткими выкриками.

«Англичане», – вздохнула Валентина. Ее относительно добротных, как сама Валентина считала, познаний в языке хватило только на то, чтобы понять, что у женщины будет мальчик, это уже известно. Мужчина уговаривал жену не волноваться и перестать кричать, а то это плохо отразится на ребенке. Ребенок должен увидеть маму веселой… и еще какой-то… не перевести, и запомнить ее нежный голос.

Валентине стало не по себе. Она жадно обшарила глазами забинтованную женщину. Решительно наклонилась и встала. Прошла несколько шагов. По крайней мере, ноги у нее ходят, руки двигаются, голова не болит. Вздохнув с облегчением, Валентина вновь уселась в коляску и решила посидеть тут еще, чтобы выяснить, действительно ли эта странная пара приехала рожать и какое участие в этом собирается предпринять сильно поврежденный муж.

Минут через пятнадцать пришла женщина в одежде медперсонала, наклонилась к Валентине и доверительно прошептала:

– А что мы тут сидим, такие инвалидные? А почему мы не идем в палату? Что у нас болит?

– Ничего не болит, – пожала плечами Валентина. – Но кто-то же меня посадил в эту коляску…

– Я и посадила, – осклабилась женщина с беспокойными зелеными глазами. – Уже можете встать и идти. Скоро ужин.

После чего, потеряв всякий интерес к Валентине, она открыла дверь с надписью «Перевязочная» и вкатила туда коляску с забинтованной женщиной. Мужчина посмотрел на Валентину и вдруг изобразил мощнейшую по исполнению улыбку. Валентина несколько растерялась. В сочетании с гипсом под подбородком и нашлепкой на его голове улыбка получилась устрашающе нелепой и совершенно беззащитной.

– Все будет хорошо, – попробовала было улыбнуться в ответ Валентина, но неожиданно для себя всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Из-за этой дикой улыбки мужчины она решила не уходить. Прошла несколько шагов туда-сюда по коридору и определила, что лучшая слышимость получается у самой двери на расстоянии не более полуметра от нее. Понимая, что, стоя на таком расстоянии от двери, она обязательно привлечет чье-то внимание, Валентина быстренько подкатила коляску, села в нее и откинула голову на спинку, закрыв глаза.

Валентина сразу узнала из-за двери голос мамы Муму, что было вполне естественно – она же здесь главная.

Минуты через две напряженного разговора и даже странных истерических выкриков в перевязочную, осторожно обойдя затаившуюся в коляске Валентину, вошел мужчина в дорогом костюме, который он впопыхах прикрыл белым халатом. И сразу же за ним – прыщавый юноша в замызганной одежде медбрата. Юноша выскочил, торопясь, через полминуты.

Теперь голоса за дверью стали намного громче. Мама Муму призывала адвоката напомнить пациентам некоторые пункты договора. Англичанка кричала что-то в ответ, ее муж переводил на ломаном русском, его перебивала женщина с беспокойными глазами.

Англичанка кричала, что она не хочет ангела. Муж переводил не так, он говорил, что жена обеспокоена возможными последствиями. Валентина поняла, что мужчина согласен на любого ребенка, а жена требует медкомиссии.

Маруся попросила всех замолчать. За дверью стало тихо. «Давайте посмотрим ребенка», – предложила Маруся.

И в этот момент Валентина потеряла всяческий интерес к происходящему в перевязочной, потому что внутри ее живота словно кто-то провел тупой детской сабелькой. Она вскочила, прислушалась к себе…

Боль повторилась через восемь минут.

Паника

Лиза не стала говорить Марусе о схватках, начавшихся у Валентины, пока не закончились переговоры.

– Это настоящий торг, – сказала она, задыхаясь от возмущения. – Эта твоя Сиси…

– Она не моя.

– Эта гадина говорила, что за бракованного ребенка нельзя отдавать всю заранее оговоренную сумму. Нужно потребовать уценки. А ее муж переводил тебе совсем по-другому!

– Я знаю, – устало отмахнулась Маруся.

– Он переводил, что жена обеспокоена наростами на его спине, нельзя ли это вылечить?

– Хватит меня доставать! – рявкнула Маруся.

– Я еще не сказала главного! Они ругались потом шепотом в углу. Знаешь, почему? Жена предложила забрать ребенка для дальнейшей его передачи на обследование в какой-то центр!

– Да что в этом плохого?!

– Она сказала, что таким образом они хотя бы окупят часть денег, затраченных на твое содержание при беременности, и вернут первый взнос за ребенка! Где ты видела англичан, которые не платят за обследование младенца, а получают за это деньги?! Гони их в шею – и немедленно!

– Ты так хорошо знаешь английский? – Маруся привстала с кушетки и удивленно посмотрела на Лизу.

– Они хищники, не отдавай им мальчика! Муж еще ничего себе, называет ребенка ангелом, а вот жена… Видела ее глаза?

– Адвокат еще не ушел? – перебила Маруся.

– Все ждут твоего решения, – буркнула Лиза.

– Позови адвоката.

В кабинет вошел невысокий мужчина с грустными глазами утомленного брачными играми оленя.

– Банальная история – клиенты не хотят платить оставшуюся сумму, – он глазами изобразил еще большую грусть, а губами – ободряющую улыбку.

– Правда, что они хотят передать мальчика на обследование в какой-то центр? – спросила Маруся.

– Да это не проблема… – адвокат осторожно пристроил свой весьма обширный зад на краешке кресла. – Проблема у нас совсем другая. Кто подсунул женщине все документы по младенцу? Кто их подготовил?

– Ну, я! – выступила вперед Лиза.

Адвокат вскинул густые ресницы и за секунду оценил высокую статную женщину с выбивающимися из-под медицинской шапочки золотыми кудрями. А так как Лиза была не накрашена (на работе она косметикой не пользовалась), заметив интерес самца, она вызывающе повела желтой бровью (да-да, натуральная блондинка!) и с легкой брезгливостью к подобным взглядам прищурила зеленый глаз.

– Беспрецедентная в моей юридической практике халатность, – с улыбкой процедил адвокат, проведя указательным пальцем по тонким усикам. – Вы, если не ошибаюсь, являетесь подругами? – он осмотрел женщин. Марусю – мельком.

– Да что случилось? – не выдержала она.

– У будущего папы одна группа крови, у будущей мамы – другая, а у ребенка – третья. Вот такое у нас случилось недоразумение, Мария Ивановна. Ваша подруга взяла и подсунула карту ребенка с указанием группы крови. Естественно, женщина в шоке! Естественно, она требует от мужа объяснений. Что он ей скажет, Мария Ивановна? Что сэкономил на центре репродукции человека? Что вам не вводили оплодотворенную супругами яйцеклетку, и тогда… – он замялся, послав Лизе извинительную улыбку. – Жена просто брызжет слюной от бешенства. Если бы не гипс, она бы убила своего мужа прямо здесь, в коридоре. Но почему-то все равно требует отдать им ребенка в счет предыдущей выплаты.

– Они бы все равно когда-нибудь узнали группу крови усыновленного мальчика! – попыталась оправдаться Лиза, но адвокат не позволил ей этого сделать.

– Конечно, конечно! Узнали бы в Америке, куда собирались уехать как можно быстрее. И что бы они тогда сделали? Послали Марии Ивановне жалобу? Развелись из-за измены мужа? Нам это было бы совершенно не важно. Главное – чтобы не здесь и не сейчас.

– Что вы такое говорите! – возмутилась Лиза. – Эта стерва отдала бы там ребенка на изучение, а мы бы ничего не знали!

– Уймите вашу напарницу, – обратился к Марусе адвокат. – Объясните ей на досуге особенности вынашивания детей на заказ. И строгое юридическое и физиологическое выполнение всех правил при этом!

– Пусть убираются. Оба! – Маруся легла, уставившись в потолок. – Вы, если не ошибаюсь, свой процент уже получили.

Адвокат развел руками и вышел, не сказав ни слова.

– Извини, – пробормотала Лиза, – я не подумала…

– Не извиняйся. Все одно к одному.

– Ты что, с ним трахалась? – шепотом спросила Лиза. – Вы не пошли в институт, а просто…

– Пошли! – повысила голос Маруся. – Все было сделано по правилам! Доктор определил беременность. Мы с Марком решили это отпраздновать. Как-то так получилось… само собой…

– Ты чего трясешься? У тебя жар? – Лиза присела на кушетку и взяла Марусю за руку.

– Нет. У меня паника, – ответила та.

– Это очень некстати, – заметила Лиза.

– Слушай, хоть ты не трави душу! Скажи что-нибудь ободряющее. Чтобы мне захотелось встать, выпить чаю, покормить ребенка!..

– Ах, это… Это пожалуйста. Твоя подруга под капельницей. Начались схватки, а у нее давление сильно подскочило.

Цензура

Папа отвез Леру домой. Всю дорогу в машине он молчал, потом молчал и дома, на кухне. Сидел и молча смотрел, как Лера возится с бананом.

– Почему просто не ободрать его? – спросил папа, когда Лера отодвинула тарелку с кожурой.

Девочка посмотрела на него несколько растерянно. Так смотрит человек, который не в силах объяснить, почему он поет про себя песенку или сгрызает сосульку, вопреки всяким страшилкам о загрязнении окружающей среды.

– Я хотел сказать, – смешался папа, – что никто не ест банан ложкой.

– Я ем, – просто ответила Лера.

– Ты не должна говорить маме о том, что слышала в роддоме, – продолжил папа Валя тем же тоном, которым говорил о банане.

– Боишься, что она узнает о тебе и Марусе?

Папа Валя встал и нервно полил цветок на окне.

– То, о чем говорила Маруся, было давно. Не сейчас. Мы с ней дружили, и она… Она забеременела. Давно. Почти десять лет назад. Нет, постой… Девять.

– А где он? – заинтересовалась Лера.

– Кто?

– Ребеночек?

Папа Валя еще раз полил цветок. Потом ему пришлось промокать лужу на полу у подоконника.

– Давай мы поступим так. Знаешь, что такое возрастная цензура?

– Не-е-ет, – протянула Лера.

– Это когда дети задают только те вопросы, на которые могут получить ответы. А вопросы, на которые они в силу своего малого возраста и отсутствия жизненного опыта не могут получить ответы, откладываются до достижения ими определенного возраста. Вся проблема в том, что вопрос о ребенке Маруси ты можешь задать только Марусе, потому что, если на него отвечу я, это будет уже сплетня. Помнишь, что такое сплетня?

– Да. Что-то вроде игры в испорченный телефон, – кивнула Лера.

– Правильно. Я не хочу быть сплетником.

– Когда? – перешла к делу Лера.

– Что – когда?

– Когда я могу узнать, что случилось с твоим и ее ребеночком?

Папа постоял, покачиваясь, постонал тихонько, потом сел напротив Леры за стол и задумался.

Девочка ждала.

– Отлично! – наконец придумал папа Валя и подался к дочери. – Ты можешь спрашивать об этом, как только вы начнете проходить в школе размножение млекопитающих. А пока ты постараешься не нервировать ненужными вопросами, на которые взрослые не смогут дать тебе адекватный ответ, ни Марусю, ни маму Валю. Договорились?

– Договорились – это когда обе стороны что-то получают от сделки. Ты так объяснял на прошлой неделе, – вспомнила Лера.

– Действительно, – отвел глаза папа. – Чего же ты хочешь?

– Мама Муму кормила меня, маленькую, своим молоком, так?

– Так, – кивнул папа и напрягся.

– Почему меня не кормила мама?

– Это просто, – с облегчением выдохнул папа. – Потому что не у всех женщин одинаковый период лактации, – заметив удивленный взгляд дочери, он сбился и развел руками. – Извини, я хотел сказать, что у твоей мамы пропало молоко, вот Маруся… Кстати! Первое слово, которое ты сказала, знаешь какое было?

– Знаю. Муму. А где второй ребеночек Маруси? Если было молоко, значит, был и ребеночек. Мне пять с половиной. Девять минус пять с половиной, получится три с половиной. Этот ребеночек родился через три с половиной года после вашей дружбы. Я правильно посчитала?

Позавчера папа Валя показывал дочке на экране компьютера деление целого яблока на доли. Половинка, четвертинка, осьмушка…

Он встал, потянулся было к розовой лейке с длинным изогнутым клювиком, но потом наступил в лужу под подоконником и передумал.

Не дождавшись ответа, Лера осторожно поинтересовалась:

– Это мы тоже обцензурим?

– Это… Нет. Это я тебе скажу. Ее второй ребеночек умер. Как только родился.

– Ты сплетничаешь, – заметила Лера.

– Да нет, это факт всем известный. А теперь мы пойдем спать. По крайней мере, некоторые, – пробормотал папа Валя себе под нос и вышел из кухни. – Кстати! – сказал он из коридора. – Если подъедет Элиза, я тебя с нею оставлю. А сам поеду в роддом. Что-то у меня на душе муторно…

Элиза

– Все мужчины нервничают, когда жены рожают! – объявила Элиза с порога. – Детка, иди обними бабулю!

Расставив руки в стороны, она становится на одно колено, отчего ее весьма рискованная юбка поднимается, обнажив кружевную резинку чулка.

Лера подходит, некоторое время рассматривает вблизи лицо Элизы, потом неуверенно трется о ее щеку своей. Вблизи на лице Элизы заметен тональный крем, и блестки на веках, и тонкая ниточка карандаша по линии губ, но сильнее всего взгляд Леры притягивают огромные серьги. Они висят почти до плеч, звонкие и заманчивые, как елочные игрушки.

– Элиза, ты сколько раз рожала? – спрашивает Лера.

От неожиданности Элиза садится на пол у полки с обувью, расставив колени, грозит пальцем и строго заявляет:

– Сколько раз я просила тебя называть меня бабулей!

Через час, оставшись одни, они ложатся рядышком на ковер с медицинской энциклопедией. Элиза одета в махровый халат мамы, ее мокрые волосы стянуты полотенцем, а на лице маска из овсянки с медом и лимоном, поэтому разговаривает она медленно, чтобы не нарушить стягивающее действие маски у губ.

– Вот, видишь? Ребенок зреет в матке женщины…

– Это матка? – показывает пальцем Лера на отдельный рисунок. – Похожая на козу?

– Не отвлекайся. Ребенок зреет сорок недель. Он просто плавает себе в жидкости, питается через пуповину.

– Через эту кишку? – показывает Лера.

– Правильно, эта кишка и есть пуповина. Он не дышит и ничего не ест ртом. А потом сам начинает проситься наружу. Это и есть роды. А вот на этом рисунке, видишь, какой сложный путь проходит зародыш с первых своих дней. Здесь нарисована почти вся эволюция млекопитающего. И жабры, и хвостик…

– А можно… – задумывается Лера, – не родить ребенка?

– Конечно, можно. Это называется аборт, – Элиза ложится на спину, задрав подбородок. – В аборте важен срок. Нужно успеть.

– Как это? – ложится с нею рядом на спину Лера.

– До двенадцати недель. Пока еще у зародыша нет души. Вернее, пока в его развивающемся с жабрами и хвостиком теле бродят души вымерших млекопитающих и рыб. Некоторые женщины делают аборт и позже, но я считаю это уже грехом.

– Элиза, а когда я буду все это изучать в школе? – спросила Лера.

– Не помню. Классе в восьмом, наверное.

– А почему ты тогда мне это сейчас рассказываешь?

– Потому что ты у нас редкая умница и благоразумница! – Элиза на ощупь находит ладошку девочки и сжимает ее.

– То есть я сейчас узнала о размножении млекопитающих? – уточняет Лера.

– Точно, – с трудом сдерживает зевок Элиза. – Сперматозоиды, яйцеклетки… Здесь все нарисовано. Странно, что твои родители не подготовили тебя соответствующим образом к рождению братика. Надеюсь, они не обещали найти малыша на капустном поле, потом подложить в гнездо к аисту, чтобы тот принес его под вашу дверь в корзинке?

– Нет. Послушай, ты тоже считаешь возрастную цензуру необходимой?

– Детка, я же тебе не порножурнал показываю! – приподнялась Элиза. – К чему подобные вопросы?

– Это чтобы не быть сплетницей, – честно ответила Лера.

– Ой, как я люблю посплетничать! – потерла ладошки Элиза. – Ой, как я это обожаю! Кому будем перемывать косточки? Дай-ка я угадаю! Ты влюблена в какого-то певца, да?

– Что значит – перемывать… косточки? – нахмурила лоб Лера. – От чего?

Элиза, не ответив, легла.

– Я просто обожаю Шер, боже, как я ее обожаю! – восторженно прошептала она.

– Сплетничают – это когда говорят не о себе, а о других. Задают о них вопросы посторонним людям, потом обсуждают ответы, – объяснила Лера.

– Ну-ка, ну-ка! – Элиза в азарте приподнялась на локте.

– Это касается ребенка папы и мамы Муму.

– Да, и что? – В глазах Элизы начало таять выражение веселого азарта.

– Я не знала, что можно делать эти самые… аборты. Теперь я понимаю, почему ребеночка нет. Наверное, мама Муму сделала тогда аборт.

– Когда? – уставившись перед собой остановившимися глазами, спросила Элиза.

– Девять лет назад. А ее второй ребеночек умер. Ты знала?

– Когда? – бесцветным голосом повторила Элиза.

– Когда я родилась. А вот интересно… Сейчас она тоже рожает вместе с мамой. Нет, мама Муму, наверное, успеет первой. Она хотела перед родами убить папу креслом, но не успела – воды вытекли.

– Когда?… – «заело» бабушку Элизу.

Кукушка

Уголок одеяла приоткрыт, личика ребенка почти не видно в кружевах чепца. Лера вглядывается, вглядывается…

– Покажи Лере его ручку, – шепчет папа.

– Потом… – шепчет мама.

– И ножку…

– Ладно…

– А почему вы шепчете? – громко спрашивает Лера.

От ее голоса родители дергаются, в их глазах появляется одинаковое выражение паники.

Ребенок открывает глаза, смешно морщится и вдруг чихает три раза.

– Вот видишь! – укоризненно замечает папа.

Лера отходит от дивана.

– А откуда вы знаете, что это ваш ребенок? – спрашивает она, уставившись в окно. – Может, его подменили, пока ты спала.

– Перестань сейчас же, – строгим голосом требует мама Валя.

А папа Валя спрашивает:

– Зачем его подменять? Кому нужен чужой ребенок?

– Мало ли, – пожимает плечами Лера. – Вы его хорошо рассмотрели перед тем, как забирать? Может, он больной. Может, у него есть какой-то брак. Вашего забрали, а подложили бракованного. А что? Кукушка, например, всегда подкладывает свои яйца в чужие гнезда. Глупые птицы потом даже не замечают, что вылупляется чужой птенец.

Теперь родители побледнели, нащупали ладони друг друга и сцепились пальцами.

Почувствовав их неприязнь даже на расстоянии, Лера покрылась мурашками и втянула голову в плечи.

– Я пойду к маме Муму, – сказала она, пробираясь к двери. – Она уже принесла своего ребеночка?

Родители расцепились и стали уговаривать Леру не ходить к Марусе. Они вели себя странно и суетливо. Мама быстренько распеленала малыша и стала показывать Лере его ручку, потом ножку. Ребенок закричал, и Лере было предложено принять участие в смене марлевой подкладки у него между ног. Но только после мытья рук. С двукратным намыливанием.

Пока Лера честно намыливала руки, смывала, потом опять намыливала, подкладку поменяли без нее. Она стояла у раковины и смотрела, как папа смывает с марли кисло пахнущую мазню желтого цвета. На его лице при этом сияла радостная улыбка.

– Сейчас мама будет кормить Антошу. Будешь смотреть?

Лера часа полтора сидела и смотрела, как мама Валя пытается наладить процесс кормления. Ребенок в первые полминуты быстро и жадно сосал, потом выплюнул сосок и начал кричать. Потом в течение часа он честно пытался покушать, принимаясь делать сосательные движения, как только Валентина исхитрялась засунуть ему в орущий рот сосок. Но через несколько секунд младенец отворачивался и начинал кричать снова. За это время родители вымотались совершенно. В разгар их небольшой перепалки – вызывать врача или развести искусственную смесь – в дверь позвонили.

Пришла Элиза. С цветами, тортом и огромной упаковкой подгузников. Она сразу же прекратила споры родителей, уверив их, что ребенок должен кричать, ему так полагается делать по статусу младенца. Маленького запеленали и отнесли в кроватку в спальню родителей, где он орал в одиночестве еще минут двадцать, потом обессилел и заснул.

– Обожаю брюнетов, – заметила Элиза, рассматривая спящего младенца.

Мама Валя посмотрела своими голубыми глазами в голубые глаза мужа. Папа Валя протянул руку, не глядя, нащупал рядом с собой желтоволосую головку дочери и погладил ее.

Коровушка

Маму Муму позвали на третий день. У ребеночка после приема разведенной смеси начался запор.

Маруся посмотрела на кричащего младенца издалека, взяла со стола чашку и ткнула Валентине, не глядя:

– Цедись.

– Как это – цедись? – запаниковал папа Валя. – Нам каждая капля молока дорога, а ты ей суешь нестерильную посудину.

– Цедись, – потребовала Маруся, игнорируя папу Валю и расстегивая шерстяную кофту.

Грудь мамы Муму выглядела устрашающе. Когда была снята стягивающая повязка и открылись промокшие чашечки бюстгальтера, Маруся застонала. На ее щеках цвели красные пятна, пересохшие губы потрескались.

– Да ты больна! – закричала Валентина, бросаясь к кроватке с ребенком и закрывая ее собой.

– Цедись! – крикнула Маруся таким голосом, что Валентина тут же села и распахнула на груди халат.

Папе Вале приказано было удалиться, а на Леру никто не обращал внимания. Она смотрела в странном оцепенении, как в чашку бьют тугие тонкие струйки, потом капают капли.

– Вот, – протянула чашку Валентина.

Маруся взболтала содержимое, рассмотрела его и протянула чашку Лере.

– Вылей, – просто сказала она.

Молоко голубело в белой емкости. Лера отнесла чашку в кухню. Постояла у раковины, понюхала мамино молоко. Потом высунула язык и осторожно лизнула его.

Когда она вернулась в спальню родителей, Маруся кормила ребеночка своей грудью. Тот глотал с утробным громким звуком, и Лера даже испугалась, что он захлебнется. Когда младенчик отвернулся, молоко из соска все капало и капало на его щеку. Но он не реагировал. Он крепко спал.

– Теперь мне тоже нужно сцедиться, – сказала Маруся, передав уснувшего ребенка Валентине.

Лера подала ей чашку, но Маруся только покачала головой.

– Принеси литровую кружку, в которой я сегодня варила яйца, – попросила Валентина.

Пока Лера смотрела, как мама Муму сцеживает вторую грудь, она вдруг поняла, что совершенно беззащитна. Это у нее случилось из-за осознания, что у женщин есть могущество, которое невозможно постичь. И из-за того, что она не причисляла пока еще себя к женщинам. Как же тяжело и страшно быть ребенком!

Маруся перестала сцеживаться, облегченно вздохнула.

– Вылить? – кивнула Лера на кружку, сглатывая вдруг накатившую тошноту.

– Нет, погоди. Я не ем ничего второй день и почти не пью, чтобы молоко не прибывало так сильно. Оттого и в холодильнике совсем пусто.

– Ты будешь это пить? – прошептала Лера.

– Очень смешно, – кивнула мама Муму. – Отнесем это Артисту. Говорю же – в холодильнике пусто. Он на собачьих консервах долго не протянет. Маленький еще.

За столом клевала носом Валентина.

Папа Валя уснул в гостиной у включенного телевизора. Маруся оглядела их и вздохнула:

– И наступило всеобщее счастье…

Дернувшись, мама Валя подперла щеку ладонью и мечтательно прошептала:

– Неужели все будет так же спокойно и хорошо, как с Леркой?…

На лестнице Лера спросила:

– Им со мной было спокойно и хорошо?

– Все познается в сравнении, – заметила Маруся. – Ты покричала неделю, а когда стала недоедать, пришла я и накормила тебя. После каждой еды ты засыпала беспробудно, еле расталкивали к следующему кормлению. Поев, опять засыпала. Ты совсем не плакала, пока не пошла ножками и не стала набивать синяки.

– Мама Муму, а можно к тебе? – спросила Лера. Ей очень хотелось посмотреть на ребеночка Маруси.

– Нельзя, – категорично ответила Маруся. – Приходи дня через три. У меня жар спадет, и я расскажу о своем ребеночке.

Вечером в приоткрытую дверь своей квартиры Маруся передала поводок Артиста, и Лера пошла его выгуливать. Неделю до этого Артист жил у Капустиных, пока не начали мыть квартиру к приходу мамы Вали с ребенком.

Через час Лера позвонила, и рука Маруси забрала поводок. Упирающийся Артист был силой затащен в квартиру.

Зеркало

Ровно через три дня Лера после утреннего выгула Артиста просунула ногу в закрывающуюся дверь.

– Ладно, заходи, – распахнула дверь Маруся.

Лера обошла ее квартиру – такая же планировка, как у них дома. Заглянула на всякий случай и на балкон.

– Его нет, – сказала она, сбросив сандалии и устраиваясь в кресле с ногами.

Маруся села в кресле напротив, захватив спицы и клубок шерсти.

– Знаешь, кто такой тролль? – спросила она.

– Нет.

– О господи, – покачала головой Маруся. – А кто такая Баба Яга, леший и кикимора?

– Нет. Перестань заговаривать мне зубы. Ты обещала рассказать, где твой ребеночек.

– Твои родители ненормальные. Что они тебе читают на ночь? – спросила мама Муму.

– Детскую энциклопедию.

– Тролли – это маленькие человечки, которые живут под землей или в корнях деревьев. Похожие на чертенят. Можешь представить себе чертика?

– Нет.

– Ну ладно… – задумалась Маруся и перестала набирать петли. – В прошлом году мы с тобой смотрели ночью фильм. Твои родители уехали отдохнуть, а бабушку срочно вызвали на какие-то съемки.

– «Иствикские ведьмы», – кивнула Лера.

– Нет. Это было в те же выходные, вспомни. Три новеллы. Одна из них о девочке и коте. К девочке ночью приходил маленький человечек в шапочке с бубенцами и пил ее дыхание. А родители думали, что зло исходит от кота.

– Похожий на крошечного клоуна?

– Точно. Это и есть тролль.

– Ну и что? – нетерпеливо заерзала Лера, потом улеглась, свесив ноги через подлокотник кресла.

– Обычно тролли бывают злые. Я не слышала о добрых троллях. И вот однажды один злой тролль сделал страшное зеркало.

– Как же, интересно, он его сделал? Где он взял серебро? Гальваника – вещь сложная!

– Что? – нахмурилась Маруся.

– Мне папа читал, как делают зеркала. Стекло покрывают серебряным напылением.

– Короче, у него все было – и серебро, и гальваника! – повысила голос Маруся. – Не сбивай меня несущественными мелочами!

– Да уж! – хмыкнула Лера.

– В этом зеркале все доброе и прекрасное уменьшалось до минимума, а все плохое в человеке, все злое выпирало в устрашающих размерах.

– Как это? – заинтересовалась Лера. – Как в кривых зеркалах?

– Вроде того, только в кривом зеркале у тебя просто искажаются части тела, а у тролля было зеркало, в котором искажается душа. Все плохие поступки выпирают, а сам человек за ними становится безликим и незаметным. А так как у всех людей есть что-то плохое…

– У меня нет, – перебила Лера.

– Так не бывает.

– Бывает, – настаивала девочка.

– Ладно, – задумалась Маруся. – Если я сейчас тебе докажу, что и у тебя бывает в душе что-то не совсем хорошее, ты дашь мне досказать? Не будешь перебивать?

– А причина, по которой мама водила меня к психиатру, считается?

– Нет, – покачала головой Маруся. – Конечно, нет. Интим – вещь неприкосновенная.

– Ну, тогда ладно.

– Ты сделала кое-что не совсем хорошее, когда рассказала маме о том, что услышала в роддоме. Когда я схватила кресло и… короче, когда я чуть не прибила твоего папу креслом.

– Ничего я не говорила маме! – возмутилась Лера.

– А кому ты это говорила?

– Только бабушке, – честно ответила девочка.

Маруся закрыла глаза.

– Ну и что? – взвилась Лера. – Она же мне рассказала, как развивается человеческий зародыш, и про аборт. И я сказала…

– Ты права, – перебила Маруся, – совершенно права, когда не понимаешь плохого в своих поступках. Ты еще слишком мала для этого.

Они замолчали, настороженно подстерегая взгляды друг друга.

– Что там было дальше с зеркалом? – первой нарушила молчание Лера.

– Оно разбилось на миллионы мелких осколков, и даже больше, чем на миллионы.

– На триллионы?

– Да. И даже больше.

– На биллионы?…

– На такое количество, которое трудно определить. Оно разбилось на мельчайшие кусочки, величиной не больше песчинки.

– Почему оно разбилось? – спросила Лера.

– Потому что злой тролль поднял его над землей, зеркало не выдержало отраженного в нем зла и разлетелось на кусочки. Но не исчезло. Его крошечные осколки летают везде. Если попадут в глаз к человеку, то все.

– Что? – прошептала Лера.

– Он начинает видеть все только в дурном свете. Только плохое в людях.

Маруся встала, прошлась по гостиной, посмотрела на себя в зеркало. Стала боком и провела рукой по опавшему животу.

– Мой ребенок умер, – сказала она. – Он где-то там, за зеркалом… – Маруся протянула ладонь и прижала ее к стеклу. Потом отняла и смотрела, как ее влажный отпечаток исчезает постепенно, словно его засасывает зазеркалье.

– Сейчас ты будешь плакать? – спросила Лера.

– Нет, – покачала головой Маруся. – И не собираюсь. Бог дал, как говорится, бог взял.

– А тот ребенок, который умер, когда я родилась, он тоже мальчик? – продолжала Лера.

– Да. У меня тоже тогда был мальчик. Почему ты спрашиваешь?

– Значит, их двое в зазеркалье, – спокойно констатировала Лера.

Женщина у зеркала нашла глазами отражение девочки и внимательно посмотрела ей в лицо:

– Еще вопросы будут?

– Да, но я промолчу, – опустила глаза Лера. – Ты сама придумала про зеркало?

– Нет, – покачала головой Маруся, продолжая рассматривать себя в зеркале. – Это из сказки Андерсена. Знаешь такого писателя?

Лера молча покачала головой.

– Знаешь! Это он написал «Дюймовочку» и «Гадкого утенка». Что? – повернулась она. – Ты не читала сказки Андерсена? А и правильно! Все сказки на самом деле написаны для взрослых.

– А про зеркало, это из какой сказки? – спросила Лера.

– Это из «Снежной королевы».

Лера вылезла из кресла и подошла к зеркалу. Оттянула нижнее веко у правого глаза, рассматривая.

– Мне нравится, что ты не плачешь, – сказала она. – Ты не такая, как папа с мамой.

– Это точно, – согласилась мама Муму.

– Я только не поняла, зачем ты рассказала мне про зеркало?

– Не трогай глаза руками, – Маруся убрала руку Леры от лица. – Я рассказала, чтобы ты не думала обо мне плохо. Тебе покажется вдруг, что человек ужасно плохой и страшный. А ты тогда подойди к зеркалу и поищи песчинку тролля у себя в глазу.

Гарантии

Медсестра из поликлиники пришла показать Валентине, как делать массаж трехмесячному Антоше. Она позвала всех членов семьи, уверяя, что такие вещи должен уметь каждый.

– В этом деле, – сказала она, – главное – не навредить.

Минут десять Антоша спокойно лежал на спине, пока медсестра объясняла, как это – не навредить. Потом она перевернула мальчика на живот, и Лера впервые увидела спину своего братика. Она остановила вдох и рефлекторно шагнула за папу Валю.

– Все нормально, котенок, – вытащил ее папа. – Это не заразно.

Растерянная медсестра прикоснулась к лопаткам малыша, ощупывая странные наросты на них под кожей, и тут Антоша протестующе крикнул. Медсестра дернулась и уронила на пол пластиковую бутылочку с массажным маслом.

– Я попробую тихонько пройтись по позвоночнику, – сказала она сама себе. Подняла глаза на родителей мальчика, наткнувшись на взгляд Леры, вновь дернулась и пробормотала: – А что записано в карте?

– Костные изменения, носящие характер наростов, – отрапортовал папа Валя.

– Вы думаете, это лечится массажем? – прошептала медсестра.

– Нам прописали общий укрепляющий массаж, – едва сдерживая истерику, ответила Валентина.

– А это вообще лечится? – выступила Лера.

– Иди в свою комнату, – развернул ее от стола папа Валя.

Лера пошла в соседний подъезд.

– Муму, – сказала она с порога, – я так и знала! Маме подсунули бракованного ребеночка.

– Сядь, – показала мама Муму на табуретку в коридоре, дождалась, пока Лера сядет, и сунула ей на колени Артиста. Она мыла полы.

– Ты знала? – не выдержала Лера ее сосредоточенной работы шваброй.

– Конечно, – ответила Маруся.

– А что говорят врачи?

– Ничего. Рано пока что-то говорить. Будут наблюдать, изучать. Ты знаешь, что человек растет до двадцати пяти лет?

– А вдруг он инопланетянин? – прошептала Лера.

– Нет, – категорично отмела эту версию Маруся. – Он нормальный мальчик, только со странностями.

Этим же вечером Элиза, приехавшая навестить внука, угодила в его купание. После кратковременной истерики она решила, что сил у нее хватит еще и на скандал. И начала его так:

– Почему вы мне ничего не сказали, паршивцы? Это лечится?

Лера, отправленная в свою комнату, как только Элиза начала визгливо кричать что-то в ванной комнате, подслушивала в щелку двери и улыбнулась «паршивцам».

– А потому, что говорить было нечего! – ответил папа и принял на себя первый вал.

Дальше некоторое время было совсем не интересно, так как все шло по проторенному сценарию скандалов Элизы: пока родители укладывали Антошу, она обвиняла зятя в инфантильности, а дочь в слабоумии. Добравшись до неправильного воспитания внучки подобными родителями, Элиза получила отпор.

– Вы соображайте иногда, что разговариваете с маленькой девочкой! – упрекнул ее папа. – Знаете, что она попросила почитать ей на ночь после одного вашего визита? Порножурнал!

– И еще неплохо бы тебе сменить наконец гардероб, чтобы он соответствовал возрасту, – поддержала его Валентина. – Или хотя бы переодевайся, когда приезжаешь к нам, ба-бу-ля! А то недавно Лера случайно включила «Новости» по телевизору и сказала, что милиционеры арестовали много бабушек ночью на Ленинградском шоссе. Ты одеваешься и красишься, как престарелая проститутка!

– Ты сказала «престарелая»? – Элиза проигнорировала последнее слово дочери. – Ах ты, гадина! На кого ушли мои лучшие годы? И как, по-твоему, должна одеваться директор ночного клуба и зам. главного редактора журнала для мужчин?! Престарелая!.. Ну-ка, быстро за стол!

Усаживание родителей с Элизой за столом в кухне означало самую важную часть скандала: угрозы и требования.

– Вы заметили, что ваш ребенок пошел в школу? – спросила Элиза. – Я уже посетила одно родительское собрание – вам же некогда! – и смею вас заверить, продвинутые мои, что нас ожидает катастрофа. Лера использует коллектив в двадцать пять мальчиков и девочек исключительно для собственного самоутверждения. И это через две недели занятий! Вы доигрались со своими оригинальными методами воспитания до полного краха. Девочка не может существовать среди нормального среднестатистического социума! Поэтому теперь я беру воспитание внучки в свои руки.

– Абсурд! – заметил на это папа Валя. – Как вы себе это представляете? После школы будете забирать Лерку в ночной клуб, там как раз в обеденное время идут репетиции стриптизерш, а по субботам и воскресеньям отправитесь с нею на фотовыезды моделей для своего журнала?

– Откуда ты знаешь? – дернула мама папу за руку.

– Элиза начинала фотографом, она и меня снимала, ты что, не помнишь?

– Я не об этом. Я о репетициях стриптизерш в обеденное время?

После небольшой словесной перепалки, большую часть громких выражений которой Лера не смогла понять, Элиза призвала «детей» «не кочевряжиться».

– Дети, будьте благоразумны, – изрекла она трагическим тоном. – Прекратите кочевряжиться и согласитесь наконец, что вам нужно отдать все силы на возню с вашим новым приобретением.

– Ты так называешь Антошку? – изумилась Валентина. – Приобретение?…

– А как мне еще это называть? Чего еще можно было ждать от подобного мужского инфантилизма и женского дебилизма?

И все пошло по кругу. Элиза уверенно заявила, что сейчас можно провести любую диагностику на ранних стадиях беременности и определить аномалию у плода в допустимые для аборта сроки. Родители возмутились: их Антоша – совершенно нормальный ребенок!

Уставшая Валентина достала бутылку сухого вина.

– Убери это, я – за рулем! – приказала Элиза. – Убери, а то пожадничаю и выпью полбокала.

– А мы тебе не нальем, – Валентина поставила бокалы себе и мужу.

– Тебе нельзя! – возмутилась Элиза. – Ты кормишь!

– Вот вам конкретный пример и инфантилизма и дебилизма, – развел руками папа Валя. – Вы так заботитесь о нашей семье, что сегодня впервые увидели внука совершенно голым в процессе купания, к тому же совсем забыли поинтересоваться, как у вашей дочери с молоком.

– Только не говорите мне… – Элиза с ужасом оглядела дочь и зятя. – Нет! Только не эта ужасная женщина! Опять?…

– Эта ужасная женщина, как вы говорите, выкормила Леру, – напомнил папа.

– А еще кого? – подалась к нему через стол теща. – Как она назвала твоего ребенка? Или она оказалась умнее моей дочери и сделала аборт?

Через полчаса рыданий Валентины, криков Элизы и угроз папы Вали выброситься с балкона все трое пришли к выводу, что им теперь нужны гарантии совместного сосуществования под одним небом, и стали договариваться.

Лера посмотрела на часы. Почти двенадцать. К часу придет мама Муму. Нужно ее предупредить, чтобы не попадалась на глаза Элизе. Заболел желудок. Девочка проскользнула в коридор незамеченной, осторожно открыла замок и вышла на лестницу. Теперь дверь закрывалась на ночь на один замок, и Маруся входила со своим ключом и иногда кормила и перепеленывала маленького, а родители и не просыпались, если он не капризничал. Утром Антоша будил всех около шести, тогда мама Валя с ключом от двери Маруси относила его в соседний подъезд. Перед работой мама Муму заносила к ним в холодильник бутылочки со своим молоком. Она сказала, что через месяц малыш уже не будет просыпаться ночью, не будет ночных посещений. Лера села на ступеньку, прижала кулачки к ноющему желудку и задумалась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Маруся, выходя из лифта.

– Тебя жду. Там Элиза, они ругаются.

– А ты при чем?

– Это ты при чем. Я теперь поняла, как можно быть плохой и совершенно невиноватой в этом.

– Твоя бабушка рассказала Валентине?… – перешла на шепот Маруся.

Лера кивнула.

– У кого мне попросить прощения? – спросила она.

– Бог простит. – Маруся кутала плечи и грудь в пуховый платок, хотя сентябрьская ночь была удивительно теплой и тихой.

Лера поискала бога в себе или рядом, но не нашла.

– И правда, пойду-ка я домой, – вздохнула Маруся. – Скажи, чтобы Валентина принесла мальчика покормить ко мне. И тебе, бедной, не дают покоя. – Она подошла и прижала голову девочки к своей ноге, поглаживая ее волосы.

– Я – гарантия, – сказала Лера.

– Как? – не поняла Маруся.

– Я гарантия поддержания их отношений. Элиза больше не хочет видеть папу и Антошу. Поэтому я буду иногда жить у нее день-два и на каникулах.

– Не хочет видеть Антошу, – кивнула Маруся, не удивившись.

– Я бы тебе объяснила, почему, но боюсь опять сделать что-нибудь плохое.

– Не надо, – Маруся еще сильней прижала к себе ее голову, – не объясняй.

Упорство

Когда девочке Лере исполнилось восемь с половиной лет, она совершила свой первый роковой поступок.

В школе в тот день на завтрак давали глазированные шоколадом сырки.

– Не ешь их, – шепотом посоветовала Лере девочка Нюся.

– Почему? – подозрительно спросила Лера.

– Они просроченные, – опять же шепотом сообщила Нюся.

Лера задумчиво осмотрела сырок.

– Так не узнать, – уверила ее Нюся. – Мне мама сказала. Она работает в школьной столовой.

Лера разложила на столе обертку, изучила ее и с большим трудом обнаружила плохо различимые выдавленные цифры.

– Шестнадцатое, – сказала она, – а потом еще две цифры.

– А сегодня семнадцатое! – многозначительно посмотрела на нее Нюся. – Только никому не говори. Я тебе по секрету сказала, как подруге.

Лера внимательно осмотрела весьма упитанную Нюсю. Потом зал столовой.

– А если все отравятся? – спросила она.

– Не отравятся. Мамка сказала, что никто не отравится, просто мне их есть не надо. На всякий случай. Вот увидишь – никто не отравится.

Лера высидела в столовой до самого звонка. Никто не свалился в судорогах.

– Ты думаешь, мы подруги? – с сомнением спросила она у Нюси в классе.

– Конечно. Мы сидим за одной партой, и на физкультуре ты никогда не смеешься, когда я прыгаю или бегаю.

На следующий день столовая была закрыта, по младшим классам дежурные разносили сок в упаковках и печенье. А еще через день директор школы вызвала родителей Леры.

Пошел папа, потому что была его очередь посещать родительское собрание.

Вернувшись, папа Валя выпил стакан воды из-под крана и два раза полил цветок на подоконнике в кухне.

– Что? – всполошилась Валентина.

– Наша дочь написала кляузу в санэпидемстанцию. Что-то о просроченных продуктах в столовой. Как-то мне не по себе. Я не уверен, что все правильно понял.

– Что она написала?! – не поверила своим ушам Валентина.

– Я сам ничего не понимаю, кроме полной недоказуемости ее действий. В этом я абсолютно уверен.

– Прекрати меня пугать и нервировать, я и так вся чешусь! – повысила голос Валентина.

– В санэпидемстанцию городской управы по электронной почте пришло письмо от ученицы школы номер 1102, в котором сообщалось, что в столовой нарушаются правила использования пищевых продуктов, в частности, детям на завтрак предлагаются просроченные глазированные сырки. Столовая была вчера обыскана, факт доказан.

– Это бред какой-то, – усмехнулась Валентина. – С чего они взяли, что именно наша дочь в этом участвовала?

– Письмо было подписано: Валерия Одер, ученица 4-А класса.

– Какое письмо?… – замотала головой Валентина.

– Электронное! – с трудом сохраняя спокойствие, ответил папа Валя.

– Но это невозможно! – возмутилась мама Валя. – Кто угодно может написать какое угодно имя на письме в электронной почте!

– И об этом я уже говорил! Полная недоказуемость. Почему мне тогда так муторно на душе? Ты как? В смысле, на уровне внутренних ощущений? – прищурился Валентин.

Мама Валя прислушалась к себе и подтвердила: ей тоже муторно.

Позвали Леру.

– А если бы кто-то отравился и умер? – сразу же возмутилась подслушивающая в коридоре Валерия.

Родители некоторое время задумчиво изучали ее лицо.

– Нет… – замотал головой папа Валя, – это теоретически невозможно!

– Но она же переписывается по компьютеру с Элизой, – привела свой аргумент Валентина.

– Согласен, она может отправить письмо по какому-то адресу, но в санэпидемстанцию?… – задумался папа.

– К тому же в конкретную, нашего района?… – задумалась мама.

– Адрес можно найти в телефонном справочнике, – вступила Лера. – Там все расписано по районам. И санэпидемстанции, и инспекции по делам несовершеннолетних, банки, прачечные, все. Разве я плохо поступила?

– А электронный адрес? – все еще не мог поверить папа.

– Мне его продиктовали по телефону. Телефон я нашла в справочнике. Потом взяла из Интернета образец делового письма, «кратко, но содержательно обрисовала проблему», как там было указано, вот и все дела.

– А как ты вообще узнала о просроченных сырках? – присел перед дочкой на корточки папа.

– Прочла дату использования на обертке. – Лера решила ни в коем случае не упоминать о Нюсе.

Родители переглянулись.

– Они нашли обертку? – спросила Лера. – Я приклеила ее жвачкой под столом.

– Ты приклеила жвачкой под столом обертку от сырка? – шепотом спросила мама Валя.

– И указала в письме, под каким именно столом, – кивнула Лера.

– Зачем? – ничего не понимал папа Валя.

– Доказательство, – уверенно заявила Лера. – Наверняка они уничтожили сразу же после завтрака все не съеденные сырки. И выбросили мусор. Никаких улик!

– Детка, скажи нам, зачем ты это сделала? – проникновенно попросил папа Валя.

– Я надеюсь, что теперь школу закроют, – заявила Лера. – Я давно хотела вам сказать. Мне не нравится учиться в школе.

Пометавшись по кухне и столкнувшись несколько раз, родители вспомнили, что завтра выходной, и с облегчением отправили Леру спать.

– У девочки начались проблемы с логическим мышлением, – заметил папа, когда Лера ушла.

– И с осознанием последствий содеянного, – поддержала его мама. – Кто пойдет ее тестировать? Я вчера проводила беседу на тему ответственности. Два дня подряд я не потяну!

Пошел папа. Он присел на кровать. Лера лежала на спине, вытянув руки поверх одеяла.

– У меня кое-что здесь не стыкуется в твоем желании справедливости, – Валентин постучал себя по лбу. – Цель и средства. Помнишь, мы это обсуждали?

Лера молча кивнула.

– Итак. Тебе не нравится учиться в школе. Поэтому ты хочешь школу закрыть. Для чего натравливаешь на нее чиновников по надзору. Ты помнишь номер своей школы? 1102! Ты думаешь, это просто цифры? Нет, родная, это почти порядковый номер. В Москве больше тысячи школ. Меня несколько обескураживает не то, что ты донесла на работников снабжения, а несоизмеримая с конечной целью масштабность твоих действий…

– Если даже из-за этих сырков школу не закроют, меня все равно выгонят, – перебила его Лера. – Так или иначе, я в эту школу больше не попаду. А в другую вы меня устраивать не будете. Далеко ездить. До ближайшей школы пять остановок на троллейбусе, возить меня некому, вот и получается, что я все сделала правильно. Подумай хорошенько. Мне девять лет. Так?

Папа посмотрел на серьезное лицо дочки, засомневался было, потом посчитал и кивнул: девять.

– И я уже получила самое начальное образование, – продолжила Лера. – За три года по программе для шестилеток. Меня после собеседования сразу приняли во второй класс. Знаешь, почему?

– Конечно, знаю, – с досадой ответил папа. Досада появилась из-за того, что разговор уходил в сторону от обрисованной им проблемы. – Потому что ты умная и сообразительная девочка, с трех лет читаешь, знакома с двумя иностранными языками…

– Нет, – многозначительно заметила Лера. – Потому что вы меня хорошо подготовили. Я подумала – почему бы мне и дальше не учиться дома?

– Исключено, – категорически заявил папа. – Отложим этот разговор до утра. Ты выспись, а утром, пока мы с мамой не встанем, подумай над физиологией проблемы. Ты не инвалид, слава богу, тебе незачем переходить к домашнему обучению и терять тем самым навыки выживания и личностного становления в коллективе.

В половине восьмого утра Лера стояла у кровати родителей.

– Мам! Пап! – монотонным голосом повторяла и повторяла она, пока зачумленные сном родители не сели, покачиваясь, с закрытыми глазами.

– Антоша укусил Артиста за лапу. Чем промывать?

– Промой ему рот марганцовкой, – пробормотала мама Валя и упала на подушку.

– Артисту чем лапу промыть? Он хромает.

– Антоша хромает? – папа Валя открыл глаза.

– Ты проснулся? – уточнила Лера. – Я уже подумала над физиологией.

– Молодец, иди еще подумай, – пробормотала Валентина.

– Я не могу ходить в школу и вообще не могу долго находиться в большом количестве людей, – заявила Лера.

– Почему? – Папа Валя посмотрел на нее измученными глазами.

– Потому что они воняют.

В спальню вошел Антоша и, пыхтя, долго протаскивал сквозь прутья детской кровати плюшевого дракона. За ним пробрался Артист. Повизгивая, он влез на кровать к взрослым и затаился.

– Кто воняет? – спросила Валентина.

– Все люди воняют, – уверила ее Лера.

– Давай без утреннего экстремизма, ладно? – скривился папа. – Употреби синонимы.

– Все люди плохо пахнут, – употребила синоним Лера.

– А теперь обрисуй проблему с учетом осознания своего места в социуме. – Валентин сел, свесил ноги и попытался достать халат из кресла.

– Все люди пахнут по-разному, и я пахну, мой запах тоже может для кого-то вонять. – Лера подала ему халат. – Но многие ведь просто ничего не замечают, а я слышу запахи, и мне от них становится плохо.

– Какой кошмар… – пробормотала Валентина, натягивая на голову одеяло.

– Это точно, – согласился папа Валя. – Заметь – в ее доводах сегодня бездна логики и конкретный умысел! А умысел предполагает что?

– Некоторое осознание последствий содеянного, – отозвалась из-под одеяла мама Валя.

Минут пять родители обсуждали поведение дочери, не обращая внимания на ее присутствие. Лера узнала, что ребенка, который из своих «не совсем корректных» поступков логически выстраивает целый ряд обоснованных действий, а потом еще добавляет к этому ряду физиологическое объяснение цели, можно назвать… упорным. Лере не понравились лица родителей, когда они пришли к выводу, что она… упорная.

– Вы сейчас употребили синоним, чтобы меня не смущать? – спросила Лера.

– Сегодня вечером перед сном мама тебе вкратце обрисует пользу и вред упорства в эволюции человечества, – пообещал папа.

– Да?… – высунула голову удивленная Валентина. – Какие у тебя масштабные планы на мой счет!

– Пожалуй, еще рано объяснять ей истоки религиозных войн и философию фашизма, хотя… – задумчиво заметил папа и спрятался за кресло от брошенной в него Валентиной подушки. – Ладно, просто ограничься объяснением разницы между упорством в достижении цели и фанатизмом.

Перемены

Через полтора месяца после происшествия в школьной столовой, когда старшеклассники угорали в подготовке к экзаменам, а родители учеников четвертых классов праздновали мини-выпускной (к пятому классу в этой школе дети перераспределялись по уровню полученных оценок), родители Валерии Одер имели весьма неприятную беседу с завучем.

Им было предложено перевести своего ребенка в другое учебное заведение. Сделано это было очень тактично: по итогам тестирования и оценок за курс начальной школы Лера направлялась в так называемый «лицей для одаренных детей» с самыми лучшими рекомендациями.

– В лицее дети получают самое всестороннее образование и в сфере искусств, так что Валерии придется первые два года находиться там по двенадцать-тринадцать часов в день, поскольку она не имеет начального музыкального образования и танц-класса – придется наверстывать упущенное. Но ваша девочка преодолеет любые трудности, любые! – со сладкой стервозностью в голосе убеждала завуч опешивших родителей.

Капустины, даже не обсудив с Лерой свалившееся на их головы счастье (по направлению из других учебных заведений дети в этом весьма недешевом лицее обучались бесплатно), категорически покачали головами: никак невозможно! Все свободное время после уроков Лера занята присмотром за младшим братом. Кроме того, лицей находится в центре Москвы, то есть в экологически неблагоприятном районе, да и каждодневные поездки туда на метро, переходы…

– Очень грустно это слышать, очень, – пожирала завуч глазами таких нерадивых родителей. – В трудное для страны время, во время становления новых экономических и моральных основ, родители должны уделять все силы воспитанию и образованию ребенка, а не делать из него домашнюю прислугу или няньку.

– Спасибо большое за заботу о нашем ребенке, – сказали Капустины.

И завучу пришлось выдвигать «тяжелую артиллерию». Она напомнила родителям Леры, что девочка два года назад сменила не только фамилию, но и адрес проживания! В школу принималась Валерия Капустина, проживающая в пределах границ административного округа. А поскольку в данный момент все изменилось… Количество учеников пятых классов дошло до предела разрешенного, приходится в первую очередь устраивать детей по территориальному признаку, так что пусть «господа Капустины» будут готовы к тому, что на их заявлении с просьбой принять дочь в пятый класс общеобразовательной государственной школы 1102 будет стоять отказ по причинам, только что озвученным.

Папа и мама Капустины, конечно, помнили, что два года назад Элиза настояла на том, чтобы прописать внучку у себя, в пятикомнатной квартире на Ордынке, и дать ей свою фамилию – Валентина в девичестве была Одер. Но таких последствий исполнения «каприза Элизы» – как это называл папа Валя – они, конечно, не ожидали.

– Ты заметил, что в последнее время во всех неприятностях ты обвиняешь мою мать? – задумчиво сказала Валентина, когда Капустины вышли на школьный двор переварить информацию.

– Элиза в таких случаях говорит, что мужчина – существо примитивное, кого ему еще обвинять во всем, если не женщину? – с грустной улыбкой парировал папа Валя.

– Может быть, все-таки спросим Лерку? Вдруг ей понравится в лицее. А Антоше няню найдем, – задумалась Валентина.

– Ну да, – усмехнулся Валентин. – В этом лицее из окна площадь Красная видна! Представляешь, какое письмо может получить по электронной почте Управление делами президента? О пробках на дорогах, например, во время выезда из Кремля наших руководителей.

– Ты все шутишь, но проблему-то надо решать. Как это ни парадоксально, но нас только что выгнали из школы! Мы-то, наивные, совсем не верили в исполнение Леркиного умысла.

Проблема решилась сама собой после августа. Это был девяносто восьмой год. За две недели до обвала рубля Элиза предложила зятю после его удачной сделки поменять весьма серьезную сумму в «деревянных» на доллары. И выслушала пространное объяснение о пользе патриотов в своем отечестве. По словам Валентина Капустина, человек, не поддерживающий банковскую систему своей страны, не может считать себя патриотом. Это означало, что папа Валя положит деньги в банк. Может быть, в несколько банков – он не дурак и все помнит о яйцах и корзинах. Папа Валя так и сделал.

– Вот же змея! – воскликнул Валентин, узнав об обвале рубля. От обиды на жизнь, от восхищения и ненависти к теще у него к вечеру поднялась температура.

Баба Яга

У мамы Муму отпуск был в августе, она сменила Элизу на даче, куда Капустины вывезли детей.

В хлопотах о заболевшем муже Валентина совсем забыла о проблемах со школой. К началу сентября Лера все еще не была пристроена.

Именно в это время маленький Антон и приобрел привычку теряться. Капустины заплатили соседке по даче за присмотр и готовку еды. Валентина моталась туда-сюда и за остаток того дачного лета заплатила первой сединой и проступающей в волнении невнятностью речи.

Как-то поздно вечером соседка позвонила и сказала, что «пацана нигде нету, совсем нигде».

К часу ночи подъехавшие Валентин и Валентина с мамой Муму в три фонарика обшарили окрестности. Толку от этого было – ноль, ночь стояла совершенно темная, кусты оказались непролазными, и через полтора часа поисков, переругавшись, взрослые вернулись в дом с твердым намерением звонить в милицию.

Они в который раз попробовали добиться объяснений от Леры, но, к своему удивлению, в который раз получили в ответ нечто странное.

Испуганная девочка на расспросы: «Что было после ужина?» – отвечала одно и то же: «Братика унесли гуси-лебеди». Откуда взялись эти самые гуси-лебеди? Они еще вчера прилетели на пруд. Антон ходил на них смотреть. Лера отвернулась на одну секунду, а Антон уже улетал на гусе. На вопрос: «Куда же он мог улететь?» – Лера ответила, как само собой разумеющееся: «К Бабе Яге, конечно, это же ее гуси-лебеди».

Когда девочка стала уверять родителей, что до утра Баба Яга не станет растапливать печь, чтобы засунуть в нее Антона на лопате – поэтому у них еще есть время, – отчаявшиеся Капустины пошли посоветоваться с мамой Муму.

Маруся сидела на лавочке у своего дачного домика и курила. Ее аккуратная бревенчатая избушка стояла как раз на соседнем с Капустиными участке.

– Доигрались? – спросила она весело. – Видели, что Лерка читает на ночь маленькому? Русские народные сказки! От таких сюжетов и взрослый сбрендит, если, конечно, умные родители не сделают ему прививку лет в пять. Курочкой Рябой какой-нибудь или Колобком, к примеру. Хотя… Его тоже сожрали в конце. А вы что читали девочке в пять лет? Энциклопедию!

– Сейчас не время для укоров, – заметил папа Валя. – В отношении к сказкам большую роль играет воображение. И я надеюсь, что так называемые прививки нами уже сделаны. Мы давно объяснили девочке разницу между условным и реальным восприятием окружающего мира.

– Вот же придурки, – беззлобно заметила Маруся, затягиваясь и прожигая влажную темень огоньком сигареты.

– Я не понимаю, что дальше делать? – прошептала в панике Валентина.

– Думать, – посоветовала Маруся. – Давайте пойдем от обратного. Что делает ночью изрядно набегавшийся на свежем воздухе ребенок?

– Спит, – уныло констатировал папа Валя.

– Вот и отлично. – Маруся загасила окурок и теперь стала определима только по голосу. – Теперь подумаем – где он может спать?

– В багажнике машины похитителей, – прошептала Валентина. – Где-нибудь на пути в Африку!

– Наверное, тебя Элиза в детстве напугала страшилкой Чуковского, – поставила диагноз Маруся. – А если не в багажнике? Куда пойдет трехлетний мальчик и заснет там потом, не сумев выбраться в темноте? Туда, куда ему ходить не разрешают, – ответила она сама себе и встала. – У кого еще не погас фонарик? Я – в подвал, вы – на чердак. Если не найдем, встречаемся в сарае с садовым инструментом.

– Ему еще нельзя было заглядывать в колодец, – стучала зубами Валентина.

– Колодец и нужник первым делом обследовала ваша соседка. Пока еще не совсем стемнело. Я спрашивала. Местные жители в этом плане имеют свой грустный опыт поколений.

Лера пошла с Марусей в подвал. Они нашли Антона у старой топки, которой пользовались, пока не провели газ. Мальчик спал на досках, забравшись под телогрейку, он весь поместился под нею, поэтому соседка его и не нашла вечером. Сверху на телогрейке пристроился Артист, который при виде людей слегка помахал хвостом.

– Нужно было искать собаку, – вздохнула Лера.

– Видела я вашу собаку на телогрейке в подвале, – удивлялась соседка. – Я и подумать не могла!..

– Баба Яга… – громко проговорил Антон, пока его, спящего, несли наверх.

Медведь

На второе исчезновение Антона взрослые тоже приехали втроем. По телефону соседка сказала, что Лера говорила что-то о медведе с большой корзиной.

– Высоко сижу, далеко гляжу, – вздохнула Маруся, разминаясь возле дома после поездки в автомобиле. – Тут и думать нечего – чердак.

Оказалось, что к люку чердака не подставлена лестница.

– Я потому туда и не посмотрела. Лестница-то не стоит! – объясняла соседка.

Лестница лежала вдоль стены в мансарде. Но сверху раздавался лай Артиста…

Потом Лера объяснила, что это она перетащила в сторону валяющуюся на проходе лестницу. После недолгого и на удивление спокойного выяснения странных обстоятельств – лестница упала, вероятно, уже после того, как Антон затащил на чердак собаку и залез сам. Например, от его последнего неосторожного движения ногой… Как же он смог тащить вверх спаниеля, который на задних лапах как раз с него ростом получается? Дело происходило днем, но все вдруг начали зевать, может быть, не столько от желания спать, сколько от нервного переутомления после разрешившейся благополучно ситуации с похищением мальчика медведем (тот унес его в коробе за спиной). Поэтому предположение, что Артист сам вскарабкался на чердак по почти отвесной лестнице, а потом откинул ее задними лапами, устроило всех.

– Уже середина сентября, – заметила Маруся за ужином у Капустиных. – Что там у вас со школой?

– Полный беспросвет, – созналась Валентина.

– Мне работу искать надо, у меня нет возможности еще и школу подбирать, – перешел к обороне Валентин.

– Я могу в этом году вообще не учиться, – решила всех порадовать Лера. – Я же закончила начальную школу на год раньше остальных.

– А это мысль! В раннем возрасте разница в один год заметна, Лерка может не вписаться в коллектив старших на год детей… – начал было радостно объяснять Валентин, но потом под взглядами женщин стушевался и умолк.

В кухню забрел проснувшийся к вечеру Антоша. Подошел к Марусе, оперся о ее колени, зевая. Соседка Анна задумчиво посмотрела на мальчика.

– А вот идит-ка, я тебе чего покажу, – позвала она Антошу.

Он поднял голову, посмотрел на Марусю. Та кивнула.

Во дворе было темно, Антоша сильнее сжал ее ладошку. Женские пальцы в его руке ответили успокаивающим пожатием. Сквозь замаскированный в кустах проход они вышли на участок Анны Родионовны и огородами спустились к небольшому пруду возле бани. Пруд Анна Родионовна завела специально для гусей и уток, в этом году на него присели отдохнуть перед долгой дорогой дикие гуси. Начался переполох, и Анна Родионовна даже слегка испугалась, видя, как своя, домашняя птица рвется в небо за дикими собратьями, судорожно напрягая в бессильных потугах подрезанные крылья.

Прошли пруд. Антоша уже оглядывался на горящие окошки своей дачи. Анна остановилась:

– Прибыли. Видишь чего?

Антоша огляделся:

– Не-а…

– Правильно. Потому что спрятано все как следовает. Даже соседи не знают – ни одна воришка не залезет! – она стукнула носком мужского стоптанного башмака по хорошо замаскированной наклонной деревянной дверце. – Это мой летник. Погреб то есть. Считай, до конца июля тут лед лежит и не истаивает, прохлада. А зимой никогда не бывает мерзло. Тут уж запряташься так запряташься! Ни одна душа живая не сыщет. Сейчас глянешь или утром придем? – Она открыла деревянную дверь.

Та скрипнула, обнаружив за собой темный вход, как в большую нору. Потянуло влагой и грибным духом. Антоша в испуге шагнул назад, а Анна, пригнувшись, вошла внутрь и чиркнула спичкой, зажигая керосиновую лампу. На огонек и Антоша шагнул за нею. Пока Анна надевала стекло, язычок пламени рвался от сильного сквозняка.

– Какой продух хороший! – кивнула Анна. – С того конца труба наверх выходит для воздуха. Ну? Чего тебе здесь нравится?

Антоша огляделся. Спустившись вниз, они могли стоять в землянке во весь рост, только Анна кое-где касалась макушкой укрепленного бревнами потолка. Стены тоже были закреплены, изнутри землянка напоминала длинную узкую комнату с полками. По-домашнему светился на полках разноцвет – банки с консервами, от пламени керосинки сразу заалели сквозь стекло бока помидоров. В конце комнаты земляной пол уходил вниз, потом обрывался у ямы, в которую насыпью была скинута картошка и свекла. Анна и это показала, приоткрыв одеяло над овощами.

– Мне вот это нравится, – показал Антон на ящик с яблоками.

Между зелеными крутыми боками симиринки, прикрытыми сеном, лежала игрушка – деревянная птичка с длинным поднятым хвостом.

– Ну ты хват! – одобрила Анна, вытирая птицу подолом юбки. – Глянь-ка сюда, видишь дырочку? Это свистулька. Подуй в дырочку.

Антоша подул. Раздался тягучий звук. Он подул сильней. Звук стал звонче. Довольный Антоша зажал птичку в руке и поднял к Анне счастливое лицо.

– Вот и я говорю! – радостно кивнула та. – Где еще лучше прятаться? Залез сюда, лег на корзины, и спи себе.

Антоша с сомнением осмотрелся. Анна забрала у него птичку и положила на яблоки.

– И птица сгодится, если тут полежится, – заметила она. – Пока мы будем бегать тебя искать, знай дуди. И всем добро будет. Только уговор: никому!

– Никому… – прошептал Антоша, подумал и уточнил: – И Лере нельзя?

– Да она знает, если не забыла. Лазила сюда маленькая. – Анна взяла мальчика за руку, и они стали подниматься вверх по трухлявым ступенькам. – И всем добро будет, – бормотала Анна, – а по чердакам да по подвалам лазать… Не дай господи…

Она перекрестилась. Антоша повторил ее движения. Анна посмотрела на мальчика и провела тяжелой рукой по его темным волосам.

Козленочек

В начале октября, когда легкий морозец уже схватывал опавшие листья и замораживал тонким стеклом воду в бочке, соседка с дачи позвонила Валентине, когда та только вернулась в Москву.

– Забыла сказать, дров-то у вас маловато к зиме, – пространно начала она. – Если тут зимовать будете, нужно подумать, где их взять. Дрова, они же еще высохнуть к топке должны.

– Да-да, конечно… – пробормотала вымотанная дорогой в электричке Валентина. Она сама за руль не садилась. Когда папа Валя был занят (а занят он в последний месяц был ежедневно – поиски работы), то ездила на электричке.

– Значит, заказывать? – спросила соседка.

– Да-да, конечно… Подождите! – пришла в себя Валентина. – Не будем мы зимовать. Мы на следующей неделе выезжаем.

– Этих неделей с отъездами уже четыре было, – тактично напомнила соседка.

– Минуточку! – совсем пришла в себя мама Валя. – Какие дрова? У нас же отопление газовым котлом!

– Так ведь сломался он. Опасно с ним стало – тухнет без присмотра. Я вашему мужу говорила в последний приезд.

– И что он сказал?

– «Да-да, – сказал, – конечно». А котел менять – это подороже дров будет. А то и оставайтесь. Еще на зиму можно и ко мне переселиться, опять же, я вашу Лерочку прясть научу. А то она совсем мается от безделья. Сядет у окошка, смотрит на дождь, а глаза совсем незнакомые становятся. Пацан ваш, наоборот, сильно шустрый стал, – подобралась она к главному. – Опять потерялся.

– Когда? – удивилась Валентина.

– Да вот как вы уехали, так и потерялся. Часа три тому, – Анна зажала трубку рукой, чтобы на другом конце не была слышна ее просьба, уже в который раз за последний час скороговоркой слетевшая с губ: – Спаси и сохрани, господи, совсем ведь неразумный еще…

Она немного подумала, зажимая трубку, и не сказала, что Антоша за неделю дважды прятался в погребе и свистел там в свистульку, пока ему не надоедало или пока фонарик не садился – керосинку ему брать запрещено. И, конечно, она не сказала, что сегодня уже три раза бегала в летник в надежде отыскать мальчика.

– Анна Родионовна, вы слушаете? Дайте трубочку Лере, – попросила Валентина.

– Он стал козленочком, – сказала в трубку Лера. – Утром съел льдинку из лужи. Я ему говорила – не ешь, козленочком станешь. Он не послушался.

– Лера, позови к телефону Антошу, – попросила мама Валя.

– Не могу. Он в сарае теперь стоит. Мекает.

Трубку взяла соседка.

– Истинная правда, – уверила она, – в сарае у нас теперь стоит козленочек, невесть откуда взявшийся!

– Анна Родионовна!..

– Можно просто Аня, – перебила соседка. – Не такая уж я и старая, чтобы сразу – Родионовной…

– Анна, спасибо вам за заботу о моих детях, – от души поблагодарила Валентина, радуясь, что с детьми находится такая чуткая, хорошо понимающая их игры женщина.

На следующий день она добралась на дачу только к сумеркам. Шел дождь. Выгрузив покупки, Валентина прошлась по дому, поправила ногой задравшийся домотканый половик, выбросила из вазы увядшие цветы и спросила у застывшей возле темного окна Леры:

– А где Антоша? Что так тихо?

– В сарае.

Валентина набросила дождевик и вышла во двор. В сарае горела слабая лампочка. На кучке сена, грациозно поджав под себя передние ножки, лежал белый козленок. Валентина бросилась в дом, потрясла Леру за плечи:

– Где Антон, я тебя спрашиваю?!

– В сарае.

Валентина решила никому не звонить, пока с керосиновой лампой не проверит уже знакомый маршрут: подвал, чердак, сарай для инструментов. О выгребной яме и колодце она старалась не думать. Начала с сарая. Еще раз посмотрела на козленка, потрогала его лобастую голову. Козленок шумно вздохнул – как ей показалось, с радостью – и ткнулся в коленки. В этот момент в открытую дверь вошел совершенно мокрый и дрожащий Артист и тихонько заскулил. Сердце Валентины тут же провалилось вниз, к коленкам, и запульсировало там толчками, а верхняя часть тела – голова, плечи и грудь – стала холодеть.

В подвале и на чердаке она перевернула все корзины, заглянула под все доски и тряпки. Когда, пошатываясь, Валентина вернулась в дом, позвонил папа Валя и возмущенно спросил, все ли у них в порядке?

– Не совсем, – нашла в себе силы спокойно ответить Валентина.

– Ну и отлично, а то мне позвонили из милиции, сказали, что к ним привезли мальчика, который называет себя Капустиным Антоном.

На следующий день Леру и Артиста увезли с дачи. В доме закрыли ставни, навесили замки, перекрыли газ. Соседка увела козленка к себе.

– Надо же, как получилось, – объясняла она ему, поглаживая чесавшийся от пробивающихся рожек лоб, – пацан небось пошел за мамкой, когда та уезжала, а по дороге к станции его кто-то подобрал и сдал в милицию.

Антоша Капустин еще несколько дней вдруг принимался мекать, скакать, подпрыгивая, и делать указательными пальцами рожки на голове.

– Такая всесторонне развитая девочка, – задумчиво заметил папа, наблюдая прыжки сына, – и никакого воображения! Ты только подумай – ни-ка-ко-го!

– Абсолютно, – согласилась мама Валя, потом задумалась. – Может, это и к лучшему. Я в детстве придумала себе Каркозара. Я его так придумала, что сама стала бояться.

Потом Антоша все забыл. Большая старая книжка русских народных сказок осталась на даче.

Деньги

К декабрю папа Валя нашел работу. Теперь он требовал каждое утро свежую рубашку, а бывало, и в обед нагрянет покушать, примет душ и еще раз переоденется. По пятницам в фирме, где он «потел, как проклятый», устраивали совместные вечера отдыха. Папа Валя уверял жену, что не пойти нельзя, но когда эти вечера из боулинга переместились в дорогие сауны, стал приходить домой уже в обед, объяснив сослуживцам свой отказ от раскрепощенного отдыха неприятием всего общественного – бассейна, транспорта, бань, туалетов и женщин. И вот как-то после Нового года папа Валя отдохнул дома, осмотрелся и обнаружил, что Лера все еще не ходит в школу.

Он долго пытал Валентину, как же такое могло получиться в их благополучном семействе и чем жена занималась все то время, пока он искал работу. Валентина, сама несколько обескураженная создавшимся положением, с трудом подбирала слова для объяснения. Они уже перешли в выяснениях обстоятельств к той грани, за которой подстерегает скандал с обидами, но вовремя остановились, обнаружив в своих доводах один неоспоримый факт: Лера взяла на себя решение многих проблем. Она просыпалась утром вместе с жаворонком Антошей (иногда в пять с минутами), чем-то его кормила (оказалось – родители совершенно не в курсе, чем) и к моменту, когда папа Валя сонный бросался в ванную под бодрящий душ, уже выводила на утреннюю прогулку ребенка, прицепленного поводком к собаке. Собаку она тоже кормила сама, и тоже – неизвестно чем.

Не сговариваясь, Капустины осмотрели содержимое холодильника. Был обнаружен пакет, в котором находились две упаковки йогурта, шоколадный крем со сливками (производства Швейцарии), печеночный паштет и два персика, таких непогрешимо прекрасных, что они казались бутафорскими.

На полке в кладовке папа Валя нашел упаковки с сухим собачьим кормом и собачьи консервы в количестве шесть банок.

Мама Валя, скармливающая Артисту объедки со стола и уверяющая других собачников во дворе, что ничего лучше и быть не может – посмотрите, как лоснится его шерсть! – испытала состояние шока, когда взяла лежащую рядом с банками упаковку сухой смеси – витамины, костная мука, органические и минеральные добавки.

Решено было немедленно выяснить, где Лера берет на все это деньги.

– В кошельке, – пожала плечами девочка. – Когда я иду в булочную, мама говорит: «Возьми деньги в кошельке на тумбочке».

– И это называется, ты считаешь каждую копейку! – упрекнул жену папа Валя. – Вчера на завтрак у тебя не нашлось для меня пары яиц!

– Их не нашлось, потому что в магазине нет яиц! Нет их, понимаешь? Яйца – дефицит!

– Я купила три яйца на рынке, – вступила Лера. – Настоящие, деревенские. Можете съесть одно. А два – нам с Тошкой. Ребенок должен каждый день съедать по тридцать граммов сливочного масла, яйцо, фрукты, творог и кусочек мяса.

– С понедельника я бросаю все свои силы на поиски школы, – зловеще пообещал папа Валя.

– Тогда поищи заодно и няню, а также домработницу. У меня заказ, – злорадно объявила мама Валя.

Они пошли в кухню за стол переговоров. Папа Валя взял бумагу и ручку, чтобы разбить на секторы день и выяснить, что каждый из них делает в этих секторах. Результат подобного исследования потряс родителей. Рано утром Лера уходила с братом и собакой гулять. Как раз в то время, когда папа Валя метался по квартире, опаздывая на работу. Возвращались дети в половине десятого. Как раз в то время, когда мама Валя, убрав последствия утреннего смерча, собиралась в магазины или в свою «контору», как она ее называла. Валентина устроилась работать фотографом на полставки и к обеду уже возвращалась домой, если не было заказов на срочную съемку каких-нибудь торжеств или похорон. В это время Лера, накормив обедом Антона и уложив его спать, обычно или читала, или чертила с исступленным упорством набор геометрических картинок тушью, или сидела за компьютером, и все это вполне устраивало Валентину, потому что в квартире было чисто и тихо. К пяти часам дети с собакой опять уходили на длительную прогулку, за компьютер садилась Валентина и обрабатывала фотографии по дорогим заказам – с помощью компьютерной графики и совмещения с фрагментами картин известных художников она создавала портреты в разных стилях.

К ужину вся семья собиралась вместе, Антон переключался на родителей, а Лера…

– Что она делает по вечерам? – спросил папа Валя.

– Не помню, – задумалась мама Валя. – Чаще всего уходит к Марусе. Или к подружке. Нет, подожди, она, наверное, просто сидит дома и смотрит телевизор. Позавчера вы с нею ходили на выставку.

– Дожили! – ужаснулся папа Валя. – Мы не знаем, чем наша дочь занята вечерами!

– Ужас не в этом, – заметила Валентина, – ужас в том, что в этих твоих секторах нас нет. Никакая няня не согласится на такой труд. Лерка выстроила для Антоши идеальные условия жизни.

– Мне не нравится идея с посторонним человеком в доме. Лера должна доучиться в школе, а Антошу можно отдать в детский сад, например, – заметил папа и отвел глаза. – Условия выживания в социуме очень важны для формирования в человеке защитных реакций и адекватного их использования.

– В смысле? – скептически хмыкнула мама Валя.

– В смысле – как бы мы с тобой ни хотели приучить его противостоять грубой силе или добиваться справедливости любой ценой, это возможно только в коллективе посторонних людей. Родители не в состоянии обеспечить нужный уровень давления и унижения, а ребенок не в состоянии им открыто противостоять.

– Ты говоришь о детском саде? – уточнила Валентина. – Грубая сила и унижения постороннего коллектива – это ты о поведении детей в детсадовской группе? А воспитатели, соответственно, паханы, или надсмотрщики? Поздравляю! Твои надежды на становление личности в соцприемниках, начиная с яслей, детских садов, потом – пятидневка в школе, приобретают некоторый потаенный запашок армейской дедовщины и тюремной дисциплины. Зачем тогда вообще нужно было рожать детей, если мы не в состоянии привить им навыки выживания достойными методами, без соцприемников, армии и тюрьмы?!

Валентин согласился с женой, но лишь частично, поскольку, по его мнению, условия выживания диктуются реальными пристрастиями общества, а в данном периоде истории России – это деньги и власть.

– Я не пойду в школу, – решила поучаствовать в обсуждении Лера, пока родители не соскочили с темы. – Если вы меня запишете куда-нибудь, я буду прогуливать, пропускать занятия и совсем подорву нашу жизнь. Когда ты заработаешь много денег, ты можешь отослать меня учиться в Англию, в театральную школу. Я подожду.

– Лерка! – очнувшись от рассуждений о судьбе России, поразился папа Валя. – Ты хочешь стать актрисой?

Только он собрался, подобрав убедительные выражения, объяснить, что актриса без воображения – мечта совершенно неосуществимая, к тому же наличие таланта…

– Я не хочу стать актрисой, – перебила его потуги Лера, – я буду художником по костюмам и оформлению сцены.

– Здесь не обошлось без влияния Элизы! – нашел виноватого папа Валя.

– Успокойся, такие деньги тебе не скоро удастся заработать, – подлила масла в огонь Валентина.

– Ну что ж, – философски заметила Валерия, – я попробую заработать сама.

– А разве для того чтобы придумывать костюмы, не нужно воображения? – засомневалась Валентина, естественно, проигнорировав слова дочери о заработках.

– Совершенно не нужно, – уверила ее Лера. – Нужны качественные знания по истории костюма и геометрии и чувство стиля. Хороший костюм на сцене – это геометрически правильный образ, не более того. Показать?

Через полтора часа разглядывания чертежей Леры родители вынуждены были признать: любая одежда – не что иное, как правильное оформление индивидуального силуэта, и из треугольников, трапеций, цилиндров и тому подобного можно составить самые разнообразные образцы этого самого оформления. Как оказалось, оформление сцены, как и создание картины или фотографии, требует прежде всего рассчитанного заполнения перспективы. Сцена – тот же кадр, компоновка предметов и фигур в нем требует знания геометрии и золотого сечения. А на потребу тем зрителям, которые в созерцании предпочитают отсутствие естественного равновесия и хаос, можно добавить несколько ярких цветовых пятен или эпатажно открытую натуру. Вот и все мастерство оформления одежды и сцены по представлению Валерии Одер.

– Мне, в общем-то, в Англии учиться хочется только из-за одного-единственного человека, – заметила девочка скромно. – Это известный режиссер. Он обучает правильному расположению объектов на рисунках и на сцене, он единственный такой мастер цвета и составления предметов и фигур в замкнутом пространстве.

– И кто же это? – естественно, поинтересовались обалдевшие родители.

– Как? Вы не знаете? У вас есть большинство его фильмов. Это Гринуэй. Представляете, этот режиссер многие сцены из своих фильмов сначала рисовал, а уже потом выстраивал, убедившись в идеальном оформлении и уравновешенном состоянии фигур каждого кадра.

– Гринуэй… Гринуэй – это же?… – задумался папа Валя, потом в ужасе посмотрел на жену. – Это же «Дитя Маккона»!

– И «Книги Просперо», – кивнула Валентина. – Тебе не разрешено брать кассеты из нашей спальни! Какие ты еще трогала? – завелась она.

– «Отсчет утопленников» я взяла в прокате, – тихо заметила Лера. Потом подняла глаза на родителей и решительно повинилась: – Элиза дала мне прочесть краткий курс оформительского мастерства, там об этом режиссере много написано, он единственный такой. Поспрашивайте у своих знакомых «Уроки рисовальщика», нигде не могу найти, и в прокате нет.

В этот вечер Лера не читала сказку Антоше – он заснул за столом с чертежами. Родители не проводили вечернюю беседу с дочерью – они без сил свалились в постель, совершенно зашибленные осознанием того, что стиль – это не более чем правильный подбор двухмерных и трехмерных геометрических фигур.

– И привязка к золотому сечению… – шептал папа Валя.

– И правильная компоновка в кадре… – соглашалась Валентина, засыпая. – И это она говорит мне?!

– «Уроки рисовальщика» наверняка полный разврат, – зевнул Валентин.

– Правда?…

На следующий день – это было воскресенье, около девяти утра – их разбудил телефонный звонок. Звонили из милиции. Спрашивали, не потеряли ли они Валерию Одер, десяти лет, проживающую…

Папа Валя разбудил маму Валю, и они пошли в детскую. Там детей не оказалось.

– Спокойно, – уговаривала себя Валентина, – это Антошка теряется, а Лера не теряется!

Они побрели в кухню, но по дороге услышали шум. Распахнули двери гостиной. Антошка сидел на ковре и играл с пластмассовым конструктором. Рядом с ним сидел совершенно незнакомый мальчик и самозабвенно разбирал на части коллекционную машинку папы Вали. Это была «Феррари» восемьдесят первого года – сувенир из Италии, двенадцать сантиметров длиной, с открывающимися дверцами, работающими дворниками и полным набором внутренностей в уменьшенном варианте.

– А где Лера? – почему-то шепотом спросила Валентина.

– А я это… Вместо нее, – заявил мальчишка лет двенадцати, вставая и загребая некоторые части «Феррари» ногой под ковер. – Вот, привел вашего малого.

– Куда… привел? – папа Валя все еще не мог отцепиться глазами от раскуроченного автомобиля.

– Домой, куда же! Я что, не туда попал? – озаботился мальчишка, достал из кармана ключи со знакомым Капустиным брелоком, потряс ими, улыбнулся во весь рот и уверенно заявил: – Не, так не бывает, чтобы ключи подходили. Это ведь Валеркина квартира?

– Какого… Валерки? – прошептала мама Валя.

– Очнись, он говорит о нашей дочери, – обнял жену папа Валя.

– А где наша дочь? – безумными глазами посмотрела на него Валентина.

– Да она в ментовке, не волнуйтесь, – успокоил мальчишка. – Они вам позвонят, скажут, куда приехать. Вы ехайте туда сразу, а можете и не торопиться, ментам на пользу нервы потрепать.

– Как это? – не понял Валентин.

– Ну как! По закону, они не имеют права задерживать несовершеннолетних больше двух часов.

Супруги Капустины заметались по квартире, пытаясь одеться. Антоша и мальчишка, сломавший «Феррари», с интересом наблюдали за ними. Через пятнадцать минут, полностью одетые для выхода на улицу, Капустины поняли, что обоим уйти не удастся – кто же останется дома с Антошкой?

– Да вы не бойтесь, ехайте. Я присмотрю, – успокоил родителей мальчишка.

Валентина вынуждена была начать раздеваться.

– Вы там особо не рассусоливайте, – со знанием дела давал советы папе Вале мальчишка. – Когда Валерку увидите, громко спрашивайте – не причинили ей увечий или надругательств каких…

Папа Валя схватился рукой за притолоку.

– И домой сматывайтесь, вроде как вы рассердились сильно. А то они любят там воспитательные беседы проводить с черепками.

Проводив мужа, Валентина не отпустила мальчика сразу, а первым делом забрала ключи от квартиры и потребовала объяснений.

Через полчаса доверительной беседы она узнала, что Лера торговала газетами у метро, там ее «замели менты», она попросила отвести брата домой, для чего и дала ключи. Валентина узнала, что мальчик живет в соседнем доме и для него подобные конфликты с органами – дело вполне рядовое. Еще она узнала, что газеты нужно забирать в «точке» не позже шести утра, поэтому работает дворовая команда сплоченно и по графику, в это воскресенье была Леркина смена забирать газеты.

– Она торгует газетами… – пробормотала Валентина в озарении.

– Ну да, я так и сказал. А что менты нас загребают регулярно, так это дело привычное. Приведут в отделение, посадят осторожно подальше от взрослых бандюг и звонят родителям. Мои черепки раз двадцать меня забирали. Ничего, обвыклись… По первому разу вам и штраф не выпишут. Я вот только не просек, зачем она с утра поперлась торговать? – задумался мальчик. – Такие газеты лучше идут к вечеру, часиков с пяти, когда народ выползает гулять.

Какие – такие, Валентина узнала, когда пришли муж с дочерью.

Затолкав жену в спальню и прикрыв за собой дверь, папа Валя шепотом спросил, знает ли жена, чем занимается их дочь.

– Успокойся, я знаю, она торговала газетами.

– А ты знаешь, как называется газета, которую она продавала? – совсем раскипятился папа Валя. – «Еще», понимаешь? «Еще»!!

И Валентина только после пятого или шестого «еще» поняла, о чем речь.

– И что такого? – искренне удивилась Лера. – Не «Комсомольца» же таскать – он тяжеленный. А эта газета в пять раз дороже, таскать меньше.

Позвонили Элизе. «Бабуля» приехала к обеду.

– «Спид-Инфо» грязней, – со знанием дела заявила она. – Потому что откровения свои прикрывает заботой о сексуальном образовании населения.

– Спидушник гораздо толще, его таскать тяжело, – кивнула Лера, соглашаясь.

После небольшой перепалки Элизы с родителями было решено с понедельника платить Лере, как квалифицированной няне, и не спрашивать потом, на что она тратит деньги. И никакой торговли на улице! Лера обещала не торговать, но выполнить договор с дворовой командой придется – дело чести. Еще три раза в этом месяце она рано утром занимает очередь за газетами на всю дворовую команду. Когда все понемногу успокоились и мама Валя даже предложила свои услуги по заниманию очереди «на всех» в пять утра, папа Валя попытался было провести поучительную беседу о пользе овсяных хлопьев и вреде шоколадного крема, но был остановлен внимательным, изучающим взглядом дочери.

Боль

В десять утра Маруся принимала роды. Она редко это делала, но случай был неординарный – роженица имела слабую физиологию, узкий таз и патологию сердечно-сосудистой системы.

К одиннадцати часам стало ясно, что ребенка не спасти. Женщина – не замужем, данных о родственниках в России нет. Осмотрев тщедушное, почти детское тельце роженицы, Маруся приняла решение. В половине первого Лиза понесла плод в соседний корпус к патологоанатому, а Маруся засела за писанину.

Она долго не могла сосредоточиться, рассматривала результаты анализов роженицы, вспоминала ее странные глаза – словно два растекшихся черных зрачка в узкой лодочке разреза. Женщина не кричала от боли, только тело ее гнало потом страдания. Никак не отреагировала она и на сообщение о мертвом ребенке.

«Боль отупляет», – в который раз подумала Маруся и назначила ей капельницу.

Маленькая женщина задремала с откинутой для иглы рукой и очнулась от того, что ее ощупывали. Она открыла глаза, и ужас, полыхнувший в них в первое мгновение, сменился отстраненным выжиданием.

У кровати стоял худой пожилой мужчина в белом халате и зеленой шапочке и слушал ее стетоскопом. Холодный кружок металла холодил грудь через тонкую рубашку.

– Извольте повернуться на правый бок, – попросил он после прослушивания и цапнул ее за левое плечо сильными пальцами, помогая.

Сжавшись, женщина слушала, как он проводит потом пальцами по позвоночнику, а дойдя до копчика, топчется там, буравя указательным, как будто что-то потерял.

– Благодарю.

Женщина легла на спину.

– Так-так-так, – бормотал старик, в азарте блестя глазами. – Вот так этак… вот как так… – Он провел пальцами по ее ребрам – как пересчитал, подумал о чем-то и ушел в озарении от догадки.

Женщина вздохнула и вынула иглу из руки.

Она рассмотрела свернутую пеленку, заправленную между ног. Понюхала ее. Осторожно встала и вышла в коридор. Дошла до поста медсестры. Попросила чистую пеленку. Вернулась в палату, разорвала ее на четыре части, свернула четыре прокладки. Из пакета в тумбочке достала трусики, надела их. Оставшиеся три прокладки спрятала под рубашку, закрепив их поясом казенного халата, а паспорт, небольшой складной нож, маленький кошелек и часы положила в карман.

Увлечения

В этот день Лере исполнилось одиннадцать, она пришла на работу к Марусе и сказала, что влюбилась.

– И кто же он? – отложила Маруся бумаги и с удовольствием потянулась.

– Дед Мороз, – ответила Лера.

Маруся задумалась. Она изо всех сил старалась представить себе хоть какое-то мужское начало в этом символе новогодних праздников, но у нее ничего не получалось. Наверное, из-за длиннополой одежды и бороды.

– Он идеальный мужчина, – пришла ей на помощь Лера. – Сама посуди. Все время приносит подарки. Рядом с ним ощущение праздника достигает эйфорического состояния исполнения желаний. Таких мужчин больше нет. Он один такой!

– Мне нравятся брюнеты с веселым хищным взглядом. А Дед Мороз – это какая-то абстракция… – задумалась Маруся.

В кабинет вошла женщина в халате и шапочке врача и молча села, мельком оглядев Леру.

Лера пошевелила ноздрями и резко встала. От женщины пахло смертью. Девочка отошла к шкафам с книгами. От страшного запаха тут же заныло в желудке.

– Как вьетнамка? – спросила женщина.

Маруся развела руками и вздохнула:

– Не думаю, что она когда-нибудь еще сможет родить. Что сказал Кощей?

– Что он может сказать? «Редчайший случай гомологии! Восхитительный экземпляр! Потрясающее скелетное сходство с ихтиостегом!» и так далее, – Лиза протянула снимки.

Маруся встала, укрепила их на экране, включила подсветку.

– Будешь оформлять, как преждевременные роды с аномалией? – спросила Лиза.

– Я не хочу никакого шума и тем более утечки информации. Меня не столько потряс скелет ребенка, сколько особенности его кровеносной системы. – Маруся задумалась. – Я с этой девочкой до маразма дошла – по сердцебиению получалась двойня, а на УЗИ – один ребенок!

– Подумать только, – зевнула акушерка, – приди эта вьетнамка в консультацию вовремя, и никаких проблем бы не было. Только ненормальная женщина приходит к гинекологу на шестом месяце беременности, да и то, когда уже боли начались. Ведь по УЗИ сразу определили аномалию, можно было бы ее вычистить до двадцати двух недель и без последствий, а теперь… С бумагами зароешься. Одно хорошо – нелегалка. В суд подавать не будет, нервы трепать.

– А разве можно делать аборт после двенадцати недель? – спросила Лера.

В кабинете наступила тишина. Женщины молча смотрели на девочку.

– Я хотела сказать, что душа после двенадцати недель уже появляется, – забормотала Лера, – и вообще…

– Это – твоя?… – засомневалась акушерка, подбирая слово.

– Это сестра Антона Капустина, – ответила Маруся.

Для Леры было странно услышать о себе такое определение.

– Значит, это ты нянюшка маленького Антоши? – прищурилась Лиза и вдруг спросила: – Где у тебя душа?

– Что? – опешила Лера.

– Покажи, где у тебя душа.

– Лиза, прекрати, – попросила Маруся.

– Нет, пусть покажет, мне интересно.

– Я вам не покажу, – отступила к шкафам Лера.

– Это почему же?

– От вас плохо пахнет.

– От тебя пахнет Кощеем Бессмертным, – кивнула Маруся.

– Я не маленькая! – возмутилась Лера. – Муму, хоть ты не доставай меня со сказками, и так дома прохода нет!

– А еще чем от меня пахнет? – прищурилась Лиза.

– Еще – водкой, – с ходу определила Лера.

– Лиза! – возмутилась было Маруся, но акушерка закричала, перебивая:

– Чего – Лиза? Да, выпила чуток! Я же здесь просто работаю и, кстати, до сих пор к подобному привыкнуть не могу! Не то что некоторые – получают удовольствие, снимки по два часа разглядывают. Ты еще вскрытие этой ящерице назначь!

– И назначу, – кивнула Маруся.

– Назначь, назначь!

– И назначу!

– Странные у вас с Кощеем увлечения, – вдруг резко иссякла и успокоилась Лиза. – Он очень хотел ощупать мамашу этого… – она показала на снимок. – Нет, в идеале, он бы, конечно, и мамочку вскрыл на досуге, повизгивая от предвкушения тайны… А знаете ли вы, девочки, ритм джаза?

Лиза стала барабанить по столу и кивать в такт головой.

– Тук-тук… Тук-тук. Сердце так же пульсирует. В ритме джаза. Тум-бум, тум-бум… Два тук-тук – предсердие, желудочек. А я ему не сказала, – Лиза хитро прищурилась и погрозила Марусе пальцем, – что у мамаши этой ящерицы совсем другой стук сердца. Совсем… А ты себе в нос ватные тампоны засовывай, – вдруг переключилась она на Леру. – Иначе с таким носом никакой жизни не будет.

– А как у нее сердце стучит? – спросила Маруся.

– Тук-тум-бум, тук-тум-бум… – серьезно продемонстрировала Лиза, вставая и уходя. – Тук-тум-бум… Тук-тум-бум, – перешла она в коридоре на шепот.

Лера подошла к экрану.

– Это ребеночек такой? – она смотрела во все глаза на снимок.

– Он мертвый родился, еле мать спасли, – ответила Маруся.

– Не выключай. Покажи мне спину Антошки.

Маруся застыла с поднятой к розетке рукой.

– А что с его спиной? – попробовала было она слукавить, но Лера взяла ее ладонь и крепко сжала.

– Я думаю, аномалия какая-то, – уверенно заявила она.

– Ладно, – согласилась Маруся. – Я тебе несколько снимков покажу. Сравнишь, – она подошла к шкафу, открыла запертую тумбочку и принесла папку. – Вот лапка ящерицы, вот рука ребенка, вот крыло летучей мыши.

– Одинаковые кости! – восхитилась Лера.

– Вот позвоночник твоего брата.

– Это когда он родился?

– Нет. Это последний снимок, его делали три месяца назад. Костные наросты на лопатках не развиваются, не отслаиваются, просто увеличиваются в размере равномерно с ростом остальных костей.

– Но ведь это похоже… – Лера затаила дыхание. – Это…

– По костному рисунку больше всего похоже на сложенное крыло птеранодона.

– Птеранодон – это летающий ящер мезозойской эры, – Лера задумчиво посмотрела на Марусю. – А у Антошки по снимку больше похоже на сложенное крыло птицы.

– Скелетный состав птичьего крыла трехпалый. Тогда уж скажи – летучей мыши. У мыши хорошо видны все пять пальцев. Увлекаешься зоологией?

– Мне задали реферат об основных направлениях эволюционного процесса млекопитающих. Так, просмотрела кое-что в Интернете. Бабушка купила мне компьютер.

Маруся усмехнулась.

– Тяжело с Элизой? – спросила она.

– Сейчас тяжело стало. Ее последнее увлечение… – Лера замялась.

– Что такое? – присмотрелась к девочке Маруся. – Что там может быть? Негр из ночного клуба? Канарейки, черепашки, что?

– Она наняла сыщика, – решилась Лера.

– Кого она наняла? – села Маруся.

– Элиза платит частному сыщику. Я нашла квитанции, позвонила по указанному там телефону.

– И почему это тебя так волнует?

– Вот… Волнует, – Лера прошлась по кабинету. – Она копает под папу.

– Копает? В каком смысле? Она хочет узнать что-то о Вальке? Это связано с его бизнесом? – забеспокоилась Маруся.

– Это связано с его биологическим материалом, – сказала Лера.

– Что ты называешь биологическим материалом? – перешла на шепот Маруся.

– Полотенце пропало.

– Ничего не понимаю, говори ясней!

– У папы пошла кровь из носа, он был на кухне, и я дала ему полотенце. У нас тогда была Элиза. На другой день я хотела загрузить вещи в стиральную машину. Полотенца не было.

– Ерунда какая-то, – встала Маруся и нервно стала мерить кабинет шагами. – Его могли выкинуть! Кровь трудно отстирывается, полотенце просто выкинули.

– Мусор выношу тоже я, – тихо заметила Лера, отойдя к окну, чтобы не попадаться под ноги Марусе. – Не выкинули. Муму, знаешь, что я сделала, когда нигде не нашла полотенце?

– Что? – застыла Маруся.

– Просто спросила у Элизы, зачем она утащила льняное полотенце в крови из папиного носа. Знаешь, что она ответила?

– Надеюсь, обошлось без мата? – вздохнула Маруся.

– Обошлось. Элиза сказала, что ей нужен биологический материал для некоторых исследований. Тогда я спросила, связаны ли эти исследования с оплатой сыщику. Элиза стала кричать, чтобы я не лазила у нее в ящиках письменного стола. Вот тут уже не обошлось без мата.

Маруся стала рядом с девочкой, обняла ее за плечи.

– Девчонка, – заметила она, – а займись-ка ты личной жизнью и наплюй на все. О чем мы вообще с тобой говорим?

– Мы говорили об увлечениях, – тихо ответила Лера. – Мне пора.

Она брела по коридору, понурившись. На подоконнике открытого окна сидела то ли женщина, то ли девочка – хрупкая и отстраненная – и кормила голубя. Голубь ходил кругами и опасливо хватал крошки судорожным движением головы. При появлении Леры голубь улетел, а женщина слезла с подоконника и наклонила голову, сложив под подбородком ладони.

– Принцесса, – прошептала она в такой позе.

Лера осмотрелась. В коридоре они были одни.

– Не подарит ли мне принцесса кофточку и штаны, – продолжала шептать странная женщина с иссиня-черными волосами. – И курточку.

– Зачем? – удивилась Лера.

– Мне нужно срочно уйти из этого дома, – ответила женщина, не поднимая головы. – Башмаки мне бы тоже пригодились, уверяю вас, принцесса, на дорогах столько всего опасного для босых ног.

– Но я… – начала было Лера.

– А принцесса может надеть пока мой халат и тапочки, – легкий кивок головы. – Я в таких тапочках совсем не могу ходить.

Задумавшись, Лера посмотрела на крошечные ступни женщины в огромных потрепанных шлепанцах.

– Если принцесса не захочет раздеться, я ее порежу, – продолжила женщина, опустила одну руку в карман байкового халата с веревочками-завязками и вдруг достала оттуда складной нож. – Но принцесса добрая, она отдаст мне и кофточку, и штаны, и башмаки.

– Не отдаст, – заявила Лера, отступая к двери кабинета Маруси. – Ты воровка?

И тут женщина упала на колени и тихонько завыла.

– Я не разбойница, – сказала она, – просто мне нельзя больше здесь находиться. Мой ребеночек родился мертвым, приходил страшный человек, считал мои ребра и позвонки! Я хочу уйти, а меня не отпускают, потому что нет страховой карточки. И ребеночка не отдают. И одежду не отдают…

Лера моментально сбросила куртку, сняла через голову кофточку и стала расстегивать джинсы.

Через двадцать минут сидения на подоконнике ее обнаружила проходящая медсестра.

– Откуда? – спросила она. – Прием у заведующей закончен. Марш в палату!

Лера побрела за медсестрой. Шаркая тапочками, поднялась вместе с нею в лифте на третий этаж, потом пошла на шум и странную давку перед дверью, как оказалось – столовой. Лера вошла последней, получила стакан странного напитка. Выпила глоток, а остальное потихоньку вылила в раковину. Потом она подошла к посту дежурной медсестры и попросила разрешения позвонить домой. Разглядев Леру, медсестра вскочила, опрокинув стул. После расспросов – фамилия, возраст, когда поступила – медсестра вцепилась в правую руку Леры крепкой профессиональной хваткой и подняла тревогу. Еще через двадцать минут все медработники этого этажа, Маруся, Лиза и дежурный охранник, которого сюда привели для объяснений, стояли вокруг кресла, в котором Лера скучным голосом в который раз рассказывала, как ее раздела маленькая бандитка.

Спокойствие

Валентина пришла к Марусе и попросила померить ей давление. Маруся спала после обеда – был выходной день. На улице весна дурачилась вовсю – отряхивала лопнувшие сережки у тополей, все прохожие обчихались.

– Нормальное у тебя давление. Нижний показатель немного выше нормы. В общем – нормальное.

– Видишь, какая я спокойная, – бесцветным голосом заметила Валентина. – И разговариваю внятно. А то дело доходило до смешного – не могла двигать губами, язык отнимался. Я решила серьезно заняться своим здоровьем.

– И как ты им занялась? – Маруся пошла в кухню ставить чайник.

– Тренирую нервную систему. Теперь меня очень трудно вывести из себя. Даже давление редко повышается. Лучше всего у меня получается с начальником. Как бы он теперь ни изгалялся, у меня только сочувствия прибавляется, а расстройства – никакого.

– И что же ты для себя изобрела успокаивающего? – лениво поинтересовалась Маруся, сдерживая зевоту.

– Я представляю его в гробу.

– Что?…

– Лежит, тихий такой, серьезный, одинокий. Жалко.

– Что случилось? – замерла Маруся у открытой дверцы холодильника. – Сегодня выходной, тебя начальник на работу требует?

– Нет. Сегодня Антоша пропал. Давно не терялся, а сегодня куда-то делся.

– А что ему Лерка на ночь читает? – озаботилась Маруся.

– Я посмотрела. Сказки Гофмана она ему читает. «Крошку Цахеса».

– Про что это? – Маруся подошла, нащупала запястье у Валентины и замерла, отсчитывая пульс.

– Это про уродливого ребенка. Который придумал, как сделать, чтобы его все любили. Не надо трогать мой пульс, все нормально. Антоша уже нашелся.

– Вот и отлично, – выдохнула Маруся и закрыла дверцу холодильника.

– На крыше, – уточнила Валентина.

– Как это? – села Маруся. – Там?… – она показала пальцем вверх.

– Да. На крыше двенадцатиэтажного дома. Стоял на самом краю. Зачем залез, знаешь? На небо посмотреть.

– Я думаю, Лерка здесь ни при чем, – покачала головой Маруся. – Крошка Цахес… Лера приходила ко мне на работу. Попросила показать ей рентгеновские снимки Антоши.

– Надеюсь, ты указала ей на дверь? – лениво поинтересовалась Валентина.

– Нет. Мы поговорили.

– А как вы назвали это? – наклонилась Валентина над подругой и уставилась глазами куда-то в пустоту. Марусе не удалось поймать ее взгляд. Валентина смотрела поверх ее головы в такую даль, куда Маруся побоялась бы даже мельком глянуть.

– Как вы назвали эти наросты на лопатках Антоши, которые своими окончаниями опускаются на ребра? – безжалостно продолжила Валентина.

– Крылья, – прошептала Маруся. – Мы только не определили точно, к какому классу они больше относятся, то есть… птица или летучая мышь… – Маруся взяла лицо Валентины в ладони и нашарила наконец ее глаза своими. – Она не могла ничего сказать мальчику, клянусь!

– Птица или летучая мышь? Оригинально… А ты говоришь – ни при чем. – Валентина освободилась, выпрямилась. Огляделась и с подозрительным интересом уставилась на Марусю. – Я что приходила-то… Ты мне давление не измеришь?

Похищение

Антоша Капустин пропал в дни новогодних каникул 2002 года. Так получилось, что родители Капустины уехали на три дня в Петербург, и Маруся поселилась на эти дни в их квартире. У Антоши были проблемы с письмом – научившись к четырем годам под руководством Леры выводить печатные буквы, он отказывался в школе переходить к прописным. Уже почти год отказывался. Маруся решила в эти три дня потренироваться с Антошей в чистописании. Но получалась странная вещь – стоило им сесть рядышком, как глаза Антоши лишались всякого проблеска мысли и начинали плыть в безволии, он не отвечал на вопросы и иногда даже заваливался на колени Маруси в полусне. Лера в эти моменты начинала нервничать с необъяснимым и потому совершенно бессмысленным напряжением едва сдерживаемой истерики. Маруся махнула рукой на чистописание и то и дело отправляла детей гулять на улицу, а сама устраивалась в диванных подушках с книжкой и коробкой конфет – она взяла отгулы.

К вечеру второго дня позвонила Элиза и сказала, что она с билетами в Кремль ждет детей на представление в пять вечера. Антоша обрадовался, а Лера скривилась: она была на кремлевской елке однажды и, кроме подарка, унесла с собой шум почти неуправляемой в огромном пространстве напуганной толпы детишек и запах раздавленных мандаринов – неправильный запах, непраздничный, потому что без хвойного привкуса – огромная елка в центре зала совершенно не пахла. Но Антоша обхватил ее руками и прижался (он не любил уговаривать, предпочитал жесты и взгляды огромных темных глаз просительной интонации голоса), и Лера поцеловала его в макушку, соглашаясь.

Маруся не верила, что ей не нужно вставать с дивана и ехать.

– Лежи! Тебя все равно внутрь не пустят. Туда взрослых не пускают даже по билетам, – уверяла Лера. – Будешь топтаться два часа на морозе.

– Все время держи его за руку, – наставляла Маруся, отталкивая от двери обрадовавшегося Артиста, – там будет тысячи три детей, смотри не выпусти его руку.

На елке Лера выиграла в викторину «от 10 до 12» роликовые коньки. Антоша даже побледнел, когда увидел эту роскошь, Лера испугалась, что он упадет в обморок, и тут же, в зале, надела ему ролики поверх ботинок. После этого мальчик потерял к елке всякий интерес. Они ускользнули от потных ладошек грандиозного хоровода, и, пока искали нужное отделение гардероба, пока стояли в очереди, Антоша выделывал на роликах разные фигуры, чем ужасно злил студентов-надсмотрщиков.

На улицу он тоже выкатился. Празднично украшенная площадь со своей елкой, конфетти на брусчатке, нетрезвые мужчины и женщины с залитыми праздником глазами – отражение иллюминаций. И небольшой рогатый олень, запряженный в открытую повозку, украшенную фонариками. В повозке кувыркалась и волтузила друг друга парочка карликов в шапочках с бубенцами, а на козлах сидела женщина в блестящих одеждах и высоком головном уборе. Ее наклеенные ресницы были присыпаны блестками, синяя помада на губах тоже блестела, то, что Лера сначала приняла за корону, оказалось высоким двурогим головным убором с полумесяцем над лбом. С рогов спускалась блестящая ткань, концы ее были прицеплены к манжетам рукавов, поэтому, когда женщина поднимала руку, казалось, за ее спиной шевелится подсвеченная фонариками метель. Олень флегматично цокал копытцами, медленно таща повозку. Женщина с надменностью королевы осматривалась вокруг одними глазами, не поворачивая головы. Антоша подъехал на роликах рассмотреть визжащих и хихикающих карликов, взялся за край повозки, катясь по брусчатке, и тут один карлик что-то показал ему, отчего мальчик радостно вскрикнул. В этот момент Леру толкнули, и она выронила большую пластмассовую матрешку с конфетами.

– Я опустила глаза только на секундочку, когда поднимала подарок, – скажет потом Лера.

За эту секунду олень прибавил ходу, и повозка непостижимым образом оказалась на изрядном расстоянии. Лера побежала за ней, стараясь рассмотреть, что там пытается отнять у карлика Антоша, и тут женщина на козлах повернулась и посмотрела прямо на девочку. И тогда Лера испугалась. Она с разбегу налетела на милиционера и начала кричать, чтобы он остановил оленя. Милиционер взял под козырек, посвистел в свисток и дал девочке вертушку на палочке. Повозка уже выезжала из Боровицких ворот. Лера бросила вертушку и побежала за ней. Она бежала и бежала, не понимая, почему не может догнать повозку, по Ветошному переулку, бежала, моля, чтобы брат обернулся и поискал ее глазами. Он не поворачивался и не отпускал края повозки. Странная апатия вдруг сковала ее, не давая двигаться ногам. Настолько нереальной была эта картина – повозка, женщина с хлыстом, карлики, радостный мальчик, уцепившийся за повозку сзади, – и настолько реальной!.. Перед новогодними праздниками Лера начала читать брату сказки Андерсена. То, что она видела, было совершенно невозможным, а значит, нереальным. А сказка Андерсена сделалась буднично унылой. Цок-цок-цок-цок… – поворот в Рыбный переулок – и все! – нет повозки.

И сделалось так тихо и пусто, что Лера боялась пошевелиться. Она прислушалась. Потом принюхалась. И пошла на запах. Это был совершенно незнакомый запах, может быть, оленя. Повозка стояла в Рыбном переулке. Олень стоял не двигаясь, как изваяние. Лера подошла ближе и поняла, что запах исходил не от оленя. Обошла его сбоку, провела руками по сиденью на козлах. Пахло духами и кожей. Духи – приторные, с навязчивым ароматом. Похожим… похожим на запах гниющего ананаса. Она ступала осторожно, хотя уже увидела, что повозка пуста. Когда Лера хотела приподнять меховое покрывало, устилавшее повозку, оно зашевелилось, и запах, странный, резкий запах стал нестерпимым. Ужас покрыл пупырышками все тело девочки, она присела и осторожно, чтобы не шуметь, поставила на асфальт пластмассовых матрешек. Под мехом кто-то копошился, издавая странные нечеловеческие звуки. В переулке – ни души. Лера стояла и дрожала, уговаривая себя приподнять покрывало и – одновременно – ни в коем случае этого не делать. Наконец, захватив в ладонь, сколько получилось, меха, она потянула его к себе. И сразу же другой конец накидки дернулся, из-под него выскочил кто-то страшный, с черным волосатым лицом, и, крича, бросился на девочку. Это существо почти допрыгнуло к ней, но вдруг свалилось навзничь с жалобным вскриком, и Лера в полном ступоре несколько секунд рассматривала задравшиеся вверх его ноги в кроссовках и коричневые волосатые ладони, скребущие мех. Потом она закрыла нос шарфом.

Это была обезьяна. В одежде. В шароварах, в курточке, в шапке, подвязанной под подбородком. В шерстяных носках домашней вязки и в кроссовках. Обезьяна смотрела на девочку злобными глазками, как будто это Лера надела на нее ошейник и прицепила цепью к повозке. Оправившись, обезьяна перестала угрожающе скалиться и забралась под мех. Лера закрыла глаза и стала думать. Она долго думала и надумала отвести оленя к тому месту, где увидела его впервые. Больше всего на свете ей хотелось найти там женщину с карликами и Антошу на роликах. А если их там не будет, можно будет искать хозяйку оленя с блестящими ресницами через милицию, наверняка животное где-то зарегистрировали для катания детей по площади или для фотографирования. Олень, повозка и обезьяна – их нужно предъявить, иначе никто не поверит в историю с пропавшим братом. Она положила подарки в повозку, подошла к оленю, перебросила поводья и тихонько потянула его за собой. Олень стоял не двигаясь и дышал так тихо, что это было заметно только по струйкам пара из черных ноздрей, и смотрел поверх Леры, поверх огней и города в какое-то одному ему известное место, такое желанное, что глаза его подтекали влагой ожидания.

– Пойдем же, – потянула Лера сильней.

Обезьяна проползла под пологом, высунулась спереди повозки и резко крикнула. По коже оленя прошла дрожь, он мотнул головой и пошел. Цепи хватало, чтобы обезьяне можно было сесть на козлы и править. Вероятно, в отсутствие женщины с покрывалом из метели она так и делала на потеху зрителям, но сейчас, заворчав, полезла под мех.

Воображение

Толстая визгливая женщина на коротких ножках бегала по кабинету и размахивала кулачками перед Марусей. Кулачки у нее были в перчатках с отрезанными пальцами. От женщины пахло конюшней, ее красное, как у людей, работающих на свежем воздухе, лицо мелькало туда-сюда перед сидящей на стуле Марусей, вызывая легкую тошноту укачивания.

Инспектор по делам несовершеннолетних, который записывал на бумагу все, что кричала женщина с красным лицом, вдумчиво кивал, иногда уточнял некоторые вопросы, не выпуская сигарету изо рта. Потом вдруг стало тихо, и инспектор перестал писать, уставился покрасневшими глазами на Марусю и буднично спросил:

– Адрес, по которому остановились родители несовершеннолетней Капустиной?

– Понятия не имею, – пожала плечами Маруся. – Они собирались остановиться в гостинице. Звонили тоже сами по два раза в день. Долго нам еще здесь сидеть? – Маруся покосилась на застывшую у окна Леру.

Оказалось, что сидеть им здесь до появления любого прямого родственника Капустиной Валерии, а если в течение часа не появится ее бабушка, проживающая в Москве, то придется подождать, пока не отыщутся родители в Петербурге. Оказалось, что соседка не имеет прав на девочку, совершившую правонарушение. Женщина с красным лицом громко объявила, что ей пора кормить скотину.

– Значит, вы уверяете, что не имеете в своем распоряжении карликов в количестве двух штук? – обратился к ней милиционер, подумал и добавил: – А также гражданку женского пола в образе Снежной королевы?

Хозяйка оленя и обезьяны поклялась, что не имеет у себя в рабочей группе «ни карликов, ни гражданку в образе».

– Будем писать заявление о пропаже несовершеннолетнего Антона Капустина? – повернулся к Лере милиционер.

– Конечно, будем! – уверенно заявила Лера.

– Тогда ваш реквизит придется задержать на время расследования, – повернулся милиционер к женщине с красным лицом.

Та тут же визгливо закричала и забегала перед Марусей. Маруся закрыла глаза, чтобы не видеть, как она мелькает перед лицом.

В коридоре послышались шум и крики. Это Элиза в поисках нужного кабинета слишком близко прошла возле привязанной к ножке стула обезьяны. Пока инспектор оттаскивал обезьяну от Элизы, а женщина с красным лицом бдительно следила, чтобы животное не пострадало, Лера подошла к сидящей с закрытыми глазами Марусе.

– Муму, – тронула она ее за руку, – ты мне веришь?

Маруся взяла ее руки в свои.

– Ну как я могу тебе верить? – устало спросила она. – В центре Москвы, можно сказать, на Красной площади, какая-то женщина, присыпанная блестками, увезла прицепившегося к ее повозке мальчика. Тебе это ничего не напоминает? Я смотрела закладку в книжке Андерсена, вы с Тошей дошли до эпизода с маленькой разбойницей. Она тоже входит в план дальнейших событий или это случайный персонаж? Что нас всех ждет завтра?

– Значит, не веришь… – вздохнула Лера, отнимая руки.

В кабинет вошел слегка потрепанный инспектор, за ним – Элиза с царапиной на щеке.

– Мукалова Мария Ивановна, вы знаете эту женщину? – громко спросил инспектор. – А вы, несовершеннолетняя Капустина, знаете ее?

– Одер! – закричала Элиза и топнула ногой. – Валерия Одер! У детей разные фамилии. Никакая она не Капустина! Оде-эр, и с ударением на последнем слоге!

– Та-а-ак, – многозначительно заметил инспектор, – дело начинает запутываться. Девочка назвала чужую фамилию, так получается?

– Я назвала фамилию пропавшего брата, – вступила Лера, – вы мою не спрашивали.

– Опять – пропавшего? – закатила глаза Элиза. – Я вас умоляю! Вы хорошенько обыскали Кремль? Заглянули в сараи, в колодцы? Вот что случается, – она остервенело уставилась на Марусю, – когда детей бросают без присмотра! Дайте мне немедленно лист бумаги и ручку! – потребовала Элиза. – Я напишу заявление.

– О пропаже внука? – подсуетился инспектор.

– Нет. О нанесении мне телесных повреждений оставленным без присмотра животным! – Элиза осторожно промокнула платком царапину. – Не милиция, а обезьянник какой-то!

– Ваша внучка Оде-э-эр, – показательно протянул инспектор гласную, – обвиняется в похищении оленя и обезьяны, а также повозки для катания детей. Хозяйка животных и повозки в семнадцать двадцать написала заявление в Краснопресненское ОВД о пропаже, а в девятнадцать с минутами ваша внучка была задержана на площади именно с этой повозкой.

– Вы с ума сошли, – отмахнулась Элиза, продолжая писать.

– Она уверяет, что привела оленя и повозку в доказательство похищения на этом средстве передвижения ее брата, Капустина Антона.

– И кем же он был похищен на этом средстве передвижения? – уставилась на милиционера Элиза.

– Женщиной в костюме Снежной королевы.

– У девочки очень развито воображение, очень. Это у нее от меня, это наследственное, – уверила Элиза. – Она также имеет тонкий художественный вкус, знаете, по ее эскизам дом моды «Эпатаж» в данный момент изготавливает несколько костюмов.

– Элиза, ты забыла – у меня нет воображения, – перебила Лера. Подумала и добавила: – Совсем.

– То есть вы считаете, что мальчик просто заблудился в Кремле? – уточнил инспектор.

– Ну конечно! – уверенно воскликнула Элиза. – Слава богу, Кремль – это не загородный поселок, ребенка обязательно обнаружат, дайте указания охране поискать. И обратите их внимание, пожалуйста, что мальчик имеет особенность засыпать в моменты своих исчезновений. Пусть хорошенько посмотрят под досками на чердаках. А нам пора. Я уже позвонила дочери, они поехали в аэропорт. Если к утру мальчик не найдется, родители лично займутся всеми необходимыми бумагами.

– Однако вы не волнуетесь за внука, – заметил инспектор.

– Мужчины! – воскликнула Элиза, закатывая глаза. – За всю жизнь только трое мужчин заставили меня поволноваться. Но они потом очень пожалели об этом!

На улице Лера удивленно посмотрела на бабушку:

– Мы не подождем, пока найдут Антона?

– Я тебя умоляю!.. – закатила глаза Элиза.

– Но ведь действительно получается странно, – заметила Маруся. – Ребенок пропал. Со слов Леры, он похищен. А мы просто поедем домой чай пить? Это совершенно странно и бессмысленно.

– Милочка, вы сами не верите в то, о чем говорите, – улыбнулась ей Элиза. – Вы можете допустить присутствие в жизни определенного порядка и смысла?

Маруся задумалась.

– Трудно верить в бога, когда много грешишь, да? – продолжала улыбаться Элиза.

Маруся удивилась, но не ответила сразу, потому что не могла оторвать взгляда от повозки с оленем, медленно передвигающейся по проезжей части. Женщина с красным лицом уводила свое хозяйство. На козлах сидела обезьяна с хлыстом и скалилась, обнажая зубы. Женщина вела оленя, скармливая ему конфеты из пластмассовой матрешки. Обезьяна разворачивала обертки сама.

– Вы не можете так говорить обо мне. Вы меня не знаете, – Маруся посмотрела в накрашенные глаза Элизы.

– Ну что вы! – отмахнулась та. – Я говорю о себе! Я много грешу, но вполне допускаю присутствие в этом хаосе определенного смысла. Я на машине, подвезти?

Женщины остановились и обнаружили, что Леры нет рядом. Они топтались несколько минут у метро под фонарем. Элиза возмущалась, а Маруся наконец осознала, что Антон пропал, Лера тоже куда-то подевалась, и испугалась до оцепенения.

– Что нам делать? – Элиза замерзла и тоже немного испугалась. – Не идти же обратно к этому невоспитанному милици-о-нэ-эру? Куда, черт побери, могла исчезнуть девчонка? Ведь только что толклась рядом!

– Она пошла искать брата, – выдохнула Маруся.

Порядок

Родители Капустины приехали из аэропорта ранним утром – еще затемно. Элиза согласилась помочь Марусе и дождаться их для объяснений – детей-то нет!

– Ваше спокойствие мне не помешает, – заметила Маруся, не уточняя, что это самое спокойствие Элизы к утру после бессонной ночи начало отдавать дебилизмом.

Войдя в квартиру, Капустины первым делом стали успокаивать бабушку. Она смотрела веселыми глазами, как зять капает в бокал с водой валерьянку.

– Мы выпили бутылочку вина на завтрак, – отказалась от успокоительного Маруся.

– Кто начнет рассказывать? – спросила Валентина. – Антоша был на елке с сестрой, я правильно поняла из твоего звонка?

– Да, пожалуй, стоит разбудить Леру, – кивнул папа Валя.

– Не стоит, – поспешно, в два голоса уверили его Маруся и Элиза.

– Я случайно приобрела два билета на елку в Кремль, я и начну рассказывать, – начала Элиза. – Встретила детей у метро, проводила до дворца, сдала двум молодым людям в спецодежде – один был одет мишкой, а другой кроликом. И поехала домой. Все!

– А меня они с собой не взяли, – продолжила Маруся. – Взрослых туда не пускают. После семи мне позвонили из отделения милиции и сказали, что Лера задержана за похищение оленя с повозкой. Я ничего не поняла, приехала в милицию на такси. Лера сказала, что победила в викторине на елке и выиграла ролики. Антоша их надел, а когда они вышли на улицу, он прицепился к повозке, запряженной оленем, которую вела женщина в одежде сказочного персонажа. Повозка увезла мальчика. Когда Лера ее нагнала, там никого не было, кроме обезьяны.

– Она говорила, что там еще были карлики, – уточнила Элиза и хихикнула.

– Да. В повозке сидели два карлика с бубенцами. Карликов потом тоже не оказалось. Лера подумала, что ей никто не поверит, что брат пропал таким странным образом, взяла оленя под уздцы и привела обратно.

– Она сказала, что это вещественные доказательства похищения, – уточнила Элиза.

– Лерку задержали, так как повозка и животные числились пропавшими. Все? – посмотрела Маруся на Элизу.

– А что за одежда была на женщине? – спросил папа Валя. – Какого такого сказочного персонажа?

– Ну, в общем… – Маруся опять посмотрела на Элизу, но та ничем помочь не могла: ее развезло. – Женщина была похожа на Снежную королеву.

Валентина резко встала и выбежала из кухни. Через полминуты она так же стремительно ворвалась обратно:

– Где она?

– Кто? – Маруся испугалась выражения злобы на ее лице.

– Где Валерия?

– А ее мы тоже потеряли, – с готовностью ответила Элиза, – когда из милиции вышли, так и потеряли. Вот только что вертелась рядом, а потом – глядь! – уже нету нигде. Я думаю, она пошла свои подарки отнимать.

Маруся с удивлением уставилась на Элизу:

– У кого?

– Олень с обезьяной поедали конфеты из кремлевского подарка, – уверенно заявила Элиза. – Я сама видела. Но девочка не пропадет, она настоящая Одэр, она найдет выход из любого положения.

– Это бред какой-то, – папа Валя схватился за виски и сел, сверля глазами лицо тещи.

– Не надо на меня так смотреть, – Элиза помахала перед его лицом указательным пальцем. – В жизни есть свой порядок и смысл, ясно?

– Это вроде того: что бог дает – все к лучшему? – закипая, спросил Валентин.

– Вроде того, – кивнула Элиза.

– Нас не было двое суток, за это время пропали дети, и это вы называете порядком?

– Замолчи, – попросила мужа Валентина. – Не время цапаться.

– Это я виновата, – встала Маруся.

– Кто бы сомневался! – поддала жару Элиза.

Кричали все. В самый напряженный момент перепалки, когда папа Валя перешел от ругани к действиям, а именно – попытался засунуть в рот тещи кляп из скомканного полотенца, в дверях кухни возникла Лера.

– Вы уже написали заявление? Вы ищете Антошу? – спросила она в нагрянувшей от ее появления тишине.

– Где ты была? – просипела Валентина.

И Лера ответила, как само собой разумеющееся:

– В зоопарке.

– Тут такое происходит!.. – Папа Валя выпустил голову Элизы, которую он зажимал под мышкой. – А ты ходишь в зоопарк?!

– Минуточку! – призвала всех к спокойствию Маруся. – Она была ночью в зоопарке, это значит…

– Мне нужно немедленно продезинфицировать рот, – громко заявила Элиза. – Поганец, ты поцарапал мне губу! И знаешь что? Вчера обезьяна рассекла мне щеку. Но твои царапины хуже! Я уверена, что зараза проникнет в организм именно через твои ногти!

– Я его не нашла! – повысила голос Лера.

– Ты искала Антошу в зоопарке? – не поняла Валентина.

– Нужно было поехать туда, где живут олень и обезьяна. Их хозяйка была не против. Она мне все показала: свой сарайчик, вольер для оленя. Мы ночью обошли весь зоопарк. Там нет ни одного карлика. Нигде.

– Спокойно! – сказал папа Валя. – Попробуем все упорядочить.

– А можно это делать в милиции? – спросила Лера. – Давайте там все упорядочим.

– Опять милиция? – возмутилась Элиза. – Почему?

– Вам нужно написать заявление по месту жительства о похищении ребенка, – твердо заявила Лера, осмотрела лица взрослых и подозрительно спросила: – Что? Что вы так смотрите?

– В том самом отделении милиции, из которого нам звонили, когда Антоша потерялся на даче? – подозрительно ласково спросил папа Валя.

– Когда он стал козленочком, – уточнила мама Валя.

– Если вы боитесь туда идти, можно пойти в центральное Управление внутренних дел. Я звонила по ноль-два, мне сказали, что можно в центральном управлении написать заявление, но его потом все равно передадут по месту жительства.

– А чего нам бояться? – зловеще поинтересовалась Валентина.

– Ну как же? – удивилась Лера. – У вас ребенок пропал. В который раз.

Маруся дернула девочку на себя за руку и закрыла ее от бросившейся на Леру матери.

– Так их, детка! – кричала Элиза. – Правда глаза режет, да? – Она схватила табуретку, развернула ее вперед ножками и пошла на зятя.

Под громкий лай Артиста папа Валя, забравшийся на стол, кричал Лере, которую закрывала собой Маруся:

– Мы немедленно идем в милицию! Немедленно! В ближайшее отделение! Клянусь! Убери свою сумасшедшую бабку!

Жизнь

После того как заявление о пропаже Антона было написано, жизнь в семье Капустиных резко изменилась. Где-то на третьи сутки родители, словно очнувшись, вдруг осознали, что у них пропал сын. Валентина от злобных криков и требований к Лере «немедленно рассказать всю правду» перешла к отчаянию, стала ходить за дочерью по пятам, обнимать ее и обливать обильными слезами. Папа Валя, крепясь из последних сил, уверял отдел розыска, что не имеет друзей мужского пола с гомосексуальными наклонностями и никогда не замечал ни у соседей по дому, ни у коллег по работе склонности к педофилии. Это так его измотало, что к концу первой недели расследования Валентин Капустин уехал на дачу и плавно, можно даже сказать, изящно – с коньяком и хорошей закуской – вошел там в пятидневный запой, постепенно доводя уровень своего падения до подозрительно мутного самогона, который занюхивался хлебной коркой.

Очнулся он, когда соседка принесла литр молока. Молоко пролилось в Валентина с живительной тягучестью, нежно смазывая горло, охрипшее от песен и криков отчаяния. Он выпил банку до дна, не отрываясь.

– Козье, жирное! – одобрила его переход от рассолов к молоку Анна Родионовна. – Козленочек-то ваш козой оказался! Нюськой.

– Не может быть, – прошептал Валентин.

Соседка вывела козу во двор.

– Видал, какая красота! – восхитилась она любимицей. – Шерсть висит до копыт, да я на нее молюсь! С нее по три платка за сезон получается.

На белом снегу вычесанная и ухоженная белая коза с закрученными спиралью рогами смотрела на него голубыми глазами.

От безмятежного взгляда козы папа Валя вдруг почувствовал весь мир внутри себя зародышем. Все, что окружало его в жизни, свернулось до размеров вселенского головастика – с хвостиком, с жабрами, со сложенными крыльцами, мягкими копытцами, лобастой головой! – и раздувало тело изнутри верой в вечность.

– Ме-е-е! – закричал Валентин Капустин, задрав голову в сумрачное январское небо, и никакими другими звуками он не мог тогда выразить свое языческое поклонение земле и жизни на ней.

Результат

Через три недели напряженной работы следователя Самойлова по делу пропажи Капустина Антона Валентиновича (1995 года рождения, русского) дело, которое грозило превратиться в висяк, приобрело настолько фантастические очертания расследования, что сказочный антураж самого исчезновения просто поблек и выцвел.

Для самого следователя это было фактом удручающим. Прохор Аверьянович должен был через несколько недель с почетом уйти на покой. Естественно, к этому моменту коллеги постарались максимально уменьшить нагрузку пожилому сослуживцу (Старику, как они его называли). А теперь дело о похищении Антона Капустина грозило вылиться в череду бесконечных расследований и заведения новых дел, как то: подлог при исполнении должностных обязанностей, обман, незаконные операции по усыновлению, сговор с целью похищения ребенка. Так что удручен был весь отдел по розыску пропавших – в уголовке дело о похищении заводить не стали в силу несовершеннолетия единственного свидетеля происшедшего и показаний родителей о случаях предыдущих исчезновений мальчика.

Основным достижением в расследовании стало желание сотрудничать с органами Элизы Одер. Желание это, как показалось Старику, у бабушки пропавшего мальчика возникло внезапно, вдруг, потому что до полудня прошлого четверга она только и делала, что говорила всякие глупости о смысле жизни, о порядке и грехе, путалась в показаниях и хихикала по любому поводу.

Больше всего самому Самойлову помогла сестра мальчика, Валерия. Старик впервые в жизни столкнулся с таким поразительным чувством ответственности, а уж четкости и логике ее выводов позавидовал бы любой оперативник. Дело в том, что девочка говорила только те вещи, которые существовали в реальности. На вопросы – «как могло бы получиться», или «что можно предположить» – она скучнела лицом и только растерянно пожимала плечами. Старик уже на второй беседе поверил ей безоговорочно во всем, что касалось повозки со Снежной королевой.

Валерия Одер дала расследованию основной материал для работы. К четвергу на прошлой неделе, когда у ее бабушки вдруг прорезались из неизвестно каких мест чувство ответственности и желание помочь следствию четкими правдивыми ответами, у следователя уже были свои наработки. Благодаря девочке Лере он узнал, что:

Мария Мукалова – не просто друг семьи, а кормилица обоих детей. Из этого сообщения в ходе дальнейшей беседы с Лерой вырисовывалось следующее: в студенческие годы Мукалова забеременела от Валентина Капустина; бабушка Элиза, узнав о костных наростах на лопатках мальчика, была очень возмущена, поругалась с родителями и настояла, чтобы внучка жила с нею. Она же наняла сыщика, она же стащила полотенце с кровью папы Капустина, объяснив свои действия необходимостью исследования его биологического материала; в больнице, родильным отделением которой заведует Мукалова Мария, работает некий Кощей Бессмертный, который исследует аномалии у новорожденных и сильно ими интересуется.

Все это вместе дало возможность Прохору Аверьяновичу быстро и правильно подойти к расследованию обстоятельств похищения мальчика, а когда бабушка Элиза созрела для дачи показаний, все встало на свои места. Но сам факт того, что тринадцатилетняя девочка выдала ему за полчаса беседы такую важную информацию, которую у любого взрослого не выкачать и за недели допросов, привел Старика в состояние некоторой обеспокоенности. Да и девочка попалась странная – слишком правдивая, слишком внимательная к мелочам и без всяких попыток не то что сочинить интересное, а даже просто приукрасить имеющийся факт. Не говоря уже о некоторой неэтичности сказанного по отношению к близким взрослым. Так что при всем его восхищении Валерией Одер у Старика возникло странное чувство, будто он выполняет следственные действия по составленному девочкой плану.

Кстати, об этичности.

– Я на все готова, чтобы найти брата, – без малейшего намека на позерство заявила Лера. – Никаких ограничений в вопросах. Мне все равно, что кому-то будет неудобно за мои ответы. Вам ведь неудобно, так?

Старик удивился и долго про себя выбирал ответ, чтобы не спугнуть ее целеустремленность. Девочка восприняла его замешательство по-своему:

– Я могу вынести из дома, что вам нужно. Любые документы. Могу перерыть все шкафы в доме бабушки. Ее стол с потайными задвижными ящичками я наловчилась открывать шпилькой. Спрашивайте, что вас интересует. Только отыщите Антошу. Вы ведь найдете его?

– Зачем ты рылась в столе бабушки?

– Потому что пропало кухонное полотенце, я уже вам рассказывала.

– Когда у меня дома пропадает полотенце или ухватка для горячего, я не иду рыться в столе своего родственника, – заметил Старик, про себя подумав, что даже при большом желании ему бы этого не удалось: к шестидесяти трем годам он был совсем одинок. – Почему тебе вообще пришло в голову связать исчезновение полотенца с бабушкой? Что ты напридумывала, когда оно пропало?

– Я не умею придумывать, – настойчиво убеждала его Лера. – Стиральная машина и вынос мусора – на мне. Из квартиры никто не выходил, кроме Элизы, она в тот вечер приходила в гости. Уходя, попросила пакет, хотя была с сумкой. Небольшая стильная сумочка трапецией. Почему вы спрашиваете? Она же созналась. Как только я нашла договор с сыщиком.

Старик вздохнул: ему было трудно с девочкой Лерой.

К концу третьей недели, сопоставив все имеющиеся у него факты, Старик должен был признать, что такого странного дела ему еще не попадалось. Займись он подобным похищением ребенка лет десять назад, он бы это припадочное семейство так просто из трясины закона не отпустил. Но сейчас, с возрастом, Старик научился ценить чужое горе и радость, к тому же после общения с девочкой Лерой он пересмотрел некоторые свои концепции относительно семейного счастья. По его предположению, Валерия Одер была катастрофически несчастна. Из-за этого ощущения Самойлов решил поработать с родственниками тактично.

К субботе назрел вопрос: где собрать всех свидетелей исчезновения Антона Капустина? Если в отделении – основное время уйдет на то, чтобы уверить присутствующих в своих добрых намерениях, а потом уже сил никаких не останется. В квартире Капустиных Старик тоже не хотел вести этот щекотливый разговор, потому что по ходу его могла возникнуть необходимость для некоторых участников беседы покинуть помещение, и тогда Капустины оказывались в глупом положении – они же не уйдут, хлопнув дверью, из собственного дома? Прохор Аверьянович решил собрать всех, причастных к исчезновению Антона лиц, у себя в квартире.

Квартиру Самойлов имел в центре, была она большой и несуразной – туалет, к примеру, девять метров, ванная комната – двадцать три, а кухня – пять с половиной. Длинный коридор с двумя поворотами, смежная со спальней темная комната – кладовка. Но что самое необычное – благодаря сегодняшнему визиту к нему девочки Леры Самойлов впоследствии обнаружит, что его кладовка – не просто кладовка, а длинная узкая комната с двумя окнами и большая ее часть (которая с окнами) находится в соседней квартире, а у него осталось отгороженное кирпичной кладкой темное помещение в семь квадратных метров.

Именно в кладовку и отправился некоторый хлам, cоздающий, по мнению Самойлова, определенный уют, когда ты один дома, и вызывающий катастрофическое ощущение холостяцкой неприкаянности у гостей.

К двенадцати часам субботы он придирчиво осмотрел гостиную и остался доволен. В двенадцать десять прибыла чета Капустиных, еще через пять минут – бабушка Элиза в алом пальто с черным меховым воротником и в кокетливой охотничьей шапочке с пером. Мария Мукалова и Лера пришли следом.

Старик предупредил по телефону родителей девочки, что для нее эта беседа может стать слишком шокирующей. Капустины не поверили, но и без того они не смогли бы уговорить Леру остаться дома. Папа заявил, что в некоторых вопросах она разбирается получше любого взрослого. Старик с этим согласился, но попросил девочку не разговаривать, вообще в ходе беседы не открывать рта, пока к ней не обратятся за советом.

Усадив всех на двух диванах, Самойлов присел на стол – любимая его поза для переговоров, – оглядел присутствующих и остановил взгляд на Элизе. Она сидела посередине большого старого дивана, а в углу его сжалась девочка Лера. Родители ее и Мария Мукалова сидели на другом диване.

Элиза взгляд выдержала, тряхнув с усмешкой головой, отчего перо на ее шляпе заколыхалось. Самойлов кивнул сам себе и начал:

– Я вам сейчас просто дам некоторую информацию, вы ее спокойно выслушаете, если захотите – обсудите между собой, а потом мы попробуем найти выход из ситуации.

– Мой мальчик жив? – не выдержала напряжения Валентина.

– Пока все живы, – спокойно заметил Самойлов. – В этой папке, – он постучал ладонью по толстой папке на столе, – результаты моего расследования. Я перечислю вам сейчас документы, которые там хранятся, а вы не перебивайте. Когда я закончу, зададите вопросы. Итак… – Он выдержал паузу. – В девяносто пятом году Валентина Капустина и Мария Мукалова рожали в один день и в одном родильном отделении. По документам из этого отделения ребенок Мукаловой умер во время родов. А Капустина родила мальчика с некоторыми аномалиями в костной структуре лопаточных площадей и верхнего позвоночного ствола. Говорю по памяти, может, чего и не так сморозил. Элиза Одер, мать Капустиной Валентины, в течение последних двух лет провела собственное расследование, в ходе которого выяснила некоторые факты. В частности, по ее просьбе были дважды проведены экспертизы сравнения ДНК. Сначала она проверила, является ли ее зять отцом Антона Капустина.

Валентина, подняв брови, в столбняке уставилась на мужа.

– Как это?… – спросила она, неуверенно усмехаясь.

– А как у него получалось раньше с Марией! – вступила Элиза. – Я была уверена, что это его внебрачный ребенок, которого тебе подсунули, как последней дуре!

– Не знаю! – повысил голос Самойлов, дождался тишины и тихо продолжил: – Не знаю, почему и в какой момент ей потом пришло в голову сравнить ДНК внука и собственной дочери.

– Куда уж тебе! – хмыкнула Элиза.

– Но некоторые предположения у меня есть! – опять повысил голос Самойлов. – Гражданка Одер это сделала и была не очень удивлена результатами.

– Совсем не была удивлена, – заявила Элиза.

– В чем дело? – побледнел папа Валя.

– Вы не являетесь отцом Антона, – спокойно объявил Самойлов и повернулся к Валентине. – А вы – не его мать. Вы с мужем не являетесь родителями этого мальчика.

– А как же я тогда его родила? – тупо спросила Валентина. – Как же это получилось?

– Может быть, нам Мария Ивановна расскажет, как это получилось? – Самойлов не смотрел на Марусю, поправлял папку на столе.

– Ладно, – легко согласилась Маруся, – раз уж у нас все по-семейному, я расскажу. Твой ребенок умер, Валечка… Я сделала все, что могла. Я стояла у стола рядом с акушеркой, хотя за несколько часов до этого родила. Если у вас возникнет желание узнать, почему ребенок умер, вы можете посмотреть результаты медицинского обследования умершего в тот день новорожденного, которого я записала на свою фамилию. По документам это мой ребенок умер во время родов. А на самом деле…

– Ты отдала нам своего ребенка? – спросил папа Валя и криво усмехнулся. – Вот это подарочек!

– Я не собиралась воспитывать этого ребенка, – преодолев какую-то преграду в горле, ответила Маруся. – Я его вынашивала на заказ. А потенциальные родители, увидев рентгеновские снимки, от него отказались.

– И куда ж ей было его девать? – ехидно заметила Элиза. – Дай, думаю, подброшу этой дурочке, подружке своей ненаглядной!

В наступившей тишине где-то за стеной пробили часы.

– Пойду включу чайник, – слез со стола Старик и пошел к дверям.

– Это очень удобно, – бесцветным голосом заметила Валентина. – Ты же его и выкормила до года. Удобно… А кто отец? – Она подняла глаза, но посмотреть в лицо Марусе не решилась, цеплялась взглядом за предметы на старинном комоде.

– А вот об отце Антона нам расскажет Элиза, – вошел в комнату Самойлов.

– Вы у нас сегодня Ниро Вульф, вы и рассказывайте, – огрызнулась Элиза, явно досадуя, что он вернулся так быстро.

– Я только знаю, что вы связались с неким Марком Корамисом, гражданином Америки, и предложили ему информацию о внуке. Я понятия не имею, как вы нашли этого Корамиса, – сказал Самойлов, вопросительно глядя на бабушку Одер.

– Мне пришло письмо. Неизвестный доброжелатель написал, что отцом Антона Капустина является Марк Корамис, дальше стоял адрес и номер телефона, – ответила Элиза.

– Вы сразу позвонили? – заинтересовался Самойлов.

– Нет, конечно. Сравнительный анализ ДНК делается почти два месяца. Я отнесла полотенце с кровью моего зятя, потом не выдержала так долго ждать ответа и позвонила по этому телефону. Я ведь думала, что зять с любовницей подсунули моей дочери ребенка на воспитание! Но оказалось, что он не отец. Тогда я…

– Вы ненормальная, я всегда это знал… – прошептал Валентин.

– Станешь тут ненормальной, когда у блондинки дочери и русого зятя появляется сынок брюнет с восточными глазами! – оборонялась Элиза.

– Да хоть бы он негром родился! – в отчаянии простонал Валентин. – Как вы могли с такими мыслями приходить к нам в гости, находиться рядом с детьми!..

– Вот и меня такие мысли посещали, – кивнула Элиза. – Я когда с этим Марком на встречу ехала, думала, а вдруг он негр? Почему-то мне так казалось, что он будет негром или арабом. Как минимум – латиносом. У них же в Америке белого населения почти не осталось, метисы одни или… мулаты всякие… Что вы так на меня смотрите? – осмотрелась она настороженно. – Думаете, я здесь самая стерва?

– Ты встречалась с Марком? – прошептала Маруся.

– Ну да, он в Москве как раз оказался. Приехал сына искать. Оказывается, он тоже получил письмо от доброжелателя. Думал, думал – и приехал. И – как чувствовал – как раз, когда у меня анализ по зятю из лаборатории подоспел.

– Поговорили? – белыми губами спросила Маруся.

– Поговорили! Он, кстати, не мулат и не метис. Он грек по матери. И выглядит, как последний грек! Первым делом я, конечно, решила выяснить, как он с моей дочерью познакомился, где и когда они сблизиться успели, да еще так конспиративно, что я ни сном ни духом. Он – ничего, к расспросам моим подошел с пониманием. На сильно неприличные вопросы не отвечал, находил уловки. Но где-то через полчаса нашей беседы я поняла, что мы пошли не в ту степь. Он утверждал, что моя дочь не замужем. Это ладно. В таких случаях замужество можно и скрыть. Но потом оказалось, что она его тип женщины. Знаете, какой это тип? Знойная брюнетка! Я перестала его понимать, потом и слушать перестала, надоели дифирамбы пышнотелым брюнеткам с грустными черными глазами и усиками над верхней губой. Я стала думать, что, пожалуй, придется еще один анализ завертеть и выяснить судьбу дочери.

– Он женат? – спросила Маруся.

– Представь себе, уже нет! – тут же среагировала Элиза. – Скучает по твоим небритым ногам!

– Прекрати, – повысила голос Маруся. – Это был оплаченный заказ на вынашивание ребенка. Семейная пара заказала.

– Я его видела! – крикнула Валентина, вскакивая. – Англичанин в гипсе! Я его видела, видела! И жену его видела, – закончила она уже тише, уставившись на Марусю. – Ты ввела себе оплодотворенную яйцеклетку и вынашивала ребенка за деньги?

– Ну какая же ты все-таки дура, прости меня, создатель! – воскликнула Элиза. – Ввела яйцеклетку! Думаешь, он бы тогда помнил о ее усах?!

– Давайте перейдем к финалу этой истории с похищением Антона Капустина, – быстро предложил Самойлов. – Я сейчас схожу на кухню, там у меня все готово, чай налью. А вы за это время постарайтесь помолчать и подумать, где сейчас может быть мальчик.

– Да знаю я, где он! – тут же отреагировала Элиза. – В прошлый четверг узнала, что все в порядке. Думаете, я к вам просто так пришла с показаниями?

– Тогда вы лично ни о чем не думайте, просто помолчите с закрытым ртом! – перешел на приказной тон Самойлов.

Выйдя за дверь, он постоял с полминуты, прислушиваясь. В гостиной было тихо. В кухне, наливая кипяток, Старик думал о девочке Лере, примерно молчавшей все это время.

– Получается, что мальчика забрал отец? – выдал свое предположение папа Валя, как только Самойлов появился с подносом.

– Что значит – забрал? – Валентина уже подошла вплотную к рыданиям. – Вот так просто взял – и забрал?

– Украл повозку с оленем, нанял карликов, взял напрокат костюм Снежной королевы и увез Антошу, – разъяснила Маруся. Увидела лицо подруги и поспешила добавить: – Это шутка.

– Вы давно знакомы с супругами Капустиными? – попытался загладить ее неудачную шутку Самойлов.

– Валентину я знаю с детства – рядом жили, а Валентина мы не поделили уже студентками, – тихо сказала Маруся.

– И кто уступил? – по-деловому поинтересовался Самойлов.

– Я уступила, когда поняла, что ему ребенок наш в тягость, – совсем потухла глазами Мария.

– Только идиот может задавать подобные вопросы, – не выдержала спокойного обсуждения Элиза. – «Кто уступил?» – передразнила она следователя. – Кто не стал Капустиной, тот и уступил, это же и дураку понятно!

– Не скажите, – Самойлов поднес ей чашечку на блюдце. – В данном контексте мои вопросы таили в себе некоторую ловушку, намек на абсурдность обладания. Кто стал женой, а кто остался любимой женщиной? А?

Элиза не ответила. Она была занята тем, что осторожно поднимала вверх чашечку, полную горячего чая, стараясь снизу разглядеть ее дно.

– Чай горячий, – предупредил Самойлов, несколько обескураженный ее действиями.

– Действительно – китайский фарфор? – шепотом, чтобы ни вздохом, ни голосом не потревожить напряжения руки, спросила Элиза.

– Девятнадцатый век, – кивком головы подтвердил ее предположение Самойлов.

– Я думала – восемнадцатый, – разочарованно заявила Элиза, стукнув чашкой о блюдце. Осмотрела присутствующих и скривила рот в скептической усмешке. – Мой зять, и – любовь? Я вас умоляю!..

– Вы настолько хорошо знаете своего зятя? – присел рядом с нею на диван Самойлов. – Хотите нам рассказать что-то личное?

Поскольку Элиза замолчала в растерянности, он, торопясь, продолжил:

– Когда юный студент был женихом вашей дочери, вы много времени проводили вместе. Я видел фотографии, это ведь вы снимали Капустина с обнаженным торсом? Как это тогда называлось? Ваш зять сказал…

– Хватит, – отозвалась Элиза, у нее покраснели скулы.

– Он сказал, что это был неплохой заработок для студента, – поспешил Самойлов. – А в основном…

– А в основном, – перебила Элиза, – я устояла перед его обаятельной наглостью. Мне себя упрекнуть не в чем.

– А я всегда думала, что не устояла, – заметила с угла другого дивана Маруся.

– Вы все с ума посходили, – встала Валентина. – О чем вы здесь говорите? Где мой сын?… – подумала и поправилась: – То есть наш… то есть твой сын?! – она ткнула в Марусю пальцем. – По закону это мой ребенок. Я хочу знать, где он находится, я хочу его видеть!

В этот момент девочка Лера вскочила, подбежала к матери и, крепко ее обхватив, прижалась.

– Давай быстрее вернем Антошу, – попросила она шепотом.

– Он в Германии, – с готовностью ответила Элиза. – Грек сказал, что позвонит, как только окажется с ребенком в безопасном для наших законов месте. Он позвонил в прошлую среду ночью. Хотя я советовала ему вернуть ребенка законно – по суду.

– По суду? – беспомощно посмотрела на следователя Валентина.

– В чем-то ваша мать права. Законного усыновления не было. Анализы подтвердили, что вы не являетесь биологическими родителями Антона Капустина. Кстати, где эти результаты? – Самойлов тоже встал и теперь нависал над Элизой.

– У Марка, конечно, – хмыкнула та. – Он оплатил мне их стоимость плюс моральный ущерб.

– В чем, разрешите спросить, заключался этот ущерб? – удивленно наклонился к Элизе Самойлов, отчего ей стало совсем неуютно.

– Я купила пистолет, – прошептала она, завороженно глядя вверх, в свирепые глаза. – Я хотела убить Машку Мукалову. Он вернул мне пятьсот долларов за пистолет.

– Мама! – воскликнула Валентина, пошатнувшись.

Лера подвела ее к дивану, сама села в ногах на ковер.

– Очень интересно, – удовлетворенно выпрямился Самойлов. – А вы сказали ему, что подразумеваете под ущербом?

– Конечно, нет! – возмутилась Элиза. – Вы меня считаете совсем безнравственной? Я не могла сказать мужчине, что собираюсь убить женщину, усы которой он до сих пор вспоминает с тоскливым восторгом!

Самойлов почти силой отобрал у нее все еще полную чашку с чаем и отнес на стол.

– Странно, – заметил он, не поворачиваясь, – пистолет, убийство… Это совсем не вяжется с вашим образом меркантильной эгоистки.

– Вы не сказали «умной».

– Что? – развернулся Самойлов.

– Сначала умной, потом – меркантильной, а уже потом – эгоистки. Я очень надеялась на судебный процесс.

– А до суда вы не собирались убивать гражданку Мукалову из пистолета? – заинтересовался следователь.

– Конечно, не собиралась! В идеале ее должны были посадить. Это она все завертела! А вот если бы не посадили, только тогда я… Грек имел все шансы на успех, но он предпочел бежать с ребенком. – Элиза задумалась. – И что-то мне подсказывало, что Марию накажут условно. Я очень хорошо знаю свою дочь. Она абсолютно лишена эгоизма даже в необходимых для выживания дозах, то есть в плане личного интереса – непроходимо глупа. Наверняка бы написала к суду слезливое объяснение, что она все знала о подкинутом ребенке и даже сама умоляла Марию в роддоме отдать его ей.

– Тут появляетесь вы с пистолетом и берете на себя карательные функции, – кивнул Самойлов. – И вы ради торжества справедливости согласны были сесть за преднамеренное убийство? Никогда не поверю. Расскажите же нам, в чем заключался ваш умный ход меркантильной эгоистки.

Поверженная Элиза опустила голову и прошептала:

– Если бы Марию не посадили, я… я потом подложила бы пистолет зятю. Мотив налицо. Он бы сел надолго.

– Элиза?! – вскочил папа Валя.

– Хватит изображать покаяние, – обратился к Элизе Самойлов. – Вы прекрасно знаете, что намерения ненаказуемы.

– Их обоих просто не стало бы, – подняла голову Элиза. – Как никогда и не было. Испугалась, детка? – обратилась она потеплевшим голосом к Лере. – Надеюсь, ты не веришь в этот бред? Воспринимай мое признание как артистический дивертисмент. Этакий детективный экспромт, моноспектакль для близких родственников. Нравится? Кстати, когда я снималась в рекламе кофе, один режиссер сказал…

– А где, позвольте спросить, предмет реквизита? – перебил Самойлов. – Где пистолет?

– Выкинула в реку, – с готовностью призналась Элиза. – Как только грек позвонил из Германии, сразу и выкинула.

– Вот и ладненько, – потер ладони Самойлов. – Подведем итог? Я считаю расследование законченным и хочу уверить присутствующих, что не собираюсь никого обвинять. Если у супругов Капустиных появится желание отстоять свое право на ребенка законным путем, они должны будут начать этот путь с заявления на мошенницу, совершившую, можно сказать, должностной подлог, – на Марию Мукалову. В таком случае ей будет предъявлено обвинение и в сговоре о продаже ребенка, хотя, если гражданин Америки Марк Корамис является биологическим отцом этого ребенка и если… – запутался следователь, – если этот ребенок был зачат вследствие физического контакта… В общем, я хочу вам посоветовать сначала поговорить с Корамисом. У вас есть несколько дней на принятие решения, после чего либо я занимаюсь отчетом по проведенному по вашему заявлению следствию, либо вы забираете это самое заявление. Теперь я хотел бы выслушать, что имеет нам сказать по данному вопросу Валерия Валентиновна.

Лера встала с пола и спросила:

– Когда мы поедем за Антошей?

Выждав несколько минут молчания, во время которых супруги Капустины растерянно переглядывались, Мария Мукалова сидела, закрыв глаза и не двигаясь, а Элиза встала и теперь бесцеремонно трогала глиняные свистульки из Вятской области на открытой полочке комода, Самойлов кашлянул и заметил:

– Если это все, что ты хотела сказать, то придется подождать с ответом. Пусть родители подумают несколько дней. Уверен, как только они выберут оптимальное решение, сразу же сообщат тебе об этом.

Прощание

После этих слов Леры все встали и, торопясь, двинулись к выходу. Заплутав в длинном коридоре, гости странным образом оказались в маленьком пространстве кухни, причем в предельной близости друг от друга. Хозяин кухни в нее уже просто не поместился. Не произнося ни слова, они начали толкаться и шумно сопеть. Потом Валентин Капустин вскрикнул, и Самойлов выдернул в коридор за руку Элизу, остервенело дырявящую своим тонким каблуком ботинок зятя. В коридоре он пошел впереди и услышал, как Лера спросила:

– Муму, я одного не понимаю, зачем ты тогда мне собаку купила?

– А все остальное, услышанное здесь, ты понимаешь? – с отчаянием в голосе спросила Маруся.

– Все остальное имеет свое логическое объяснение, а про собаку я не понимаю.

За спиной Самойлова стало тихо, он обернулся и увидел, что все остановились и смотрят на Леру.

– Что? – удивилась девочка.

– Нам хотелось бы узнать, что именно ты сегодня поняла, – заметил папа Валя.

– Прошу тебя… – начала было Валентина, но муж перебил ее:

– Я немедленно желаю знать, что она поняла!

– Не ори! – повысила голос и Элиза. – Просила же вас не приводить девочку на разборки. А теперь он, видите ли, желает немедленно знать!

– Замолчи, – приказал Валентин таким странным голосом, что Элиза затихла.

– Может быть, вернемся в гостиную? – уныло предложил Самойлов, топчась у входной двери.

– Нет, – отрезал Валентин. – Здесь и сейчас.

– Тебе это так важно? – посмотрела Лера на отца.

– Да. Сейчас это самое важное.

– Ладно, – она секунды три думала, потом высказала все спокойным ровным тоном: – Ты не смог разобраться с чувствами трех женщин. Они все тебя хотели, вот и случилось то, что случилось. Ты пустил все на самотек, не стал контролировать житейские обстоятельства. Если бы они были тебе безразличны, если бы Муму не жила с нами, как родная, ей бы в голову не пришло отдать своего ребенка маме. И Элиза не ревновала бы тогда и не покупала пистолет. Ты бросил Элизу, живешь с мамой, а любишь Муму. Хотя… – Лера задумалась, потом извинительно улыбнулась. – …Я не понимаю, что такое любовь. Я не понимаю того, что нелогично. Еще я не понимаю, зачем Муму купила мне тогда щенка.

– Маруся, зачем ты купила щенка? – строго спросил Валентин, пряча задрожавшие руки за спину. – Сейчас мы все выясним! – подмигнул он дочери левым глазом, при этом голова его судорожно дернулась, а правый зрачок заплыл за верхнее веко.

– Я хороший диагност, – пожала плечами Мария. – У меня диссертация написана на тему аномалий при вынашивании плода.

– Кто понимает? – резким голосом выкрикнул Валентин. – Я не понимаю. Мы с дочерью все еще не понимаем, при чем здесь щенок и диссертация!

– У Валентины шансов родить без проблем было восемьдесят на двадцать. Она мне не верила, ездила в другие центры, там ничего не находили. – Маруся посмотрела на Валентину. – Я представила: вот ты возвращаешься из роддома без ребенка… Вас с Валькой двое, вы бы постепенно отогрелись, а Лера – одна. Я же вас знаю. Сцепились бы против горя в один организм, не обращая внимания на девочку.

– Я хочу немедленно отсюда уйти, – рванулась Валентина к двери.

Глядя вслед вылетевшим на лестничную клетку супругам Капустиным, Элиза вдруг объявила:

– Я вспомнила, что не допила чай. Сервиз все-таки восемнадцатого века, а?

– Девятнадцатого! – Ошарашенный Самойлов пошел за нею в гостиную.

Маруся сказала Лере, что подождет на улице. Лера сначала присела на корточки в коридоре и слушала, как Элиза торгуется из-за сервиза. Когда ей это надоело, сходила в кухню, взяла из открытого пакета печенье и съела его, прохаживаясь по коридору с подставленной к подбородку ладошкой.

– Можно, я посмотрю квартиру? – спросила она потом, заглядывая в дверь гостиной.

Элиза в этот момент уверяла совершенно обалдевшего следователя, что ей, собственно, нужна только чашечка из этого сервиза – она собирает чашечки.

Уговаривала она весьма своеобразно:

– Представьте, что я сегодня во время напряженной беседы вдруг бы ее разбила. Дзынь! – и все. Нету чашечки. Представили?

– Я погуляю тут немножко? – еще раз спросила Лера.

Следователь только махнул рукой.

Как всегда в незнакомых местах, Лера старалась дышать осторожно. Она «принюхивалась», как это называла Маруся. Лере не понравился запах старого дома – помесь подмокшей штукатурки, пыльных обоев и старости, он забивал все остальные запахи. Кроме разве что навязчивого душка валерьянки в ванной комнате и резкого запаха герани на кухонном окне.

Тем временем Самойлов уже подводил Элизу к входной двери, можно сказать, силой тащил под руку.

– Я сама, сама, – старалась освободиться Элиза. – Как вы разнервничались, теперь я точно уверена – восемнадцатый!

Вероятно, чтобы убедиться, что Элиза не затаилась в подъезде и не станет ночью вскрывать дверь его квартиры и красть заветную чашечку, Самойлов проводил их во двор. Он бережно пожал ладошку Леры и при этом серьезно заметил:

– Надеюсь, что ты забудешь постепенно и безболезненно все, что узнала в моей квартире. Скажу честно, еще я надеюсь больше с тобой не встречаться.

– У вас все выключено, а счетчик крутится, – ответила на это Лера.

– Безобразие, – выпустил руку девочки следователь, ища в лице ее насмешку. – Холодильник всегда включен, – сам не понимая зачем, стал он объяснять.

– Он тогда отключился, я проверяла, – уверенно заявила Лера. – Я осмотрела все розетки. Если родители не захотят искать Антошу, вы мне поможете?

– Нет, – твердо ответил Самойлов. – Ты несовершеннолетняя, но очень уверенная в себе особа. Я старый человек, я хочу покоя.

– Поэтому вы не хотите больше со мной встречаться? – прищурилась Лера.

– Я тебя стесняюсь, – решил свести все к шутке следователь. – Ты заходила в мою неприбранную спальню, а туда последние десять лет не заходила ни одна женщина.

– Ерунда, – ответила на это Лера. – Больше всего мне понравилась кладовка. В ней пахнет французскими духами.

– Исключено, – удержал улыбку Самойлов.

– Пахнет, пахнет! – уверяла девочка, когда ее уводили Маруся и Элиза – под руки с двух сторон. – Духи «Ля Фоли», в переводе – безумие, Элиза, скажи, что это очень дорогие духи!

Наваждение

Для следователя Самойлова это дело закончилось через три дня. Супруги Капустины, сияя счастливыми глазами, пришли в управление и принесли объяснительную, в которой они в подробностях описывали свое «конгруэнтное отношение к желанию биологического отца жить со своим сыном». Самойлов не понял, что означает в данном контексте понятие «конгруэнтность», но Капустины небрежно отмахнулись, уверив следователя, что людям некоторых профессий, а особенно таких, в основе которых лежит исторически устоявшийся принцип вершения судеб, разрешается многое не понимать и даже не тратить на это силы, так необходимые для установления порядка в обществе.

Стараясь не проявлять раздражения, Самойлов предложил Капустиным в его присутствии просто взять ручку и написать на листке бумаги несколько предложений. Что Антон Капустин нашелся и они, родители, не имеют никаких претензий к его скоропалительному отъезду в Германию с биологическим отцом.

– Звучит как-то коряво, – скривилась Валентина Капустина.

– Зато сколько сил, сэкономленных на расшифровке ваших философских опусов, будет теперь отдано на установление порядка, – напирал Самойлов.

– Пиши короткими предложениями – не больше двух сказуемых – и не употребляй деепричастных оборотов, – советовал Валентин Капустин.

– А зачем мы тогда полночи составляли наш меморандум? – возмущалась Валентина, но послушно писала.

Дождавшись подписей обоих Капустиных, Самойлов с облегчением запрятал заявление в стол и предупредил их, что некоторые следственные мероприятия будут все же проведены. В частности, будет расследоваться факт вывоза несовершеннолетнего за границу без соблюдения установленных правил.

– Прошу вас посмотреть на ксерокопию документа, по которому ребенок прошел таможню, – Самойлов достал из знакомой папки лист бумаги.

Капустины примерно склонились над фотографией на затемненной ксерокопии паспорта Корамиса, гражданина США.

– Похож? – спросил Самойлов, когда Капустины растерянно переглянулись.

– Плохая ксера, – пожал плечами Валентин. – Но вообще что-то есть.

– Посмотрите внимательно, – настаивал Самойлов.

– На фотографии дети всегда получаются разными, – отодвинула ксерокопию Валентина. – Вроде похож. Почему вам это важно? Может быть, этот Корамис выезжал по поддельному паспорту?

– Тогда будет расследоваться и факт приобретения им фальшивого документа.

– Зачем все это? – с раздражением спросила Валентина. – Кому это нужно? Кто сделал ксерокопию?

– Бдительный работник таможенного контроля, – объяснил Самойлов. – Не поленился нажать несколько кнопок на компьютере, видно, у него самого есть ребенок и, скорей всего, по разводу он оставлен с матерью. Дело в том, что Корамис въезжал в Россию без ребенка в паспорте. А выезжал – с ребенком.

– И что? – не понял Валентин. – Что это значит?

– Корамис все объяснил. Сказал, что ему вклеили фотографию ребенка в посольстве, а от матери имеется оформленное по всем правилам заявление о разрешении на выезд.

– И дальше что? – Капустины начали уставать.

– А дальше таможенник позвал старшего по смене. Самолет вылетал ночью, в секретариат посольства они не дозвонились, зато дозвонились матери, написавшей заявление. Капустиной В.П., как здесь указано. Вот на этой ксерокопии разрешение на вывоз ребенка, – Самойлов достал из папки еще одну бумагу. – И та подтвердила, что все правильно, она написала подобное заявление. И так удобно – указала в нем свой телефон. Чтобы не перенапрягать ваши мозговые извилины, настроенные на конгруэнтное отношение к подобным вещам, и – не дай бог! – не сбить в них настройку на мировой порядок и на веру в высшую справедливость, сразу скажу – это номер телефона Элизы Одер. Это Элиза написала заявление от вашего имени на разрешение вывоза ребенка и указала свой телефон.

– Зачем вы все это нам говорите? – подозрительно прищурился Валентин Капустин.

– Я обязан ввести вас в курс дела и отчитаться о проделанной работе по вашему первому заявлению.

– Мы звонили Корамису. – Валентин взял жену за руку – ладошка в ладошку, нежно и бережно, и повел к двери. – Мы сторонники дружеского разрешения подобных жизненных ситуаций. Он вполне конгруэнтно… – Валентин подумал и поправился: – Этот человек тоже настроен найти выход из ситуации с минимальным ущербом для ребенка и с максимальной для него пользой.

– То есть, – задумчиво посмотрел в окошко Самойлов, – вы теперь будете дружить семьями? Что ж… Выглядите вы вполне счастливыми. Любая другая семья после такого минного поля еще долго собирала бы раскиданные остатки счастья. Какой срок?

– Что?… – споткнулась Валентина.

– Какой у вас срок беременности? – все так же отвернувшись к окну, спросил Самойлов.

– Пять недель, а как вы?…

– Желаю здоровья вам и ребенку, – тихо сказал Самойлов.

Когда Капустины ушли, следователь Самойлов взял их первое заявление, распечатанное на принтере, и вышел в коридор. У двери в его кабинет висел большой стенд. На нем – фотографии с подписями, всего тридцать две. Тридцать два человека из пропавших за последние три года, отдел, возглавляемый следователем Самойловым, разыскал живыми. Следователь аккуратно приколол на свободном месте сначала заявление Капустиных, не подозревая, какую мину он подложил сослуживцам, а поверх заявления – фотографию мальчика, вырезанную из общей школьной фотографии первого «А» класса. Фотография заняла мало места, и любой желающий мог прочитать текст заявления Капустиных почти полностью. Во избежание наступающих после этого прочтения стихийных митингов у стенда – почти в каждом предложении сотрудники УВД любого ранга обнаруживали нечто, совершенно их обескураживающее, – начальник управления вынужден был заявление свернуть в несколько раз, а уже потом сверху приколоть фотографию Антоши Капустина-Мукалова-Корамиса.

Кончился январь, потом февраль выветрился незаметно… Как-то раз в начале по-зимнему холодного марта Самойлов Прохор Аверьянович бродил, бродил бесцельно по своей квартире – а дело было в сумерках, и света он не зажигал, так что его переходы по длинному коридору вполне могли заменить любую прогулку в подвалах средневекового замка – и добрел до кладовки. Нужно заметить, что кладовка, в отличие от других комнат, выглядела большую часть времени на редкость аккуратно. Если не считать тех редких дней, когда приходили гости и в нее валом закидывались разные предметы одежды и быта, валяющиеся на диванах, на полу и на столе в гостиной, все остальное время по опрятности и ощущению ухоженности кладовку можно было сравнить с туалетом – в огромном пустом помещении одинокий, всегда идеально чистый унитаз.

В маленькой темной кладовке вдоль двух стен были сделаны полки, на которых удобно примостились коробки с разными мелочами, а в дальней от двери части, между полками, были закреплены три пластмассовые палки. На них Самойлов вешал храниться одежду в мешках.

В этот вечер Прохор Аверьянович вошел в кладовку с едва ощутимым желанием повеситься. Желание это зудело в нем с самого утра, отнимая вкус у кофе, скрежеща за стенкой дрелью вечно что-то ремонтирующего соседа и заливая сердце жирной остывающей смолой скуки. Сам не понимая почему, но в кладовке, включив свет, он вдруг стал принюхиваться. Мало того, он снял с перекладин мешки с одеждой и все их обнюхал. Потом он забрался на табуретку и бездумно потрогал кончиками пальцев крюк, предназначавшийся для люстры, рядом с которым висела на скрученных проводках голая лампочка. В этот момент Прохор Аверьянович встрепенулся и стал анализировать. Например, зачем в кладовке вешать крюк для люстры? И есть ли такой крюк в туалете? Вот тогда-то, стоя на табуретке, он вдруг и уловил тончайшую струйку запаха. Духи!

Следующие полчаса Самойлов перенюхал все коробки и расчихал накопившуюся на верхних полках пыль по всему помещению. Им был обнаружен угол, в котором запах чувствовался наиболее отчетливо. Он был едва ощутимым, но холостяка, ни разу в жизни не пользовавшегося резким парфюмом, этот запах дразнил, как нахальный мышонок возней и хрустом в недосягаемом месте.

Самойлов достал из угла за дверью стремянку. Через минуту он уже осторожно отковыривал оторвавшийся уголок обоев у самого потолка. Потом встал на следующую ступеньку, дотянулся носом до образовавшегося странного отверстия и вдохнул. Место, по которому запах проникал в кладовку, было обнаружено.

Поковыряв после этого в дыре пальцем, Прохор Аверьянович проанализировал свои ощущения. Несомненно, за обоями скрывалось отверстие, закрытое мелкой сеткой. Вроде вентиляционного отверстия в кухне, которое он сам закрывал подобной сеткой.

Из кладовки он вышел почти окрыленный. Счетчик в коридоре у входной двери слабенько крутил диск с красной полоской. Самойлов обошел квартиру, вытащил из розеток вилки от нового телефона, телевизора, холодильника, видеомагнитофона. Счетчик крутился. Хлопнув себя по лбу, Прохор Аверьянович выключил все лампочки, взял фонарик. Счетчик по-прежнему вращал диск, с медлительной регулярностью показывая красную полоску.

Самойлов почувствовал прилив сил. Зажег свет, возвратил вилки в розетки, включил чайник и поздравил себя с наступлением старческого маразма – впору идти сидеть у подъезда на лавочке, подсасывая глазами и ушами чужую жизнь. Думал при этом Самойлов и о девочке Лере.

Вечером, ложась спать, Самойлов со сладострастным стоном забрался в нагретую постель и только было разлегся, как вдруг резко сел. Он совсем забыл о розетке за кроватью, до которой трудно было добраться, но именно в нее и была включена электрическая постельная грелка. Самойлов встал, вновь повытаскивал вилки из розеток, выключил все и побрел с фонариком к счетчику. Счетчик застыл. Самойлову стало грустно, он почувствовал себя обманутым.

Впрочем, это ощущение не помешало ему встать в половине девятого, совершенно разбитым, но с уверенностью, что эксперимент следует довести до конца. Он принял душ, растер спину роликовым массажером, состряпал легкий завтрак. Ровно в девять тринадцать, проведя последнее обследование всех электроточек, он уже стоял у счетчика с фонариком и смотрел на вращающийся диск. Вполне удовлетворенный происходящим, Самойлов сразу же позвонил в диспетчерскую и вызвал электрика.

Электрик, суетной и хмурый, гениальным образом, одним движением выключил рубильник квартиры Самойлова в каком-то металлическом ящике в коридоре, а потом долго смотрел на крутящийся диск, многозначительно пожевывая погасшую папиросу.

Самойлов осторожно, стараясь не нарушить его хмурую сосредоточенность, поинтересовался, нельзя ли по очереди, выключая таким же образом рубильники соседей сбоку, сверху и снизу, определить, кто же из них «подсосался» к его проводке?

Электрик так и сделал. Потом он выключил все рубильники сразу, дожевал свою папиросу у счетчика, продолжавшего вращаться, развеселился и послал Самойлова к архитектору за планом дома – снять копию электроразводки до третьего этажа. Почему электрик так развеселился, Самойлов понял, когда пошел на прием к архитектору района за разрешением снять эту самую копию.

Ближайшие полтора месяца у бывшего следователя были насыщены до предела. Он провел в разных очередях в общей сложности часов двести, написал три жалобы, приобрел для сутяжных нужд папочку с кнопкой и в какой-то день, ужасаясь собственным действиям, купил дорогую шоколадку и даже сумел без нелепой застенчивости и стыда вручить ее секретарше в районной управе. Объясняя, какую следующую бумажку он должен достать в БТИ, девушка легким движением коснулась его руки пальцами, Самойлов вздрогнул и запрезирал себя за шоколадку.

К концу пятой недели Прохор Аверьянович приобрел некоторую закалку в общении с чиновниками – может быть, потому, что воспринимал происходящее с отстраненной созерцательностью никуда не спешащего человека. А может быть, потому, что ежевечерне рылся в постели в поисках потерявшегося в одеяле Кафки и засыпал потом при чтении его «Замка» беспробудным сном.

Азарт

Получив долгожданную копию, Самойлов сидел над нею почти трое суток, но сам во всем разобрался, если не считать маленькой неувязочки. По документам из БТИ, а также по плану электроразводки, за ним числилась четырехкомнатная квартира. Прохор Аверьянович это знал и всегда поздравлял сам себя с подобной роскошью в виде кладовки, но тут он по документам обнаружил присутствие лишних квадратных метров, сопоставил данные с планом электроразводки и нарисовал в соответствии с этим планом приблизительную разметку своей квартиры. Получалось, что в комнате, которую он всегда считал кладовкой, есть три розетки, проводка для двух потолочных светильников и два окна, и все это размещается на двадцати трех квадратных метрах.

Он пошел в кладовку и постоял там с закрытыми глазами, представляя себе, как темная комнатушка по ночам в полнолуние превращается в спальню с прекрасной незнакомкой на огромной кровати под висячей, сверкающей хрусталем люстрой, и пахнет женщина, как и полагается в данной ситуации, изящно и пугающе – безумием.

На самом деле комната оказалась кабинетом менеджера Тамариной Е.К. Когда Самойлов, еще плохо представляя себе, что он будет говорить соседям через стену, пошел в соседний подъезд, он меньше всего предполагал обнаружить продолжение своей кладовки в каком-то офисе. Но табличка на металлической двери у лифта гласила, что за дверью находится «Рабочая группа „Альтаир“, и на втором этаже, как уверил Самойлова охранник, находятся помещения той же группы. Самойлова пустили в холл, выслушали, но беспокоить руководство отказывались, не считая причину, по которой он пришел в „Альтаир“, достаточно важной. Тогда Самойлов стал проникновенно извиняться: мол, не туда попал, надо было сначала пойти в милицию и написать заявление на „Альтаир“, так что простите дурака, приду попозже – с милицией. Это помогло, и через несколько минут он поднимался на второй этаж в кабинет менеджера Тамариной Е.К., и кабинет этот как раз оказался той самой комнатой, и определил это Прохор Аверьянович сразу, как только угодил в душную волну парфюма.

Менеджер Тамарина, выслушав историю его кладовки с совершенно непроницаемым выражением лица, спросила: «Сколько?»

Самойлов не понял и попытался разложить перед нею на столе планы, чтобы не ошибиться в квадратных метрах. Но бумаги были тут же отшвырнуты брезгливым движением пальца с ногтем зеленого цвета. Присев, чтобы их собрать, Самойлов ощутил внутри себя знакомую рабочую злость и спросил снизу:

– Это у вас тут безумие в воздухе витает? Концентрация безумия на один квадратный метр явно превышена, явно.

На непроницаемом лице поднялись вверх ниточки бровей.

– Я в смысле – духи. Или – туалетная вода? – Прохор Аверьянович покосился на пузатый флакон с пульверизатором на тумбочке у стола. – Сейчас вспомню, она говорила… «Ля Фоли», кажется, что в переводе означает безумие, – объяснил Самойлов, не спеша подняться, – все это время он стоял одним коленом на полу, изображая неудачные попытки собрать сброшенные бумаги.

На самом деле ему просто было интересно, нажмет ли палец с зеленым ногтем кнопочку под столом, на которой уже примостился на изготовку.

– Сколько? – перешла ко второй попытке менеджер Тамарина.

И следователь стал натурально валять дурака. Он стенал о тяжелой доле пенсионера, которому приходится платить за чужие киловатты электричества, да и плату за пользование квадратными метрами этой комнаты тоже наверняка вписывают ему в квитанцию… Менеджер Тамарина прервала его страдания почти сразу, он даже не успел войти в роль и начать угрожать пробить стену в кладовке, раз уж эта самая комната числится его собственностью.

Она молча выдвинула ящик стола и достала тысячную бумажку. Подумала и положила сверху еще пятисотку. Подумала еще, и на пятисотку с пластиковым щелчком легла визитка. Тамарина подвинула деньги зеленым ногтем к тому краю стола, о который опирался немощный пенсионер, и уставилась после этого на Самойлова выжидающе. Чтобы он не сомневался, чего она ждет, менеджер пару раз многозначительно посмотрела на дверь своего кабинета.

– Это как понимать? Помесячно или с учетом предварительной эксплуатации? – бормотал Самойлов, быстренько сгребая деньги. – Опять же стоит рассмотреть условия сотрудничества, в смысле, как найм, или отношения на доверии… – все бормотал он, пятясь к двери. Его мучения были прерваны то ли просьбой, то ли приказом не приходить без предварительного звонка.

Вернувшись домой, Самойлов рассмотрел визитку и понял серьезность намерений рабочей группы «Альтаир». Менеджер Тамарина сочла нужным вручить ему визитку юриста группы, и, соответственно, если пенсионеру Самойлову захочется еще раз прийти за cвоими киловаттными деньгами, он сначала должен будет обсудить вопрос с юристом. Прохор Аверьянович развеселился, достал припрятанную для исключительных случаев бутылочку кагора, открыл ее и задумался, кого бы пригласить посмеяться над ситуацией. И вдруг понял, что единственный человек, который поймет его веселье в данном случае, может быть только Лера Капустина. Счетчик и духи объединились, ей понравится!

Номер телефона Капустиных он набрал по памяти – у следователя Самойлова была отличная память.

Тоскливость

Трубку взял папа Капустин. И так искренне обрадовался, так взахлеб, что Самойлов даже пожалел о звонке – он не любил раскаявшихся задним числом, а эта любящая супружеская чета поразила его навек своей инфантильностью в горе и согласием с исчезновением ребенка. Но потом оказалось, что Капустины искали Самойлова для дела, а на прежнем месте работы им наотрез отказались дать его домашний телефон.

Капустин настаивал на встрече, Прохор Аверьянович лениво отказывался, потягивая у телефона кагор (он не любил пить один, а так вроде получалось, что в компании). Как-то так случилось, что Самойлов устал сопротивляться и согласился принять у себя дома Капустина, но одного – категорически. Без жены и без тещи.

Через полчаса Валентин приехал.

– Понимаете, мы с женой хотели бы нанять вас для одного дела. Мы знаем, что вы больше не работаете, а в наших семейных проблемах вы, как никто… – замялся Капустин. – К тому же по роду вашей деятельности эта работа не должна представлять для вас трудности, я сейчас зарабатываю достаточно, чтобы оплатить услуги любого частного агента, но ваша квалификация…

– Стоп, – Самойлов прервал бормотание Капустина шлепком ладони по столу. – Будете вино?

– Нет, спасибо, я с этим делом теперь очень осторожен, понимаете, как выпью, сразу вижу козу.

Прохор Аверьянович всмотрелся в лицо собеседника. На спившегося алкоголика Капустин не походил. Совсем не походил. Ухоженный, в дорогом костюме, с маникюром.

– В смысле – козла рогатого? – уточнил он все-таки.

– Нет. Козу, но тоже очень рогатую. Гуси-лебеди опять же недавно тут прилетели. В смысле – на пруд, но это к делу не относится. Мы хотели просить вас найти ребенка.

– Как – опять? – дернулся Самойлов от неожиданности.

– Нет… да, в смысле – нашу дочь, Валерию. Она пропала.

– Давно? – напрягся Самойлов.

– Семьдесят четыре дня…

– По порядку, с самого начала, – Самойлов уставился на галстук Валентина, стараясь сосредоточиться.

– Она поссорилась с нами, то есть бросила нас и ушла жить к бабушке. Через две недели после этого нам сообщили, что девочка перестала ходить в школу. Мы не волновались, Лера с пятого класса учится нестандартным образом, то ходит в школу, а то по месяцу не ходит, потом как-то сама договаривается с преподавателями…

– Начните со слова «поссорилась». Что это значит? – перебил Самойлов.

– Ну, как это бывает с подростками, – прятал глаза Капустин. – Накричала, обозвала, хлопнула дверью.

– Тогда начните с разъяснения слова «накричала», что мне все из вас вытягивать приходится?! – Самойлов отметил, что нервничает.

– Мы с женой сказали Лере, что не будем больше искать Антона. Объяснили, как могли, что лучше постараться наладить дружеские отношения с Корамисом и уговорить его привезти мальчика на встречу. Встретиться где-нибудь на нейтральной территории, вы понимаете? На курорте, например, в Греции. Это бы всех успокоило, потому что американец Корамис категорически отказался приезжать в Москву, и вообще он в Россию больше ни ногой и намерения свои подтвердил тем, что расторг очень дорогой контракт, по которому он, собственно, сюда и ездил. Да! – просиял Капустин. – Мы поговорили с Антошей по телефону! Он разговаривал с нами по-английски, представляете? – увидев лицо Самойлова, Капустин сник. – О чем я?…

– Вы сказали дочери, что не будете искать мальчика. Я думаю, вы так решили из-за беременности жены, я еще при нашей последней встрече понял, что ее беременность окажется решающим фактором в этом вопросе. Вы сказали Лере об этом?

– Ну да, и об этом тоже…

– А она?

– Обозвала нас.

– Как? – Прохор Аверьянович подался к Капустину через стол.

Подумав, Валентин с трудом выдавил:

– Говнюками. Без влияния Элизы тут не обошлось.

– Да нет, – откинулся на спинку стула Самойлов, – я думаю, это ее слово выстраданное, так сказать. Ударили? Что вы так смотрите? Пощечиной наградили?

– Что вы?! – ужаснулся Капустин. – Валентина заплакала, а я пытался объяснить дочери фатальность сложившихся обстоятельств. Но Лера сказала, что сама будет искать брата и что не хочет больше с нами общаться.

– Что говорит Элиза? – спросил Самойлов, нюхая свой опустевший бокал – хорошее вино, после него донышко пахнет давленым виноградом.

– Ей по барабану, как выражается наш дворовый друг. Несет черт знает что! Что девочка должна сама пробиваться в жизни, что любая работа почетна, а в последний раз она сказала, что у Леры есть хороший богатый покровитель и нам нечего беспокоиться, представляете? Нам с Валей удалось ее заманить в гости, применили кое-какие методы допроса. Ничего толком узнать не удалось, кроме даты, когда она последний раз видела девочку. Получается – семьдесят четыре дня прошло.

– И что – никаких известий? – задумался Самойлов.

– Лера звонила Элизе. Раз пять или десять… Двенадцать, – определился Капустин. – Большинство звонков записалось на автоответчик.

– Так какого черта вы тогда морочите мне голову? – вскочил Самойлов. – Что вы подразумеваете под словом «пропала»?

– Никто ее не видел с тех пор, понимаете? А звонки – они могут быть записанными на пленку, а потом кто-то прокручивает их в трубку…

– Значит, когда пропавший мальчик звонит вам из счастливой американской жизни, на английском! – только вдумайтесь, на английском языке, вас это не настораживает, никаких мыслей о подделке в голову не приходит. А тут!..

– Из немецкой, – заметил Капустин.

– Что?… – опешил Самойлов.

– Из счастливой немецкой жизни. Антоша с Корамисом месяц назад еще были в Германии. Найдите Леру, пожалуйста, – жалобно попросил Капустин. – На меня без Лерки напала такая тоскливость, впору мебель грызть.

– Ничего, потерпите несколько месяцев, – не мог успокоиться Самойлов, – жена разродится, будет чем дома заняться, от тоски и следа не останется!

– Это другая тоска, это как будто вырвали кусочек сердца, и никаким другим ребенком его не нарастить.

Самойлов обещал подумать – только таким образом ему удалось выпроводить Капустина. Тот совал деньги – аванс – и просил подписать хотя бы условный договор на поиски дочери.

– Мне бы только знать, где она и чем занимается! – повторил он.

Аутизм

В половине седьмого следующего утра Самойлов уже замерзал на детской площадке возле дома Капустиных. В семь с минутами наконец из подъезда вышла Мария Ивановна Мукалова, натягивая на ходу перчатки. Не заметила Самойлова, пока он не преградил ей путь.

– Где ваша собака? – без предисловий спросил замерзший Прохор Аверьянович, стуча зубами.

Маруся не сразу узнала его и долго еще с удивлением разглядывала странный головной убор Самойлова – поверх старой меховой шапки бывший следователь повязал шарф, чтобы спасти от ледяного ветра уши и щеки.

– Зачем вам? – спросила она наконец, стараясь сдержать улыбку.

– Хочу знать, где ваша собака.

– Ее нет, – просто ответила Маруся.

– Давно?

– Две недели. Третья пошла.

– Собака у Валерии, так? – без объяснений своего интереса спросил Самойлов.

– У Леры, – кивнула Маруся. – Я спешу, а вы замерзли. Почему ко мне не поднялись?

– Я хотел убедиться, что вы не выгуливаете собаку утром. Если бы вы ее выгуливали, я бы ушел без всяких вопросов.

– Странный вы какой-то, – вздохнула Маруся. – Ладно, пойдемте ко мне, я позвоню на работу, что опоздаю.

– Я в подъезд зайду, а к вам подниматься не буду.

– Хорошо, только пойдемте скорее, а то у вас сейчас нос отвалится.

В подъезде они поднялись на один пролет, и Самойлов тут же прилип к батарее. Маруся молча стояла и ждала.

– Вы ведь больше не дружите с Капустиными, так? – то ли спросил, то ли выразил надежду Самойлов.

– Да, у нас разладились отношения после пропажи Антоши.

– И вы знаете, где Лера, – констатировал Самойлов и отлепился от батареи, только чтобы прижаться к ней спиной.

– Знаю, – кивнула Маруся. – Когда ее родители отказались искать мальчика, она пришла ко мне.

– А вы?

– Я сказала, что тоже не буду его искать. Тогда Лера отказалась остаться у меня и попросила найти для нее интернат.

– Нашли? – Самойлов уставился в лицо женщины, выискивая причину ее поразительного спокойствия и тихой радости в лице. «Такие лица бывают у сектанток», – подумал он.

– Нашла.

– Капустиным сообщили, где их дочь?

– Они меня не спрашивали, – с легкой улыбкой ответила Маруся.

– А меня спрашивали! Хотели нанять для розыска! – заявил Самойлов.

– Хорошо, я занесу им адрес, не кричите. Девочка просила ничего им не говорить, но я занесу.

– Где она?

– Интернат для детей с отклонениями. Под Истрой. Хорошее место.

– С какими еще отклонениями? – опешил Самойлов.

– С умственными. Дауны, олигофрены. Лера выбрала группу аутистов.

Самойлов уставился в лицо Маруси с остервенелым отчаянием.

– Да вы не беспокойтесь, – тронула его руку Маруся. – Там отличные условия проживания. И потом, Лера сама выбрала этот интернат. Она отвергла две частные загородные школы. А под Истрой отличные педагоги и специалисты по детской психиатрии и неврологии. Она там не столько учится, сколько помогает взрослым, ухаживает за детьми. Ее все сразу полюбили безоглядно…

– Не сомневаюсь, – процедил Самойлов.

– Разрешили туда собаку взять. Артист теперь для всех – главное лекарство от беспокойства и тоски.

– Дауны, олигофрены… – обреченно прошептал Самойлов.

– Аутизм – это не умственное отклонение… – начала было объяснять Маруся, но Самойлов перебил.

– А дауны – это просто люди с лишней хромосомой! – закричал Прохор Аверьянович. – Мало этой девочке было одиночества, теперь она научится замыкать его на себя, как оголенные провода! С риском для жизни, так сказать!..

Не попрощавшись, Самойлов тяжело затопал вниз по ступенькам. На улице он остановился, осмотрел двор и заметил Марусю в окне площадки между первым и вторым этажом. Она смотрела на него сверху. Даже сквозь пыльное стекло ему почудилась джокондовская улыбка.

– Не беспокоиться, да? Пошли вы все!.. – обозлился Самойлов и поехал на Истру.

Он решил, что в данном случае поверит только своим глазам. Приехал. Долго искал интернат – Лесную школу, как его здесь называли. Уже в сумерках увидел сквозь натянутую сетку девочку с собакой. И уехал.

В электричке он представил себе физиономии родителей Леры, когда те узнают, в каком именно заведении их дочь пожелала закончить среднее образование, и развеселился.

Время

Прошло почти два года.

Условия

Самойлов Прохор Аверьянович за это время сильно постарел. Было много волнений, потому что сослуживцы по доброй памяти решили слегка разнообразить его жизнь и устроили приходящим консультантом по криминалу в крупную страховую компанию. Директором компании был бывший начальник таможенной погранслужбы, старый знакомый Самойлова. Он думал, что сильно облегчит работу своему другу, объяснив ему некоторые особенности не совсем легального бизнеса в страховании, например автомобилей и недвижимости, но для Самойлова осознание своего участия в подобных делах закончилось инфарктом. Выкарабкавшись, он получил «спокойную» должность консультанта в отделе по страхованию жизни и здоровья граждан. Со свободным графиком работы. Ему вручили пейджер, который верещал в случае срочной потребности в консультанте. И познакомили с помощником, обязанностью которого было после сигнала пейджера доставлять консультанта к месту расследования, вести всю бумажную работу и при этом учиться у Старика навыкам интуиции и профессионального сыска.

Первый же взятый наугад для просмотра страховой полис привел Самойлова приблизительно в такое состояние, в которое впадает хорошо натасканный пойнтер в пяти метрах от затаившегося глухаря. Вьетнамская женщина Саия Чен застраховала свою жизнь на огромную сумму, указав в договоре получателей страховки в случае ее смерти – двенадцать человек. Это были ее братья, сестры и две бабушки.

– Пустое! – отмахнулся начальник, которому Самойлов описал свои опасения. – Любой первый попавшийся обезображенный труп ее двенадцать наследничков нам подсунуть не смогут. У этой женщины есть отличительные особенности в строении организма. А ты думал, я первую попавшуюся вьетнамку застрахую, да? При всей моей любви к Востоку – нет и нет, только с отличительными особенностями.

– Ты не понимаешь особого отношения к жизни и смерти у этих людей. Ради обеспечения благополучия семьи они на все готовы. Им самих себя порешить – раз плюнуть! Но даже этого делать не придется – всегда отыщется близкая подруга и из любви и чувства долга устроит самое доказуемое убийство, – сказал Старик.

– Аверьяныч! – укоризненно посмотрел на Самойлова начальник. – Для сюжетов на эту тему я держу лучшего специалиста в Москве.

– Скажи этому специалисту!.. – завелся было Самойлов, но по веселым глазам начальника понял, кого именно тот имеет в виду. Хотел было рассердиться, но лесть сработала, и они выпили на рюмочке коньяку.

Сюжет

Саия заснула в метро. Она судорожно дернулась, когда поезд затормозил, нарушив ее медленный полет во сне. Вытерев мокрый подтек у рта, Саия огляделась и сразу заметила своего преследователя. В вагоне было несколько вьетнамских студентов, но этот стоял спиной, настороженно наблюдая за ее лицом в отражении темного стекла.

Саия ездила по кольцу уже больше часа. Она очень устала. Почти не думая, наугад, она вышла из вагона, грустно оглянулась на поднимающейся лестнице. И вдруг вспомнила, что здесь, именно здесь, в пяти минутах от метро живут ее давние знакомые. Он – художник, как-то рисовал ее, она – его жена, еврейка. Проблема была в том, что имя жены напрочь вылетело из головы. Саия поудобней перехватила пальцами ручку небольшого чемоданчика. Она точно помнила подъезд и этаж и шла по улице, не оглядываясь. Но в подъезде побежала по лестнице вверх, прислушиваясь, не стукнет ли дверь внизу. Звонила, не отнимая пальца. Только здесь она поняла, что, если дверь не откроется, она просто умрет в этом подъезде.

Даже если бы Саия вспомнила имя женщины, оно бы не понадобилось. Ее радостно втащили в квартиру, толкнули, выдернув чемоданчик, в кресло, и объяснили, что ей очень рады, но внизу стоит такси, а через три часа – самолет в Германию, а квартира сдана с начала следующего месяца какой-то фирме за ремонт, а паспорта – хоть убей! – куда-то подевались вместе с билетами, и даже в холодильнике их нет, что она может перекантоваться тут пару недель, ее никто не побеспокоит: дети в лагерях, а теща в больнице. «Если мы не найдем эти чертовы билеты, я повешусь! На кухню не ходи, – это ей, сидящей с вытаращенными глазами в кресле и ни разу еще не открывшей рот. – Хотя, если хочешь, ходи, тебе же надо будет что-то есть, только не упади там… Я нашел билеты! Ключ на гвозде у двери. Просто захлопни дверь, когда уйдешь. Не скучай, извини, но холодильник пустой. Сайка, выше нос, узкоглазенькая, приедем зимой, обязательно тебя нарисую!»

Оглушительно хлопнула дверь, Саия дернулась и судорожно сглотнула, не веря наступившей тишине. В раскрытом окне слегка отодвинул занавеску заблудившийся ветер, напоминанием о лете тренькнул трамвай, проезжая под окнами. Понадобилось еще несколько минут, чтобы она поняла: ее оставили в квартире одну, ничего не надо объяснять и придумывать предлог для ночевки. Саия вскочила, подбежала к двери и закрыла замок на несколько оборотов. Она осмотрела дверь и удовлетворенно кивнула. Дверь была качественная, металлическая, с дополнительным засовом. На окнах – решетки. Саия знала, что здесь есть балкон. Она прошла в маленькую спальню, перешагивая через валяющиеся на полу вещи, закрыла распахнутую балконную дверь, прижалась к ней, вздохнув. Полежать в ванной – и спать! Саия побрела в ванную, включила свет и задержала дыхание. Она никогда не видела такого разорения, даже на туристическом слете после страшной бури, сорвавшей с места палатки. Ванная комната была завалена вещами, в раковине стояла кастрюля с пригоревшей едой, на полу валялись устрашающего вида рваная обувь и пачки со стиральным порошком. Ржавое нутро ванной с потеками и веником в грязной лужице. Саия, закрыв рот рукой, быстро прошла на кухню. Дверь не открывалась. Сквозь грязное стекло Саия увидела стол, заваленный кусками хлеба, затекшую сбежавшим кофе турку и огромное количество надорванных пачек с кошачьей едой. Она побрела по коридору, отодвигая ногами коробки и брошенные за ненужностью вещи. Во всех комнатах было то же самое. К вещам, грязной посуде, большим клочьям старой свалявшейся пыли добавлялись равномерно разбросанные по всей квартире окурки папирос. Саия поняла, что целиком квартиру ей не одолеть. Она присела в коридоре, обреченно оглядываясь, и выбрала самую маленькую спальню с балконом. Дверь в детскую и в гостиную закрыла поплотней. В туалет она решила войти в самом критическом случае. Нашла ведро, разогнав тараканью семью под ним.

Через три часа, пошатываясь и стараясь не сталкиваться со стенами и притолокой двери, Саия вылила очередной «замой», бросила в ведро тряпку, осмотрела вымытую комнату и достала из шкафа несколько одеял. Она постелила их на полу, тщательно расправив. Сняла с батареи выстиранную шелковую занавеску, постелила ее поверх одеял. Легла, вытянув руки вдоль тела, поглаживая пальцами скользкую поверхность шелка, услышала, как где-то у соседей вверху громко объявили время по радио – пятнадцать часов, и медленно выключила окружавший ее мир, опустив тяжелые веки.

Ее разбудил странный звук. Осторожная возня. Где-то совсем рядом. Саия повела глазами, обнаружив, что наступила ночь и в комнате темно. Звук шел из-под кровати. Саия медленно повернула голову и посмотрела. Из черного пространства на нее смотрели желтые глаза животного. Уличный фонарь освещал слабым светом контуры кровати. Женщина сильно сжала веки, потом открыла их и посмотрела под кровать. Сначала было темно, потом из теплой живой темноты выплыли яркие кошачьи глаза. Они смотрели, не мигая. Саия вздохнула и отвернулась. Еще несколько минут она прислушивалась в тревоге. Потом заблудилась в воспоминаниях. Она давно уехала из страны пахнущих ночей и желтых, расплывающихся в мокром сумраке огней. Когда она открыла глаза, было утро и в кухне кто-то шумел. Неслышно ступая по вымытому полу босыми ногами, Саия подошла к кухонной двери и заглянула в стекло. Большой щекастый кот сидел на столе и поедал сухой корм из разорванного пакета. Он услышал ее, чуть повел ухом, не поворачиваясь. Саия застыла, соображая, как кот оказался в кухне, если дверь по-прежнему закрыта?! Кот доел и показал, как. Он неспешно спустился со стола, наступив на табуретку, подошел к двери, стал на задние лапы и надавил передними на ручку. Дверь приоткрылась совсем немного, что-то на полу в кухне мешало ей. Кот с трудом пролез в образовавшуюся щель и чудом спас свой хвост. Дверь с грохотом захлопнулась от сквозняка. Кот постоял, раздумывая и поводя раздраженно кончиком хвоста, и ушел в ванную. Саия пронаблюдала все это, прижавшись спиной к стене. Она не любила кошек.

Через два часа, собрав на кухне всю грязную посуду в огромную коробку и пять раз вымыв стол, подоконник и пол, Саия сидела в оцепенении, наблюдая за синим пламенем газовой горелки под чайником. Из крана текло. Саия поймала себя на том, что считает капли. В открытую дверь вошел кот, легко, с места, запрыгнул на стол, залез передними лапами в раковину и стал пить то, что накапало. «Эй!» – не выдержала его невозмутимого безразличия Саия. Кот поднял голову, словно прислушиваясь, но морды не повернул. «Кис-кис…» Никакой реакции. Напившись, он спрыгнул и удалился, чуть ускорившись у двери. Саия вздохнула и достала из шкафа убранные ею пакеты с сухим кормом. Один поставила в углу на пол, другой – в коридоре. Налила в тарелку воды. «Я смогу!» – убеждала она себя, и действительно к обеду одолела туалет и ванную. Но не могла вынести мусор. Две коробки с грязной посудой, мусором и рваной обувью поставила в коридоре. Пошатываясь, побрела в маленькую спальню и схватилась ладонями за щеки: на желтом шелке ее ночной постели лежала свежая, распространяющая отвратительный запах кучка.

«Ах ты!..» Кота нигде не было. Саия обошла коридор и даже открыла неубранные комнаты. А кот спокойно сидел на подоконнике в кухне и рассматривал улицу. Саия взяла его сзади – одной рукой за шкирку, другой захватила поудобней шкурку на спине у хвоста. Кот протестующе взвыл, растопырил лапы в стороны, но особенно не сопротивлялся. Ей удалось ткнуть его приоткрытым ртом прямо в кучку. Кот стал мотать головой, напрягся, и Саия испугалась, что не справится с ним. Она никак не могла решить, куда же можно деть такого грязного кота, и в конце концов бросила его в одну из неубранных комнат.

Снова – ведро воды с порошком. Кот открыл дверь гостиной изнутри, вышел, все так же невозмутимо глядя в никуда, и медленно прошел в кухню. Саия повесила сушить занавеску, вымылась, а когда зашла в кухню, ее ждала… Маленькая отвратительно пахнущая кучка на кухонном столе. Кот не убегал – сидел на полу и спокойно мылся. Саия открыла дверь на балкон, потом, отстраненно глядя перед собой, чтобы кот ничего не заподозрил, подошла к нему сзади и, быстро наклонившись, бросилась на кота. Но тот подстерег ее последнее движение. Он метнулся в сторону, но открыть дверь кухни не успел, и Саия накинула на него тряпку, прижала к полу и вместе с тряпкой отнесла на балкон. Там она решила, что кот должен все видеть, чтобы не убиться, тряпку убрала, ухватила кота поудобней за шкирку, опустила руку через перила балкона как можно ниже и отпустила его. Второй этаж, ничего страшного! Кот извернулся и приземлился на лапы. Постоял, подергивая хвостом, посмотрел вверх, Саия показала ему язык. И в этот момент она поняла, что совсем забыла о том, что ее преследуют, о своем вчерашнем ужасе и предчувствии смерти! Оглядевшись, она рассмотрела в подробностях небольшой дворик. Потом прошлась по другим комнатам. Из окна гостиной отлично просматривалась небольшая фигурка в летней белой шапочке, сидевшая на скамейке. Ее вчерашний преследователь. Интересно, он знает, в какой она квартире? Он не будет рваться в дверь и шуметь. Он должен все сделать с ней тихо и… как это? – естественно. Да, естественно. Саия вздохнула и стала отматывать туалетную бумагу, чтобы справиться с кучкой на столе. К вечеру она совсем отдохнула, прислушалась к себе и не обнаружила никакой паники. Тогда она села у телефона, решилась и позвонила. Ей назвали адрес в маленьком поселке в часе езды от Москвы. Саия решила отоспаться еще пару дней, пока хватит еды, а потом придумать, как выйти из квартиры незамеченной и пробраться за город. Она не включала свет, в сумерках легла на пол на одеяла и тут же услышала душераздирающее мяуканье за окном.

Саия вышла на балкон. Кот ходил внизу кругами, задрав хвост, и орал. Саия ушла в комнату, закрыла балкон и постаралась себя убедить, что кот не имеет к ней никакого отношения. Мяуканье продолжалось. Она пошла искать коробку или сумку, потом привязывала веревки к старой корзинке, потом спускала корзинку вниз. Глупый кот терся о корзинку, но внутрь не лез. Саия подняла корзинку и положила в нее кусочек из банки с рыбными консервами. Кот стал передними лапами в корзинку, Саия дернула ее вверх, кот закричал и повис, уцепившись когтями, потом подтянул задние лапы и залез в шатающуюся корзинку. Он продолжал орать в испуге, пока корзинка не опустилась на пол. Потом его словно выключили: он медленно выбрался, огляделся и пошел в кухню. Саия шла за ним. Заметив это, кот оглянулся и брезгливо дернул хвостом. Поев, он направился в ванную, Саия отбросила его ногой, направив в туалет. Там стоял поддон с обрывками туалетной бумаги. Кот повернулся, встал на задние лапы и, шипя, показал все свои когти на передних. Саия убежала в спальню и закрыла дверь, подперев ее стулом.

Следующие три дня Саия ловила кота при помощи тряпки после каждой обнаруженной кучки, пачкала его кое-как в области морды и выбрасывала с балкона. Потом она приходила через несколько часов на его возмущенный крик, поднимала вверх, он ел, и так далее… На четвертый день ей пришла в голову одна идея, и теперь Саия хватала кота, когда он еще не успел доесть, и выкидывала его с балкона, не дожидаясь неизбежной кучки. Кот перестал орать на улице. Выглянув с балкона после особенно длительного его отсутствия, Саия увидела кота, молча и терпеливо сидевшего снизу, спустила корзинку, кот прыгнул в нее, не дожидаясь, пока корзинка опустится до земли: на улице шел дождь.

Саия отдохнула и хорошо продумала план действий. Наблюдатель день за днем сидел у подъезда, она не знала точно, уходит ли он на ночь, сколько человек его сменяют, где они спят, но он был рядом постоянно – она чувствовала это.

В день, когда Саия решила уйти из квартиры, она не выкинула кота после еды.

– Мне нужно с тобой поговорить, – она села на пол. – Ты можешь делать вид, что не видишь и не слышишь меня, это все равно, но я должна сказать… Я сейчас уйду. Я не люблю кошек… И котов, – неуверенно добавила она, покосившись на кота, закончившего еду и тщательно нализывающего лапу перед тем, как провести несколько раз за ушами и по морде. – Но тебя оставили здесь. Если ты хочешь, я могу отвезти тебя совсем в другой мир. Там нет больших домов, нет сухого корма. Зато есть кузнечики, червяки, высокая трава, мыши, суслики и даже птицы. Все это можно есть. Ты будешь жить на свободе – сам себе хозяин. Тебе не придется просить, чтобы кто-то поднял корзинку и дал еды. Сейчас я посажу тебя в рюкзак. Потом выйду на минутку, чтобы одеться. Если ты не хочешь ехать со мной, быстро вылезай и прячься. Если хочешь – сиди тихо и не ори.

Высказав все это на вьетнамском, Саия встала, вышла в коридор, потом вернулась, вспомнив что-то важное.

– Да! – сказала она, войдя в кухню, и кот вскинул на нее огромные желтые глаза и задержал на весу лапу. Это был крупный щекастый кот с маленькими аккуратными ушами, с равномерно распределенными по длинному телу черными и белыми пятнами. – Я хотела сказать, почему я тебе вообще такое предлагаю, такому противному задаваке. Просто тогда под кроватью… Ты напомнил мне ночи моего детства. И все. А теперь пошли!

Саия подхватила кота под живот, поднесла к рюкзаку и засунула его, помогая поудобней уложить хвост.

– Ну, думай пока, – разрешила она.

Закрепив веревку на перилах балкона и сбросив вниз чемоданчик, Саия пришла за рюкзаком, медленно приподняла его и грустно улыбнулась. Кот не ушел. Она обошла напоследок квартиру, потом перелезла через ограждения балкона, ухватилась за веревку напряженными ладонями и спустилась вниз. Внизу была свежая трава на газоне, запах листьев и коры деревьев, вполне теплое солнце и громкая музыка из открытых окон. Саия забрасывала веревку, подпрыгивая, потом привязала к концу небольшой камень, и камень удачно попал на балкон, затащив за собой веревку. Кот возился у нее за спиной, недовольно подвывая. Саия быстро пошла дворами к метро, оглядываясь и стараясь запомнить все случайно замеченные лица. Она повеселела, потому что не заметила ничего подозрительного.

Спустившись по эскалатору вниз, Саия увидела, что электрички давно не было, платформа заполнена людьми, женщина в специальной форме отгоняла всех от края платформы, предупреждая, что посадки не будет. Мимо притихших ожидающих медленно проплыл специальный состав с исследовательской аппаратурой. Один из вагонов был плохо освещен, со шторками и длинными сиденьями-кушетками. На кушетке сидела очень красивая женщина с желтыми волосами и улыбалась розовым ртом всем, кто стоял на платформе. Саия потрогала рукой грудь слева. Там, где сжалось и заболело испугавшееся вдруг чего-то ее «главное» сердце. Она не видела, что, раздвигая стоящих, к ней подошел сзади молодой человек в легкой куртке и джинсах. Настороженный, как молодое животное в засаде, с капельками пота там, где темнела полоска намечающихся усов. Он продвигал понемногу вперед правую ногу, потом просачивался гибким телом, исхитряясь не беспокоить прикосновениями стоявших рядом людей. Далеко в тоннеле показались желтые огни. Парень стоял почти вплотную к Саие, он уже достал шприц. Главное – поплотнее прижать к себе женщину в момент укола, и, когда она потеряет сознание, быстро оттащить ее от поезда к скамье. Вдруг он увидел, что верх рюкзака приподнялся, и на него глянули из темноты желтые глаза. Парень подмигнул. Кот вытащил передние лапы и приподнялся. Он открыл маленький розовый рот и тихо зашипел. Шум приближающейся электрички заглушил все звуки. Когда парень напрягся и приготовился, кот поднял лапы вверх, растопырил их, показывая аккуратные розовые подушечки, и молниеносным броском прочертил по его лицу кровавые полосы от надбровий и по глазам вниз, разорвав в последнем движении щеки симметричными полосками. Саия услышала крик сзади себя, но оглянуться не успела – толпа внесла ее в вагон. Она хотела развернуться, но могла только повернуть голову. Двери закрылись, и теперь станция с бегущими людьми проплывала мимо нее сквозь кровавые пятна на стекле – это молодой человек на платформе отнял руки от лица, бежал и стучал по двери, прежде чем упасть.

Лифт

Старик стоял у подъезда, задрав голову, и осматривал двенадцать этажей бело-голубого дома с балконами. Он потоптался у домофона, нажал три кнопки. Длинные гудки. Восемь… девять. Старик полез во внутренний карман пальто, чтобы достать записную книжку и еще раз посмотреть номер квартиры, но тут в динамике щелкнуло, и хриплый женский голос сказал: «Да». Он поднялся на десятый этаж. Женщина ждала его в проеме открытой двери. Она была в длинном зеленом халате, с распущенными рыжими волосами, ярким маникюром на длинных ногтях, вцепившихся в косяк, и совершенно пьяная.

– Надоело! – заявила она, как только он шагнул из лифта.

– Я из страховой компании, – начал было Старик.

– Таких еще не было, – женщина посторонилась, махнув рукой куда-то внутрь квартиры. Старик вошел. Обстановка в квартире была богатая, пахло духами и хорошим спиртным, на полу в коридоре стояла огромная напольная ваза с засушенными цветами. На цветах болталась черная ленточка.

– Ваш муж застрахован у нас на большую сумму, я должен провести предварительное расследование, извините старика и, если можно, помогите деталями.

– Их никогда не найдут! – женщина упала в кресло, вытянув длинные ноги и не стараясь прикрыть их распахнувшимися полами халата. – Их сожрал лифт! Арестуйте его…

Старик вздохнул:

– Говорить можете или я приду завтра?

– Мне совершенно нечего добавить, а протоколов написано – роман!

– Я предпочитаю беседовать лично, двадцать лет отработал в отделе по розыску пропавших. Попробуйте еще раз и самое главное, если мне понадобится, я вас перебью и задам вопросы.

– Смешно! – сказала женщина. – Самое главное, да? Я все помню наизусть. Я подняла мужа в семь часов, дочку – в семь пятнадцать. Семь двадцать – они за столом, семь сорок – муж чистит зубы, семь сорок пять – дочка чистит зубы, семь пятьдесят – я тороплю их, они в коридоре, они… – Женщина закрыла ладонью глаза, словно заслонилась от солнца, и сглотнула слезы. – Они дурачатся, у дочки важный день, она выступает, у мужа важный день, у него приезжают немцы… Выгодный контракт. Я волнуюсь больше всех. Они входят в лифт, который ближайший от двери. Не грузовой. Я закрываю дверь и вижу, что дочка забыла свое бальное платье. Иду на балкон. Смотрю вниз. Они не выходят. Иду накинуть кофту, опять – на балкон. По дороге смотрю на часы – восемь ноль пять. Их нет на улице, они не выходят из подъезда, во дворе стоит наш автомобиль. Я иду в коридор, прислушиваюсь, не поднимется ли лифт. Тишина. Открываю дверь, слушаю. Лифт ездит туда-сюда, но не останавливается здесь… Смотрю на часы – восемь двадцать. Иду на балкон, смотрю вниз. Иду в коридор, вызываю лифт, спускаюсь вниз. Их нет! Их больше нигде нет! Иду по этажам пешком. Потом – на балкон… Их нет больше! Муж не пришел на работу, дочь не появилась в колледже… Будете пить?

– Спасибо. Нет. Стар я для утренней выпивки. Подождите, не пейте. Меня очень заинтересовало это дело. Мужчина и девочка зашли в лифт и не вышли из него, так вы считаете?

– Я выпью, а то разревусь и вообще не смогу говорить. Да, я так считаю. Я говорила с ним.

– Вы говорили?… – опешил Старик.

– Ну да. С лифтом. Это, скажу я вам, такой гнусный тип!

– Я выйду, – сказал Старик, – осмотрю подъезд, похожу туда-сюда… Если что, я поднимусь к вам.

– Да ради бога! – женщина махнула рукой, расплескав вино из длинного бокала. – Я, пожалуй, запишу этот хронометраж на пленку, буду включать под тихую музыку всем желающим, а?

Старик вышел в коридор. Женщина не встала с кресла.

– Закройте дверь! – крикнул он, выходя.

Женщина хрипло засмеялась.

Самойлов спустился вниз, на первый этаж, и теперь наблюдал сквозь огромное окно, как его молодой помощник у входной двери нажимает кнопки на домофоне. Рядом с ним ветер поднял небольшой смерч из ярких опавших листьев. Осень. Холодает…

Гоша Капелюх, двадцати пяти лет, всегда ровно весел и здоров, опрятно одет, за два месяца потихоньку выучился дослушивать высказывания Старика до конца.

– Что ж вы не дождались меня? – без намека на раздражение, с веселой укоризной спросил он.

– Здесь от моего дома пятнадцать минут на метро.

– Я бумаги просмотрел, с оперуполномоченным, выехавшим первым на место происшествия, поговорил, теперь ваша очередь поучить меня.

– Тогда для начала послушай жену. – Самойлов присел на батарею и включил диктофон: – «…Их никогда не найдут! Их сожрал лифт!»

– Пьяная, что ли? – озаботился Гоша.

– Есть такое дело.

– Как же мы тогда будем работать с основной подозреваемой?

– Никак, – насупился Старик. – Ее уже до нас уработали. А что, она основная подозреваемая?

– У ваших бывших коллег версия одна – жена. Хотя и не совсем доработанная версия. Зачем она избавилась от мужа и ребенка, если в деле нет явной связи на стороне? Неужели из-за страховки?

Самойлов подумал, что, может быть, он и потерял нюх к старости, но эта женщина была в таком шоковом состоянии от горя и так отчаянно храбрилась, что Старик отмел эту версию сразу. Он вызвал лифт, оглядел дверь квартиры напротив и посмотрел на часы.

Гоша тоже посмотрел на часы.

– Десять тридцать пять, – отрапортовал он. – Запомним. Я вошел со следователем Самойловым в лифт в десять тридцать пять. Сентябрь, суббота, ноль четвертый год.

– Зачем тебе?

– А вдруг вы раскроете это странное исчезновение за сорок три минуты? Побив рекорд нашего юриста Кравека – он в девяносто седьмом за сорок четыре минуты…

Самойлов уже не слушал, он полностью отключился, сосредоточившись на разглядывании стен лифта. Надписи на английском языке на стенах и потолке. Большинство – неприличные. Самойлов, не обращая внимания на подробное описание Гошей подвига юриста Кравека, включил диктофон и начал говорить:

– В лифте их убить не могли – его осмотрели до миллиметра, никаких следов крови или борьбы. Утро рабочего дня, в подъезде всегда народ. Все соседи опрошены. Их не видел никто. Если бы они вышли из подъезда – подошли бы к автомобилю. На улице в это время у своих машин находились два жильца из этого подъезда, по их показаниям – не подошли. Начать нужно с того, что они не выходили из подъезда. Лифт спускается вниз. По дороге он может остановиться, если кто-то внизу нажмет вызов. К ним могли подсесть. Один человек, в крайнем случае – двое… Отключить, затащить в одну из квартир с девятого по второй этаж. В восемь утра рабочего дня?… Не лучшее время для такой развлекаловки. Двадцать три квартиры. По две на площадке, кроме первого этажа, там – одна. Все квартиры семейные, двадцать квартир с детьми и стариками, две пустые – жильцы в отъезде, одна продается фирмой, тоже пустая. Осмотрены в день происшествия. Никаких следов. В подвал вход с улицы, чердак заперт на замок, кроме того, жильцы последнего этажа перекрыли к нему последний пролет лестницы решеткой. Что из этого следует?

Не выдержав пристального взгляда Самойлова, Гоша упер глаза в пол, соображая.

– Остается – лифт? – прошептал он и скорчил испуганную гримасу, дурачась.

Хлопнула дверь подъезда. Это был почтальон. Молодой парень. Газеты разбрасывает быстро. Старик вышел из все еще открытого лифта, подошел поближе.

– Почему так поздно? – спросил он.

– Реклама! – сказал парень, не отрываясь от дела. – Утренние газеты давно раскиданы, у них без опозданий! К семи тридцати.

Из приехавшего грузового лифта вышла женщина в наброшенной на длинный халат короткой шубке. Шлепая домашними тапочками, подошла к почтовым ящикам. Достала почту, повертела в руках письмо со множеством цветных марок.

– Это не мое! – обратилась она к уходившему парню.

– Я – реклама! – крикнул он. – Отдайте почтальону.

Хлопнула дверь подъезда. Женщина вертела в руках письмо.

– Написано – заказное и срочно, что ж они его в почтовый ящик бросают? – обратилась она к Старику. – Отнесу, пожалуй, это этажом выше, вдруг что-то важное…

Старик задумчиво смотрел на номера квартир на почтовых ящиках.

– Минуточку! – крикнул он женщине у лифта. – Подождите, не уезжайте. Это очень важно. Вы сказали – заказное?

– А вы кто такой? – Женщина смотрела недоверчиво.

Старик достал удостоверение:

– Я по поводу исчезновения мужчины и девочки.

– Ужас! – вроде бы даже обрадовалась женщина. – Это что же творится, утром по пути на работу исчезают люди?!

– Вы сказали, что письмо для ваших соседей. – Старик жестом не дал женщине договорить. Открылся и закрылся, никого не дождавшись, лифт. – И вы это письмо решили занести сами… Оно показалось вам важным, да?

– Так ведь написано же – заказное! Что ж они заказные – в ящик?! А мне нетрудно, там хорошая семья живет, как раз надо мной.

– Как раз над вами… Ваши ящики рядом, почтальон ошибся, бросил письмо не в тот ящик, вы занесете его сами… – бормотал Старик.

– Вам плохо? – спросила женщина.

– Ему очень хорошо! – весело ответил за Самойлова Гоша Капелюх.

– Разрешите, мы поедем с вами? – спросил Старик. – Нам десятый.

В лифте женщина не выдержала и откликнулась на улыбку молодого обаятельного человека невольной растяжкой еще не накрашенных губ.

– Что-то придумали? – спросил Гоша, когда она вышла на шестом.

– Да так… Версия одна напирает.

Гоша каждые три минуты смотрел на часы. Самойлова это раздражало.

Дверь в квартире у лифта на десятом этаже все еще была открыта. Женщина сидела в кресле. Неподвижно, с закрытыми глазами. Старик чертыхнулся, потряс ее, потом надавал пощечин. Она судорожно всхлипнула и открыла глаза.

– Ваша почта в тот день, ну пожалуйста, соберитесь, вы мне очень нужны, почта!!

– Да-да… Почта. – Женщина искренне хотела помочь, она прикладывала к загоревшимся щекам ладони тыльной стороной. – Что вы сказали? – Глаза ее смотрели почти осмысленно.

– В день исчезновения была ли почта в ящике? Вы забирали газеты, письма?

Женщина встала, пошатываясь, подошла к журнальному столику и вывалила на пол газеты и журналы. Старик сел рядом с ней на пол. Они разобрали все по кучкам за каждый день.

– Ничего нет за тот день… Они взяли почту? – женщина смотрела непонимающе.

– Спасибо. – Старик с трудом поднялся. – Закройте дверь! – Он вышел на площадку. Гоша отсмотрел разборку почты, подпирая косяк у двери. Теперь он делал вид, что очень занят изучением протоколов осмотра квартир.

Они поднялись по лестнице на одиннадцатый этаж.

– Квартира сорок восемь, – показал пальцем на дверь Старик. – В сорок седьмой сидит пьяная женщина. Ее почтовый ящик между ящиками с номерами сорок шесть и сорок восемь. В квартире сорок шесть живет многодетная семья. Младшему – меньше года, это значит…

– Откуда вы?…

– В бумагах, что у тебя в папке, перечислены жильцы всех квартир. Это значит, что мама с ребенком рано утром всегда дома. Нам нужен одиночка. – Он давил и давил на кнопку звонка квартиры сорок восемь, пока за дверью не послышался возмущенный голос.

– Чем обязан? – Глухой голос за дверью.

Старик удивленно повернулся к напарнику и показал себе пальцем в глаз – в двери не было «глазка».

– По поводу происшествия у вас в подъезде! – крикнул Гоша и покосился на «глазок» видеокамеры в углу над дверью. Самойлов тоже его увидел.

– Ко мне уже приходили. Я вас не знаю, – отозвался невидимый мужчина.

– Мы не из милиции. Страховая компания. Мужчина был застрахован, вот мы и проверяем кое-что.

– Ничем не могу помочь, – отозвался голос за дверью.

– Ну что ж, позвоните опреуполномоченному Колпакову, который осматривал вашу квартиру. – Старик жестом потребовал нужную бумагу из папки, Гоша молниеносно выдернул ее. Самойлов назвал номер отделения и фамилию дежурного.

После этих слов им сразу открыли. Мужчина, возраст – около пятидесяти лет, крепкий, высокий, с фартуком на поясе. Пока щелкали замки – не менее трех, – Старик бегло просмотрел список жильцов этой квартиры, Гоша следил за его пальцем – даты рождения детей, зятья, невестки, кто-то тридцать шестого года рождения – бабушка?

Итак, хозяин – бывший военный, имеет взрослых детей.

Войдя, Самойлов пошатнулся и схватился за притолоку.

– Мне что-то нехорошо, возраст, понимаете… Пожалуйста, стакан воды, – он присел на стоящую в коридоре тумбочку.

– Нужно держать себя в форме, не растекаться! – поучительно сказал хозяин квартиры и лихо вздыбил рукав футболки упругим мускулом. – В вашем-то возрасте и с такой работой!..

Он ушел на кухню.

Гоша тронул носком ботинка гирю, стоявшую возле полки с обувью. На самой полке лежала еще парочка гантелей, Самойлов кивнул сам себе – у него такие же пылятся в кладовке, по три килограмма каждая. На стене у двери – полочка для газет. Старик прислушался и положил всю почту на колени. Из кучи бумаг выпало письмо. Длинный голубой конверт. Штамп «Заказное», от руки – фломастером – «Срочно!». Большой набор ярких иностранных марок. Старик осмотрел неразорванный конверт. Башлыкову Евгению Павловичу. Показал конверт Гоше. Гоша ничего не понимал, нервничал, но улыбку не терял. Молча показал Старику все тот же список по квартирам. Срок проживания по этому адресу семьи Башлыковых – три года.

Неслышно ступая мягкими тапочками по паркету, подошел хозяин квартиры. Самойлов спрятал письмо под газеты.

– У вас дети… – заметил он, осматривая прихожую.

– Взрослые, свои семьи, живут отдельно.

– А прописаны здесь, – заметил Самойлов.

– А это по делу, – уверенно заявил Башлыков. – Еще один внук родится, и по метражу на человека мы попадем уже за пределы санитарных норм.

– Вы, я вижу, кухарите сами, – кивнул Самойлов на фартук. – А хозяйка?

– Разведен, – отрапортовал Башлыков и посмотрел на незваных гостей уже настороженно, – но бывшая супруга, обратите внимание, прописана здесь.

– Тут ведь что получается, Евгений Павлович, – сказал тихо Самойлов, доставая письмо, – у вас на этом конверте ни одной почтовой печати. Оно не шло через почту, так? Вы сами положили его в ящик ваших соседей, так? Вы его не открыли, оно что, пустое? А штамп нарисовали чернилами? Кого вы хотели заманить в квартиру? Ладно… Не отвечайте, я думаю – девочку, так? Она обычно ходит в школу пешком, а в тот день поехала с отцом на машине. Знаете, почему? Из-за платья. Вы давно отследили, что утром перед школой она всегда проверяет почтовый ящик. Может быть, даже этот финт с письмом вы уже проделывали. На пробу, так сказать.

– Бред, – сказал Башлыков. – Полный бред, – он медленно снимал фартук.

– Это не бред, это почти идеальное преступление, потому что жертва должна была прийти к вам сама, она вас хорошо знает, она понимает, что значит срочное и заказное письмо. По дороге в школу она проверяет свою почту, быстренько поднимается с письмом, которое «почтальон» по ошибке положил не в тот ящик. А если бы она просто бросила письмо в ваш ящик, не поднимаясь? Пожалуй, так бы и произошло, потому что бальное платье… Ах, ведь она его забыла! Отец сказал: «Успеешь подняться за платьем, пока я заведу машину». Она захватила письмо. Важное письмо для соседа с верхнего этажа. Что мне непонятно: почему отец не пошел к машине? Он поднялся за девочкой. Через сколько минут? Вы успели с хлороформом? Вы не дергайтесь, Евгений… как вас там? Нас оперативная группа ждет внизу. Где они?

Тишина.

– Я спрашиваю, где они? – сменил Самойлов тон на угрожающий.

Гоша перестал улыбаться.

Башлыков не отвечал.

– Как же вы справились с молодым сильным мужчиной? – спросил Старик. – А, ну да – мускул в форме!

– Они на балконе.

Самойлов, ни на секунду не отпуская своими глазами зрачки Башлыкова, сделал Гоше знак рукой. Гоша, стоявший позади Башлыкова, поднял брови. Самойлов чертыхнулся про себя.

– Стойте спокойно, – сказал он Башлыкову. – Заведите руки за спину. Мой напарник наденет вам наручники и постарается сделать это аккуратно.

Гоша от удивления открыл рот.

– Пусть он сначала покажет свое удостоверение, – тихо сказал Башлыков и сжал кулаки.

Самойлову не осталось ничего другого, как мельком глянуть на гантель. Гоша его взгляд понял, вытаращил глаза и покачал головой.

– Да! – повысил голос Старик. – Сейчас покажет.

От удара гантелей по голове Башлыков рухнул на Самойлова, тот не удержался на тумбочке, и оба завалились на пол.

– Ну вы даете, Прохор Аверьянович! – пыхтел Гоша, поднимая его. – Опергруппа, наручники! Спасибо, что не приказали достать оружие.

– Сильно ударил? – спросил Самойлов. – Не убил ненароком?

– Не знаю, я никогда не бил людей гантелей по голове, – возбужденный Гоша топтался возле валяющегося на полу хозяина квартиры.

– А ты посмотри, родимый, проверь! – Самойлов закрыл глаза и покачал головой – с кем приходится работать!

– Куда… посмотреть? – не понял Гоша.

После такого вопроса Самойлов отключил диктофон и решил, что в целях сохранения с коллегой Гошей нормальных рабочих отношений сейчас ему лучше сходить на балкон. С собой он прихватил папочку. Что там у нас по результатам осмотра балкона в квартире сорок восемь? Так… Осмотрены ванная, спальня, антресоли, балкон. Где тут балкон?… «Две навесные полки. Ящик для овощей. Две грузовые покрышки». Старик осмотрел все через стекло двери. Наверняка ящик открывали. Покрышки стоят не поперек, а вдоль балкона. Большие. К ним вплотную – открытая картонная коробка со стеклянными банками. Странно, что банки хранятся в мокнущей под дождем коробке. Внутри покрышек, закрывая отверстия, вставлена черная резина. Умно. Интересно, если бы он сам в тот день осматривал квартиры, заглянул бы в покрышки? После всех шкафов, антресолей, отделений для белья под диванами заглянул бы?

Старик вышел из квартиры сорок восемь и спустился на этаж вниз. Чтобы спросить у пьяной женщины, сколько весил ее муж. Он не хотел выходить на балкон и осматривать покрышки до приезда опергруппы. По фотографии мужчина был худощавым, а там – кто его знает? Дверь квартиры стояла нараспашку. Женщина сидела в кресле, голова ее запрокинулась, рыжие волосы закрыли пол-лица и попали в приоткрытый рот. Старик потрогал ее шею – чего не захотел сделать для рухнувшего Башлыкова. Женщина спала. Он позвонил по телефону, потом сел рядом с ней на ковер.

– По крайней мере, – сказал он тихо, – ты сможешь их похоронить…

Женщина спала и не слышала.

Установка

Его нашли только через полчаса после прибытия опергруппы. Было много шума, дверь так и осталась открытой, а Старик крепко спал, вытянув ноги и привалившись спиной к креслу со спящей женщиной.

– Вот, – смущенно объяснял он четырем мужикам из убойного отдела, молча обступившим кресло, – притулился к чужому сну, да и…

– Сорок одна минута, не больше! – разогнал тишину возле спящей женщины забежавший в квартиру Гоша. – Вы – супер! Сорок две, ну – три от силы. Это рекорд! Понимаете, – начал он объяснять, – я засек время, но отвлекся, когда был занят с гантелей…

– Лихо у вас кадры подбирают в страховке, – уважительно заметил самый старший из четверки.

– Анализ окружающей среды и обстоятельств в поисках пропавшего человека – первое дело. – Старик вытащил из кармана и протянул ему диктофон. – Это чтобы потом на протокол не приходить. Подпись сами за меня черкнете.

– Черкну, – кивнул старший, тронул Старика за плечо и увел своих сослуживцев. Старик отметил, что двое их них выходили, обходя по краю ковер. Таких людей Старик в сыске уважал.

– А второе? – спросил Гоша, присев перед Стариком на корточки. – Что после анализа среды и обстоятельств?

– А второе – у каждого по уму и интуиции. У меня, к примеру, рабочая установка такая – пропавший уже мертв. Мои ребята в отделе знали эту установку и никогда при мне родственников не успокаивали, что человек жив и найдется. Начиная поиски пропавшего человека, я всегда искал труп.

– А если находили человека живым? – оторопев, спросил Гоша. – Что тогда?

– Что-что… – пожал плечами Старик. – Радовался!

Женщина в кресле зашевелилась, Самойлов приложил палец к губам.

– Пусть поспит. Пока спит, ничего не знает. Ну что, поедем в отдел? Миссия, так сказать, выполнена. – Самойлов с трудом поднялся, не без помощи Гоши.

– Еще как выполнена! – Гоша убедился, что Старик вполне стоит на ногах, и осмотрел его с гордостью и восхищением.

– Что это ты радуешься? Что мы имеем в ходе проведенной сегодня операции по выяснению обстоятельств исчезновения застрахованного на большую сумму гражданина?

– Так это… – задумался Гоша, – имеем труп этого самого гражданина.

– Правильно! И наличие трупа для нашей фирмы означает выплату весьма внушительной страховки. Еще есть неприятные ощущения? Покрышки, к примеру, на балконе убийцы?

– Ну, покрышки… – пожал плечами Гоша.

– Не «ну покрышки», а покрышки от самосвала. Что из этого следует? Даю тебе сорок секунд на обдумывание.

Гоша ответил сразу:

– А может, он водитель самосвала, вот и притащил их к себе…

– Лучше бы ты использовал эти сорок секунд с пользой, полистал протоколы, – остановил его Самойлов. – Там место работы гражданина Башлыкова указано. Охранник. Не водитель, а охранник! И не в транспортной конторе, а в юридической фирме. Мое неприятное ощущение от сегодняшней работы – это большое желание помыться. Поскольку мне кажется, что Башлыков использовал эти самые покрышки уже не в первый раз.

Самойлов прошелся по квартире, нашел в спальне плед и укрыл им женщину в кресле.

– Хочешь быть первым, кого она увидит, проснувшись? Хочешь рассказать этой несчастной, где мы нашли ее родных? – спросил он после этого крепко о чем-то задумавшегося Гошу и направился к выходу.

Гоша бросился следом.

– Прохор Аверьянович, – спросил он шепотом у лифта, – вы думаете, он эти покрышки именно для такого дела и приобрел? Он что – серийный маньяк?

– И педофил, – поставил точку в этом расследовании Самойлов.

– А мы не скажем о ваших предположениях, насчет покрышек, бригаде из отдела убийств? – нервничал Гоша в лифте, спускаясь.

– Там тоже не дураки работают.

– Да, но… – не мог успокоиться Гоша.

– Вот и позвони им завтра. Мол, появилась у тебя такая версия – уж не серийный ли педофил живет на десятом этаже, нет ли кого похожего в розыске? Глядишь, найдешь себе работу поинтересней.

– Работу? – не понял Гоша.

– Вместо того чтобы лазать по крышам и измерять остов свалившейся на бабушку сосульки или подстерегать хозяев кусачих собак в подворотнях, будешь каждый день трупы осматривать, изучать траекторию разбрызгивания крови.

После этого замечания Самойлов в блаженной тишине был доставлен напарником на новенькой «Ауди» к подъезду собственного дома.

– Ну хоть про сорок три минуты я могу рассказать нашим в отделе? – спросил Гоша напоследок.

– Коллега, – проникновенно обратился к нему Самойлов, – в вашем рассказе основным должно быть что? Точность! А вы, если я не ошибаюсь, нарушили точный отсчет времени упражнением с гантелью.

Ихтиандра

В квартире Самойлов почувствовал, насколько он устал. В такие минуты прихода домой с непосильным грузом чужого горя и собственного физического изнеможения он, стоя в темном коридоре, первым делом радовался, что у него нет никого, кто мог бы потребовать к себе хоть капельку участия. Нет родственника, никакого четвероногого, нет потешного грызуна, нет птички в клетке, да что там птички! – в моменты особого утомления он поздравлял сам себя постоянной фразой: «У тебя нет даже черепахи, старикан!»

Ощущение удобства от одиночества продолжалось и после ванны, когда Старик отправился в постель голый.

Он заснул почти мгновенно.

Самойлова разбудил телефон. Было совсем темно. Вначале Старик нащупал включатель лампы, потом посмотрел на часы – половина второго. В такое время ему давно уже никто не звонил. Он снял трубку.

– Надеюсь, я вас не разбудил? – спросил в трубку Гоша Капелюх.

– В половине второго ночи подобная банальность приобретает некоторый оттенок хамства, – заметил Самойлов.

– Я хотел спросить, почему он хранил это на балконе? – не обременяя себя извинениями, перешел к делу Гоша. – Прошло больше недели, почему он не избавился от тел?

– По ночам уже довольно холодно. Дня три назад были заморозки до минус пяти. Дом был взят под наблюдение. Маньяки, Гоша, самые неприятные из убийц, потому что имеют свою логику и приобретенный с каждым новым убийством собственный опыт по уничтожению улик. Это все?

– Все, – сказал Гоша и положил трубку.

Старик так удивился его переживаниям, что окончательно проснулся и захотел поесть. Он нагрузил поднос едой, устроился перед телевизором и «листал» спутниковые каналы, пока проснувшееся вместе с голодом ощущение тревоги и щемящей жалости к пьяной женщине не превратилось в раздражение самим собой. Тогда Старик стал прислушиваться к диалогам и кое-как вникать в смысл выбранного им фильма, отчего наконец расслабился и уснул на диване.

Проснулся он засветло, на экране мельтешили персонажи мультфильмов. Выключил телевизор и побрел в кровать, стараясь не открывать глаз, чтобы не выпустить сон.

Его вновь разбудил телефон. В окно спальни светило яркое солнце. Старик посмотрел на часы – половина второго. Ему стало не по себе.

– Старший лейтенант Колпаков вас беспокоит. Очухались после вчерашнего?

– Почти, – удивленно ответил Самойлов.

– А ваш напарник шустрый, – заметил Колпаков.

Самойлов не нашелся, что на это сказать.

– Вы ему передайте, что ошибается он с версией маньяка-педофила.

– Что говорит Башлыков? – совершенно проснулся Самойлов.

– Ничего не говорит. Молчит, как шпион-патриот.

– Он подстерегал именно эту девочку, я уверен.

– Так ведь и я уверен, Прохор Аверьянович. Не сочтите за труд, подвалите к моргу, я вам кое-что покажу и расскажу.

Самойлов записал адрес.

Выйдя из подъезда, он угодил в теплый полдень и расстегнул пальто. Гоша Капелюх в это время вышел из машины, стоявшей во дворе, и открыл ему дверцу. Старик так обалдел, что некоторое время топтался на месте и вспоминал, не отключал ли он пейджер перед тем, как завалиться спать. Может быть, ему звонили по срочному делу, не дозвонились и послали Гошу? Он порылся в карманах пальто. Пейджер был включен. Чтобы не усугублять и без того тяжелые ощущения надвигающейся старческой беспомощности, Самойлов гнал прочь от себя призрак главного спутника этой самой беспомощности – склероза: если Гоша здесь, значит, он его вызвал, а если он его вызвал и ничего не помнит, значит…

Напустив на себя серьезную отстраненность, Самойлов медленно уселся на заднее сиденье. Впрочем, ситуация скоро разъяснилась.

– Я тут сглупил с утра, – начал Гоша, поглядывая на него в зеркальце, – позвонил по номеру телефона из протоколов осмотра. Не одобряете?

Самойлов молча пожал плечами.

– И попал как раз на того мужика, который приезжал вчера с группой.

– Старший лейтенант Колпаков, – с облегчением выдохнул Самойлов. – Он тебе сказал, что Башлыков на серийного убийцу не тянет. Ты достал его вопросами, и Колпаков сделал так, как в свое время я тестировал слишком любопытных и заносчивых молодых сыскарей, – пригласил тебя в морг.

– Нет, – удивился Гоша, – это он вас в морг пригласил, а меня попросил привезти уважаемую персону. Вот я и везу. Я, конечно, надеюсь, что после совещания в морге вы просветите и меня насчет новой версии, но…

– Приехали, – вздохнул Самойлов.

Через двадцать минут Колпаков посмотрел на часы. Патологоанатом тоже посмотрел на свои наручные. Санитар поднял глаза и, сдерживая зевок, уставился на круглые часы на стене. Самойлов заметил краем глаза это движение и очнулся. Он стоял перед металлическим столом с девочкой, смотрел на ее внутренности и думал почему-то, что, когда ее сошьют после вскрытия, она будет похожа на ночного белого мотылька, укрывшегося крылышками.

– Простите, – он отступил на два шага от стола, – я задумался.

– Комментарии требуются? – немного язвительно спросил патологоанатом.

Самойлов внимательно на него посмотрел. Тот опять глянул на свои наручные часы.

– Да, извините, если можно, вот это… под ушами. Это жабры? – неуверенно ткнул пальцем в воздух Самойлов.

– Совершенно верно. Причем с вполне сохраненной структурой функционирования. В смысле, они имели естественную систему увлажнения, то есть вполне функциональны. Девочка могла ими при желании пользоваться.

– Как это? – не поверил Самойлов.

– Вот, полюбуйтесь, – патологоанатом залез рукой в перчатке в тело и приподнял из раструбов распиленных ребер странную ярко-красную массу. – Капиллярная надстройка над долевыми бронхами. При обычном дыхательном ритме эти капилляры получали кислород из крови по легочным протокам. По этим же протокам они питали легкие в случае слишком длительного пребывания под водой.

– Просто Ихтиандра какая-то получается, – зевнул наконец санитар.

– Мне бы не хотелось без разрешения родственников, но если мне позволят вскрытие в целях научного исследования, так сказать, я почти уверен – под щитовидным хрящом гортани нас ждет много интересного. Между голосовой щелью и желудочком гортани, по моим предположениям, может находиться гибкий клапан, перекрывающий доступ…

– Спасибо большое, – прервал его Самойлов и вышел.

– Что-то вы нервничаете, встречались с подобным раньше? – догнал его Колпаков в коридоре.

– С девочками-рыбами? – удивился Самойлов. – Никогда.

– С похищением человеческих аномалий, – уточнил Колпаков и подвел Самойлова к окну, чтобы удобно было открыть портфель на подоконнике.

– С похищением аномалий?… – задумался Самойлов.

– Если бы вы дослушали специалиста, узнали бы еще много интересного. К примеру, у нее была врожденная аномалия сердечного клапана. Смерть девочки наступила от остановки сердца вследствие введения в организм сильнодействующего снотворного путем подкожной инъекции. Спустя полтора часа после смерти ее обкололи стабилизаторами для задержки процесса разложения. Возле рта и на левой стороне груди обнаружены следы наружного воздействия, которые бывают при грубой, неквалифицированной попытке оказания первой помощи.

– То есть Башлыков хотел ее усыпить? А потом еще и откачивал?

Колпаков только развел руками.

– Более того, по отдельным пятнам на коже определено, что тело девочки для замедления разложения некоторое время было обложено сухим льдом.

– А мужчина? Отец? – спросил Самойлов.

– Перелом шейных позвонков. Никаких следов борьбы, никаких силовых перегибов: профессиональное движение – захват головы ладонями и резкий рывок в сторону. И – никакой заботы о сохранении тела в относительной свежести.

– И какие вы сделали выводы?

– Вот мои выводы, – Колпаков протянул Самойлову лист бумаги из портфеля.

Самойлов пробежал его глазами, задумался.

– Сводка из автоинспекции о происшествиях, – пробормотал он. – Вы подумали, что Башлыков держал тела на балконе в ожидании транспорта?

– Получается, что я угадал. Ведь угадал! Авария на перекрестке на выезде с Рогожской заставы. Фургон «Скорой помощи», оснащенный рефрижератором и оборудованием для перевозки тел и органов для трансплантации. Водитель скрылся с места происшествия, по номерам автомобиль числится за частным предприятием по оказанию ритуальных услуг.

– И что говорит это частное предприятие?

– Ничего не говорит, – Колпаков судорожным жестом повел головой в сторону и вниз. – Три дня назад прекратило свою деятельность. Никаких концов.

– У вас тик, – заметил Самойлов.

– У меня два трупа и никаких перспектив в расследовании их смерти! Башлыков говорить не будет. Знаю я эту породу, если сильно надавить на унижения и физическую боль – выгрызет вены себе из рук. Я о чем подумал… Вы ведь долго работали в отделе по розыску пропавших. Если бы отец не поехал за девочкой на десятый этаж, она бы числилась пропавшей, и родители прямиком пошли бы в ваш отдел…

– Я больше не работаю, – отвел глаза Самойлов. – Стар!

– Вы – профессионал. Подумайте на досуге, может, что всплывет. Что-то, чему вы не придали раньше значения, что показалось странным и не употребилось для розыска.

– Вы на меня не очень-то надейтесь, – предупредил Самойлов, уходя.

Он решил ничего не говорить Гоше, но, увидев его лицо, понял, что не сможет промолчать. По возможности коротко и спокойно он обрисовал в общих чертах результат посещения морга.

Гоша долго молчал, переваривая информацию, так долго, что Самойлов уже взбодрился – не будет обсуждений, предположений, вопросов и новых версий. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться и перестать злиться на самого себя. А злился Самойлов потому, что попросил Гошу отвезти его на старое место работы. Вопреки обещаниям самому себе закрыть вход в ту часть жизни.

– Зачем красть девочку с жабрами? – нарушил тишину Гоша. Не дождался ответа, с минуту поглядывал в зеркало, чтобы подстеречь глаза Самойлова, но тот их не открывал.

Тогда Гоша озвучил-таки версию, которая стала на ближайший месяц ночным кошмаром Самойлова. Он сказал:

– Может, кто-то заказал ее себе для домашнего аквариума? – подумал и добавил: – Кто-то очень богатый и очень злой.

Маятник

В отделе по розыску пропавших Старика приняли шумно и радостно. Его желание порыться в архивных документах восприняли как удачную шутку. Каким-то непостижимым образом все уже были в курсе вчерашнего подвига Старика и даже называли заветные сорок три минуты, за которые он вычислил тела.

– Случайность, – отмахивался Самойлов, влажнея глазами от родных, знакомых лиц. – Стечение обстоятельств. Женщина пришла в шлепанцах за почтой, случайность…

Ребятам было обидно, что он работал от какой-то страховой компании, а результаты расследования вообще захапал себе отдел убийств. Через некоторое время Самойлов понял, что в архив ему не попасть. Уже кто-то из молодых сбегал на улицу, уже накрывали стол. Он пошел в кабинет начальника, человека малознакомого – они работали вместе не больше года – и самого грустного здесь сегодня.

– Полный завал, – кивнул тот на гору папок. – Прохор Аверьянович, как вы это умудрялись перелопачивать?

– Я человек одинокий, сам себе хозяин, мог и по двое суток не уходить из отдела. А семейному это трудно, это как параллельная жизнь. Есть что-нибудь интересное? Что-то странное, непонятное?

– Да мне все непонятно! – взволновался вдруг начальник, оттягивая узел галстука. – Мне непонятно, как можно пойти за хлебом к ужину для жены и четырех детишек, а потом оказаться сожранным медведем за двести километров от дома в лесу?! В домашних тапочках, обратите внимание! В футболке и тренировочных штанах! И это – бывший десантник. Вот что мне непонятно, – добавил он уже тише, огляделся, пришел в себя, сел в кресло и, насупившись, уставился на Самойлова. – Мне непонятно, как можно зарубить собственную сестру топором – в восемнадцать лет, с ясными глазами и с лицом ангела, – спокойно и даже уныло продолжил начальник отдела. – Нет, при необходимости я могу это себе представить, но куда эта соплячка могла запрятать тело – вот что мне не дает покоя! Лучшие спецы из отдела убийств, собаки, криминалисты облазили дом и окрестности. А она – «хи-хи» да «ха-ха»!

Взгляд сорокалетнего, по меркам Самойлова – молодого человека, вдруг приобрел цепкость и напряжение. Начальник напрягся, уставившись на Старика с выражением некоего озарения. Самойлову такой взгляд не понравился.

– Прохор Аверьянович! Может, вы поможете? Вы тут были лучшим специалистом по женской психологии…

– Да? – искренне удивился Самойлов.

– Не спорьте, мне много о вас рассказывали. Вы – легенда! Если вы вчера за сорок три минуты нашли оба тела, запрятанные профессиональным киллером, то обнаружить труп у этой поскакушки вам раз плюнуть! Это недалеко от Москвы, свежий воздух, деревенский дом, природа! Заодно и отдохнете, расслабитесь за беседами.

– Подождите, остановитесь! – забеспокоился Самойлов. – У меня работа, да и возраст, знаете ли, но дело даже не в этом. Я могу вам помочь непосредственно только просмотром документов. Раз уж я сюда притащился, – Старик тяжко вздохнул, кляня себя за это последними словами, – могу посмотреть, что там у вас по этой девушке.

– Конечно, – уныло заметил начальник, выуживая толстую папку. – Отчего не посмотреть… Может, мы что-то упустили по бумажкам… Какая часть расследования вас интересует? Осмотр дома, показания свидетелей?

– Меня интересует, нет ли у пропавшей особых примет, – ответил Самойлов и поспешил добавить: – Я имею в виду, отклонений от нормы, уродств или чего-то странного… – Он совсем стушевался под пронзительным взглядом начальника отдела. – В общем, меня интересуют аномалии.

Тот застыл с расширенными глазам и, разевая рот, не смог сразу подобрать слов.

– Нет, но как вы?… Я сразу почувствовал, что это – ваше дело! – радостно объявил он наконец. – Дорогой Прохор Аверьянович, пропавшая – лилипутка! Вас интересуют лилипутки? Это достаточно привлекательная для вас аномалия?

Через два часа Самойлов вышел из электрички. На маленькой станции он долго рылся в карманах куртки и брюк, пока не нашел клочок бумаги с адресом. Теперь Старик играл сам с собой: он должен угадать – тот дом или не тот? Еще он размышлял, почему принято, когда приедешь за город, говорить о тишине, покое, природе? Птицы орали, под ногами шуршали листья, а электричка… Если стоять близко к рельсам, свистящий звук и ударная волна воздуха в лицо – как дыхание смерти.

И дом Самойлов не угадал. Так бывало. Если он ехал в какой-то дом, не зная ничего о хозяевах, ему иногда удавалось выиграть. Но обычно он отождествлял хозяина с домом и воображал себе всякое-разное по сведениям из документов. Поскольку хозяйкой дома должна быть особа неуравновешенная, очень молодая, нигде не работающая и подозреваемая в убийстве, Старик уже нафантазировал себе крепость-развалюху с хорошо обустроенной отдельной частью, например, с террасой и комнатой, единственно ухоженными среди умирающего дома. Но дом оказался огромным, недавно выкрашенным, с чистыми сверкающими стеклами, а когда Старик посмотрел на крышу, он даже опешил. Крыша была сделана куполом. Старик долго стоял, задрав голову, потом обнаружил, что в калитку так просто не попасть: она была заперта. Он подергал ее, оглянулся, прикидывая, стоит ли лезть через забор, низкий и явно декоративный. По дорожке от дома пробежала девочка в курточке и брюках. Старик крикнул, подзывая ее:

– Девочка, позови-ка хозяйку.

Она сразу остановилась и медленно поплелась в дом. Ждать пришлось долго. Потом она спустилась по ступенькам в длинном, до пят, платье с огромным цветком на плече. Держа кончиками пальцев тяжелый подол, девочка подходила к калитке, глядя Старику в глаза.

– О черт… – сказал себе Старик, потому что девчонка оказалась страшным образом накрашенная.

– Нет, – отреагировала она, – меня зовут Инна, добро пожаловать в мой особняк.

К дому они шли так же медленно, вредная девчонка тащила свой подол, театрально переступая крошечными ножками. Старик неуклюже топтался сзади.

Дом был просто великолепный. Самое главное – в большой гостиной или столовой (комната соединялась арочным проходом с кухней) нашлось удобное кресло. Старик сопел, устраиваясь в нем и ругая себя за потерю бдительности. Пришлось рыться в портфеле и доставать папку с делом. Нигде не было написано, что сестра пропавшей тоже весьма миниатюрна. Итак, Инна… Ему нужна Инна Ялина, восемнадцати лет. Если эта малышка и есть Инна Ялина… Теперь он не знал, как начать разговор. Осмотрелся и удивился богатой обстановке. На стенах, отделанных дубовыми панелями, висели головы животных в оправе из более светлого дерева и несколько чучел глухарей с расправленными крыльями. Диван древнего исполнения поражал своей мощью и великолепной кожей. Кресла того же стиля стояли по углам огромного ковра. Кроме нормальной мебели, в комнате было много маленьких, словно игрушечных, стульчиков, высоких табуреток с наклонными лесенками в три ступеньки. У отделанного мраморной плиткой камина возле решетки примостилась пара низких широких стульчиков с ножками, вырезанными в виде львиных лап. В комнате слабо пахло табаком и полынью, и в некоторых мелочах – в предметах на старом комоде, в ружьях за стеклом – ощущалось присутствие мужчины. Или добросовестно хранимой памяти о нем.

Инна вскарабкалась в кресло напротив Старика. Руки ее были в ажурных перчатках, платье красное, а цветок – белый. Девчонка была коротко подстрижена, ее черная подвижная головка торчала из великолепного платья как некое недоразумение.

«Ну и влип», – подумал Старик, осторожно обшарив глазами ее застывшее кукольной маской лицо.

– Вот и октябрь наступил, он уже и утренниками балуется, а сегодня теплынь, – заметила Инна. – Вы как добрались, электричкой или на служебной машине?

– Неужели я похож на чиновника со служебной машиной? – осторожно поинтересовался Старик.

– От вас пахнет кабинетами, где меня допрашивали, так что я уже представляю себе, зачем вы приехали, – невозмутимо ответила Инна.

– Ну и зачем? – усмехнулся Старик.

– Вы опять будете копаться в этом деле, наверное, вам не дали его просто так положить в архив как недорасследованное. Вы ведь приехали спросить меня кое о чем, я еще тогда думала…

– Тогда?

– Да. Я думала: почему меня не спрашивают о главном?

Она замолчала, высматривая что-то в окне. Старик запыхтел, открыл портфель, убедился, что чистые носки и зубная щетка на месте… в это время он лихорадочно соображал, как взять инициативу в свои руки.

– Да. Все так и есть. Я приехал именно для этого. Спросить вас о главном. Покажите мне, где это было.

Девчонка пожала плечами, сползла на животе из кресла и повела его по всему дому. Старик сразу же запутался в его переходах. Они вошли в коридор, одна дверь – открытая – вела в кухню, две другие были заставлены диваном.

– Это было здесь. Топор лежал здесь. Все вокруг, – она плавно обвела рукой полукруг, – было забрызгано кровью. Соседи слышали громкие крики о помощи, кровавые следы тянулись и сюда, – она прошла в другой коридор, холодный. – Соседи у меня – молчальники, рта лишний раз не раскроют, а тут ровно через месяц подали заявление в милицию, кое-то что добавили от себя, и получилась леденящая душу история о том, как я убивала свою сестру. Дальше вы, наверное, все знаете.

– А почему через месяц?

– Но ведь сестры не стало, это же понятно, ее нигде не было, вот они и забеспокоились.

Старик вытер вспотевший лоб платком:

– Дом ваш?

– Мой.

– А сестра?

– Отец завещал нам поровну, а мать не любила Зойку, переписала все на меня, по этому поводу мы с ней частенько ругались. Что, не клеится, да? – хитро прищурилась девчонка.

Старик не понял:

– Что не клеится?

– Ну я же сразу сказала, что знаю, зачем вы приехали. Вы наконец приехали поинтересоваться – если уж я и убила ее, то с какой стати, ну, это… какие у меня мотивы, так ведь?

Старик осторожно обошел Инну, приоткрыл дверь на улицу. Это была другая дверь, не та, через которую они вошли в дом. Он посмотрел на большой аккуратно вскопанный к зиме участок, обреченно вздохнул и сказал:

– Нет. Я приехал искать труп.

Инна смотрела на него и улыбалась во весь рот, как для фотографии, потом она стала зубами стаскивать с пальцев перчатку.

– Класс! – восхищенно сказала она. – Я просто тащусь! А как скоро вы хотите его найти?

Самойлов не ответил, он застыл, разглядывая ее руки. Показалось?… Нет. У девочки шесть пальцев на правой и… Он дождался, пока Инна стащит вторую перчатку. И на левой руке – тоже шесть. Девочка подловила его растерянный взгляд, подняла руки с короткими растопыренными пальцами и повертела ими во все стороны:

– Очень удобно. Благодаря этому я мастерски играю на фортепиано.

Старик смутился и попросил ее переодеться и прогуляться с ним. Они опять шли коридорами, поднялись на второй этаж, спустились вниз. Инна объяснила, что дачники недавно съехали – в середине сентября. Всем домом она пользуется только летом – простор для дачников, а к зиме все закрывает и поселяется в левой его стороне, там кухня, две комнаты, терраса и коридор. Она привела его в кухню и посадила пить чай. Старик попросил разрешения помыть руки и лицо с дороги, оказался в странной комнате с зеркалами, умывальником, маленькой кушеткой и платьями, висевшими на вешалках по стенам между зеркалами. Два зеркала стояли просто посередине комнаты на ножках, их можно было крутить во все стороны. На его вопросы Инна объяснила, что здесь она «представляется и ловит зайчиков». Старик подтащил одно зеркало к окну, поймал луч солнца, но тут Инна заметила, что все делается не так. Она поставила одно зеркало напротив другого и с силой раскрутила первое. Солнечные блики, ослепляя, рванулись по комнате, а когда девочка стала медленно поворачивать и второе зеркало, вся комната фантастически загорелась, засверкала…

– Спасибо, – сказал Старик, зажмуриваясь. – Как ты представляешься, я уже видел на улице.

Инна кивнула и вышла. Старик подумал, заметила ли она его «ты» и как теперь отреагирует.

– Дед, – закричала она с кухни, – тебе чай с сахаром?

Старик улыбнулся.

За столом, не прожевав как следует, Инна поинтересовалась – когда же он начнет искать труп? Старик пожал плечами.

– Дед, на вид ты умный, ты же не будешь перекапывать участок, как тогда, весной, твои коллеги постарались?

– Не буду. Я буду просто беседовать с тобой.

– А труп? Откуда он появится?

Самойлов внимательно посмотрел на девушку. Он знал, что во время перекапывания участка, тогда, больше года назад, действительно нашли останки человека. Молоденький лейтенантик, копавший участок с завидным рвением, в азарте даже заорал от радости. Девчонку тут же увезли, а когда рассмотрели выкопанное, то оказалось, что это череп и кости почти вековой давности. Докапывали остальные пятнадцать соток, понятно, уже почти без надежды, но тщательно. Дом обсмотрели до бревнышка, перерыли погреб, обошли весь окрестный лес вокруг, обследовали пруд. Замытые в коридоре на стенах потеки оказались человеческой кровью. На топоре – то же самое. Подозреваемая сначала соглашалась, что она убила сестру, а когда дело дошло до протокола, сказала, что передумала и все было не так. Потом она заявила, что говорить об убийстве будет только при наличии трупа, и стала выдавать одну историю за другой, так что довела всех до истерики. Фантазия у нее была необыкновенная.

Самойлов встал, подошел к окну и посмотрел в сад. Инна закурила, сидя за столом. Она сидела на высокой табуретке с наклонной лестничкой в несколько ступенек, такие удобно использовать и человеку нормального роста вместо маленькой стремянки.

Теперь, почувствовав тишину и запахи этого дома, Самойлов прислушался к себе, к странному нервическому состоянию внутри, лихорадившему его худое тело. Из этого дома не хотелось уходить, маленькую подозреваемую хотелось посадить на колени и рассмотреть все ее пальчики. Каких у нее по два? Мизинчиков?… Чтобы не думать о девочке, Старик стал думать о лейтенанте, представил, как важно было ему найти останки.

– А чьи это были кости? – Старик резко повернулся и заметил, что руки у Инны дрожат. – Давно здесь живет ваша семья?

Инна не отвечала. Старик с радостью зацепился за промелькнувшую было мысль, сосредоточился и стал представлять, как лейтенант… Стоп! Самойлов задохнулся от волнения.

– Ну-ка расскажи, как все это нашли. Потом что было?

– Все сгрудились там и смотрели в яму… – Она почувствовала его волнение, пожала плечами и медленно погасила окурок в пепельнице. – А я думала – ну что за дураки!

– А ты знала про эти кости?

– Да все мы знали, и мать, и отец… Он первый и нашел эти кости, когда-то давно, трогать не стал, просто это место потом никогда не вскапывали и вообще обходили, может, это еще в войну закопали… или даже раньше.

Значит, знали… Очень интересно!

– Дед, а что ты надумал? – спросила девушка, не поворачивая к нему лица.

– Я вот представляю, если ты знала, что там это лежит… А ты ведь точно знала, где именно?

– Ну? – она не выдержала и повернулась к окну, у которого стоял Старик.

– Это же просто: ты знала, что будут искать в земле, найдут эти кости, так?

– Ну, так… – уныло заметила Инна.

– И дальше?

– Что?

– Дальше в этом месте копать не будут! – торжествующе объявил Старик.

– Отпад! – Инна закрыла лицо руками.

– Еще какой отпад! Достаточно вынуть старые кости, потом углубить яму, ну-ка, посмотри на меня! А потом уложить старые кости сверху. Нравится моя идея?

Инна молчала, не отнимая ладоней от лица.

Самойлов разволновался не на шутку, он потребовал ключи от сарая, но лопаты стояли в коридоре, так что ключи не понадобились.

Старик копал уже второй час. На нем остались майка и брюки, ботинки заросли грязью и не отлипали от земли. Вначале копать было легко, потом Старик ясно почувствовал, когда кончилось уже раньше вскопанное место. Еще он понял, что дальше ничего не будет.

Он прислонился спиной к земле. Из ямы торчала только его макушка. Он уже не видел в открытом окне кухни Инну. Только слышал. Она крикнула в который раз:

– Еще не нашел?!

Она не смогла бы вырыть такую яму, чтобы этого никто не заметил… А если все же у нее был сообщник? Все свидетели хором заявляли, что сестры живут одиноко, а когда пропала старшая, дом совсем опустел. Весь месяц после криков, услышанных ими ночью, соседи следили за домом… Он уперся руками и ногами в стены ямы, приподнялся и посмотрел на соседские окна. Вот и сейчас там кто-то на страже. Тут Самойлов понял, что не сможет сам выбраться из ямы. Умора, да и только! Болела голова. Старик знал, что это цветочки, к вечеру уже и руки и ноги отнимутся.

– Инна! – крикнул он. – Я не могу выбраться отсюда!

– А и не надо, – оказывается, она уже стоит рядом и смотрит сверху вниз. – Живите тут. Я вас кормить буду, а вы мне рассказывать – где же еще можно запрятать труп?

Старик стал выковыривать лопатой ступеньки в стене ямы, он успокоился и почти не злился.

– Нагрей воды.

Инна ушла в дом.

А чего он хотел? Не тащить же лилипутке его из ямы веревкой!

Самойлов решил вечером же уехать, но одежда требовала хорошей сушки, тело ломило, и он несколько раз мысленно обозвал себя гробокопателем. Давно он так весело не проводил время!

Когда вечером они сидели у камина, Старик вдруг признался Инне, что он уже на пенсии, что его сослуживцы по какой-то для него непонятной причине считают его специалистом по женщинам, в смысле их психики, конечно. И просто его попросил приехать бывший подчиненный, а теперь начальник отдела, потому что ему от этого дела «явно пахло убийством».

– Вы так стараетесь, – вздохнула Инна, – вы всегда так старательно ищете трупы?

– Всегда.

– А если пропавший человек жив?

– У меня такой метод работы.

– Вы думаете, моя сестра мертва? – почему-то шепотом спросила Инка.

– Когда я ищу следы преступления или труп, я стараюсь не думать об объекте. Так проще, и работать ничего не мешает.

– А вы… – она задумалась, подбирая слова, – вы будете здесь жить, пока не найдете чего-нибудь?

– Надоел? – усмехнулся Самойлов.

– Вовсе нет. Это даже очень хорошо, что вы остались, – одобрила Инна и добавила: – Привидение приезжает с последней электричкой.

Старик сначала не понял. Он всегда думал, что привидения появляются сами по себе и в любом удобном для них месте. А Инна думала иначе. Она твердо заявила, что к ней привидение приезжает на последней электричке, уже два дня подряд, может, и сегодня приедет.

Совсем стемнело. В окнах было черно, небольшое пространство у камина освещали слабым теплым светом догорающие угольки.

– Дед, а как ты думаешь, смерти надо бояться? – спросила Инна.

– Нет.

– Да!

– Нет, – уверенно заявил Самойлов.

– А если я боюсь, это ненормально?

– Нормально. Я тоже боюсь.

– Но смерть – это же не реальность, этого не бывает! Никто не может объяснить, куда потом деваются все мои мысли!

– Мысли остаются, а сам ты умираешь, – еле ворочая в теплой дреме языком, объяснял Самойлов. – Потом какой-нибудь человек подойдет к месту, где твои мысли остались, найдет их, обрадуется и возьмет себе… Что я такое несу, господи?… Да, получается, что у всех нас мысли не наши, а всех умерших.

– Дед, это ты говоришь или я?

– Я, – пробормотал Старик.

– Ну ладно, где же я еще могла запрятать труп?

– Трудно сказать. На чердаке, например…

– Да! – громко обрадовалась Инна. – Слушай, у нас потрясный чердак, завтра обязательно посмотришь!

Старик вспомнил странную крышу.

– Я заметил купол, значит, чердак большой, просторный и высокий. Если учесть, что он еще и хорошо проветривается, труп можно было подвесить вверху, под самым потолком. Так сказать, засушить… В холщовом мешке. Замаскировать, чтобы снизу его не было видно. В девяносто третьем году один муж таким образом засушил на чердаке зернохранилища свою жену, – Старик зевнул. – Я, пожалуй, займусь написанием методических указаний по захоронению трупов. Давай спать. Поздно.

– А когда привидение приедет с последней электричкой, тебя разбудить?

– Всенепременно.

Огромная, вероятно супружеская, кровать с периной и шестью подушками. Убедившись, что Старик благополучно провалился в перину, Инна похлопала по ней ладошкой.

– А я люблю спать в гамаке! – послышался ее голос откуда-то снизу.

– Ну конечно! – отозвался Самойлов и не узнал свой голос – глухой, как из ваты. – А для кого тогда тут табуретка высокая приставлена?

– Это для расслабухи. Я залезаю сюда попрыгать.

Самойлов хотел спросить, как ей удается содержать в порядке такой дом, но он отключился и открыл глаза за несколько секунд до того, как почувствовал прикосновение руки. Чиркнула спичка. Он увидел голову девочки рядом. Инна показывала ему пальцем, прижатым к губам, чтобы он молчал. Самойлов глубокомысленно покивал головой. Ругаться ему не хотелось, но и идти смотреть на привидение с последней электрички – тоже. Ноги и руки болели.

Инка наклонилась к его лицу, запахло скуренной сигаретой и мятной конфетой.

– Привидение уже в саду, пойдем.

Она была в ночной рубашке, на плечи накинут платок.

– Не желаю, – прохрипел Старик трагическим шепотом. – Оно молодое, это привидение?

– Оно – совсем как я!

– Пусть приходит ко мне, а то вставать неохота.

– Да пойдем же, оно в прошлый раз пыталось открыть окно в моей комнате, а теперь я его специально открыла, ведь ты здесь, и я не боюсь!

Старик с большим трудом выбрался из перины и поплелся по коридору. Хотел подняться на второй этаж, там в одной из комнат он заметил прикрепленный к стенам гамак, но девчонка резко развернула его к комнате с зеркалами.

Свет они не зажигали, ночь была темная, Самойлов с трудом ориентировался, протянул руку вперед, чтобы не стукнуться головой о дверь, приоткрыл ее и увидел легкое свечение среди зеркал. Слабый, чуть светящийся лучик пробегал по комнате. Инка спряталась за его спиной. Старик не мог понять, откуда идет свет, посмотрел на окно, тут же уловил краем глаза чье-то лицо в одном из зеркал, всмотрелся и вздрогнул. В зеркале было видно окно, а в окне – голова Инны! Одна рука белела на подоконнике, в другой был фонарик. Свет от фонарика пробегал по зеркалам. Старик на всякий случай протянул руку назад и потрогал Инку. Она была за его спиной. Старик и та, в окне, посмотрели друг на друга. Луч фонарика добрался до двери и осветил всклокоченного Старика, замотанного в простыню. Фонарик тут же потух, лицо скрылось… топот ног, шелест листьев…

Старик зажег свет. С грустной тоской посмотрел на бледное личико где-то у его живота. Одинокое крошечное существо – у него никак не получалось представить ее женщиной.

– Ну и как же тебе это удалось проделать?

Инка пожала плечами. Старик еще раз внимательно осмотрел зеркала. Да, при желании можно было, стоя за его спиной и поставив предварительно зеркала определенным образом, скорчить какую угодно рожу и он бы увидел эту рожу. Но окно?

Они прошли в столовую. Старик налил в чашку остывшей заварки, Инка, уставшая и какая-то опустошенная, смотрела перед собой не мигая. Старик вгляделся внимательнее и увидел на ее руке, чуть выше кисти, шрам.

– Откуда это?

– Упала на косу.

– Вы с сестрой дружно жили?

– Ну, дед, ты как на допросе! Нет. Не дружно. Мы были погодки, вроде и разницы в возрасте нет совсем. Я ее иногда знатно поколачивала. И волосы у нее были светлее моих. Коса. Вообще… Знаешь, как она этот дом называет? Жилище. Нет, ты вдумайся, может ли человек жить в таком доме, если называет его «жилище»! Однажды даже сказала «жилая площадь».

– На суде?

– Да нет, она все бумаги собирала, чтобы дом пополам поделить, а до суда дело не дошло, как-то все притихло. Ей же полагается какая-то часть, как дочери. Я в этом не разбираюсь, а она целый год все копалась, копалась, а потом вдруг надоело. Так и жили. На лето – дачники… Я продавала цветы и рассаду, иногда подрабатывала в варьете.

– Ты танцевала в варьете? – удивился Самойлов.

– Нет, – легкий переход от отчаяния к улыбке и обратно. – Я была ассистенткой у волшебника. У мага, так сказать, и чародея. В основном пряталась в ящике с зеркалами.

Инна прилегла в кресле, глядя, не мигая, в полоску черного пространства между занавесками. Старик слушал ночь. В доме иногда вдруг что-то вздыхало, поскрипывало, но не страшно, а как-то по-домашнему. Хороший дом, что и говорить. Можно ли убить за дом? Такая маленькая, такая молодая…

– Сколько тебе полных лет?

– Много.

Утром Старик решил побыстрее осмотреть дом и уехать. Инки нигде не было, и он стал ходить по комнатам, вдыхая запахи чужой жизни. В одной из комнат были свалены в кучу детские игрушки, горшки, стульчик для маленького, раскладушки. Старик устал, не выспался. Когда он взобрался на чердак, Инка пришла в дом, он услышал ее шаги внизу, окликнул. На чердаке пахло старой паутиной, но больше – деревом и травой. На чердаке были сумерки. Когда глаза привыкли, Самойлов обнаружил ровно посередине пола дыру – квадрат полтора на полтора метра, закрытый металлической сеткой. Старик задрал голову вверх, но ничего не мог рассмотреть: купол оказался очень высоким, его внутренние деревянные перегородки, плавно изгибаясь, уходили в темноту. На чердак поднялась Инна с красной палочкой во рту.

– Хочешь? – Она достала из кармана и протянула ему леденец – шарик на красной палочке.

– Зачем эта дыра в полу? Куда она ведет? – Самойлов взял леденец, но разворачивать не стал, сунул в карман.

– Это что-то вроде колодца сквозь весь дом, до самого подвала. Изнутри его не вычислить. Это отец все устроил. Он нам маятник Фуко делал. Высоты купола было недостаточно.

– Сделал? – удивился Самойлов, вспоминая, что такое этот самый маятник.

– Ну! Прикинь? Земля вращается! – радостно объявила Инка. – Сверху, с самой высокой точки купола, спускался отвес на веревке, мы с сестрой простояли больше часа в подвале и видели, как он начал двигаться, мы схватились за руки и закричали, потому что Земля вращалась! Он был гений, наш отец. Если хочешь, могу показать его чертежи вечного двигателя.

Старик прошел по чердаку. Откуда-то на него капнуло. Он удивился, не успел ничего подумать, как его захлестнуло знакомое ощущение находки – помесь ужаса и подвалившей удачи. Капнуло сверху. Самойлов внимательно посмотрел на Инку. Она рылась в старом ящике с бумагами. Старик закрыл глаза руками, постарался внутренне успокоиться. Капнуло еще раз. Еще ничего не поняв до конца, Старик поднял голову и постарался разглядеть самый верх купола. Так и есть. Там что-то было подвязано, в самом верху. Не опуская голову, Старик скосил глаза и посмотрел на Инку. Она, замерев, осторожно глядела на него. Старик сбросил куртку:

– Что это там?

– Где? – тут же откликнулась она вся – глазами, движением тела. Вскочила.

– Вверху!

– Наверное, труп подвязан, – Инна пожала плечами и виновато улыбнулась.

– Где лестница? – спросил он, уже понимая, что никакая лестница тут не поможет: очень высоко.

– Нет такой длинной лестницы, если полезете, то по перекладинам.

Опять перешла на «вы». Испугалась?

Маленькое окошечко не давало света вовсе, но Старик всматривался до синевы в глазах, потом схватился руками за нижние перекладины и с кряхтеньем полез вверх. Инка села на пол, обхватила руками колени. Самойлов уже через минуту подумал, успокоившись, что ничего, в принципе, на него капнуть сверху не могло, если «это» висит здесь с весны. Он лез наверх долго… Он уже хорошо видел большой полиэтиленовый пакет, обвязанный веревками и притянутый к самому верху. Увидел и нечто, темнеющее в этом пакете. Кружилась голова, останавливаться приходилось через каждые пять минут. Самойлов молил бога, чтобы не упасть, пот заливал глаза, болела после вчерашнего поясница. Он уже дотянулся рукой с перочинным ножом до одной из веревок, когда другая рука сорвалась. Старик выронил нож, но успел ухватиться правой за перекладину. Покачавшись на одной руке, он смог уцепиться и второй. Веревки пришлось разматывать. Пока он копошился, из кармана вывалился леденец и, кружась, как семечко ясеня, приземлился на металлическую сетку рядом с ножом. Самойлов уговаривал себя: «Еще парочка узлов, и ЭТО свалится, еще парочка…»

Самойлов проследил взглядом за ЭТИМ, когда оно падало вниз. Ему показалось, что ЭТО летит медленно и падает с шелестом, непривычным для мертвого тела, даже замотанного в полиэтилен. Слезал он быстрее. Инка так и сидела, опустив голову в колени. Он подошел к ней, плечи ее вздрагивали. Старик вздохнул, оттащил от сетки добычу и стал разматывать полиэтилен. Он уже понял, что лазил зря, но никак не мог расстаться с ощущением находки, а когда размотал, понял, почему ЭТО так легко падало: в полиэтилене лежало огородное пугало – палка с чем-то для головы, одетая в рваную мужскую одежду и какие-то другие тряпки. Старик сел на пол. Инка подняла голову и наконец позволила себе расхохотаться вслух. Полиэтилен был влажный – вероятно, она проделала все это рано утром. Было еще холодно, здесь, в тепле чердака, сконденсировалась влага, на Самойлова и капнуло… Старик не мог пошевелиться и вдруг заметил, что он тоже не прочь посмеяться. Или поорать. Он сполз кое-как с чердачных ступенек лестницы и поплелся собирать свой портфель. Он даже не был сердит, поэтому никак не отреагировал на Инкины выпрашивания прощения. Он просто пошел к калитке, не оборачиваясь, а девчонка все стояла на крыльце и кричала ему в спину:

– Дед, ты еще в колодец не слазил! Дед, она вполне может поместиться в нишу, там выдолблено углубление, когда отец строил колодец, он сделал углубление, внизу!..

– Пропади ты пропадом! – выдохнул Самойлов вместо прощания.

Адвокат

В дорогом шелковом халате, с мокрыми после душа волосами (на волосах – сеточка, чтобы не растрепались) вытряхивает в ведерко лед, протирает бутылку шампанского. Думает, открывать или все-таки подождать, пока появится гостья?…

Жизненное наблюдение: женщины любят, когда их обливают шампанским.

В плоском салатнике плавают головки желтых роз. Между их крупными раскрывшимися головками плавают лепестки красных роз. Адвокат сам составил эту композицию.

Он тучен, коротконог, с черной шерсткой на спине, плечах и предплечьях, с нежными большими глазами и красиво очерченным ртом под тонкими полосками усов – одним словом, лапочка, из тех обаяшек, что нравятся женщинам с первого сказанного ими слова.

Он берет с туалетного столика в спальне флакон с пульверизатором и брызгает себе на шею, потом – поверх халата.

В это время в дверь уже звонят.

Гостья врывается в квартиру с необузданностью отчаяния. Именно такое выражение лица больше всего нравится адвокату, когда женщины раздеваются – сомнение, страх и отчаянная решимость. При этом она почему-то держит во рту зубами свою сумочку. Адвокат пятится, отслеживая каждое ее движение. Когда они дошли таким образом до гостиной – мужчина, пятясь задом, а женщина – снимая на ходу чулки, это было похоже на странный танец – адвокат небрежным движением сбросил с себя халат. Женщина вынула изо рта сумочку и показала белые зубы, издав тихий сладострастный рык.

– Шампанского! – прошипела она.

Адвокат занялся бутылкой, женщина стояла рядом, пританцовывая, отсчитывая одной ей слышный ритм. Пробка вылетела, в грудь женщины ударила пена. Адвокат обнаружил, что забыл приготовить бокалы. Он отправился за ними, накинув халат, а женщина пошла в спальню.

Адвокат дышал на стекло, натирая его потом салфеткой.

Женщина, стараясь не шуметь, открывала ящики комода и шкафов, обшаривала тумбочки.

Когда Адвокат принес бокалы, пена в бутылке уже успокоилась. Он не успел разлить шампанское – подошла женщина с небольшим пистолетом в руке (пистолет она обмотала голубыми ажурными трусиками) и выстрелила ему в грудь.

Проблема

Через два дня после выстрела с шампанским Марусе позвонили. Это было вечером, когда она, развалясь в кресле, в темноте «под Вагнера» поедала из коробки конфеты.

Узнав голос, Маруся так и вспыхнула скулами.

Марк Корамис вежливо поинтересовался, не надумала ли она приехать к ним в Бостон. Так он начинал каждый свой разговор.

– Я не люблю детей, я их боюсь, – именно так Маруся каждый раз аргументировала свой отказ.

В который раз Марк сказал, что он не против подождать, пока сын вырастет. Потом он перешел к делу и сказал, что ему позвонила девочка, которая жила раньше с Антуаном.

– Лера? – удивилась Маруся.

Марк Корамис с легкой укоризной напомнил свою просьбу – никому не давать его номер телефона.

– Я не знаю твой номер телефона! Ты всегда сам звонишь! – Маруся испугалась, хотя еще не успела понять – чего именно.

– Конечно-конечно… – не поверил Марк и заметил, что девочка звонила из Бостона.

– Этого не может быть, – прошептала Маруся. – Ты уверен?

– Я уверен. Она была в аэропорту. Звонила перед отлетом.

– Чего она хотела?

– Передать от тебя привет.

После этих слов Марусе стало совсем плохо. Коробка с конфетами упала на пол.

– Сделай для меня одолжение, посмотри, когда после этого звонка улетал самолет в Москву, – попросила она.

– Хорошо, я посмотрю и перезвоню тебе.

– Нет! – закричала Маруся. – Ты не перезвонишь! Ты положишь трубку и пойдешь смотреть, сейчас не время экономить, это очень важно!

– Хорошо, хорошо, – удивился мужчина, – но ты можешь сама посмотреть по Интернету. Я именно это сейчас и делаю.

Через пару минут он назвал время вылета самолета. И время в пути. И стоимость билета эконом-классом.

– Спасибо, – Марусю уже трясло. – Который час?

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе время?

– Да, именно этого я и хочу – чтобы ты посмотрел на свои дорогущие швейцарские часы и сказал мне, сколько времени! – закричала Маруся.

– О!.. – очень удивился Марк, но время назвал.

– Вот теперь – все!

Почти десять минут ушло на расчеты. Разница во времени плюс время полета… Маруся нервничала, ручка плохо писала, потом оказалось, что из ванны полилась вода – Маруся забыла, что включила воду.

Кое-как сопоставив время, Маруся оделась и, прошлепав по луже в коридоре, поспешно вышла из квартиры.

Она пошла в соседний подъезд. После третьего звонка кто-то посмотрел на нее в «глазок», но дверь не открыли. Тогда Маруся стала долбить дверь ногой, устала, достала сигарету и, раскуривая ее, задумчиво потрогала дерматин двери.

– Я ведь подожгу! – крикнула она. – Запросто. Соседи пожарных вызовут.

Дверь открыла Валентина.

– Хорошо, что ты зашла, – уныло заметила она. – Посмотри Сережку, мне кажется – у него сыпь на животе.

– Посмотрю, если скажешь, где Лерка.

– Ты же знаешь, она с нами не живет.

– Валька, говори, или я начну орать и ругаться!

– Маруся, заходи, будем чай пить, – в проеме кухонной двери образовался осунувшийся Валентин.

– Муму! Муму! – в коридор выбежал мальчик и бросился к Марусе. Она подхватила его на руки, прижала к себе. – Я уже заразный? – спросил он, обхватив ее щеки ладошками.

Маруся молча смотрела на Валентина.

– Она где-то за границей, – не выдержал тот, – точно не помню…

– Сэ-Шэ-А, – нарочито разделяя буквы, подсказала Валентина.

– Давно уехала?

– Понятия не имеем. Приходил адвокат – подписать разрешение на выезд. Представь! Она даже видеть нас не желает, адвоката наняла! – возмутилась Валентина.

– Не нанимала она, – Валентин взял ее за руку, успокаивая. – Это он ее на работу нанял.

Маруся выдернула из колготок рубашку мальчика. Осмотрела живот.

– Заразный? – спросил он шепотом.

Она поцеловала его в щечку и опустила на пол:

– Ветрянка. Вызовите врача.

Аритмия

Вернувшись из дома с маятником Фуко, Самойлов двое суток провалялся дома почти без движения. То засыпал, то вдруг просыпался от участившегося сердечного ритма – кто-то изнутри тела отчаянно стучался к нему сквозь сон, в перегородку ребер, стучался, как всполошившийся ночной бродяга. Тогда Прохор Аверьянович садился, прижимал руку к левой стороне груди и ждал, когда сердце вернется к привычному ритму. В одну из таких успокоительных «отсидок» он вдруг вспомнил отличительные особенности организма вьетнамской женщины, застраховавшей свою жизнь. У нее было два сердца. Одно слева, другое – справа. Самойлов подумал – что делать, если с ритма собьются оба?

Эта мысль засела в голове и не давала ему покоя. Он позвонил доктору страховой компании. Представляться долго не пришлось, доктор коротко бросил:

– Наслышан, чем обязан?

О клиентке с двумя сердцами он тоже был «наслышан и даже лично проводил освидетельствование ее состояния здоровья». Что может случиться, если оба сердца начнут биться в унисон? И такой вопрос не поставил доктора в тупик. Самойлов через полчаса сам пожалел о том, что задал его. Пришлось в подробностях узнать о строении сердца, о его возможностях и различных пороках, при наличии которых медицинская страховка практически исключается. Вьетнамская женщина Чен не имела таких пороков ни на одном, ни на другом сердце. Еще Самойлов узнал о декстокардии – остановке сердца в случае сбоя ритма, то есть в случае одновременных ударов предсердия и желудочка, что иногда случается после сильных и не скоординированных физических нагрузок, либо вследствие направленного удара в определенную точку тела. Такой удар, как уверил Самойлова доктор, не каждый киллер сделает, а только разве что кардиолог-практик или хорошо владеющий навыками быстрого убийства профессионал восточных единоборств. На вопрос – к чему это он говорит о киллере? – доктор разъяснил, что, оказывается, вьетнамской женщине Чен не грозит даже направленный высококвалифицированным специалистом удар в грудь. Самойлов не хотел спрашивать, почему, но все равно получил ответ. Потому что ее невероятная, достойная Книги рекордов Гиннесса кровеносная система устроена на двух сердцах по принципу взаимного дубляжа, то есть, получи она подобный удар, вызвавший декстокардию у одного сердца, второе сработает на обеспечение жизнедеятельности кровеносной системы на время необходимой реанимации поврежденного сердца. Но это – гипотезы, поскольку, как может догадаться его уважаемый телефонный собеседник, на проверку подобного чуда надежда весьма сомнительна. Напоследок доктор предложил Самойлову посмотреть его подробный описательный отчет о состоянии кровеносной системы уникальной женщины Чен, но заметил, что лучше сделать это не в половине второго ночи, а, к примеру, в рабочее время доктора – с девяти до восемнадцати. И добил Самойлова окончательно, предложив ему телефон хорошего кардиолога, поскольку – «с аритмией шутки плохи, коллега».

Положив трубку, Прохор Аверьянович посмотрел на часы. Три с минутами. Смутные ощущения временного замка, который лязгает дужкой, открываясь и закрываясь на половине второго, заставили Самойлова срочно искать возможности отвлечься мыслями и отупеть до состояния дремоты. Он двинулся было к телевизору в гостиной, но был застигнут врасплох бесцеремонным по длительности звонком в дверь.

Обстоятельства

Уйдя на отдых, Самойлов перестал смотреть в «глазок». Он даже помнил, когда. Через три недели полнейшей тишины и дезориентации во времени от безделья. И сейчас он открыл дверь не глядя. В проеме возникла высокая стройная фигурка девушки со светлыми, почти белыми волосами. Ни слова не говоря, она закинула через порог весьма вместительную дорожную сумку, сняла черные очки и выжидающе уставилась на Самойлова.

Он запахнул на груди халат, который успел накинуть после звонка в дверь, посмотрел на свои голые ступни.

– Ну? – почти угрожающе произнесло это странное неземное создание со светло-голубыми холодными глазами.

– В смысле?… – опешил Самойлов.

– Войти можно?

– А вы уверены, что попали…

– Прохор Аверьянович, – потеснила его девушка от двери, обдав от волос запахом сигарет и отработанного бензина, – я к вам по делу, времени у нас мало. В этом кармане лежат фотографии, – она пнула ногой сумку. – Я – под душ, в самолете укачало, таксист – вонючка. Полотенце какое можно взять?

И, что сильно поразило Самойлова, отправилась по его бесконечному коридору прямиком в ванную.

– Ага… – кивнул сам себе Самойлов, услышав шум воды.

Он переоделся в пижаму, включил чайник, открыл холодильник. Не густо. Понюхал печеночный паштет в открытой банке. Если соскрести подсохший верхний слой…

Достал из шкафа печенье и намазал несколько штук паштетом. Хлеба не было. Потоптавшись в коридоре перед сумкой, скрепя сердце достал из большого наружного кармана фотографии в конверте. Сел в кухне за стол и для начала изучил конверт. Конверт и по надписям, и по мощности исполнения и дизайна явно был из страны с давно развитым капитализмом. Не говоря уже о надписях кем-то от руки – на английском. Содержимое его тоже не дало никакой пищи для размышлений: на двенадцати фотографиях – мальчик лет десяти, темноволосый, веселый, весьма упитанный.

Девушка вышла из ванной, обмотанная полотенцем. С ее мокрых волос капало.

– У меня тоже есть пижама, – хмыкнула она и отправилась в путешествие по коридору. Вероятно, к сумке у входной двери.

Вернулась она уже в пижаме и в пластмассовых шлепанцах, украшенных декоративными ромашками.

– Я тут мылась, мылась и вдруг подумала, что вы меня не узнали, – заметила она, усаживаясь за стол и набрасываясь на печенье с паштетом.

– По предварительному анализу поведенческих реакций могу предположить, что ты весьма подросшая и похорошевшая Валерия Оде-эр, ударение на последнем слоге.

Лера засмеялась его удачному копированию интонации бабушки Элизы. Потом серьезно, без намека на кокетство, спросила:

– А что, я правда так красива, как все говорят?

– На любителя, – уклончиво заметил Самойлов. – Очень уж у тебя глаза холодные… с серебром.

– Посмотрел? – она кивнула на фотографии. – Можно на «ты»?

Самойлов сказал «можно» и тут же получил «комплимент»:

– Ты ужасно выглядишь! Лицо серое какое-то, мешки под глазами, губы синие. Сердце? А что с руками? – Она взяла его руку и развернула к себе. – Для сбора урожая картошки уже поздновато, неужели ты подрабатываешь на кладбище?

– Почему это на кладбище? – Самойлов выдернул ладонь с кровавыми мозолями.

– Ты же ушел со своей прежней работы, я и подумала…

– Что я в припадке ностальгии рою могилы? – Самойлов удивился собственному раздражению. – Хотя… В чем-то ты права.

– Фотографии смотрел?

– Я не знаю этого мальчика.

– Я тоже! – почему-то радостно объявила Лера.

– Начни сначала, – скривился от ее громкого голоса Самойлов. – Например, что у тебя со школой? Сколько тебе лет вообще? Я запамятовал.

Девочка уставилась на него в столбнячном изумлении.

– А мои детсадовские проказы тебя не интересуют? А то я кое-что уже подзабыла. Расслабься, мне шестнадцать! – подумала и добавила: – Почти.

– Все-таки начни по порядку.

– Я закончила «школу для дураков» – местные так называли интернат. С отличием, между прочим! С удостоверением медсестры, которое мне дороже аттестата. Пошла подработать немного. А потом, когда заработала денег…

– Место работы? – перебил Самойлов.

– Я работала помощником частного адвоката.

– Имя и фамилия адвоката? – прищурился Прохор Аверьянович.

– Икарий Попакакис, близкие знакомые называли его Попой. Я называла Какисом.

– Дай-ка подумать… – Старик закрыл глаза. – Знакомая фамилия.

– Старик, у нас нет времени думать, – заявила Лера.

– Тогда, – сдался Самойлов, – говори все подряд, какая разница?…

– В этом году я закончила школу и пошла подработать к Какису. Почему именно к нему? Потому что он грек. Он грек и адвокат. Марк Корамис – тоже грек. Врубаешься? Я подумала, что приехавший десять лет назад из Америки грек для приобретения младенца захочет воспользоваться услугами своего земляка. В Москве всего два грека-адвоката, официально зарегистрированных в коллегии адвокатов. Первый, которого я нашла, отпал сразу. Он совсем молодой. А Попа вполне подходил по возрасту. Я его нашла, и мы договорились: я работаю подставкой два месяца, а он за это обеспечивает мне поездку в Бостон. Пока все ясно?

– А-а-а?… – замешкался Самойлов, потому что не мог решить, с какого вопроса начать.

– Вот и отлично, – перебила его Лера. – Поехали дальше. Я сразу сказала Попе, кто я такая и кого ищу. Представь, и он после этого сразу вспомнил свои услуги по усыновлению, которые согласился оказать в девяносто пятом году одной американской семье. За то, что Попа отыщет мне адрес Марка с сыном, пришлось отработать больше на две недели. Я старалась, Попа срубил большие деньги по бракоразводным процессам и сдержал свое обещание. Две недели тому назад я улетела в Бостон с делегацией вундеркиндов. Умственно переразвитые русские детишки летели поразить своими мыслительными способностями американских детишек.

– Родители знают? – перебил Самойлов.

– Еще как знают! – хмыкнула Лера. – Они же подписывали согласие на выезд. Судя по тому, что Попа за это не потребовал с меня дополнительной подработки, я поняла: им по барабану. Подмахнули подсунутые бумажки – и все, никаких уговоров не понадобилось.

– И как там Бостон?

– Дыра, – вздохнула Лера. – Посмотреть стоит только на океан. Я нашла Корамиса. Неплохо живет. По крайней мере, у него есть деньги на оплату охранника. В общем, слетала не зря. Посмотрела на него с сыном.

Самойлов выложил на стол фотографии.

– Это не мой брат, – усмехнулась Лера. – Этот поросенок и близко не стоял возле моего брата. Понял, ты, специалист по розыску пропавших?!

– Давай без истерик, – поморщился Самойлов. – Два года прошло, ты могла…

– Это не Антон, закрыли тему!

После такого заявления Прохор Аверьянович развел руками:

– А что ты тогда здесь делаешь? Ты приехала ко мне из аэропорта, то есть из Бостона, чтобы сказать, что Корамис вывез в Америку не твоего брата и на этом тема закрыта?

– Из аэропорта я поехала к Попе. Он оказался убитым. Поэтому я приехала к тебе. Сказать, что адвокат Попакакис убит выстрелом в грудь, а шофер такси не забудет меня никогда – можно сказать, идеальный свидетель! Подъезжая к Попе, я высказала водиле все, что думаю о его сосательном рефлексе и о пользе «Беломора» для потенции. Когда я выскочила из подъезда, таксист еще не отъехал – ковырялся в моторе. Четыре часа утра – у меня не было другого выбора! Этот курильщик содрал тысячу рублей за пятнадцать минут езды к тебе.

– Минуточку, с чего ты взяла, что адвокат убит? Ты его видела? Трогала?

– Он лежал голый на ковре, в распахнутом халате, с дыркой в груди, и от него уже пахло, трогать его надобности не было. В комнате беспорядок, а Попа этого никогда не допускал. Больше всего мне не понравилось, что одна моя вещица тоже валялась на ковре.

– Оружие? – спросил Самойлов, подвинул к себе телефон и снял трубку.

– Пистолет малокалиберный валялся рядом с Попой. Не знаю точно марку, вот… – Лера вытащила из кармана пижамной куртки пистолет и положила его на стол рядом со своей чашкой. – Надеюсь, ты не в милицию звонишь?

Прохор Аверьянович задержал дыхание и положил трубку.

– Зачем ты забрала оружие с места преступления? – просипел он, уговаривая сердце не дергаться так сильно.

– На нем мои отпечатки, – как само собой разумеющееся, ответила Лера. – Я хорошо помню эту стрелялку, Попа мне ее давал дважды – на отработки. Незаряженную, конечно, так, попугать… Короче, в особо тяжелых случаях я целилась из пистолета себе в висок, как нервная малолетка, угрожая застрелиться. Идиотская была идея, но Попа оказался прав – срабатывало.

– Ты сказала, что на ковре валялась еще одна твоя вещица.

– Пистолет – не мой! Он зарегистрирован на Какиса.

– Что это за вещица? – зловеще напирал Самойлов.

Лера достала из другого кармана и положила рядом с пистолетом ажурные голубые трусики.

– Это… – опешил Самойлов. – Это же…

– Это мои трусы, а что такого? Одежда, в которой Попа меня фотографировал с подставленным клиентом, вся такая развратная. Это рабочая униформа. Она и хранилась у Попы. Все эти трусики, носочки, подвязочки, пояса с бантиками. Мне не понравилось, что мои рабочие трусы валяются на ковре рядом с убитым адвокатом.

Самойлов растекся на стуле в бессилии отчаяния.

– Судя по лексикону, последние два года ты провела не в школе для умственно отсталых, а в борделе!

– Я чиста душой и телом, клянусь, – совершенно серьезно заявила Лера. – Я должна найти своего брата, и найду его, клянусь! Есть, конечно, работа погрязнее помощницы адвоката по бракоразводным делам, но уж вряд ли дороже. Попа сделал для меня все, что пообещал. Он оплатил поездку в Бостон и оформил все документы для этого. Он нарушил адвокатскую этику, давая адрес своего клиента, которому помог незаконно вывезти похищенного ребенка! И согласился он на это потому, что я клятвенно обещала не вмешиваться, а всего лишь посмотреть на брата. Долго мы еще будем трепаться? Скоро рабочий день наступит.

– Я взял три дня – отлежаться, – удивился Самойлов ее беспокойству.

– Отлично, – одобрила Лера. – Будем что-нибудь делать с трупом адвоката? Поедем отмывать мои отпечатки и забирать оставшиеся вещи, вроде медальона с монограммой?

Самойлов как мог убедительнее уверил девочку с глазами изо льда, что с трупом Попакакиса они ничего делать не будут, как и с квартирой адвоката.

– Ладно, ты сам так решил, – подвела итог Лера. – Значит, мне придется остаться у тебя.

– Это еще почему? – удивился Самойлов.

– Старик, – снисходительно попросила Лера, – напряги мозги! На ковре в своей квартире валяется мертвый Попа, рядом с ним – пистолет, на котором уже были мои отпечатки. Кто-то постарался и для большей уверенности подложил еще и предмет рабочей одежды. В подушках на гостином диване запрятан мой крыс, если нажать ему на живот, он скажет: «Привет, добрая, умная, нежная и красивая девочка Валерочка. Я тебя люблю».

– Какой ужас…

– Это игрушечный крыс! У него внутри диктофон. Я сама все это надиктовала. Знаешь, почему?

Самойлов, потрясенный, молчал.

– Из-за полного отсутствия воображения. Я могла бы при желании представить себе любого человека, который меня любит и говорит все это, любое животное, которое живет у меня в кармане, но… У меня нет воображения, как выяснили родители.

– Ладно, ладно! – Самойлов воспротивился этому приступу самоуничижения у красивой девочки. – Ты хочешь, чтобы мы поехали в квартиру адвоката за твоей любимой игрушкой?

– Я хочу сказать, что есть человек, который собирался меня подставить с этим убийством! И есть человек, который будет искать убийцу по долгу службы. Но здесь меня никто из них никогда не найдет, – уверенно заявила Лера. – Теперь ты будешь искать моего брата?

Самойлов крепко задумался.

– Получается, что его украли, но не вывезли в Бостон? – уточнил он.

– Получается, что так.

– Но это же абсурд! – уверенно заявил Самойлов. – Совершенно нелогично и даже странно.

– Это ты уже начал анализировать предстоящий поиск или хочешь меня убедить, что я спятила? – агрессивно поинтересовалась Лера.

– Если твоего брата нет у Марка Корамиса, значит, его вообще нет в живых, – выдал Самойлов, устав от напора девчонки.

– Старик, не зарывайся! – отбила удар Лера. – Он жив, я это чувствую, если хочешь от меня отделаться – так и скажи.

– Вот именно, – кивнул Самойлов. – Я хочу отделаться.

– Ладно, – кивнула Лера, словно ничего другого и не ожидала, – ты не хочешь ехать прятать труп Попы, ты не хочешь искать моего брата. Тогда просто покажи место, где я смогу спать. Я больше не буду тебя беспокоить просьбами. Я сама найду брата. Но для этого в ближайший месяц меня не должны арестовать за убийство адвоката.

– Спи где хочешь, кроме моей спальни. Насчет ареста обсудим, когда я увижу труп и позвоню в отдел убийств. Одевайся, мы едем осматривать место преступления.

– То есть – ты мне не веришь? – уточнила Лера.

– Я тебе не доверяю. Я хочу видеть всю картину сам.

– Один вопрос: сейчас около пяти утра – на чем поедем?

И Самойлов поднял трубку телефона…

Уточнения

– Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь, – предостерегла Лера, ухватив его за руку. – Потому что, если ты напортачишь и помешаешь мне искать брата, я в долгу не останусь.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Самойлов.

– Кому ты звонишь?

– Коллеге. Его уполномочили возить меня на автомобиле, как только я того пожелаю.

– Кто твои коллеги теперь? – подозрительно прищурилась Лера.

– Страховщики.

В ожидании Гоши Самойлов предложил кое-что уточнить.

– Давай подведем итог. – Он встал и, поскольку в кухне было не развернуться, пошел в коридор, проговаривая на ходу: – По соглашению с адвокатом ты некоторое время занималась незаконным бизнесом, подставляя клиентов – мужчин, конечно, – под разводы.

– Я – несовершеннолетняя, мне ничего не будет по закону! – крикнула Лера завернувшему за угол Самойлову.

– За эту трудную работу адвокат раскрыл тебе профессиональную тайну…

– Я ему понравилась своей принципиальностью и честностью, – уточнила Валерия, выходя в коридор следом за ним.

– Он помог тебе добраться до указанного им адреса в Бостоне, и ты увидела… А Марка Корамиса ты там видела?

– Видела, – ответила Лера сзади.

– Откуда же ты знаешь, что это был именно Корамис?! – Самойлов резко развернулся. – Может быть, по адресу, указанному адвокатом, проживает совершенно другая семья!

– Не-а, не катит, – уверенно покачала головой девчонка. – Во-первых, у меня была фотография Корамиса, которую я стащила у мамы Муму. Во-вторых, мальчика зовут Антуан, он иногда говорит по-русски, я сама слышала. В-третьих, оба номера машин, стоящих в гараже, зарегистрированы на имя Марка Корамиса, и он их водит. Но и это еще…

Они дошли до входной двери, там Самойлов развернулся и остановился:

– Как ты узнала о владельце номеров?

– В полиции, – лаконично ответила Лера.

– Отлично! Тебя забрали в полицию за то, что ты подглядывала и фотографировала! – он ткнул в Леру пальцем.

– Ничего подобного. Я сама туда пришла. Сказала, что меня подвозил мужчина, в машине которого я забыла сумку. Но я запомнила номера. Я сказала, что всегда запоминаю номера машин, если меня подвозят. На всякий случай.

– Это все по-английски? – удивился Самойлов.

– К твоему сведению, у меня оказался мичиганский акцент!

– И полицейские были так тупы, что дали тебе адрес и имя владельца номера машины?

– Нет. Они позвонили по телефону, попросили «мистера Корамиса» и спросили о сумке. Естественно, он ничего не знал, тогда мне посоветовали тренировать память на цифры. Но это еще не все! – поспешила Лера, видя, что Самойлов собирается что-то сказать. – Я позвонила потом по номеру, который при мне набирал полицейский.

– Только не говори, что ты… – покачал головой Самойлов.

– Да, мы поговорили. По-русски, к твоему сведению. Когда я увидела, что мальчишка не мой брат, я тут же освободила себя от всех обещаний адвокату.

– Ты чудовище, – прошептал Прохор Аверьянович, завернув в гостиную и свалившись там на диван.

– Да что я сделала-то? Подумаешь, сказала, что прилетела в Бостон с делегацией одаренных детишек и звоню передать привет от Маруси.

– Зачем сюда приплетать еще и Мукалову?!

– Во-первых, – уверенно заявила Лера, – чтобы убедиться, что это тот самый грек. А во-вторых, чтобы подтвердить некоторые подозрения насчет Муму.

– Подтвердила?…

– Еще бы! Теперь ясно – они поддерживают отношения. Наверняка перезваниваются!

– Ты не говорила с ним о мальчике?

– Зачем? – удивилась Лера. – Я не хищница какая-нибудь. Мне чужое счастье глаза не застит.

Самойлов выдохнул скопившееся напряжение и расслабился, откинув голову на спинку дивана.

– Одевайся, – сказал он, – и мне позволь одеться.

Овощ

Уйдя от Капустиных, Маруся поехала в Шереметьево. В автобусе она неожиданно уснула, ее разбудил какой-то пожилой мужчина, когда все уже вышли.

Маруся не сразу узнала среди прилетевших Валерию. А когда узнала, помимо воли охнула и схватилась за щеки, улыбаясь. Большого труда стоило не подбежать к ней. Девочка выросла и стала красавицей. Из тех красавиц, что поражают грацией движений, как породистое животное. Вот она тащит тяжелую сумку, вот наклонилась к окошку, договариваясь с шофером такси. Глаз не отвести! Маруся покосилась по сторонам. Мужчины на Лерку смотрят, но не как на объект домогательств, а немного удивленно, с подростковой растерянностью в уставших от жизненного опыта глазах.

Оплатить такси денег хватило, но подождать у дома, в подъезд которого вошла Лерка, таксист отказался. На третьем этаже загорелись два окна. Маруся осмотрела вход в подъезд – кодовый замок с кнопками. Если нажать самые затертые… Дверь неожиданно распахнулась, выбежала Лера и бросилась к такси, которое ее привезло. Маруся услышала адрес и вздрогнула – теперь девочка хочет нагрянуть к следователю Самойлову, не иначе! Четвертый час ночи! Такси отъехало. Маруся отошла от подъезда. Чтобы взглянуть на окна. На третьем этаже они больше не горели. Она постояла, озираясь. На улицах – пусто. И Маруся нажала затертые цифры на пульте.

На третьем этаже было всего две квартиры. Маруся сначала постояла под одной дверью, прислушиваясь, потом прислонилась ухом к другой. От ее прикосновения дверь подалась. Сердце пропустило один удар, потом стало наверстывать упущенное, бешено колотясь. Она вошла и нашарила на стене справа выключатель.

Через минуту Маруся вернулась в коридор и заперла дверь изнутри. Лежавший в гостиной на ковре мертвый мужчина оказался адвокатом Попакакисом. Маруся сразу узнала его, несмотря на приобретенную им с годами грузность и залысины надо лбом. Шоковая растерянность оттого, что девочка Лера только что выбежала из этой квартиры – Маруся не сомневалась, что из этой, – сменилась нахлынувшим желанием помочь и защитить. Маруся начала со спальни адвоката. В ванной комнате она обнаружила резиновые перчатки. Натягивая их, внимательно рассмотрела труп. Убит не сегодня. Задумавшись, с чего начать, Маруся решила вначале позвонить.

Лиза взяла трубку после девятого звонка.

– Какого хрена?… – прохрипела она.

Маруся чертыхнулась, но просить больше было некого.

– У меня проблема. Нужна «Скорая» с носилками.

– Кто рожает? – «включилась» Лизавета.

– Потом расскажу. Проблема в том, что за рулем должна сидеть ты. И носилки потащим мы с тобой. Давно пьешь?

Тишина, шорохи, потом – длинный тягучий вздох.

– Судя по чеку из магазина, третий день. Но если насчет сесть за руль, так в половине четвертого утра это не проблема: улицы-то пустые.

– Ты и я – больше никого. Записывай адрес, – велела Маруся.

Тишина, шорохи, хихиканье. Потом странный вопрос:

– Это что – шутка?

– Это не шутка. Это проблема.

– Так не бывает, – уверенно заявила Лиза.

– Ты приедешь или нет?

– Приеду. А что, даже интересно. Приеду, как только найду пустую машину.

Стараясь не думать о Лизавете за рулем угнанной машины после трех дней запоя, Маруся тщательно, сантиметр за сантиметром, осмотрела спальню Попакакиса. В этой комнате ничего, принадлежавшего девочке-подростку, не оказалось.

В гостиной за диваном валялась женская заколка для волос. Марусю охватили сомнения, что Лера могла нацепить подобное на свои светлые волосы, но на всякий случай заколку она забрала. В кабинете в мусорной корзине лежали две скомканные записки: «Ушла в…», «Какис, тебе звонили, я записала…» и почему-то томик стихов Леопарди с инициалами «В.О.» на развороте обложки.

Маруся заглянула в последнюю комнату, вернулась в спальню и взяла из шкафа дорожную сумку. Преодолев ступор после осмотра двух выдвижных ящиков с нижним бельем, мама Муму начала забрасывать охапками все это в сумку. Потом пришлось оголить все плечики. Мягкие игрушки, учебники, косметика, медальон, парик из темных волос. Сцепив зубы, она затолкала в сумку плетку, намордник и сложную конструкцию из ремней в заклепках – все из черной кожи. Более ласково она отнеслась к мягким игрушкам. Вспомнила, что видела еще одну, очень странную – то ли крыса, то ли длинноносый хорек в тельняшке – под диванными подушками в гостиной. Чтобы затолкать и ее в сумку, пришлось применить усилия. Хорек вдруг захрипел, отчего Марусю отнесло в сторону, и сказал знакомым голосом: «Привет!.. добрая, умная и красивая…»

Маруся сходила в ванную комнату и ополоснула лицо холодной водой. Рассматривая себя в зеркальной дверце навесного шкафчика, удивилась злому выражению глаз. Глаза жили сами по себе, а трясущиеся губы – отдельно. Она открыла дверцу, долго смотрела на четыре зубные щетки, потом забрала их все и засунула в наружный карман сумки.

Тапочек у адвоката оказалось дикое количество, все разных размеров, большая часть – совершенно новые. Из обуви, которая подошла бы девочке в пятнадцать лет, – тупоносые «камелоты» да сандалии на веревочной подошве. В дверь позвонили. Вот и Лиза.

Она вошла. Маруся осмотрела ее отчаянно накрашенные глаза и губы с фиолетовым блеском, но ничего не сказала, только показала рукой на дверь гостиной. Из коридора были видны босые ступни адвоката, но Лиза смотрела только на Марусю и ни разу не оглянулась по сторонам.

– Килограммов девяносто, – заметила Маруся.

– Девяносто шесть, – уточнила Лиза заплетающимся языком. – Ты собираешься его отсюда вынести?

– На носилках, – кивнула Маруся.

– Так не бывает, – повторила свое непонятное заявление Лиза и тяжело опустилась на тумбочку в коридоре. – Но почему?! – повысила она голос.

– Так надо.

– Ладно. Надо так надо… – Лиза встала, прошла в гостиную и поинтересовалась: – Где пистолет?

– Какой пистолет? – не удивилась Маруся, еле живая от усталости.

– У него дырка в груди, должен быть пистолет.

– А где носилки?

– Одной мне, что ли, нести? – возмутилась Лиза.

– Тогда нужно найти ключи от квартиры. Иначе двоим не выйти.

– Посмотри в коридоре у зеркала.

Ключи нашлись в кармане плаща адвоката.

– Зачем ты тащишь эту сумку? – спросила Лиза на лестнице. Маруся только прижала палец к губам, призывая ее замолчать. Лиза послушалась и не проронила ни слова, пока они не сходили к машине и не притащили носилки в квартиру.

Женщины молча уложили мертвого адвоката и закрыли простыней. Пристегнули ремешками. Потом Лиза села на диван покурить, а Маруся замывала пятно на ковре. Промокнув как следует кровь, она завернула ковер и с изнанки тоже поработала. Губку, перчатки и окровавленный шелковый халат адвоката засунула в полиэтиленовый пакет и закрепила его на носилках сбоку под ремнем.

– Посмотри, как там на лестнице, – кивнула она Лизе, забирая у нее окурок.

– Давай поставим его стоймя в лифте, – предложила Лиза, осмотрев пролеты лестницы вниз.

Маруся покрутила пальцем у виска и пошла выбросить окурок в унитаз.

Носилки оказались очень тяжелыми. Лиза пошла впереди, она сразу стала стенать, и на первой же площадке пришлось носилки опустить на пол. Они поменялись местами, но Лизавета все равно страдала шепотом и чертыхалась. Марусе тоже в какой-то момент показалось, что руки не выдержат, но все обошлось.

– Откуда машина? – спросила она, успокаивая дыхание и усаживаясь в кабине за руль.

– Угнала от тридцать шестой больнички. Куда повезем? Закапывать сегодня будем? – буднично поинтересовалась Лиза.

– Закапывать?…

– А ты его из квартиры выволокла, чтобы хранить вечно?

– Куда запрятать овощ, чтобы не нашли? – пробормотала Маруся.

– В борщ! – уверенно ответила Лиза.

– Неправильно. Среди других овощей. Поехали к тридцать шестой. Прямиком к моргу.

Погода

14 октября пошел снег и уже не растаял до весны.

Воображение

Гоша вел машину старательно и молча, ни о чем не спрашивал до самого подъезда высотки на набережной. Остановившись, он обернулся и, глядя в глаза Прохору Аверьяновичу, не скрывая своего утомления и утреннего уныния, коротко бросил:

– Мне здесь подождать?

– Пойдешь с нами, – выдохнул Старик.

– Но… – дернулась девчонка, Старик взял ее за руку и медленно продекламировал: – Мы не будем прятать труп и улики. Мы идем осмотреть место преступления и вызвать оперативную группу.

– Куда мы идем?… – не поверил своим ушам Гоша.

Валерия прикусила губу и метнула на Старика уничтожающий взгляд.

– Не надо на меня так смотреть, я не заледенею, – заметил он.

Дверь в квартиру оказалась запертой.

– Я не запирала, – уверенно заявила Лера.

– И что теперь? – не поверил Самойлов. – Изобразишь отсутствие ключей? Сотрудник Капелюх с удовольствием тебя обыщет, если потребуется.

– Да?… – удивился Гоша, проснулся окончательно и внимательно оглядел Леру.

– Я совершенно случайно прихватила ключи, – загрызая его глазами, проговорила Лера и стащила с плеча небольшой матерчатый рюкзак. – Но вы не понимаете! Если дверь просто захлопнулась от сквозняка – это одно, а если ее закрыли на два сейфовых замка – это совсем другое. Это значит… – она вставила ключ в верхний замок, повернула и перешла на шепот, – что там кто-то может быть!

Гоша Капелюх после этих слов шагнул назад и прижался к стене у двери. Самойлов удивился такой его прыти: даже у оперативников из убойного отдела подобную реакцию нужно вырабатывать месяцами.

– Дай ключи, – Самойлов протянул руку, а когда получил связку, показал Лере, чтобы она тоже стала сбоку от двери.

Свет в квартире не горел. Старик нашарил выключатель, потом сделал два широких шага к распашным дверям большой комнаты. Лера и Капелюх на всякий случай остались в проеме открытой двери. Самойлов вышел из гостиной, покачался с пяток на носки и ушел обследовать другие комнаты.

– Совсем нет воображения, да? – злорадно заметил он, вернувшись. – Ну ни капельки!

Лера пошла в гостиную.

Гоша закрыл за собой входную дверь, прошелся по коридору, заглянул в комнату с распашными дверьми.

– А кто-то обещал труп и вызов оперативников, – разочарованно заметил он.

Лера пронеслась по квартире, потом вернулась в гостиную и бросилась на диван.

– И крыса нет! – в отчаянии прошептала она. – Всегда тут лежал, в подушках, а теперь его нет!

Гоша после ее слов нервно обшарил глазами пол.

– Ты жила в этой комнате? – Старик кивнул на дверь: – Там все полки пустые.

– А я что говорю! – в отчаянии крикнула Лера. – И крыса забрали!

– Проверь, что пропало из вещей адвоката, – приказал Старик, безошибочно определив, в каком отделении секретера в спальне Попакакис хранил документы. Он занялся разглядыванием паспорта.

– В кухне кофеварка стоит, может… – начал говорить Гоша, но Старик резко дернулся в его сторону и приказал ничего не трогать и не оставлять отпечатков.

Они вдвоем присели на краешек дивана. Минут через десять Лера закончила осмотр квартиры.

– Пропали зубные щетки Какиса, – уныло объявила она. – Все четыре. Остальное вроде бы на месте, хотя я не знаю, сколько у него было рубашек и костюмов. Бред какой-то! Кто-то утащил мертвого Попу в кимоно, его зубные щетки и все мои вещи! Все развратное белье, до последнего чулка!

– Деньги, дорогие запонки, золотые цепочки и документы остались. Что еще не так? Посиди, подумай, – попросил Самойлов.

– Дымом пахнет, – сразу, не думая, ответила Лера. – Какис не курил. Здесь пахнет дымом от крепкой сигареты.

– Я ничего не чувствую, – начал принюхиваться Гоша.

Самойлов тоже дыма не почувствовал, но говорить об этом не стал. В этот момент его больше всего волновало, какую позицию выбрать – верить девчонке или нет?

– Где он лежал? – спросил Самойлов.

Лера показала рукой на ковер.

Гоша встал, поднял тяжелый угол и завернул его. С обратной стороны дорогой шерстяной ковер темнел большим мокрым пятном. Гоша провел рукой по влаге на паркете.

– Это не кровь, – сказал он, потирая пальцы, – жидкость какая-то…

– Наличие или отсутствие крови определяется анализом, не будем делать выводы, – вздохнул Самойлов.

– Один вывод все-таки напрашивается, – напирал Гоша. – Если тут и была кровь, кто-то ее замыл. Совсем недавно. А где твоя зубная щетка? – повернулся он к Лере.

– Что?…

– Ты сказала, что из вещей якобы убитого хозяина квартиры забрали только зубные щетки.

– Да, и что? – разъярилась Лера.

– Ты же не можешь точно утверждать, что этот якобы убитый человек пропал без нижнего белья, без костюма, обуви, но забрал все свои зубные щетки. Просто я хочу сказать, что человек забирает свои зубные щетки в последний момент, когда отправляется в долгое путешествие и чемоданы уже…

– Он валялся на ковре, мертвый, в кимоно и в сетке для волос! – перебила Лера. – Кимоно распахнулось, он был голый. Таким, я думаю, он и исчез!

– Стоп! – повысил голос Самойлов и, чтобы прекратить долгие выяснения Гошей Капелюхом всевозможных обстоятельств, попросил Леру: – Просто ответь ему, где твоя зубная щетка.

– На кухне, – сквозь зубы процедила та. – В шкафу над раковиной. Попа любил валяться в джакузи по два часа!

– Все ясно, кто-то убрал труп адвоката и подчистил следы твоего пребывания здесь, – подвел итог Самойлов. – А зубные щетки забрали – все, которые были в ванной. Этот человек не знал, какая именно – твоя. Что из этого следует? – повернулся он к Капелюху.

– Чистильщик! – совершенно серьезно объявил Гоша. – Адвокат работал на ФСБ, его убрали, девочка случайно наткнулась на труп, а когда в ужасе выбежала из квартиры, пришел чистильщик и все убрал. Все! И труп, и следы проживания здесь Валерии. Теперь, если даже она заявит кому-нибудь, что жила у адвоката и видела его труп, ей никто не поверит.

– Лихо закручено, – внимательно посмотрела на Гошу Валерия.

– Господи, это всего лишь означает, что Лера не убивала адвоката, вот и все! Не забирала свои вещи из квартиры, и, следовательно, она нас не обманывает, – совершенно потрясенный энергией Гоши, уныло заметил Самойлов.

– Конечно, не обманывает, – отмахнулся Гоша. – В унитазе плавает окурок со следами губной помады. С чистильщиком работала женщина. Пока он растворял труп в ванне, она подчищала шкафы.

Самойлов тяжело поднялся с дивана и пошел в туалет.

Через минуту Гоша пошел за ним.

Теперь они вдвоем стояли над унитазом и смотрели на плавающий в воде окурок. А поскольку места едва хватало на унитаз и на одно средних размеров тело, Самойлову скоро стало тесно и муторно от напряженного выражения лица Гоши Капелюха, изучающего окурок.

– Уходим, – сказал он, выбираясь из тесной кабинки.

– А как же?… – растерянно посмотрел на него Гоша. – Это самое… Вещественное доказательство?… – он глянул в слив унитаза.

– Оставь специалистам, – старательно сохраняя серьезность и твердость в голосе, ответил Самойлов. – Кто-нибудь хватится адвоката, напишет заявление, оно поступит в отдел по розыску пропавших, мои бывшие коллеги осмотрят квартиру и изучат окурок до последней молекулы ДНК.

– Но…

– Уходим.

И тут, стоя в коридоре, они вдруг увидели, что Лера в гостиной выдвинула кресло и что-то делает за ним, стоя на коленях. На Самойлова напал самый настоящий столбняк, когда, подойдя, он обнаружил, что девчонка открыла хитро замаскированную в деревянной панели дверцу небольшого сейфа и роется в нем.

– По-моему, она грабит сейф адвоката, – весело заметил Гоша.

– Неправильно, – ответила девчонка, не поворачиваясь. – Забираю остатки своей зарплаты и бухгалтерию.

Не обращая внимания на выражение лица Самойлова, она спокойно запихнула что-то в свой рюкзак, закрыла дверцу, стянула рукав свитера вниз и протерла им все, к чему прикасалась. Потом Лера вставила деревянную панель и снова прошлась рукавом по определенным местам. После чего встала и направилась в коридор. Самойлов встал у нее на пути.

– Покажи, что ты взяла, – потребовал он.

Лера открыла рюкзак и захватила одной рукой пачку долларов, перегнутую пополам и стянутую резинкой, и небольшую записную книжку в красном кожаном переплете.

– Деньги – мои, – уверенно заявила она. – Полторы тысячи. Я сама попросила не отдавать мне все перед поездкой.

– А блокнот? – Самойлов начал успокаиваться и на смену нервной дрожи от поведения этой соплячки пришло злобное раздражение: его сделали дураком – заставили прийти в квартиру, где якобы валяется труп, а на самом деле ей нужно было без опаски залезть в сейф.

– А это, чтобы ты не цеплялся, почему я взяла деньги из сейфа, – заявила Лера. – В первой его половине Попа записывал, кто ему должен, а во второй – кому он. Я там записана. Хочешь посмотреть?

– В свободное от поиска трупа время, – ответил Самойлов, но блокнот решительно отобрал и засунул во внутренний карман пальто.

– Лучше нам уйти поскорей, – заметил Гоша. – Что-то мне подсказывает, что это не предел правонарушений, на которые ваша протеже сегодня способна.

– Неплохая мысль, – одобрила Лера. – Мне нужно хорошенько выспаться перед тем, как заняться поисками брата.

В лифте Гоша попросил:

– Прохор Аверьянович, может быть, все-таки спросим у вашей протеже, как она открыла сейф?

– Как ты открыла сейф? – тяжко вздохнул Самойлов. – Кажется, ты никогда не врешь, так ведь?

– Я знала комбинацию цифр, – с готовностью доложила Лера.

– Прохор Аверьянович, спросите, откуда она их знала? – не унимался Гоша.

Не дожидаясь, когда Старик отреагирует, Лера ответила, уже не скрывая раздражения:

– Подсмотрела и запомнила! Еще есть вопросы?

– Есть, – решительно уставился на нее Гоша.

А поскольку лифт уже стоял с открытыми дверьми, Самойлов начал протискиваться мимо молодых людей, чувствуя, как волна раздражения с одной стороны и почти осязаемая теплая волна нежности и страха – с другой удушливо растворяются друг в друге, мешая и ему дышать – так велико было напряжение этих двоих.

– Есть вопрос. Мне непонятно, почему ты не забрала все это в первый раз, когда, как уверяешь, обнаружила труп адвоката? – спросил Гоша.

– Хороший вопрос, – опустила голову Лера. – Тебе какой вариант ответа нужен – правда или обоснованная мотивация?

– Правда, – растерялся Гоша, подумал и переиграл: – Нет, пожалуй, мотивация.

– Я так и думала, – кивнула Лера. – Ладно. Вот тебе обоснованная мотивация. Ты намекаешь, что лазить в чужой сейф нехорошо? Согласна. Поэтому наедине с мертвым Какисом я не стала этого делать, а сделала сегодня и при свидетелях. У меня есть два свидетеля, которые подтвердят, что именно я взяла из сейфа. Есть блокнот, в котором записано, что это мои деньги. Все. Допрос закончен!

– Тогда выбирайтесь из лифта наконец, – с облегчением вздохнул Старик.

– А правда?… – влепившись спиной в стену кабинки – это Лера так решительно из нее выбиралась, – Гоша почувствовал себя обманутым.

Облом

У тридцать шестой больницы царила суматоха. Несколько милицейских машин с мигалками, небольшое оцепление.

– Неужели они хватились этого катафалка? – удивилась Лиза. – Может, включим рацию и послушаем?

– Нет, – категорически отмела это предложение Маруся, разворачиваясь.

– Вот это облом так облом! Куда мы теперь с этим катафалком? Давай послушаем, тебе что, совсем не интересно? Может, на нас уже охотятся! Объявлен розыск «Скорой», лучше об этом узнать побыстрей, чтобы не натолкнуться на гаишника с трупом Попакакиса.

После этих слов Маруся резко затормозила. Лиза выругалась, едва не влипнув головой в лобовое стекло.

– Что… – всполошилась она, – поедем сдаваться?

– Ты его знала, – уверенно проговорила Мария, глядя перед собой расширенными в напряжении глазами.

– Ну, знала, и что тут такого?… – заерзала Лиза. – Ты же нас и познакомила. После родов, помнишь?

– Знаешь, что я думаю? – тихо спросила Мария.

– Ты думаешь, что это я его пристрелила, да? – выдохнула Лизавета.

– С ума сошла? – удивилась Мария, повернувшись к ней. – Наверняка адвоката убили из-за нечистоплотности в делах. Я думаю, что ты часто бывала у Попы. Ты хорошо знаешь расположение комнат. Еще я думаю, что Попа был не такой человек, который заводит интрижки без определенной выгоды.

– А может, это была не интрижка? – взвилась Лиза. – Интрижка!.. Может, это было глубокое и всепоглощающее чувство?!

– Ладно, прекрати. С твоей стороны могло быть все, что угодно – и глубокое, и всепоглощающее. Но он-то был делец во всем! Говори! – зловеще потребовала Мария.

– Что говорить-то? – не поняла Лиза.

– Говори, что ты для него делала! – прошипела Маруся.

– Это в смысле некоторых особенностей секса? – удивленным шепотом спросила Лиза.

– Нет! В смысле деловых отношений! Прекрати притворяться и быстро все выкладывай, пока и тебя не пристрелили!

– А меня-то за что? – совершенно искренне удивилась Лиза. – Ну, были некоторые услуги с моей стороны… Ничего криминального. Так, передавала иногда информацию.

– Какую?

– По работе, – уклончиво ответила Лиза.

– Какая у тебя может быть информация по работе? – закричала Мария. – Ты – акушерка!

– Не ори! Очень даже разная бывает информация! Попа попросил познакомить его с Кощеем.

– Я ничего не понимаю! – взвыла в отчаянии Мария. – Говори толком, или зарулю прямиком в милицейское оцепление! Будешь объяснять им, что ты делала для адвоката и как!

– Ах ты, сука! – искренне удивилась и обиделась Лиза. – Подняла меня ни свет ни заря, попросила помочь, я рванула, как на пожар. Я рисковала – «Скорую» увела! Да на хрен ты вообще вытащила эту падаль из квартиры? Постой!.. – Она вцепилась в руку Марии и дернула ее к себе. – А как ты вообще очутилась в его квартире? А? У него бордель по дням расписан, да? Пришла, а там – сюрприз. Знаешь, подружка сердечная, похоже, мы обе в дерьме, и давать показания сейчас – последнее дело.

– Я. Не. Спала. С Попакакисом, – медленно проговорила Мария.

– Конечно! – не могла успокоиться Лиза. – Ты свой организм бережешь для коммерческих сделок!

– Если мы сейчас переругаемся, это делу не поможет, – сменила тон Мария.

– Ладно, – вздохнула Лиза, – я сама не знаю, зачем это нужно было Попе, но он хорошо платил за информацию об уродах. Его интересовала любая аномалия у новорожденных. Особенно если такие младенцы рождались мертвыми.

Маруся задумалась, переваривая услышанное, потом тихо спросила:

– Это все?

– Все, – пожала плечами Лиза. – Вот еще… Помнишь нелегалку, которая сбежала после родов?

– Вьетнамка? – напряглась Маруся.

– За сведениями о ней Попа особенно охотился.

– Почему?

– Кощей ее осмотрел и подтвердил: у женщины, как и у мертвого ребенка, два сердца. Я так и думала, я это сразу почувствовала. Ритм! – Лиза подняла указательный палец правой руки вверх, а левой достала из кармана пальто плоскую фляжку.

– Нет! – непреклонно покачала головой Мария. – Никакой выпивки.

– Ну, смотри, – предупредила Лиза. – Я, когда трезвею, зверею. Могу наговорить лишнего. Потом сама пожалеешь!

– А умные мысли тебе приходят на трезвую или на пьяную голову? – с отчаянием спросила Мария.

– Умные мысли ко мне иногда приходят от страха, – уверенно заявила Лиза.

– Испугать тебя? – снисходительно посмотрела на нее Мария. – Нам придется везти это, – она кивнула назад, – домой к тебе или ко мне. Потом вернуть машину и думать, что делать дальше.

– Минуточку! – опешила Лиза. – Только не ко мне!

– Ха! – злорадно заметила Мария. – Твой любовник? То-то же. Доверимся судьбе – бросим жребий.

– Подожди, – схватила ее за руку Лиза. – Овощ – к овощам, а труп – к трупам, так ведь? Я знаю, где его спрятать. У Кощея в морге – это элементарно.

– Ты считаешь это умной мыслью, да? Вероятно, твой испуг перешел в маразм. Нельзя подкинуть труп мужчины в клинику акушерства и гинекологии!

– Да кто его будет разглядывать? – пожала плечами Лиза. – Упакуем в мешок и – в холодильник.

– А Кощей?

– Наш Кощей получал от Попы весьма значительные выплаты. Вот пусть и отрабатывает.

– А что мы ему скажем? – сдалась Мария.

– Положись на меня.

Патологоанатом Кощеев, воспринимающий мир за пределами морга и лаборатории при нем как некую виртуальную реальность, внимательно осмотрел тело адвоката Попакакиса, кивнул, как будто дождался неизбежного, и с ритуальной торжественностью снял с головы медицинскую шапочку.

Удлиненный и блестящий его голый череп тут же засиял, отражая свет множества ламп, а зеленоватые глаза приобрели тот странный потусторонний оттенок причастности к неведомому миру, которому Кощей служил больше сорока лет.

– Это все из-за мальчика, да? – мученически выдавил он из себя и решился взглянуть в лицо Марии, заразив и ее своим отчаянием. – Говорил я адвокату: вывозить трупы – это одно, а живых – это совсем другое! Его убил отец мальчика, да?

– Ка…ка…какой отец? Какого мальчика? – растерялась Мария и обессилела от предчувствия зловещей тайны.

– Никаких отцов и детей, никаких кровавых мальчиков в глазах! Его застрелила я! – выступила Лиза, подтолкнув Марию к стулу. – Из чувства самосохранения. Некоторые называют это чувство ревностью. Что вы так смотрите? У Попы был пистолет, я знала, где он его хранит. Пришла на свидание. Он весь расфуфырился, как павлин. Настоящий павлин в своем кимоно! Шампанское в лед засунул. Почему-то он поил меня только шампанским. Еще и облить норовил при этом. А может, он просто так и не наловчился открывать бутылки?… – задумалась Лиза. – На самом деле я баба без комплексов, пока мужик не начинает делать ставку на жалость. Попа мне сделал предложение. Описал в подробностях свою тяжелую холостяцкую жизнь. Колечко подарил. Разжалобил! А потом привел к себе в квартиру малолетку. Оклемалась? – повернулась она к Марусе.

Поскольку та неуверенно замотала головой, мыча что-то нечленораздельное, Лиза попросила у Кощея нашатырь.

– Нет, ну в самом деле, – продолжила Лиза, дождавшись, пока Маруся понюхает мокрую ватку. – Я не ангел, конечно, зато в личной жизни… в личной жизни я… О чем мы?

– Ты баба без комплексов, – прошептала Маруся.

– Вот именно. Захотел мужик в возрасте развлечься, подпитаться, так сказать, юной кровью – нет проблем! Это значит, с физиологией у него все в порядке – устоявшийся кобель. Но ведь он не просто подсел на модельный стандарт плоскогрудых шестнадцатилеток, он же!.. – Лиза потрясла кулаками. – Он, как последний импотент, для разогрева еще ей и белья проституточного накупил! Вот когда я это белье в его квартире нашла, я и пошла на убийство. Вникаешь? – теперь она обращалась к Кощею.

Тот стоял перед каталкой с мертвым адвокатом, сложив опущенные руки под животом, и внимательно разглядывал рану в груди Попакакиса.

– А где оружие, из которого вы его?… – поинтересовался он.

– Вот и я у Маруси первым делом спросила: оружие где? – прищурилась Лиза.

– А-а-а?… – встрепенулась Маруся. – Ничего там не было.

– То есть пропал пистолет, из которого вы стреляли? – уточнил Кощей, не поворачиваясь. – Соответственно, с вашими отпечатками?

– Никаких отпечатков, – усмехнулась Лиза. – Я брала его через трусы. Да не через свои! – повысила она голос на растерянный взгляд Маруси. – Взяла первые попавшиеся трусы из шкафа этой… Да подобное и трусами назвать трудно – кружавчиков едва хватило, чтобы прикрыть рукоятку. Трусы, кстати, тоже пропали, – заметила она задумчиво. – Облом…

Запах

Вернувшись в квартиру Самойлова, Лера первым делом сунулась в холодильник.

– Не густо, – разочарованно заметила она и посмотрела на Гошу так, что тот занервничал. – Вот, – протянула ему Лера зеленую двадцатку.

– Благодарствуйте, – лицо Гоши пошло пятнами, – но мне за сопровождение Прохора Аверьяновича зарплату платют! Ежели изволите ручку когда дать облобызать, это другое дело, а деньги – это оченно для нас обидно.

– Есть хочу! – повысила голос Лера. – Купи чего-нибудь вкусного.

– А сами отчего же затрудняетесь в магазин в подворотне сбегать? Там и обменник на потребу некоторым ранним дамочкам имеется, – продолжал ерничать Капелюх.

– Я не могу, – объяснила Лера. – Труп адвоката из квартиры унесли? Унесли. Если это сделала милиция, то мои портреты уже расклеены на всех столбах – «разыскивается»!

– Я пойду, – вклинился между ними Самойлов и, к большому удивлению Гоши, выдернул из руки Леры двадцатку.

Лера тоже несколько растерялась.

– Я люблю ореховое масло, – наставляла она Самойлова, отправившись за ним по коридору к двери. – Печеночный паштет – к нему можно печенье, маринованные огурчики, ливерную колбасу и персики. А мороженое – только сливочное! – прокричала Лера уже в открытую дверь.

Убедившись, что Старик спускается по ступенькам вниз, Лера решительно направилась в кладовку. Осмотрелась, принюхиваясь, подтащила стремянку на середину комнаты и поднялась наверх. Гоша, удивленно наблюдающий за ее действиями, бросился к стремянке, когда Лера пошатнулась, наткнулся на веселый хитрый взгляд светлых глаз и неожиданно для себя решительно обхватил ладонью щиколотку девочки.

– Полегче!.. – нахмурилась Лера.

– Что ты делаешь?

– Нюхаю!

– Слезай, – приказал Гоша. – Мне не нравится, когда посторонние шарят в кладовке Старика.

– Вот же придурок! – беззлобно пробормотала Лера, но послушалась – слезла. Постояла, посмотрела на Гошу и спросила: – Видел дыру в углу под потолком?

– Я не любитель разглядывать чужие тайны.

– Да какие тайны! В этой комнате уже два года пахнет одними и теми же духами, просекаешь?

– Не думаю, что Прохор Аверьянович…

– Он не пользуется даже дезодорантом для ног! – перебила Лера. – Запах идет из комнаты за стеной через дырку под потолком – там что-то вроде вентиляционного отверстия.

– И что? – не понял Гоша.

– Духи «Ля Фоли» – двенадцать тысяч за флакон. Теперь подумай, что там за этой стеной?

– Женщина, – уверенно ответил Гоша.

– Я спросила – что, а не кто, – фыркнула Лера.

– Спальня, – подумав, кивнул Гоша.

– Как тебя зовут? – вдруг спросила Лера.

– Игорь Максимович, – нахмурился Гоша.

– Игорь Максимович, – строго заметила Лера, – если твоя жена вдруг начнет пользоваться перед сном парфюмерией в количестве, достаточном для проникновения запаха в соседнюю квартиру, подумай – что у тебя не в порядке?…

– Ванная! Там – ванная комната, – предложил следующую версию Гоша и заодно заметил: – Я не женат.

Лера вышла из кладовой, присела у стены на корточки.

– Бедный, бедный Прохор Аверьянович, – вздохнула она. – С кем ему приходится работать?

– Что, опять не угадал? – Гоша устало свалился в кресло у кровати. – Почему бы там не быть ванной? Женщина после водных процедур брызгает на себя туалетной водой…

– И?… – выжидательно посмотрела Лера.

– И… идет спать? Нет, подожди, вдруг она спит одна – на кой черт тогда ей душиться?… Идет… Она идет на вечеринку. – Гоша длинно, с удовольствием зевнул.

– Там не может быть ванной, потому что стояк проходит в другой стороне квартиры, – скучным голосом объявила Лера.

– Ладно, сдаюсь, – Гоша поморгал, сгоняя наплыв слез после мощного зевка.

– Я так и думала, – хмыкнула Лера, поднялась и ушла в коридор.

– Я же сказал – сдаюсь! – крикнул Гоша, потом встал и отправился за девчонкой. – Можно еще предположить, что там тоже чья-то кладовка. В комнате за стеной некто наладил подпольное изготовление духов – привозит контрабанду и разливает ее по флаконам у себя в квартире.

– Не пойдет, – Лера потеряла к разговору весь интерес, дошла до кухни, взяла губку и занялась оттиранием чашек изнутри. – Контрабанда предполагает разнообразие продукции. Трудно представить, что кто-то привозит ведрами для разлива одни и те же духи.

– Ладно, давай забудем про кладовку и поговорим о женщине. Женщина душится, когда идет на свидание или… – Гоша растерянно задумался. – Два года – свидание в одном месте?…

– Или на работу, – кивнула Лера, стоя у раковины к нему спиной.

– То есть там – ее рабочее место? Брось, это жилой дом.

Лера вытирала руки, оценивающе осматривая молодого мужчину, сидевшего за столом. Отложила полотенце и серьезно предложила:

– Спорим на двадцать долларов, что за стеной кладовки рабочее место женщины, предпочитающей из всех духов «Ля Фоли».

– Понял! – в озарении Гоша стукнул ладонью по столу. – Она – проститутка! Никто не выиграет спор, потому что женщина принимает клиентов на дому, значит – это ее спальня! И одновременно – место работы.

Ужасно довольный собой, он с улыбкой посмотрел на девочку, но больше пяти секунд взгляда ее глаз не выдержал. Лера смотрела на него со снисходительным терпением и даже с лаской – так смотрит мамочка на своего извозившегося в грязи, возбужденного игрой малыша.

– Двадцать долларов, – напомнила она.

– Да это бред, – сник Капелюх. – Это невозможно выяснить! Ты думаешь, можно постучать в дверь любой квартиры – здрасьте, не принимаете ли вы у себя на дому клиентов?

– Я думаю, что там – офис. Никаких проституток с клиентами.

– Это жилой дом.

– Двадцать долларов.

– Даже если это офис, то подпольный! – воскликнул Капелюх.

– Кто пойдет проверять? – подошла к главному Лера.

Гоша столкнулся с Самойловым в подъезде.

– Что еще случилось? – раздраженно спросил тот.

– Ничего не случилось, – смутился Гоша. – Мы поспорили. Сбегаю на пару минут в соседний подъезд. Смежная с вашей квартира находится в соседнем подъезде, так?

Самойлов задумался. Он стоял, молчал и сопел, разглядывая что-то у себя под ногами.

– Прохор Аверьянович?… – позвал Гоша минуты через две.

– Там не квартира. Там офис какой-то компании. Но что странно – они сняли вывеску пару месяцев назад. А это значит… Какой у нас сейчас месяц?

– У нас с вами нынче октябрь. Вы уверены, что офис?

– Уверен. Срок аренды помещения был до конца года.

– И что вывески нет, уверены? Ладно, это я так спросил, это значит, что она не могла ее прочитать заранее. Двадцатку разменяли? – загрустил Гоша.

– Нет, а что? – подозрительно прищурился Самойлов.

– Отдайте. Я вам рублями компенсирую.

Медленно поднимаясь по ступенькам, Самойлов продолжал сосредоточенно сопеть, потом остановился и спросил, не поворачиваясь к плетущемуся сзади Гоше:

– Она лазила в мою кладовку?

– Лазила.

– Сказала, что все еще пахнет духами?

– Сказала, – тяжко вздохнул Гоша.

– Сказала, какими?

– Увы!..

– Вы поспорили, и ты пошел проверить. Ее версию или свою? Надеюсь, я хороший наставник и ты блеснул отточенной интуицией сыщика?

– Увы…

– Гоша, – Самойлов неуклюже развернулся на ступеньке и выразительно посмотрел на своего помощника, – запомни этот момент. Хорошенько запомни!

– Да уж, – поник головой Гоша.

– Бывают разные женщины. Но эту бог при всех выгодах ее внешности ради эксперимента наделил умом и отменным нюхом. Я даже догадываюсь, за какие грехи родителей он так жестоко с нею обошелся. Так что, уважаемый коллега, советую тебе бежать не оглядываясь. Иначе всю жизнь будешь прислужником.

Гоша Капелюх вскинул на Самойлова удивленные глаза. Глаза у Гоши были карими, с загибающимися вверх длинными ресницами – такие делают у кукол. На щеках цвел румянец – то ли стыда за свою профессиональную несостоятельность, то ли смущения от предостережения Старика – тот разгадал его потаенный интерес к девочке с холодными глазам.

– Прислужником?… – усмехнулся Гоша.

– Пажом, шутом, прислужником! – Самойлова рассердило его непонимание, он решительно направился по лестнице вверх.

И не слышал, как Гоша растерянно сам себе прошептал:

– Пажом, это значит – при королеве…

Версия

В квартире Лера молча протянула ладонь и получила от Капелюха свою двадцатку.

– То-то же! – удовлетворенно сказала она при этом.

Рассерженный Самойлов оставил пакет с едой у двери и молча отправился в спальню, закрыв за собою дверь.

Он лег на кровать в пальто, закрыл глаза и постарался сосредоточиться. Ему теперь очень не нравилось это дело о пропаже Антона Капустина, очень! Потому что оно не имело никаких известных Самойлову связок. Почему у грека Корамиса оказался другой ребенок? Старик отлично помнил лицо пропавшего Антона с фотографии – ему с одного взгляда стало ясно, что на фотографиях из Бостона cовсем другое лицо, другая лепка черепа, надбровные дуги, ноздри – все не то. Разве что разрез глаз похож…

Итак, Антон Капустин. Девочка с десятого этажа, которая пошла относить письмо. Их объединяет аномалия в строении тела. По этой ниточке можно предположить, что вьетнамская женщина, застраховавшая свою жизнь на большую сумму и тоже отличающаяся странной аномалией, наверняка застраховала свою жизнь не просто так, а из опасения за ее сохранность. Конкретно… Чего же она опасалась? Хотя… Не может быть никакого «наверняка», когда речь идет о вьетнамке из общежития «Салют» на Загородном проезде. Простому белому человеку, чтобы затеряться, нужно спрятаться в нору, а вьетнамке поселиться в «Салюте» – там по двадцать человек в пятиместном номере. Никто никогда ее не найдет.

Это что же получается, уважаемый Прохор Аверьянович? Получается, что после ухода из отдела по розыску пропавших ты влип… в розыск пропавших, причем даже без намека на хотя бы одну версию. Самую никудышную, слабенькую версию! Нет ее.

Старик резко сел и потянулся к телефону. Трубку взяли после первого гудка.

– Самойлов беспокоит, – сказал он, в душе проклиная свою неуемность. – Помните, вы говорили о бывшем десантнике в тренировочных штанах, который пошел за хлебом, а его тело потом нашли в лесу? Года три назад в городе была обнаружена парочка изувеченных животным мужских тел. С перерывом месяца в три. Ребята из убойного отдела грешили на циркачей, версия провалилась, но тогда тормошили всех зарегистрированных хозяев медведей и крупных хищников. Я тут подумал… В Москве есть тотализатор подпольного бойцовского клуба, я точно знаю – есть. Человек подписывает договор на бой и сам не знает, когда и где он произойдет. Безоружный человек против собаки, или с ножом – против медведя. Отличная конспирация – перед боем за ним пару дней следят, подхватывают и сажают в машину прямо с улицы. Да, именно так – когда, например, он выбежит в тапочках в булочную за хлебом. Потому к ним так трудно внедриться.

Самойлов помолчал, слушая собеседника на том конце провода. Собеседник интересовался, откуда пришла версия.

– Куда вы вывезете мертвого медведя, зарезанного в бою ножом на потеху зрителям? Если захоронить его возможности не будет, вывезете в лес. Я подумал, что таким же образом можно бросить и тело убитого медведем человека. Три года назад они избавлялись от трупов в городе, потом, когда их зацепили – а ведь получается, что наверняка зацепили, проверяя хозяев животных! – они поумнели и тоже вывезли тело в лес. Да не за что… С чего бы я начал? Я бы передал дело в убойный отдел и попросил их связать это с висяками трехлетней давности. В Москве медведя или выводок крупных бойцовых собак держать не будут – вывезут в область. Могут и куда подальше – к Ярославлю или к Твери. Но бои контролирует Москва. Выйти на клуб можно через животных. Нет, спасибо, у меня уже есть работа. Нет, времени свободного практически не бывает. Нет, пока – никаких соображений по делу сестер Ялиных. Разве что съездить и слазить в колодец?… Извините, это я бурчу по-стариковски.

В дверь спальни постучали.

– Старик! – позвала Лера. – Тебе письмо принесли. Заказное. Я чай сделала и бутерброды.

Письмо

На обратном адресе стояло: «Инка». Старик хмыкнул, но обрадовался.

«Дед! Привет! Ты еще тащишься? Извини, но я посмотрела твой адрес по прописке в паспорте (я при первой же возможности порылась у тебя в портфеле). Ты мне понравился, и вот я тебе пишу. Дед, я скоро умру, так ты приезжай в мой дом, приходи на чердак, там, помнишь, где я сидела в тот раз, я оставила немного своих мыслей, так ты их забери, пожалуйста, себе. Дарю! Да, чуть не забыла, ты спрашивал про мой шрам на руке – так это я закрылась рукой, когда Зойка хотела меня в кровати топором зарубить. Потом я побежала в коридор, чтобы выскочить на крыльцо и позвать на помощь, я кричала, а когда успокоилась, Зойка исчезла – как и не бывало ее. Пропала! Когда приехала милиция искать труп, они даже привозили лабораторию в фургоне, все копали, выкопали из земли кости, дальше ты уже знаешь. Они так и не нашли ее труп, я немного потом запуталась, кто кого хотел убить, но кровь моя была – это точно. Я никому об этом не рассказывала, все-таки она моя сестра, нас осталось всего двое. Две уродки с шестью пальцами на руках. Значит, она стала привидением, обрезала косу, покрасилась и теперь приходит ко мне по ночам, приезжает с последней электричкой. Дед, когда ты приедешь за моими мыслями, найди уж, пожалуйста, и мой труп, мне просто интересно, куда она его запрячет, но ты ведь уже все облазил, тебе будет легко. И не забудь, я тебе кричала про колодец! Там есть ниши. Две. Приезжай. Купи два кило апельсинов. Я их ужас как люблю. Инка».

Чашка

– Черт знает что такое! – закричал Самойлов, комкая письмо.

В кухне тут же раздался звон упавшей чашки. После чего стало подозрительно тихо. Старик поспешно стащил пальто, утер вспотевший лоб ладонью и решительно направился по коридору.

Гоша сидел за столом в углу у окна, как раз на месте, облюбованном Самойловым. Лера примостилась рядом с ним, прислонившись к подоконнику. Самойлов осмотрел стол, и сердце его екнуло: девчонка выставила для чаепития тот самый старинный китайский сервиз. Заварочный чайник, сахарница, молочник и три чашки на блюдцах.

– Что ты разбила? – спокойно поинтересовался он, усаживаясь на неудобное место у двери.

– Чашку, – пожала плечами Лера. – Это судьба.

– Какая еще судьба? – начал закипать Самойлов.

– Элиза очень хотела чашку, а ты ей не отдал. Вот…

– Убирайся из моего дома, – неожиданно для себя Прохор Аверьянович затрясся и сжал кулаки. – Немедленно! Иначе я за себя не отвечаю!

Лера молча протянула Гоше ладонь. Тот, избегая смотреть на Самойлова, начал рыться в карманах.

– У меня… нет долларов, – прошептал он.

– Ничего страшного, – успокоила Лера. – Меня устроит и в эквиваленте.

Самойлов, чувствуя себя полным дураком, смотрел, как Гоша выгребает деньги на стол и пересчитывает их, набирая следующую двадцатку. Заподозрив неладное – слишком уж спокойной и самоуверенной выглядела девчонка, – Прохор Аверьянович решил осмотреть пол и заглянул под стол. Не обнаружив никаких осколков, он встал и открыл дверцу под раковиной. Поверх вчерашнего мусора в ведре лежали осколки старой щербатой чашки, которую некурящий Самойлов иногда подсовывал своим гостям вместо пепельницы.

– Я случайно столкнул с подоконника вашу драгоценную чашку, – бормотал Гоша. – Валерия сказала, что вы за это разбитое сокровище выгоните ее на улицу. Я не поверил, что за такое можно… Мы поспорили, и вот…

В этот момент Самойлову стало так жалко Гошу Капелюха, что в горле даже образовался спазм, мешающий дышать. Он вспомнил себя, двадцатилетнего, в «карауле» под балконом любимой девочки, под дождем, в насквозь промокших кедах, и ее улыбку победительницы потом…

– Прохор Аверьянович, не расстраивайся ты так, – посочувствовала Лера, заметив странное выражение его лица. – Меня трудно обидеть. Вот если бы ты физически выставил меня за дверь, вынес, так сказать, столкнул с лестницы – это другое дело. Угрозы на меня никогда не действовали. Тем более что я с этой чашкой ну совсем не виноватая!

Самойлов, как ни странно, сразу успокоился – извинений никто не требовал. Нормальные люди обижаются тем сильнее, чем беспочвенней обвинения. А эта… Неужели подобная жизненная выносливость обусловлена отсутствием воображения? Он набрал в тарелку еды, налил чаю в большую кружку и отправился в гостиную, оставив Гошу погибать. Выйдя за поворот в коридоре, Самойлов неожиданно для себя остановился и стал подслушивать.

– Все мужчины странные, – подвела итог Лера. – Скажи женщине, что разбита чашка из старинного сервиза, она бросится пересчитывать чашки. А мужчина лезет под стол искать осколки.

– Потребность у нас такая есть – улики искать… – объяснил Гоша, достойно дополнив этой фразой едва намечающиеся представления девочки Леры о мужском дебилизме.

Удивление

Он поел не спеша, потом посмотрел минут двадцать бокс по спортивному каналу. Жизнь текла совсем рядом – стоило только протянуть руку к пульту телевизора и выключить завесу, мешающую разглядеть ее. Кровь и слюна на экране – квартира якобы мертвого адвоката, – усыновленный мальчик, который не брат и не сын. Старик, вероятно, задремал и пролил остатки чая на брюки, оттого и дернулся.

Он прислушался. В квартире стояла тишина. Старик прошел сначала в спальню, сменил брюки. Потом, тихо ступая в мягких тапочках, дошел до поворота в кухню и выглянул.

Гоша и девочка Лера спали, улегшись головами на кухонном столе. Синие чашки, надкушенный персик. Эти двое спали так самозабвенно – никакого намека на неудобство в безмятежных лицах. «Благословенна молодость и жажда жизни, – подумал Старик. – Только они могут победить любое разочарование и страх, и даже смерть, исчезновение трупа, проигранные деньги, зарождающееся желание – все покрывает сон тягучим счастьем забытья и выздоровления»…

На свое старое место работы Старик поехал на метро. Убедившись, что он в коридоре один, снял с показательного стенда фотографию Капустина Антона. Потом отправился к секретарю за фотографией Зои Ялиной, исчезнувшей после ссоры с сестрой из дома с маятником Фуко. Добыть фотографию Инны оказалось посложней – искали ее сестру, поэтому Старику досталась небольшая – анфас и в профиль, с номерным знаком заведенного уголовного дела на груди.

На новое место работы он добрался на такси. На вопрос: «Где Капелюх?» – ответил: «Спит у меня на кухне». Вытащил фотографию Саии Чен из папки, на минуту зашел к штатному доктору извиниться за ночной звонок.

– Как аритмия? – перебил его извинения доктор. – Все еще мучает? Хотите совет? Я знаю – вы человек одинокий. Поселите с собой дальнюю родственницу, племянницу троюродную или просто девчонку с улицы подберите. Чтобы молодой была и глупой, такой, знаете… – доктор азартно замахал руками, подбирая нужные определения, – с обкусанными ногтями и запахом моря под мышками! Востроглазенькую, хищную, чтобы мечтала поступить учиться непременно на актрису, таскала бы у вас деньги потихоньку, по два часа болтала с подружками по телефону, била чашки из бабушкиного сервиза и никогда не слышала о Ницше и Стравинском!

– Вы в порядке? – всерьез обеспокоился Самойлов, чем на время прекратил энергичный поток наставлений, как избавиться от аритмии.

Доктор очнулся и с внимательной грустью посмотрел на Самойлова.

– Поймите, любезный Прохор Аверьянович, смерть подступает не ночью, когда вы никак не дождетесь следующего удара замешкавшегося сердца. Таких, как мы с вами, смерть подстерегает в очередях к чиновнику, чтобы отсудить метры кем-то отгороженной комнаты.

– Откуда вы знаете? – Самойлов опешил настолько, что пришлось искать места присесть – ноги подкосились.

– Простите мою болтливость, – сник доктор, – но ваши бывшие коллеги пару лет назад узнали, что вы добиваетесь справедливости по какому-то сутяжному делу, и стали хлопотать об интересном и не слишком обременительном занятии для вас. Их, кстати, об этом попросил чиновник достаточно высокого ранга. То ли на ваш счетчик кто-то подсел, то ли половину комнаты после ремонта дома оттяпала фирма с сильной «крышей». Да суть не в этом! Поймите, в вашем возрасте желание жить нельзя растрачивать в очередях за справедливостью – его необходимо тренировать, как позвоночник или мышцы ног, как память, в конце концов!

– А вы не знаете случайно, что за чиновник хлопотал о моей занятости? – спросил Самойлов.

– Большой чиновник, – кивнул доктор.

– Из Управления внутренних дел?

– Берите выше! – доктор показал указательным пальцем в потолок.

– Из министерства?…

– Еще выше.

Поскольку Самойлов совершенно не мог себе представить – куда еще выше, доктор проговорил шепотом, всей своей мимикой показывая важность информации.

– Избирательная кампания президента? – не поверил Самойлов. – Ерунда какая-то!

– Никакая не ерунда. Поверьте моему совету, Прохор Аверьянович, заведите себе…

Самойлов выскочил из кабинета доктора и решительно направился к директору. Тот долго отпираться не стал. Да, была парочка звонков от весомых людей, но и без этого он бы обязательно взял к себе в компанию и даже на щадящий режим такого специалиста, как…

Оклик директора догнал Самойлова уже в коридоре. Он вернулся в кабинет, уговаривая себя не анализировать – злость подступала спазмами к горлу.

– Саия Чен. Мне сказали, что ты сегодня смотрел ее дело. Уже в курсе?

– В курсе чего? – спросил Старик.

– Она пропала, – буднично заметил директор. – Нужно было подписать парочку документов, а она не приехала в офис. Курьером вручить под расписку бумаги тоже не удалось. Ее ежегодное медицинское освидетельствование к нам не поступило. На меня работает частный сыщик, юркая девчушка, она пробралась в «Салют» и разнюхала, что Саию не видели давно. Из текстильной компании Чен уволилась восемь месяцев назад, перебивалась случайными заработками на рынке, а это, сам понимаешь, без всяких концов.

– Мне начать розыск? – спросил Самойлов.

– Подождем пару месяцев до получения взноса. Но если кто-то заявит об исчезновении или объявится родственник Чен, желающий получить страховку, на фирме будет объявлена готовность номер один. Так что помозгуй пока, прикинь варианты.

Коллеги

У себя дома через час Самойлов закончил работы по изготовлению стенда – прикрепил к стене кусок фанеры, на который пришпилил лист ватмана, а на него – пять фотографий. Фотографии сестер Ялиных он поместил одну под другой – Инка оказалась снизу. Фломастером написал даты исчезновения. Лера и Капелюх с интересом отследили все его действия и даже помогли с закреплением фанеры на стене.

– Покой нам только снится, да? – зевнула Лера. – Ты передумал – будешь искать моего брата? – она кивнула на фотографию Антона-первоклассника.

– Прежде чем услышишь ответ, тебе стоит уяснить некоторые особенности моего поиска.

– Они несколько оригинальны, – внедрился в беседу Гоша. – А проще сказать – устрашающе пессимистичны.

– Как это? – заинтересовалась Лера.

– Я всегда ищу мертвых. Если человек пропал, для меня работа начинается с поиска его трупа, – заявил Самойлов.

– А если?… – задохнувшись от негодования, начала Лера, и Гоша тут же взял ее за руку над локтем и услужливо объяснил:

– А если пропавший обнаруживается живым, Прохор Аверьянович радуется и наклеивает его фотографию на стенд у себя в отделе. Прохор Аверьянович, разрешите спросить?

– Никаких споров! – заявил Старик.

– Я не собираюсь спорить. Просто у нас в офисе не было фотографии девочки с жабрами. Откуда вы ее взяли? Страховка-то оформлена на ее отца.

– Я взял фотографию у Колпакова. У него их было много приготовлено для газет, в розыск… Ты мне нужна, – буркнул Самойлов Лере, закончив со стендом.

– А я? – удивился Гоша.

– Только если отлепишься от ее руки и будешь слушать молча.

Устроились в гостиной. Самойлов долго смотрел на Леру, собираясь с духом. Она спокойно выдержала ожидание.

– Я хотел спросить, – решился наконец Прохор Аверьянович, – посоветоваться, так сказать… с чего бы ты сейчас начала поиски своего брата?

Не потратив и пары секунд на обдумывание, Лера самоуверенно заявила:

– Естественно, с живого свидетеля – с выяснения личности мальчика, который живет в Бостоне с Корамисом.

Самойлов и Гоша переглянулись.

– Олень с тележкой, обезьяна, карлики. Зачем нужно было так показательно похищать Антошку, если в конечном итоге грек Корамис увез с собой другого мальчишку? – продолжала Лера.

– С самого начала я был уверен, что в похищении твоего брата принимал участие близкий семье человек. Он знал все нюансы. Например, что Антон несколько раз терялся, когда вы жили на даче. Антуражем этих исчезновений были сказочные мотивы. Если бы не твой возраст тогда – тринадцать лет, – ты была бы основной подозреваемой. Но потом я понял, что выезд Снежной королевы был устроен не для того, чтобы повести в заданном направлении поиск твоего брата, а для тебя, – сказал Самойлов.

– И чего же хотел похититель добиться этим спектаклем? – напряглась Лера.

– Успокоить тебя. А теперь подумай – кто так заботится о твоем здоровье и психике? Кто всегда готов прийти на помощь? Кто с детства берег тебя от стрессов ценой собственных удобств?

– Ничего не понимаю – каких еще удобств? – нервно поинтересовалась Лера.

– Например, уход за щенком. Хлопотное дело, требующее терпения и больших усилий. Особенно для взрослого работающего человека.

– Не смей так думать о маме Муму! – взвилась Лера.

– Слушай, девочка, если хочешь всерьез заняться поисками своего брата, начни плохо думать обо всех, кто его знал, – многозначительно заметил Самойлов.

– Ты еще предложи мне поискать его труп! – вскочила Лера и сжала кулаки. – У меня другие методы! Ты начинаешь искать следы, вместо того чтобы искать причину!

Самойлов устало закрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

– Все причины похищения детей известны. Я не могу придумать ничего нового – воображения не хватает, – язвительно заметил он.

– И какие же это причины? – притихла Лера.

– Может быть, мы сейчас не будем… – вклинился в их беседу Гоша, но получил яростный и громкий приказ Валерии не мешать.

– Педофилия, органы на продажу, – унылым голосом начал перечислять Самойлов, – порноиндустрия, рабство, незаконное усыновление, медицинские эксперименты. Что еще?… Так, мелочовка осталась – бытовуха, двойник для мошенников и невезуха.

– Бытовуха – это как? – спросила Лера.

– А что там с двойником? – заинтересовался Гоша.

– Бытовуха – это нечаянное убийство ребенка родственниками и, как следствие, сокрытие трупа и обращение в органы с заявлением о пропаже, – скучным голосом, не открывая глаз, разъяснил Самойлов. – Нет, бывают и в бытовухе простые решения – кто-то из разведенных родителей крадет ребенка у бывшей «половины». Что касается мошенничества… Если ребенок очень похож на какого-нибудь богатого отпрыска, мошенники могут похитить его в своих корыстных целях. Но подобное встречается крайне редко. В моей практике – ни разу. У коллег из Ленинграда было такое дело – в восьмидесятых годах еврейская семья уезжала в Израиль, в аэропорту потерялся мальчик-подросток, потом он якобы оказался с родным дядей в Италии, родители увидели его только через шесть лет, причем мать «сына» не признала – конец истории точно не помню. Знаю, что при достижении совершеннолетия юноша стал богатым наследником умершего в Америке дедушки, поскольку прямой наследник – дядя – скончался как раз за месяц до совершеннолетия юноши. Объяснить, что такое невезуха?

– Это когда человек провалится в люк заброшенного стока, – вздохнул Гоша. – Или если его волки в лесу сожрут.

– Приблизительно так, – согласился Самойлов. – Когда нет следов, нет концов, а все – только дело случая. Какую из причин ты бы выбрала в деле похищения брата?

– Никакую, – решительно выдохнула Лера.

– Вот видишь, может, стоит поискать следы?

– Может, стоит поискать неизвестную пока причину? – не сдавалась Валерия.

Чувствуя, что обсуждение зашло в тупик, Самойлов встал. Нащупал в кармане халата письмо. Задумчиво им похрустел.

– Коллеги, – встал и Гоша, – если вы закончили с причинами, может быть, уважаемый Прохор Аверьянович объяснит, почему брат Валерии, девочка с жабрами и клиентка нашей страховой фирмы висят вместе на этой доске? – он картинно протянул руку к стенду.

– Это не доска, это фанера! – фыркнула Валерия.

– А также вместе с ними – неизвестная мне юная особа с лисьей мордочкой, – добавил Гоша, проигнорировав замечание Леры.

– Да, а почему они здесь все вместе? – заинтересовалась и девочка.

– Считайте это поиском новых причин похищения. Раз уж так все получилось, раз уж мы заговорили о них… – забормотал Самойлов, комкая письмо в кармане. – Придется тебе, Гоша, сходить в магазин. Касательно юной особы с лисьей мордочкой… Купи два килограмма апельсинов, – решительно закончил он и направился в спальню переодеваться.

Гоша удивленно поморгал густыми ресницами Лере. Та только растерянно пожала плечами. Они подошли к дверям спальни. Прислушались.

– Прохор Аверьянович! – Гоша тихонько постучал ногтями по двери. – Я не понял.

– Три! – крикнул Самойлов. – Три килограмма. Она их любит. Вы только подумайте – она рылась в моем портфеле!

– Кто? – спросила Лера.

Дверь приоткрылась, в щель было просунуто скомканное письмо, которое молодые люди, переглянувшись, вытащили и, наскоро расправив, прочли.

Преступление

В машине Гоши Старик насупился и молчал всю дорогу. По профессиональной привычке думал: «Кому это выгодно», получалось, что выгодно действительно ее сестре. Дом, который мать завещала младшей… Большой дом с маятником Фуко. Старик стал беспокоиться и потеть. Как же он проглядел что-то? Но эта вредная девчонка… А если сестру подстричь и покрасить? А если Зойка приходила тогда ночью, чтобы закончить то, что у нее однажды не получилось? Она же считается пропавшей, можно сказать, убитой…

Лера молчала, думая о своем. Рядом с нею на сиденье лежала плетеная сетка, настоящая «авоська» с апельсинами – ручки завязаны узелком, чтобы ничего не вывалилось. Лера, задумавшись, осторожно трогала пальцами пористую кожицу сквозь переплетенья сетки.

Гоша молчал, думая: «О чем она размышляет?» О чем можно думать, если у тебя нет воображения? Еще он молчал, потому что не знал дороги и каждые десять минут сверялся с картой.

Самойлов попросил остановиться подальше от дома. Он вышел первым, вытащил апельсины и пошел, стараясь не спешить. Солнце садилось – стылое, но яркое. Все равно он запыхался, ему стало стыдно, ведь эта штучка сейчас небось обхохатывается, глядя на него в окно, на апельсины в сетке… да ей просто захотелось апельсинов! Калитка была открыта, и дверь в дом тоже.

– Инка! Я приехал! Инка!

Тишина. Потом – шорох где-то наверху. Ну, погоди же! Старик поднялся на второй этаж, подошел к лестнице на чердак и остановился отдышаться. Он слишком громко дышит последнее время. Вот и сейчас не услышал из-за этого, как она появилась. Он поднял голову и облегченно вздохнул, успокаиваясь. Она стояла напротив него наверху лестницы, красное закатное солнце освещало ее сзади из бокового окна. Старику было неудобно смотреть, но он сразу узнал фигурку в куртке и брюках:

– Инка, черт тебя подери!

И тут он услышал незнакомый голос:

– Ну, я Инка, а что это вы делаете в моем жилище?

Самойлов открыл глаза и в полутьме не сразу понял, где он. Темный потолок из дерева, круглые выступы толстых бревен по всей его ширине, запах полыни, хорошего табака и апельсинов. Где-то горел свет, но далеко, его едва хватало на комнату с таким огромным потолком. Старик пощупал пальцами – на чем лежит? Получалось, что лежит он на коже. Он медленно приподнялся и сел. Все ясно – гостиная в доме сестер Ялиных. Болела голова, и легкой мутью подступала тошнота. Нащупав шишку на затылке, Самойлов очень удивился. Где-то рядом разговаривали несколько человек. Мужской голос – негромко, по-деловому серьезно. Ему отвечал резкий возмущенный женский. Медленно встав с дивана и сделав на пробу несколько шагов, Самойлов осторожно подошел к двери и прислушался.

– Да, я помню этого старика, – уверенно ответил кому-то тот же незнакомый ему женский голос, что и на лестнице. – Он был здесь пару недель назад, рылся в огороде, лазил на чердак, а когда совсем заработался, я, чтобы не возиться с инфарктником, выгнала его на фиг. Почему выгнала? Он стал потный весь, белый и вообще… А тут вдруг приперся с апельсинами – здрасьте! Нет чтобы бутылочку вина прихватить или конфет хороших. От апельсинов у меня аллергия бывает, я вся покрываюсь красными пятнами и чешусь. А когда меня на лестнице увидел, сразу в обморок и хлопнулся. Я его пальцем не трогала! Ну, неудачно упал, что тут поделать. Другой с балкона третьего этажа скопытится – и ничего, а этот… А я не отвлекаюсь, я по делу! Как именно упал? Именно – хлопнулся в обморок, я же вам говорю! Стал отступать назад, отступал, отступал, потом упал головой вниз на лестницу, перевернулся и чуть не сдох на фиг. Нет, я не понимаю, на кой хрен вы таких старых присылаете трупы искать?

Самойлов приоткрыл дверь.

– Лера! – прошептал он в коридор.

– Что? – прошептала она сзади ему в затылок.

Самойлов дернулся и схватился за грудь рукой:

– Что ты здесь делаешь?!

– То же, что и вы – подслушиваю, – с готовностью разъяснила шепотом Лера. – Я в кресле затаилась, чтобы не привлекать внимания. Вот же гадина, – кивнула она на дверь. – Врет и не краснеет. Заложим врунью? – она помахала перед лицом Самойлова письмом Инки.

Закрыв дверь, Прохор Аверьянович добрался до дивана, сел и спросил нормальным голосом:

– Кто с ней разговаривает?

– Гоша сказал, что вызвал знакомого вам человека. Приехали трое. Двое мужчин и женщина. Гоша на улице ждет «Скорую». Прохор Аверьянович, вспомни, она тебя толкала? Толкала вниз?

– Никто меня не толкал, – отвел глаза Самойлов. – Кому «Скорая»?

– Тебе, кому же! Ты больше часа провалялся на диване без сознания. Тут стыдиться нечего, – уверенно напирала Лера, – подумаешь, малышка! Мы с Гошей прикинули – запросто могла садануть тебя с третьей ступеньки ногой в грудь! И сил у нее достаточно – вдвоем еле связали!

– Вы ее связали? – удивился Старик.

– А что нам оставалось делать? Вошли в дом. Ты валяешься на лестнице. Она топчется вокруг тебя с веревками. Этими самыми веревками и связали. Они двойняшки?

– Кто?… – в отчаянии простонал Самойлов.

– Сестры эти лилипуточные!

– Они погодки. Старшая на фотографии из паспорта выглядела совсем по-другому. Волосы светлей, коса… а теперь она очень похожа на Инку.

– Странный ты какой, – Лера уверенно взяла его за запястье, нащупывая пульс, – откуда ты знаешь, кто из них по жизни Инка? Инфаркт был?

– Был.

– Давно?

– Я не хочу, чтобы ты меня щупала и лечила, – отнял руку Самойлов. – Со мной все в порядке.

– Не сомневаюсь. Гоша тоже не верит в мои способности начинающего медика. Не разрешал тебя трогать на лестнице и с места сдвигать – уперся, что позвоночник может быть сломан. Представляю, как бы ты без меня до сих пор валялся вниз головой! Как минимум – кровоизлияние в мозг, – Лера вдруг растопырила ладонь и выставила ее перед лицом Самойлова: – Сколько пальцев видишь?

– Пальцы! – кивнул Самойлов. – У нее тоже – шесть?

– Что значит – тоже? Ты видишь у меня шесть пальцев? Сотрясение мозга, я так и сказала сразу. А Гоша заладил: перелом позвоночника, перелом позвоночника!

Дверь резко открылась, кто-то вошел и зажег верхний свет. Самойлов скривился и обрадовался – это был Колпаков.

– Ну, что скажете, Прохор Аверьянович? – спросил тот, присаживаясь рядом на диван.

– Ушиб головы, небольшое сотрясение мозга. Ноги двигаются, обе руки работают, на вопросы отвечает адекватно, – отрапортовала Лера.

– А по делу? – удивленно посмотрел на нее Колпаков.

– Отдай ему письмо, – приказал Самойлов.

– Пожалуйста, – обиделась Лера.

Колпаков молча перечитал письмо несколько раз, укоризненно посмотрел на девочку:

– Ну, ребята, с вами не соскучишься. Один твердит про сломанный позвоночник, другая держит при себе такую улику! Я же только что предварительный допрос отработал почти всухую! Твердит, что она – Инна Ялина, что сестру не убивала, что мы ее уже достали поисками трупа…

– А шрам у нее на руке есть? – встрепенулся Самойлов.

– Это я только что прочел! – укоризненно заметил Колпаков.

– Сколько паспортов в доме? – продолжил Прохор Аверьянович.

– Два, а что?

– Да так – ищу, где она могла проколоться. Такая маленькая, юная. Все продумала…

Вбежал озабоченный Гоша, доложил, что прибыла «Скорая».

– Разъезжаемся? – встал Колпаков. – Я девчонку задерживаю. Завтра пришлю сыскную бригаду, путь лезут в колодец. Соображения есть?

– Все соображения по возможному преступлению – в письме, – пожал плечами Самойлов.

– Я на тему аномалий. У нас ведь что получается – задержанная, как и ее сестра, имеет аномалии в строении тела.

– У Прохора Аверьяновича дома на стене висят фотографии целых четырех аномалий, – внедрился в беседу Гоша.

Самойлов от таких его слов застыл лицом, а Лера прикусила губу и закатила глаза.

– Значит, вы все-таки заинтересовались? Отлично, коллега, – наскоро всучив Самойлову рукопожатие, Колпаков стремительно удалился.

Пока Самойлова осматривал врач, Гоша пристыженно молчал, а Лера вела беседу на медицинские темы. Она же настоятельно рекомендовала Прохору Аверьяновичу пару дней полежать в больнице.

На носилки Самойлов согласился лечь, когда ступеньки лестницы под ним вдруг стали множиться и ускользать. Уже на улице, лежа, он поманил к себе Гошу.

– Будь осторожен с нею, не оставайся наедине! Ни в коем случае не оставайся с Лерой наедине! – прошептал он. Дождался, когда Гоша вскинет ресницы и сменит выражение лица с растерянно-виноватого – сболтнул лишнее! – на удивленное, и только тогда расслабленно откинулся на носилках.

Подручная Колпакова опечатывала дом. Над лестницей покачивался фонарик в вычурном обрамлении, выхватывая из темноты и согревая желтым светом кусочки вечера. С некоторых яблонь в саду опали не все листья. Те, которые не поверили в притяжение земли, заиндевели и похрустывали под ветром на ветках. Самойлов задержал дыхание. Этот звук напомнил ему хруст высохшего накрахмаленного белья из детства – оно снималось с веревок застывшими пластами, и неестественность существования мягкой вещи в таком виде пугала потом ужасными снами, в которых какой-то человек на ходулях резал накрахмаленное небо пластами и уносил с собой, оставляя вырезанные прямоугольники тьмы. И не было тогда и потом, во взрослой жизни, сна страшней, пока Гоша Капелюх не придумал аквариум для девочки-рыбки.

Любовь

Оказавшись в квартире Самойлова, Гоша и Лера долго таскали свое одиночество по коридору, потом топтались в кухне, не решаясь по-домашнему усесться за чаепитие, потом вдруг затаились в темной гостиной на разных диванах.

Глядя на девочку сквозь сумрак, едва подсвеченный далеким коридорным светильником, Гоша неожиданно для себя прошептал:

– Я тебя люблю…

Ничего не изменилось в комнате. Лера сидела, не двигаясь.

– Я тебя люблю, – повторил Гоша погромче.

– А я тебя не люблю, – ответила Лера. – Что дальше?

Гоша глубоко и надолго задумался. Слова девочки не огорчили его, скорее дали импульс для поиска выхода из создавшейся ситуации.

– Ничего страшного, – заметил он через несколько минут, – моей любви на двоих хватит.

– Я таких абстракций не понимаю, – отозвалась Лера. – На двоих, на троих… Коммунизм какой-то получается.

– Прекрати меня унижать, – попросил Гоша. – Только и делаешь, что выставляешь дураком. У тебя есть парень?

– Точно, – кивнула Лера. – У меня есть любимый парень. На двоих мое чувство не поделить, так что…

Почувствовав, как сердце проваливается в пустоту, Гоша спросил:

– Кто он?

– Какая разница!

– Ладно, не хочешь говорить – не говори, – Гоша стиснул пальцы, они хрустнули, как показалось – оглушительно в большой полутемной комнате. – Ты когда-нибудь представляла мужчину своей мечты? Такого, о котором ты мечтаешь? – он задержал выдох, чтобы не пропустить ни звука.

– В одиннадцать лет, – тихо ответила Лера, – я думала, что мужчина моей мечты – Дед Мороз.

– Не выдумывай, – заметил Гоша, переведя дух. – Как может этот старикан с бородой быть мужчиной чьей-то мечты?

– Я не умею выдумывать, – скучным голосом заметила Лера.

Гоша встал, зажег в гостиной верхний свет, стал посреди комнаты и потребовал:

– Опиши в двух словах, какой я.

– Зачем? – удивилась Лера.

– Так мне будет легче понять тебя и себя.

– Слушай, – скривилась Лера, – твои особенности ухаживания удивляют! Но если так будет легче… Ты высокий стильный брюнет с мужественным лицом, вот разве что губы… – она задумалась, – губы слишком нежные по рисунку для такого подбородка. У тебя сильные руки, неплохой одеколон, хотя я не рекомендую смешивать запах пота с хвойными экстрактами и мятой. Что еще?… Ты честен в своей глупости и кажешься глупым, когда откровенничаешь. Наверное, ты тщеславен, это можно отметить по обуви и по марке часов. Наверное, ты добрый, потому что испугался сегодня за Старика. Что это ты делаешь?

– Становлюсь перед тобой на колени, – Гоша опустился на колени и прошел так несколько шагов до дивана.

– Зачем это? – весело спросила Лера.

– Хочу тебя поцеловать.

– Вот еще!

– Тебя давно целовали в губы? – Гоша положил руки на диван с разных сторон девочки и посмотрел на ее рот.

Лера задумалась. Она думала и думала, морща лоб, и Гоша почувствовал вдруг нелепость своей позы, груз потных ладоней на коже дивана и неприятные ощущения в коленных чашечках.

Кивнув наконец, девочка несколько удивленно ответила:

– Меня никто никогда не целовал в губы.

– Вот видишь, – растерялся Гоша. – Я… Я тебя поцелую очень бережно и ласково. Если понравится, попробуем еще.

– Ты меня соблазняешь? – уточнила Лера. – Тогда имей в виду – я несовершеннолетняя.

– Да, да… – прошептал Гоша, осторожно обхватив ее за спину и притягивая к себе. Колени сидящей девочки уперлись ему в грудь, стало неудобно, и Гоша мягким движением раздвинул их.

Несколько секунд тишины, потом Лера, тронув свои губы пальцем, просто сказала:

– Спасибо.

Это слово отрезвило, как горсть льда за шиворот. Гоша растерянно встал, прошелся по комнате. Сердце колотилось как бешеное, ладони вспотели, ноги подгибались, но сильнее всего в этот момент было чувство злости на безвыходность ситуации.

– А если я тебя сейчас раздену и овладею тобой вот тут, на этом диване?! – закричал он, тыча указательным пальцем в Леру.

– Но ведь я не хочу, – спокойно заметила Лера.

– А как ты можешь хотеть того, чего не пробовала?! – закричал Гоша уже в исступлении, резким движением скинул пиджак, оттянул галстук.

– Действительно… – задумалась Лера.

Ее спокойствие и вдумчивое осмысление ситуации без малейшего намека на удивление или страх взбесили его еще больше. Он подошел совсем близко и навис над сидящей девочкой:

– Ты ведь издеваешься, да? Издеваешься? Ты с первой нашей встречи унижаешь меня, ты!..

– Я тебя не унижаю, – посмотрела Лера снизу честными спокойными глазами. – Просто ты сам такой… – она задумалась, отведя на мгновение зрачки вправо, потом тихо закончила: – Дурак.

И Гоша Капелюх, дрожа и сглатывая наплывшую вдруг слюну, начал расстегивать брюки.

– Значит, мы такие особенные, да? Не понимаем любовь! Понимаем только физические действия! – Он остервенело дергал застрявшую «собачку» молнии. – Будет тебе сейчас физическое доказательство моих чувств. Надеюсь, ты это оценишь! Надеюсь, это тебя впечатлит!

Лера, наблюдающая за его пальцами перед своим лицом, заметила:

– Молнию заело.

Тяжело дыша, Гоша застыл, посмотрел в ее глаза и утонул в спокойном их холоде.

– Я тебя очень хочу. У меня так не было ни с одной женщиной. Видишь? – он провел ладонью по рту и показал ей: – У меня слюна течет, как у бешеного пса.

– Не дергай так, сломаешь, – сказала Лера, отводя его другую руку от ширинки.

– Будешь моей женой? – почти теряя сознание, спросил Гоша.

– Я не умею быть женой, зачем тебе это нужно? – начала злиться Лера. – Мне не нравилось, как мама была женой, в этом нет ничего интересного – одно терпение и, если повезет – затяжная страсть. У меня еще не случалось страсти со слюной, и терпением я никогда не отличалась! Не трогай меня, я не хочу! Зачем тебе ножницы?…

Поделки

Казалось, что с каждой проведенной здесь минутой жизнь утекает в белый потолок. Металлические спинки кроватей очень удобны, чтобы хвататься за них и напрягать тело, совсем размякшее после укола, – странное и довольно бессмысленное занятие для лежачего больного. В половине двенадцатого ночи Прохор Аверьянович не выдержал и, крадучись, выбрался из палаты в коридор, потом – к лестничной клетке. На оставленном Гошей сотовом он набрал рабочий телефон Колпакова. Тот взял трубку после первого гудка.

– Допросили? Что-нибудь прояснилось? – спросил Самойлов.

– По допросу – ничего нового, твердит, что она – Инна Ялина, сестру старшенькую не убивала, вас не трогала – сами свалились на лестнице. Письма вам не писала, от апельсинов – аллергия. Шрама на руке нет. А вот по документам, изъятым в ходе обыска, кое-что проклюнулось.

– Я к вам подъеду на такси через полчасика? – попросил Самойлов.

– А вы разве не в больнице?

– Уже нет, – уверил его Прохор Аверьянович и бросился в палату за большим пакетом, который он предусмотрительно выпросил у санитарки, чтобы забрать свою верхнюю одежду с собой.

В отделении у Колпакова Самойлов первым делом попросил выполнить его просьбу. Колпаков согласился и ближайшие полчаса звонил по разным номерам. После этого развел руками. Неопознанных и опознанных трупов с огнестрелом в грудь в ближайшие два дня никуда не поступало, заявления на исчезновение известного адвоката – тоже.

– Ну и ладно, – вздохнул Самойлов. – Что у вас проклюнулось, рассказывайте.

Колпаков разложил перед ним на столе бумаги.

– Вот этот документ обнаружен нами в квартире Башлыкова. Вот этот – в доме сестер Ялиных. А вот эта визитка, обратите внимание – в квартире погибшей девочки с жабрами.

Самойлов сначала взял визитку. Она была на немецком языке. Некая фирма «Хипекс» предлагала свои услуги по медицинскому оборудованию.

На имя Ялиной имелся договор на продажу тела после смерти. Старик задержал дыхание. Зоя Ялина подписала договор, по которому в момент его заключения она получала десять тысяч евро (переводом через банк на указанный счет), а после ее смерти еще пять тысяч получали ближайшие родственники, которых она должна была в договоре указать. Подобные обязательства брала на себя фирма «Хипекс» – имелись ее реквизиты. Старик посмотрел на дату. Чуть больше года назад. Кого указала Зоя Ялина как ближайшую родственницу? Самойлов угрюмо кивнул сам себе: конечно, сестричку Инну.

На фамилию Башлыкова имелся документ для налоговой инспекции семилетней давности, по которому Башлыков Е.П. в течение восьми месяцев получал выплаты за услуги, всего – 12 тысяч 600 марок. Деньги за частные услуги выплачивала фирма «Хипекс», представительство которой тогда было зарегистрировано в Москве по адресу…

Самойлов откинулся на спинку стула.

– Откуда у вас эта визитка? – спросил он.

– После осмотра тела девочки нашим патологоанатомом я лично съездил к ее матери и спросил, не было ли у кого-нибудь явного интереса к странностям строения тела ее дочери. Она с трудом, но припомнила, что лет пять назад, когда они жили полгода в Германии, девочка проходила обследование в медицинском центре, после чего очень известная тамошняя фирма предложила свои услуги по изучению аномалии дочери и возможных ее устранений. Тогда-то им и была вручена визитка с просьбой обращаться в любое время. Наконец-то я нашел нечто, объединяющее эти три истории! Что скажете, коллега?

– Нужно узнать побольше об этой фирме, но самое главное – расколоть Башлыкова. Почему он хранил эту выписку для налоговой? Почему так долго?

– Да вы бы видели его архив! Все коммунальные и телефонные счета за двадцать лет. Аккуратно рассортированные по месяцам. Не знаю, как ему это удавалось, но даже за услуги сантехников Башлыков платил через сберегательную кассу, и все квитанции, естественно, сохранены и рассортированы. А чего стоят скрепленные в отдельную папку чеки по оплате ритуальных услуг и установлению памятника теще двенадцать лет назад! А по этой выписке все предельно ясно. Она из папочки, в которой хранились документы на покупку квартиры для дочери. При покупке недвижимости сверх определенной суммы нужно было указать источники дохода.

– Тогда он не профессионал в деле похищения людей, – кивнул Самойлов. – Профессионалы бухгалтерию не хранят.

– Нам от этого только хуже, – вздохнул Колпаков. – Профессионала можно уговорить на сделку. Мой напарник сейчас шарит по Интернету. Ищет все на «Хипекс». Обещал через полчаса принести распечатку. Коньяку выпьете?

– Выпью, – кивнул Самойлов и тут же пожалел, что дернул головой – комната плавно поплыла перед глазами. Выходящий Колпаков изящно просочился в открытую дверь, Самойлову даже показалось, что он видел мелькнувшие в воздухе подошвы его ботинок.

«Интересно было бы порыться в архиве супругов Капустиных… А еще лучше – в потайном ящике Элизы Одер, – подумал Старик и сам себе усмехнулся: – Наверняка оплата за аренду оленя с повозкой там не обнаружится!»

И в этот момент перед его глазами возник образ девочки Леры – почему-то заплаканной. Она говорила, что искала адвоката… Адвоката, который помогал при усыновлении американской семьей ребенка Мукаловой. Искала и нашла. Икарий Попакакис… Наверняка усыновление происходило по взаимному сговору – никаких официальных юридических документов, а адвокат понадобился американцам для подстраховки, чтобы у настоящей матери не возникло в дальнейшем причин, по которым она могла бы потребовать сына обратно. И тем не менее… Тем не менее Попакакис участвовал в этом и знал об особенностях строения тела Антоши Капустина. Обыск в доме адвоката? Официально – невозможно… А неофициально? Самойлов застыл, стараясь вспомнить нечто очень важное, но мысли ускользали. Он шарил глазами по столу Колпакова. Перекидной календарь, блокнот… Блокнот!

Не дыша, Самойлов запустил руку во внутренний карман пальто и достал красный блокнот, который девочка Лера забрала из сейфа.

«Спорим, – издевательски заметил он сам себе, – это будет на букву „х“?»

Блокнот оказался без маркировок. Никакого алфавитного указателя. Самойлов задумался: «В первой половине адвокат записывал, кто должен ему, а во второй…»

Где же начинается вторая половина? Он тщательно, стараясь аккуратно захватывать странички, листал блокнот. Наконец наткнулся на страницу, где стояла большая буква Х с точкой и были указаны три разных номера телефона, один из которых, судя по количеству цифр, был международным.

Пришел Колпаков, принес два пластмассовых стаканчика и распечатку по фирме «Хипекс». Початую бутылку коньяка он держал в тумбочке стола. Разливал молча, дожидаясь, пока Старик закончит изучать блокнот.

– Можно с вашего телефона позвонить в другой город? – спросил Самойлов.

– Можно, если оставите наработку, по какому делу. Личные звонки не разрешены.

– А я еще не знаю, какие это звонки. Есть мыслишка, что все это – на ту самую букву «хэ».

– А вот если на «хэ», так у меня уже папочка заготовлена на фирму «Хипекс», звоните, сколько хотите.

– А по международной линии? – прищурился Самойлов.

Колпаков задумался. Улыбнулся и погрозил ему пальцем:

– Я не верю, что все так просто. Вы что-то нарыли, пока я уходил?

– Вот это – ленинградский или московский номер?… – показал Самойлов первый номер на страничке с буквой Х.

– Скорей московский, иначе обязательно приписали бы код города.

– Допустим. Вот этот код города мне неизвестен.

– Воронеж, – с ходу определил Колпаков.

– А это, я думаю, где-то далеко. Больше десяти цифр.

– Звоните вот с этого аппарата, на нем автоматически включается запись.

Самойлов набрал по очереди три номера из блокнота Попакакиса. Получил в ответ три записи с автоответчика. Первые две – одинаковые. «Вы позвонили Сесилии Суграна, я сейчас занята, оставьте свой номер телефона. С вами свяжутся в течение часа». А третья – на английском языке. Прослушав ее дважды, Колпаков весело посмотрел на Старика.

– Мне показалось или она ругается по-черному? – не поверил своему знанию чужого языка Самойлов.

– Ну уж, по-черному… Она ругается по-английски. Говорит, что вы настоящая безмозглая задница, если позвонили ей домой в дневное время, и полное ничтожество, если не по делу. А если по делу, звоните в офис, где она, в отличие от некоторых бездельников, зарабатывает деньги с восьми утра до семи вечера. Что-нибудь узнали?

– Пока анализировать нечего.

– Я бы подкинул ей свой номер на московский автоответчик, может, информации прибавится? – предложил Колпаков.

Так и сделали. Пока Самойлов перезванивал на московский телефон и диктовал номер, написанный Колпаковым, тот выбрал несколько листов из распечаток.

– Итак, коллега! «Фирма „Хипекс“ образована Генри Хигинсом в 1982 году в Австрии – открытием цеха по изготовлению медицинских муляжей. Впоследствии занималась переправкой медицинских препаратов и органов для трансплантаций. С 1989 года доктор Хи, как его называют на родине, объявил себя скульптором и впервые представил на обозрение публики свои работы, больше напоминающие анатомический материал. Публика не сразу поняла, что его скульптуры представляют собой не что иное, как обработанные и закрепленные в виде композиций мертвые тела людей». Так… дальше – гонения, обличительные статьи в прессе… Скандал в России в 1999 году. «Одна из посетительниц выставки доктора Хи узнала в представленном на обозрение экспонате тело своего умершего деда, на могилку которого она регулярно носила цветы». Тогда-то и вскрылись факты продажи новороссийским моргом так называемого патологоанатомического материала, а попросту – трупов. А вот тут – очень интересно! Существовал составленный по всем юридическим правилам договор между нашими чиновниками и фирмой «Хипекс» на поставку анатомического материала. Доктор Хи уверяет прессу, что он не мог всего предусмотреть и сам глубоко потрясен фактом неинформированности родственников. В дальнейшем обещал более внимательно подходить к факту приобретения материала для своих выставок и в обязательном порядке получать разрешения родственников.

– Я помню эту шумиху, – кивнул Самойлов.

– Любая шумиха шла на пользу доктору Хи. На каждую его выставку выстраивались огромные очереди. Почти всегда выставки продлевались – желающих посмотреть на обнаженные внутренности забальзамированных людей оказалось великое множество. Есть фотографии. Хотите взглянуть?

Самойлов закрыл глаза и покачал головой.

– Не хотите, и правильно. Я в морг спокойно на вскрытия хожу, а тут… как-то мозги холодеют. Очень эффектно. Он разворачивает тело, как обертку – отворачивает пласт кожи, потом поднимает мышечную ткань, обнажает кость. А вот есть грудное вскрытие, то есть… Я хотел сказать – изображение человека с открытой грудной клеткой. Сердце в разрезе.

– Валерия Капустина был права, – пробормотал Самойлов, – когда просила искать новую причину, – он посмотрел на удивленно поднявшего брови Колпакова и разъяснил: – Девочка, которая отдала вам письмо, она ищет похищенного брата.

– А у брата, соответственно… – подхватил с ходу Колпаков, – аномалии в строении тела?

– Точно.

– А вы ей все причины похищений перечислили? Ну, тогда должны были указать и медицинские потребности.

– Это не медицинские потребности, – кивнул Старик на бумаги, – это используется как материал для поделок. Могло мне такое прийти в голову?

– В какой-то степени, как и Кунсткамера Петра, подобный материал служит и для просветительских целей. Не забудьте, первые лекари-профессионалы появились только после изучения на трупах строения и аномалий человеческих органов.

– Эти скульптуры – поделки из трупов, и выставляются они на потребу толпы, которой приелись лицедеи, телевидение и живые звери в клетках, – возмутился Старик. – Если действительно окажется, что Антон Капустин пропал из-за подобной потребности, такая причина и рядом не стояла с медициной!

– Как же это называть? – скептично хмыкнул Колпаков.

– Поделками, – отрезал Самойлов. – А пропавших из-за этого людей – поделочным материалом! – Он встал и попросил: – Устройте мне встречу с Башлыковым.

– Сейчас? – посмотрел на часы Колпаков.

– На днях. Я позвоню, если найду связь между пропажей мальчика и этой фирмой.

– Покажете мне дело о пропаже ребенка? – встал и Колпаков, прощаясь. – Какая у него была аномалия? Хвост, жабры?

Самойлов остановился в дверях. Медленно повернулся, и Колпаков увидел на его лице странное озарение. Старик закинул руку себе за плечо, напрягся, как будто хотел почесать спину, но не доставал, и прошептал:

– У него на спине… Сложенные крылья. Да, крылья! Самые настоящие, я же видел рентгеновский снимок из медицинской карты, а все почему-то твердили: наросты, наросты…

Скотч

Прохор Аверьянович под утро вошел в свою квартиру и обнаружил девочку Леру на диване в гостиной. Она лежала со связанными руками и ногами – ноги были замотаны скотчем почти до колен. Стараясь справиться с дрожью в руках, Самойлов встал на колени и начал развязывать полотенце, которое закрывало Лере рот. Больше всего его испугало это кухонное вафельное полотенце с подозрительными пятнами, похожими на кровь. Во рту девочки оказался еще и мужской носовой платок.

– У тебя шла кровь из носа? – тихо спросил Самойлов, вытаскивая этот платок из ее рта за уголок, как фокусник из шляпы – медленно, осторожно. А платок все никак не кончался, Лера мычала, отплевывалась и мотала головой.

– Нет, кровь у меня была совсем из другого места, – ответила девочка и повернулась к Самойлову спиной, чтобы он занялся ее руками.

Скотч не отдирался. Старик поискал ножницы в ящике комода, посмотрел в коридоре у зеркала и пошел на кухню, бегло осмотрев все комнаты и ванную.

– Это ведь платок Гоши? – словно невзначай поинтересовался он, осторожно прорезая ножницами щель в перемотках прозрачного скотча на ее запястьях.

– Наверное, его. Судя по запаху.

– И что здесь произошло?

– Игорь Максимович меня изнасиловал, – просто ответила Лера, растерев освобожденные запястья и занявшись скотчем на ногах.

– Как это?… – не поверил Самойлов, отчего и сморозил подобную глупость. Он тут же поправился, пряча глаза: – Я хотел сказать – этого не может быть, Гоша…

– Почему не может? – удивилась Лера. – Я недостаточно соблазнительно выгляжу?

Самойлов внимательно осмотрел ее лицо с красными пятнами вокруг рта и мелко дрожащим подбородком. И светлые глаза, которые за линзами слез казались мерцающими кристаллами хрусталя в чистой воде, отражающей пасмурное небо.

Она освободила ноги и постаралась оттянуть длинную футболку вниз, чтобы прикрыть наготу. От этого жеста Самойлову стало так тошно под сердцем, что он сразу понял – девочка не врет.

– Где он?! – прошипел Прохор Аверьянович.

– Вешаться пошел, – так же спокойно ответила Лера. – Я сразу предупредила, что несовершеннолетняя! – повысила она голос, видя растерянное выражение лица Самойлова. – Я говорила, что не хочу этого! А когда он… когда он все сделал, я сказала, что отомщу. Что ты так смотришь? Это было самое настоящее насилие, я так и сказала. Еще я сказала, что отсутствие свидетелей в данном случае, конечно, будет затруднительным моментом для следствия, но медицинское освидетельствование и анализ спермы…

Старик не выдержал, резким движением притянул ее голову к себе и зажал ладонью рот. Чтобы прекратить этот леденящий душу поток слов.

Лера оттащила его пальцы вниз к подбородку и вздохнула:

– Вот и он так же. Сказал, что, если я не замолчу, он заклеит мне рот. Что слышать меня больше не может. Чтобы я не сопротивлялась при затыкании рта, он обмотал мои руки скотчем.

– А ноги?… – прошептал Самойлов, убрав ладонь с ее лица.

– А ноги он потом обмотал, когда я пошла смотреть, как он будет вешаться. Я кричала… То есть мычала, бегала следом и мешала ему войти в кладовку.

– В кладовку… – кивнул Старик, будто и не ожидал ничего другого. Потом дернулся, посмотрел на девочку и вскочил: – В мою кладовку?!

– Ну да. Там удобно – крюк в потолке и лестница есть.

– Ты хочешь сказать, что Гоша… – Самойлов ослабел ногами и некоторое время не мог двинуться с места. – Что он сейчас висит в моей кладовке?…

– Не знаю. Думаю, он там… лежит, – задумчиво предположила Лера. – Раздался грохот, а потом стон и еще какие-то звуки, потом опять грохот. Если бы он просто оттолкнул стремянку и повис…

Не дослушав, Самойлов бросился в спальню. Ему казалось, что он бежит, но ноги волочились очень медленно…

Веревка

Дверь в кладовку была открыта, в проеме виднелась упавшая стремянка. Задержав дыхание, Самойлов подошел и увидел лежавшего рядом со стремянкой Гошу с веревкой на шее. Он переступил через лестницу одной ногой, чтобы дотянуться до шеи напарника, нащупал слабое биение крови и посмотрел на потолок. На крюке болтался обрывок веревки. Это была старая, изношенная веревка, Старик не пользовался ею лет двадцать, но на новую квартиру забрал с собой, как и ледоруб, и альпинистские ботинки – в память о горных странствиях в Армении.

– Не трогайте его с места, – сказала Лера, щелкнув выключателем. – Помогите оттащить стремянку, я посмотрю, что с ним, – oна уже была в джинсах, с мокрой от скорого умывания челкой.

– Я иногда ходил один в горы, и не в горы совсем, а так, не больше двух тысяч метров… – бормотал Самойлов, оттаскивая стремянку и не в силах отвести взгляд от шеи Гоши. – Веревка вся истлела, вот удача, на кой черт я, старый дурак, вообще притащил ее с собой?…

Обмирая, он вспомнил, что сам недавно подумывал именно об этой веревке. Представил себе, как валялся бы сейчас с оборванным концом на шее… Еще Самойлов подумал, что предметы имеют особенность соответствовать своему предназначению или тоже, как и люди, вынуждены идти на поводу у намерений своего первого хозяина, творя беду.

– Жив, – констатировала Лера, присев над Капелюхом. – Зрачки реагируют нормально.

Гоша поднял руку и ощупал свое лицо. Не открывая глаз, он так же ощупал лицо Леры. Второй рукой потрогал веревку на шее.

– Обе руки функционируют! – отрапортовала Лера стоящему сзади Самойлову.

– Теперь ты будешь моей женой?… – четко выговорил Гоша.

– Попробуй сесть, – потребовала Лера, дождалась, пока Гоша медленно, цепляясь руками за выступы полок, сядет, и вышла из кладовки. – Я вызову «Скорую», – она направилась к телефону у кровати.

– Не надо «Скорую», – попросил Гоша. – Я в порядке. Прохор Аверьянович?… Вас уже выписали?

– Надо, – уверенно ответила Лера, слушая гудки. – Мне тоже не помешает врач. Очень даже удобно получится. Вдвоем и поедем. Ты на осмотр и на реабилитационное наблюдение после попытки суицида. Я – на экспертизу.

Самойлов помог Гоше освободиться от веревки. Поправил воротник его рубашки, стараясь прикрыть красную полосу на шее. Взяв Гошу за руку, он прошептал:

– Я же просил тебя не оставаться с нею наедине! Просил?…

Он с трудом сдерживал слезы. Давно его так не пронимало!

– Да все в порядке, пусть вызывает, – громко и радостно сказал Гоша. – Я с нею вдвоем куда угодно поеду! Но в тюрьму не сяду. Ее убью, потом себя убью, потом вас убью, если станете против меня свидетельствовать… А что? Поехали! – Он с залихватским видом начал подниматься. – Проведем экспертизу, потом я прикую тебя к себе наручниками, и до суда ты моя! А что? Я и наручники приобрел. Прохор Аверьянович тогда сказал: «Мой напарник наденет на вас наручники!» – а наручников-то никаких и не было! А теперь я приобрел… – пошатнувшись, он удержался за притолоку и шагнул в спальню. – Последний раз спрашиваю: будешь моей женой?…

Лера посмотрела на него, потом на Самойлова и положила трубку.

Еда

Через полчаса счастливый Самойлов суетился у плиты, а молодые люди – оба с нездоровым нервическим румянцем на щеках и отсутствующими взглядами – сидели за столом рядом, как два истукана.

– Еда издревле обладала хорошим успокоительным действием. Вот, к примеру, курица. Самая обычная, можно даже сказать, банальная курица. Порезанная на кусочки, да смазанная чесноком, да сверху облитая майонезом, а потом еще присыпанная тертым сыром!.. а под каждый кусочек мы заложим по небольшой морковке и по кусочку яблока, но перед этим, обратите внимание! – покапаем на морковки и яблоки лимонный сок. А это что у нас тут? Это же старый друг моих индийских воспоминаний – имбирь!

Старик покрутил пузатым корешком у самого носа Гоши, потом – Леры, дождался их попеременного косоглазия, после чего лихо натер имбирь на терке.

– Имбирь заливается коньяком! – рапортовал он, описывая свои действия. – Смесь доводится до кипения и разливается – куда? Правильно! – закричал он возбужденно, хотя никто не ответил ни слова. – На противень, на морковь и яблоки, под курицу! Пока курица будет запекаться сверху хрустящей сырной корочкой, соус будет кипеть снизу, проникая в нее, так сказать, ароматически! Все запомнили? Загружаем! – с лихим азартом ведущего шоу он задвинул противень в духовку и сел на свое место у окна.

Наступила гнетущая тишина.

– Нет-нет, – замотал Самойлов головой, осмотрев своих гостей. – Так не годится! Задавайте вопросы, берите интервью, потому что, когда курица приготовится, когда мы будем ее есть, макая кусочки белого хлеба в подливку из коньяка, имбиря, яблочного и куриного сока, вы уже не сможете получить ценные сведения из области кулинарии. Знаете почему? Не рассказывайте сытому человеку рецепты, когда он их просит, уже накушавшись вдоволь вашим блюдом! Он просто льстит вам, ничего не запомнит и время зря отнимет. Только голодный человек, предвкушая наслаждение, еще в состоянии из жадности запомнить кое-что из увиденного и сказанного. Спрашивайте!

Лера первая подняла глаза, посмотрела на Самойлова, изо всех сил растягивающего рот в улыбке клоуна, и спросила:

– Откуда у вас крюк в кладовке? Разве в кладовках вешают люстры?

Самойлов застыл, медленно избавляясь от улыбки.

Гоша медленно повернул голову и посмотрел на девочку, словно просыпаясь.

– А действительно… – пробормотал он, – понавешали крюков зачем-то в кладовках. Может, у вас и в туалете есть крюк для люстры?

Крюк

Самойлов снял фартук, заглянул в духовку сквозь стекло – для этого ему достаточно было наклониться, потом посмотрел на гостей, с удовольствием отметив, что они тоже смотрят на него с настороженным вниманием.

– Вы даже не представляете себе, какую тему затронули! Это же «мыльная опера»! Детектив! Психологический триллер и даже…

Старик чуть было не сказал «любовный роман», но вовремя удержался. Он хотел начать с напоминания Гоше о его первом проигрыше Лере и плавно перейти к истории с квартирой, переделанной в офис, но что-то подсказало ему, что после этого напоминания две пары глаз напротив могут потерять внимание и опять впасть в состояние отстраненного созерцания поверхности стола.

Он начал с того, как два года назад девочка Лера, уходя из этой квартиры, обратила его внимание на крутящийся счетчик. И сказала, что в кладовке пахнет духами. Он даже польстил ей, рассказав, как, совместив в одну версию духи и счетчик, именно с нею за бутылочкой кагора хотел поделиться размышлениями на эту тему.

– Вы же говорили, что не хотите больше со мной встречаться, – не купилась Лера и, вероятно, от обидных воспоминаний перешла на «вы». – Уже забыли? Расставаясь тогда, вы сказали, что брата моего искать не будете и меня видеть больше не хотите.

– Тем не менее мы сидим здесь, ждем курицу и обсуждаем местонахождения крюка. Мы – вместе, так помогите же мне выбраться из этой дурацкой ситуации со счетчиком и урезанной комнатой.

Самойлов начал со счетчика, очень живописно описал электромонтера, потом – чиновничью гвардию, силы противостоять которой он черпал в Кафке. Когда Старик дошел до описания мадам Тамариной, Лера и Гоша, отстранившись от своих проблем, уже стали нервно поедать хлеб и иногда даже перебивать его, задавая вопросы по ходу рассказа.

Тут и курица подоспела, заполонив маленькую кухню невыносимыми для голодного человека запахами. Самойлов предложил всем троим есть прямо с противня, а перед этим допить коньяк из бутылки.

Предусмотрительно подтащив кусок грудки с крылышком поближе к себе и «застолбив» его горкой наваленной cверху тушеной моркови, которую молодежь не приветствовала, Самойлов с удовольствием наблюдал, как два голодных и измученных взаимным насилием волчонка набросились на еду. Вилки – в сторону! Он ел медленно – подливка удалась на славу, курица тоже не подкачала. А эти двое, напротив, даже в обиде и жалости друг к другу, утоляя голод, продолжили сражение. Вцепившись почему-то в один и тот же кусок курицы, они буквально разорвали его руками, не уступая друг другу. Потом Лера цапнула остатки булки, но, подумав, царственно оторвала немного и швырнула Гоше. Он взял ложку и прямо из-под ее булки утащил последнее тушеное яблоко.

После еды оба подобрели. Гоша уступил ей очередь первой вымыть руки, а Лера протянула ему потом конец полотенца для вытирания.

Общими усилиями быстро убрали со стола. Старик по просьбе Гоши принес план квартиры с электроразводкой. Все трое склонились над ним, соприкасаясь головами.

– Как можно платить коммуналки, не обращая внимания на метраж? – с этим вопросом Гоша отстранился от стола первым. – Вы эту квартиру покупали?

– По обмену въехал, с доплатой, – ответил Самойлов. – Дом был после ремонта, вероятно, именно ремонт и сыграл свою роль в возведении дополнительной стены. Соседний подъезд – очень странный. Два нижних этажа ушли под фирму, я там был. А выше? Как обычные жильцы попадают к себе? Проход к лифту охраняет охранник, а свободного прохода к лестнице я не заметил.

– И что это значит? – заинтересовалась Лера.

– Это значит, что вся эта «Рабочая группа „Альтаир“ живет там же, где и работает, – ответил Гоша. – Внизу – офис, а на верхних этажах – квартиры руководства.

– Я не тебя спрашиваю! – Голос Леры дрогнул.

– Не думаю, что они и для увеличения площадей своих квартир оттяпали на каждом этаже по куску чужих квартир, – успокаивающе заметил Самойлов.

– Так чем же кончились ваши походы по кабинетам?

– Чем… – задумался Самойлов, вспоминая. – Разрешения на перепланировку квартиры и отделение части ее в чужое пользование мне так и не удалось увидеть. Кто это подписывал, не знаю. Денег на оплату электроэнергии я тоже больше не выпрашивал, потому что… Потому что мне вдруг предложили работу в страховой компании, да так настойчиво, что я удивился. Все завертелось, там и инфаркт подоспел… А недавно я узнал, что именно мое посещение мадам Тамариной повлияло на подобную востребованность.

Гоша не поверил, что директор страховой фирмы пригласил Самойлова только потому, что ему «настоятельно рекомендовали» занять чем-нибудь ретивого пенсионера, надоедающего какой-то неизвестной «Рабочей группе „Альтаир“.

– И тем не менее, – подвел итог Самойлов, – в этом году у «Альтаира» кончается срок аренды помещения, и только тогда, как меня уверили в префектуре, я буду иметь полное право подавать в суд на возвращение себе оттяпанных метров, если, конечно, удастся выйти на владельца помещения. И моя кладовка превратится… Моя уютная кладовка превратится в большую комнату, и запах духов мадам Тамариной будет витать в ней призраком предприимчивой бюрократии! – потирая ладони, ужасно довольный, что отвлек эту парочку от взаимных трагедий, Самойлов буднично заметил: – Пора спать. Скоро полдень. Самое время хорошенько выспаться. Гоша, ты где предпочитаешь спать – у себя дома? На кровати или на диване?

– Я сплю на кровати, которая получается из финского дивана, она… – начал объяснять Гоша, но Самойлов его перебил:

– Вот и отлично! Твоя кровать из финского дивана давно ждет тебя.

В наступившем молчании Старик глазами приказал Лере не выпускать смешок, который та еле сдерживала, кусая губу.

– Я буду спать у вас в коридоре. На полу. Под дверью, – подумав, заявил Гоша. – Я не могу уйти от нее сейчас, понимаете, она меня ненавидит, хотя…

– Размечтался! – хмыкнула Лера. – Какая ненависть? Я совершенно равнодушна.

– Вот видите! – призвал Гоша Самойлова в свидетели. – Если она равнодушна, то вам должно быть все равно, где я сплю!

– Но почему под дверью в коридоре? – начал уставать Самойлов. – Ты боишься, что Лера сбежит?

– Да, почему? – внедрилась Лера. – Почему не в кладовке, под крюком?

Доверие

Завалившись одетым на свою кровать, Самойлов моментально отключился – вероятно, сказывалось успокоительное, вколотое еще в больнице. Проснулся он от странного звука. Кое-как разлепив глаза, первым делом посмотрел на часы. Половина второго… За окном – пасмурный день.

– Не спится? – спросил он, приподняв голову и определив источник странного звука – Лера сидела в кресле и звонко грызла сухарики из пакета.

– Не-а… – покачала она головой.

– А Гоша где?

– Валяется в коридоре под дверью. Прохор Аверьянович, у тебя были девственницы? – спросила она очень серьезно.

– Ну… – задумался Самойлов, укладываясь на подушку. – Допустим, были. Другие времена, другое отношение к близости между мужчиной и женщиной. Сегодняшняя раскрепощенность и информированность молодежи…

– Я не о том, – перебила Лера.

– А я как раз о том! Ты употребила «девственниц» во множественном числе. А по моему разумению, у мужчины должна быть единственная девушка, отдавшая ему свою девственность, – жена.

– То есть это как бы… ценность для мужчины? – уточнила Лера.

– Конечно, – как мог убедительнее ответил Самойлов, – это большая ценность! Послушай, – он опять приподнял голову, чтобы видеть выражение ее лица, – я понимаю, как ты обижена и вообще… Но помочь тебе советом вряд ли смогу. Нужно поговорить с женщиной, которой ты доверяешь. Вот увидишь, тебе сразу станет легче. И еще. Поверь опыту старого мужчины, весьма капризному в выборе женщин – Гоша тебя любит.

Лере эта тема была неприятна, она скривилась, как от кислого.

– Если ты сбежал из больницы, значит, были причины. Рассказывай, что ты выяснил?

– Почему ты не хочешь присмотреться к Гоше? – не хотел менять тему Старик.

– Я ему теперь совсем не доверяю, – не задумываясь, ответила Лера.

– А ты уверена, что это именно недоверие, а не попытка таким словом объяснить гнев и жажду мести?

– Нет, не уверена, – пожала она плечами, – но какая разница, если я ему не доверяю. Ты что-нибудь узнал новое?

Самойлов сел. Лера высыпала остатки сухариков из пакета в рот. Она запрокинула для этого голову, и Самойлов несколько секунд разглядывал ее тонкую шею. Странно, но девочка не вызывала у него чувства жалости или желания немедленно пойти в коридор, растолкать ногами валяющегося там Гошу Капелюха и сломать ему пару ребер. Он не воспринимал поступок Гоши, как зло. В странном мужском наитии он чувствовал, что Гоша попался в хорошо замаскированный капкан, так хищно подсунутый ему судьбой, что даже пострадавшая девочка Лера еще не осознала своего предназначения, как ловушки.

– Старшая из сестер Ялиных подписала договор с фирмой «Хипекс» о продаже своего тела после смерти, – медленно проговорил он. – Как и сестра, она весьма миниатюрна и имеет некоторые аномалии, например, по шесть пальцев на руках.

– И что, были какие-то убедительные мотивы, чтобы из-за этого договора она желала смерти своей сестре? – задумалась Лера.

Мотивы

Самойлов рассказал о денежных выплатах и о скульптурных композициях доктора Хигинса.

– Допустим, старшая сестра Зоя захотела, кроме полученных при подписании договора десяти тысяч, получить еще пять, что было обещано фирмой как выплата родственникам после получения тела… Получается весьма грустная картина. Сестры похожи. Можно предположить, что после сильной ссоры из-за дома старшая Ялина решила избавиться от сестры и заодно получить остаточную выплату по договору, превратившись в Инну и предъявив ее тело вместо своего.

– Все это странно, – покачала головой Лера. – Тело нужно не только прятать, но и сохранить в соответствующей… свежести, – закончила она шепотом. – Не могла же она официально объявить о смерти сестры и миновать при этом уголовного расследования? Есть еще вопрос: кто и каким образом забирает это тело, чтобы доставить его в мастерскую доктора Хигинса? И чтобы его вывезти, наверняка ведь требуются разные бумаги, в том числе и о причине смерти.

Старик встал с кровати и прошелся по комнате.

– Не молчи, мне страшно, – попросила Лера.

– Почему тебе страшно?

– Потому что я начинаю думать, что тело моего брата тоже понадобилось для скульптуры! – выкрикнула она.

– Вот мы и изобрели новую причину похищений, – остановился перед нею Самойлов.

– Черт возьми, перестань убеждать меня в том, что Антоша мертв! Что его замороженное тело вывезли в мастерскую этого доктора!

– Молодец! – Прохор Аверьянович ткнул в Леру пальцем. – Умница! На вывоз трупов или любого другого анатомического материала нужно разрешение. А после скандала с российским моргом наверняка потребовалось еще больше разрешений с подписями родственников! Что это значит?

– Что?… – прошептала Лера.

– Что мертвое тело вывезти весьма хлопотно, а живое – гораздо проще! Башлыков не собирался убивать девочку с жабрами, произошел несчастный случай! Но даже после ее смерти он старался предохранить тело от разложения. Это значит… Это значит, что он должен был девочку усыпить, похитить и доставить в нужное место!

От волнения у Самойлова зачастило сердце, он сел на кровать и положил руку на грудь:

– Помнишь о двойниках?

– Нет… Да, – кивнула девочка.

– Смотри, что получается! Твой брат исчез, его якобы вывез за границу биологический отец, но ты сама потом убедилась, что вывезенный им мальчик не имеет ничего общего с Антоном Капустиным! Убедилась?

– Убедилась… – прошептала Лера.

– Но как все было удачно подстроено! Мальчика похищает собственный отец – через подставных лиц, конечно. И в полной уверенности, что эти самые подставные лица вручают ему родного ребенка – а он ведь не видел его после родильного дома ни разу! – Корамис удирает из России. После его звонка о благополучном прибытии в Германию успокаиваются все, кто должен был бить в набат, – приемные родители, родная мать, бабушка! Как удачно… Как же удачно все было подстроено Элизой Одер!

– Ты хочешь сказать, что моя бабушка подписала договор с Хигинсом на тело Антоши?! – вскочила Лера.

– Пока что я ограничусь малым – она вообразила себя вершительницей судеб в пользу справедливости и отомстила за свою дочь совершившей подлог Марусе Мукаловой, а заодно – и зятю! Не думаю, что Элиза устроила похищение неродного внука из-за денег за тело мальчика.

– Подожди… – Лера опустилась в кресло и зажала ладони между коленками, вся дрожа. – Корамис знал об аномалии у младенца. Получается тогда, что у подставного мальчика должны быть такие же наросты на лопатках, опускающиеся окончаниями на ребра. Разве такое возможно?… Еще один ребенок с аналогичной аномалией?

– Два раза умница! – похвалил Самойлов. – Я почти на сто процентов уверен, что у подставного мальчика нет крыльев, а это значит!.. – он в озарении посмотрел на Леру.

– Это значит?… – она пожала плечами.

– Это значит, что твой брат жив!

– Да я и не сомневалась, но как ты…

– Тот, кто подсунул Корамису другого ребенка, должен был предоставить доказательства, что аномалии больше не существует. Рассосалась, выродилась, исчезла! Должны были прилагаться рентгеновские снимки, выписки компетентного хирурга, наблюдающего мальчика не один год. Еще нужны объяснения?

– Ты хочешь сказать, что все эти бумаги и выписки… – Лера замолчала, кусая губы.

– Мог подготовить только один человек, – кивнул Самойлов.

– Я тебе не верю, – покачала головой Лера. – Почему ты все время цепляешься к маме Муму?!

– Да потому, что Корамис никаким другим подписям не поверит! Сама посуди: Мукалова рожает ребенка на заказ. После родов оказывается, что у мальчика есть некоторые аномалии в строении лопаток. К моменту появления в родильном отделении супружеской пары из Америки у нее уже готово заключение квалифицированного хирурга со степенью по фамилии Кощеев. Откуда она взяла этого хирурга? Не знаешь? А я знаю! Кощеев работает патологоанатомом того самого медицинского центра, где работает и Мукалова! Пойдем дальше! Подумай теперь, зачем ей это делать? Ты можешь себе представить, что твоя бабушка и Мария Мукалова могли сговориться о похищении мальчика?

– Никогда, – покачала головой Лера.

– Тогда получается, что Мукалова узнала о намерениях Элизы и подстроила подмену ребенка.

– Ты думаешь, что Антоша у нее? – вскочила Лера. – Поверь мне, ты ошибаешься. Ну пожалуйста, поверь мне, ты же старый, умный и с опытом розыска людей! Я знаю Марусю очень давно, если бы она была в курсе похищения, она бы мне обязательно сказала, она бы… Она бы намекнула, дала бы понять, что с Антошей все в порядке!

– Ладно, – неохотно кивнул Самойлов. – Давай заострим свое внимание на хирурге Кощееве. Связь просто напрашивается: он патологоанатом, по роду своей деятельности может подписать любые бумаги на перевозку анатомического материала…

– Замолчи! Антоша жив!

– Если мы хотим быть уверены, что он жив, придется воспользоваться версией участия Мукаловой!

– Ты мне надоел! – закричала Лера.

– Я сам себе надоел! – вскочил Самойлов. – Два года назад я поклялся никого больше не разыскивать! Свалилась на мою голову! Хочешь, чтобы я нашел тело твоего брата? Лучше верь, что он жив! Больше всего на свете я хочу пропасть без вести, навсегда! Я хочу, чтобы мое мертвое тело высохло на берегу, в белых песках Мачилипатнама! Под крики обезьян и птиц, в запахах разлагающихся цветов и плодов! Чтобы меня доело море и солнце, чтобы не было могилы и факта смерти! Я ненавижу эту квартиру, свою работу и больные от московской сырости суставы! – После такого громкого откровения Самойлов смутился и замолчал, тяжело дыша…

– Где ты хочешь высохнуть? – уточнила удивленная Лера.

– Мачили… короче, в Индии, на берегу Бенгальского залива, – отмахнулся Самойлов и рухнул на кровать навзничь, раскинув руки.

– Ты был в Индии?

– Было дело…

Лера подошла, склонилась над его потным красным лицом:

– Ну пожалуйста, Прохор Аверьянович, еще одно маленькое усилие! Помоги мне найти брата, и я обещаю тебе Индию и Бенгальский залив. Только не трать время зря на версию о Марусе. Экономь силы.

– Да уж… – хмыкнул Самойлов, отворачиваясь.

– Обещай, или не будет тебе Индии!

– Ты хотя бы представляешь себе, о чем говоришь? Как ты можешь обещать мне Индию? – он постучал указательным пальцем себя по лбу, потом вытер с него пот ладонью, а ладонь – о брюки. – Хотя что это я?… Ты же девочка без воображения, так, решила покуражиться.

– У меня все получится! – с угрозой в голосе сказала Лера.

– Не сомневаюсь, – прошептал Самойлов.

– Я буду тебе помогать во всем. Фотография девочки, – она кивнула в сторону гостиной, – это которая с жабрами?

– Да.

– Она мертва?

– Мертва. Похититель сделал ей укол снотворного, сердце не выдержало, – безжалостно разъяснил Самойлов.

– А зачем ты ищешь вьетнамку? – спросила Лера. – У нее скелет, как у ящерицы, да?

Самойлов медленно сел.

– Нет, – сказал он, уставившись в лицо девочки. – У нее другая аномалия.

– Тогда у нее два сердца. Я помню. Не в ритме джаза, как сказала акушерка Лиза – тук-бук-тум.

– А при чем тут ящерица?

– Она родила мертвого ребеночка, я видела его рентгеновский снимок, – сказала Лера.

– Когда? – в волнении перешел на шепот Старик.

– Сейчас вспомню… Было начало лета, прохладно, и вьетнамка украла мою одежду, чтобы удрать из родильного дома. Я сказала Марусе, что мужчина моей мечты – Дед Мороз. Вспомнила. Четыре года назад, – уверенно кивнула Лера.

– Ты ее потом видела? – спросил Старик.

– Нет, но кое-что знаю. Когда я приехала в Москву, я не хотела встречаться с родителями. Выбрала будний день и поехала на дачу. Они там почти не появляются. Ребенок часто болеет, повезли его на море. Анна Родионовна слегла от какой-то болезни больше года назад. Родственники увезли ее в Москву, дом заколотили. Маруси там тоже не оказалось, но в ее домике было открыто окно. Я заглянула. Там кто-то жил. Этот человек спал на полу на сложенном одеяле. Женщина. У нее были иссиня-черные волосы – расческа лежала на подоконнике, и очень маленькая нога, судя по сандалиям.

– Мукалова… – кивнул Самойлов, – принимала у нее роды. Патологоанатом Кощеев осмотрел тело ее мертвого ребенка. Акушерка Лиза знала, что у роженицы два сердца. Теперь Мукалова ее прячет или просто дает приют. Почему ты не веришь, что она также спрятала и своего ребенка?

– Потому что я бы знала! Маруся обязательно сказала бы мне. Этот ребенок никому не нужен, кроме меня. Родители и раньше не уделяли ему особого внимания. А когда поняли, что слиться в совместных усилиях для воспитания инвалида им не удастся – все жизненные показатели Антона были в норме, – они совершенно забросили его. А Маруся… Когда открылся подлог, ты помнишь, – она все равно не настаивала на правах матери. Я… Я люблю Антошу. Я сделаю все, чтобы найти его! Теперь твоя очередь поработать. Я же рассказала о вьетнамской женщине. Вставай, хватит валяться!

– Зачем? – насторожился Самойлов.

– Иди и ищи Антона, если хочешь высохнуть в белых песках Бенгальского залива. Хочешь? – напирала она. – Хочешь или ты просто так трепался?!

– Хочу…

План

– Мне нужен лист бумаги и ручка. Будем составлять план действий, – решительно заявила Лера.

– Каких действий? – в проеме двери появился Гоша в одеяле.

– Никаких действий, иди спи дальше, – отмахнулся лежащий Самойлов. – Я поеду на старое место работы, пороюсь в архиве на предмет пропажи мальчика, который сейчас у Корамиса в Бостоне. Валерия поедет к своей бабушке и…

– Это уже третий пункт плана! Пора все записывать! – возмутилась Лера. – Не хочу я к бабушке.

– Два года назад ты обещала мне всяческую помощь без оглядки на этичность поведения, – напомнил Самойлов. – Осмотри все ее документы, залезь в сейф, если таковой у нее имеется, подними паркет, если при ударе по дощечке звук будет глухим, и так далее, придумай… – он осекся и поправился: – Тебе видней, где твоя бабушка может запрятать бумажку с координатами фирмы «Хипекс».

– Прохор Аверьянович, какие архивы? – Гоша подошел к кровати и начал аккуратно складывать одеяло. – А если пацан из беспризорных? А если его на улице подобрали как двойника? «Мальчик, хочешь пожить в Бостоне у богатого дяди, который примет тебя как сына родного?» Если уж кто-то настолько предприимчив, что подставлял для подмены неизвестного пацана, да еще и медицинское освидетельствование на него заготовил, он бы не стал светиться и красть ребенка из благополучной семьи. А если он вообще не из Москвы? Тогда в ваших архивах ничего нет.

– Что ты предлагаешь? – не выдержал его самодовольного тона Самойлов.

Одеяло к этому моменту было скатано до безупречного валика. Вот просто бери и пристегивай к рюкзаку… Раздражение на Гошины нотации сразу исчезло.

– Я предлагаю ввести его фотографию в компьютер и поискать по Интернету. Можно даже устроить международный поиск, – объявил Гоша.

– Для этого все равно придется куда-то ехать… – Самойлов с трудом сел. – У меня нет компьютера.

Справившись с удивлением на лице, Гоша радостно объявил:

– Зато у вас кабель подведен для подключения в Интернет!

– Было дело, – вздохнул Самойлов. – На весь дом подводили, я тоже оплатил, мало ли…

– Так я сбегаю на пару минут к машине за компьютером, а? – перешел к действиям Гоша.

Самойлов и Лера переглянулись.

– И ты сможешь из моей квартиры подключиться?…

– Запросто. Не совсем законно будет, так ведь это минут на сорок, не больше. Так я сбегаю?

– А за подключение не нужно платить?

– Подсосемся! – уверенно пообещал Гоша. – Я в электронике соображаю лучше, чем в сыске. Я побежал?

– Да беги, родимый, что ты топчешься? – не выдержал его заискивающего выражения лица Самойлов.

– А вы потом пустите меня обратно? Откроете дверь?

– Да не закрывай ты ее вообще, эту дверь! – рассердился Самойлов.

Проследив, как Гоша вытаскивает из-под плинтуса кабель и пристраивает на столе в кабинете свое «хозяйство», которое он достал из большой картонной коробки с этикеткой «Макаронные изделия „Ушки“, Самойлов решительно подтолкнул Леру к дверям:

– За работу!

– Сначала составим план, – не сдавалась она.

– Устно, – пошел на попятную Старик. – Ты едешь к Элизе, я – в уголовку, может, кто-то из двоих задержанных Колпаковым заговорил. Если что – звони. На всякий случай, – он протянул девочке крошечный магнитофон. – Для записи нажимаешь здесь, чтобы остановить…

– Старая модель, – с видом знатока прервала его объяснения Лера. – У Попы поизящней были. А этот… – она подумала и кивнула на дверь кабинета, – тут останется?

– Он уже сделал кое-что для дела, в отличие от нас! – возмутился Самойлов ее тоном.

Дождавшись в коридоре, пока Лера соберется, он подумал и протянул ей ключи.

– А что так неуверенно? – упрекнула девочка, закидывая их в матерчатый рюкзачок. – У нас ведь договор как-никак!

– Договор? – удивился Самойлов.

– Я отвезла тебя обнюхать квартиру Попакакиса, а ты обещал мне здесь приют, предложил даже самой выбрать спальное место!

– Но ведь… – только и успел поразиться Самойлов, как девчонка выворачивает все наизнанку, а она уже сердито перебила:

– Всегда так с вами – со взрослыми! Нужно обязательно для подстраховки писать договоры, планы, расписки, что угодно! Чтобы потом не выслушивать лепет о плохой памяти, или: «Ты не так меня поняла», или: «Мы не договаривались». Ты вытащишь меня из милиции, если у Элизы сработает сигнализация, когда я открою сейф? Отвечай! Что молчишь?

Самойлов действительно на некоторое время потерял дар речи.

– Значит, у нее все же есть сейф? – кое-как сконцентрировался он на деле.

– После моих разоблачений она его у себя установила! Так что, уважаемый сыщик, можно сэкономить время и не рыться в шкафах, не простукивать паркет.

– А что там с сигнализацией? Ты что, собираешься сейф взламывать? Как ты его откроешь? – растерялся Старик.

– По запаху! – совершенно серьезно ответила Лера и ушла.

Стол

Самойлов сделал несколько звонков, наскоро выпил крепкого чая и стал одеваться – Зоя Ялина заговорила! И еще. По оставленному на автоответчике какой-то Сесилии Суграна номеру Колпакова позвонили… Уже одетым он зашел в кабинет попрощаться с Гошей. Эта небольшая комната была почти пустой, если не считать полок с книгами на всех стенах от потолка до пола, включая пространство над дверью и над балконным окном. Плотная заполненность книгами иногда создавала обманчивое впечатление просто разноцветных «фактурных» стен. Кроме книг, в кабинете находился только древний письменный стол, оставленный прежними жильцами. С двумя тумбами, вырезами под чернильный прибор и надстройкой с маленькими ящичками. Самойлов, когда тыкался за книгой, всегда с уважением на него поглядывал, потому что по всем трем своим измерениям он не пролезал в дверь – создавалось впечатление, что стол вырос из пола прямо тут, в комнате. Не говоря уже о том, что был он совершенно неподъемным. Прохор Аверьянович раньше иногда с опаской измерял стол по высоте и ширине облупившейся столешницы, и каждый раз получалось, что за месяц стол то прибавлял по семь-восемь миллиметров, то уменьшался, и у Старика было сильное подозрение, что именно стол издает эти странные звуки по ночам – что-то потрескивает и шуршит в кабинете, и даже иногда… Но так казалось, если только выпить в одиночестве бутылку кагора, а утром все в голове становилось на свои места – столы же не перемещаются сами по себе! Но еще – на нем никогда не бывает пыли. Тут поневоле задумаешься…

Гоша устроился за столом на кухонной табуретке. Экран его ноутбука мелькал одной своей половиной, другую занимала фотография мальчика, сделанная Лерой в Бостоне.

– И как? – спросил Самойлов.

– Идет сравнительный поиск. Где бы в сети ни находилось аналогичное лицо, оно будет вычислено. Со взрослым человеком это бы сыграло в момент, но на семилетнего ребенка редко заводят дела с фотографиями. Может, по «Гражданке» что получится, – задумался Гоша.

– По «Гражданке»? А сейчас ты где?

– А сейчас я пустил лицо на поиск по всему свету, как пропавшего. «Гражданка» – это фотоателье и домашнее видео. Последняя надежда, так сказать. Уже развелось много фирм, которые изготавливают школьные снимки или фотографии из домашнего видео на компьютере. Идея, конечно, так себе, в силу кратковременности хранения подобных вещей, – видя, что Самойлов не понимает, Гоша разъяснил: – Сделанные фотографии могли пересылаться по электронной почте – это вся моя надежда на «Гражданку»; может, конечно, всплыть какая-нибудь информация на сайтах…

Мелькание остановилось, на несколько секунд лицо мальчика на фотографии закрыла сетка, потом все продолжилось.

– Любишь макароны? – кивнул Старик на коробку на полу. – «Ушки»…

– Это для маскировки, – ответил Гоша, не отводя глаз от экрана. – Таскаю с собой техники тысяч на пять баксов. «Ушки» – самое то! Как вы думаете, я ей нравлюсь? Хотя бы чуточку?… – резко сменил тему Гоша.

– Нет, – отрезал Самойлов. – Не нравишься. Я тебя предупреждал! Она не будет лукавить или кокетничать. Заманивать показной холодностью, привязывать к себе неприступностью. Когда эта девочка говорит «нет», это означает – нет! Совсем ты нюх потерял в ночных клубах.

– Я в ночные клубы редко хожу, – пробормотал Гоша, начав стучать по клавишам – перелистывание остановилось. – Чаще – по фитнесам. Там хотя бы… так-так-так… у девушек на первом месте здоровый образ жизни… Есть!

На экране теперь было две фотографии.

– Ты думаешь? – с сомнением спросил Самойлов, наклонившись и жадно шаря глазами по слегка размытому изображению худого мальчика в странной одежде.

– Удача, Прохор Аверьянович! – радовался Гоша. – Кадр из общего снимка!

– И что это за снимок? Откуда?

– Не так скоро. Сейчас пороемся, узнаем.

– Ухожу, дела, – выпрямился Старик.

– Прохор Аверьянович, – Гоша развернулся к нему на табуретке. – У вас были девственницы?

Самойлов застыл лицом, на всякий случай оперся о стол ладонью и покачал головой:

– Вот что я вам скажу, молодой человек: мои женщины – это мое личное дело! И хватит уже про девственниц!

– Я только хотел спросить, – на лице Гоши – ни намека на стеснение, – правда, что женщина потом… Что она всегда помнит своего первого мужчину?

– Ну, если это все, чего ты хотел добиться такой ценой!.. – стукнул себя ладонью по лбу Самойлов. – Подумай о другом – сможешь ли ты ее забыть?

– Забыть? – удивился Гоша. – Такую красавицу?

Нос

Открывая третий замок, Лера занервничала: ключ заедал, да и Элиза вполне могла за последний год сменить замки. Но вот ключ повернулся, дверь открылась.

В прихожей на тумбочке валялась женская сумочка. На пульте сигнализации у двери нужно было набрать шесть цифр: ее день, месяц и год рождения. «Это чтобы тебе, детка, легче было запомнить, да и мне, старушке, тоже», – вспомнила она наставления бабули и быстро пошарила в незнакомой сумке. Паспорт Элизы, кредитки, косметика, целая кипа визиток. Похоже, она дома! Тогда почему так тихо? Стараясь ступать осторожно, Лера обошла квартиру, шарахаясь от развешанных по стенам коллажей – похоже, бабуля поменяла привязанности: постмодернизм на фотоимпрессионизм. Присмотревшись к особенно яркому пятну полтора на полтора метра, Лера вдруг узнала руку матери, охнула и присела на удачно подвернувшийся пуфик. Женщина и мужчина с красными лицами, в которых с трудом угадывались родительские физиономии, шли на нее, сцепившись ладонями, и счастливо сверкали бирюзовыми белками в ветвистых зеленых ресницах. Свободные ладони они отдали детям – вереницы детей шли за ними двумя потоками, уменьшаясь к желто-оранжевому горизонту до размера муравьев. И дети были самые разные – с копытцами, с крыльями (небольшими, голубиными, и очень большими, волочащимися по земле), с длинными хвостиками, с ослиными ушами, свинячьими пятачками и даже с хоботами.

Впервые за последние два года Лере стало жалко маму. Она узнала себя, совсем маленькую, с фотографии в пять лет («Кого ты хочешь, девочку или мальчика?…»), внимательно осмотрела вздымающий платьице упругий хвостик с кисточкой, задорно вздернутый в общей радости шествия, и чуть не заплакала. Лучше перестать смотреть, не искать в этом хаосе Антошу (двое детишек – крупным планом, с крыльями, были ей незнакомы), а заняться делом.

Обойдя небольшую студию, Лера осмотрела спальню, гостиную и большую кухню-столовую. Прислонившись щекой к двери ванной, она кивнула себе и с максимальными предосторожностями повернула ручку. В щелочку был виден край ванны, высокая пена над ним и руки Элизы, которыми та «дирижировала». Это означало, что бабушка в наушниках залегла в ванной часа на полтора – послушать оперу.

Вернувшись в спальню, Лера отметила, что бабушка обновила мебель и вообще все переставила. Сначала она никак не могла вспомнить, где же сейф, потому что сразу после его установления в специально продолбленную нишу Элиза замаскировала дверцу отличной копией Пикассо. Не обнаружив «Любительницы абсента», Лера заглянула под несколько фотошедевров. Дверца была под изображением женщины в военной форме образца начала двадцатого века с ромашкой в одной руке и папиросой в другой.

К делу! Лера открыла рюкзак, вытащила косметичку, достала ватный тампон. Осмотрев дверцу, она кивнула – сейф тот же, старый. «Не супер-бог-весть-что, – как им доверительно объяснил продавец сейфов, – но для бытового пользования вполне пригоден».

Лера вспомнила, что Элиза засомневалась, увидев кнопочную систему набора шифра, и привела свой аргумент – на кодовом замке подъезда уже через полгода любой бомж найдет нужные цифры из-за затертостей, но продавец, сияя довольной улыбкой, с готовностью описал сложный состав лака, покрывающего кнопки и надежно предохраняющего их от малейших затертостей. Элиза все равно хотела «с вертушечкой, как в кино показывают». Оказалось, что все имеющиеся в наличии сейфы с «вертушечками» предусматривают дополнительный замочек с ключиком. «Тебе придется не только помнить пять цифр кода, но еще и место, где ты запрячешь ключ», – разъяснила Лера, указывая на явное преимущество кнопочной системы – после набора шифра раздается щелчок, дальше нужно только повернуть ручку и… дверца откроется.

Засунув в одну ноздрю тампон, Лера достала из рюкзачка плотный пластиковый пакетик с застежкой, а из него – кусок кембрика сантиметров в тридцать длиной. С момента засовывания тампона она дышала открытым ртом – медленные вдохи и выдохи, которые сменялись более короткими и интенсивными. Подтащив к дверце сейфа пуфик, Лера встала на него коленками, осторожно вынула из правой ноздри вату и засунула ее в левую. Затем, вставив в свободную ноздрю кончик мягкого кембрика, она поднесла другой его конец к выпуклым кнопкам. Закрыла рот и втянула быстрыми вдохами воздух четыре раза – с единицы до четырех. Легкие наполнились, Лера наклонилась и выдохнула ртом. Повторила процедуру, проводя кончиком кембрика по кнопкам с цифрами от пятерки до восьмерки. Наклонилась, выдохнула ртом, опять втянула воздух через пластиковую трубочку с девятки и нуля. Вытащила из правой ноздри кембрик, из левой убрала вату, подышала носом глубоко и расслабленно. Достала из рюкзака блокнот с закрепленной в нем маленькой металлической ручкой и новый ватный тампон. Сначала она записала в блокнот пять цифр, потом засунула в правую ноздрю тампон, в левую – кончик кембрика, подышала ртом и повторила всю процедуру всасывания запаха с кнопок.

Сравнила записанные в блокноте цифры с теми, что унюхала левой ноздрей, и удовлетворенно кивнула. Спрятала кембрик в пакет с застежкой, тампоны убрала в наружный карман рюкзака и задумалась. Пять цифр… Чтобы перебрать все варианты…

– Факториал… Нужно перемножить пятерку на четверку, потом результат – на тройку, потом – на двойку и на единицу… – сказала Лера сама себе и задумалась. – Сто двадцать, – кивнула она. – Сто двадцать вариантов набора цифр!

После третьего неправильного набора где-то на пульте в отделении милиции сработает сигнализация – Элиза для экономии совместила сейф и сигнализацию входной двери.

Сто двадцать вариантов. Через сколько времени приезжает наряд милиции после срабатывания сигнализации? По рекламе – так вообще через пару минут. Лера прошлась по спальне. Странный какой запах на кнопках! Вообще-то она унюхала там еще несколько запахов, довольно старых, вероятно, Элиза иногда меняла код. Просмотрела на стойке у зеркала выставку флаконов и пузыречков, понюхала воздух над ними, выбрала один. В виде огромного стеклянного носа. «Дали». Значит, сейчас у Элизы «художнический» период жизни. Допустим, милиция появится через пять минут после того, как трижды неправильно набрать код сейфа. Значит, нужно за четыре минуты сто семнадцать раз ткнуть указательным пальцем в пять кнопок (Лера исходила из полной невезухи – когда нужный вариант набора окажется по закону подлости последним), а потом еще секунд за сорок осмотреть содержимое сейфа. Тогда двадцать секунд останется на трогательную встречу с бабушкой в ванной.

Она вернулась к сейфу. Потыкала в воздухе над кнопками в пять цифр. Еще потренировалась. На лету получалось вообще секунды полторы. Учитывая нажим… Она постучала пальцем в ковер, имитируя быстрый набор пяти кнопок. При максимальной концентрации внимания можно вполне уложиться в две секунды для каждого набора. Лера еще подумала – не составить ли на бумаге схему последовательного изменения по одной цифре, но потом не стала. Было бы, конечно, удобно, но только для двоих. Один нажимает, один диктует наборы. Почему-то она вдруг подумала о Гоше Капелюхе. Интересно, что бы он выбрал – нажимать или называть цифры? И поняла, что она его в этот момент вообразила! До невероятной ясности – до растерянного и напряженного в такой ситуации лица. Не отвлекаться! Она в уме будет переставлять цифры местами по кругу, у нее получится быстрее по памяти. И тут Лера вспомнила о щелчке, который должен последовать после правильного набора. Его же нужно ждать!

Итак, сто семнадцать наборов за две секунды, плюс по секунде – ожидание щелчка, итого… Больше двухсот секунд. А это больше четырех минут. Но – делать нечего!

И совершенно невозможно себе представить, что девочка Лера ни на секунду не задумалась – что ей делать, если вдруг в спальню войдет Элиза. Или ворвется взвод бравых спецназовцев… И тем не менее!.. Тем не менее. Для Леры это не было беспечностью, она просто не представила это, потому что совершенно не знала, как может повести себя бабуля или милиция, и не собиралась даже думать на эту тему. Девочка Лера очень хорошо умела перемножать, делить и возводить в степень цифры и представлять в подробностях, как они выстраиваются в нужном сочетании ответа, и получала от этого большое удовольствие, но вот Элиза, милиция…

Совершенно спокойная, она набрала первую комбинацию из пяти цифр меньше чем за две секунды. После третьей комбинации щелчка не последовало. И после сорок четвертой. Потом Лера перестала считать комбинации, а прокручивала, вертела, переставляла местами в уме 1, 4, 7, 9 и 0, опережая движения руки, пока вдруг не раздался щелчок, такой мощный, что дверца сейфа чуть дернулась. Одновременно со щелчком зазвонил телефон. Схватившись за ручку, Лера ее опустила, и первое, что она увидела на полке…

Это был пистолет. Не такой, как у Попакакиса, больше размером. Он лежал, одинокий, на совершенно пустой полке! На нижней под ним полке лежала прозрачная папка, в которой оказались документы на квартиру, на загородный дом и… еще на одну квартиру – в Лондоне. Следующая папка – акции, еще акции, два листа – список женских фамилий с телефонами и непонятными цифрами. Телефон звонит опять! Фотографии девушек с номерами. Больше ничего. Лера вскочила с ковра, забросила папки обратно, захлопнула дверцу сейфа. Картина не закреплялась, Лера поставила ее на пол под сейфом и бросилась к ванной.

Пена

Элиза сняла наушники, потянулась к лазерному плееру, чтобы выключить его, да так и застыла с протянутой рукой.

– Детка! – крикнула она так радостно, что Лере стало стыдно. – Откуда?! Как ты хороша! Кто стриг? В Москве? Нет, постой, дай угадаю – Гамек из Праги, правильно? Ты была в Праге? Давно? Дай же мне тебя обнять, нет, постой, я вся в пене, лучше дай полотенце.

– Ба-буш-ка, – громко продекламировала Лера, – у нас проб-ле-мы.

– Сейчас ты все мне расскажешь, и мы решим любые проблемы! – Элиза встала в ванне и взяла у Леры полотенце.

В дверь настойчиво позвонили.

– Ах, как некстати! – заметила на это Элиза, даже не представляя себе, насколько это некстати. – Кто бы это мог быть?

– Это милиция. Если ты не откроешь, они начнут дверь ломать, или что там по договору полагается, когда срабатывает сигнализация?

– Сигнализация? – удивилась Элиза, продолжая улыбаться. – Но я все нажала, когда пришла!

– Сигнализация сработала на сейфе. Я пыталась его открыть, – Лера протянула бабушке еще одно полотенце. – Давай быстренько, одно – на голову, другим обмотайся и бегом к двери, а? – попросила она.

– Мой сейф?… – застыла Элиза, будучи уже одной ногой на кафеле пола. – Зачем тебе мой сейф?

Звонки стали более длинными. Видя, что от каждого нового сообщения Элиза впадает в ступор, Лера перешла к экстремистским действиям.

– У тебя есть разрешение на оружие? – спросила она, дергая бабушку на себя за руку, чтобы та наконец вылезла из ванны.

– Оружие? Так ты его открыла?!

– Значит, нет, я так и думала, – кивнула Лера. – Быстро беги к двери, открывай, показывай документы и говори, что ты случайно три раза неправильно набрала шифр сейфа.

– А?… Да-да, конечно, уже бегу… Подожди, – остановилась Элиза в коридоре, обматываясь полотенцем. – А почему ты не откроешь, ты хотя бы одета!

– Потому что ты хозяйка квартиры! – Лера подталкивала ее в спину, Элиза пробуксовывала, оставляя на полу мокрые следы.

– Но ты тоже здесь прописана! – пыталась остановиться она. – Я не могу предстать перед группой мужчин в таком виде! Я совершенно не накрашена!

– А я не могу предстать перед группой милиционеров, потому что Попакакис убит из пистолета, на котором есть мои отпечатки! Меня могут разыскивать, мой паспорт показывать нельзя.

– Адвокат убит?… – попыталась присесть на пол Элиза, но Лера подхватила ее, крича:

– Минуточку! Иду! Уже иду!

Подтолкнув последним усилием бабушку к двери, Лера метнулась в спальню, чтобы подхватить с пола свой рюкзак. Элиза топталась перед дверью, выглядела она такой растерянной, что Лера пожалела о своих объяснениях.

– Открывай! – Лера побежала в ванную.

Прикрыв дверь, она подслушивала в щелочку. Элиза, заикаясь и путаясь, раза четыре начинала объяснять, как она вышла из ванной и стала открывать сейф, чтобы взять… чтобы взять там… А он не открылся, а, оказывается, она перепутала порядок цифр, это у нее случается – от Гуно.

Вероятно, кто-то из милиционеров решил выяснить, кто такой этот?… И где он.

– Кто такой Гуно? – На этой фразе голос Элизы наконец окреп и приобрел спокойную разборчивость и твердость. – Нет, минуточку, никакого Гуно здесь нет! Это композитор, я слушала его оперу, лежа в ванне, а когда вышла…

Лере было видно, как несколько человек прошли в спальню к сейфу. Невидимая Элиза уверяла, что шифр у нее где-то записан, она обязательно найдет эту запись или вызовет мастера. И не будет больше экспериментировать с памятью.

После этого все вернулись в коридор и густой мужской голос потребовал показать документы. Тишина, потом тот же голос:

– Снимите полотенце!

– Э-э-э… которое? – растерянно спросила Элиза.

– Гражданка, снимите с головы полотенце, потому что я должен сличить ваше лицо с тем, что в паспорте.

– Не надо ничего сличать! – попросила Элиза. – Я ужасно выгляжу. И потом – в паспорте я платиновая блондинка, это когда еще было! А теперь – шатенка, если вы позволите, я должна хотя бы немного подработать лицо…

После этого Элизе пришлось несколько раздраженно объяснять, что она имела в виду нанесение макияжа, а не обработку фотографии в паспорте.

Лера присела в ванной на пол, но потом ей пришлось резко вскочить, засунуть рюкзак в угол за стиральную машину, сбросить туфли и залезть одетой в пену. Потому что представители закона на всякий случай решили осмотреть все помещения.

В тот момент, когда дверь в ванную открылась, Лера нырнула, полежала немного под водой на боку и осторожно высунула голову, почти закрытую шапкой пены. Поморгав, она обнаружила, что от двери на нее удивленно смотрят двое мужчин с автоматами.

– А-а э-э-то мой друг, – прорывалась в ванную бабушка, – то есть, извините, подруга, ну, вы понимаете…

– Почему не ответили на телефонный вызов? – строго спросил один мужчина, разглядывая ботинки Леры и плеер с наушниками на полке под зеркалом.

– А я… А мы как раз вместе мылись в ванне, мы не слышали, понимаете, – бормотала невидимая Элиза. – Я когда сейф не смогла открыть, я от волнения сразу опять легла в ванну.

Ей предложили подписать какую-то бумагу, все ушли в коридор, но Лера не решалась пока вылезать. Когда Элиза проводила наряд и вернулась в ванную, она с открытым ртом несколько секунд наблюдала, как со вставшей в ванне Леры стекает вода. Пена лопалась, обнажая скрытую под ней мокрую одежду.

– Лерка, – прошептала она, – что это ты вытворяешь?…

Бархат

Наскоро раздевшись, Лера кое-как промокнулась полотенцем. Разглядев мокрую кучу одежды на полу, Элиза заметила:

– Хорошо, что ты догадалась снять хотя бы куртку и ботинки.

Потом посмотрела на голую девочку, всплеснула руками:

– Я тебя сейчас же сфотографирую, пока ты с мокрыми волосами и безумными глазами!

– Бабушка!..

Но Элиза уже мчалась в студию.

– Нет, – сказала Лера, – только не под лампами!

– Еще как под лампами, и на шкуре барса! Нет, постой… Твое тело будет больше светиться на красном бархате. Нет! – крикнула она опять, когда Лера переползла с подозрительной шкурки на бархатную накидку дивана. – На синем бархате! Возьми в комоде синюю накидку.

– Бабушка, у меня так и волосы высохнут, и глаза успокоятся.

– Ну потерпи, детка, одну секунду! Вот так… Изобрази классическую позу отдыхающей на волне русалки.

Лера легла на спину, закинув одну ногу на другую.

– Ой, извини, – сдержала она смешок, увидев рассерженное лицо Элизы. – Хвост… я забыла.

– Ляг на бок!

– Хорошо…

– Подопри голову рукой, а ноги сожми плотнее…

Настроив камеру, Элиза приказала менять выражение лица.

– Как это? – не поняла Лера.

– Разговаривая о чем-нибудь, задумывайся! Зачем тебе понадобился мой сейф?

– Этого я не могу объяснить. Прости меня, пожалуйста. Я плохо о тебе думала.

– За что простить? – высунулась из-за штатива с цифровой камерой Элиза. – За то, что плохо думала?

– За то, что залезла в сейф! Еще долго?

– Нет.

– Ты соврала Самойлову. Ты не выбросила пистолет в реку, – нахмурилась Лера.

– Ой-ой-ой!.. Ну, соврала. Первый раз, что ли? Давай прекратим эту тему. Поговорим о чем-нибудь личном. Быстро выкладывай, что ты обо мне думала плохого?

– Бабушка, сколько тебе лет?

– Нет уж, тогда лучше про пистолет! Можешь встать. Ты уже синяя. Никакого свечения не осталось.

– Это от холода. Что можно надеть?

– Поройся вон в том шкафу.

Шифон

Лера открыла створки шкафа и замерла. Она услышала запах, который сразу же обхватил спазмом тошноты ее горло и нёбо. Лера высунулась из-за дверцы и посмотрела на Элизу. Та подключала камеру к компьютеру.

– У меня есть совсем новое белье! – крикнула она, не глядя. – В тумбочке возле кровати. Спустя пятнадцать лет я добилась от своей талии девственного размера. Шестьдесят шесть! Мне нравится это число. Закупила новое белье…Подобрала что-нибудь? Примерь комбинезон из лайкры, его только один раз надевали.

Лера вытащила из шкафа холщовые джинсы с подкладкой и широкими карманами на коленях. В застегнутом виде они эффектно сползли ей на бедра. Она взяла плечики с красным свитером в крапчатых перышках по вороту и на манжетах, приложила к себе перед зеркалом.

– Нет, – покачала головой Элиза, – под такие разбомбистые штаны поищи верх в обтяжку.

И Лера стала выкладывать одежду из шкафа на пол. Кое-что она быстро прикладывала к себе, потом скидывала в кучу, не дождавшись реакции бабушки. Когда большая часть тряпок была свалена на полу, Лера сунулась внутрь шкафа и обшарила темное пространство.

Почти все вещи имели запах. Ярко выраженный или очень слабый, но запах был у всех. В большинстве своем – навязчивые остатки хороших дезодорантов. Несколько кашемировых платьев были, вероятно, недавно из химчистки, они попахивали казенными ароматами, но уже успели прицепить к себе легкий душок мужского одеколона от длинного женского (?) пиджака в клетку, висевшего рядом.

Из оставшегося на полках больше ничего не пахло приторно-сладким запахом разлагающегося ананаса и ванили со спиртом. Именно этот запах удивил ее тогда возле повозки с оленем! Лера в отчаянии выпрямилась и посмотрела на верхнюю полку, где лежали несколько шляпок.

– Гениально! – воскликнула Элиза, когда обнаружила внучку, голую по пояс, в холщовых джинсах, спадающих складками широких штанин, и в кокетливой черной шляпке-пирожке с вуалью. – Потом надень с большими полями и восковыми цветами! – суетилась она с камерой.

А Лера медленно тянула с полки за уголок длинную воздушную накидку с вшитыми блестками в виде маленьких золотых звездочек. Тонкие золотые нити сеточкой проходили по всей накидке, отражая свет и заставляя ткань сиять.

– Осторожно, не дергай так, это старый шифон! – крикнула Элиза и опустила камеру, заметив странное выражение лица внучки.

Лера скомкала большую – полтора на два метра – накидку и прижала ее к лицу, вдыхая запах.

Любовь

– Это не могла быть ты, – покачала головой Лера, не убирая шифон от лица. – Я помню ее глаза. Бабушка… Я залезла в твой сейф, чтобы найти доказательства. Там я их не нашла. Оказывается, Самойлов был прав, нужно было рыться в шкафах и простукивать паркет.

– Какие еще доказательства? – ничего не понимала Элиза. – При чем здесь Самойлов и паркет?

– Это ты украла Антошу, – Лера присела на подлокотник кресла, комкая в руках ткань.

– Тоже мне новость, – несколько встревоженно пожала плечами Элиза, отложила камеру и села на пуфик, взяв с туалетного столика сигареты. – Я думала, ты знаешь.

– Не ври. Ты так не думала.

– Ладно! – нервно закуривая, Элиза металась глазами по комнате. – Я так не думала. Но я постаралась провести эту операцию с минимальным вредом для твоей психики! Я тебе намекнула! Ну? Я ведь намекнула. Я… Я изобразила целое шоу, а чего стоило угнать оленя!

– Это все сделала ты?! – не поверила Лера.

– Ну… – отвела глаза бабушка, – мне помогли, конечно. Четыре человека.

– Мне нужно немедленно знать имена этих людей! – вскочила Лера.

– Да пожалуйста! Двоих ты знаешь – это Колибри и Шаня.

– Не помню, назови имена! – нервничала Лера, почувствовав за спокойствием Элизы провал в своих розысках.

– Ну, Колибри – девочка из Саратова. Муза Модильяни! Копия его модели…

– А, да… – Лера разочарованно села. – А Шаня – перепелиное яичко…

– Точно. Изумительное личико, на котором нет ни одного чистого места – одни гречишные веснушки.

– А кто сидел на козлах?

– Коломбина. Метр девяносто, сорок второй размер ноги. Обычно трансвеститы более женственны, но она совершенно неповторима именно своей душевной ранимостью при таких размерах.

– А карлики?

– Коломбина притащила их с собой. Ты не поверишь, но это ее дальние родственники или родственники близких друзей, короче, она должна была пристроить эту парочку в цирк, по протекции, конечно, но что-то там не получилось, я уже не помню.

– Элиза… – прошептала Лера, стараясь не смотреть на бабушку. – Где Антон?

Ужасно удивившись, бабушка уверенно заявила:

– В Америке у отца! Так вот зачем ты залезла в сейф! Ты искала его адрес, да? Бедная моя детка, почему ты не спросила у меня? Или у родителей? Мальчик прекрасно живет в Бостоне с отцом и кучей прислуги. Представь, у него даже есть телохранитель! Валентина часто разговаривает с греком по телефону, они обмениваются рождественскими подарками. Знаешь, что грек прислал нашему маленькому Сереже? Вот такой крошечный скафандр космонавта! Но адреса у меня нет, и у Валентины нет. А телефон есть, я могу дать тебе телефон, по которому…

– Спасибо, не надо, – Лера прижала ладони к ушам и несколько секунд шевелила ими, перекрывая ушные раковины, чтобы создаваемый вакуум накатывал шумом прибоя и голос бабушки квакал в нем невменяемо и безлико.

– Где эта Коломбина? – Придумав, в каком направлении двигаться дальше, Лера убрала ладони от ушей.

– Постой… Ты что, нашла накидку по запаху? Это тот самый шифон, который я лично прикрепляла к короне на ее голове и к манжетам. Детка! У тебя потрясающие способности! Что ты так смотришь? Что?…

– Я уже применяю свои способности на практике, – усмехнулась Лера, застыв холодными глазами где-то далеко-далеко.

– Прекрасно! В парфюмерии? У Коломбины, кстати, ужасные парфюмерные пристрастия, от ее туалетной воды даже комары…

– Нет, – перебила Лера. – Для взлома сейфов. Ты всегда любила смачивать духами пальцы. Потом все в доме пахло тобой еще несколько дней. «Дали», кстати, не лучший вариант для женщины шестидесяти шести лет. Твое число…

Выбрав наугад из кучи на полу свитер, Лера натянула его, обнаружила слишком длинные рукава и закатала их валиком. Потом подошла к бабушке и села на ковер рядом с ней.

– Почему ты так зациклилась на этом мальчике? – спросила Элиза.

– Я его люблю, – не раздумывая, ответила Лера.

– Любовь… Что именно ты испытываешь, когда думаешь об этом ребенке?

– Мне больно за него… и страшно. Еще я боюсь, что чужие люди слишком часто будут хватать его руками, и он станет пахнуть чужим запахом. Я не успела ничему его научить.

– Чему ты могла его научить, ты же была ребенком? – С невидимой Лере улыбкой Элиза положила руку на голову внучке.

– Как не бояться бродячих собак. О чем думать, когда родители долго не приходят, а уже совсем темно. Как научиться не плакать от обид. Как правильно думать о себе и ни от кого не зависеть. Еще много чему… Прошло больше двух лет, приходят новые ощущения, я стала забывать, чему еще хотела его научить год назад, восемь месяцев назад… Вот, к примеру, я смотрела, как солнце топится в океане, и ужасно!.. ужасно жалела, что он этого не видит.

– В океане? – удивилась Элиза. – В каком океане?

– Какая разница! – Лера поднялась. – Ты знала адвоката Попакакиса. Откуда?

– Это имя всплыло в ходе следствия, которое пытался вести Самойлов из отдела розыска пропавших, – Элиза шарила глазами по ковру.

– Ну что ты все врешь? – возмутилась Лера. – Почему людям так нравится врать на пустом месте? Адвокат мертв, его уже нет, зачем врать? Тебе шестьдесят шесть лет, ты можешь в любой момент умереть, а врешь!

– Не приведи господи, что ты такое говоришь! – Элиза дернулась и прижала руки к груди. Обнаружив там край полотенца, она с недоумением осмотрела себя. Выступающие из-под полотенца острые коричневые коленки (последствия бархатного сезона на юге Франции), ступни со светло-розовым лаком на ногтях, цепочку на левой щиколотке.

– Тебе будет очень обидно, что ты потратила последние мгновения своей жизни на ложь, – продолжала возмущаться Лера. – Вот так и появляются привидения! Будешь потом бродить по ночам, пытаясь рассказать мне всю правду!

– Хватит!.. Мне уже нехорошо. – Встав с вытянутыми руками, бабушка дошла до кровати и забралась под одеяло. – Зачем ты пошла к Попакакису?

– Долгая история. Я искала адвоката-грека, который мог в 1995 году помогать приехавшему в Москву другому греку с усыновлением ребенка.

– И что Попакакис? – Элиза приподняла голову.

– Убит, – пожала плечами Лера.

– Ужас какой, – откинулась бабушка на подушку. – Надеюсь… Ты не?…

– Я его не убивала. Теперь твоя очередь.

– Это Попакакис позвонил мне и сказал, что у Антона Капустина есть настоящий отец, который очень хотел бы забрать ребенка к себе. Я, естественно, отнеслась к подобному известию настороженно и спросила, откуда это известно. Адвокат рассказал, что именно он оформлял условия сделки в девяносто пятом.

– Это все? – выждав минуты две молчания, спросила Лера.

– Почти… Кое-что позже показалось мне странным. Например, грек при встрече так радостно меня благодарил, употреблял такие выражения, как будто это я все затеяла. Он сказал, что мой звонок о сыне перевернул всю его жизнь. А потом я вспомнила, что первым позвонил он.

– Значит, не было письма доброжелателя, о котором ты говорила в квартире Самойлова?

– Не было. – Элиза, натянув одеяло на нос, стойко выдержала взгляд Леры.

– Тебе просто позвонил Корамис и предложил встретиться?

– Нет. Сначала мне позвонил адвокат. Я ему не поверила, решила провести кое-какое расследование.

– Значит, – подвела итог Лера, – Попа не звонил Корамису, он кого-то попросил, чтобы позвонила женщина от твоего имени.

– Не понимаю, – честно созналась Элиза. – Зачем?

– Он не мог вот так запросто позвонить отцу ребенка, которого тот семь лет назад отказался взять в свою семью, и предложить еще раз попробовать его забрать. Но теперь уже не очень законными методами.

– Почему?

– Потому что он – адвокат. И потому, что он совсем не хотел светиться в этом деле. Зачем? Есть очень энергичная, обиженная на зятя бабушка, она все сделает! Даже похищение устроит, не нужно бандитов нанимать.

– Прекрати свои нападки и объясни, с чего ты завелась? Ну, не предупредила я тебя тогда, ну извини. Зато именно для тебя я так красиво все обставила. Олень, Снежная королева… Конец-то счастливый!

Коломбина

После настойчивых просьб внучки Элиза согласилась позвонить Коломбине.

– Вообще-то мы договорились вечером встретиться в баре, – отводила она глаза.

– Это ее пиджак висит в твоем шкафу? – спросила Лера.

– Нет. Это из другого водевиля, с переодеваниями.

Коломбина сказала, что освободится только после полуночи и не уверена, что будет трезвой. Элиза уговорила Леру поехать с ней в бар, где, возможно, нетрезвая Коломбина будет завершать свой трудовой день.

Устроившись за стойкой (свободных мест в небольшом зале не оказалось), Коломбина пристально осмотрела девочку, хмыкнула с плохо скрываемой досадой и спросила у Элизы: «Чья порода?»

– Ну не зятя же! – возмутилась Элиза.

– Зять – это?…

– Это на другую тему. Не отвлекайся.

– Хорошо, – Коломбина взяла руку Леры и рассмотрела ее ладонь. – Ого! Не линии судьбы, а смерч какой-то. Жизнь тебя не слишком утомляет? – спросила она Леру после этого. – Столько событий на отдельно взятую ухоженную ладошку! – не дождавшись ничего, кроме неопределенного пожимания плечами, Коломбина показала на стойку, на которой в этот момент бармен наливал виски в шесть рюмок, выстроенных в ряд.

– После первой, – сказала Коломбина, – я буду рассказывать, как меня утомляла жизнь, пока я страдала в не предназначенном для счастья мужском теле. После второй ты постараешься меня убедить, что наш разговор – не простая потеря времени. После третьей – если убедишь – можешь задавать вопросы. После пятой я теряю навыки речи. Все понятно?

Лера молча скинула со стойки на пол первую рюмку. Подумала и так же невозмутимо сбросила еще две с другого края – пятую и шестую.

– Начнем сразу со второй, ты не против? – спросила она.

Коломбина рассмотрела осколки у своей левой ноги – рядом с острым носком серебристой туфли на шпильке. Медленно опустила руку и растерла мокрые брызги на розовом чулке над щиколоткой. Посмотрела в спокойные светло-серые глаза девочки.

– Характер! Очень уж ты напориста. Случайно не любишь переодеваться в мужскую одежду?

Лера скинула со стойки еще одну рюмку.

– Зачем терять время на убеждения? – усмехнулась она. – Ты и так обо мне все чувствуешь. Будешь пить третью?

– Только с тобой за компанию.

– Нет! – вступила Элиза.

– Мне бабушка не разрешает, – невинно поморгала Лера.

– Сколько экстремизма, сколько целеустремленности и напора в этом юном невинном создании! – вздохнула Коломбина. – Предвижу озлобленную девственность до седых волос.

– Мимо, – заметила на это Лера. – Меня вчера изнасиловали.

– И как ощущения? – подалась к ней Коломбина, а Элиза судорожно цапнула рюмку со стойки и залпом выпила.

– Ничего особенного, – пожала плечами Лера.

– Что будешь делать?

– Отомщу.

– А вдруг ты залетела? Он предохранялся? – Придвинувшись лицом почти вплотную к лицу девочки, Коломбина с упоением всасывала выражение ее глаз, наслаждаясь произведенным шоком.

В расширенных глазах Леры полыхнул страх. Элиза со стоном выпила еще одну рюмку.

– Не паникуй. – Удовлетворенная Коломбина выпрямилась и успела забрать последнюю рюмку из-под руки Элизы. – Может, обойдется. Что ты хотела узнать?

– Бабушка одела тебя в костюм Снежной королевы. Два года назад. Помнишь?

– Ничего подобного! Из этого костюма Элизе принадлежит только накидка из шифона. А костюм был с презентации, на меня шит. Идея с лосем – твоей бабушки.

– С а-ле-нем, – поправила Элиза, с трудом справляясь с гласными.

– Где мальчик, которого ты увезла?

– Сбежал, – без всякого сомнения в голосе ответила Коломбина. – И карлуши мои сбежали. Нет, сначала карлуши подняли крик, а потом уже мальчишка побежал.

– А можно поподробней? – попросила Лера.

– Если поподробней, то начать придется с Воронежа. Там такая фишка… Сестра уговорила меня помочь сбежать из города Чуку и Геке – семейной парочке лилипутов. Какой-то их родственник из цирка подписал на них контракт – то ли на органы, то ли чтобы из них сделали чучела после смерти, я толком не поняла, но сдуру согласилась. Чук еще ничего себе – спокойный зверушка, с пониманием к моему росту и полу, а Гека оказалась вздорной сучкой, но это к делу не относится. Я их вывезла на поезде с жуткой конспирацией – в дорожных сумках, а гардероб мне потом багажом Гулливер отправил.

– Гулливер – это?…

– Зазывала в кафе моей сестры и по совместительству вышибала. Cестра как начала с детства подбирать всяких зверушек покалеченных, до сих пор не может остановиться. Но что-то в мужике есть, это точно. Рост, например, – два тридцать два, неплохо, да? Сшили на него настоящий костюм Гулливера, вот такие сапожищи со шпорами, и стоит он у кафе под названием «Гулливер», шляпой размахивает, посетителей зазывает. К нему-то и прибились сбежавшие из цирка Чук с Гекой. Сама понимаешь, после такой живой иллюстрации к роману Свифта в кафе отбоя не стало от посетителей. Лилипуты в шапочках с бубенцами пляшут, Гулливер сидит себе, трубочку покуривает, газету почитывает, но один раз за вечер лилипуты его обязательно на пол повалят, веревками обвяжут, и ну скакать по нему туда-сюда… Веселится, короче, народ в Воронеже, – закончила она с ностальгическим унынием. – О чем это мы?… – Коломбина показала знаками бармену убрать стекло под ногами и подготовить еще стопочки.

– Почему лилипуты испугались?

– Подъехали мы в нужное место… – Коломбина замялась, посмотрела на Элизу.

Та махнула рукой – рассказывай.

– Я так поняла, что мальчика заказал родной отец, и приемная мать в курсе.

– Без деталей, пожа-а-аста! – дернулась Элиза.

– Можно, конечно, и без подробностей, но мальчик спросил, куда мы едем, когда мои Чугеки затащили его в повозку. Я сказала, что к настоящему папе.

– Ты мне этого не говорила! – воскликнула Элиза.

– А ты спрашивала? – огрызнулась Коломбина.

– И что сказал Антоша? – задержала дыхание Лера.

– Он спросил: а мама знает? Конечно, знает, ответила я. Некоторое время мы играли в вопросы-ответы. Мама Валя – знает, и папа Валя – знает, бабушка – знает, и некая Муму – знает, и даже какой-то артист – на всякий случай я сказала, что артист тоже знает.

– А про меня он не спрашивал? – подалась к Коломбине Лера.

– Я уже точно не помню. Он мог называть тебя Мумой?

– Нет, я – Лера!

– Не помню. Нет, не спрашивал. Забыл, наверное, или был точно уверен, что ты не в курсе. В Рыбном его должен был забрать человек, посланник от отца, тот вроде бы – иностранец, светиться не мог. Подходит этот посланник, а мальчишка как раз возится в повозке с моими Чугеками – визг, смех! С обезьяной, правда, не повезло, она все норовила укусить, кого достанет, я в этот момент как раз держала ее возле себя на короткой цепи. Как увидели мои Чугеки мужика – из повозки выпрыгнули, кричат мальчику: «Беги! Это поводырь!» – и еще что-то о смерти. Я сама так обалдела, что цепь выпустила, обезьяна бросилась на мужика, а мальчик убежал. Вот и все кино.

– Куда он побежал? – с отчаянием в голосе спросила Лера.

– Он побежал за лилипутами, а мужик побежал за ним. Эти Чугеки довольно быстро бегают, а еще лучше прячутся, они, как крысы, – в мусорный бак заползают за секунду. Был шум, крики где-то и даже лязг крышек от металлических баков, как мне показалось. А потом вдруг – тишина! Я тоже пошла посмотреть. Иду, сверкаю, так сказать, в своем прикиде за три тысячи баксов, блестки рассыпаю, холодом дышу и все мусорные баки по дороге осматриваю. Ничего картинка, а? Не поверишь: возвращаюсь, а повозка с бешеной обезьяной испарилась! Тихо так, в свете фонарей снежинки колобродят, как мошкара, и ни души. Я сразу сообщила об этом Элизе и побрела в метро, как дура.

– Да все в порядке, – лихо шлепнула ладонью по стойке Элиза. – Через час грек мне позвонил, Антоша уже был у него.

– Догнал, значит, – вздохнула Коломбина, вливая в себя рюмочку. – Узнать бы теперь, куда подевались Чугеки – перед сестрой неудобно. Повозку с лосем, опять же, Шаня должна была подкатить к зоопарку.

– Я попрошу извинения у Прохора Аверьяновича, – пригорюнилась Элиза, подперев ладонью щеку. – Изворачивалась, врала, утаивала сведения, пока грек не дал знак, что они оба выехали за границу. А пистолет непременно выброшу в реку!

– А ты чего всполошилась, девочка? – спросила Коломбина после четвертой рюмки.

– Я брата ищу, мне без него жить неохота, – ответила Лера, закрыв глаза.

– А ты изобрази такой финт, – предложила Коломбина. – Отправляйся… Где он сейчас?

– В Бостоне, – подсказала Элиза.

– Отправляйся в Бостон, найми там телегу с ослом, купи дудочку и выкради брата! Хотя, постой… Мысль пришла романтическая, не перебивай, а то упорхнет. Корабль! Не телега, а корабль с алыми парусами. Он же подрос за эти годы, наверняка перешел от сказок к фэнтези.

Хихикнув, Коломбина опрокинула в себя пятую порцию.

– Я была в Бостоне. Моего брата там нет, – тихо сказала Лера. – Потому я и сижу тут, рюмки бью…

Элиза вытаращила глаза и некоторое время старательно фокусировала зрачки на лице девочки.

– Брось!.. – сказала она, не заметив в глазах внучки ни намека на шутку. – Грек души не чает в своем Антоне!

– Повезло кому-то, – кивнула Лера и спросила, наблюдая, как Коломбина заливает в себя шестую рюмку: – Что с Коломбиной бывает после шестой порции виски? Она не сказала.

– А?… – никак не может прийти в себя Элиза.

– После пятой она теряет способность разговаривать, а после шестой?

– О боже! – Элиза схватилась за голову, осматривая высоченную Коломбину, улегшуюся щекой на стойку. – Способность передвигаться!

Признание

Самойлов сидел в комнате для допросов в следственном изоляторе, смотрел на Зою Ялину, потел и злился. Уже больше часа так сидел – слушал, потел и злился. Колпаков вел допрос то участливо, с пристрастием к житейским мелочам – спрашивал, например, как родители одевали сестер – одинаково или младшенькая донашивала платья старшей? То напористо, с давлением и хамскими выпадами. Но Зоя Ялина в пятый раз твердила свою историю наизусть, не отступая от текста и не сбиваясь на воспоминания детства и вообще на какие-нибудь чувства по отношению к родителям или к сестре. Большим достижением было уже то, что она признала свое старшинство. Случилось это после подробного описания Колпаковым особенностей различий почерков у людей и сравнительного анализа ДНК. Он уверил ее, что эксперты содрали со штукатурки в доме достаточное количество подсохшей крови, чтобы этот анализ провести. И Зое пришлось в срочном порядке (пока анализ делается) решать, кто же она – жертва кровопролития или его инициатор. Для правильного выбора был приглашен адвокат, и через час после беседы с ним Зоя Ялина попросила следователя для чистосердечного признания.

И вот в присутствии Самойлова она в пятый раз прокручивала это самое чистосердечное. Получалось, что главное преступление Зои – попытка мошенническим путем получить «послесмертные», как она называла, деньги. По ее словам, после визита «инфарктного старикана» сестра пропала неизвестно куда. Подумав, что с этим фактом делать, Зоя решила на некоторое время стать Инной. И при этом отрицала любое физическое вмешательство со своей стороны в жизнь сестры. Просто она решила подождать: вдруг та обнаружится мертвой, и тогда весьма уместно будет получить по договору деньги от «Хипекса», подставив им тело сестры как свое собственное. Что касается крови в коридоре – да, Зоя погорячилась и когда-то нанесла своей сестре небольшую рану на руке, но чего не бывает между родными людьми. Сами поссорятся, сами и помирятся.

Утомленный ее заученной наизусть речью, Колпаков с удивлением сказал потом Самойлову, что упорства у девчонки, как у матерого уголовника. Самойлов согласился – такие люди сдаются только под сильным давлением доказанных фактов.

– Такая маленькая, хрупкая! – в который раз повторил он.

– Да если бы не вы с этим письмом и апельсинами, никому и в голову не пришло бы усомниться, что она – младшая Ялина. А как закручено-то умело! И дом, и деньги за тело, и никаких подозрений бы не возникло, что пострадала младшая. Неужели висяк? – отчаялся Колпаков.

– Да ладно, с вашим-то рвением, – попробовал успокоить его Старик.

– Да на хрен мне это рвение, когда трупа нет?!

– Вижу, теперь вы меня понимаете, коллега, – вздохнул Самойлов.

Потом они отправились в кабинет Колпакова и прослушали поступившее сообщение.

«Мир вам и счастье. Благотворительная организация Христианский Красный Крест приветствует вас и благодарит за звонок. Память об одиноких и страдающих детях жжет нам сердца. Напоминаем, что пожертвования можно пересылать на счет… коммерческого банка „Альтаир“. Если у вас есть личная информация для Сесилии Суграна, отправьте свое сообщение по адресу: абонентский ящик… указав возможности прямого контакта – подробный адрес или телефон. Если дело не терпит отлагательства, наберите уже знакомый вам номер, в тональном режиме добавьте цифры 335 и обрисуйте проблему. Вам обязательно помогут. Мир вам и счастье».

– Аминь, – выдохнул Колпаков. – Вот вам данные на Христианский Красный Крест. Здесь список специалистов в Москве, которые за последние два года официально получили от этой организации деньги за оказанные услуги. Как видите, у них есть медики, переводчики, транспортники, психологи, адвокат и отдел ритуальных услуг. Оригинальный подбор кадров, да?

В этот момент Самойлов постарался максимально проследить за выражением своего лица – он увидел фамилию адвоката.

– Вот тут адвокат указан, видите? Похоже, грек, – как можно спокойней заметил он.

– Не просто грек, а еще и адвокат, объявленный в розыск.

– Кто заявил? – напрягся Самойлов.

– Домработница. Но это не по моей части. Это, коллега, по части ваших бывших сослуживцев.

– Чем же занимается эта организация?

– Гуманитарная помощь детским учреждениям, медикаменты, усыновление детей-инвалидов зарубежными семьями, патронаж некоторых детских домов, приюты для бездомных детей. Сама Сесилия Суграна – гражданка Италии – в данный момент проходит по уголовному делу о вывозе из детского дома Челябинска детей-инвалидов в Италию и Америку на усыновление. Что-то там не в порядке с документами, взятки, да и патронажный надзор спустя год не может найти некоторых детей и их новые семьи. Как говорит мой сын – просекаете, коллега?

Взволнованный Самойлов не очень хорошо «просекал», поэтому Колпаков разъяснил:

– Под видом усыновления из страны можно вывезти любого инвалида. А как вы назовете человека с тремя руками и хвостом? Инвалидом! Теперь ваша очередь. Откуда вы взяли эти номера телефонов? Они как-то связаны с «Хипексом» или мне уже везде мерещится этот великий скульптор по трупам?

Самойлов угрюмо порылся в кармане пальто и выложил на стол красный блокнот.

– Отсюда взял, – сказал он. – Это записная книжка Попакакиса. Коллега, – попросил он, не поднимая глаз, – ничего пока не могу объяснить. Дайте мне сутки! Только двадцать четыре часа без вопросов. Потом сам приду. Не моя епархия, конечно, но очень вам советую присовокупить этот блокнот к делу о похищении девочки с жабрами и к делу о пропаже Инны Ялиной. Чтобы получить разрешение на обыск квартиры и офиса адвоката с изъятием всей его документации, в том числе из компьютера.

– Прохор Аверьянович, вы меня пугаете! – ухватился за блокнот Колпаков. – Вы что, пристрелили этого адвокатишку?

Дома

Домой Самойлова подвез оперативник Колпакова. Кое-как взобравшись на второй этаж, Прохор Аверьянович вошел в квартиру, сразу же направился в спальню и рухнул в одежде на постель. Гоша бросился к нему и стал рыться в карманах – залез в брюки, потом зашарил по рубашке.

– Что ты делаешь? – спросил Самойлов, когда Гоша перевернул его на спину, пытаясь стащить пальто.

– Таблетки ищу. Валидол, нитроглицерин, что вы в рот кладете, когда припечет?

– Прекрати, – отмахнулся Самойлов.

– Но вы же белый весь и глаза совсем тоскливые.

– Посмотри на себя. Ты вообще синий, а о глазах я лучше промолчу.

– Так это у меня от страха, – Гоша присел на кровать. – Давайте хоть подушку подложу под голову.

– Подложи.

Разглядывая профиль Гоши, Самойлов думал, как все же легко и удобно быть молодым.

– А ботинки снять можно? – повернулся Гоша к нему анфас.

– Ботинки не тронь. Чаю сделай. Крепкого и сладкого.

– Так все готово, – вскочил Гоша. – Нести?

– Я в кухню приду, – сел Самойлов.

Он медленно разделся, накинул халат, нашарил ступнями шлепанцы у кровати. Краем глаза заметил несколько коробок у двери в кладовку. Заглянул. Гоша зачем-то переставлял там вещи.

– Докладывай, – кивнул он уже на кухне, усевшись на свое место в углу.

– Нашел я мальчишку! Фотография делалась для газеты. Статья о беспризорниках, счастливо нашедших свой новый дом – приют для бездомных детей. Нашел организацию, которая содержит приют и устроила его усыновление в американскую семью. Два года назад тот отбыл с родителями по новому месту жительства.

– Инвалид? – спросил Самойлов.

– Никаких данных нет. Нормальный пацан, сирота после лишения родительских прав двух алкоголиков. А теперь – самое интересное. Организация, которая занималась оформлением документов…

– Христианский Красный Крест, – кивнул Самойлов.

– Вы уже… – опешил Гоша, но быстро взбодрился. – Вы знаете, чью подпись я нашел в этой организации?

– Адвоката Попакакиса, – опять испортил сюрприз Старик.

– Ладно! – не сдавался Гоша. – Может быть, вы знаете, куда капают благотворительные взносы для этой организации?

– В банк… Подожди, Колпаков говорил, вылетело. Что-то знакомое… – задумался Самойлов.

– Еще какое знакомое! – Гоша кивнул в сторону коридора.

– В банк «Альтаир», – вспомнил Прохор Аверьянович. – Куда ты киваешь? На мою кладовку? «Рабочая группа „Альтаир“? Ты думаешь?

– А что тут думать, если я прогнал все по слову «Альтаир». Сухой остаток такой! Координаты местонахождения «Рабочей группы „Альтаир“ мне так и не удалось обнаружить – всю информацию предлагается отсылать по электронному адресу, номер факса прилагается. Зато я узнал, что сама группа была создана как раз два с половиной года назад как финансовая ячейка для подготовки президентских выборов. А знаете, что находилось в перестроенной квартире три года назад?

Самойлов, насупившись, смотрел на щербинку в столе с растерянностью потерявшего мысль человека.

– Штаб «Поющих вместе»! – гордо доложил Гоша.

– Что это такое? Это шутка или название ансамбля? – заинтересовался Самойлов.

– С вами невозможно разговаривать! – вскочил Гоша.

– Не надо со мной разговаривать на тему банка «Альтаир». Это отвлекает от основного дела.

– Отвлекает? У вас за стенкой помещение, в котором находится отделение банка или его секретный отдел по отмыванию и перекачке денег. Тех самых денег, которые сознательные организации и просто физические лица направляют на нужды благотворительных детских организаций на счет Христианского Красного Креста! – воскликнул Гоша.

– Совпадение, – пожал плечами Самойлов. – Я не собираюсь сейчас заниматься махинациями этой рабочей группы только потому, что ее запах просачивается в мою кладовку. Тем более что контора эта уже сворачивается. Через месяц и запаха не останется от «Рабочей группы „Альтаир“.

– Но вы же платите лишние деньги за электричество! – возмутился Гоша.

– Не обеднею, – отрезал Старик.

– У вас забрали целую комнату!

– А мне нравится моя кладовка. Послушай, мальчик. Не лезь в эту нору, в ней плохо пахнет. Лучше заняться тем, что ты умеешь делать профессионально. Розыском пропавших, например. И поверь опыту старика, пережившего несколько политических перестроек. Нельзя соваться в подобные структуры безнаказанно. Если ты прав в своих подозрениях и эта рабочая группа действительно является нелегальным отростком финансовой структуры, созданной на время подготовки выборов, – это не наше дело.

– Согласен. Но вместе с этим банк «Альтаир» еще как-то связан с Христианским Красным Крестом! Что это значит, вы понимаете? Для Креста это означает добротную «крышу» и сохранность денег! А «крыша-то» организована, как и банк, кем-то из правительственных структур как подставная фирма для финансовых махинаций!

– Именно это я и хотел тебе сказать. Я рад, что ты все правильно понял, – Самойлов встал. – В нашу задачу не входит ловить организатора финансовых махинаций. Хватит занимать время ерундой. У меня есть работа. Я должен найти вьетнамку Саию Чен, шестипалую карлицу Инну и мальчика Антона. Если по ходу этих поисков удастся разорить структуру, которая переправляет тела или живых людей доктору Хи, это будет самой большой мне наградой. Но! – Он поднял указательный палец и не позволил Гоше перебить себя. – Через двадцать три часа, если я не найду труп адвоката Попакакиса, я вынужден буду отвезти в уголовку пистолет и девочку Леру для дачи показаний.

– Леру?… В уголовку? А если адвокат жив и просто скрывается где-то? – вскочил Гоша.

– Ты знаешь мою позицию, – кивнул Старик. – Найду его живым, порадуемся вместе.

– С чего начнем поиски? – уныло спросил Гоша.

– Я лично иду спать на три часа, а тебе неплохо бы показаться в фирме.

– Я никуда не поеду, – категорично заявил Капелюх. – Я ее дождусь.

Уравнение

Конечно, Самойлов не заснул. Он лежал затаившись, мечтая свести глубину вдохов и выдохов до минимума хладнокровной рептилии, которая умеет останавливать на зиму сердце и вмерзать в лед. Он слышал, как около пяти утра Лера открыла дверь. Гоша вышел в коридор.

– Элиза ни при чем, – сказала с порога Лера. – Зря я возилась с сейфом. Где Старик?

Гоша зашипел, и Самойлов представил себе, как он в этот момент прикладывает палец к губам. Сейчас сунется посмотреть, как ему спится.

Гоша заглянул в спальню, выждал полминуты и осторожно прикрыл дверь.

Прохор Аверьянович стал думать, какими бы словами он сам уговаривал девочку бежать? «Старик собирается сдать тебя милиции, и пистолет с отпечатками тоже!» – «Нет, – ответит девочка Лера, – он не может так поступить, он обещал, что даст мне время на поиски брата!» – «Еще как сдаст! Сядешь за решетку, а он, как и обещал, какое-то время поищет брата. Тебе будет от этого легче?»

– Я тебе не верю! – выкрикнула Лера в кабинете, куда ее затащил Гоша для доверительной беседы. – А если даже это правда, я согласна посидеть в камере, пока он не найдет Антона!

– Такой идиотки я в жизни не встречал! – почему-то выдал Гоша вместо подкатившего к горлу восторженного: «Какая ты красивая с темными от злости глазами!»

– Ничего! Посижу. Я в Старике уверена. Он и брата найдет, и убийцу Какиса.

Прохор Аверьянович мысленно нарисовал на белом листе круг. Внутрь круга он поставил человечков, которые два года назад собрались в его квартире. Мукалова, Лера, родители Леры – два раза по Вале, бабушка – любительница древнего фарфора. От Мукаловой потянулись ниточки, на которых гримасничали человечки-огуречки – патологоанатом из родильного отделения, подруга-акушерка, адвокат Попакакис, семья англичан, отказавшаяся взять ребенка с изъяном. Итого – десять человек. Девять из которых в той или иной степени могли иметь отношение к пропаже мальчика.

Он медленно наладил глубокое дыхание, сел. Дождавшись равномерного, без сбоев, сердцебиения, тихо вышел в гостиную. Взял лист бумаги. Нарисовал круг. Человечков. Написал имена. Дальше получилось интересно – от Мукаловой, Кощеева и акушерки потянулись ниточки к фотографии вьетнамки. Только кто-то из этой троицы мог передать сведения о строении ее тела заинтересованным людям. От адвоката ниточки потянулись к Мукаловой и акушерке – он был знаком с обеими. Теперь, как в уравнении, можно кое-что сократить. Сократилась М.М. – Маруся Мукалова. Она – незаинтересованное лицо. Она прячет на своей даче вьетнамку и, естественно, могла запрятать и мальчика, узнав о его похищении. Самойлов еще раз осмотрел схему. Добавилось новое неизвестное – жена грека Корамиса, которая вскоре после отказа от родившегося младенца развелась с мужем. Самойлов задумался. Вспомнил ядовитые замечания Элизы по поводу усов и небритых ног Маруси Мукаловой. А что, если все дело в банальной измене?

– Вот же дурак! – хлопнул он себя по лбу и пошел к окну посмотреть на мир. – Они были близки, я давно это знал и совсем выпустил из вида! А что, если жена Корамиса отказалась от ребенка именно поэтому? Именно – что он не ее сын? Чтобы уравнение решалось красиво, корень его должен быть вот таким, – он ткнул пальцем в бумагу. – Но это слишком просто, слишком математически. В жизни все гораздо запутанней.

– Ты не спишь? – заглянула в гостиную Лера.

– Ты еще здесь? – удивил ее вопросом Самойлов.

Лера вкратце описала сцену побега Антоши и лилипутов из повозки.

– Опять Воронеж… – задумался Старик.

– Там зарегистрировано отделение Христианского Красного Креста, – подсказал появившийся в дверях Гоша. – Прохор Аверьянович, будем что-нибудь делать или Лере собирать вещи?

– Не нагнетай! – сурово посмотрел Самойлов. – А ты одевайся, – кивнул он Лере. – Поедем к Мукаловой. Поговорим.

Маруся

Через пару минут, когда он натягивал в коридоре пальто, в дверь длинно позвонили. Самойлов посмотрел тяжелым взглядом на Леру. Та шагнула за Гошу. Старик кивнул в строну спальни. Они ушли туда, закрыв за собой дверь. Старик открыл замок.

В дверь ворвалась Маруся Мукалова, обдав его запахами больницы.

– Где она? – спросила Маруся. Схватила Самойлова за свитер на груди и стала тянуть к себе. – Где девочка? Говори сейчас же!

Из дверей спальни выбежала Лера. Маруся едва успела оттолкнуть Самойлова, чтобы подхватить ее, прыгнувшую, под ягодицы. Они не упали только потому, что влепились в дверь – Лера обхватила Марусю руками и ногами.

Опустив Валерию на пол, Маруся потребовала:

– Говори – это правда? Это он сделал, да? Говори, и я сейчас же его прибью! – налитые слезами, ее глаза с остервенением уставились на Самойлова.

– Меня? – удивился он. – За что? Есть тут кем заняться и без меня!

– Муму, – потрясла ее Лера, – ты что, поговорила с Элизой?

– Она сказала, что ты… Что тебя!..

– Она сказала, что я была в Бостоне?

– Давайте пройдем в гостиную, а кто-то поможет мне снять пальто, – громко предложил Самойлов.

Гоша с опущенными глазами вышел из спальни и суетливо стал помогать Старику раздеться. Маруся застыла, жадно осматривая молодого человека. Посмотрела на Леру. Та скорчила гримасу, пожала плечами и заявила:

– Это – моя тема. Я разберусь сама.

– Теперь и я вижу, что мне в этой теме делать нечего, – пробормотала пристыженно Маруся и украдкой посмотрела на Самойлова. – Я знала, что Лерка поехала после адвоката к вам, я думала…

– Без обид, – великодушно сделал он в воздухе рукой. – Очень необычно чувствовать себя подозреваемым в подобном деянии.

Усевшись рядом с Лерой и взяв ее руки в свои, Маруся с болью в голосе спросила:

– Почему ты не приехала ко мне? Почему ты поехала жить к этой крысе? Ты надевала такое белье? Зачем? Ты разбила мне сердце!

– Я дала себе слово не жить с вами, пока не найду брата.

– С нами?…

– С тобой, с родителями. Вы же отказались его искать. Я не могла с вами.

Самойлов ловил каждое их слово.

– Но почему же ты не поехала ко мне из аэропорта? Почему, узнав, что в Бостоне не Антон, ты опять поехала к адвокату?

– Он мне помог, – теперь Лера сжимала руки Маруси, – я обещала рассказать ему о результате поездки.

– Да ведь никак нельзя было этого делать! – вскочила Маруся. – Он ведь специально все подстроил, ты ему вовремя попалась, он тоже искал моего мальчика!

Самойлов встал, демонстративно посмотрел на часы.

– Я, конечно, прошу прощения, но где труп Попакакиса? – спросил он громко. – А, Мария Ивановна? У нас не так много времени осталось.

Маруся застыла на месте. Гоша, приоткрыв рот, смотрел то на нее, то на опешившую Леру.

– Муму, – прошептала Лера. – Ты убила Какиса?…

– Я бы его двадцать раз убила за твое развратное белье! – воскликнула Маруся.

– Теряем время! – напомнил Самойлов.

– Он… Он в морге, – с трудом выдавила из себя Маруся.

– Отличное место для трупа. Вы меня успокоили. В каком именно?

– В морге Института гинекологии и акушерства. Бокс номер 12.

– Прекрасно! Тогда можно расслабиться и подумать, как нам выкрутиться из ситуации с похищением из квартиры мертвого тела. – Довольный Самойлов опять уселся и весело посмотрел на Гошу. – Кое-что проясняется, – улыбнулся он. – Не будьте таким серьезным, напарник. Сейчас Мария Ивановна расскажет нам, почему убили адвоката.

Маруся удивленно посмотрела на Старика:

– Это не я.

– Конечно, не вы. Вы – брюнетка. А на окурке в сливе унитаза была яркая перламутровая помада. Мой сыскной опыт позволяет утверждать, что помадой такого фиолетового оттенка пользуются только блондинки. Ваша подруга и коллега по работе, если не ошибаюсь, Лиза?…

– Лизавета… – прошептала Маруся.

– Подруга Лизавета. Где она?

– В морге, – Маруся села, глядя в пол.

С лица Самойлова начало сползать выражение веселого удовлетворения.

– Это в каком морге? – спросил он. – Не в том ли, где работает патологоанатом Кощеев?

Маруся кивнула.

– А где он сам, можно полюбопытствовать?

– В морге… – почти неслышно прошептала Маруся.

– Мария Ивановна, расскажите мне, что случилось? – доверительно попросил Самойлов.

– В половине третьего ночи мне позвонила Элиза. Сказала, что Лера спит у нее, а она сама глотает таблетки и запивает их водкой. Я не рекомендовала смешивать такие компоненты, но она сказала, что пьет от страха. Боится, что умрет проклятой и станет привидением. Не уберегла внучку от насилия, не предупредила, не дала ей пистолет – защититься. Помогла злодеям украсть ребенка. Очень боялась, что заснет, опять проворонит Леру, и от этого накачивалась транквилизаторами.

– К четырем утра она заблевала свою спальню и крепко уснула, – успокоила ее Лера.

– Ее совесть мучила. Она, как и все мы, думала, что Антон благополучно живет с отцом в Бостоне. А Лера увидела там другого мальчика! Я сопоставила эту информацию со словами Кощея и поехала к Лизе. А Лиза, наоборот, чтобы заснуть, намешала спиртное со снотворным. Пришлось в машину ее почти тащить на себе. Доволокла, – кивнула Маруся. – Отвезла в морг. Приперла Кощея к стенке. Электропилой. Но он бы и так все рассказал. Он был против того, чтобы вывозить живые аномалии. Так и сказал: «Я против вывоза живых аномалий, мертвым все равно, а живые имеют право на самостоятельный выбор места смерти». Вдвоем мы привели в чувство Лизу. Та созналась, что по просьбе Попакакиса подготовила вместе с Кощеем медицинскую карту Антона Капустина с новыми снимками и заключением. Она якобы была уверена, что Капустины, узнав о подсунутом им чужом ребенке, не будут против, что его заберет родной отец. А когда я узнала, что Кощей за деньги помогал вывозить анатомический материал!.. Сами понимаете, какой у нас бывает материал. Младенцы с разными отклонениями.

Маруся тяжело вздохнула и замолчала.

– И что вы сделали? – спросил Самойлов.

– Связала их, обоих, и вколола по два кубика… Положила в кабинете Кощея на пол. Проспят часов шесть.

– Антон убежал из повозки, когда за ним пришел человек, – тихо сказала Лера. – Он убежал за карликами, скорей всего, они отсиделись в мусорном баке или в подъезде. Маруся, Кощей не говорил, где может быть мой брат?

– Информация от Кощея такая. Он занимался, так сказать, анатомическим материалом. Под такой маркировкой и уходили контейнеры – «анатомический материал». Был еще один человек, он занимался живыми экспонатами. Что-то сорвалось – недавно. Со слов Кощея, адвокат очень нервничал и налаживал связь с тюрьмой – этот человек находится в какой-то тюрьме, пока идет следствие.

Самойлов встал, подошел к своему стенду, обвел синим фломастером фигурки адвоката, Кощеева и Лизы.

– Почему она убила адвоката? – спросил он, не поворачиваясь. – Что не поделили? Деньги?

– Вы не поверите, – вздохнула Маруся. – Из ревности.

– К вам?

– К ней, – Маруся показала на Леру.

– У нас были сугубо деловые отношения! – дернулась Лера.

– Никто не убедит в этом Лизу после того, как она увидела белье, которое тебе купил Попакакис.

Гоша закрыл глаза и стиснул зубы.

– А этот молодой человек почему так нервничает? – с подозрительным участием поинтересовалась Маруся.

– Не обращай внимания, он дурак, – ответила Лера, дождалась, когда Гоша выскочит из комнаты, и легла головой Марусе на колени. – У тебя на даче живет вьетнамская женщина, которая родила мертвую ящерицу?

– Откуда ты знаешь? – Маруся метнула быстрый взгляд на Самойлова.

– Отвечайте, Мария Ивановна, – попросил тот. – Почему вы ее прячете?

– Она меня попросила. Сказала, что за нею охотятся.

– Как она на вас вышла?

– Рожала у меня… – Маруся задумалась. – В каком году-то?… Тебе было одиннадцать, – она погладила волосы Леры. – Сбежала после родов. Потом позвонила в родильное отделение через два дня – у нее началось кровотечение. Сказала, что у меня работают нехорошие люди, она им не доверяет. Я еще ездила в общежитие, делала ей уколы. Оставила свой номер телефона. Прошло больше четырех лет, вдруг – звонит и просит ее спрятать. Всерьез я это не восприняла – мало ли какие разборки у вьетнамцев, дала адрес дачи, я туда последнее время почти не езжу. Я только сейчас, после смерти адвоката, узнала, что он интересовался этой женщиной.

– Вы можете сегодня поехать на дачу? – спросил Старик.

– Да, но Кощей и Лиза…

– О них позаботятся люди из уголовного розыска. Уговорите Саию Чен встретиться со мной. Спрячьте ее в машине и привезите в Москву вот по этому адресу.

– А как мне сказать, кто вы? – засомневалась Маруся.

– Скажите, что я ее страховой агент. Она поймет. Фирма, в которой я работаю, очень заинтересована, чтобы эта женщина избежала насильственной смерти.

– Старик, а ты куда собрался? – подняла голову Лера.

Воронеж

Самойлов позвонил Колпакову.

– Башлыков молчит? – спросил он.

– Молчит.

– У меня для вас есть информация. Обещайте, что подождете с выводами, пока я не вернусь из Воронежа.

– Двадцать четыре часа еще не прошло, – улыбнулся на том конце провода Колпаков.

– Тут пруха пошла, случается и у меня везение. Запишите адрес. – Самойлов дал Марусе ручку и показал, где писать, а сам диктовал. – Записали?

– А что там интересного? У меня беременных сотрудниц, слава богу, пока нет.

– Там в морге в боксе номер двенадцать лежит тело адвоката Попакакиса.

– О как! – воскликнул Колпаков.

– Вот так.

– А почему мне звоните? Порадуйте своих бывших сослуживцев. Я еще разрешение на обыск у него не получил.

– Звоню, потому что в кабинете патологоанатома – это там же, в морге, – лежат два связанных тела. Женщины и мужчины. Женщина застрелила Попакакиса, сама вам потом расскажет, почему. А мужчина работал, как и адвокат, на поставках поделочного материала для доктора Хигенса. Он патологоанатом.

– Мощно это у вас получилось, – похвалил Колпаков. – Опять вы меня удивляете, Прохор Аверьянович! Может, и об оружии знаете – где искать?

– Найдем, куда оно денется, – неопределенно пообещал Самойлов.

– А зачем в Воронеж?

– Этот доктор из морга, как я понимаю, занимался анатомическим материалом. На живых, я думаю, заказы получал Башлыков. Он не заговорит, пока мы не задержим заказчика. Слишком большие деньги, вероятно, в этом деле крутятся, он молчит, потому что боится за свою жизнь. Адвокат, скорее всего, был посредником между поставщиками и заказчиком, но он уже ничего не скажет.

– И вы знаете, кто этот заказчик?

– Знаю, – скромно объявил Самойлов. – Но съездить в Воронеж для полной уверенности не помешает. Так вы обещаете, что дождетесь меня?

– И кого я не должен трогать до вашего возвращения? – конкретно решил выяснить Колпаков.

– Никого из тех, кого назовут женщина и патологоанатом.

– Что смогу – сделаю.

Через полтора часа Самойлов садился в поезд. Гоша очень разволновался, уговаривал Старика разрешить лично довезти его до Воронежа, но Самойлов объяснил, что в его присутствии там главное – неприметность. Скромный старикан из поезда и старик из иномарки с московскими номерами – это очень резкий контраст.

– Ты ведь не умрешь, пока не найдешь моего брата? – приободрила его Лера на прощание.

– А кто мне обещал белые пески Мачилипатнами? – возмутился Старик.

В поезде он заснул, как только его сердце приноровилось к чужому механическому ритму стука колес. Так хорошо Старик давно не спал.

Воронеж встретил его дождем и мокрым снегом. Он сказал таксисту название кафе – «Гулливер», да и куда еще податься одинокому старику поздно вечером?

Дальше – как в шпионском триллере. Хозяйке «Гулливера», занятой на кухне проверкой сервировки блюд (в этот вечер в кафе гуляла большая компания деловых людей), Старик шепнул, что он от Коломбины. Через десять минут он был накормлен и даже уложен на продавленном диване в комнатке с бухгалтерией («А то у вас что-то на лицо тяжесть из желудка накатила»).

Вздремнув, он осмотрел в щелку двери из подсобных помещений гуляющую публику и высоченного мужика в кожаном камзоле, в сапогах с отворотами, в широкополой шляпе, которой тот то и дело обмахивался, совершенно замучив перо на ней. Зато пышные кружевные манжеты при этом привлекали внимание к его кистям с пальцами такой длины и завораживающей породистости, что редко кто из гостей-мужчин после их осмотра не покосился ненароком на свои пальцы да и не сжал их потом в кулак.

Гулливер

– Я не рекорд, – скромно заметил Гулливер, когда в кафе уже тушили свет и ножки от закинутых на столы стульев торчали кверху в полутемной зале, как рога диковинного стада. – Вот у вас, кстати, в Москве в доме инвалидов мужик живет – бывший баскетболист. Так ему этот доктор на букву «хэ» трижды делал предложение – три раза цену поднимал! А знаешь, почему?

– Откуда?… – бормочет Самойлов, который давно уже не употреблял столько горячительного.

– Потому что он до сих пор растет! Мужик живет в инвалидной коляске, имеет рост два сорок и до сих пор растет, а пошел-то ему уже пятый десяток!

– Что, сам лично доктор Хигинс приезжал в Москву и цену повышал? – не поверил Старик.

– Ну ты, вобла, даешь! Этот доктор сидит у себя в Америке и мастерит потихоньку из трупов скульптуры. Ему по фигу – кто достал тело, как, за сколько. А у нас сейчас народ какой? За тыщу «зеленых» прирежут, разберут по частям и отправят в посылке по почте. У нас тут, слышь, один мужик печень своего деверя заспиртовал в пятилитровой банке и отправил. Такой печени, говорят, ни один врач еще не видал, ну настоящее ублюдство, а не печень.

– А что этот баскетболист в коляске? Согласился?

– Там, вобла, такое дело было. Предложили ему на руки десять тыщ и после смерти на каждого члена семьи по три. Или по пять, не помню. Отказался.

– Ну? – удивился Самойлов.

– Чего – ну? У нас Змею Горынычу предложили пятнадцать, если он приедет потом сразу к доктору «хэ» умирать. Заранее. Чтобы шкура не разложилась. А ты – ну!

– Отказался? – переспросил Старик.

– А то!

– Почему?

– Из-за менталитета.

– Я хочу видеть этого мужика! – стукнул по столу Прохор Аверьянович кулаком. – Этого… Змея Горыныча, который из-за менталитета!..

– Сделаем, – пообещал Гулливер. – А доктор может и не знать, как его поводыри материал добывают. Говорят, он вообще к нам в Россию – ни ногой. Боится ажиотажа, чтобы, значит, перед мировой общественностью не краснеть. У нас же народ какой? За тыщу «зеленых» родного отца продадут и не поморщатся, а ему потом ходи по судам и доказывай, что все по закону подписано было. Нет, он не дурак! А Горыныч пьет так, что хоть каждый раз приглашай Гиннесса с его книжкой. Денег-то хватит на разговор?

Змей Горыныч

– Ты пойми, мил-человек, что меня унизили! Перед семьей унизили. Пообещали после смерти, когда я, значит, поеду в Германию подыхать с комфортом, жене и сыну по пять тысяч. Тебя так унижали?

– Никогда, – с полной уверенностью покачал головой Самойлов.

– Тогда ты не поймешь. Ты не поймешь сути унижения простого русского человека. И она не понимает! Я объяснял – не понимает! Посуди сам. Я могу написать завещание? Нет, ты скажи, могу?

– Можешь, – согласился Прохор Аверьянович, наблюдая из окна, как Гулливер вышел на улицу помочиться и раскачивающийся фонарь над крыльцом дома Горыныча долбит его по голове.

– А я могу сам по завещанию свои собственные деньги в семье распределить?

– Можешь, – опять согласился Самойлов, занявшись теперь разглядыванием кошки, потому что смотреть на чешуйчатые щеки и лоб сидящего напротив радушного хозяина он мог не больше трех-пяти секунд подряд, после чего у него появлялось непреодолимое желание ощупать себя всего – на всякий случай.

– А ежели я, хозяин, сам для уважения оставляю в наследство деньги за продажу собственной шкуры, разве кто смеет встрять и предложить сбоку от себя лично за эту самую шкуру еще по пять тыщ посмертных? Это унижает мой менталитет?

– Унижает, – поник головой Самойлов.

– Вот то-то и оно! А она не понимает! Да я бы и за пять тысяч согласился съездить к немцам и подохнуть там под наркотиком, только пусть я эти пять тысяч сам распишу – кому и сколько. А не тетя чужая придет и решит это! – воскликнул Горыныч.

– Женщина? – уточнил Самойлов.

– Приезжала тут одна. Лично, уговаривать. Оченно ценным экземпляром обзывала! Просила шкуру беречь, а чего ее беречь? С такой шкурой, сам понимаешь, лишний раз с мужиками в пруд не прыгнешь, – он лихо рванул на груди рубаху, и Самойлов отшатнулся: плотные наросты чешуек, отражая едва тлеющую нить засиженной мухами лампочки, блеснули в него светом такой запредельной дали, для которой васнецовские богатыри – праправнуки.

– А вот огонь я не изрыгаю, – закрыл грудь Горыныч.

– Спасибо, – пробормотал Самойлов.

– А вообще эта болезнь у капиталистов давно изучается. Называется – «Арлекина». Только вот Арлекиной меня почему-то не зовут, Змеем зовут. Вот Кольку Ряхова, с которым мой старший пацан в школу ходил, зовут Коломбиной, оно и понятно – члена-то, считай, не осталось. Завтра можем всех собрать и посидеть так же хорошо, как мы сейчас сидим.

– Всех? – не понял Самойлов.

– Всех, кто отказался деньги за свои физиологические особенности организма брать и лишаться погребения. Нас таких в городе человек пять набралось. Иногда собираемся вместе, лясы точим – на что бы деньги потратили, если бы согласились.

– Кто так сказал о ваших физиологических особенностях? Она?

– Она! Тараторила как заведенная. Интересно, сколько платят толмачам? Та, которая немка, главная, скажет пять слов, а эта! Выдает по абзацу в минуту.

– Переводчица? – догадался Самойлов.

– Ну а я что говорю! Небось только научилась лопотать по-ихнему, жизни еще не нюхала, а туда же – «разрешите мне лично объяснить вашим домашним выгоду нашего предложения»!

– А может быть, вторая, которая по пять слов говорила, не немка? Англичанка?

– А кто ее знает, звали же помирать в Германию, я и подумал – немка. Говорят, у вас в Москве, как только подпишешься на продажу тела, больше месяца не проживешь – родственники угробят. Или сгинешь без вести. А у тебя, мил-человек, кто пропал? Кого ищешь?

– Я ищу мальчика. С крыльями.

– Слыхал про такого, – кивнул Горыныч. – Его церковники прячут. Ждут, когда крылья вырастут, они его тогда будут возить в клетке и всем неверующим показывать.

– Зачем? – опешил Прохор Аверьянович.

– Так ангел же явится миру!

– А почему в клетке?

– Чтобы не улетел.

Слежка

После отъезда Самойлова Гоша включил отключенный мобильник и уже через полчаса, выслушав поступивший приказ начальника, засобирался. Оделся, походил туда-сюда перед закрытой дверью гостиной, решился и позвал Леру:

– Пойдем в кладовку, я хочу тебе кое-что показать.

– Размечтался! Не мешай, мне нужно обзвонить еще пять больниц, – отмахнулась она.

– Кого ты ищешь в больницах? Брата?

– Нет. Соседку по даче.

– А серьезно?

– Это как? – подбоченилась Лера. – Опять намекаешь, что я что-то сочиняю?

– Мне нужна твоя помощь. Я установил кое-какую аппаратуру в кладовке.

Лера заинтересовалась. Осмотрев сложную конструкцию из коробок и проводов, она удивленно посмотрела на Капелюха.

– Понимаешь, там что-то происходит, потому что счетчик теперь крутится и после восьми вечера.

– Так ты следишь за госпожой Тамариной! Ничего особенного там не происходит. Старик говорил, что они переезжают. Люди собирают вещи, пакуют чемоданы, выгребают бабки из сейфа.

– Откуда ты знаешь о сейфе? – насторожился Гоша.

– Старик сказал. Он же был в этой комнате. Ты что, установил видеокамеру в отверстии?

– Нет. Это невозможно. Там стеновая панель за кирпичной кладкой. Я установил прослушку. Очень важно, чтобы вот этот прибор не отключался. Здесь вставлен диск, ты его не видишь, хватает на восемь часов записи. Если он остановится, загорится вот эта лампочка. Можно, я тебе буду звонить сюда каждые полчаса?

– Зачем еще?

– Спрашивать… не остановился ли диск. Ты мне ответишь, потом я позвоню опять…

– Лучше я тебе сама позвоню, когда соберусь куда-нибудь уехать. Тебя ведь это волнует?

– Волнует. Но еще важно, чтобы запись не останавливалась. Тогда можно будет сравнить щелчки от крутящегося диска сейфа и вычислить код. В этом деле важно, чтобы таких записей набора кода было несколько и чтобы они шли последовательно. Только тогда можно с вероятностью в девяносто восемь процентов…

– Ты хочешь залезть к ним в сейф? – от удивления Лера перешла на шепот. – Тебе нужны деньги?

– Деньги?… Нет, меня больше интересует документация, – ответил Гоша.

– Звони, конечно! Что нужно делать, если диск остановится?

– Нажмешь здесь и вот здесь, – показал он.

– Поня-атно, – задумчиво протянула Лера. – Зачем тебе их документация?

– В современном бизнесе самое важное – знаешь что?

– Связи? – предложила свой вариант Лера.

– Компромат, – уверенно заявил Гоша.

Он вернулся в квартиру Самойлова после десяти вечера. Лера открыла дверь.

– Крутится! – доложила она. – И счетчик работает. Может, они просто включили на ночь обогреватель?

– Нет, они там копаются, перебрасывают туда-сюда деньги по банкам, уничтожают лишние бумаги. Нашла соседку по даче?

– Нет. Ее родня была из Калужской области.

– Фамилию помнишь?

– Маруся мне сказала – Сепугина.

– Пошли, – Гоша повел Леру к компьютеру. Через несколько минут он доложил, что в Москве проживают шестьдесят пять Сепугиных женского пола и двести сорок два – мужского.

– Проще залезть в больничные архивы и для начала узнать, не умирала ли женщина с таким именем. Или куда она выписалась.

– Как это все грустно, – задумалась Лера. – Давай послушаем, что у тебя записалось.

Гоша вставил диск в декодировщик, потом долго возился с компьютером, пытаясь его подсоединить к декодировщику. Лера устала ждать, ушла в кухню приготовить наскоро бутерброды с чаем. Когда она в следующий раз заглянула в кабинет, Гоша уже сидел в наушниках, а на экране шли диаграммы очистки звука.

– Есть три записи прокручивания диска на сейфе. Садись, – он встал и уступил Лере табуретку. – Слушай. Вот человек первый раз набирает цифры на диске. Щелчок. Закрывает сейф и прокручивает диск, сбивая его с последней цифры. Теперь второй раз. Ели пустить по замедленной записи, можно легко посчитать, сколько щелчков нужно, чтобы установить первую цифру кода.

– Ты что, нюхаешь меня? – подняла голову Лера.

– Я… Нет, я просто наклонился, мне так удобнее смотреть на экран. А вот на этой записи после последней цифры диск не откручивали, просто захлопнули дверцу. Спешат.

– Подожди, а это что за звуки?

– Где? – Гоша наклонился, почти касаясь щекой щеки Леры.

– Ты опять меня нюхаешь!

– Ничего я не нюхаю. Не знаю, что это трещит.

– А теперь – лязг. Опять трещит. Это же… – она повернула голову и почти ткнулась носом в щеку Гоши. – Это же машинка для пересчета денег! А вот здесь – слышишь щелчок? Это пачки перекручивают резинкой! Наличка. А ты говорил, что они деньги по банкам раскидывают – виртуально, по компьютеру. А они их просто считают с утра до ночи!

В дверь позвонили. Гоша показал Лере жестами, что он подойдет.

Птица

Пришла Маруся. Не раздеваясь, протянула Лере еще у двери ладонь в перчатке.

Что-то лежало на черной коже, завернутое в обрывок газеты.

– Саия сказала отдать это тебе.

– Вьетнамка? – удивилась Лера.

– Подожди, сначала я посмотрю! – выступил Гоша, но Маруся тут же сжала ладонь, а Лера успела его оттолкнуть и не дать дотронуться до свертка.

– Она сказала, что ты, наверное, стала настоящей королевой, – кивнула Маруся.

Чуть не упавший от сильного толчка в грудь Гоша подумал, что он паж, прислужник, презренный слуга.

Лера осторожно развернула газету. Там лежала деревянная птичка.

– Это же свисток, я помню его! – воскликнула Лера. – Откуда?…

– Она сказала… – от волнения Маруся задыхалась, – что нашла его в яме.

– В какой яме?

– Она сказала, что несколько раз приезжали незнакомые люди, и тогда Саия пряталась в яме с дверью. Там она и нашла птицу.

– Погреб Анны Родионовны! Муму! Я сейчас, я мигом! – Лера бросилась одеваться.

– Стой! – Маруся поймала ее, обхватила и прижала к себе. – Подожди! Антоша не мог эти два года просидеть в погребе. Даже если предположить, что он убежал тогда с карликами и выбрался за город на дачу. Саия сама пряталась в нем, она бы заметила явные признаки чужого присутствия.

Лера прижала деревянную птицу к лицу и глубоко вдохнула. Разочарованно посмотрела на свисток:

– Пахнет котом.

– Поехали ко мне, – попросила Маруся.

– Не могу. Не хочу нечаянно столкнуться с родителями, – отказалась Лера.

– Так и будешь все время от них прятаться?

– Я приду к ним, когда найду Антошу. Обещаю.

– Тогда я поеду домой. Поздно. Не буду вам мешать, – Маруся открыла дверь.

– В каком это смысле – мешать? – напряглась Лера.

– До свидания! – обрадовался Гоша.

На следующий день вернулся Самойлов. Гоша и Лера, не сговариваясь, умолчали о прослушивании комнаты за стеной кладовки. Самойлов был еле живой от тяжелых ощущений в области живота и головы.

– В жизни столько не пил за один присест, – сознался он. – Вьетнамка была у директора?

– Так точно, – кивнул Гоша.

– Он мне что-нибудь передавал?

– Наградил вас отгулами за хорошо проделанную работу.

– Мне кажется или я слышу в твоем голосе издевку? – уточнил Самойлов.

– Ни боже мой! – уверил Гоша. – Директор пришел в восторженное состояние от женщины, которая привезла вьетнамку.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Самойлов.

– Предлагаю вам правильное лечение: горячая ванна, крепкий чай с лимоном, пятьдесят граммов коньяка.

– Отлично. Потом. А сейчас я переоденусь, и мы поедем на дачу.

– К вам?… – удивился Гоша.

– Ко мне? – выбежала из гостиной Лера.

– К Анне Родионовне Сепугиной, скончавшейся от острого перитонита восемь месяцев назад.

– Ура! Мы залезем в ее погреб? – обрадовалась Лера.

– Прохор Аверьянович опять опередил компьютер, – обратил внимание Гоша.

– При чем здесь погреб? – удивился Самойлов. – Мне нужно осмотреть ее дом, поговорить с соседями, узнать, в какую церковь ходила Анна Родионовна.

– Там нет соседей. На весь поселок на зиму оставалось два или три жилых дома, – объяснила Лера.

– Посмотрим. Кто-то же взял к себе козу, когда Анну Родионовну увезли в больницу?

Погреб

Чтобы не отвлекать внимание Гоши в дороге, Самойлов твердо настоял, чтобы девочка Лера села с ним на заднее сиденье. Ехали молча. Только Лера вдруг тяжело вздохнула после Кольцевой:

– Почему я не поехала тогда на дачу, не спряталась в погребе?!

– В январе? – уточнил Самойлов. – Странные какие у вас с братом представления о приятном времяпрепровождении.

– Почему мы едем к Анне Родионовне? – спросил Гоша.

– В этом деле с пропажей мальчика все очень просто. Куда побежит удравший от Снежной королевы ребенок? Туда, где он привык прятаться. Насколько я помню, он предпочитал это делать за городом. Предположим, что он добрался до вашей дачи – мир не без добрых людей. Естественно, зимой он пойдет к соседке, у которой топится печка и живет пушистая коза. Что сделает набожная соседка, когда мальчик расскажет, как его увезли на повозке с оленем к настоящему папе?

– Позвонит маме мальчика, – уверенно заявил Гоша.

– Не отвлекайся, думай о дороге! – приказал Самойлов.

– Он сказал ей, что мама и папа знают, что его хотел украсть настоящий отец, – прошептала Лера.

– Предположим, что так и было, – кивнул Самойлов. – Твои варианты дальнейшего поведения Анны Родионовны?

– Она… добрая, но себе на уме, она бы стала думать, что делать в такой ситуации, – предположила Лера.

– Правильно. Что делать, с кем посоветоваться, дело-то сложное, семейное, да еще семья чужая, как бы не навредить. И пошла тогда наша Анна Родионовна…

– В церковь, – выдохнула Лера.

– Правильно. А зачем?

– Зачем? Молиться, конечно, – теряя терпение, предположила девочка.

– А теперь неправильно. Она пошла в церковь посоветоваться, что же ей делать в такой ситуации, когда ребеночка хотели отдать другому папе и домой ехать он теперь отказывается. Вроде как на исповедь пошла, – Самойлов задумался. – А может быть, она просто привела его в храм да и оставила там, чтобы не принимать тяжесть решения на себя. Приехал бы кто-то из вашей семьи искать тогда мальчика на дачу, она бы сразу сказала, где он. Но никому ведь это и в голову не пришло.

– Что ты все – церковь, храм! – обратила внимание Лера.

– Мне кажется, что это возможный вариант развития событий.

– Почему мы тогда едем к ней на дачу, а не объезжаем все церковные приюты в округе? – спросила Лера.

– А это мысль, – кивнул Самойлов.

– Не очень удачная, – вступил Гоша. – По этому направлению есть только три приюта при церквях в Калужской области, и два из них находятся под опекой Христианского Красного Креста.

Машина с трудом пробиралась по грунтовой дороге. Снег днем слегка подтаивал, а по ночам подмерзал, превращая колеи в непроходимые рытвины. Дул сильный ветер, и сады уже стояли совсем голые.

– Дом закрыт, – обратила внимание Лера, как только вышла у калитки Анны Родионовны. – Ставни заколочены.

– У меня есть отмычки, – предложил свои услуги Гоша.

– У тебя теперь есть и отмычки, и наручники ты с собой таскаешь, – то ли одобрил, то ли поддел его Самойлов. – Расслабься. Я знаю, где лежит ключ.

– Над перекладиной двери, – Лера подняла руку и пошарила над дверью.

– Под половиком, – Гоша осматривался в поисках половика на крыльце.

– Ключ лежит в почтовом ящике, – Самойлов уверенно лязгнул проржавевшей крышкой ящика. – Для меня его сюда положила сестра Анны Родионовны, которая ее и проводила после тяжелой болезни в дальний путь, а дом этот получила в наследство. Я ей позвонил со станции.

– Старик, пойдем сначала в погреб, а? – попросила Лера. – А то мне страшно одной.

– Я пойду с тобой в погреб, – с готовностью бросился к ней Гоша.

– Молодые люди, у нас много дел – дом осмотреть, соседей обойти.

Лера молча развернулась и пошла через огород к участку Маруси. Гоша топтался на месте, не зная, что предпринять. Чтобы избавить его от мучений, Самойлов быстро отпер двери и ушел в дом.

Через час он разложил на плюшевой скатерти круглого стола всю свою добычу. Иконки, молитвенник, старую Библию, фотографии в конверте, квитанции об оплате счетов и несколько здравниц – небольших, размером с открытку, отпечатанных на хорошей глянцевой бумаге репродукций известных икон с восславлениями бога.

В это время, с трудом откопав заваленный снегом проход к двери погреба, молодые люди спустились вниз. Не выдержав испуганного близкого дыхания девочки, Гоша осторожно прижал Леру к себе и попробовал успокоить ее своими объятиями. Лера не сопротивлялась. Когда Прохор Аверьянович рассматривал, поднеся к окну, ту часть открытки, на которой указываются реквизиты типографии, они уже целовались, чутко подслушивая движения друг друга. Гоша в какой-то момент забылся и занялся расстегиванием куртки на Валерии.

– Нет, – сказала она ему в рот.

Он не услышал, теряя голову, тогда Лера стала шарить рукой, ища на полке среди ящиков и коробок предмет потяжелее. И вдруг напряглась и с силой оттолкнула его. Гоша, еще не очнувшись, не сразу разобрал, что в ее руке – роликовый конек.

Она вышла из погреба и закричала, подняв лицо к небу, и от этого крика Прохор Аверьянович выронил открытку и бросился к двери.

А Гоша не мог сдвинуться с места. Ему вдруг показалось, что из темной норы погреба, как из преисподней, на него выплыли желтые глаза дьявола. Глаза приближались, раздалось тихое шипение, как будто где-то выпускали воздух из баллона, и Гоша не знал – перекреститься ему или запустить в желтые глаза чем-нибудь тяжелым. И пока он думал, страшный зверь с воем прыгнул, оскалив клыки. Гоша присел, закрыв голову руками, и тем самым спас ее от глубоких царапин – пострадали только тыльные стороны ладоней: отталкиваясь в прыжке от перекрещенных ладоней лапами, большой одичавший кот располосовал их, как острыми лезвиями.

Квартира

В Москву они вернулись обессиленными, стыдя себя нещадно. Лера – за то, что не искала брата в деревне и даже не позвонила тогда Анне Родионовне. Самойлов – за то, что бросился из дома на крик девочки с твердым намерением пришибить своего сексуально озабоченного напарника, и, только увидев его окровавленные руки, смог хоть как-то себя утихомирить. А Гоше было стыдно вдвойне – за попытку опять преодолеть силой сопротивление девочки Леры и за cвой испуг перед каким-то бродячим котом.

Только все собрались разбежаться по разным комнатам, как зазвонил телефон. Маруся спрашивала, как съездили.

– Лера нашла в погребе роликовый конек, – с неохотой пробубнил в трубку Самойлов. – Гошу оцарапал снежный барс. Что? Водятся, водятся! А я думаю, что нашел мальчика.

– Что ты сказал? – вышла из гостиной Лера.

– Тебе я ничего не говорил, это я пыжился перед Марусей Мукаловой.

– А мне? Скажи мне!

– Завтра скажу. Нужно сделать несколько звонков. Так просто нас в мужской монастырь не пустят, а если и пустят, мальчика не покажут.

– Я тебе не верю, – пристально вглядываясь в лицо Самойлова, покачала головой Лера.

– Я сам себе не верю, таким все кажется очевидным.

– А когда мы туда поедем? – Леру даже затрясло.

– Девочка, остынь! Сначала в ход пойдет дипломатия. Без разрешения какого-нибудь важного церковника для нас все двери и рты будут закрыты. А в этой области я никудышный дипломат. Буду просить, чтобы начальник страховой компании поднял свои связи. Все это не так просто и быстро делается. Пойдем лучше в кухню, перебинтуем руки Игорю Максимовичу и будем пить чай.

– А мне кажется, что у нас нет времени! Если ты его нашел, могут найти и другие! Те, от которых он убежал в Рыбном переулке.

– Не заводись. Не так уж много живого поделочного материала можно вывезти из Москвы. Я думаю, у них по живым аномалиям был один человек, и по анатомическому материалу – тоже один. Я так думаю. Они оба сейчас за решеткой. Не заводись.

– На чем попался тот, который крал живых? – никак не успокаивалась Лера.

– На ней, – Самойлов подвел Леру к стенду. – На девочке с жабрами. Он поселился рядом, пас ее больше года, все обставил с виртуозностью настоящего разведчика, а погорел на случайностях – у девочки оказалось слабое сердце, а вызванная потом спецмашина для перевозки анатомического материала попала в аварию.

– Почему они стали вывозить живых? Разве для скульптур этого доктора не все равно?

Самойлов задумался:

– У Гоши по поводу девочки с жабрами была своя теория. Об аквариуме. Он тебе потом расскажет, если захочешь послушать страшилку на ночь. А что касается твоего брата… Уверен – он был нужен только живым. Знаешь, что мне в Воронеже сказал Змей Горыныч? Что церковники держат у себя мальчика с крыльями – ждут, когда они вырастут, чтобы показывать его потом людям как ангела. Что-то мне подсказывает, что в медицинском центре доктора Хигинса детей с подобными аномалиями тоже бы растили, наблюдая за развитием этих аномалий. Вот и задумайся – прячут божьи люди твоего брата от злых людей или растят себе на пользу? Спешить здесь нельзя.

В кухне, пока Самойлов занимался приготовлением заварки, Гоша, стиснув зубы, пытался невзначай прикоснуться своей коленкой к коленке девочки Леры, пока та отрывала от ран на его руках присохшие бинты.

– Игорь Максимович хотел спросить, не поменяешься ли ты с ним квартирами. Да, Игорь Максимович? – выдала Лера за столом перед чашкой чая.

– У меня однушка в Южном Бутове, вряд ли Прохор Аверьянович согласится обменять такую квартиру в центре… – растерялся Гоша.

– Ему все равно, он на днях улетает в Индию.

– Да? – удивился Гоша.

– На днях?! – чуть не подавился Самойлов.

– Конечно, а что тянуть-то? Дело о фирме, которая вывозит тела и живых людей для скульптурных поделок доктора Хигинса, будет закончено, как только мы заберем из монастыря моего брата.

– Я что-то пропустил? – жалобно посмотрел Гоша на Самойлова. – Вы не будете искать хозяина ХКК?

– Что это такое? – спросила Лера. – Похоже на кашель?

– Хозяйку, – поправил Самойлов. – Хозяйку организации Христианский Красный Крест. Я, собственно, ее вычислил, она есть на моем стенде, все элементарно. А искать… Ее искать не надо, она не прячется. Даст ли Башлыков против нее показания – вот вопрос. Может ведь так случиться, что прямой контакт у них был только через Попакакиса. Что делает ревность с женщиной – страшное дело! – покачал он головой.

– Так ты согласен? – напирала Лера.

– На что? – очнулся от раздумий о женской ревности Самойлов.

– На обмен с доплатой? Есть у тебя доплата? – повернулась Лера к Гоше.

– Что? Нет, это несерьезно, у меня не наберется больше пары тысяч в долларах.

– Отлично! – обрадовалась Лера. – Как раз хватит на самолет до Калькутты. И даже на рикш до этого твоего… Мачили… и так далее.

– На рикш не хватит, это далеко от Калькутты, – поправил ее Самойлов, внимательно всмотревшись в глаза девочки. Он ничего в них не нашел – никакого намека на малейшее объяснение ее внезапного интереса к квартирному вопросу.

– Насчет этого не волнуйся. Мы тут немного обживемся в твоей квартире и не позже чем через неделю пришлем тебе много денег. Да, Игорь Максимович? – спросила Лера.

Гоша застыл, не решаясь даже глаз поднять на девочку, чтобы не наткнуться на насмешку.

– Да? – Лера повысила голос.

Он поднял глаза. Лера смотрела, выжидательно подняв брови – торопя с ответом.

– Я… – начал было говорить Гоша и вдруг выпрямился и посмотрел ей в лицо открытым радостным взглядом. Он все понял – кладовка! – Конечно! – громким уверенным голосом продолжил Гоша. – Хоть сейчас! – взял руку Леры и пожал ее, торжествуя.

Самойлов совершенно растерялся. Он вынужден был признаться самому себе, что ни черта не понимает в чувствах нынешней молодежи.

Башлыков

На следующий день – это был четверг – предстояла решающая беседа с Башлыковым. Тот появился в комнате для допросов – бодрый, подтянутый, выбритый и с легким запахом хорошего одеколона. По всему этому Самойлов для себя решил, что разговора может не получиться. А Колпаков, наоборот, удовлетворенно кивнул.

– Сдает мужик. В камере права качать начал. Деньги тратит на свой внешний вид. Это в зоне первый признак волнения и попытки побороть отчаяние.

– Вы знаете эту женщину? – протянул Самойлов фотографию.

Башлыков посмотрел на фото. Потом – на Колпакова.

– Я не уголовник, – сказал он. – Пусть меня судят, но только за убийство по неосторожности.

– Мы постараемся сделать так, чтобы эту женщину после уголовного процесса выставили из страны и сделали запретной персоной, – сказал Колпаков.

– У вас есть возможность включить ее в уголовный процесс? – заинтересовался Башлыков.

– Она сама в него попала. Мы воспользуемся этим и проконтролируем результат. Пока она совершенно спокойна – подкупила в периферийном суде всех, кого было нужно. У моего коллеги из страховой компании есть к вам несколько вопросов, – сказал Колпаков.

– Я помню вашего коллегу из страховой компании. И напарника его хорошо запомнил, – Башлыков провел рукой по затылку, поправляя волосы.

– Вы потеряли мальчика два года назад, он убежал. Из повозки с оленем.

Башлыков долго молчал, потом кивнул.

– Карлики, – сказал он, – хуже обезьян! Они меня узнали. Я приезжал в их городишко несколько лет назад. Со мной должен был приехать адвокат, но он влип в очередную историю с женщиной. А я не умею уговаривать, особенно когда люди, забурившись в свой нищий быт, забывают, зачем вообще нужны деньги. Возможно, я пережал. Ни великан, ни карлики не подписали договор. Я слышал, она его недавно нашла, – Башлыков кивнул на фотографию. – Она была помешана на этом мальчике. Иногда мне казалось, будь ее воля… Она бы зажарила и съела этого ребенка.

– Когда нашла? – удержался Самойлов от эмоций в голосе.

– Недавно. Я могу вам помочь, если это зачтется.

– Чем? – спросил Колпаков.

– Я знаю, где мальчик. В общих чертах. Могу позвонить ей по телефону и спросить точное место. Я знаю – она ходит там кругами и облизывается.

Колпаков поправил воротник рубашки. Он давал знак Самойлову поостеречься – звонок мог быть ловушкой – Башлыков предупредит хозяйку, и та ускользнет.

– Мы подумаем, – кивнул Самойлов. – Вьетнамскую женщину вы тоже должны были переправить живой?

Башлыков покачал головой:

– Бесполезно европейцу ловить азиатку. Проще нанять ловца из их же среды. Сработают без вопросов. За небольшие деньги. Два сердца ловил кореец – постоянный работник хозяйки. Что и как – я не в курсе.

– Спасибо, – встал Самойлов.

– Я могу вам приблизительно сказать, где мальчик. Без звонка. Без гарантий. Церковное заведение. Не приют, потому что в церковные приюты хозяйка двери ногой открывает.

– Я могу вам это сказать точно, – кивнул Самойлов. – Он – один из двенадцати малолетних служек при мужском монастыре под Серпуховом.

– Как называется ваша страховая фирма? – поднял голову Башлыков, чтобы увидеть лицо Самойлова. – Я вдруг захотел застраховать свою жизнь.

Тело

– Ты был в курсе, где находится пропавший два года назад мальчик? – удивился Колпаков, когда они вышли из СИЗО.

– Теперь я в курсе. У меня всего-то и были – фотографии с иконами из дома Анны Сепугиной с адресом монастырской типографии в Серпухове. Башлыков укрепил мою уверенность.

– А почему ты не прешь туда на танке со спецназом?

– Сложная ситуация. Пока мой начальник ведет переговоры с батюшкой по своим каналам, я убеждаю твоего начальника, что из-за участия в похищении ребенка его приемной бабушки это нельзя считать делом семейным. Это была афера, прекрасно продуманная адвокатом Попакакисом. Специально для полной тишины после исчезновения Антона Капустина отцу ребенка был отправлен другой мальчик с подработанной медицинской картой. Он счастлив с «сыном», о чем рассказывает всем желающим и бывшим приемным родителям в том числе, что, как ты понимаешь, совершенно усыпит любую бдительность.

– Так когда же начнется операция «Монастырь», коллега?

– На днях, – кивнул Самойлов. – И на этом – крест. Поеду умирать на берег океана.

– Круто, – усмехнулся Колпаков. – Есть финансы или автостопом?

– Квартиру поменяю, на билет туда хватит. А там, может, и друзей старых отыщу. Говорят, колония хиппи еще не вымерла.

– Чтобы уж ты ни о чем не думал, скажу напоследок. Нашли тело Инны Ялиной.

– В колодце? – погрустнел Самойлов.

– Нет. На границе остановили груз для проверки. А номер груза подсказал гражданин патологоанатом. Так что можешь свой стенд в квартире ликвидировать.

– Откуда ты знаешь о стенде? – удивился Самойлов.

– Мария Мукалова рассказала, когда давала показания по факту укрывательства тела адвоката. Слушай, старик, ты видел ее глаза?

– Замнем.

– Нет, подожди. Она ведь работает гинекологом? По-моему, даже с ученой степенью.

– Осторожней. Работает она, может быть, и гинекологом, а на жизнь зарабатывает вынашиванием детей для бездетных семей.

– Ясно, – задумался Колпаков. – И много выносила?

– По моим данным – троих. Надеюсь, если повезет в монастыре и нам отдадут мальчика Антона, на этом она и остановится, удовлетворит свой так и не востребованный пока никем материнский инстинкт. А то у меня появилось такое чувство, что Мукалова боится детей.

– Ну, ты меня огорошил! – потер макушку ладонью Колпаков.

– А я специально! Надоело быть тактичным и внимательным. Буду честным с собой, как девочка Лера.

Уходя, Самойлов стиснул кулаки, чтобы сосущая боль, подкравшаяся к сердцу от известия о найденном теле Инки, стекла в кулаки и ушла, потом, не дождавшись драки или битья в стену костяшками пальцев.

Драка

В субботу на заснеженном поле возле мужского монастыря собралась толпа народу. Откуда все прознали, что происходит – неизвестно. Сама процедура выдачи Антона Капустина – мальчика с крыльями – проходила за закрытыми дверями, можно было бы посочувствовать прождавшему на ветру народу, но народ получил свое зрелище – и какое!

Монастырский служка сказал в высоком присутствии, что не выйдет ни к матери, ни к отцу, ни к бабушке, ни к другой матери – Марусе. Выйдет он только к сестре, если она того захочет, и в решении своем мальчик окончательно точку не ставил. Если сестра огорчится, увидев его, или чем-нибудь его попрекнет, или заплачет, он волен будет остаться в божьем доме и в дальнейшем. А что тут удивительного – мальчик больше двух лет не видел женских слез.

Встреча произошла на небольшой площадке у ворот, которые, вопреки принятому здесь распорядку выходного дня, сегодня были закрыты для желающих осмотреть монастырское подворье и купить выпечку. Лера бросилась к брату, подхватила его на руки и закружила. Она не собиралась оплакивать свои прошлые переживания и тоску по брату, она радовалась тому, что видит его и прижимает к себе.

– Ты меня искала? Почему так долго? – спросил Антон.

– Каждый день! Но мне нужно было подрасти и закончить школу, чтобы делать все, что можно взрослым, и забрать тебя у них.

– Все-все? – ужаснулся мальчик.

– Все-все, – кивнула Лера.

– И греховное?

В этот момент на поле у ворот произошло какое-то движение, и толпа развернулась полукругом. На мокром снегу друг напротив друга стояли две женщины – блондинка и брюнетка, причем брюнетка явно превосходила блондинку по весу.

– Сволочиная скотьина! – крикнула блондинка. – Ослиная проститьютка! Обезияния задница! Рываный рот!

Брюнетка выслушала все это молча, но, когда блондинка обозвала ее «рожденицей уродов», она подошла и залепила той громкую оплеуху.

– Поосторожней, Сиси, а то покалечу!

– Вонючья гиена! – крикнула Сесилия Суграна, сбрасывая с себя полушубок на лисьем меху.

– Простила бы ты своего мужа, а? – попросила перед второй оплеухой Маруся. – Не трогала бы нашего ребенка, гадина! Не можешь вернуть мужика, так на ребенка руку поднимаешь?!

Они сцепились. Появившийся с Лерой и Антоном Самойлов ужасно пожалел, что не видел, а главное – не слышал начала. Народ безумствовал. В основном – женщины. Они еще с полчаса не давали и близко подойти стражам порядка. Потом на снегу появились кровавые пятна, и дерущихся женщин растащили.

– Ну и мы пойдем, – увел детей Самойлов. – Не будем смотреть на мамочек, да?

Ограбление

Через неделю, в субботу с утра, пока оживший и очнувшийся от молитвенных поз Антон с упоением валялся на ковре в квартире Маруси вместе с двухмесячным щенком спаниеля, Лера и Гоша прослушали еще раз последние записи. Потом Гоша вышел в соседний подъезд, чтобы в третий раз за день убедиться – охраны у лифта нет, а Лера, расставив ноги пошире, размахнулась в кладовке Прохора Аверьяновича большой киркой, потом подумала и заменила ее на молоток и зубило.

Первый кирпич вывалился из стены в одиннадцать двадцать. Гоша в этот момент был в подвале – выводил из строя подозрительный кабель, хорошо укрепленный и замаскированный. Гоша подозревал, что это сигнализация. Потом он вышел на улицу, погулял, осмотрелся. Не заметил ничего подозрительного. В одиннадцать пятьдесят он поднялся в квартиру Самойлова, чтобы приступить в кладовке к долблению стены, и с минуту, не веря, разглядывал дырку метр на метр в виде аккуратного квадрата.

– Как это? – тупо показал он пальцем на дырку.

– На цементе строители сэкономили, – объяснила вся обсыпанная штукатурной пылью Лера. – Посмотри. Видишь вот ту коробку на столе? – она показала пальцем в дыру. – Как думаешь – пролезет она сюда?

Гоша раскидал еще несколько кирпичей. Они забрались в кабинет госпожи Тамариной. Причем Лера была в рабочих рукавицах, а Гоша – нет. Гоша вынул свои записи предварительной обработки звуковых сигналов щелчков вертушки на сейфе, а Лера пошла к коробке, чтобы опустошить ее для так необходимого в будущем Гоше компромата. Она открыла коробку и задумалась.

– Помоги, – попросила она Гошу.

Вдвоем они доволокли коробку к дыре и просунули ее в кладовку Самойлова.

– А сейф? – не понял Гоша.

– Я забираю две трети денег из коробки – моя доля и Старика, а ты, если хочешь, можешь возиться со своим сейфом сколько влезет. Это честно?

Гоша раскрыл коробку и еще раз впал в ступор – она была больше чем наполовину заполнена тугими пачками долларов, перемотанными резинками.

– Честно… – пожал он плечами, чувствуя все же какой-то подвох.

Старик

Прохор Аверьянович Самойлов в это время летел в самолете и пил коктейль. Он прощался с жизнью, так как почему-то вбил себе в голову, что самолет разобьется. Ну не может его мечта о белых песках Бенгальского залива вот так запросто осуществиться по прихоти какой-то девчонки! Или самолет разобьется, или он отравится подозрительной рыбой, которой его накормили сорок минут назад, и умрет в судорогах, так и не долетев до священной для всех хиппи земли.

Гоша

Гошу арестовали через полчаса после ухода Леры с большой хозяйственной сумкой. Как раз тогда, когда он возился с вертушкой сейфа.

Подозрительный кабель в подвале – это была не сигнализация. Это был силовой кабель. Особое остервенение у осматривающих место преступления работников ФСБ вызвала прослушка, закрепленная Гошей на уровне отверстия под потолком, откуда проникал таинственный запах. Прослушка эта была новой модели, профессиональная, кроме самой структуры Федеральной безопасности, такие имелись разве что в некоторых очень уважаемых компаниях. Страховых, например.

Наверное, не стоит говорить, что имя Леры ни разу и нигде из уст Гоши не прозвучало?

Лера

Она сидит на берегу Черного моря. Анапа. Август. Закат. Смотрит, как Антоша строит замок из песка маленькому мальчику Сереже. Родители Сережи сидят неподалеку. Мама обливается слезами умиления, папа – задумчиво смотрит на Леру. Непонятно, чего больше в его глазах – страха или восхищения.

Антон

Антон отряхнул руки, подошел к Лере, обнял ее за плечи.

– Пить хочу, – сказал он. – Принести тебе коктейль?

– Не люблю холодные напитки с газом.

– Тогда – мороженое?

– Нет. Не хочу, – улыбнулась Лера.

– Мама Валя, тебе купить мороженое? – кричит он, уже убегая.

Маруся

Подошла неслышно, брызнула водой на Валентину. Та взвизгнула. Рассмеялась.

– Лерка, – спросила Маруся, – выпьешь со мной? – она достала из сумки термос.

– Что это?

– Глинтвейн. Горячий, из местного крепленого вина с вишневым компотом и корицей.

– Глинтвейн… – прошептала Лера, сдергивая с лежащей рядом с нею головы шифоновую искрящуюся накидку.

– Откопайте же меня, поганцы… – пробормотала очнувшаяся от дремы Элиза, зарытая детьми в песок по самое горло еще в обед.

Content

Нина Васина
Глинтвейн для Снежной королевы

Лера

Мама Муму

Щенок

Ссора

Роды

Англичане

Паника

Цензура

Элиза

Кукушка

Коровушка

Зеркало

Гарантии

Упорство

Перемены

Баба Яга

Медведь

Козленочек

Деньги

Боль

Увлечения

Спокойствие

Похищение

Воображение

Порядок

Жизнь

Результат

Прощание

Наваждение

Азарт

Тоскливость

Аутизм

Время

Условия

Сюжет

Лифт

Установка

Ихтиандра

Маятник

Адвокат

Проблема

Аритмия

Обстоятельства

Уточнения

Овощ

Погода

Воображение

Облом

Запах

Версия

Письмо

Чашка

Удивление

Коллеги

Преступление

Любовь

Поделки

Скотч

Веревка

Еда

Крюк

Доверие

Мотивы

План

Стол

Нос

Пена

Бархат

Шифон

Любовь

Коломбина

Признание

Дома

Уравнение

Маруся

Воронеж

Гулливер

Змей Горыныч

Слежка

Птица

Погреб

Квартира

Башлыков

Тело

Драка

Ограбление

Старик

Гоша

Лера

Антон

Маруся