Нина Васина

Красная Шапочка, черные чулочки

Выражаю свою благодарность и восхищение Игорю Акимушкину, написавшему любовный трактат о пауках, который надоумил меня переосмыслить зрительное восприятие приятного и отвратного.

Паука слегка придави и положи в изюминку или кусочек масла либо хлебного мякиша – и пилюля готова! От всех болезней она помогает.

Врач Уотсон, 1750 г.

Свадебную ткань привезли только к трем часам дня. Самолет опоздал. Я была спокойна, как дохлая рыба, – просто валялась в гостиной на диване с десяти утра (назначенное время бракосочетания), пила мартини, ела виноград и красную икру. На мне были черные ажурные чулки, красные туфли на тончайших каблучках, черный кружевной лиф, выгодно выпячивающий мою грудь наружу, и алые шелковые трусы-юбочка. Без четырех метров мадагаскарского шелка я наотрез отказывалась слезть с дивана – не то что надеть на выбор любое платье из трех срочно доставленных из салонов для новобрачных.

– А мы не будем нервничать, – сказал жених. – Мы будем вспоминать нашу первую встречу. – И глаза у него при этом стали задумчивые-задумчивые.

У меня отменный жених – высок, красив собой, богат, а что самое главное – ценит в человеке принцип. Вот сказала я, что пойду под венец только в мадагаскарском шелке и что это для меня принципиально, и теперь нужно вывернуться наизнанку на этом диване, стараться не смотреть на огромные воздушные облака свадебной роскоши, развешенные в гостиной, плеваться косточками и терпеливо ждать исполнения желания. Чтобы не потерять легкий – почти незаметный – оттенок уважения в его глазах.

– Нет, ты не подумай, я понимаю, что этот самый шелк обязательно красив и, если судить по цене, стоит дороже золота, но, птичка моя, ей-богу, я одну тряпку от другой отличаю только по цвету. Может, для разрядки примеришь парочку браслетов и колье?

– Невозможно, – покачала я головой. – Никак не возможно. На фоне такого шелка бриллианты смотрятся, как осколки хрусталя.

– Знаешь, если бы я мог взглянуть хотя бы на лоскут этого загадочного шелка. Тебе, конечно, видней…

– Я сама его никогда в глаза не видела.

Мой великолепный жених обошел диван дважды, потом склонился надо мной в своем черном смокинге, и от напомаженных волос потянулась струйка горького запаха. Сильными ухоженными пальцами он поправил бретельку лифа, щекотно тронул кудряшку у виска, провел указательным пальцем по моей верхней губе.

– Не сейчас! – отвернулась я.

– Ты хочешь сказать, что никогда не видела ткань, за которую я отвалил столько денег?

– Никогда. Это же мечта. Это как алые паруса, понимаешь?

Я вглядываюсь в его лицо. За три дня, которые прошли между его окончательным предложением и нашей свадьбой, я узнала о нем слишком мало.

– Алые паруса – это я понимаю. Хотя мне у Грина больше нравится «Крысолов», – кивает мой суженый и замечает: – Но я понял про мечту. Я не дурак.

Какое облегчение! – он читал Александра Грина.

Три дня назад, ранним розовым утром, когда мы с Авоськой праздновали мой выпускной, на смотровой площадке Воробьевых гор с визгом затормозил изрядно замызганный джип. Из него сначала вышел огромный человек в строгом черном костюме и с красной бабочкой на шее. Человек этот с удивительно отсутствующим выражением лица смотрел перед собой светло-серыми, почти бесцветными глазами. Он медленно открыл заднюю дверцу – выкатился веселый рыжий толстяк, сразу же начавший прихлопывать в ладоши и веселиться с упоением давно не гулявшего пуделя. За ним показался другой весельчак – высокий брюнет в белом льняном костюме: одной рукой он изобразил приветствие, а другой – с трудом вытащил за собой тяжеленный букет роз, как упирающуюся козу.

Естественно, все мои одноклассники тут же сгрудились возле меня и Авоськи – вероятно, чтобы посмотреть, как я рухну под тяжестью сотни роз, потому что брюнет кое-как доволок этот букет к человеку с застывшей физиономией, а тот торжественно протянул его мне.

Наступила тишина. Рыжий толстяк бегал кругами с радостным повизгиванием, брюнет раздевал меня глазами и потихоньку краснел, а человек-шкаф стоял, держа в вытянутых руках тяжелые розы, мощно дышал и успевал настороженно осматривать всех посторонних вокруг джипа.

– Это я, – выступил вперед брюнет в белом. – Ты меня узнала? – И достал коробочку, в которых обычно дарят кольца. – Помнишь свое обещание?

Я кивнула и покосилась на Авоську.

– Пусть скажет громко, чего ему надо, – шепнула Авоська.

– Какое обещание? – послушалась я Авоську.

– Выйти за меня замуж, как только кончишь школу, – уточнил брюнет.

За семь лет, прошедших с нашей первой встречи, он похудел и погрустнел глазами.

– С чего бы я должна это делать? – Я упорно приглашала его солировать, а он то ли не понимал, то ли принципиально сопротивлялся. – Мне только семнадцать.

Внимательно вглядевшись в мое лицо, он произнес:

– Такой уговор. Я бы взял тебя в жены и десятилетнюю, но ты сказала, что хочешь закончить школу.

Тут из толпы моих одноклассников вышла Розочка и, громко хлопая ресницами, горячо зашептала:

– Дяденька, возьмите меня в жены, я ужасно покладистая на этот счет!

– Или меня! – трагично вскрикнул красавчик Ерохов. – Я совсем не покладистый, я ссоры люблю, потасовки, кровь и вино!

– Минуточку! – вмешался рыжий, торопливо утерев лицо платком. – Тут ведь важно соблюдение определенных правил!

– Брось розы! – приказала я шкафу. Тот покосился на жениха и, получив утвердительный кивок, разжал руки.

Розы с шорохом рухнули мне под ноги.

– Кто из вас троих станет на колени и будет просить моей руки? – Я показала пальцем на толстенные шипастые стволы.

– Помилуй бог, я женат! – отмахнулся рыжий.

На лице огромного квадратного человека проявилось что-то вроде легкой растерянности. Потом его лицо вдруг дернулось и расплылось в улыбке, обнажив выступающие передние зубы.

– Ладно, я понял, – кивнул мой жених. – Я все понял, я был не прав – слишком по-деловому подошел к столь важному моменту. Я стану на колени и буду просить твоей руки, но только после уточнения некоторых вопросов. Вопрос первый. Когда у тебя были месячные?

Даже Авоська застыла, открыв рот, а уж она-то всегда найдет что сказать.

– Нетка, это извращенцы, беги, мы тебя прикроем! – заорал Ерохин.

– Только что прошли, – с дрожью в голосе призналась я.

– Отлично, – кивнул жених. – Тогда, если ты не против, свадьба через три дня. – Открыл коробочку и взял меня за руку, чтобы нацепить на палец кольцо.

– Ничего не получится, – отбивалась я, обратив внимание, что кольцо из белого металла с тремя крупными прозрачными камнями. – Ты не успеешь… Платье…

– Платье купим любое за два часа.

– Нет. – Я упорно качаю головой и смотрю на него с исследовательским интересом. – Я пойду под венец только в мадагаскарском шелке.

– Хоть в африканском! – еще не понимает жених.

– Минимум четыре метра, – устрашающе замечаю я. – Столько могут не собрать во всем Мадагаскаре!

Почуяв неладное, рыжий вклинился между нами и вытащил мою руку из руки жениха. Он потряс ее, слегка сжав в потной мягкой ладошке, и от души представился:

– Ёр-р-рик. Конечно-конечно, – закивал он радостно, хотя я не собиралась ничего спрашивать, – можете называть меня «бедный Ёрик», всегда пожалуйста! Так что там с мадагаскарским шелком? Вы сказали: столько не собрать?

– Точно. – Я выдернула руку и потихоньку вытерла ее о черное платье. Мое выпускное платье было черным, а шляпа с огромными полями – красной, и приколотая птичка на этой шляпе была настоящая колибри – чучело.

– Так-так-так… – забормотал Ёрик. – И что это за шелк такой?

– Долго объяснять, но…

– Вот и не надо, и не объясняйте, желание невесты – закон! Вы только скажите «да», хорошо?

Я чуть наклонилась, потому что Ёрик был мне по плечо, и громко крикнула ему в лицо:

– Да!!

– Не мне! – отпрыгнул Ёрик и спрятался за телохранителя в красной бабочке.

– Ладно, Ёрик, кончай эти переговоры, – решился жених, посмотрел мне в лицо с вызовом и вдруг рухнул коленями на шипы – в самую середину сваленных толстых стволов. – Будь моей женой, разреши мне тебя любить и защищать, – произнес он, когда выдохлось общее «А-а-а-х-х!».

– Разрешаю…

Я продержалась на высоких каблуках еще минут десять, пока из джипа выгружали ящик шампанского и открывали бутылки; потом предчувствие обморока заставило взять в руки по туфле и бежать босиком – по разлившейся пене, по россыпям конфетти, по клочкам тополиного пуха – так долго, насколько хватило сил дышать.

– Когда ты встал с колен, на белых брюках проступили красные точки. – Я выбираю самую большую виноградину и катаю ее по лицу, пока она не нагреется и не потеряет своей холодной нежности. – Ты исколол свои колени до крови.

– Да что там – пропал костюм! – соглашается мой жених, поглядывая на часы. – Когда ты сбежала, твоя подружка… эта, как ее?..

– Авоська?

– Да, она все выпытывала у меня – зачем я спрашивал о месячных.

– И что ты сказал?

– Сказал, что хочу иметь сразу же после свадьбы полноценный, ничем не сдерживаемый секс дней на десять.

– О! – Я округлила рот и попробовала эротично протолкнуть в него нагретую виноградину.

– Знаешь, что мне сказала эта язва? Она, видишь ли, подумала, что меня беспокоит происхождение крови на брачной простыне. Вроде того, что я должен быть уверен – это кровь девственницы, а не кровь месячных. Ты обсуждала с подругой наш договор?

– Договор о моей девственности? Конечно, обсуждала. Сразу же после того, как ты выскочил на меня из леса. Попозже. Вечером. С бабушкой.

– Ты еще и бабушке это рассказала?

– Я должна была выяснить, что такое – девственница! Мне только что исполнилось десять – тебе не приходило в голову, что я просто могу этого не знать?!

– Десять!.. – Мой жених садится на ковер у моих ног, снимает туфельку и задумчиво проводит моей ступней по своей щеке. – Ты была так прекрасна, у меня сердце остановилось, так ты была прекрасна! Испуганная, как застывшая на секунду в луче солнца птичка…

– А ты был настоящий идиот! Весь в крови выскочил из кустов на ребенка и плотоядно зарычал: «Красная Шапочка, я тебя съем!» И бросился кусать мою коленку!

– Я не кусал! Я упал перед тобой, обхватил ножки, чтобы поцеловать. Согласен, с Красной Шапочкой получилось слишком напряженно, но я же сразу попросил прощения и еще попросил стать моей женой.

– Я чуть не умерла со страха!

– Да? Мне так не показалось. Ты потрепала меня ручкой по затылку и нежно так согласилась: «Хорошо-хорошо, только мне нужно закончить школу». Такой прагматизм меня привел в замешательство. Мне стало стыдно своего возбуждения.

– Ничего тебе не было стыдно. Взял меня на руки и с пристрастием стал допрашивать!

– Ничего я не допрашивал. Я спросил, целовалась ли ты в губы. Я же не просто так спросил, я хотел, чтобы ты разрешила мне показать тебе, как нужно правильно целоваться, раз уж мы с тобой пришли к такому важному соглашению – стоило закрепить его поцелуем. – «Пять раз», – ответил мне ангелочек с запахом ванили и яблок. – «Наверное, тебе понравился этот мальчик, раз ты целовалась с ним пять раз?» – Я решил притупить укол ревности, да-да, настоящей ревности! И что же я слышу в ответ? – «Это были пять мальчиков», – отвечает моя прекрасная птичка! Что я должен был подумать? Пять мальчиков! А я уже предложил этой ветренице руку и сердце!

– Да ты весь затрясся как больной, опустил меня на землю и потребовал обещания, что сохраню свою девственность для мужа. Что мне было делать? Я обещала, обещала, обещала… У тебя глаза плавали в полном безумии, руки и одежда в крови, лицо залито слезами!..

– Ладно, не вспоминай, у меня тот день был просто черным, пока я не встретил тебя. Проклятый день…

– А у меня тот день был решающим. Как будто я переступила границу света и тени. Я помню все до мелочей, все краски и запахи. Разве так бывает?

Мне было десять лет. Стояло яркое июньское утро, и все было бы прекрасно, если бы не ранняя пора этой яркости и легкого душистого ветра (тополя расклеились) – шесть утра! Мама растолкала меня и попросила испечь пирожки. Она не обращала внимания на мои глаза, вытаращенные в сторону тикающего будильника, на зевки во весь рот.

– Я сделала опару, а она не подходит! – восклицала мама в отчаянии. – Сегодня седьмое июня, тебе уже десять лет, это очень важный день, очень! Опростоволоситься в такой день будет самым страшным ужасом моей жизни!

– А что у нас седьмого июня? – сочувственно поинтересовалась я.

– Это день бабушки.

– Бабушка умерла зимой, а родилась весной.

– Это другая бабушка! – Мама трясет меня за плечи и умоляет поторопиться: поезд в десять двадцать.

– Поезд? Какая-то бабушка приедет к нам на поезде?

– Да нет же! – Она толкает меня к раковине и даже делает довольно неумелую попытку обмыть холодной водой лицо, как маленькой. – Это ты поедешь на поезде!

– Здорово! – От такого сообщения я моментально проснулась. – Одна?

– Одна – до Мещерской, а там тебя будут ждать и отвезут в Загниваловку на телеге!

– Куда меня отвезут?

– В Загниваловку, к бабушке. Ты ее не помнишь, это моя свекровь – мама твоего отца. Ну, шевелись же, я тебя прошу!

Осмотрев совершенно бесчувственное сероватое месиво в миске, я укоризненно вздохнула:

– Дрожжи разводила молоком?

– Молоком! – стонет мама.

– Нагрела как следует, да?

– В книжке написано, что разводят теплым молоком!

– А ты, как всегда, чтобы побыстрей было, решила, что чем горячее, тем лучше, так? – провожу я доследование, обряжаясь в фартук. – Ничего с этой опарой не выйдет, ты сварила все дрожжевые споры.

– Чего я сварила?

– Много-много крошечных розовых зародышей будущего чревоугодия. Понюхай, их окоченевшие трупики уже попахивают тухлой кислятиной!

Мама шарахается от поднесенной к ее лицу миски.

– Что же делать? – Она в отчаянии.

– Купим этой бабушке десяток эклеров в булочной на углу. Подумаешь, проблема!

– Ты не понимаешь, у нас уговор, и я должна была его выполнить день в день! Я проснулась ровно в полночь, с потолка свисал тяжелой паутиной страшный космический мрак, и я вспомнила, что обещала своей свекрови девять лет назад, клялась, можно сказать, на крови!

– Сядь, – предложила я на всякий случай табуретку. Мама была не только бледная, она была еще и потная! С виска стекала капля пота, и это убедило меня в важности происходящего.

– Твой отец не хотел разводиться, хотя уже сожительствовал с другой женщиной! – вдруг громко воскликнула мама.

– А это тут при чем? – Я обеспокоилась, не тронулась ли мама мозгами от запаренных горячим молоком дрожжей.

– А свекровь сказала, что поможет избавиться от этого бабника и заставит его платить деньги на содержание ребенка, но при одном условии! В первое воскресенье июня месяца, когда тебе исполнится десять лет, ты должна приехать к ней в гости!

– Интересная мысль. – Я тоже присела рядышком, наклонилась и положила голову маме на колени. – Десять лет – это странно, тебе не кажется? Она что, боится маленьких детей?

– Нет. – Мама замялась. – Как бы это сказать… Она не была уверена, что я смогу тебя вырастить до этого возраста и не угробить, понимаешь?

Это я как раз отлично понимаю. Мама дважды забывала меня в младенческом возрасте в коляске у магазинов и четыре раза в песочнице у дома, когда я уже начала ходить. Но дело, конечно, не в этом. Дело в Службе спасения. Был такой кошмарный год, когда я вызывала эту службу шесть раз. У мамы при протирании пыли дважды застревала рука в батарее, она провалилась ступней в сток унитаза и не смогла ее вытащить, постирала котенка в стиральной машине вместе со своим шелковым бельем (деликатная стирка), свалилась с балкона, вешая простыни, и повисла на оборванном шнуре, обмотавшем ее запястье, а уговорив меня, шестилетнюю, покататься на санках, села показать, как правильно рулить на льду пруда, и дорулила как раз до проруби. Сердобольные диспетчеры в Службе спасения, уже узнающие мой голос по телефону, во время успокаивающих разговоров советовали мне (шестилетней!) пройти курсы оказания первой медицинской помощи, побыстрей научиться плавать, готовить, стирать и убирать квартиру. Что я и делала в перерывах между учебой и балетной школой.

– Ладно, – сказала я маме. – Десять лет наступило в прошлом месяце, я выжила. Что дальше?

– А дальше свекровь сказала, что сама разберется с укреплением твоей жизнеспособности.

– Да я ее не помню!

– Это неважно, – отмахнулась мама. – Пирожки, вот проблема!

– А пирожки зачем?

– Она сказала, чтобы в первое воскресенье июня твоего одиннадцатого года жизни я испекла пирожки, – вспоминает мама, – приготовила ее любимое… О боже! – Она вскочила и забегала по кухне. – Ее любимое селедочное масло! Нет мне прощения!

– Еще и масло, – только и смогла посетовать я, уроненная ею на пол при вскакивании.

– Масло – это просто, – утешает себя мама, – это ерунда совсем, нужно из селедки вытащить все кости, прокрутить ее через мясорубку и смешать со сливочным маслом в какой-то простой пропорции. Это просто, но вот пирожки!..

– Давай выпотрошим и вымоем холодильник, – предложила я.

– С ума сошла? – ужаснулась мама. – Сегодня еще и холодильник мыть?!

– Ты же знаешь, что это самый простой способ обнаружить много забытых там продуктов. Это я на селедку намекаю. Ты хоть представляешь, что это значит – вытащить все кости?

– Ну, это наверняка не трудней, чем приготовить дрожжевое тесто, оно-то требует часа три…

– Нам повезет, если мы найдем какую-нибудь забытую банку с селедкой в винном соусе или что-то подобное.

– Точно! – обрадовалась мама. – С Нового года должны были банки остаться!

Обрадовавшись, мы вытаскиваем все из холодильника. С удовлетворением первобытных охотников, заваливших мамонта, оглядываем массу упаковок и упаковочек, банок, пластмассовых салатников. Определяем наконец источник подозрительного запаха, изводившего нас с прошлой недели, – это протухшее треснувшее яйцо, оно свалилось в тарелку с остатками тертого сыра и затерялось там.

– А сайра в собственном соку не сгодится вместо селедки в винном соусе? – с надеждой интересуется мама.

Я задумываюсь и решаю, что самое время кое-что выяснить.

– Как ты к ней относишься?

Мама сразу понимает, о ком я говорю, и отвечает искренне:

– С ужасом.

– Мы можем, конечно, сделать ей масло с этой сайрой в собственном соку, но только если хотим отравить бабушку. Банка вздулась, и дата употребления давно просрочена.

– Пусть живет! – отмахивается мама.

Вероятно, я не совсем правильно поняла, что она понимает под «ужасом».

– То есть ты хочешь выполнить заключенный с нею договор и отправить меня в эту Зафигаловку…

– Загниваловку.

– Ну да, в Загниваловку. С пирожками и селедочным маслом. К страшной вредной бабке, которую я совсем не знаю!

– Она сидела с тобой до восьми месяцев, я писала тогда диплом, и мне было совсем невозможно…

– Но я ее не помню! Почему ты никогда о ней не рассказывала? Где фотографии, где поздравления с праздниками? Как ее вообще зовут? Почему ты не называла ее имени?

– Я боюсь ее, – честно отвечает мама. – Боюсь так, как ничего больше в жизни не боюсь.

– В прошлом году ты говорила, что боишься выкидыша!

– Выкидыш, – доверительно сообщает мама, – это ерунда по сравнению с твоей бабушкой. Но она честно выполнила свою часть уговора. Твой отец взял на себя все хлопоты по разводу, исправно переводит на книжку деньги и даже дал номер телефона, по которому я могу звонить с просьбой о помощи. Она сказала, что я больше не увижу его, а тогда для меня это было важно. Она сказала, что я и ее никогда не увижу, но для этого и нужно-то было всего лишь отправить тебя сегодня в Загниваловку.

– Ладно, не кисни. Что-нибудь придумаем.

В холодильнике нашлась подсохшая пачка творога, половина соленой горбуши и банка красной икры.

– Из этого сделаем тесто для пирожков, – стукнула я творогом по столу, – а из горбуши и икры – селедочное масло; ничего, что оно будет красное? Бабушке понравится. Остался последний вопрос. С чем будут пирожки? Какая начинка?

– Как это? – удивляется мама и кривится, предчувствуя дополнительные сложности. – А разве пирожки – это… Ну да, я спутала с оладьями – оладьи без начинки, а пирожки с начинкой…

– Что она любит?

– Она?

– Ну да, эта странная бабушка. Скажи наконец, как ее зовут!

– Рута Даниловна, – шепотом произносит мама и опасливо косится за спину. – Видишь паука в углу? – вдруг спрашивает она. – Он нас слышит.

– Он нас еще и видит, но беспокоиться нечего – мы слишком крупная добыча, – успокаиваю я маму, как могу. – И с чем же пирожки любит бабушка Рута?

– Я не знаю, – разводит руками мама. – Я помню только, что она не любила шарлотку, которую я всегда пекла на скорую руку; ну, ты знаешь – бисквит с яблоками…

– У тебя это омлет с яблоками, – уточняю я. – Ты думаешь, она не любит печеные яблоки? Отлично, сделаем пирожки с яблоками. – Я выкладываю на стол два красных яблока и одно зеленое.

– А ты уверена, что из этого… – мама брезгливо трогает слегка заплесневевшую пачку творога, – получится тесто?

– И преотличное, – успокаиваю я ее. – А ты пока отвари горбушу, минут пять.

– С хвостом? – ужасается мама и осторожно нюхает подсохшую рыбу.

Мы даже успели к отходу поезда.

– Так ты умеешь готовить? – уточнил мой жених.

На часах – полдень.

– Есть такой грех, – киваю я.

– Это же отлично! Моя жена… Моя первая жена ни черта не умела делать. Так, болталась дорогой пристежкой к автомобилю.

– Когда… Когда вы развелись? – решилась я на выяснение некоторых деталей прошлого.

– Разве я не говорил? – удивляется мой жених. – Мы не разводились. Перед тобой – вдовец! – Он встал и отчаянно мотнул головой, стараясь изобразить военную выправку. А в глазах – злость.

– Ты злишься, потому что я в такой день спрашиваю тебя о первой жене?

– Нет. Я вспомнил, как именно все произошло.

– Я не хочу ничего знать. Если ты ее убил на рассвете, удрученный брезгливостью, с которой эта женщина ответила на твои ласки, либо в обед, когда она бросила тебе на тарелку что-то уж совсем неудобоваримое, или к вечеру, когда вы опаздывали в оперу, а жена запуталась в бриллиантах и рухнула на ковер, разбив вазу династии Тинь … если ты даже придушил ее в полночь, обнаружив в нижнем белье жены, разбросанном на полу, чужую мужскую запонку, – мне на все это абсолютно наплевать!..

Я вскакиваю с дивана и черно-красным смерчем несусь к ванной комнате.

Там меня долго выворачивает наизнанку виноградом и красной икрой с мартини.

Вернувшись в гостиную, обнаруживаю, что на моем месте на диване развалился Ёрик. Он так широко раскинул ноги, что я сразу же заподозрила у него как минимум воспаление мошонки. И носки!.. Эти короткие носки цвета крем-брюле из-под синих штанин и пять сантиметров обнаженных щиколоток с невероятной волосатостью!.. На всякий случай зажимаю рот рукой.

– Я чувствую, что тебе сегодня ночью придется попотеть! – радостно объявляет Ёрик, толкнув слегка озадаченного жениха плечом. – Девочка-то с неуемным воображением! Ты слышал? Ваза! Опера!.. А запонка?! Обратил внимание на запонку в нижнем белье на полу?

– Птичка моя, – осторожно поинтересовался жених, – куда это тебя занесло? Какая запонка? Моя жена перерезала себе вены в перламутровой ванне.

– Не называй меня птичкой! – затопала я ногами. – Ты хотя бы знаешь, как меня зовут?! Ты знаешь, что обозначает мое имя?

– Ну, голубки, я вижу, у вас начались настоящие разборки. Говорил же я, говорил – в загс нужно бежать в любом виде, а уже потом, после регистрации, без спешки обменивались бы под поцелуи взаимными подробностями личной жизни. – Ёрик встает и некоторое время задумчиво оглядывает нас по очереди. – Да-а-а… – вздыхает он. – Удивляюсь я на вас. Столько энергии, боже ж мой, столько энергии, столько огня в глазах!.. А там, за дверью, подружка сердечная истекает любопытством. Пускать?

– Да как он смеет? – зашлась я негодованием. – Что значит – пускать? Это моя подруга, она может приходить в любое время, я не собираюсь ни у кого спрашивать…

– Пусти, пожалуй, – кивает жених. – Пусть моя девочка успокоится.

– Как же – успокоится! Рыдать небось сейчас начнут в два голоса, – предлагает свою версию нашего с Авоськой общения Ёрик.

Мы особенно не поплакали. У нас на это не было времени. Авоську, оказывается, с самого утра ко мне не пускали. Она от этого так разозлилась, что все ее веснушки на лице побледнели – а это верный признак бешенства – грусть и слезы отдыхают.

– Оставьте нас наедине! – с показной надменностью приказала Авоська.

Долговязая – на голову выше меня, отчаянно рыжая, вся покрытая легкими веснушками, словно капельками гречишного меда, Авоська свирепо оглядела сначала раскинувшего ноги Ёрика, потом – грустного жениха рядом с ним на диване.

– Занялись бы лучше делом, – процедила она сквозь зубы и поинтересовалась с уничижающим презрением: – Надеюсь, юристы твоего жениха дождутся прибытия мадагаскарского шелка?

– Ты слышал, Гамлет, оказывается, этот долбаный шелк должен употребляться невестой в присутствии юристов! – Ёрик опять толкнул плечом жениха и язвительно поинтересовался: – Мадам, а прокурора позвать не надо?

– Сплюнь! – очнулся жених.

– Мадемуазель! – повысила голос Авоська.

– Такие подробности твоей личной жизни нас мало интересуют, – с плохо скрываемым презрением отмахнулся Ёрик. Странно, но между ним и Авоськой с первого же дня знакомства образовалось мощнейшее поле взаимного раздражения, переходящего в ненависть. Мой жених объяснил это тем, что они оба рыжие.

– Ты что, не сказала им о договоре? – повернулась Авоська ко мне.

– Зачем заранее расстраивать деловых людей, – изображая полное равнодушие и скуку, отмахнулась я. – Не будет шелка – не будет свадьбы. Не будет свадьбы – зачем тогда обсуждать договор?

– Не понял, какой договор? – заинтересовался жених.

– Естественно, брачный! – процедила сквозь зубы Авоська.

– Не понял, это что же получается? – вскочил Ёрик. – У вас заготовлена малява, которую вы собирались подсунуть на подпись перед дверями загса? Гамлет! Это – шантаж!

– Еремей Срулевич, будьте так добры, не употребляйте в разговоре с приличными людьми бандитского жаргона, – ласково попросила Авоська, пробежав по комнате, чтобы между нею и Ёриком оказался большой круглый стол.

– Слышал? – завелся с пол-оборота Ёрик. – Эта ссыкуха опять обзывает меня по отчеству! А я ведь просил три раза, по-хорошему просил!..

– Ёрик, пойдем ко мне в кабинет, позвоним нотариусу, – встал жених. Он задумчиво оглядел меня, взял за руку, подвел к освободившемуся дивану, усадил и поцеловал в ладошку. После чего посмотрел на Авоську, настороженно застывшую, и удрученно заметил: – Какое поколение выросло предприимчивое, ты только посмотри!..

И я не поняла, чего больше было в его голосе – восхищения или разочарования.

Оставшись вдвоем, мы с Авоськой крепко обнялись.

– Чего это они так быстро смотались? А не влепить ли нам друг дружке по сочному поцелую в губы да с подсосом? – прошептала Авоська мне в ухо. – Небось камер понатыкано в каждом углу! То-то Срулевич подпрыгнет у монитора!

– Дался тебе этот Ёрик! – посетовала я, а про себя подумала, что сексопатологам нужно запретить воспитывать детей. – Рассказывай, как там моя мама?

– Ни сном ни духом! – доложила Авоська. – Я сказала, чтобы она никуда не выходила из дома, сидела у телефона, ты сообщишь ей очень важное известие в течение дня.

– И что, она даже не поинтересовалась, в чем дело?

– Она сказала, что знает тебя до этого самого… как его – до мозга костей! Ничего себе выраженьице! Просто из лексикона маньяка-потрошителя. Сказала, что, скорей всего, ты сегодня сдаешь экзамен в МГУ, скорей всего – провалишься, но обещала сидеть у телефона, ждать твоих рыданий и приготовить шарлотку с яблоками.

– Почему именно в МГУ?

– Это элементарно. В МГУ экзамены начинаются раньше, чем в других вузах.

– Ладно, теперь рассказывай, как ты?

– Меня окончательно бросил Ерохин.

– Да ну?! Когда?

– Вчера. Мы с ним вплотную подошли к обсуждению интимных подробностей мужского и женского организма, и я решила окончательно выяснить уровень его отношения к моей словесной и поведенческой раскованности.

– Я ничего не понимаю. Говори нормальным языком!

– Короче, Ерохин наконец меня раздел, а на следующий день – твоя свадьба; я подумала: вдруг у тебя все сорвется – шелк, например, не привезут – и решила выяснить планы Ерохина на наши дальнейшие взаимоотношения. Если твоей свадьбе что-то помешает, неплохо было бы заручиться обещанием Ерохина жениться на мне. А что? Что ты так смотришь? Тоже какой-никакой, а вариант. Короче, как только раздел, я ему и сказала…

– Что сказала?

– Что у меня есть дочка.

– А он?

– А что он… Сначала не поверил. «Ты совершеннолетняя?» – спрашивает. Прикинь: как трахаться, так его мой возраст не волнует, а как заговорила о дочке…

– А ты?

– Показала паспорт, чтобы он не переживал, – уже шестнадцать. Показала фотографию Нары. Что тут было! Такого я еще не слышала. Только представь: он совершенно не в курсе подробностей размножения плацентарных млекопитающих! Спрашивает, во сколько лет у меня появилась эта самая дочка?

– А ты?..

– Я, в надежде на откровенный разговор и взаимопонимание, честно отвечаю – в девять лет. Учитывая шоковое состояние и особенности обстановки – все-таки мы оба голые, – на всякий случай добавляю: месячные у меня пошли в четырнадцать.

– А он?

– Обозвал развратной дрянью, собрал свою одежду и ушел.

– Да, – кивнула я. – С биологией у Ерохина всегда была напряженка.

– Забудь, – говорит Авоська, а у самой подбородок трясется, и веснушки приобрели свой естественный цвет, и глаза потемнели.

– Перестань, – обнимаю я ее и прижимаю к себе. – Все уладится. После моей свадьбы встретитесь, поговорите, еще смеяться будете.

– Не буду я с ним разговарива-а-ать! – заревела Авоська. – Моральный урод! Образи-и-ина!

– Неправда, он очень хорош собой, греблей занимается. – Я глажу Авоську по длинной худой спине.

– А как же ты? – давится она плачем. – Он такой старый, такой… странный. Ты только представь своего жениха голым!.. Рядом – в постели!

– Ну и что? Представляла много раз.

– И как он дальше все делает, представляла?

– Представляла. Почти каждый вечер в течение последних семи лет.

– Это же надо, как он потревожил твое юное либи-би-до, – икает от слез Авоська, отстранившись и внимательно рассмотрев вблизи мое лицо. – Ты что, хочешь сказать, что все время была влюблена в него?

– Ничего не знаю! – Теперь я прячу лицо в шею Авоськи. – Может, это помешательство со мной такое случилось от ужаса!

– Ну что я говорил – рыдают! – Мы с Авоськой в ужасе повернулись на крик Ёрика. Стоя в распахнутых дверях, он ослепил нас вспышкой. На фотографии мы получились с перепуганными заплаканными лицами – две девочки, вцепившиеся друг в друга с надеждой на спасение: одна – рыжая и в слезах, а другая – в неглиже. До сих пор я храню эту фотографию как напоминание о том, что страх наказуем.

Семь лет назад проводница пятого вагона долго не могла понять, почему ребенка отправляют одного.

– Для меня это будет гораздо безопасней, чем с мамой! – уверяла я.

Проводница не хотела брать на себя ответственность – мне нет двенадцати. Тогда я стала ей рассказывать о бабушке, которую в жизни (сознательной) не видела, о пирожках («хотите попробовать, только что испекла, тесто творожное»), но она согласилась только потому, что три часа езды до станции Мещерская это, действительно, как уверяла мама, все равно что на электричке. И вот я в поезде, и на все купе моя корзинка благоухает теплыми, укутанными в льняные салфетки пирожками, а впереди – первое в жизни самостоятельное путешествие, и ужасно добрый очкастый старик интересуется, как меня зовут, и я отвечаю, что мама зовет меня Неточкой, как у Достоевского, а вообще-то у меня редкое имя – Нефила, и тут уж все купе сразу начинает интересоваться, что это за имя такое, а мне становится ужасно весело, и я смеюсь от души, а они не понимают почему. Мама, взбивая мягкое сливочное масло с прокрученной через мясорубку отваренной и выуженной из шкурки и освобожденной от хребта горбушей, между делом сообщила, что это бабушка Рута настояла на таком имени.

– И ты позволила? Ты даже не знаешь, что оно означает!

Добавляя под моим строгим надзором в полученную массу икру, она предположила, что, скорей всего, это имя византийское, и вдруг, задумавшись, вспомнила, что был выбор. Свекровь предложила ей на выбор два имени – Агелена или Нефила.

– Агелена – это так красиво! – чуть не разрыдалась я. – Как ты могла назвать меня Нефилой?! Знаешь, как дразнили меня в старой школе? Некрофилой! Ты знаешь, что такое – некрофила?!

– Не кричи! – испугалась мама и задумчиво заметила: – Дети – такие паразиты…

А я хохочу в поезде, потому что ужасно радуюсь, что меня не назвали, к примеру, Каракуртой. «Как тебя зовут, девочка? – Каракурта ядовитая!» Я узнала еще в прошлом году на экскурсии в Тимирязевском музее, что Нефила – это название паука. Не знаю почему, меня это не огорчило. Мои одноклассники в это время толпились у засушенных бабочек под стеклянными витринами, никто не видел, как я разглядывала стенд с образцами тропических птицеедов.

У паука нефилы самцы по размеру и весу в тысячу раз меньше самки. Вот что совершенно для меня непостижимо. В тысячу раз!

Засыпая, я иногда представляю, как уже взрослая, высокая и ужасно красивая, беру своего мужа в ладошку, обмахиваю его перышком от пыли и крошек (я подсчитала, он будет граммов 50–60, не больше), кладу в карман, чтобы не потерялся…

Я совершенно спокойна относительно своего имени. Я узнала, что в шестнадцать лет имя можно поменять на любое другое. Надеюсь, строгие распорядители имен и выдаватели паспортов разрешат мне это сделать, узнав, что именно обозначает мое имя. Стану Антонией, Кристиной или… Агеленой!

– Агелена!.. – шепчу я в шею Авоськи и вдыхаю успокаивающий запах ее волос.

– Чего? – встрепенулась Авоська. – Совсем плохо, да?

А на станции Мещерской не было в тот день ни души. Я обошла небольшое пристанционное пространство, потом вошла внутрь высокого красивого дома, прочитала все сообщения у окошка кассы, осмотрела огромную печь – от пола до высокого потолка всю в изразцах – и стала думать, что могло случиться. Я, конечно, сразу подумала, что бабушка Рута, естественно, могла умереть за эти девять лет ожидания, или сдохла лошадь, которая должна была дотащить на себе телегу, или все забыли обо мне совершенно, и тут очень кстати пригодятся пирожки и икорно-горбушное масло в глиняном горшочке. Потому что, узнав, куда мне нужно ехать, и что в этой самой Мещерской за день останавливается только один поезд из Москвы и один на Москву, и что встречать меня будут с телегой, запряженной лошадью, – это, кстати, отличительный знак, что встречают именно меня (так бабушка наказывала), узнав все это, я первым делом потребовала от мамы разработать план моего возвращения на случай непредвиденных обстоятельств, и приготовление пирожков пошло куда с большим удовольствием – я их съем в ожидании вечернего поезда на Москву, если меня никто не встретит.

Понюхав корзинку с пирожками и совершенно от этого успокоившись, я села на поваленное дерево, отполированное многими до меня здесь сидящими в ожидании поезда одинокими детьми, и съела первый пирожок. Начинка получилась кисловатой, но в принципе – слишком даже вкусные пирожки для бабушки, назвавшей свою внучку именем тропического паука.

Тут я вспомнила папочку. Когда мама провалилась ступней в слив унитаза, я сказала, что наступило, вероятно, время просить помощи у кого-нибудь близкого и родного, и мама дала телефон папочки, и он сразу же примчался – через каких-то сорок минут, а мама к тому времени уже так задергала свою ногу, что щиколотка опухла, поэтому я поставила ей табуретку, а на табуретку еще подложила несколько книг, чтобы повыше было и сидеть удобно. И ворвавшийся в квартиру высокий темноволосый красавец с запахом пудры, с подведенными черным бровями и накрашенными ресницами стал тут же кричать на маму, потому что, оказывается, она сидела на какой-то важной книге, которую папочка не забрал только потому, что обещал своей матери не появляться на глаза бывшей жене, а книга эта очень редкая. Он кричал: «Раритет! Раритет в туалете!» и, конечно же, довел маму до истерики, и она, встав, стала рвать из раритета листы, комкать и бросать их в папочку, а он бегал из туалета в кухню и обратно и сшибал на пол наш чайный сервиз – поочередно чашки, блюдца, молочник, – а потом присел передо мной в коридоре и сказал: «Прости папочку, котенок, папочка ушел с важного спектакля, подвел всю труппу, а тут эта дура затащила в туалет очень ценную книгу, а папочка тебя любит, и лучше я уйду, пока не утопил ее в этом чертовом унитазе». И ушел. И я даже не успела сказать, что с утоплением ничего не выйдет, потому что нога мамы уже так опухла, что совершенно заткнула собой слив. Я позвонила в Службу спасения и вылила на ногу мамы полбутылки подсолнечного масла, что прибывшие через каких-то пять минут спасатели назвали «умным шагом». С тех пор я зову его только папочкой. В разговорах с мамой. В обсуждениях с одноклассниками его фотографий в журнале «Театр».

Второй пирожок я макала в икорно-горбушное масло, и, надо сказать, сочетание сладкого теста, кисловатых яблок и легкой солености просто восхитило меня. Впрочем, мое восхищение – это еще не показатель, я люблю есть соленые огурцы с пряниками…

Из здания станции вышла женщина. Размахнувшись, она вылила на траву грязную воду из ведра и по-домашнему повесила сохнуть большую серую тряпку на ветку дерева. Вытерла руки о подол синего халата, после чего поправила на голове косынку, завязанную сзади на затылке, и пошла ко мне. Сейчас спросит, как меня зовут.

– И чего ты тут кушаешь? – поинтересовалась она.

– Пирожки с яблоками.

– Пирожки-и-и-и она кушает! – запела женщина радостно. – И что ж без чаю? Пойдем, я тебе чаю налью!

– Спасибо, я их с маслом ем. – Приоткрыв салфетки, я показала на обвязанный горшочек. И тут же добавила, подумав, что до вечера еще далеко – вдруг телега дотащится сюда: – Это, вообще-то, бабушке, меня бабушка ждет в Загибайловке.

– Вы только гляньте! – восхитилась женщина. – И масло у ней в корзинке, и пирожки! И откуда же ты, Красная Шапочка?

Я чуть не подавилась. Потрогала на голове связанную крючком хлопчатобумажную круглую шапочку. Красного цвета. Что моя мама умеет, так это вязать крючком. Она крючком может связать любую игрушку, я их всех люблю – и орангутанга, и тигра, и верблюда, вот шапочку мне связала, чтобы волосы не растрепывались на ветру.

– И что ж тебя не встретили? – присела женщина рядом.

– Вот… Не встретили.

– Так ты, верно, к Кольцовым в Загниваловку приехала?

Я копаюсь в кармане платья, застегнутом булавкой. Вытаскиваю бумажку. Читаю.

– Нет. Не к Кольцовым. К Руте Даниловне Воськиной.

– Ах, эта… – Женщина чуть отстранилась, чтобы оглядеть меня всю, и подняла выпавшие из кармана деньги. – Есть платок?

– Есть. В другом кармане.

– Давай. Деньги лучше завернуть в платок, тогда случайно не вывалятся. Вот так. А карман потом застегнуть булавкой, это правильно. Да что это я… Бабушка тебя быстро жизни научит. В гости приехала, или горе какое?

– В гости.

– Это я так спросила. Твоя бабушка, верно, этим летом собирает урожай детей, – заметила она непонятно, потом улыбнулась: – А кто пирожки такие душистые испек?

– Я испекла. У мамы тесто дрожжевое не получилось, я сделала из творога.

– А из творога оно и побыстрей, и повкусней будет, – поддержала меня женщина, – особенно когда творожок подсох, устарился.

– Точно! – кивнула я. – Угощайтесь.

– Ну, Красная Шапочка, что тебе скажу сейчас. Если уж ты такие пирожки сама сотворила, тебе и горе – не беда. – Женщина заботливо укутала пирожки в корзинке, не взяв ни одного. – Поэтому ты вот так сейчас пойдешь этой тропкой, нигде не сворачивая, и выйдешь к пруду со старыми ивами. Поглядишь через пруд и увидишь эту самую Загниваловку как на ладони. Крайний к лесу дом с красной черепицей тебе и нужен. Идти-то всего километра три, не больше. Дорогой шоссейной будут все шесть, да у нас тут дороги глухоманные, лихачи которые попадаются, могут и задавить. А лесом – тихо и красиво получится.

– А она жива? – спросила я на всякий случай.

– Бабка твоя? Да она нас всех переживет.

– А у нее есть лошадь?

– У Воськиных чего только нет: и лошадь, и корова, и «Мерседес».

– А почему же меня не встретили?

– Я так думаю, – доверительно заметила женщина, – что тут все предусмотрено.

– Как это?

– Ну как… Сидит где-нибудь твоя бабушка и подглядывает, что ты будешь делать: самостоятельная выросла или как.

– Как это – сидит? Как это – подглядывает? – Я на всякий случай вскочила и осмотрелась.

– Да ты ее в жизни не отыщешь. Она умеет прятаться. А если сомневаешься идти, тогда давай ко мне – чай пить. – Она кивнула на станцию.

Я пошла в лес по тропинке – только чтобы уйти побыстрей от странной женщины.

И вот я иду, иду, иду по светлому березовому лесу и чувствую себя ужасно глупо. Потому что я иду к бабушке. Несу ей горшочек масла и пирожки с яблоками, а на голове у меня красная шапочка, а я девочка – сказками особо не балованная, можно даже сказать, совсем не балованная – мама моя предпочитала на ночь мне читать вслух что-нибудь полезное из учебников по истории. Я даже толком не знаю, чем кончилась сказка о волке и девчонке в красной шапочке. После поглощения волком внучки я дальше читать не хотела. Волк, конечно, мог запросто лопнуть от обжорства, бабушка с внучкой вывалиться из его живота вполне невредимыми… но что-то мне подсказывало, что в сказке все окончится для волка плачевно. Мама говорила, что большинство русских народных сказок написаны исключительно в форме страшилок, и показывала рисунки. Например, огромная печь с трубой, которая едет по деревне сама собой и давит всех, кто попадется. Или гусь размером с взрослого страуса, который уносит маленького мальчика в рабство. О бабушках вообще отдельный разговор. Ужасно носатое изображение одной из них радостно скалилось у распахнутой горящей печи, в которую она собиралась засунуть упитанного младенца. Еще был котел с кипящим молоком, куда прыгал несчастный седой старик, – мама объяснила, что это сексуально озабоченный царь, который надеялся таким образом помолодеть.

– Помолодел? – изумилась я.

– Сварился! – торжествующе объявила мама и показала соответствующую строчку в книжке, где так и написано: «Прыгнул да и сварился!»

Что касается рисунков к сказке о Красной Шапочке, то там их было всего два. Вначале толстенькая румяная девочка идет по лесу с корзинкой, а в конце – огромный волк с разрезанным животом, из которого вместо кишок лезли люди. Точно помню – среди них была бабушка в пенсне и несколько странных мужчин в шляпах с перышками. Я так и не знаю, кто эти мужчины, что они делали в доме у бабушки?..

Зато я знаю, что в XII веке рыцарь в полном вооружении весил 170 килограммов, а в XVI-м – уже все 220! Это, конечно, касается латных турнирных доспехов. До первого крестового похода рыцарские доспехи назывались броней, это была толстая льняная или кожаная рубаха с нашитыми сверху железными полосами.

Березы кончились. Начался непроходимый ельник.

И совсем мне не страшно идти через этот темнющий лес! Шлем рыцаря стоил тогда 6 коров, меч с ножнами – 7 коров, а копье со щитом – 2 коровы! Пожалуй, лучше будет, если я пробегу вот этот страшный поворот с закрытыми глазами. Боевой конь стоил 12 коров, мне в пять лет это было очень смешно – какой-то там один конь стоит целых двенадцать коров, а ведь он не дает молока?! Хотя теперь-то я, конечно, понимаю, чего стоит хорошая лошадь. На хорошей лошади я бы промчалась по этой страшной тропинке за пять минут! Буцефал Александра Македонского был настоящим героем войны… Какая тяжелая и неудобная эта корзина, совершенно не приспособлена к бегу! Конь Инцитатус – сенатором по прихоти Калигулы… А жеребец Вильгельма Остина орловской породы по имени Ганс вообще умел складывать и вычитать… и даже… решать задачи с дробями, а моя учительница по математике… не верит, а он знал азбуку Морзе, стучал ее копытом, когда хотел назвать какую-нибудь букву. Все… Больше не могу.

Я свалилась было под ель у тропинки, но тут же выползла, вспомнив о клещах. Мама как-то уговорила меня пойти в поход, далеко мы не ушли, но переночевать у костра в лесу успели, а потом она обнаружила клеща у себя на левой ягодице. Запричитала и потребовала немедленно вернуться. Можно сказать, нам тогда повезло, потому что оказалось – мы вообще шли не в том направлении и уже давно заблудились. После того незабываемого похода я прочитала все о клещах и изучила, как правильно пользоваться картами. Клещи падают с хвойных деревьев… Я задрала голову вверх, чтобы прикинуть, сколько миллионов клещей может свалиться на меня с такой огромной ели, и вдруг услышала, как кто-то вскрикнул совсем рядом. Крик был похож на плач или на жалобу. От ужаса я опять бросилась к ели и странным образом за несколько секунд вскарабкалась на шесть сучьев вверх. Потом застряла. Звуки повторились. Взрослый человек хныкал где-то рядом, отчетливо слышались отдельные выкрики: «Не сейчас, только не сейчас!»

Я сидела метрах в двух от земли на ужасно неудобной еловой ветке, смотрела на оставленную внизу корзинку с пирожками и маслом и понимала, что даже если я заберусь на самую верхушку этой старой ели, любой, даже умственно отсталый маньяк сразу же вычислит по корзинке, где я спряталась. Делать нечего – придется спуститься и запрятать корзинку. Или бежать дальше что есть силы?..

– Ладно, птичка моя, давай свой договор. – Появившись в дверях, жених отстранил Ёрика с фотоаппаратом. – Мне позвонили, что самолет с шелком подлетает. Заодно и уточним некоторые детали личной жизни. Запомни этот момент – не я настаивал на договоре. Это была твоя идея. Запомнила?

Я неуверенно киваю.

– Вот и отлично. Ну что, подружка сердечная, обремененная ребенком с девяти лет, – обращается он к Авоське, и та многозначительно толкает меня коленкой: и камеры наблюдения есть, и прослушивание отличное! – Неси сию знаменательную бумагу. Читать будем.

– А-а-адвоката позвали? – испугалась такого напора Авоська.

– Для заверения документа нужен нотариус, – поправил ее жених. – Хотя, конечно, все свои сделки я обговариваю с юристом, но его звать не нужно, он – всегда рядом. Как? Вы не знаете, кто у меня юрист и доверенное лицо? Прошу любить и жаловать! – К почти обморочному удивлению Авоськи жених подтолкнул на середину комнаты Ёрика.

– Так я и думала, – обреченно прошептала я, прошла в спальню, где висели пышными облачками свадебные платья, с трудом нашла в предпраздничном разорении свою сумку и достала листок бумаги.

– Ему! – показал жених пальцем, когда я протянула этот листок.

Пришлось развернуться и подойти к Ёрику.

– Так-так-так! – воодушевился тот и немедленно уселся в кресло, развалив ноги в стороны. – Что это мы имеем?.. Что мы имеем… Гамлет, ты должен это видеть, что мы имеем!

– Ознакомься и проанализируй. – Жених не горел желанием бежать и читать мой вариант брачного договора.

– Так тут, собственно, анализировать нечего. Ерунда какая-то написана. Два предложения. «Я, Нефила Доломеевна Воськина, 1979 года рождения, паспорт… серия, номер, согласна выйти замуж за… – здесь, обрати внимание, – пропуск! Это наводит на некоторые размышления, – хитро прищурился Ёрик. – На очень странные размышления это наводит – либо Нефила Доломеевна не знает, как тебя зовут, либо все современные школьницы к выпускному вечеру таскают у себя в портфелях подобные образчики брачных договоров – так, на всякий случай.

– Дальше! – потребовал жених.

– «…согласна выйти замуж… при соблюдении следующих условий. Первое. Моим мужем будут соблюдены все юридические формальности при удочерении ребенка – Тегенарии Воськиной, семи лет. – Ничего не понимаю! – Второе. Муж никогда не будет унижать меня и добиваться чего-либо с применением силы». Точка! Уважаемая невеста! Брачный договор предполагает подробное обсуждение финансовых сторон сотрудничества, владения имуществом, обязательств особого рода, а это! – Ёрик махнул рукой, словно собираясь отбросить мой листок, но, наткнувшись на взгляд жениха, не бросил, а просто пошелестел им. – Это не брачный договор, а не знаю что!

– Это все? – перебил его жених и нервно прошелся туда-сюда по комнате. Поправил тяжелые кисти на шторе, стрельнул глазами в сторону застывшей на диване Авоськи. – Если все – тогда давай знакомиться, Нефила Доломеевна!

– Гамлет, подожди, ты же не собираешься подписывать эту…

– Дай познакомиться, Ёрик! Ты что, не понял – невеста не знает даже, как меня зовут!

– Да это ладно, это ерунда, подумаешь, познакомитесь в загсе, даже интересно! Ты попроси ее объяснить, что здесь написано о каком-то ребенке! Девочки! – проникновенно обратился в сторону дивана Ёрик. – Что это за дочки у вас? Вы так своих тамагочей называете?

– Нет, – твердо ответила я. – Это настоящая девочка семи лет. Она очень симпатичная, хотя и избалована сильно, но это из-за сиротства, у нее нет папы…

– Она иногда матерится, курит и кусается, – решила сразу выложить все наболевшее Авоська.

– Гамлет, или я ничего не понимаю в этой жизни, или девчушки подобрали где-то на вокзале убогую сиротинушку и собираются тебе ее подсунуть на удочерение, – развеселился Ёрик. – Ты только прикинь, во что тебе обойдется подобный общественный идеализм! А я-то никак не мог понять – почему эта маленькая красотка согласна выйти замуж за человека, один раз ею увиденного в детстве и даже, как теперь оказывается, совершенно незнакомого! Она даже имени твоего не знает!

– Я… Почему, я знаю… То есть я не знаю точно, я думаю, что тебя зовут Тимофей, хотя этот твой юрист… – я посмотрела на застывшего с открытым ртом Ёрика, – он зовет тебя Гамлетом, и если это твое имя, тогда, наверное, ты – армянин. – Пробормотав все это, с ужасом чувствуя, как мое лицо заливает краска, я закрыла его ладонями и придвинулась поближе к Авоське.

– Тимофей? – удивленно спросил Ёрик.

– Да. Тимоня – это же уменьшительное от Тимофея?.. Я так подумала тогда, в лесу…

Наступила тишина. Жених перестал ходить по комнате. Застыл в кресле юрист Еремей. И только в этот момент я поняла, что сотворила. Нет, я не собиралась хранить все в себе как вечную тайну. Между мужем и женой не должно быть тайн. Но Рута просила меня не говорить откровенно с мужем, пока… («Если, конечно, этот человек действительно станет твоим мужем! И ты захочешь, чтобы ваше дыхание было общим, и кровь, и сон! Вот тогда, когда это произойдет, когда дыхание, кровь и сон станут общими, тогда и расскажешь все, не раньше!»)

Первым не выдержал напряжения Ёрик.

– Гамлет, – громко предложил он. – Разберись с невестой. Что у вас вообще происходит? – повернулся ко мне и попросил убрать руки от лица. – Вот и умница, – одобрил он, когда Авоська силой убрала мои ладони. – Девочка, слушай меня. Его зовут…

– Меня зовут Гамлет Ван-Тейман, – вступил жених. – Тимоней меня называл только один человек. Один-единственный близкий друг детства. Ты же не можешь этого знать?! – закричал он вдруг.

Я прижалась к Авоське сильней. Она обхватила меня руками и заявила:

– Крик является определенной формой унижения, в зависимости от обстоятельств! Учтите это на будущее.

В гостиную вошла женщина и доложила, что привезли коробку, просят проверить содержимое и расписаться.

– А вот и шелк прибыл! – вздохнул Ёрик.

– У вас осталось не больше двух часов, чтобы поорать как следует на всю оставшуюся супружескую жизнь! – продолжила Авоська. – Потому что если вы будете себе это позволять после загса, Нефила подаст на развод за унижения!

– Два часа? Еще два часа на то, чтобы обмотаться этой тряпкой?! – Гамлет посмотрел на часы и погладил меня по голове. – Девочки, пощадите – загс закроется, цветы завянут! Ёрик! Добавь в этот листок третий пункт о моем отношении к собственным детям и четвертый – о разделе имущества в случае моей смерти, и бегом в бильярдную: там нотариус шары катает.

– Гамлет, спешка в этом деле…

– Делай. То. Что. Я. Сказал, – медленно продекламировал Гамлет и потом голосом потеплей добавил: – Ты же слышал: кричать мне теперь никак нельзя, а ругаться… Я чувствую, скоро будет здесь кому ругаться и кусаться.

– Что это такое – о собственных детях?.. – решаю я выяснить, пока Авоська тащит меня почти волоком к спальне смотреть на шелк. – Что еще за случай смерти?..

А в спальне четверо девушек растянули по комнате полотно, сверкающее и переливающееся в их руках золотыми струями. Четыре метра. Это да. Но вот ширину я не оговорила. Не больше шестидесяти сантиметров в ширину оказалась мадагаскарская роскошь. Не больше шестидесяти…

– Я не желаю иметь от тебя собственных детей, по крайней мере в ближайшие двадцать лет, – сообщает мой жених, пока мы пробуем шелк на ощупь.

– Что ты будешь делать с этой лентой? – озаботилась Авоська.

– Почему не желаешь?

– Во-первых, я – отвратительный воспитатель и ужа-а-асный эгоист. Я хочу иметь твое прекрасное тело не изуродованным новой плотью.

– Можно просто обмотаться, а конец – закрепить на голове, – предлагает Авоська свой способ употребления шелка.

– А во-вторых?

– А во-вторых, у меня уже есть сын.

– Сын… Гамлета? – не сдержалась я от совершенно идиотского вопроса.

– Ему девять. Так что не одна ты мастерица сюрпризы устраивать перед свадьбой. Что будешь делать с этим грандиозным бантом? – кивнул мой жених на шелк. – Знаешь, что я думаю? Останься в том, в чем сейчас. Нет, серьезно! Ты выглядишь просто великолепно. А эту ленту прикрепи сзади, пусть волочится за тобой по земле.

– Что, вот так – в лифе, трусах и чулках?..

– Мне нравится, – пожал плечами жених.

– Авангард на грани эпатажа, – вдруг поддержала его Авоська. – Только подумай, как ты будешь визжать от восторга, разглядывая свадебные фотографии через пятьдесят лет!

– А я тоже буду этой… Ван-Тейман? – осторожно поинтересовалась я, заматываясь в шелк. Как он нежен и приятен на ощупь – больше всего это похоже на прикосновение теплого тельца виноградины!

– Я уже давно не Ван, – отмахнулся жених. – Просто Тейман. А вообще стыдиться тебе нечего. Мой прапра-пра– и так далее – приехал в Россию с мастеровыми голландцами по приглашению Петра I. Девочки! – Он хлопнул в ладоши. – Тащите булавки, у вас десять минут, чтобы закрепить эту занавеску на невесте!

Через десять минут я напоминала профессионально упакованную в целлофан статуэтку. Я могла делать только маленькие шажки – хотя от колен некоторая часть шелковой обертки расходилась пышным веером – бедра облегались им плотно, вырисовывая контуры алых трусиков.

– Может, вообще разденешься под шелком наголо? – указала на это пятно Авоська.

– Нет. Трусы у меня в тон с туфлями и с губной помадой. Пусть просвечивают.

– Букет! – осторожно протянула я руку из пышных складок шелка, топорщившихся на плечах. Голова моя тоже была окружена подобием стоячего воротника, почти целиком закрывающего лицо – этакая вуаль снизу.

– Что это такое? – отшатнулся жених от протянутого Авоськой букета. – Это что – морские водоросли?!

Впервые за все время ожидания в этом длинном тревожном дне я заметила на его лице усталость и отвращение.

– Это декоративная капуста!

– Но она же… Она же зеленая!

– Я такое и заказывала! – Отобрав у Авоськи кипенную ажурную зелень всевозможных оттенков – от бледно-салатового до темно-изумрудного, – я становлюсь у зеркала, выбирая, в каком месте обертки лучше всего смотрится зеленое пятно.

– А что, здорово! – вдруг соглашается жених.

В зеркале я нахожу его глаза и внимательно отслеживаю малейший намек на издевку. И не нахожу. Восторг и удивление!

– А бриллианты куда? – почему-то шепотом спрашивает он и присаживается. – С этим шелком действительно они не в тему.

Осторожным сильным движением он приподнимает мою ступню и снимает туфлю.

– Правильно! – одобряю я. – Босиком. И чулки снять!

Гамлет, удерживая меня за ступню, наматывает на щиколотку ожерелье, надевает туфлю и возится с застежкой.

– Походи так, ладно? – пытается он заглянуть снизу в мое лицо. – Понимаешь, друзья не поймут, если на тебе не будет ни одного камушка. Их жены, конечно, на ногах такое не носят, так что… Подпиши. – Он встает и протягивает мою бумажку, в которой прибавилось несколько строк.

Я с готовностью беру ручку. В перчатке ручка кажется незнакомым предметом. Снять перчатку? А куда тогда деть букет?..

– В случае моей смерти ты получаешь одну треть от всего зарегистрированного имущества и вкладов. По одной трети уйдет на опекунские счета детей.

– Детей?..

– У тебя – дочка. – Гамлет разворачивает меня к камину, на его столешнице удобнее всего писать стоя. – У меня – сын. Дети требуют – чего?..

– Внимания и любви! – Я подписываюсь два раза там, где он указывает пальцем.

– Неправильно.

– Заботы и понимания?

– Нет. Дети требуют денег. Сначала – денег!

– Здесь написано, что я не должна рожать детей в течение двадцати лет совместной жизни.

– Первых двадцати лет! – поправляет меня жених.

– Да какая разница? Мне тогда уже будет тридцать семь! Кто же рожает в тридцать семь?

– Вот именно! Как хорошо все устроилось, ты только подумай: рожать не надо, кормить грудью не надо! Подгузники-пеленки, слюнявчики – все в прошлом! У нас уже двое детей – тебе будет чем заняться в ближайшие двадцать лет. А потом сама подумаешь, захочешь ли ты еще раз поиграть в такое.

– А где этот мальчик? Где твой сын?

– Этот жлоб пока что очень занят. Подтачивает здоровье тещи. Мать жены решила заняться его воспитанием после смерти дочери. Сегодня познакомишься. Кстати! Почему ты не захотела, чтобы я представился заранее твоей матери? Проблемы?

– Сегодня познакомишься…

– Ты не могла слышать, как кто-то называл меня Тимоней, – вдруг, не меняя интонации, буднично сказал жених. – Меня так называл только один человек на свете. Он давно умер.

– Поговорим потом.

– Когда потом?

– Когда у нас станут общими дыхание, кровь и сон.

– Ага… То есть сегодня ночью? – уточнил он.

Когда я впервые увидела своего жениха в лесу у загниваловского пруда, он бегал вокруг большой машины, выкрикивал ругательства и умоляющим голосом просил: «Не умирай, придурок, иначе я сам тебя убью, клянусь – я тебя убью!..»

Спустившись с ели, я пошла на звуки его голоса и, продравшись сквозь кустарник, обнаружила застрявшую на проселочной дороге машину и мужчину, бегающего вокруг нее.

Стало не так страшно. Похоже, этому человеку было совершенно не до заблудившихся в лесу девочек. Из машины кто-то звал его слабым голосом. «Заткнись, Тимоня… Вытащи меня отсюда…» Бегающий человек закричал: «Ты не можешь так со мной поступить!» А человек в машине ответил: «Тимоня, если я подохну, это подохнет вместе со мной».

Тот, кто бегал, снял пиджак, бросил его на траву и стал вытаскивать из машины что-то тяжелое. Я видела его со спины, поэтому не сразу разглядела, что это было. Только когда он отошел, я чуть не закричала от страха: головой на пиджаке лежал другой мужчина, держась руками за живот, и его рубашка была красной от горла до пояса брюк.

Я начала потихоньку отползать задом в кусты, стараясь не упускать из виду бегающего человека. Теперь он толкал машину сзади, громко тужась. Машина содрогалась, но ее заднее колесо не вылезало из глубокой грязной впадины.

Все это время мужчина на траве безостановочно что-то бормотал, стараясь привлечь внимание того, кто толкал машину. Он говорил странные вещи: «…мне кажется, что меня положат в колыбель, нет, не в колыбель… Я маленький лежал в корзине, есть даже такая фотография. Какие странные мысли лезут в голову! Колыбель качается над полом, мягкая и теплая… Тимоня, мне снился сон, что меня, вот такого, как я сейчас, качают в колыбели, а колыбель – корзина плетеная, а я запеленатый как мумия, не могу пошевелиться, и смешно все… Вчера снилось?.. Или позавчера? Ты не подумай, как только меня осмотрит врач, ты сразу все узнаешь, ты только не бросай меня…»

Находясь в странном ступоре, я совершенно не разглядела лица этих мужчин, зато кружевным клеймом на всю жизнь впечаталась в память поблескивающая на ветке паутина – у самого моего лица – и крошечный цветок земляники сквозь нее. Бегающий мужчина перестал дергать машину и вдруг появился совсем рядом с большим пистолетом в руке. Я не успела ни дернуться, ни вскрикнуть – он поднял руку вверх и пальнул. Это была ракетница. Красный огонек в небе был сразу же обесцвечен солнцем и уныло затух где-то у земли печальным облачком.

– Я должен пойти за помощью, – отчаялся человек с ракетницей. Он вытащил из машины небольшую подушку и предложил лежащему на земле «заткнуть дыру в животе, сильно прижать и так держать». Пока он не вернется.

– Если ты бросишь меня здесь, – еле ворочал языком лежащий, – то никогда не найдешь…

– Я тебя вытащу!

– Если ты меня… – У лежащего пошла изо рта кровь.

Тот, кого он называл Тимоней, обхватил голову руками и сел рядом.

В паутину у моего лица попало странное насекомое с зелеными прозрачными крылышками. Оно дергало длинным изящным тельцем. И тут же показался небольшой паук. Он был намного меньше, сначала боялся подбираться близко – мне показалось, что он на расстоянии в нетерпении перебирает лапками, а потом вдруг я поняла, что паук определенным образом дергает ниточки паутины, закрепляя зеленую добычу понадежней. Я услышала булькающий звук изо рта лежащего мужчины. Паук уже так замотал свои паутинки, что зеленые крылья больше не трепыхались, тельце слабело. Когда он убедился, что добыча хорошо упакована, он в два наскока оказался рядом и укусил кончик содрогающегося брюшка. Человек на траве задышал шумно и часто, а его друг рядом завыл тихонько, кусая кулак. Я еле успевала переводить взгляд – паутина была совсем рядом у лица, а вдали – двое мужчин на траве. Паутина – мужчины – близко – далеко… У меня заболела голова и онемели ноги ниже колен: я сидела, подложив их под себя и скорчившись. Когда насекомое в паутине перестало дергаться, я странным и чужим для себя чувством поняла, что мужчина на траве умер. Его друг, отвернувшись, провел грязной ладонью по лицу умершего – этот жест показался мне странным и даже неприятным. Но потом я поняла, что он опускал веки на широко открытые глаза. Потом мужчина встал, залез в машину, так что мне был виден только его зад. Он достал плед и большую прямоугольную бутылку. Укрыв умершего пледом, мужчина приложился к бутылке и так долго глотал, содрогая кадык под запрокинутым подбородком, что я подумала – не утопиться ли он задумал таким образом?

Я подумала – утопиться, потому что моя мама как-то пила боржоми из бутылки – она тоже стояла, запрокинув голову, а потом вдруг стала захлебываться. В горле у нее забулькало, я испугалась, потому что она не убрала бутылку, а продолжала заливать боржоми в горло. Я бросилась к киоску, в котором мы эту бутылку только что купили. Я просила киоскера позвонить в Службу спасения. Он выглянул из крошечного окошка, вышел, не спеша подошел к захлебывающейся и уже опустившейся на колени маме и, размахнувшись, стукнул ее ладонью по спине. Мама выронила бутылку и упала ладонями на асфальт, выливая из себя боржоми. Когда она смогла встать и мы опять влились в праздничное шествие с разноцветными шарами и цветами, я спросила, что это с нею случилось? Почему она не убрала бутылку? «Сегодня день рождения твоего папы, – объяснила мама. – Наверное, я хотела утопиться. Не обращай внимания, это на подсознании».

– Счастливого пути тебе! – сказал мужчина, почти опорожнив бутылку. Он не собирался топиться от горя, а просто выпил для храбрости. После напутствия мужчина на коленях подполз к телу друга и вдруг стал обшаривать его с дотошной тщательностью. Он вытащил из-под него пиджак, вывернул карманы, переворошил волосы на голове, снял часы, отковырял их заднюю крышку и разочарованно закинул потом в кусты. Башмаки подверглись настоящему распарыванию – коротким широким ножом удалось отрезать даже подошву. Были осмотрены носки, ощупано все тело – для этого мужчина его переворачивал несколько раз, а я застывала от ужаса и нереальности происходящего.

Окровавленная подушка с живота тоже была вся ощупана и осмотрена – сантиметр за сантиметром, после чего мужчина с надрывом поинтересовался: «Почему ты так со мной поступаешь?!», бросился к автомобилю, и в его руках оказался странный предмет на металлическом стержне. В правое ухо он вставил небольшую пуговку, от которой отходил проводок к стержню, и стал водить этой штукой над телом, а потом еще долго ковырялся с нею в автомобиле, выбрасывая наружу после очередного писка зажигалку, связку ключей, отвертку и еще что-то – не разглядеть, потому что кое-что он бросал в противоположную от меня сторону. После возмущенного и отчаянного рыка в траву полетел и сам прибор – я проследила, как над ним взлетели две потревоженные бабочки и еще долго успокаивали друг друга танцами в воздухе и осторожными прикосновениями.

«Этого не может быть», – подвел итог мужчина. Полил себе на лицо из пластиковой бутылки, кое-как обтерся низом рубашки, выпачкав ее окровавленными руками.

К этому моменту он уже стал пошатываться. Глаза его иногда вдруг начинали с недоумением и растерянностью осматривать что-то поверх деревьев – вероятно, в поиске некой потусторонней силы, наблюдающей за ним сверху и вот-вот уже собирающейся хлопнуть в ладоши, чтобы закончить этот кошмар и объявить перерыв и смену декораций.

«Кто тут?!» – вдруг крикнул мужчина, свирепо озираясь и дергая что-то у себя за спиной.

А ноги мои уже затекли до болезненной пульсации, я, как могла, сдерживала дыхание, и его крик привел меня в настоящий ужас – недостаточно сдерживала! Я перевалилась на бок, растирая икры руками и уже мало заботясь о создаваемом шуме. Потому что пора было бежать очень быстро и очень далеко: мужчина наконец выдернул пистолет и стал палить из него в моем направлении – к счастью, достаточно высоко.

Сначала я выползла из кустов на четвереньках, а на дороге встала и побежала, совершенно не соображая куда и ничего не видя перед собой.

Через несколько минут я устала и так исхлестала себе лицо ветками, что больно было дотронуться. Вот тут, замедлив бег и кое-как восстановив дыхание, я обнаружила, что он бежит за мной! Он делал по шагу на каждый мой удар сердца, и мне казалось, что если сердце остановится – мужчина потеряет ритм, собьется и заблудится, и я стиснула руки под левым соском, уговаривая сердце остановиться. Шаги остановились. Вглядываясь между ветками, я видела то рогатое чудовище с красными окровавленными клыками, то желтую поросячью морду – это солнце играло среди густых деревьев, цепляясь иногда лучами за паутинки между ветками и причудливо изменяя пространство. Я убрала руки от груди, и шаги тут же двинулись ко мне – спокойно и медленно.

«Ау!» – крикнул он совсем рядом наигранно бодрым голосом.

Я стала уходить, прислушиваясь к звукам и стараясь не бежать. Будем изображать гуляющих вдвоем грибников! Потеряв в других шумах его шаги, вероятно, от полного отчаяния, я тоже один раз неуверенно аукнула. И тут он вышел на меня спереди – он оказался так близко, что я услышала запах алкоголя.

Почему я тогда подумала о Чингисхане? Татарского в нем не было ни капельки – аскетическое удлиненное лицо, отдельные черты я не разглядывала, только много позже, в полубреду, я вдруг до мельчайших подробностей вспомнила его тонкие усы, соединяющиеся опустившимися полосками с крошечной щеточкой бороды. А тогда, в лесу, я вдруг вспомнила хана Темучина, называвшего себя Океан-хан, его огромное войско – тридцать тысяч всадников и почти сто тысяч лошадей. На гравюрах Океан-хан был изображен с такой же странно выбритой бородкой – тонкие черные линии вокруг сочного рта соединяют изящные усы с крошечной бородкой.

– Девочка?.. Ты вот что… Ты ничего не бойся, хотя, конечно, мы в лесу, а у тебя на голове… Короче – Красная Шапочка, я тебя съем! Ну вот, испугалась. Иди сюда, я не ем девочек. И знаешь что… хватит бегать, меня это утомляет. – Покачнувшись, он протянул ко мне обе руки. – Вот и умница, – похвалил он, когда я, поколебавшись, подошла поближе. – Девочка! – Он наклонился и обшарил мое лицо глазами. В них было столько печали, что мой страх совершенно испарился. – Девочка, открой рот.

Я приоткрыла рот, а потом, когда он стал вглядываться туда с тупым упорством, поклацала зубами и высунула язык.

– Молодец! – опять похвалил он и погладил меня по голове, сдвинув на глаза вязаную шапочку. – Это гениально, понимаешь? Я все осмотрел, а рот… Как тебя зовут?

Я молчала.

– Не хочешь говорить – не надо.

– Нефила, – решилась я.

– Редкое имя. – Он скорчил уважительную гримасу и покачал головой. – Такое имя надо записать. Не ровен час – забуду…

Порывшись в карманах, он с сожалением развел руками и отчаянно спросил:

– Нефила, вы будете моей женой? В смысле, не в данный момент, конечно, а когда вырастете?

– Буду. – Я пожала плечами.

– Хорошая девочка. Нефила, вы прекрасны! – Он вдруг рухнул мне под ноги, обхватив колени. – Выходите за меня замуж, умоляю!

– Хорошо-хорошо. – Чтобы успокоить, я погладила его затылок и уточнила: – Только мне нужно закончить школу.

– Де-ва-а-ач-ка! – помотал головой мужчина. – А сколько тебе лет?

– Десять. Мне недавно исполнилось десять, несколько дней назад, а сегодня утром мама меня разбудила и сказала, что…

– Десять лет! – не слышит он меня. – А вот интересно, если тебя попросить в десять лет остаться к свадьбе девственницей?.. А?

– Что – а?

– Нет, ничего… Это я фантазирую.

Он кое-как встал на ноги и предложил скрепить наш договор поцелуем.

– Вы очень грязный, – покачала я головой. – Вы весь в засохшей крови.

– Действительно, извини… Ты меня не боишься? Ни капельки? Тогда иди на ручки. Понимаешь, какая штука… – Он бережно взял меня под мышки, прижал к себе и посадил на сгиб руки. – Кто-то шуршал в кустах, я побежал, а когда тебя увидел, вдруг понял, где надо искать. Надо было всего лишь заглянуть в рот! Ты очень красива. Ты мне веришь?

Я подумала, посмотрела в его глаза и кивнула.

– Куда ты идешь? – озаботился мой жених.

– К бабушке, – честно ответила я.

– Ну конечно! К бабушке… Ты знаешь, не стоит. Не стоит… Ее все равно съест волк. А-а-ам! – Он разинул рот и громко щелкнул зубами. – А где живет твоя бабушка?

Я огляделась и созналась, что теперь совсем не знаю, где она живет.

– А я про что! – поддержал меня суженый. – Мы заблудились! Знаешь, что делают заблудившиеся в лесу туристы?

После нашего с мамой трагического похода для меня это был не вопрос.

– Нужно залезть на верхушку самого высокого дерева и осмотреться!

Похоже, он не ожидал такого рвения, но самой высокой поблизости оказалась ель, на нее я лезть категорически отказалась, описав ему, что бывает с человеком после укуса энцефалитного клеща. На некоторое время мужчина с бородкой Темучина впал в ступор, с удивлением отслеживая каждое мое слово по губам, – вероятно, это с ним случилось от подробного описания синдромов частичного паралича у укушенного клещом человека. Но потом кое-как понял, чего я хочу, и подсадил меня высоко на сучья старого дуба.

Очень высоко лезть не пришлось. Слева я увидела между веток краснеющую вдали черепичную крышу, а справа – поворот той самой дороги, у которой застрял его автомобиль.

Если нет компаса, нужно идти по намеченному направлению по солнцу или по выросшему на коре деревьев мху. Но гораздо проще оказалось идти по следам нашего пробега – поломанные ветки, глубокие следы в мокрой черной земле у корней деревьев и даже несколько пуговиц от его рубашки по ходу продвижения. Через двадцать минут мы оказались у кустов, из которых я подглядывала. Мужчина остановился первый и застыл, разглядывая мою корзинку, прикрытую лопухом. Он даже остановил меня, больше удивленный, чем испуганный, и сообщил, что недалеко в траве валяется металлоискатель и лучше не трогать незнакомые предметы в лесу, пока не убедишься…

– Это моя корзинка! – обрадовалась я. – Там пирожки с яблоками и рыбное масло!

– Рыбное… масло? – уточнил он, и его вырвало.

– Меня тошнит! – заявила я в лимузине.

– А чего ты хочешь? Останавливаемся через каждые двести метров – час пик! – зевнул на это Ёрик. – Еще бы час провозились, нужно было бы менять лимузин на «Жигули». – Он затряс расслабленным животом, упиваясь собственным остроумием.

– А мою маму везут? За ней послали такси? – Меня почему-то зазнобило.

– За ней послали «Мерседес» с цветами, за кого ты нас принимаешь? – оскорбился Ёрик.

Мы с Авоськой только грустно посмотрели друг на друга.

– Она не сядет в «Мерседес», да еще если он украшен цветами! – вздохнула я.

– На этот случай твою маму занесут в автомобиль на руках. Да, я не сказал? Сначала, перед посадкой в машину, ей сделают подарок.

– Ну, тогда все! – Я с тоской подумала об электрошокере, который мама последнее время всегда носила с собой в сумочке. «Представляешь! – с возмущением объясняла она это приобретение. – Какой-то извращенец предложил мне на улице золотые часы! Мадам, сказал, возьмите это в подарок, а мне субсидируйте пару сотен на сегодняшний вечер! – и предложил обмыть нашу сделку в машине!»

– Еремей Срулевич… – начала Авоська.

– Только не сейчас! – подпрыгнула я. – Меня укачивает, а тут еще вы начнете ругаться!

– Я просто хотела спросить: вы всегда так халатно относитесь к данным вам поручениям?

– Ты у меня дождешься! – погрозил Еремей пальцем.

– Мама! – закричала я, стуча в тонированное стекло.

Моя мама с совершенно отрешенным видом стояла между двух огромных мужчин в строгих костюмах. Одного из них я уже видела – это он с невозмутимостью тяжелоатлета держал сотню роз. Сейчас, обхватив двумя пальцами мамину руку чуть выше локтя, он медленно и мощно двигал челюстями, словно зажевал сразу всю пачку жвачки вместе с оберткой.

Не дожидаясь, пока кто-то из сопровождающих нас с Авоськой четверых мужчин выйдет и откроет дверцу невесте, я выскочила из лимузина и побежала короткими шажками, семеня на высоких каблуках.

– Нетка?.. – покачнулась было моя мама, но огромные пальцы сжались сильней и поддержали ее. – Что случилось? Кто эти люди?

– Добро пожаловать на свадьбу, – подошел мой жених. Он ехал в другой машине и добрался раньше. – Разрешите представиться: Гамлет.

– Очень смешно, – съежилась мама. – Пусть он отпустит мою руку, или я закричу, – доверительно прошептала она жениху.

Пальцы разжались. Охранник, не переставая двигать челюстями, что-то прошептал Гамлету и отошел.

– Извините за недоразумение, – бесцветным голосом продолжил знакомство жених, – но мы не предполагали встретить подобную агрессию в момент приглашения на свадьбу дочери.

– Свадьбу? – Мама отступила и внимательно оглядела меня. Остановив взгляд на щиколотке в бриллиантах, она подняла глаза с таким выражением, что я на всякий случай шагнула за спину Гамлета.

– Мама, это тот самый мужчина, которому я обещала выйти замуж семь лет назад, это он!

– А-а-а?.. – Она опять покачнулась, теперь ее поддержал под локоть другой охранник.

– Не волнуйся, пожалуйста, он подписал брачный договор, по которому обязуется содержать Нару. Все в порядке!

Подошли Ёрик и Авоська. Авоська тут же шепнула:

– Старайся ходить медленней, а то ты похожа на подстреленную в задницу японку!

– Агелена! – с надеждой бросилась к ней мама. – Что тут происходит?

– Да все в порядке, – отмахнулась Авоська. – Посттравматический синдром несостоявшегося изнасилования вылился у вашей дочери в маниакально доверительное отношение к человеку, встретившемуся ей в лесу в десятилетнем возрасте. А чего вы ожидали? Воспитание в неполной семье, отсутствие мужчины как примера поведенческого и физиологического…

– Заткнись! – толкнула я ее плечом.

– Изнасилование?! – единственное, что поняла из слов Авоськи мама.

– Разрешите, я все объясню, – взял ее руку Гамлет и осторожно приложил к губам. – Семь лет назад я предложил вашей дочери руку и сердце. Она согласилась с условием, что сначала закончит школу. На выпускном я напомнил ей о выданном обещании, сегодня у нас свадьба. Я обязуюсь любить вашу дочь и оберегать ее от неприятностей.

– То есть эти люди, которые… – Мама махнула рукой и закрыла глаза.

– Да, это двое моих людей, которые поехали за вами, чтобы привезти на свадьбу дочери.

– А я… Извините, я не знала. Я одного молодого человека… Понимаете. – Мама понизила голос и кивнула в сторону отошедшего охранника: – Ему надо к врачу.

Гамлет повернулся, осмотрел охранника, пожал плечами и успокоил ее:

– Не думаю.

– Видите, он все время двигает челюстями? Я его ткнула электрошокером вот сюда, под подбородок.

Гамлет несколько секунд внимательно всматривается в честные глаза мамы, потом спрашивает:

– Зачем?

– Он схватил меня за шею!

– Мама! – простонала я. – На тебя надевали жемчуг!

– Во-первых, никто не предупредил меня, что собирается что-то надевать на шею! – повысила голос мама. – А во-вторых – жемчуг мне не идет! И раз уж мы об этом заговорили – мне идут только изумруды! Изумруд – мой любимый камень, он подходит к цвету глаз!

– Извините, – кивнул Гамлет. – Это моя вина. Я приказал своим людям надеть на вас подарок, усадить в автомобиль и привезти к загсу. Ваша дочь настаивала, чтобы до свадьбы мы с вами не виделись. Если бы я познакомился как полагается – заранее…

– Не начинай! – перебила я. – Когда это заранее? Вчера или позавчера?

– Хорошо! – сдался Гамлет. – Просто подчеркните в каталоге любое изделие из изумрудов, которое вам понравится! – Он склонился ко мне и тихо спросил: – Как зовут твою маму, я уже могу это узнать?

– Марина Семеновна.

– Можно просто – Марина! Какие еще каталоги? – Мама вздернула голову и переключила внимание на меня.

Первым делом она осмотрела мой наряд.

– Пока ты не начала ругаться, я должна тебе объяснить, что на мне надето! – успела я до того, как она открыла в возмущении рот.

– Девочки. – Гамлет взял нас обеих под руки. – Объяснитесь по дороге, умоляю!

– И что же это на тебе надето? – Мама старается из-за жениха рассмотреть меня получше.

Гамлет соединяет перед собой наши локти и отходит.

– Ты знаешь, какой паук плетет самые прочные сети?

– Паук?..

– Да, паук! Самые прочные сети плетет паук по имени Нефила!

– Неточка, прошу тебя, не начинай…

– Это на другую тему! Из сетей Нефилы не может выбраться даже небольшая птица!

– Ну и ладно, ну и хорошо, – гладит мама мою руку.

– Конечно, хорошо! Знаешь, где живет Нефила? На Мадагаскаре. А знаешь, зачем ходят в лес мадагаскарские женщины?

– Ну, зачем?.. За бананами, наверное?..

– Нет.

– За грибами, за червями… я не знаю!

– Они ходят в лес за пауками! Очень бережно собирают много-много нефил в корзины и несут их домой.

Моя мама закрыла глаза и содрогнулась.

– Если хочешь, – она сильнее сжала мне руку, – мы сейчас с тобой разорвем у колен эту идиотскую обертку, из-за которой ты семенишь, как подбитая утка, скинем туфли и побежим что есть мочи к метро. А?..

– Ты не поняла. Они приносят их домой и вытаскивают из пауков нити паутины! Это прочные золотистые нити, из которых они ткут ленты, переливающиеся на солнце. А пауков потом опять относят в лес на прежнее место.

– Прекрасно. – Мама оглядывается. – Жаль, электрошокер у меня отобрали…

– Это очень дорогой шелк! Его только два часа тому назад доставили самолетом. Посмотри, какой способ плетения! Я потому и не известила тебя заранее о свадьбе, что шелк могли не достать – все-таки четыре метра…

Мама остановилась. Еще раз осмотрела меня.

– Ты хочешь сказать, что это?..

– Точно. На мне надета паутина мадагаскарской нефилы!

– А что это за подозрительное пятно под паутиной? Мне кажется или это в самом деле – красные трусы?!

– Точно.

– Детка моя бедная! – обхватила меня мама. – Мы в суд подадим! Не беспокойся. Если тебя привезли сюда под принуждением, не сопротивляйся, улучи минутку…

– Мама! – трясу я ее. – Это тот самый мужчина! Неужели ты не помнишь? Я рассказывала тебе, когда вернулась из Загниваловки! Вспомни – пирожки с яблоками, рыбное масло в горшочке! Ну?

– Ты меня пугаешь! Ты мне что-то рассказывала про Красную Шапочку и волка, при чем здесь свадьба?

– Вы мнете дорогой мадагаскарский шелк, – присоединилась к нам Авоська.

– Агелена, ты знала? – набросилась на нее мама.

– Я до последней минуты надеялась, что Нефила струсит. Да куда там! Вы что – не видите? Ваша дочь влюблена!

– Как это – влюблена? – хватается за голову мама. – В кого? Когда она успела?..

– Семь лет уже, – вздыхает Авоська.

– И Марго знала? – подозрительно щурится мама.

– Да, – кивает Авоська. – Мама пыталась помочь Нефиле. Профессионально. Ну, вы же ее знаете…

– А отец? Он знал?!

– Ну, вы уж скажете, – усмехается Авоська.

– Да! Ты говори, да не заговаривайся, – поддержала ее я. – Папочка только год как приобрел устойчивое психологическое равновесие, до этого его нельзя было нервировать.

– Психологическое равновесие? – подозрительно прищурилась мама. – И как его зовут?

– Кого? – опешила я.

– Это самое равновесие?!

Авоська только грустно усмехнулась:

– Вас не обманешь. Это пациентка мамы. Ей сорок семь.

– Не хочу ничего о нем знать! – вспомнила мама свой зарок. – Агелена! – Она посмотрела строго, хотя строгие взгляды получаются плохо, когда приходится задирать голову вверх. – Ты же сестра Нетке, ты выросла в среде постоянного обсуждения сексуальных отклонений! Почему ты ее не отговорила?

– Включи свои мозги и прекрати орать! – дернула я маму, развернув ее к себе. – Включила? Семь лет назад ты разбудила меня в шесть утра и заставила печь пирожки, помнишь?

– Да, но я не хотела…

– Если бы ты могла хорошо готовить, ничего бы не было! Твой инфантилизм и страх перед Рутой привел к этой свадьбе.

– Мы еще сделали селедочное масло! – обрадованно добавила мама. – Что ты говорила? Извини, я прослушала. Мы сделали масло с вареной горбушей и красной икрой, представляешь? – объяснила она Авоське.

Авоська смотрит на меня и делает большие глаза.

– Извини. – Я обнимаю маму и глажу ее по спине. – Я очень устала. Я иду в загс, потому что уже семь лет представляю всякие неприличные вещи, которые мы делаем с моим женихом. Надо этому положить конец.

– Убить? – вдруг шепотом предлагает моя мама. – Подать на него в суд?..

– Нет. Сделать наконец все эти неприличные вещи в реальности и устроить Нару. Где она, кстати?

– Марго обещала привезти. Да вот они, стоят у дверей.

И я сразу увидела стильную высокую Марго и девочку рядом с нею – в пышном розовом платье и туфельках с бантами.

– Ты потрясающе выглядишь! – воскликнула Марго, сразу же бросившаяся мять пальцами шелк.

– У тебя трусы светятся, как красный светофор, – одобрила и Нара. Подумала и добавила: – Через натянутый презерватив.

– Мы же договорились, что ты будешь держать рот закрытым! – простонала Марго, не переставая меня ощупывать и остановившись глазами на украшенной щиколотке. – Вы только послушайте! – прошептала она, пораженная, не в силах отвести глаз от ожерелья на моей ноге. – Светофор, на который натянут презерватив!..

– А зачем тогда ко мне подвели поздороваться этого огрызка в разорванном сзади пиджаке? – Нара ткнула пальцем в толпу. Марго, не глядя, шлепнула ее по руке.

Я оглянулась и сразу заметила мальчика во фраке, с черной бабочкой на ослепительно белой рубашке и с тщательно прилизанными волосами. Он смотрел на меня, криво усмехаясь. Он был совершенной копией своего отца, только уменьшенной и оттого устрашающе комичной, и по спине у меня пробежала первая дождинка будущих ливней ужаса, которые этот юноша еще призовет на мою голову.

В загсе Ёрик отвел Гамлета в комнату отдыха, застопорил ручку двери стулом и просил еще раз как следует подумать.

– Сейчас самое удобное время отказаться от этой нелепой затеи, – уговаривал он. – Мамаша невесты вся трясется от негодования, покажи ей, какой ты плохой мальчик, – они с дочкой убегут отсюда не оглядываясь и всю жизнь потом будут вспоминать, как счастливо избежали кошмара.

– Я обещал девочке жениться, я выполню это обещание, – отстраненно пробормотал Гамлет, задумчиво разглядывая что-то в окне.

– Значит, наша дружба уже ничего не стоит, – не спросил, а констатировал Ёрик.

– А при чем здесь дружба? – отвлекся от окна Гамлет.

– Я тебя прошу как друг: прекратить эту комедию. Я вот этим местом, понимаешь… – Ёрик стукнул себя в грудь, – чувствую крупные неприятности. Я не доверяю этой девчонке. Да и балаган со свадьбой!.. Ты меня знаешь. Я очень чувствительный насчет неприятностей. Я и тогда вам с Коброй говорил, чтобы вы не лезли в то дело, говорил?!

– Ёрик, я не понял, что у тебя тут? – Гамлет ткнул пальцем в то место, в которое только что колотил кулаком юрист.

– Душа у меня тут!

– А, душа! А я думал – желудок.

– Не надо меня смешить, – отмахнулся Ёрик.

– Смешного мало, – кивнул Гамлет. – И зря ты вспомнил про то дело, зря. Я как раз по тому самому делу и оказался тогда в лесу. И до сих пор сижу на счетчике у некоторых весьма важных особ. А в лесу я встретил девочку… – Гамлет поправил галстук на Ёрике. – А знали-то всего четыре человека об этом деле. Четыре. Ты да я, Кобра да Генерал. Мне твои желудочные ощущения сейчас ни к чему. Я женюсь – и точка.

– Какого черта ты вообще поехал в тот лес! – зашипел Ёрик.

– А это потому, друг мой детсадовский, что Кобра, выйдя из самолета, сразу сказал: «Гони в часть!»

– Да-а-а… – Ёрик помолчал, потом потрепал Гамлета по руке. – Тяжелый год был этот восемьдесят девятый, – вздохнул он. – Зачем себя мучить постоянными напоминаниями о нем?

– А с чего ты взял, что я себя…

– Брось, Гамлет. Семь лет ты наблюдал за жизнью этой девчушки и ее прибабахнутых родственников. За семь лет – ни одной зацепки. Самое время плюнуть на все и забыть, а ты устраиваешь эту свадьбу.

– Я ждал его в аэропорту. Было утро. Ясное. Такая, знаешь, легкая розовая дымка над полудюжиной самолетов и снующими туда-сюда между ними людишками – с муравья каждый. Когда пассажиры садились в автобус, Кобра в него вошел последним. Он двигался с трудом, я это заметил и на большом расстоянии. А в проходе для встречающих не появился. Ко мне подошла сопровождающая и попросила забрать его из автобуса. Сказала, что он перебрал в самолете. Я не поверил. Подхожу – а он уже спустился вниз, стоит на ветру – там всегда сильный ветер – улыбается желтым лицом, и из багажа – только пакет небольшой. Его Кобра прижимал обеими руками к животу. Вот сюда. Пониже того места, где у тебя душа прячется. Вот так. Пупок закрывал. «Отведи, – сказал, – меня к машине, только нежно. И улыбайся». И я как дурак улыбался, пока тащил его к автомобилю. Я сразу понял, что случилось несчастье, а улыбался потому, что думал – это знак такой. Кто-то держит его на мушке, я должен улыбаться… Бред полный, а тогда казалось самым важным на свете…

– Гамлет…

– Не перебивай. В машине он сразу сказал: «Гони в часть». Я включил мотор, он – на заднем сиденье – пакет убрал от живота, а там – дырка. Я только спросил: «Где тебя?» Он сказал, что его вели от самого банка, что стреляли уже возле аэропорта, что пуля, похоже, разрывная, что в самолет вошел чудом – турецкая полиция подкатила к отъезжающему трапу, когда люк уже закрыли, и что держится он последние шесть часов только на стимуляторах. Два раза были глубокие обмороки. Багаж утерян. Но Кобра сказал, что все сделал. И мы будем победителями, если я довезу его живым в медсанчасть под Струнино. На ходу одной рукой я перелопатил и сгреб в один ком все бинты, что были в аптечке. Кобра принял две последние таблетки. До Загорска я выжимал сколько мог. А потом заблудился. Вроде повернул правильно, а смотрю – указатели на Александров пошли. Вернулся, поехал проселочными. А Кобра говорит: «Останови, я подышу». Мы останавливались три раза. Два раза он дышал, а последний… заднее колесо завязло. И Кобра стал умирать. Из него уже и кровь не вытекала. И машина – ни с места! Я не спрашивал его, он сам заговорил: «Узнаешь, где деньги, когда привезешь меня в санчасть». Я вижу – он уже… Плохо так на меня смотрит, другим взглядом, незнакомым. Тогда я попросил, чтобы он сказал. Ни в какую. Ухмыляется погано так, как будто подозревает, что я его брошу. Знаешь, Ёрик, я иногда вижу его во сне. Он стоит на большом пространстве, вроде летного поля, и зажимает свою рану на животе. Знал бы ты, до чего я дошел там в лесу!..

В дверь постучали.

– Нам пора уже, – встал Ёрик.

– Нет, ты не знаешь, я этого еще не говорил! Я тебе это сейчас скажу, чтобы освободиться. Девочка в лесу – она появилась вдруг, как ангел, понимаешь? Я обыскал Кобру везде, а когда ее увидел, подумал, что в рот не заглядывал. Когда он перестал дышать, я выпил почти бутылку виски. И – ничего. Так, поведет иногда в сторону, а так – ничего. А девочка чистенькая такая, нежная и совсем не испугалась. Смотрит на меня с жалостью, ладошкой своей по голове погладила. Ёрик, дай мне марочку.

– Гамлет…

– Дай марку, я сказал, а то упаду при всех в падучей.

Ёрик достает из нагрудного кармана блокнот и протягивает, отводя глаза.

Гамлет осторожно поддевает ногтем небольшую марку с изображением синего слоника и кладет ее липкой стороной на язык. Аккуратно закрывает блокнот. Через полминуты он уже задумчиво мял марку передними зубами, а Ёрик смотрел на его рот и потел.

– Во рту ключа тоже не было, – сплюнул Гамлет и встал. – Знаешь, что я сделал? Я металлоискателем по Кобре прошелся! Вот до чего я тогда дошел.

– Металлоискателем, – кивнул Ёрик.

– Именно. – Гамлет разглядывал себя в зеркало. – Восемьдесят девятый. Тяжелый год. Я всегда ездил с оружием, сканером и металлоискателем.

Они вышли в праздничный гул, в нарядную суматоху, в запахи духов и пудры.

– Ну что? – наигранно бодро Гамлет подхватил невесту на руки. – Познакомить тебя с сыночком, мамочка?

Я нашла глазами мальчика во фраке.

– После регистрации. – Я настороженно разглядывала его странные глаза. – Как только будут соблюдены все формальности, ты меня познакомишь с сыночком, а я тебя – с моей тетей. Вон она, в розовом платьице, на коленях у своего брата сидит.

– Брата? – кое-как сфокусировал взгляд Гамлет на странной паре в холле: высокий черноволосый красавец с девочкой. – Постой, это же… Это твой папочка, какой брат?..

Тут уже я не выдержала – схватила жениха за ладонь и сжала ее что было сил.

– Откуда ты знаешь, что это мой папочка? Ты что, следил за мной?!

– Птичка моя, у меня вклады в трех заграничных банках, яхта, дом во Франции и боулинг-клуб в Москве. Неужели ты думаешь, что я подхвачу первую попавшуюся выпускницу школы и потащу ее в загс? Конечно, следил! На то у меня есть служба безопасности, а ты как думала?..

– Я?.. Я думала, что ты меня забыть не можешь! – зашипела я, дергая ногами, и размахнулась зеленым букетом. – Я думала, что ты без меня жить не можешь!..

– Конечно, не могу! – Он поставил меня на пол и закрыл голову руками. – И забыть не могу! Спасите! Меня убивают капустой – это… Это полный беспредел!..

Тогда, в лесу, его стошнило как раз на мои сандалии. Я стояла и смотрела на желтоватую жижу, залившую их. А он ушел в кусты и еще минут пять выворачивался наизнанку. А я все стояла и ждала чего-то. Насыпала на сандалии землю и смахивала ее. Это мало помогало, но я упорно нагребала землю одной ногой на другую и уже собиралась заплакать, когда он шумно вышел – бледный, с огромными безумными глазами и с ножом в руке.

– Рот не открывается, – развел он руками и с идиотским видом подмигнул мне. – Попробую ножом разжать зубы…

Такого я уже не выдержала. Я побежала, крича что есть силы, напролом, ничего не видя и не ощущая, пока не выскочила на открытое место, и солнечный свет ударил по глазам, и, поскользнувшись на мокрой глине, я упала и плавно сползла к воде небольшого пруда, все еще крича. Я кричала бы, наверное, долго, если бы не рыжая девчонка в панаме и с сачком. Она зачерпнула рукой воды и плеснула мне в лицо.

– Дура! – крикнула я тут же.

– Сама дура! Ты что, припадочная? Посмотри только – всех убила!

– Это не я! Не я! – Пытаясь подняться, я опять падаю, девчонка с сачком бросается ко мне с воплем, она уже совсем рядом, я вижу ее бешеные глаза цвета крепкого чая и даже успеваю подумать – у меня такие же! – прежде чем, вцепившись друг в друга, мы не скатились по глине в воду.

– Кретинка! – сказала девчонка, как только откашлялась и сняла тину с головы. – Ты убила восемнадцать серебрянок!

– Кого?..

– Ты упала на соток, в нем было восемнадцать самок! Что я скажу Тили?..

Сначала я подумала, что чокнутая девчонка собирает змей, а я на них упала. Попробовала вскочить и броситься наутек, но обнаружила, что не могу сдвинуться с места. Ноги мои, измученные сегодня как никогда, отказались повиноваться.

– Меня парализовало… наверное, – пожаловалась я. – Это от холодной воды, как ты думаешь?

– Это тебе божеское наказание! Ну вот от кого, скажи, пожалуйста, ты так бежала?!

– От этого… мужчины с ножом.

– Ври больше! Здесь никого нет! Еще скажешь, что он хотел тебя зарезать, да?

– Нет. Он хотел ножом открыть рот у трупа. Я потеряла корзинку. Вернее, я ее не потеряла, я ее запрятала, а мужчину стошнило, когда я сказала – рыбное масло…

– Что еще за гадость? – скривилась девчонка, встав в воде и отжимая подол платья.

Она достаточно ловко поднялась вверх по скользкой глине, расставляя ступни в стороны, как это делают лыжники при подъеме. Я сидела в воде и смотрела, как глина выдавливается сквозь ее длинные пальцы ног коричневыми слизняками. Я решила тоже разуться – заодно и сандалии вымою!

Девчонка присела у сетки с металлическим кругом, который она, вероятно, и называла сотком. Потом прошлась на четвереньках, разглядывая что-то в траве.

– Четверо живы! – доложила она. Присела, покачиваясь и обхватив коленки руками. Наблюдать, как я полощу сандалии.

– Это все равно что селедочное масло, – сказала я, надеясь достигнуть хоть какого-то понимания и получить ее протянутую руку помощи. Без помощи мне из этой скользкой глины не вылезти. – Селедки не было. Мама сварила соленую горбушу, а потом мы добавили икры. Селедочным маслом это уже не назовешь. Это гораздо вкусней. Вот я и назвала масло – рыбным. А его от этого стошнило прямо на мои сандалии.

– Кого стошнило? Убийцу?

– Он не убийца. Наверное… Он предложил мне выйти за него замуж.

– Да ну?! – насмешливо хмыкнула девчонка и покачалась. – И ты согласилась?

– Я пока не могу. Я несовершеннолетняя. И школу закончить надо.

– Скажите, пожалуйста, какой прагматизм! – продолжала насмехаться девчонка. – А у тебя, кроме масла, случайно пирожков еще не было?

Я поправила на голове чудом уцелевшую во время моего пробега красную шапочку, но обижаться сил уже не было. Я только кивнула:

– С яблоками.

Это произвело мгновенное действие. Девчонка вскочила, скользя спустилась вниз и протянула мне руку с ужасно серьезным выражением лица. Когда она вытащила меня наверх, я потрясла рукой, надеясь, что плечевого вывиха не будет, и спросила:

– Что такое прагматизм?

– Как тебя зовут? – вместо ответа спросила девчонка.

Всегда, когда мне задают такой вопрос, я задумываюсь. В этот раз я доверилась безоглядно и сразу:

– Нефила.

– Агелена! – вдруг обрадовалась девчонка и протянула мне ту же руку, которой она с необычайной силой волокла меня вверх.

– Нет, мама почему-то выбрала имя Нефила, Агелена ей не понравилось, – чувствуя странное напряжение (на удивление у меня уже сил не было), ответила я, пряча свою руку за спину.

– Меня зовут Агелена Воськина! – закричала девчонка. – Ты моя сестра! Мы тебя ждем, ждем, а ты бегаешь по лесу!

Я оглядела место на траве позади себя и, не обнаружив никаких сотков, с облегчением села и только потом спросила:

– В каком смысле – сестра?.. Ты незаконнорожденная дочь моей матери?

– Я законная дочь твоего отца! Я родилась через семь месяцев после тебя! Ну? Неужели тебе никто про меня не рассказывал?

– Дочь отца?..

– Да тебе и правда плохо! Меня родители отправили в Загниваловку к бабушке на лето. Тебя никогда не отправляли, а меня – каждый год! До дома далеко – дойдешь?

– Подожди. Кто это – серебрянка? – Я все еще боялась четырех выживших змей.

– Конечно, паук! – радостно объявила Агелена. – Кто же еще?

– Паук?.. Я никого не вижу.

– Вон они, посмотри на кувшинки! Знаешь, кто первый в мире изобрел водолазное снаряжение?

– Конечно, знаю. – Я на всякий случай прилегла на локти, потому что кувшинки, на которые я пристально смотрела, вдруг расплылись мутными пятнами по воде. – Водолазный колокол изобрели древние греки.

– Ерунда эти твои древние греки! Водолазный колокол первой изобрела серебрянка. Она сплетает под водой плотный шелковый купол, цепляет его паутинками к водорослям, а потом наполняет воздухом.

– Изо рта?.. – тупо поинтересовалась я и тем самым разозлила девчонку. Глаза ее посветлели, у меня тоже так бывает, тогда мама говорит, что от злости у меня глаза лимонятся.

– Для такого имени ты слишком тупая, – заявила девчонка и тут же потемнела глазами. – Хочешь посмотреть?

– Да. Нет… Я плохо вижу, я очень устала.

– Это нужно смотреть лежа! Тогда бинокль не дергается.

– Бинокль? – Я с недоверием беру в руки тяжелый предмет.

– Смотри на воду рядом с листом кувшинки. Ты должна заметить, как паучок всплывет!

Я смотрела в бинокль, а Агелена рассказывала:

– Сначала серебрянка перевернется вниз головой и выставит брюшко. Потом обхватит брюшко передними и задними ногами, перекрестив их над водой. Потом ноги третьей пары…

– Третьей?

– Ты что, не знаешь, что у паука восемь ног? – с ужасом спросила Агелена. – Третья пара ног упирается в рамку из первых четырех и образует ловушку для капли воздуха. С этой каплей серебрянка погружается в воду и плывет к заранее сплетенному под водой колоколу. Выпустит туда воздух и – за следующей каплей, пока весь колокол не наполнится. Она потому и называется серебрянкой, что, перетаскивая воздух на себе, под водой светится облепившими ее капельками.

– А она не заблудится под водой? Если она тащит воздух, как исхитряется глубоко нырнуть? – заинтересовалась я, но не потому, что наконец разглядела ныряющую серебрянку, а потому, что под биноклем закрыла глаза и дала им отдохнуть, а с закрытыми глазами думается легче.

– Она не заблудится – это раз! – радостно сообщила Агелена. – Потому что всегда тащит за собой страховочную нить. И хорошо опускается вниз – потому что вниз брюшком! Брюшко – тяжелей! Брюшко – тяжелей!

Я убрала бинокль от лица. Агелена прыгала на одной ноге возле меня.

– Зачем она это делает? Зачем строит купол, таскает туда воздух?

– Живет она там! Ей нравится под водой. А хочешь, мы посмотрим, как она там сидит? Как она убирает в своем куполе, проветривает его через форточку? Она только есть в воде не может. Ест на суше.

– Через бинокль посмотрим?

– Нет, что ты. Через бинокль мы ничего под водой не увидим. Мы спустимся в воду, пройдем немного ногами, потом наберем воздуха и осторожно опустим головы под воду. Если двигаться медленно и осторожно, не поднимая ила, то…

– В другой раз! – перебила я Агелену.

К моему удивлению, она не обиделась.

– И правда. Тебя, наверное, уже обыскались. Ты что, – вгляделась она в меня с сожалением, – ничего не знаешь о пауках?

– Почему не знаю? Знаю. Я знаю, что из паутины нефилы можно спрясть шелк и он будет прочным и прекрасным, как никакой другой шелк, из него можно даже будет делать оболочку для дирижаблей… Был такой аббат…

– Кто-кто?

– Ну, священник по имени Камбуэ. Он из пауков галабов сделал настоящий ткацкий станок. Разместил их в выдвижных ящичках и тянул из них паутину сразу на станок. И ткал.

– Скоти-и-ина! – не одобрила Агелена подобную предприимчивость аббата Камбуэ.

– А в Новой Гвинее и на Фиджи паутиной даже рыбу ловят!

Мы помолчали.

– А зато серебрянка живет только здесь! – заявила Агелена.

– Только в этом пруду?!

– Нет. В наших прудах, ну, в смысле, в средней полосе России.

Мы опять помолчали, понемногу проникаясь чувством патриотической гордости. И я попросила:

– Помоги мне найти корзинку. Я не могу без нее прийти к бабушке.

– Да уж, – согласилась Агелена. – Она все глаза проглядела – где там ее внучка с пирожками и маслом?

– Лучше бы встретила меня на станции! – парировала я, вставая и отряхивая юбку. Мои разбитые колени сразу защипало. Агелена сорвала листья подорожника, облизала их и прилепила по одному на каждую коленку.

– И как мне идти? Отвалятся!

– Не отвалятся. – Она роется в кармане платья и вынимает обрезки капроновых чулок. Продев круговые полоски через ступни, надевает их мне на колени, закрепляя подорожник и затягивая в узелок лишнюю ткань.

– Здорово! – одобрила я. – Сама придумала?

– Нет. Тили мне всегда так делает, когда я расшибаю локти. Хорошо держит, да? Куда идти?

– Сюда… Нет, туда.

– Вообще-то ты выскочила с криком оттуда, – показывает Агелена совсем в другую сторону.

– Значит, туда.

Идти быстро невозможно. Агелена скачет впереди и уже через несколько метров показывает мне огромную жабу. Она без страха берет ее в руку. Жаба тут же пускает сильную струю. Агелена, похоже, ожидала этого, отставляет руку в сторону и чертит струйкой на земле круги. Мы смеемся.

– Зачем ты собирала серебрянок? – спрашиваю я.

– Тили решила переселить их на дальний пруд.

– Эта Тили… Она разводит пауков?

– Разводит? Нет, она им помогает, и пауки ей помогают. У серебрянки, например, очень сильный яд.

– Яд? – ужасаюсь я. – Тили нужен яд пауков?

– Серебрянки ядовиты. Ты что, не знала?

– А зачем этой Тили яд?

– Я не спрашивала, – просто отвечает Агелена. – Может, хочет отравить кого-нибудь.

– А я упала на соток с пауками, и они… они могли меня укусить?!

– Могли, – соглашается Агелена. – Вон там проходит дорога. Куда идти?

Показываю рукой. Мы довольно скоро обнаруживаем корзинку с пирожками и маслом.

– Вот здорово! – обрадовалась Агелена. – Я не думала, что мы ее найдем! А где же страшный убийца с ножом? – Она оглядывается.

– Машина застряла на дороге. Я подглядывала сквозь кусты. – Показываю рукой и едва успеваю схватить ее за платье. – Туда нельзя!

– Почему это?

– Там… Там лежал мертвый человек.

– Ну и что? Пойдем посмотрим, уехали они или нет.

– Ладно, только сначала я посмотрю, а уже потом – ты.

– Почему это?

– Потому что я старше! Мой папа ушел к твоей маме, когда я уже родилась! Значит, я старше!

– Подумаешь, а я выше и сильнее!

– Здесь важна не сила, а ум. То, что в голове. – Я показываю пальцем себе на лоб. – Я на семь месяцев умнее.

На это заявление Агелена не нашла что возразить, и я первая полезла сквозь кусты.

Машины не было. Это я сразу заметила. Еще я заметила, что мужчина (пригласивший меня в замужество), чтобы выбраться из ямы, ломал ветки и бросал их под застрявшее колесо. Только было я набрала воздуха, чтобы вздохнуть с облегчением, как увидела уже знакомый плед под деревом на траве.

– Он бросил труп? – удивилась Агелена, показывая пальцем на плед.

– Этого не может быть. – Меня затрясло.

– Но ты же видишь – покрывало что-то накрывает! Тебе страшно, да? Знаешь что, ты постой, а я пойду посмотрю.

– Не надо!

– Надо! – с нажимом сказала Агелена. – Я должна точно сказать Тили, есть там труп или нет!

– Зачем говорить это Тили?!

– Потому что она больше не позволит, чтобы на ее земле валялись всякие трупы!

Агелена бесстрашно сходила к дереву, приподняла плед и что-то разглядывала минуты две.

– Ну, что там?! – простонала я в нетерпении.

– Большая дырка в животе, – ответила Агелена.

– Тогда это точно тот самый! Уходи, что ты там смотришь?!

– Что значит – тот самый? – Она закрывает тело. – Ты думаешь, тут везде по кустам валяются всякие разные трупы?

– Я не знаю, я только думаю, что тот человек не мог здесь бросить своего друга. Он плакал… и вообще.

– Но бросил же! Где машина?

– Может быть, он поехал за гробом?

От слова «гроб» нам обоим стало страшно, и Агелена очень быстро потащила меня за руку за собой обратно к пруду.

– Не унывай, – сказала она. – Я все расскажу Тили, она придумает что-нибудь. Ты можешь двигаться быстрее?

– Не могу, меня ноги не слушаются! Я с шести утра бегаю, бегаю!..

– Тогда посиди у пруда.

– Ни за что! Хочешь, чтобы сегодня меня еще и пауки покусали? Сама сказала, что у серебрянок ядовитый укус!

– Они не кусают своих, – пожала плечами Агелена, и на меня дохнуло подводным холодком, и даже показалось, что по щеке провели паутинкой.

– Я схожу за Тили и заодно возьму тачку. Отвезем тебя домой на тачке, раз уж не дождалась Кубрика с телегой на станции!

– Не было никакого Кубрика!

– Я тоже сказала Тили, что ему не стоит заезжать за медом на хутор. Потому что, когда он заезжает за медом, он обязательно выпивает пару стаканчиков и потом забывает, куда ехал. А Тили сказала: не с девочкой же ему потом ехать за медом на хутор, а Кубрик…

– Замолчи, – жалобно попросила я. – У меня гудит в голове.

– Это как будто ты нырнула глубоко-глубоко, да?

– Да! И даже хуже…

В воде пруда отражались оранжево-розовые облака.

– Уже солнце садится, – вздохнула я. – Можно я отдохну у пруда полчасика, сил нет никаких.

– За полчасика я успею сбегать и привести Тили.

– Ты думаешь, что эта Тили захочет посмотреть на тело?

– Еще как захочет! – уверила меня Агелена Воськина и предложила отнести в дом бабушки корзинку. Я не согласилась. Я ни за что не хотела расставаться с корзинкой. Если честно, я не верила, что за мной кто-то придет в сумерках. Я не верила, что эта девчонка с моими глазами – настоящая. Мне казалось, что я попала в другой мир, мир Тили, собирающей яд пауков и обожающей смотреть на мертвых мужчин.

Агелена уже бежала, мелькая босыми пятками и придерживая одной рукой бинокль на груди, а в другой у нее трепыхался сачок. А я поняла, что боюсь садиться на землю. Ведь обязательно какая-нибудь чудом спасшаяся серебрянка доберется до меня и укусит.

С большим трудом удалось выдрать три огромных листа лопуха. Положив их рядом, я поместилась вся, вместе с корзинкой. Поджав к животу ноги и обхватив коленки – стало прохладно, – я смотрела на полоску леса за большим лугом и думала, что где-то в небе лежит девочка – совсем я, только наоборот – и смотрит на пруд, как на голубое облако…

Вероятно, я заснула. Я даже не слышала, как со скрипом подъехала тачка на двух больших колесах. Я открыла глаза – а надо мной склонилась женщина с распущенными длинными волосами. «Тили-тили-тили-бом, – сказала она весело, – бежит курица с ведром!» Я встала.

Таких волос я не видела никогда. Как будто на женщину накинули баранью шкуру – черные кудри укрывали ее до пояса и спереди, и сзади. Если бы не красная бархатная полоска на голове, проходящая через лоб, они бы и лицо ее закрыли. А какая красивая!.. Женщина взяла меня за подбородок горячими пальцами и смотрела в глаза улыбаясь.

– Здравствуй, Нефила!

– Здравствуйте…

– Агелена сказала, что на моей земле валяется мертвый мужчина.

До этого дня мне и в голову не приходило, что земля может быть чья-то.

– Это через дорогу, – показала я рукой.

– А он уже разложился? – спросил кто-то незнакомым голосом. Я резко повернулась. У тачки рядом с Агеленой стоял высокий взрослый мальчик – как мне показалось в парных июньских сумерках, тоже ужасно красивый.

Агелена прыснула.

Женщина распрямилась, прогнулась слегка назад и положила ладони на поясницу. Я отпрыгнула и чуть не закричала – у нее выступал огромный живот!

– Тили беременна, – тут же разъяснила Агелена, едва сдерживая смех.

– Беременна – это слабо сказано, – заметила Тили. – Я на днях должна разродиться.

– А вам тогда нельзя это трогать! – зашлась я от ужаса, что беременная женщина будет куда-то тащить на тачке тело мертвого мужчины.

– Ерунда, – отмахнулась Тили. – Зови меня на «ты». Родные все-таки. Это мой сын – Микарий. А с Агеленой ты уже познакомилась.

– Я зову его Макар! – непонятно отчего веселилась Агелена. Позже я заметила, что в присутствии этого мальчика она всегда впадает в неконтролируемое состояние языка и тела.

– А в нем уже завелись черви? – странным голосом, срывающимся то на бас, то на писк, поинтересовался мальчик. И я подумала, что природа изрядно устала создавать идеальные черты его лица – на ум времени и сил не хватило.

В лесу было темнее, чем на лугу у пруда. Микарий вез тачку, у которой ужасно скрипели колеса. Если бы не эти колеса – стояла бы оглушающая тишина, и представить в любой другой день, что я иду по темному лесу к забытому под деревом трупу, было бы равносильно самому кошмарному сну, от которого потом полдня вздрагиваешь. В любой другой, но не сейчас. Мне так спокойно и хорошо было с этими людьми, рядом с Тили, словно мы шли гулять в воскресенье в зоопарк и есть сахарную вату.

Потом Тили с сыном пошла смотреть на тело. Вернулись они быстро, и мы провели небольшой совет. Через кусты с тачкой не продраться. А если выйти на дорогу и по ней возвращаться к Загниваловке, то получится большой крюк и придется еще тачку везти через всю деревню.

– А это, учитывая мою репутацию, – покачала головой Тили, – крайне нежелательно.

Решено было оставить тачку на тропинке, а тело протащить сквозь кусты на пледе, которым оно было укрыто.

– А он точно мертв? – осторожно поинтересовалась я, вспомнив умоляющий голос и тяжелое дыхание.

– Мертвее не бывает, – успокоила меня Тили. – Ты хорошо запомнила второго, который его сюда привез? – спросила она.

Я не успела и рта раскрыть, как Агелена, давясь смехом, доложила:

– Конечно, она запомнила, он же предложил ей выйти за него замуж!

Тили посмотрела на меня ласково и вдруг обхватила за голову и прижала к себе. Я угодила лбом как раз в ее тугой живот.

– Бедная ты, бедная! – сказала она. – Забыть его сможешь?

Я ничего не ответила. Зачем огорчать беременную женщину? Вместо ответа я поинтересовалась:

– А фонарик кто-нибудь захватил?

– Ты что, не видишь в темноте? – Тили отстранила меня и подозрительно прищурилась.

– Она не знает, она, наверное, еще не пробовала! – проявила родственную поддержку Агелена.

– Стойте здесь, мы с Микарием притащим тело, – строгим голосом, отметающим всякие попытки обсуждения, приказала Тили.

Мы с Агеленой остались у тачки.

– Правда, она красивая… – не спросила, а мечтательно выдохнула Агелена.

– Я такую красоту только в музее видела. На картинах. На разных, – уточнила я. – Если собрать с самых прекрасных портретов – глаза, нос, руки…

– А спорим, волос таких ни у кого нет!

Я не стала спорить.

На тачку тяжелую ношу мы поднимали все вместе. Потом Тили попросила отдохнуть минуточку и стояла, прогнувшись и обхватив поясницу ладонями. Она смотрела сквозь кроны деревьев в небо и вдруг ткнула пальцем вверх:

– Вега сегодня какая яркая…

Пользуясь передышкой, я решила кое-что у нее выяснить:

– А что такое – девственница?

Агелена прыснула и запряталась за Микария.

Тачка при этом угрожающе покачнулась.

– Смотря что вкладывать в это слово. Если оттенок невинности, то это – неосуществимая мечта человечества. А если говорить о физиологии… – Тили задумалась. – То совсем просто: крепко сжатые ноги. Иногда это приводит к умению выбирать одного мужчину на всю жизнь.

Со страшным скрежетом мы провезли тачку до пруда. Там подобрали мою многострадальную корзинку. Я ничего не поняла из ее объяснений.

– А что, – поинтересовалась Тили, опять отдыхая прогнувшись, – пирожки действительно с яблоками? – При этом она сделала такое лицо, что я обругала себя последними словами за вредность, проявленную утром.

– Действительно…

Как недосягаемо давно было это утро! А если по правде, то другой начинки просто не было.

И мы пошли, скучившись вокруг тачки, которую вез Микарий, потому что дорога от пруда вся была в рытвинах и тачка то и дело заваливалась. И я поняла, что отлично вижу в темноте. Хотя, конечно, назвать темнотой эту подступившую молочную ночь было трудно. Звезды на небе можно было разглядеть только в затененных местах, а таких мест до дома с красной черепицей не было, поэтому мы шли под скрежет колес в клочьях тумана и без единой звезды, освещающей путь.

И вот мы оказались у высокого забора с большими воротами, запертыми на замок. Тили сняла с пояса связку ключей, отперла ворота, и мы все вместе проволокли тачку по огромному двору, в котором никого не было, кроме белой лошади, застывшей призрачным изваянием посередине.

– Кубрик вернулся, – кивнул на лошадь Микарий.

– Везем в первый сарай, – сказала Тили.

– А бабушка знает, что я приехала? – осторожно поинтересовалась я.

– Конечно, знает, – успела быстрой улыбкой подбодрить меня Тили. – Но порядочные бабушки в это время давно уже спят!

– Вот именно! – хихикнула Агелена.

Я поняла, что бабушки мне сегодня не видать, и, таким образом, я не выполню поручение – не отдам гостинцы в первое воскресенье июня. Но делать нечего – как бы побыстрее найти уголок и заснуть… Хотя бы даже здесь, в этом восхитительном сене. В нем должно быть тепло и душисто!..

– Скидывай на сено, – приказала Тили Микарию, берясь за концы пледа со своей стороны.

И все как-то быстро после этого разбрелись. Микарий забросал тело сеном, никто ничего мне не говорил, и я решила обойти постройки и поближе рассмотреть лошадь.

От самого большого строения с красной черепичной крышей отходили в стороны другие постройки, примыкавшие друг к другу общими стенами. Так что почти весь двор был застроен по периметру. Я насчитала двенадцать дверей в двенадцать разных построек. И это не учитывая лесенок, лестниц и мощных лестнищ, которые в некоторых пристройках вели наверх – вероятно, к другим дверям.

Лошадь оказалась спокойной и ласковой. В ее правом зрачке отражалась голубоватая луна. И в левом тоже. Я обходила несколько раз со стороны морды, разглядывая луну в зрачках, пока лошадь не замотала головой, словно ее от меня укачало, и не фыркнула громко и мокро.

– Тили сказала тебе идти в дом и помыться.

Я представила себе корыто и ведро воды, а угодила в огромную и шикарную ванную комнату. Агелена принесла мужскую рубашку, которая доходила мне до колен, и сказала, что Кубрик приехал в стельку пьяный.

– Тили пошла его лечить. Он напивается редко, но очень сильно. До чертиков.

– Каких чертиков?

– Он говорит, что они маленькие, мерзкие, со свиным рылом вместо носа. Короче – явные признаки белой горячки.

Я надела рубашку, и мы пошли смотреть на Кубрика в белой горячке. Мы шли и шли, переходя из одного помещения в другое. В темноте я то и дело едва успевала обойти какие-то незнакомые предметы и подушки, почему-то валяющиеся на полу, на мягких лоскутных половиках.

Кубрик оказался длиннющим и ужасно худым стариком. Меня так поразила его огромная коленная чашечка, что я не могла от нее отвести взгляда. В пламени свечи коленка блестела первобытной яростью и мощью неандертальца. Старик сидел на кровати, расставив в стороны голые ноги, так что между ними поместилась беременная Тили на стуле, и открывал рот широко и послушно, как птенец-переросток. Тили из глиняной кружки заливала большой ложкой ему в рот что-то густое и, вероятно, ужасно невкусное, потому что после каждого глотка он кривился и вздрагивал всем костлявым телом.

В комнате было темно, горела одна свеча в подсвечнике на столе и еще одна у кровати в широком бокале толстого красного стекла.

– Свояк ведь умер, – вдруг сказал Кубрик, когда Тили застучала по дну чашки. – Как же не выпить.

– Глотай! – приказала Тили.

– А могилу копать меня не взяли, какой с меня копальщик…

– Еще глотай!..

– Обидели они меня очень. Я сказал, что зимой все дрова сам заготовил…

– Глотай!

– И сам сложил. А они все равно не взяли могилу копать. Я не много выпил, это…

– Глотай!

– Это самогонка у них поганая, ты знаешь…

Тили встала, взяла его за щиколотки и закинула длинные ноги на кровать. Села рядом и стала втирать в грудь старику мазь из поллитровой банки.

– Я от обиды, конечно… еще выпил и пошел на кладбище. Чтобы глянуть, где копают. А там, сама знаешь, как это бывает – когда докопали… Выпили, конечно, все вместе.

– Ты хорошо запомнил?

– Я все помню, я не слабоумный.

– Ты запомнил, где могилу выкопали?

– Кому? – страшно удивился Кубрик и даже приподнялся на кровати. Тили толкнула его, чтобы лег.

– Твоему свояку, – спокойно продолжила Тили, захватывая мазь из банки двумя пальцами и растирая ее потом ладонью по костлявой груди.

– Мой свояк был сволочью.

Тили задумалась, держа банку в руке, с тихим отчаянием в глазах, которые отсвечивали красным.

– Что я, могилу разрытую на кладбище не найду?.. – неуверенно оправдывался старик. – Я же не слабоумный. Одна она там, других нету…

– Тогда вставай и одевайся.

Тили отошла от кровати и открыла дверцы высокого древнего шкафа. Старик с трудом встал, и я задержала дыхание: он был абсолютно голый.

– Ничего себе инструмент у Кубрика, да? – прошептал голос сзади нас, и я чуть не бросилась наутек. Агелена тут же захихикала. – Жаль, что это богатство – всего лишь провисшая старая плоть, – продолжил Микарий. – Еле нашел вас. Приказано накормить и спать уложить.

Только тут я почувствовала ноющую пустоту в желудке.

Мы пошли обратно, но уже через двор. В большой кухне с тремя низко висящими над огромным длинным столом лампами все блестело идеальной чистотой. На металлическом блюде лежали два ломтя черного хлеба с вареньем и стояли две кружки молока.

– Черничное, – кивнула я с полным ртом. – Объедение! А ты поняла, что такое невинность?

Агелена пожала плечами.

– Это что-то вроде дебилизма. Ясно?

– Нет…

– Когда человек совсем слабоумный, не понимает, что вокруг него происходит, и потому всегда счастлив. Он не способен к познанию. Моя мама считает, что девственность – это прямой путь к самоистреблению. Кроме того, девственность и невинность и рядом не стояли. Опять не понимаешь? Возьмем, к примеру, деву Марию. Она забеременела, будучи девственницей. Ничего не знала! Получается, что она была невинна? Не тут-то было! После родов уже никто не называл ее невинной, а ведь она по-прежнему была девственна в том понимании, что не имела полового контакта с мужчиной. Но физиологически уже не была девственницей!

– Почему?.. – Я совсем запуталась.

– Ну ты даешь! У нее все порвалось во время родов!

Пришла Тили.

– Жуй медленно, – сказала она мне. – Не насилуй свой желудок. – Потом сердито посмотрела на Агелену: – А ты намекни при случае маме, что некоторые концепции физиологического и духовного вполне уживаются друг с другом в голове неиспорченного человека. Повтори.

– Некоторые концепси… концепции физиологического и духовного вполне уживаются в человеке, если он не сексуальный маньяк и не умственно отсталый.

– Приблизительно так, – кивнула Тили.

– Классный шлягер! Приколю мамочку, когда она заведется по поводу моей короткой юбки!

– Дерзай, – разрешила Тили и спросила меня: – Знаешь Марго?

– Нет.

– Узнаешь, – вздохнула Тили, – никуда не денешься. Это мама Агелены, она сексопатолог.

Я не спросила, что это такое, только потому, что сначала решила правильно произнести это слово про себя.

Тили прошла через кухню к небольшой дверце сбоку, долго гремела ключами, отпирая ее. И вдруг вернулась с ружьем.

– Стреляет? – кивнула я на ружье.

– Тебя это не касается.

И я даже ни вот столечко не обиделась! Когда она хотела казаться сердитой, то хмурилась, соединяя брови почти в одну линию, и ее длинные глаза с густыми ресницами от этого становились еще грустней. Чтобы достойно завершить этот потрясающий по своей поучительности вечер, я уже хотела спросить у Тили, что такое – эти самые концепции, и еще про маму Агелены, но она решительным голосом приказала:

– Девочки, уберите после себя, заприте все двери и ложитесь спать. Мы с Микарием уедем. Ничего не бойтесь.

– Вы поедете на хутор на кладбище, да? – похвасталась Агелена своей сообразительностью. Я в тот момент еще ничего не поняла. – Вы закопаете тело в готовой могиле? – упивалась моя сестричка.

Тили застыла неподвижно, с ружьем в руке и тяжело дыша. Я думала, что вот теперь-то Агелене влетит! Теперь-то Тили наверняка рассердилась не на шутку – вон как дышит, сейчас закричит! Но вместо крика Тили осторожно положила ружье на стол и сняла ключи с пояса.

– Агелена, – сказала она тихо. – Сходи, позови Микария.

– Я здесь, – вышел он.

– Возьми ружье и запри его в кладовке.

Она стояла, не двигаясь, и отслеживала взглядом все движения сына. Убедившись, что Микарий все сделал правильно, протянула руку за ключами.

– А разве можно закапывать? – решила спросить я, раз уж все люди здесь такие добрые и спокойные и разрешается говорить на любые темы. – Разве не нужно вызвать милицию и сообщить его родственникам?..

Все посмотрели на меня. На лбу Тили выступили капельки пота. Я подумала: если она так злится, но не хочет подать виду, то мне это не нравится. Я предпочитаю, чтобы на меня честно орали и ругались в нужный момент – чтобы все было по правилам.

– Мы не поедем его класть в могилу, – сказала Тили, оперлась руками в стол и низко наклонила голову.

– Потому что мы не знаем его имени? – Меня в то время очень волновало, что напишут на моей могиле, когда я умру. Представить, что на ней не будет вообще ничего написано – это равносильно пропаже без вести.

– Нет! – закричала Тили и посмотрела себе под ноги. От неожиданности я вздрогнула, хотя и отметила с облегчением, что наконец-то наступила здоровая реакция на мою болтливость – совсем как у мамы. Тут я увидела, что под Тили что-то натекло. И подумала, что она описалась – так мы с Агеленой ее расстроили.

– Нет, – сказала Тили уже спокойным голосом. – Мы не поедем на кладбище, потому что я рожаю. Микарий, поставь воды на газ.

– У вас есть телефон? – Ноги мои подкосились, я держалась из последних сил. – Нужно срочно вызвать «Скорую» или Службу спасения!

– Никаких «Скорых», – категорично заявила Тили. – Агелена! Ты помнишь, как мы с тобой принимали жеребенка осенью? Прогладь две старые простыни и прокипяти нож.

– Запросто, – побелевшими губами прошептала Агелена.

– Нефила, пошли со мной, подготовим место. Микарий! Уходи подальше – я, наверное, буду кричать. Если понадобишься, я пошлю к тебе девочку. А пока приготовь мне деревяшку в рот. Помнишь, когда я зашивала себе рану, ты сделал такую…

– Я сейчас сделаю из липы, – кивнул Микарий. – Липа помягче будет.

И я поняла, что это не представление, устроенное, чтобы свести меня с ума. Это все взаправду. А тут еще Тили стала раздеваться по дороге из кухни. Она оставляла в коридоре вышитую безрукавку, потом блузку с пышными рукавами, потом одну юбку, перешагнув через нее, упавшую, ногами в коротких кожаных сапожках. И я, совершенно зачумленная, еще подумала – лето, а она ходит в сапожках!.. Потом другую юбку, потом она осталась в одной длинной сорочке и с кожаным поясом с пристегнутыми к нему ключами, и тогда я, подбиравшая за ней одежду, увидела кровь на сорочке внизу – большое пятно – красное на белом – и не выдержала. Я закричала, бросила вещи и побежала по длинному коридору, стуча во все двери подряд. Я кричала: «Бабушка, где ты! Бабушка, я приехала к тебе! Мне страшно! Где ты?!» И много еще всего. Что и говорить – для одного дня, даже самого ужасного и фантастического, это было чересчур.

– Красная кровь на белом, – я провела рукой по брачному ложу. – Это страшно.

– Это нормально, – возразил Гамлет. – Садись ко мне на закорки. Я буду лошадкой. А ты погоняй меня ногами и дергай за волосы. Иго-го!..

– А можно я лучше сразу лягу на спину и раздвину ноги? – отпрыгнула я от законного (уже три часа) мужа, выставившего у себя на голове указательными пальцами «рожки».

– Сразу – нельзя! – Он опередил меня и оказался у кровати первым. Сдернул расшитое шелковыми цветами покрывало и с сосредоточенным видом полез под кровать. – Сначала проведем некоторую подготовку…

Он достал «дипломат» и открыл его на полу. Я не разглядела толком, что там было, а Гамлет достал странный сверток и положил на белейшую простыню. С изумлением я смотрела, как он медленно и осторожно разворачивает какую-то серую тряпку с вышивкой посередине и любовно разглаживает ее как раз в центре кровати.

– Нравится? – спросил он, когда отошел на два шага полюбоваться.

Тряпка была квадратной, из грубого серого полотна. Посередине, в очерченном красном квадрате, уже довольно истертая вышивка изображала что-то вроде бутылки и веночка из роз. Внутри квадрата по его углам из накладных лоскутков были нашиты четыре изображения, назначение которых мне так и не удалось определить, сколько я в них не вглядывалась.

– Это вол, змея, орел и лев! – с готовностью объяснил Гамлет.

– Зачем ты положил это на кровать?

– Это герб клана охотников. Ван-Тейманы были его основателями. Глава клана должен окрасить этот герб кровью девственницы в брачную ночь. Потом он вывешивается в окно на всеобщее обозрение и на радость ликующего народа.

– А это не заразно? – Я осторожно потрогала тряпку пальцами. – Она же грязная?!

– Это не просто грязь, – многозначительно кивнул мой муж. – Это пыль веков и кровь девственниц!

– Ты хочешь сказать, что все Тейманы в вашем роду орошали эту тряпку кровью девственниц?!

– С этим, понимаешь, есть некоторые проблемы. – Гамлет присел на кровать и подтянул меня к себе за руку. – Мелисса Гонкурдорф, например, воспользовалась кровью курицы, поскольку не сохранила к свадьбе свою девичью честь незапятнанной. Кстати, словосочетание «незапятнанная честь» приобретает в таком случае вполне определенный смысл, тебе не кажется? Честь девушки, не окрашенная ее кровью! Хорошо сказал?

– В свою брачную ночь она затащила в постель мертвую курицу? – ужаснулась я.

– Нет, конечно. Она принесла с собой пузырек с кровью, но служанка проговорилась, и потом Мелиссу убили за обман. Следующая претендентка на этот герб была девственницей, но вот ее муж… В силу своего восьмидесятилетнего возраста он оказался не способен на супружеские отношения, и пострадала кошка. По обоюдному согласию жених и невеста прирезали несчастную кошку, попавшуюся им на глаза.

– Ты это все выдумал, да?

– Зачем? Я пересказываю тебе только интересные истории, а сколько женщин обыденно и достойно оросило этот герб, я точно не знаю. – Гамлет осторожно вынимал булавки и разматывал на мне мадагаскарский шелк. – Одно могу сказать – за последние сто двадцать лет тряпку никому не удалось испачкать кровью. Может быть, это тебя утешит.

– Как это?..

– Это совсем просто, птичка моя. Девственницы стали большой редкостью!

– Стоп! – Я освободилась из его рук. – А как же твоя первая жена?..

– Увы!..

– Ты узнал… по этой тряпке?..

– Я ее и не стелил, я знал заранее. Что ты так смотришь? Я тоже не был девственником.

Пытаясь осмыслить услышанное, я прошлась туда-сюда по комнате в черно-красном белье.

– Это… Эту штуку ни разу не стирали?

– Как можно!.. Это же сама история!

– Подожди, что же получается? Мы должны лечь на это?..

– В основном, – уточнил Гамлет, – должна лечь ты.

– Допустим. – Я мотнула головой, не в силах придумать, как избавиться от этой гадости на брачном ложе. – А потом? Что потом? Куда ты ее денешь?

– Она должна провисеть не менее трех суток в людном месте, а потом ее можно убрать на хранение.

– В каком еще людном месте?! Да если моя мама узнает, что я лежала на таком!.. На такой грязной тряпке, она не отстанет, пока мы оба не сдадим анализы.

– Твоя мама?.. Ты думаешь, она будет регулировать мои взаимоотношения с собственной женой и историческими регалиями после ожерелья, которое ей должны доставить через неделю из Англии? Ну, знаешь!.. И вообще – ты все говоришь маме?

– Сам только что сказал – на всеобщее обозрение! – разозлилась я, потому что совсем запуталась.

– Я имел в виду, что повешу герб у себя в кабинете, на ковре, между мечом Годфрида Длинного и металлической перчаткой Колгана.

– А кто же тогда будет знать, что именно там висит?! – перебила я.

– Все мои друзья и знакомые мужского пола. Что ты так разнервничалась? Давай выпьем и расслабимся наконец.

– Молодоженам пить нельзя! – вспомнила я застольные пожелания родни со стороны жениха и намеки моего папочки.

– Это если они собираются зачать ребенка. А ты подписала брачный договор – сама настояла! – и теперь не должна…

– Тогда – шампанское.

Бутылка открылась с праздничным хлопком и вырвавшейся пеной. Я выпила два бокала и созналась, что трушу ужасно.

– Я тоже, – улыбнулся Гамлет.

– А что ты сделаешь, если крови не будет? Я знаю, мне Марго говорила, что так тоже бывает при повышенной эластичности.

– Неужели? – хитро подмигнул он и поцеловал меня долгим откровенным поцелуем. – Придумаем что-нибудь… – шептал он в самые губы, расстегивая кружевной лиф. – Кошку можно зарезать…

После слов о кошке мы больше почти не разговаривали. Делали все молча, с упорством одержимых. До сих пор я вспоминаю эту ночь с улыбкой. Вот мы чинно улеглись на кровать в классической позе, но мне больно – я протестую. Мы встаем, ходим по комнате, пристраиваясь то у стола (Гамлет в последний момент тащит с кровати свой герб и бросает его на пол между ног), то в кресле: он – сзади, вековое сокровище разложено у моих колен. Гамлет предложил лечь на ковер, чтобы я была сверху и сама регулировала проникновение. Он уверял меня, что это самая безболезненная поза для девственницы, я сердилась – откуда ему-то знать?! – ничего не получилось. Потом мы долго топтались на ковре лицом друг к другу, превратив герб в скомканную тряпку, и Гамлет бросился заботливо расправлять его на полу и разглаживать придавленными книгами. Потом я стала его щекотать и гладить, и неожиданно это кончилось самым настоящим сексуальным бешенством у обоих, и уже когда я почувствовала его между ног, Гамлет опомнился и бросился раскидывать книги, притащив свою реликвию в зубах. Я рассвирепела и стала бегать за ним, чтобы выбросить эту погань в окно или за дверь, где затаились самые любопытные из гостей извращенцы – мы слышали их подбадривающие вскрики в моменты нашей беготни и визгов. Я даже отняла герб, потому что решительно применила силу, а Гамлет ужасно боялся его порвать и выпустил из рук. В пылу борьбы мы как-то оказались на кровати, и все случилось быстро, слишком быстро, и я не успела заметить, когда муж подсунул под мои ягодицы скомканный герб клана Тейманов.

Опомнившись, первым делом я столкнула ногой герб на пол и обнаружила, что простыня тоже испачкана. Красное – на белом…

После истерики Тили сама отвела меня в комнату с огромной кроватью и ночником с наброшенным на абажур шелковым платком, отчего все стены окрасились в оранжево-синие полосы, а в большой клетке на полу спал черный ворон, опустив голову и опираясь на расставленные крылья. Я вглядывалась в лицо Тили и замечала приливы боли, которые она пережидала, отстраняясь глазами и глубоко дыша.

– Иди, рожай! – не выдержала я ее заботы.

– Ты никуда не побежишь?

– Нет! Только птицу забери.

– Ворон останется здесь. Он не подпустит никого чужого.

– Да он же спит!

– Нет. Он сторожит. Если появится кто чужой, он закричит и набросится на него.

Тут я заметила, что клетка открыта.

– Агелене страшно, – сказала я.

– Я знаю, – кивнула Тили. – Я тоже боюсь, но бояться глупо. Самый лучший акушер рядом. Правда, он пьян и не отличит меня от овцы. Но в этом есть и хорошая сторона – животных Кубрик любит и ценит больше людей. Ты все еще боишься?

Я крепко зажмурилась и промолчала.

– Пойдем, я тебе что-то покажу.

Она берет меня за руку и ведет через коридор в угловую комнату.

– Что это?.. – Сколько ни вглядываюсь в странную конструкцию, подвешенную к потолку на четырех блестящих канатах, понять не могу.

Это странная полусфера, словно сотканная из пучков вычесанной шерсти, мягкой и белой. Она качнулась от моего прикосновения; я опустила ладонь внутрь, и пальцам стало тепло и нежно. Как в…

– Хорошая колыбель для моей дочурки? Что ты так смотришь? Это шерсть пуховой козы, а ты что подумала?..

Я ушла в комнату с клеткой и забралась на кровать. Страшно. Волк обманул Красную Шапочку – прибежал к бабушке первый и притворился, что он – внучка. А дверь открыть не смог. Тяжелые ворота в доме моей бабушки, везде – крепкие замки, а ключи Тили носит на поясе… А бабушка хороша! – разлеглась на кровати в ожидании пирожков и селедочного масла!.. Но дверь, как оказалось, открывалась элементарно: «Потяни за веревочку!..» Страшно… Какие-то шаги по дому и странный шорох. А, это птица отряхнулась. И птица страшная. А если лечь под кровать? Приходит волк, а на кровати – никого! Я замоталась в стеганое одеяло и заползла под кровать. Ворон приоткрыл веко и следил за мной одним глазом. Чтобы не видеть этот блестящий черный глаз, я закуталась с головой и совершенно спокойная заснула.

Я проснулась от странных звуков. Кто-то негромко постукивал по полу. За окном было светло. Я забралась на кровать и опять заснула. Проснувшись второй раз, я обнаружила, что рядом со мной спит Агелена, а по полу ходит большой ворон, припадая на одно крыло.

– Чего ты?.. – спросила Агелена, не открывая глаз.

– Птица стучит когтями по полу.

– А-а-а… Пусть стучит.

– А почему его клетка на полу?

– Он подранок. Крыло подбито. – Агелена говорила еле слышно, не открывая глаз. – Ребеночек родился, – зевнула она и потянулась.

– Ты видела, как он родился?.. – Я резко села.

– Нет, я увидела уже, когда Кубрик пуповину перерезал и дал мне его вымыть.

– Кого?..

– Ребеночка. Он был весь в крови. Это девочка. Хорошенька-я-а-а..

– А Тили?

– Спит. И девочка спит. И ты поспи еще немножко или хотя бы полежи тихонечко.

Но желание первой рассказать мне все новости пересилило, и Агелена, подсунув подушку повыше под спину, начала с родов:

– Палочка в рот не понадобилась. Тили родила быстро, почти и не кричала, а когда стонала, Кубрик гладил ее по животу и говорил: «Ну, козочка моя, все идет хорошо!» А потом пришли бандиты, три человека, они были не страшные совсем, но Макар наставил на них ружье, а ворон так разорался, так наскакивал, что один бандит даже перекрестился. Я думаю, они испугались не Макара с ружьем, а Тили, которая рожала, и Кубрика – он встал и пошел на них, подняв вверх окровавленные руки в перчатках: «Вон отсюда! Вы мешаете отелу!»

– Почему ты решила, что это бандиты?!

– Макар услышал стрельбу, взял у Тили ключи и сбегал за ружьем. Он сказал, что бандиты стреляли по замку на воротах и только так попали во двор. Они всю Загниваловку обошли. Осматривали автомобили. И к нам во двор рвались, потому что им местные сказали, что у нас есть машина.

– А потом?..

– А потом Кубрик дал мне ребеночка, я положила его в таз и обмыла холодной водой. Кубрик сказал – холодной. Потом Тили выпила целый литр молока и заснула с ребеночком, а Макар сел у ее комнаты сторожить. А потом он сказал мне там сидеть, а сам с Кубриком запряг лошадь в телегу, и они поехали на кладбище по старой дороге – по ней только телега проедет.

– Зачем? – перешла я на шепот.

– Макар сказал, что нужно сделать подарок маме. Она проснется – а проблем никаких. Замок на воротах починен, тело предано земле.

– Они поехали зарыть тело?!

– Ну конечно. Нужно было успеть до рассвета. Только Кубрик сначала ничего не понимал, но Макар сказал, что на кладбище он проветрился и даже помог ему углубить могилу.

– Углубить?..

– Это хитрость такая. Они вырыли еще немного вниз и положили твое тело…

– Почему это – мое?!

– Это же ты его обнаружила. Лазила по кустам. Разговаривала с незнакомым мужчиной. Знаешь что: если ты проснулась, иди к Тили. Она сказала, чтобы ты пришла, как только проснешься.

– Но она же…

– Иди! Я и так тебя задержала. Все интересное уже рассказано, иди.

На самом деле меня ждало еще много интересного.

Я плутала по коридорам, пока не сообразила пойти в угловую комнату, где висела колыбель. Тили с запеленатым ребенком лежала на кровати, возле нее стоял Микарий. Они тихо разговаривали. Тили показала мне глазами на стул. Я села и покачала колыбель.

– Не качай пустую, – попросила Тили. – У девочки будет болеть голова.

Я остановила колыбель.

– Ты положил его в корзину?

– В большую овальную корзину, Кубрик раньше в ней заготовки свои держал.

– И она поместилась в яму?

– Как раз.

– А чем накрыли?

– Плед мы не раскрывали, а сверху я еще обернул фольгой. Потом мы насыпали сантиметров десять земли.

– Ты думаешь… ему удобно лежать в корзине?

– Удобней, чем в лесу под деревом, – вздохнул Микарий. – Я пойду спать. Кубрик тоже спит.

– Как же вы справились, он такой тяжелый!.. – Тили взяла сына за руку.

– Я уже большой, – сказал мальчик, осторожно убирая ее пальцы с запястья. – У него ноги не вытягивались. Остались согнутыми в коленях.

Когда он ушел, Тили постучала ладонью по кровати. Я подсела к ней.

– Моя бабушка встала? – спросила я. – Уже светло. Она же рано легла.

– Хочешь, я покажу тебе твою тетю? – вместо ответа спросила Тили.

Я не очень поняла, что она имеет в виду. Пожала плечами. Все-таки лучше, если мне наконец покажут мою бабушку и я наконец дам ей попробовать пирожки и масло.

– Смотри, какая хорошенькая. – Тили приподняла уголок пеленки. Я долго разглядывала сосредоточенное крохотное личико.

– Спит…

– Это твоя тетя, – кивнула Тили. – Ее зовут Тегенария.

– Так не бывает, – тупо воспротивилась я. – Тетя – это сестра мамы или отца.

– Именно. Она – сестра твоего отца.

– Тогда ты должна быть!..

– Да. Я твоя бабушка. Здравствуй, детка. Наклонись, я тебя поцелую – вчера мне было как-то недосуг.

– Сколько тебе лет?! – отшатнулась я и вскочила.

– Сорок три года, – улыбалась Тили. – Чтобы не мучилась с арифметикой, сразу скажу – я родила твоего отца в семнадцать лет.

– Бабушки не рожают! – не сдавалась я.

– Всякое бывает. Не нервничай. Что я сказала плохого или непонятного?

– Ты не можешь быть бабушкой! Ты выглядишь моложе моей мамы!

– Да я всего на одиннадцать лет старше твоей мамы.

– А почему у тебя такие черные кудрявые волосы? У папы – другие!

– Потому что я вся покрыта шерсткой и имя мне – Рутейла. Это передается только по женской линии. Посмотри в зеркало – у тебя уже вьются волосы, а к созреванию они станут темнее. Потому что ты – Нефила.

– Это сказки все! А почему у тебя такие большие длинные глаза?!

– Чтобы лучше тебя видеть, детка, я тебя очень люблю!

– Хорошо любить на расстоянии? Я тебя никогда не видела!

– Неправда. Когда ты была совсем маленькой, мы не разлучались. Я спала с тобой, пела песни, давала щупать игрушки из дерева и все-все разрешала.

– Да что мне можно было разрешать? Я еще и ходить-то не умела!

– Ага! Вспоминаешь!

Я неуверенно прошлась по комнате, подошла к кровати и попросила, почти плача:

– Тили, поклянись, что ты моя бабушка!

– Клянусь! – серьезно сказала Тили.

– А Агелена знает, что наша бабушка – это ты? – все еще нервничала я.

– Конечно, знает, глупенькая! Твой отец живет с ее матерью, он разрешает дочери каждое лето проводить у меня.

– И как это она ни разу не проговорилась! – в сердцах воскликнула я.

– Ей и в голову не пришло, что ты не понимаешь! Она бы обязательно проболталась!

– А вот и нет! – В комнату вошла Агелена в пижаме. – Я еще ночью поняла, когда Нефила спросила, где бабушка! А вы меня за болтушку принимаете? – Она вскарабкалась на кровать, в ноги к Тили.

– Значит, – понурилась я, – ты моя бабушка. А ты – моя сестра? – Я вскинула голову и крепко зажмурилась. – Так много родственников сразу…

– Ах, мы тебе не нравимся? – Размахнувшись, Агелена запустила в меня подушкой.

В комнату тут же по-хозяйски вошел ворон, стуча когтями в пол. Осмотрелся и вышел, волоча крыло.

– Ладно, – сказала Тили, – давайте я вас обрадую. Видите эту девчонку? – Она кивнула на маленький сверток рядом с нею, в черном руне волос. – Это вам обеим подарок. На всю жизнь. Она ваша.

– Она наша тетя, – уточнила Агелена.

– Пока будет расти, придется ей побыть вашей дочкой. Я скоро умру. Поставлю ее на ноги и умру. А вы должны мне пообещать, что вырастите ее и не дадите меня забыть.

– Ну вот, все испортила, как всегда, – заныла Агелена, сползая с кровати. – Почему взрослые думают, что разговоры о смерти сближают?

– Они дисциплинируют, – погрозила ей пальцем Тили.

– А ты когда умрешь? – прищурилась Агелена.

– Года через три, – пожала плечами Тили.

– Три года – это же целая вечность! – воскликнула я. – А ты будешь болеть, лежать в постели, пить лекарства и портить всем настроение?

– Нет. Ни в коем случае. Я буду очень занята все это время. Буду дочку растить и воспитывать.

– Так у нас еще целых три года веселья и радости, – уныло констатировала я. – Неужели в этом доме нет телефона?! Тогда я побегу на станцию и оттуда позвоню маме! Я скажу, что у меня появилась и тетя, и жених, и молодая прекрасная бабушка, и сестра!

– Про жениха говорить необязательно, – посоветовала Агелена. – И ходить тебе по лесу в ближайшее время, пожалуй, не стоит. Ты какая-то экстремальная у нас, мало ли куда еще заглянешь…

– Ты забыла про дядю, – сказала Тили.

– Какого… дядю?

– Микарий – брат твоего папы. Значит – твой дядя.

– И мой, – понурилась Агелена. – Бывают же такие несправедливости в жизни!

– И он не приехал на свадьбу! Разве это справедливо?! – возмущалась Авоська. – Он же близкий родственник все-таки, я его ждала как дура!

– Который час?.. – Я с трудом вытащила голову из-под покрывала и двух подушек.

– Восемь уже.

– Утра?..

– Конечно, утра! Поздравляю!

– Спасибо.

– Поздравляю – ты брошена в одиночестве в первое же утро супружеской жизни!

Я приподнимаю покрывало и обнаруживаю себя – голой и простыню – испачканной.

– Я принесла тебе зеленый чай, желтую розу, красное яблоко, оранжевый апельсин, белое яйцо и черный хлеб.

– Брось мне яблоко. Кого это ты ждала как дура?

– Дядю Макара, кого же еще!

– Прости, это, наверное, я виновата… Я не вписала его в список обязательных приглашенных, и Гамлет…

– Я лично дала ему телеграмму! Он не приехал. Это несправедливо.

– Авоська, я не хочу, чтобы Макар и Гамлет встречались, – заявляю я и потом еще киваю головой раз двадцать, чтобы Авоська убедилась, что это – серьезно. – Более того. Макар – единственный человек, о котором почти ничего не знает мой супруг. Ты поняла? Кубрик умер. Макар – единственный.

– А я? – вскинулась Агелена. – Я тоже все знаю!

– Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь точного места.

– Подумаешь, место!.. – Она садится ко мне на кровать и, покачавшись, корчит уважительную гримасу. – Водный матрац?..

– Ткни ножницами, если хочешь быть совсем уверена.

– Ну вот почему ты злишься? Что я такого сказала?

– Ты слишком много болтаешь. И чуть не заманила на свадьбу Макара! А если бы Гамлет его узнал?

– Знаешь, что это за устройство у тебя на потолке над кроватью?

Мы задираем головы и смотрим вверх.

– Наверное, пожарная сигнализация.

– А если это камера? Если твой муж записал свою первую брачную ночь на пленку? А если он вообще все записывает? И кто тогда тут слишком много болтает?!

От ужаса моя кожа покрылась пупырышками.

Я выскакиваю из кровати и несусь в ванную. Агелена срывается за мной. В ванной она останавливает мою руку над краном и заявляет:

– Весьма распространенная ошибка! Ты начиталась в детективах, что в ванной комнате под шум воды не будет слышно разговоров? Ерунда! Если понадобится, твой Гамлет пригласит читающего по губам!

– Что же делать?.. – Я кутаюсь в большое полотенце.

– Туалет – вот выход из положения. В туалете ставят записывающие устройства только некоторые пациенты моей мамы. Во-первых, туда никто не ходит парами и, соответственно, там нечего подслушивать. А во-вторых, там слишком мало места, чтобы устроиться удобно. Но не нам!

– Не нам?.. – уже ничего не понимаю я.

– Конечно! Мы устроимся с комфортом везде!

Агелена села на крышку унитаза. Я – к ней на колени. И только отдышавшись и кое-как успокоившись, я спросила:

– Зачем мы сюда залезли? Мы уже все выболтали в спальне!

– Как это – все?! – возмутилась Авоська. – А подробности брачной ночи?

В это время ручка на двери повернулась.

– Занято! – крикнула Авоська так отчаянно и громко, что я чуть не свалилась.

– Пардон!

Мы узнали голос Ёрика.

– И нечего шарить в супружеской спальне! – Моя сестричка, похоже, решила заняться воспитанием хороших манер у Ёрика.

– А чего мне тут шарить? – Его голос то отдалялся, то приближался. – Где молодая жена, вот вопрос!

– С проверкой пришли, Еремей Срулевич? – не унималась Авоська, и мне пришлось зажать ей рот ладонью.

– И проверять нечего. Результаты, так сказать, выставлены на всеобщее обозрение… Так где же молодая жена? А, тут? И тут нет…

Авоська глазами спросила, что он имеет в виду. Я показала ей пальцем молчать.

– Она пошла мужа искать! – исхитрилась крикнуть Агелена, отодрав мою ладонь.

Шаги затихли.

– Что значит – на всеобщее обозрение?

– Ты хотела подробностей? Меня лишили девственности на грязной тряпке, которую не стирали лет триста! Муж обещал вывесить ее в кабинете.

– Зачем?..

– Чтобы показать всем своим знакомым и родственникам по мужской линии, что герб рода Тейманов опять украшен кровью девственницы!

– Полный улет!.. – прошептала Авоська. – Мне ни за что в школе не поверят!..

Мы не видели, как Ёрик шел на цыпочках через комнату. Он только что отлепил свое ухо от двери туалета.

В туфлях из мягкой кожи он легко пробежал по коридору, прикрыл за собой дверь кабинета и ехидно заметил:

– Ну и детский сад ты у себя развел! Только подумай – сидят, запершись в туалете! Вдвоем!

Кроме Гамлета, в кабинете было еще двое. Осанистый старик с короткой седой стрижкой и морщинами, застывшими в угрюмой маске. Обращались к нему не по имени-отчеству, а просто – Генерал. И уже знакомый мне охранник, которого они называли Прикус.

– Она ничего не знает, – уверенно сказал Гамлет, наблюдая, как Прикус тушит в пепельнице сигарету Генерала и брезгливо машет ладонью, разгоняя дым.

– Ты так думаешь или ты конкретно спрашивал? – с нажимом на слове «конкретно» спросил Генерал.

– Я спрашивал, – соврал Гамлет.

– Послушай, сынок. Ты примчался тогда ко мне вечером и попросил помощи. Давай напомню, что ты мне сказал: Кобра прилетел раненный в живот. Попросил тебя отвезти его в санчасть к знакомому доктору. По дороге умер. Ты оставил его в лесу и помчался в часть, где в совершенно невменяемом состоянии и в одежде, выпачканной кровью, требовал меня найти. Ты меня нашел. Я взял своего помощника, – Генерал кивнул в сторону Прикуса, – четырех солдатиков-чукчей из новобранцев и поехал с тобой искать место, где ты бросил…

– Я не мог везти мертвого Кобру в легковушке по дороге мимо поста ГАИ! Тебя не было на даче, что я должен был делать? Если бы Кобра еще был жив, я бы кричал и стрелял, но отвез бы его, раненого, в медсанчасть, и точка!

– Молчать, – миролюбиво попросил Генерал. – Отвез бы, кричал бы… Ты застрял в лесу с умирающим Кобриным и ждал, когда он тебе скажет, где ключ от банковской ячейки. Без малейшего акцента я хотел тебе напомнить события той ночи. Потому что, когда ты нашел предполагаемое место, где оставил мертвого Кобру, уже наступила ночь. И что? Никакого Кобры – ни живого, ни мертвого. И хотя закрытый воинский «Урал» в тех местах дело привычное и днем, и ночью, однако на обыски военные еще не решались, даже под легендой побега военнослужащих. Я хочу сказать, что силой в жилища не проникали, замки из автоматов не отстреливали.

– Это была твоя идея! – не выдержал Гамлет.

Ёрик, устроившийся было в кресле, встал, налил из графина и принес Гамлету выпить на дне пузатого стакана.

– Оставь, – отмахнулся тот. – Это ты сказал, что увезти тело могли только на автомобиле, и поэтому мы перерыли всю Загниваловку и Мышкино, чтобы осмотреть имеющийся транспорт.

– Я рад, что ты оценил мои усилия по устранению допущенных тобой ошибок.

– А зачем было расспрашивать о девочке? – развел руками Гамлет.

– Да все нормально было, – подал голос Прикус. – Мы говорили, что сбежавший солдат может быть ранен и его могла видеть девочка лет десяти.

– И нам сказали, что есть только один дом, где в наличии имеется и легковая машина, и девочка лет десяти, приехавшая к бабушке на лето. И оказался этот дом настоящей крепостью, – продолжил Генерал.

– Я вообще не понимаю, зачем вы тогда везде таскали меня с собой? По-моему, я выглядел умалишенным, – буркнул Гамлет. – К тому же был нетрезвым.

– Это просто, – опять вступил Прикус, снисходительно улыбнувшись, отчего сразу стали заметны его сильно выпирающие вперед четыре верхних зуба. – Мы тебя таскали с собой, потому что девочку видел только ты. Только ты мог ее узнать.

– Не объясняй, – поднял руку Генерал. – Мой зять все еще не считает себя виновником происшедшего. Я продолжу. И в этой крепости в наличии были: одна женщина, которая рожала; одна девочка, которая оказалась «не той» – ты так сказал; один мальчик с охотничьим ружьем; один невменяемый ветеринар весьма преклонного возраста. И черная птица, которая бросилась на нас с угрожающим криком. Во дворе мы обнаружили мини-трактор. Кобылу белого цвета. Автомобиль марки «Мерседес» – «пятисотый» – мотор холодный, два велосипеда и мотоцикл марки «ИЖ» – новая модель. Не хотелось, но приходится напомнить, что ни мертвого, ни живого Кобру мы не обнаружили ни в Загниваловке, ни в Мышкино – никаких следов. С утра мы продолжили поиски. Никаких следов на дороге – никто не подъезжал после тебя к этому месту. Я не говорил, но мои люди еще неделю потом следили за населенными пунктами, кладбищами, фельдшерскими приемными и больничкой в шести километрах от Мышкино.

– Я же сказал – он умер! Мы все это обмусолили тыщу раз, все эти поиски, пропавший груз, и кто навел на Кобру турок, и почему они стреляли на поражение – все! Зачем начинать заново?

– Ты только что сказал нам, что девочка, которую ты назначил своей женой и кровь которой недавно вывесил на ковер для потехи своих дружков, – эта девочка, оказывается, ничего не знает! А знаешь, что знаю я? Что ее сестричка – рыжая!

– Я бы попросил!.. – привстал было Ёрик, но под взглядом Генерала стушевался и вжался в кресло.

– Она рыжая – совсем как та девчонка в большом доме в Загниваловке.

– Ладно, сдаюсь, – поднял руки Гамлет. – Я целый год оплачивал сбор информации и слежку. Да, Агелена – сестра той самой Красной Шапочки. А рожавшая женщина – бабушка, к которой шла через лес любопытная девочка. Да – на моем гербе кровь Красной Шапочки. Но она ничего не знает. Она влюблена в меня. Она бы обязательно проговорилась. Я думаю, ты тоже провел свое расследование. Ты думаешь, что я пошел вчера в загс только ради того, чтобы в брачную ночь узнать от своей молодой жены, кто и где закопал Кобру? Так ты ошибаешься. У меня на эту девочку большие планы. Мы пробежали по всем комнатам и не нашли ее в доме той ночью. Она могла сильно испугаться и спрятаться в лесу. Могла вернуться на станцию, и кто-нибудь отвел ее к себе – а это еще шесть деревень в радиусе десяти километров по ту сторону железной дороги. Но на месте, где застряла машина, не было других следов. Только от моего автомобиля. У меня остались окровавленная одежда Кобры, его документы, билет на самолет из Стамбула, даже его разрезанная обувь!

– Ладно. – Генерал стукнул ладонями по подлокотникам кресла. – Я пришел только затем, чтобы попросить тебя прекратить этот позор. – Он кивнул на герб.

– О чем ты? – не понял Гамлет.

– Ты меня позоришь этой тряпкой.

Гамлет растерянно посмотрел на Ёрика, потом – на удивленного Прикуса.

– Генерал хочет сказать, – осторожно предположил Ёрик, – что ты не вывешивал эту реликвию после брачной ночи с его дочерью. Извините, что в таком контексте я позволил себе потревожить память вашей дочери…

– Смотри-ка! – Генерал встал. – Жиденок вырос и изрядно поумнел.

Я, босиком, неслышно метнулась от двери кабинета по коридору в спальню.

И не видела, как Гамлет снял герб с ковра.

Ночью – роды, а к обеду Тили уже встала. Она пришла в кухню и ела из горшочка приготовленное мною масло, намазывая его на гренки, которые готовил у плиты Микарий.

– У тебя достаточно молока? – спросила я.

– Заливаюсь, – кивнула Тили, а бабушка Рута в ней погрозила пальцем: – Не ходи босиком в кухне, здесь на полу плитка – ноги застудишь.

– Молока полно, – заметил Кубрик, отщипывающий от четвертинки черного хлеба маленькие кусочки и торжественно закладывающий их в рот щепоткой. – А если пропадет – проживем. Две козы покрыты, слава богу! – Он перекрестился той же щепоткой, после чего опять принялся выковыривать из хлеба мякиш. А ты, девочка, должна попробовать моего сыра. – Он достал из-за пазухи тряпицу, уложил ее на столе и развернул.

Я долго разглядывала небольшой желтоватый кружок, слегка подтекающий сывороткой. Потом даже понюхала его. После чего сказала:

– Спасибо большое, но я не люблю соленый сыр.

Теперь понятно, что за странный запах исходит от старика. Сыры, конечно, должны выдерживаться в тепле, но я впервые видела человека, который дозревает их у себя на теле.

– А как ты определила, что он соленый? – прищурился Кубрик.

– По запаху.

Микарий с лопаточкой заинтересованно подошел поближе и осмотрел меня с надеждой и радостью. Такой взгляд мне не очень понравился.

– Ты любишь готовить еду? – Он ткнул в меня лопаточкой.

– У тебя гренка подгорает, – вздохнула я. – Не то чтобы люблю – так, умею немножко…

– Может быть, ты тогда вместо пирожков с яблоками сделаешь мои любимые гренки? – подалась через стол Тили.

Я посмотрела на блюдо, куда Микарий приносил поджаренный черный хлеб.

– И греческий салат?! – почти простонала Тили мечтательно.

– А что, есть свежий майонез? – понурила я голову и еле слышно объяснила: – Тебе теперь нужно все самое свежее… Не любишь просто жареный хлеб?

– Не люблю! – замотала головой Тили.

– Любишь кусочки булки, намоченные в сладком молоке и поджаренные на сливочном масле… – Я совсем сникла.

– Ура, – шепотом сказал Микарий и снял с себя фартук. – Я пошел!

– В кувшине на полу за холодильником стоит парное молоко, – поучаствовал в их радости и Кубрик.

– Да ты настоящая волшебница! – продолжала веселиться Тили. – Откуда ты знаешь о булке в сладком молоке?!

– С этого начался мой интерес к кухне и еде. Я очень люблю поджаренную на сливочном масле булку с молоком, а мама… С пятого раза у меня все получилось. Дальше пошло легко. Теперь я точно знаю, что ты – моя бабушка.

– Наконец-то! – стукнула по столу ладонью Тили. – Может быть, теперь ты меня обнимешь?!

– Мне никто этого не говорил, не давал пробовать. Я думала, что это – моя выдумка, потому что… Ни разу не встречала человека, который любит поджаренную… на сливочном масле… булку с молоком. – Обнявшись с Тили, я решила не стесняться и поплакать в свое удовольствие. Вчерашняя истерика – не в счет. Тогда я просто испугалась и даже не помню – плакала или кричала всухую.

Тили расцеловала мои мокрые щеки.

– Ты не обидишься, – шепотом спросила она, – если я твои любимые сладкие гренки буду есть вот с этим восхитительным селедочным маслом?..

Что тут объяснять? Какие еще нужны доказательства? Я сдалась. Да, мы – одной крови, это совершенно точно.

– Я возьму половину, – наблюдая, как Кубрик стал заворачивать сыр в тряпку, предупредила я.

Он застыл с открытым ртом. И не закрывал его, отслеживая все мои движения, пока я отламывала половину сыра.

– А как же?.. – Он жалобным взглядом проводил мои руки с сыром. – На предмет того самого… Солености?

– Это не мне. Это Тили на греческий салат. Разомну, добавлю майонез, чеснок и изюм. Здесь есть изюм?

Кубрик поспешно завернул в тряпку оставшуюся половину своего сыра и засунул его в расстегнутый ворот. Потом посмотрел на меня долгим осуждающим взглядом и быстро ушел.

– Что это за плита? – вздохнула я, осматривая место работы. – Как она зажигается?

– Газ или дрова, – подошла Тили, достала изюм и обняла меня за плечи. – Эти три конфорки – на газу, а вот эта нагревается дровами. Крышку можно снять, если нужен открытый огонь. Курицу, например, опалить.

Разговаривая, я разминала вилкой в салатнике сыр и попробовала его на вкус. Сыр был совсем свежий, нежный и жирный.

– Нефила! – мечтательно прошептала бабушка Рутейла. – Какое счастье, что ты приехала! Как же я люблю поесть!

Тогда же в кухне я увидела на подоконнике тетради ученицы четвертого класса А. Воськиной. С математикой у А. Воськиной было так себе – между тройкой и четверкой. А вот с русским языком – сплошной кошмар. Учительница, не придумавшая для такой работы оценку, просто написала в конце изложения: «Сплошной кошмар! Задание на лето! По диктанту в неделю!»

– Авоська ты, Авоська!.. – поприветствовала я забежавшую на запах моих гренок Агелену.

– Тебе легко – у тебя мама учительница!

– Значит, у тебя должны быть одни пятерки по биологии.

– Ничего подобного, – отмахнулась Агелена. – Мы пока еще прошли только растения. И по способам размножения зонтичных у нас с учителем разногласия.

Кстати, о размножении…

– Если ты родила моего отца в семнадцать лет, – проговорила я, не поворачиваясь к Тили и изображая тщательную слежку за гренками, – значит, ты забеременела в шестнадцать?

– Неправильно. – По голосу я поняла, что Тили улыбается. – Я забеременела в семнадцать и родила в семнадцать! Такое случается.

– И не такое случается! – заявила Авоська.

Она жует и разговаривает с полным ртом. Спросить, что она имела в виду, или подождать, пока все проглотит?..

– Случается, что ребенок рождается, когда папа еще учится в школе! – закончила свою мысль Авоська.

– Чей папа? – резко развернулась я.

– Твой, например… – стушевалась Авоська, испуганно посмотрев на Тили.

Я тоже посмотрела на Тили. Я подумала, что теперь-то уж подзатыльника Авоське не миновать, но, к моему удивлению, Тили смотрела на меня – удивленно и растерянно.

– Ты не знала, что твоему отцу было семнадцать, когда ты родилась? – спросила она.

– Мне не разрешено копаться в документах!

– Твоя мать должна была сказать, – вздохнула Тили.

– Зачем? – Меня трясло, а гренки все равно получались в меру поджаренными. С этими гренками есть большая проблема – они быстро подгорают, оставляя серединку булки мокрой, поэтому требуется много масла и повышенное внимание.

– Как это – зачем? – Тили встала и нервно прошлась по кухне. – Как это – зачем?! Твоя мать должна была сказать о возрасте отца и как они поженились в силу необходимости!

– Какой еще необходимости? Они что, не любили друг друга? – Одна гренка бледновата, нужно ее переместить на середину сковороды. Отличная сковорода, дно тяжелое, ничего не пригорает…

Тили переплела пальцы на руках и сцепила эту плетенку так сильно, что выступающие костяшки побелели.

– По закону, – сказала она тихим и спокойным голосом, – разрешено жениться с восемнадцати лет. Не говоря уже о том, что твой отец… короче, он еще не кончил школу, когда твоя мама уже ушла в декрет. Таким образом, требовалось согласие на брак родителей со стороны жениха, то есть мое согласие.

– Твоя мама была его учительницей истории! – Авоська не выдержала натянутой до предела струны напряжения и решила эту струну как следует дернуть. Клок!..

Раздался звонкий удар тарелки по гранитной поверхности стола. Это я разжала руки. Тарелка с гренками не разбилась, именно тогда я обратила внимание, что вся посуда в кухне – металлическая. Тарелки, салатники, странные чашки, больше похожие на кубки, сахарница и солонки… Исключение составляли несколько пластмассовых лопаточек и деревянные миски.

Я посмотрела на Авоську. Авоська посмотрела на Тили. Тили посмотрела на меня. Похоже, этой девчонке разрешается говорить любые вещи.

– Моя мама влюбилась в своего ученика? – решила я выяснить все до конца.

– Он был неотразим! – Тили расцепила пальцы и всплеснула руками. – Он был так завораживающе красив!

– Моя мама сказала, что твоя мама его не совращала, как написано в докладной директора школы. Это он ее совратил, моя мама точно знает!

– Откуда… Откуда она знает?

– Твоего отца направили к моей маме как к психиатру, понимаешь? В силу чрезмерной возбудимости и непредвиденных обстоятельств. Она тогда была психиатр, а теперь называется сексопатолог! Так они и познакомились!

– Доломей совратил твою маму – свою учительницу истории, я тоже могу это подтвердить, – кивнула Тили. – Только тогда меня никто слушать не хотел. Я всем говорила, что мой сын – настоящий сексуальный террорист, а меня не слушали. Доломея направили на психиатрическое обследование, а твою маму на собеседование в РОНО. Это случилось в один день – обследование Доломея и выволочка твоей маме, я вся извелась, решая, куда мне идти. И пошла на помощь Марине. Я пришла и сказала, что мой сын гиперсексуален и возбуждается от вида женской туфли, что он безумно влюблен и достаточно физически развит, чтобы быть отцом ребенка. Поэтому дело решено было закончить женитьбой, а аттестат он получал экстерном в другой школе. Я не угадала, понимаешь?

– Нет…

– Нужно было идти на обследование к психиатру!

– Это точно, – весело подтвердила Авоська. – Но, с другой стороны, если бы ты пришла тогда с ним к моей маме…

– Я бы сразу поняла, что мой сын влюбится в Марго с первого взгляда!

– Стойте! – прервала я их взаимопонимание взахлеб. – Кто такая Марго?

– Это же моя мама, – удивленно ответила Авоська.

– Мой отец… Мальчик из школы, от которого забеременела моя мама, пришел к врачу на лечение и влюбился в этого врача, когда моя мама готовилась родить?!

– Теперь ты понимаешь?! – Тили присела и потрясла меня, застывшую у стола в столбняке. – Понимаешь?!

– Что я должна понимать? – кое-как проговорила я плохо двигающимися губами.

– Почему твоя мама должна была тебе все объяснить давным-давно? Если бы она рассказала это сразу же, как только ты в первый раз спросила об отце, ты бы все поняла! Он был всего лишь ребенок, капризный и противный ребенок, живущий по компасу, который носил у себя между ног! Только полный идиот мог бы оставить такую прекрасную девочку, такую умницу и красавицу ради другой женщины.

– Постой-постой! – возмутилась Агелена. – А как же я? Если бы он не оставил Марину, я бы не родилась!

– Это другая история. Я пытаюсь объяснить Нефиле, что только умственно незрелое ничтожество могло так безответственно раскидывать во все стороны собственную сперму и не думать о последствиях!

Теперь мы с Агеленой посмотрели на Тили с опаской.

– Но какой же молодец этот паразит, а?! – воскликнула Тили. – Он мне подарил таких восхитительных девочек, я счастлива, как никогда! Он сделал мне лучший подарок в жизни, о котором я не могла и мечтать. Поэтому давайте решим так. Доломей уже взрослый, он выбирал и будет выбирать женщин всегда и везде сам, а отказа ему не дождаться – не родилась еще такая на свете. И что же мы? Будем грустить? Ни в коем случае! Мы будем радоваться, что мы есть и мы – вместе! Чего еще для счастья надо?

– А где мой дедушка? – Я кое-как добралась до стула с высокой спинкой и свалилась на него.

– Кто? – опешила Авоська.

– Мой дедушка. И твой, кстати, тоже. Где он?

– С этим есть некоторые сложности. Дело в том, что… – задумалась Тили, – он вроде бы умер.

– Как это – вроде бы? – испуганным шепотом поинтересовалась Авоська.

– Понимаете, я в свои семнадцать лет встречалась сразу с тремя мальчиками. Что это вы так смотрите? Я была слишком любопытна, чтобы ограничиться одной привязанностью. И я не знаю точно… как бы это сказать. Я почти уверена, но анализов не делала. Тот человек, в котором я почти уверена, он умер.

– Я опять ничего не понимаю, – созналась я.

– Бабушка занималась сексом сразу с тремя мальчиками одновременно, один из них уже умер, она думает, что он и был нашим дедушкой. Я правильно сказала? – пришла на помощь Агелена.

– Не совсем. Умерли двое из них. Такая вот незадача. Они сражались за меня долго, почти пятнадцать лет, и попортили мне много крови. Так что…

– А где тогда отец Микария? – Я решила все выяснить до конца.

– Отец Микария был моим мужем. В смысле, первым официальным мужем, – уточнила Тили.

Агелена что-то посчитала на пальцах правой руки – пальцев ей явно не хватило, она перешла на левую, потом уставилась на Тили, приоткрыв рот.

– Что еще? – вздохнула Тили.

– Микарию ведь шестнадцать?

– Шестнадцать. Не беспокойся, он не отличается повышенной сексуальной возбудимостью. Кажется, именно такой анализ Марго тогда поставила Доломею.

– Значит, нашему папе было одиннадцать, когда родился Микарий?

– Точно. Микарий родился в семьдесят третьем.

– А ты только что сказала, что эти двое предполагаемых дедушек сражались за тебя почти пятнадцать лет.

– Неделя занятий математикой не прошла даром! – закатила глаза Тили. – Да, они портили мне жизнь и тогда, когда я уже вышла замуж. Пришлось от них избавиться. Поверьте, эти люди не стоят сожаления. Они были никчемны. Только представьте – потратить всю жизнь на одну-единственную страсть к женщине!

– А где же папа маленькой Тегенарии?

Вероятно, я спросила это слишком громко, потому что тут же почувствовала, как между нами натягивается легкая и всезаглушающая паутина тишины.

– Да… – задумалась Авоська. – Ты же родила девочку! Должен быть папа. – Она пошатнулась и схватилась за край стола руками. Странно, но в то мгновение ее слабость подбодрила меня – не одна я оказываюсь слабовата здоровьем при таких невероятных откровениях.

– Отец Тегенарии появился после третьего законного мужа. Но… он тоже умер, – спокойно объяснила Тили.

– Что значит – третьего? – спросила Авоська.

– Что значит – тоже умер?.. – подпрыгнула я.

– А разве вы не знаете, – вкрадчивым голосом тихо произнесла бабушка Рутейла, – что многие паучихи… – она встала и взяла свои распущенные волосы обеими руками, разводя их в стороны, словно раскрывая мохнатые крылья за спиной, – после оплодотворения съедают самцов?!

Мы с Агеленой вскочили. Сознаюсь – я едва удержалась, чтобы не броситься под стол.

– Взаправду? – шепотом спросила Агелена.

– Как это?.. – шепотом спросила я.

– Крибеллюм и карамистр! – крикнула Тили, отпустила волосы и подняла руки вверх.

Я не стала себя больше сдерживать и бросилась под стол. Агелена тоже восприняла этот выкрик бабушки как заклинание и заползла ко мне. Мы больно столкнулись коленками.

– Девочки, вы что? – Тили наклонилась. Ее волосы легли на пол. – Это я назвала прядильные инструменты паука. А вы что подумали?

– За-за-зачем ему прядильные инструменты?.. – На всякий случай я отползла от волос на полу подальше.

– А это, внученька, чтобы прясть из бородавок паутину!

– Каких еще бородавок? – стуча зубами, спросила Агелена.

– Это очень-очень просто! – Тили выпрямилась, и нам теперь были видны только ее ноги в коротких замшевых сапожках. – Бабушка, а почему у тебя на брюшке такие борода-а-авки?.. Это затем, внученька, чтобы вытягивать из них паутину! Бабушка, а зачем тебе паутина? Чтобы ткать кокон, внученька! Бабушка, а зачем тебе кокон? Чтобы упаковать в него ничтожного самца, впрыснуть внутрь желудочный сок, а потом выпить всего, как коктейль через соломинку-у-у! Нет, серьезно. – Тили перешла на нормальную речь и опять заглянула под стол. – Вы что, не знаете, что у пауков наружное пищеварение? Чего это вы трясетесь? Может быть, вместо того чтобы задавать неприличные вопросы, пойдете поиграть на солнышке во дворе?

Мы пронеслись через длинный коридор смерчем.

Смех бабушки Руты катился за нами рассыпанными бусинами.

Я перебираю в руках не понравившееся маме ожерелье и думаю, что матовость жемчуга, его спокойная обтекаемость и умение превращать дневной свет в осязаемую молочную теплоту почти живого организма больше напоминает застывшие в вечности слезы ребенка, чем рассыпавшийся смех безумной женщины. Или жемчуг – это не слезы, а капли молока?.. У Руты первые две недели молоко текло по рубашке – она часто ходила с мокрыми пятнами на груди, а однажды наклонилась, чтобы положить поевшую девочку в качающуюся колыбель, и с ее сосков сорвалось молоко. И я видела, как молоко, падая продолговатыми бусинами, успело захватить в себя за время полета к полу почти все свечение полдня, и когда Рута выпрямилась и зажала груди ладонями, воздух порозовел предчувствием заката…

Нет. Смех Руты – это разбитый хрусталь, холодный и веселый.

Она сдержала свое обещание – мы с Авоськой никогда не видели ее больной. В том представлении, которому обычно сопутствуют страх, преодоление боли, страдание, уныние и нервическая капризность отчаявшегося человека. Рута была прекрасна всегда. Всегда – весела, заботлива и непредсказуема.

– Я плохая бабушка, – как-то сказала она, наблюдая, как полуторагодовалая Тегенария ходит, крепко уцепившись за хвост козы. – Я непредсказуема. Я люблю пугать и смешить. А бабушка должна быть надежным оплотом постоянства, терпения и любви. Когда ребенок заплачет – она должна обязательно утереть слезы. Когда вредничает – идти на поводу, все разрешать…

– Ты ей не бабушка, – заметила я.

– Да уж… Ты понимаешь, зачем Тегенария таскает козу за хвост?

Я задумалась и посмотрела внимательно на сильно похудевшую Тили.

– А ты?

– Понятия не имею!

– Она думает, что таким образом добьется от козы фокуса с высыпанием горошин.

– О!.. – только и сказала Тили.

Коза, покрутившись, чтобы избавиться от вцепившейся в ее хвост Тегенарии, высыпала из розового отверстия попки твердые черные горошины.

Девочка тут же оставила хвост, присела и, удовлетворенная, стала рассматривать кучку.

– Надо же! – восхитилась Тили. – Мне бы и в голову это не пришло. Бабушка должна знать, о чем думает внучка.

– Ты ей не бабушка! – повторила я.

– Я говорю о тебе – моей любимой внучке – и обо мне. Знаешь, отчего некоторые люди заранее знают, что может произойти? Я недавно поняла. Они не чувствуют, это неправда. Просто они слушают мысли других как свои. В этом заключается редкий дар. Мне иногда кажется, что ты относишься ко мне с опаской. Ты мне не доверяешь?

– Скажем так. – Я задумалась, приготовившись в любую минуту сорваться и бежать на помощь: Тегенария решила повторить фокус с хвостом, а нервы козы были на пределе, она уже приподнимала заднюю ногу, угрожая ей копытцем. – Я не верю, что смогу… Что хватит сил.

– На что? – удивилась Рута.

– Пережить все, что ты на меня взвалила за эти полтора года.

Я это ей говорила? Или только хотела сказать? Или – говорю сейчас… Бабушка Рута научила меня подозрительности и расчету даже в любви. Я никогда не буду невинной в том представлении невинности, которое Агелена объясняла как наивность. Вот, например, диктофон. Хорошая штука. Нашла в письменном столе в спальне.

Почему я нажала кнопку, когда вошел мой папочка? О, это уже из области рефлексов напуганной невинности.

Папочка: Моя мать избавилась от всех своих мужчин. Думаешь, я говорю «избавилась» в смысле – прогнала их? Как бы не так. Они все мертвы. Все, которые докучали ей или осчастливили ее детьми. Я не видел своего отца, Макар не видел своего, и ты знаешь, что Тегенария никогда не увидит своего папочку. Смешно…

Я: Ты что, пьян?

Папочка: Я не пьян. Я пришел поговорить с тобой как отец. Ладно, я плохой отец, я достоин съедания самкой после оплодотворения. Моя муха в белом шарике – мой подарок самке – этот единственный шанс на спасение – оказался обманкой.

Я: Узнаю папочку! Всегда – только о своих проблемах! Ты пришел на второй день моего замужества, чтобы поговорить о мухах?..

Папочка: Нет, конечно! О пауках! Доломедосы в этом плане схожи с пауками пизаурами. Ты знаешь, как исхитряется получить восторг обладания и любви и после этого еще и остаться в живых самец пизауры? Эта картина достойна кисти самого непредсказуемого сюрреалиста! Представь. Я – самец доломедос. Я точно знаю, что самка меня съест, как только к ней приближусь. Что же делать? Как ей на время любви заткнуть рот и остаться в живых? Конечно, подношением. Не перебивай, ты потом поймешь, зачем я это рассказываю. И вот я, влюбившись, тотчас же бросаюсь на поиски мухи. Жирной и сочной. Поймав, упаковываю ее, как дорогой подарок, – тщательно, с изыском и кокетством. Получается такой шелковый белый шарик из паутины с мухой внутри, который я торжественно и очень осторожно несу любимой хелицерами.

Я: Чем несешь?

Папочка: Ты не знаешь, что такое хелицеры? Неужели моя мать не рассказала тебе, где и что у пауков и как называется? Удивительно. Я знал все и в подробностях с пяти лет. Смотри сюда. Видишь?

Я: Вижу, что ты оскалился. Если подпустить струйку крови в уголок рта, из тебя получится красивый вампир.

Папочка: Да, я показываю тебе мои клыки. Они отдаленно похожи на хелицеры у паука. Иногда паук их использует для переноски. Ты же таскаешь иногда что-нибудь в зубах. Нет, это не как у вампиров. Это усы насекомого, преобразованные в хитиновые крючья, внутри – каналы, по которым стекает яд. А проще говоря, хелицеры – это то, чем паук кусается. Продолжим?

Я: Хватит уже.

Папочка: Нет, ты уж извини, мы с тобой за семнадцать лет виделись всего три раза после развода, ты уж удели внимание и время твоему папочке. На чем я остановился? Отличный коньяк у твоего мужа. Сколько ему лет?

Я: Тридцать два.

Папочка: Тридцать два? Скажи пожалуйста… А мужу?

Я: Папочка!..

Папочка: Ах, это мужу – тридцать два… Подумать только – мой зять всего на два года моложе меня. Ну, об этом после. Так о чем я?.. Ах, да. Несу я, значит, в зубах упакованную, как игрушку, вкуснейшую сочную муху и, подойдя к самке, останавливаюсь. Чтобы изобразить некоторую гротескную скульптуру.

Я: В этом месте я должна спросить, что такое гротескная скульптура и как она выглядит в исполнении паука?

Папочка: Ты ужасно необразованна. Твоя мама… Но об этом – после. Нарочитое привлечение внимания с помощью определенных поз – о, это искусство, поверь. Я всячески изгибаюсь, придавая своему и без того космическому телу невероятные изгибы завораживающей позы.

Я (со стоном): Заче-е-ем?!

Папочка: Зачем? Конечно, чтобы поразить воображение самки. Скажу тебе по секрету. Самки почти всегда цепенеют от арт-авангардизма и всего необычного и неправдоподобного. У женщин при этом происходит в мозгах некоторый ступор, они вроде понимают абсурд ситуации, но, пораженные отвагой и роскошью, почти все перестают соображать. Оценив внешний антураж, самка, естественно, переходит к роскоши. И вот тут! – пока она сосет предложенный ей подарок, порвав своими хелицерами упаковку, пока ее рот (а лучше сказать – хищная пасть) занят, можно и любовью заняться. Но! Обрати внимание – только пока подарок не высосан. А потом – успевай ноги уносить! Потому что, разделавшись с преподнесенным ей в коконе мечтаний сердцем (далее понимай по обстоятельствам – деньгами, намерениями, обещаниями и так далее), самка примется за душу! И вмиг ее сожрет. Человек без души уже не сопротивляется смерти.

Я: Почему ты говоришь такие гадости о женщинах?

Папочка: О женщинах? Ты ничего не поняла. Я говорю не о женщинах. Я это говорю тебе, Нефиле, о твоих мужчинах! Все равно не поняла? Я чую паучих на расстоянии, я их осязаю до нервической зубной боли, я теряю рассудок и ненавижу в те моменты себя до отвращения – о, это сладостное притяжение смерти!.. Вот почему, вместо того чтобы ловить муху и для любовного подношения заматывать ее в шелк моих мечтаний, я бегу! Бегу к обычным женщинам – к муравьихам, бабочкам, тараканихам, стрекозам – к кому угодно, только не к паучихе! Я согласен на скучную спокойную жизнь вместо того, чтобы постоянно испытывать судьбу невероятным авантюризмом любовного недуга с женщиной-смертью. Вот и подумай, дочка, кого ты выбрала в мужья и для чего. Природа – она вылезет обязательно.

Я: Успокойся, природа ниоткуда не вылезет. Мой муж не хочет, чтобы я рожала ему детей. Такой уговор.

Папочка: Что? Он не хочет иметь от тебя детей? Передай ему мое почтение и восторг. Он тебя чует! Нет, ты подумай, – он чует!.. Как его зовут? Какое у него имя?

Я: Гамлет. У него другая фишка. Ты сдвинут на пауках, а он на родовых сокровищах клана Тейманов-охотников.

Папочка (растерянно): Я думал, мне за столом послышалось… Это странное имя.

Я (задумчиво): А, может быть, он просто не хочет, чтобы ребенок носил отчество Гамлетович? Как тебе – Ося Гамлетович, а?.. Ты знаешь, как зовут его сына от первого брака? Ося! Ося Гамлетович – такое мог придумать только идиот!..

Папочка: Ну что ты говоришь, идиот не станет ставить такие условия семнадцатилетней девочке. Ладно. Давай остановимся на уговоре. Если ты за десять лет его не съешь…

Я: Папочка!..

Папочка: Хорошо, если твой муж будет жив через десять лет, я попрошу у тебя прощения за все, что здесь наговорил.

Я: Ты знаешь, что обозначает твое имя? До-ло-мей..

Папочка: О, я обожаю свое имя. Я – Плотовщик. Пауки доломедосы скользят по воде, устраивая себе для этого подпорки из травинок и листьев – подобие плотов…

Почти три минуты описания взахлеб, как именно они соединяют эти травинки и листики.

Потом пришла мама, я опять нажала кнопку.

Мама: Нетка, о чем он с тобой говорил? Обо мне? Что он говорил обо мне? Не отводи глаза! Что, совсем ничего не говорил? А почему у него тогда лицо, как у нашкодившего кота?

Я: Он не кот.

Мама: Не кот? А кто?

Я (слегка истерично): Господи, ты была женой этого человека и до сих пор не знаешь, что он – паук?! Его зовут Доломей! Мою бабушку – Рутейла, а меня – Нефила! А ты обзываешь папочку котом?!

Мама: Паук? Слушай, ты помешалась на пауках, и это моя вина. Не стоило разрешать свекрови называть тебя Нефилой. Я, собственно, пришла с тобой поговорить… Это странно, но Агелена сказала мне, что твой муж демонстрировал своим друзьям… как бы это сказать…

Я: Герб клана Тейманов, испачканный кровью девственницы – то есть моей, и если ты собираешься выяснять в подробностях, как это все было…

Мама (перебивает): Это правда? Потрясающе! А на вид в твоем муже нет ничего романтического.

Я: Ему триста лет!

Мама: Гамлету?..

Я: Мама!..

Мама: Ну да, это я глупость сказала. Гербу. Триста лет – ты подумай… Грязная, наверное, тряпка, но у мужчин иногда бывают подобные заскоки – какой-нибудь мелочи придают большое значение, а глобальных проблем не понимают. О чем я?.. Да! Я пришла сказать, что если тебе нужна моя помощь или объяснить непонятное. Конечно, я знаю, как зовут твоего отца! Доломей.

Я (еле ворочая языком, почти заговариваясь): Он – плотовщик, он делает плоты и плавает туда-сюда по течению, выбирает себе стрекоз, муравьих, бабочек!..

Мама: Ерунда какая-то. В какой книжке ты это прочитала? Ну конечно, в энциклопедии насекомых. Хорошо, пусть его имя обозначает название какого-то там паука, почему мы сейчас об этом говорим?

Я: Мама, ты его любила?

Мама: Да. Любила. Еще как. Я сошла с ума, как будто меня одурманили. Знаешь, когда я сейчас на него смотрю, у меня до сих пор ноги отнимаются. Ты уже взрослая, даже можно сказать – женщина. И теперь я могу тебе рассказать, как это произошло. Он меня совратил в кабинете химии.

Я (со стоном): Ты же не химик!..

Мама: Да, я не химик, но я была у него классным руководителем, а химичка в тот день заболела, мы с классом в кабинете химии проводили классное собрание. И когда все ушли, Доломей опрокинул стойку с колбами. Я бросилась помогать… Не знаю, как получилось, но он меня укусил. Да, именно – укусил! Мы присели под стойкой, чтобы собрать осколки, он стал говорить, что без ума от меня, что умрет, если я не дам себя поцеловать, полез целоваться, я отшатнулась, а он уже захватил мою нижнюю губу зубами и прокусил ее. Я неделю ходила с распухшей губой, у меня поднялась температура – я пошла к врачу в травмопункт. Там совершенно честно сказала, что меня укусил ученик.

Я: И что он сказал?

Мама: Кто?

Я (слишком громко): Врач!!

Мама: Врач? Ничего не сказал, сделал укол от столбняка. Нет, постой, помню, он сказал, что губа странно выглядит – так бывает, когда насекомое впрыскивает желудочный сок. Я взяла больничный и три дня полоскала свою отвисшую губу в растворе соды. А когда пришла на уроки, я рассмотрела Доломея как следует и обмерла. Он был устрашающе красив. И на меня нашло какое-то помешательство. Я делала все, что он хотел. Если бы он подписал заявление о совращении, я бы со слезами радости села в тюрьму, хотя – клянусь! – до укуса я его почти не замечала. А когда ты родилась… Представь, тебе – два месяца, а я узнаю, что психиатр, к которой Доломей ходил на так называемое обследование, беременна! Что я сделала?.. Мне стыдно говорить, но мы… дрались несколько раз.

Я (с восторгом): Ты дралась из-за папочки с психиатром?

Мама: Нет, не с Марго, как ты могла такое подумать?! С Доломеем, конечно! Мы дрались, пока я не поняла, что еще одна драка – и это войдет в привычку. Я его прощу, смирюсь и, каждый раз перед тем, как лечь с ним в постель, просто буду минут на пять брать хлыст или кастет… И я попросила Руту приехать. Она все поняла с одного взгляда – мы оба были в синяках и ссадинах. Видела у отца маленький шрам над правой бровью? Это я рассекла вилкой!

Я: Представляю! И куда же ты метила вилкой?

Мама: В глаз, конечно! А вот этот шрам буквой «г» у меня на подбородке – это он меня уронил, я ударилась о край стола. Еще у меня на бедре…

Я (закрывая лицо ладонями): Прекрати!

Мама: Ладно, не хочешь, не буду показывать.

Несколько минут тишины. Осторожные вздохи и шорох одежды – мама залезла в шкаф и роется там.

Я: Перестань рыться в чужом шкафу.

Мама: Это твоя с мужем спальня, значит, и шкаф общий. Интересно, это платья его первой жены? И вот это? Какое изящное, совсем на девочку!..

Я: Нет, эти платья для меня. Гамлет купил.

Мама: А почему он их притащил сюда, в загородный дом? Столько платьев!.. А вот эту блузку можно примерить? Мне кажется, она тебе великовата.

Я: Мама! Повернись ко мне. Скажи, какой был мой папочка-школьник?

Мама: Какой он был?.. Слишком отличающийся от других. Слишком возбудимый, откровенный. Мне было стыдно перед классом за его откровенные взгляды и намеки, за то, как он краснеет, если я к нему подхожу или вызываю к доске. В конце концов я совсем перестала его вызывать. Он мог взорваться посреди урока и в ответ на хихиканье и перешептывания вскочить на парту и кричать: «Я ее люблю, подавитесь своими сплетнями! Или она будет моей, или я умру!» Он подкарауливал меня у дома, а в подъезде брал на руки и нес на четвертый этаж на руках – медленно-медленно… Говорил, что пьет мой запах. Рута сказала, что Марго умнее меня. Она согласилась быть ему и женой, и матерью одновременно. Еще она сказала… Нет, не буду говорить.

Я: Скажи немедленно!

Мама: Не настаивай, мне самой это стыдно.

Я: Скажи, что тебе говорила Рута, для меня это важно! Скажи, пожалуйста, и можешь выгребать из шкафа что хочешь!

Мама: Ладно, она сказала, что Доломей во всех женщинах будет искать ее, Руту, пока избранница не почует это сердцем и либо придумает что-то совсем экстравагантное, чтобы заменить образ возлюбленной-матери, либо станет во всем походить на нее. Ты ее видела? Рядом с Рутой не станет ни одна женщина. Когда я на нее смотрела… мне казалось – она так невероятна, что если Доломей влюблен в собственную мать, то скорей он станет маньяком, чем найдет кого-то похожего на нее. Что ж, я была права. Сама Марго со временем согласилась, что Доломей уже столько лет не уходит к другим покоренным им женщинам только потому, что ценит ее трагические и невероятные потуги угодить ему в поддержке внутреннего состояния эдипова комплекса.

Я (с отчаянием в голосе): Что еще за ерундовина? Что означает этот комплекс?

Мама: Попробую объяснить прилично. Марго стала хорошим сексопатологом еще и потому, что ей попался уникальный пациент – Доломей Воськин. Чтобы привязать его к себе попрочней, она не лечила, а лелеяла и холила его болячки, впоследствии практикуя подобные методы и в других особо тяжелых случаях.

Я: Мне надоели сексуальные маньяки и больные психиатры, занимающиеся лечением маньяков! И вообще, тебе ничего не светило – ты же блондинка!

Мама: Что? Я блондинка? Ну да, я блондинка, но в данном случае… Хотя, пожалуй, ты права. Марго тоже была просто шатенкой, когда Доломей пошел к ней получить справку о состоянии вменяемости. Ты думаешь, если бы я перекрасилась в черный цвет, как она, и сделала завивку… Слушай, не хочу думать об этом. У меня нет ступней Руты, ее фигуры, ее смеха и выражения глаз. Я никогда в жизни не разрешила бы ему называть меня мамочкой. Марго проще – она старше Доломея на одиннадцать лет. А у нас с ним разница всего в пять! Я пошла работать в школу на предпоследнем курсе – перешла на заочный. Мне дали выпускной класс – со штатами было плохо. Кстати! Я пришла поговорить с тобой как раз о разнице в возрасте! А ты меня заболтала совсем. Твой муж старше на пятнадцать лет. Тебя это не волнует? Почему молчишь? А ты знаешь, что он уже был женат, что у него есть сын, а жена покончила с собой?

Я: Уже успели, да?.. Кто тебе сказал?

Мама: Смешной толстый человек в коротких штанишках с рыжими волосами, похожими на застиранный парик. Нетка, прошу тебя, будь откровенна! Ты должна мне довериться, я – твоя мать, я всегда могу прийти на помощь!..

Я: Конечно!..

Мама: Скажи, что ты ему должна? Почему вышла замуж за человека намного старше себя и подозрительно богатого? Он не твоего круга, вот Ерохин из вашего класса – чудный мальчик, он мне так нравится…

Я: Не только тебе. Он нравится Агелене, она даже недавно попробовала именно с Ерохиным лишиться девственности, но Ерохин испугался.

Мама (назидательно): Хорошо воспитанные мальчики из приличных семей…

Я (перебиваю): Он испугался, когда Агелена сказала о дочери. С математикой у Ерохина ничего себе – посчитал в уме, во сколько лет Авоська должна была родить ребенка, которому сейчас семь лет, и впал в судороги праведного возмущения.

Мама (с ужасом): Агелена?.. Ребенку – семь лет?..

Я: Мама! Включись! Она говорила о тете Наре!

Мама: Как же ты меня испугала! Ну зачем вы всем представляете Нару как свою дочь? Почему не говорить, что она ваша тетя?!

Я: Потому что мой муж ничего не должен моей тете, а дочь вписал в завещание.

Мама: Никогда не подозревала в тебе подобный меркантилизм!

Я: А я не подозревала в своей мамочке бездушие эгоистки!

Мама: Ты меня обозвала бездушной?..

Я: Нет! Я сказала, что ты эгоистка. Впрочем, в наше время это не порок. Тебе было совершенно невмоготу содержать Нару в оговоренные два года опекунства, а теперь ты упрекаешь меня в том, что я позаботилась о ее будущем? Разве ты не стонала каждый день, что эта паршивка сведет тебя с ума? А весы? Помнишь весы? Ты приходила в мою комнату с напольными весами и демонстрировала каждое утро очередные минус семьсот грамм!

Мама: Да что же мне было делать, если эта паршивка трепала нервы и высасывала у меня за день по полкило?! И вообще – она мне даже не родня! Только вдумайся – она сестра моего бывшего мужа! Я ей ничего не должна!

Я: Вот поэтому я не называю ее при муже тетей. Поняла? Он ничего не должен моей тете. Но согласен содержать приемную дочь. Все. Тема закрыта. Больше ты не будешь ругаться с Марго и рассчитывать, кто из вас и на сколько минут вытерпел «эту паршивку» дольше! Не будешь упрекать меня в детском слабоумии. Мой муж обеспечит девочке гувернантку, платные школы всякие… бассейн, балетные танцы…

Мама: Почему ты плачешь? Нет, ну скажи, почему ты плачешь? В тринадцать лет ты пообещала своей бабушке – между нами говоря, совершенно ненормальной женщине, – что обеспечишь ее дочери уход и семейное тепло. За чей счет? За мой! Принять подобное обещание от ребенка взрослый человек может только в конечной стадии слабоумия. Не плачь, а то я сейчас тоже зареву.

Я: Тебя послушать, так вокруг – одни слабоумные.

Мама: Нетка, я боюсь за тебя. Что за договор ты подписала?

Я: Обычный брачный договор. Гамлет на все согласился.

Мама: А что по этому договору должна делать ты?

Я: Я не должна рожать детей в первую пятую часть нашей совместной жизни.

Мама (с сомнением в голосе): А что это такое – пятая часть? Я не поняла – это сколько?

Я: Двадцать лет.

Мама: Это… Это получается, что он рассчитывает прожить с тобой сто лет?..

Я: Нет. Это я рассчитываю. Он ничего о сроках продолжительности нашего брака не говорил. Я подозреваю, что он определил нам всего двадцать лет, а потом… «Они жили счастливо и умерли в один день». Странно, но папочка только что тоже интересовался продолжительностью нашей семейной жизни. Он готов был поспорить, что я упакую мужа уже через десять лет.

Мама: Упакуешь?.. Во что?

Я (грустно): В кокон из паутины.

Стук в дверь. «Тук-тук». Потом пауза, и опять – «тук-тук».

Голос за дверью: Я хотела бы поговорить с Нефилой Доломеевной, если она не слишком занята. (Ударение на слове «слишком».)

Мама (шепотом): Кто это?

Я (шепотом): Ты не знаешь, можно ли загадывать желание, если окажешься между двумя тещами собственного мужа?

Мама (шепотом): Я не хочу с ней разговаривать!

Я (уныло): Я тоже!.. Зайди в ванную комнату, там дверь в другую спальню.

Мама (шепотом): Я пришла к тебе по очень важному вопросу! Я выбрала ожерелье, но не знаю, брать ли его от Гамлета. Я не понимаю, что у вас за отношения, а сумма, указанная в каталоге, обязывает…

Я (подталкивая ее к ванной комнате): Бери все и капризничай, капризничай!.. Войдите!

Почти пять минут шорохов.

Тучная женщина с ухоженными руками и шестью браслетами на левом запястье четыре раза прошлась из угла в угол.

Она: Извините, конечно, за прямой вопрос, но что это за имя – Нефила Доломеевна? Это… еврейское имя?

Я: Что значит – еврейское?

Она: Милочка, еврейское имя – это имя, которое дают еврею или еврейке!

Я: Если вы хотите узнать, не еврейка ли я, то отвечу честно: понятия не имею – так тщательно я не исследовала свою родословную по материнской линии. А если интересуетесь происхождением странного имени, то это просто название паука. Нефила – паук-птицеед, обитающий…

Она: Извините, я не хочу, чтобы вы мне рассказывали о пауках. Ваше отчество, соответственно…

Я (перебиваю): Навряд ли оно еврейское. Паук доломедос, или плотовщик…

Она (перебивает): Очень интересно! А позвольте спросить, кому из родителей пришла в голову идея назвать вас таким именем?

Я: Бабушке. Это передается по женской линии уже в пяти поколениях. Какой-то странствующий знахарь пришел в поселение, почти вымершее от неизвестной болезни. Он предложил свои услуги – лечение в обмен на клятву. Моя пра-пра– и так далее была беременна и хотела жить. И поклялась, что, если вылечится, будет называть своих детей, как пауков, и чтить этих насекомых. Лечил он ее, сами понимаете, чем. Делал катышки из хлеба с живыми пауками. Женщина вылечилась, и все желающие тоже вылечились и заказали себе амулеты, веря, что одно только изображение паука защитит их от напастей.

Она: Хорошо. Закроем эту тему. Я поняла, что вы – не еврейка. Если можно – еще один вопрос. Мне сказали, что прекрасный юноша, который сидел рядом с вами за столом, – это ваш отец. Сколько ему лет?

Я: Тридцать четыре.

Она: Тридцать четыре… Если я правильно посчитала, ему было семнадцать, когда вы родились?

Я: Точно. Его мама – Рутейла – тоже родила папочку в семнадцать лет – это семейная традиция… Кстати, если вас интересует, что за имя Рутейла, я с удовольствием расскажу и о пауках тарантеллах, о городе Таранто – это в Апулии, на юге Италии…

Она: Нет-нет, благодарю, я не за тем пришла! Меня не интересует имя его мамы! То есть, конечно, меня это интересует, но только в степени…

Я: В степени его принадлежности к еврейским именам? Не хочу вас пугать, но имя моей бабушки по отцу…

Она (озабоченно): Что такое? Что за таинственность?

Я: Вы действительно хотите знать?

Она: Ну конечно, я хочу знать, кто теперь будет иметь право находиться рядом с моим внуком!

Я: Тысячу шестьсот лет назад араб Абу Бекр Мухаммед бен-Закария…

Она (перестав ходить туда-сюда и свалившись наконец в кресло): Боже мой! Араб!..

Я: (участливо): Водички?

Она: Ничего не надо! Что вы только что сказали? Какой еще Абу-Мухаммед?..

Я: Абу Бекр Мухаммед бен-Закария. Это имя ученого араба, который придумал название пауку. Тарантул. А по-арабски это звучит как рутейла.

Она: Я ничего не понимаю. Вы все время говорите о пауках!

Я: Вы первая начали. Вы спросили, какое у меня имя! Потом – какое имя у папочки, у бабушки!

Она: Ну хорошо… Сядьте же, что вы, ей-богу, стоите передо мной по стойке «смирно». Сядьте, милочка. Давайте прекратим обсуждать имена. Я не ожидала, что это будет так напряженно. Я пришла познакомиться…

Я: Я так и поняла. Вы с порога спросили, не еврейка ли я.

Она: Мы закрыли тему?

Я: Ладно, если вы все с именами выяснили, то тема закрыта.

Она: Ну, слава богу! Не буду зря обещать, что постараюсь понять вас либо войти в ваше положение…

Я: Минуточку. Какое положение?

Она: Какое у вас положение? Милочка, вы вышли замуж за моего зятя, который на пятнадцать лет старше и имеет сына.

Я: Ничего страшного, у меня тоже есть дочь.

Она (слабым голосом): Что вы говорите? У вас – дочь?

Я: Приемная. То есть не то чтобы приемная. Понимаете, моя бабушка родила ее, когда мне было десять лет, и попросила нас с сестрой вырастить девочку, потому что сама не надеялась прожить достаточно долго. По закону до моего совершеннолетия я не могу удочерить тетю Нару – она мне тетя, вы поняли, да? – поэтому последние четыре года девочка жила то с моей мамой, то со второй женой папочки, то есть… как это получается – в семье у брата, правильно? Пока у них по очереди хватало терпения. А теперь, когда я вышла замуж, документы по опекунству на мое имя и удочерение ее вашим бывшим зятем будут оформляться одновременно. Здорово, да? Теперь – нет проблем. Кстати! Нара – это уменьшенное от Тегенарии. Хотите, я расскажу, что обозначает ее имя?

Она: Нет! Не сейчас… Простите, я, вероятно, плохо расслышала – у вас есть тетя, которую удочерил мой зять? Я ничего не понимаю. Извините, я выпью воды… Сколько тете лет?

Я (радостно): Семь! Вы сильно побледнели. Принести нашатырь? Он в ванной, я быстро…

Она: Семь? Не надо нашатыря, милочка, сядьте, не суетитесь, у меня от вас в голове кружится… То есть девочка, которая бегала с моим внуком на свадьбе между столами, – это ваша тетя? А зачем, позвольте спросить, моему зятю понадобилось удочерять… тетю?

Я: Я же только что объяснила! Моя бабушка Рутейла умерла, помните, мы только что обсуждали ее имя – тарантул – Абу Бекр Мухаммед бен-Закария…

Она (умоляюще): Мы договорились больше не обсуждать имена на предмет их национальной принадлежности! Просто скажите вкратце!

Я (довольная собой, что чувствуется и в голосе): Больше не обсуждаем имена и национальности! Вкратце это звучит так: Нара – моя тетя и сирота, поэтому мой муж ее удочерил.

Она: Ах, так… Она – сирота. И мать?..

Я: Вкратце – умерла.

Она: Умерла. Что ж, для ребенка умершая мать – это страшная трагедия, страшная, я это знаю не понаслышке. Вы меня, надеюсь, понимаете? Помогите встать, что-то я расклеилась. Значит, эта девочка, которая обозвала моего внука – извините, что говорю такие слова, – «поганым педерастом», это теперь его сводная сестра? А вы не знаете, где сейчас мой зять? Благодарю. Я сама его найду, не беспокойтесь.

И как только я, свалившись на кровать, дотянулась до включенного диктофона, в открытую дверь вбежал мальчик и потребовал бабушку.

Я: Она только что ушла.

Ося: Ты, страшилка, мой папа тебя убьет! У него есть пистолет. Что это за тряпка на тебе была?

Я: Паутина.

Ося: Врешь!

Я: Настоящая паутина.

Ося: Подаришь кусочек?

Я: Там посмотрим.

Ося: А какого размера этот паук?

Я: Вот такого. Птицеед Нефила. Меня так зовут.

Ося: Врешь! Тебя так зовут? Скажи еще раз!

Я: Нефила.

Ося: А как тебя дразнили в школе?

Я (тяжко вздохнув): Некрофила. А тебя как зовут? Чего насупился? Я же сказала, как меня дразнили в школе!

Ося: Ладно, я скажу, как меня зовут. Освальд. Бабушка зовет Осик. А знаешь, как зовут моего папу? Гамлет! Тоже мне, принц датский…

Я: Освальд… Ничего себе имечко. Дразнят?

Ося: Нет, ничего. Меня дразнят Осой – я не против. А у меня есть кинжал и зуб акулы. А ты сказала бабушке правду – та девчонка теперь моя сестра?

Я: Вроде того.

Ося: А как ее зовут?

Я: Тегенария.

Ося: Те-ге-на-рия… Красиво. А ты знаешь, что она кусается?

Я: Еще бы мне не знать!

Ося: А ты знаешь, что такое сперматозоид? Она сказала, что я одеваюсь, как пе-де-раст, и обозвала протухшим сперматозоидом. Ладно, не пыхти, я потом посмотрю в энциклопедии, я так и подумал, что это неприличное слово. Ты не бойся мою бабушку, она только при чужих строгая, а дома делает все, что я скажу. А хочешь, я покажу тебе ванну, в которой умерла моя мама?

Я: Эта ванная здесь?! Не в московской квартире?

Ося: Да, она в этом доме. Только запертая. Это дорогая ванна, покрыта перламутром. А у меня есть ключ, я сделал слепок – стащил ключ у Ирины Дмитриевны.

Я: У кого?

Ося: Не знаешь? Это приходящая домработница. Дура страшная!

Я: Зачем тебе ключ от этой ванной?

Ося: Интересно! Я ее пугаю иногда – приду пораньше и оболью ванну красной тушью, а дверь оставлю открытой. Ох, как она начинает визжать!..

Я: Как тебе бабушка разрешает такое вытворять? Это ее дом?..

Ося: Нет, это загородный дом папы, а вон там, через дорогу, дом дедушки с бабушкой. Я там живу, а сюда прихожу в гости. А ты ничего – отлупила отца капустой.

Я: Мне самой понравилось. А как делают слепок?

Ося: Ты не знаешь, как делать слепок? Короче, берешь ключ, прижимаешь его к пластику, а если нет под рукой пластика – можно к пластилину. У моего деда полно коробочек с пластиком, и авторучек, которые стреляют взаправду, и «жучков».

Я: Засушенных?..

Ося: Как это – засушенных?.. Нет, это устройство такое – «жучок» называется. А это что? Ясно. Папин диктофон. Ты нас пишешь?

Я: Как это – пишешь?

Ося: Открыто! Если хочешь записать разговор, положи диктофон под покрывало или даже под кровать, у него отличный радиус приема, это новейшая модель из коллекции деда. Где взяла?

Я: Здесь валялся, в комнате.

Ося: Ясно. Включенный валялся?

Я: Что?.. Нет. Не знаю. Я нажала вот эту кнопку – «запись».

Ося: Хорошая вещь. Можно весь день писать – никаких кассет.

Я: Да?..

Ося: Там пластинка. Перегонишь потом все на компьютер и можешь сразу получить распечатку записи. Пойдем ванну смотреть?

Я молча качаю головой.

Ося: Боишься? Ладно, в другой раз. А ты скоро родишь ребенка?

Я: Не бойся, не рожу.

Ося (подозрительно): Почему это?

Я: Гамлет не разрешает.

Ося: Как это – не разрешает?

Я: Вот так и не разрешает. Сказал, что больше всего на свете любит своего сына и кроме тебя ему никто не нужен.

Ося: Так и сказал – меня любит больше всего на свете? Это он наврал. Да точно говорю – наврал! Отец меня больше десяти минут не выносит. А потому что я всегда гадости разные делаю. Или говорю.

Я: Зачем?

Ося: Просто так. Иногда удачно получается – такая гадостная гадость! – он еле сдерживается, чтобы не выдрать меня, а потом все равно не бьет. Что бы я ни делал – не бьет. А ты говоришь – любит. Он даже стал меня бояться. Так бабушке и сказал – «уберите этого крысенка подальше, я за себя боюсь». Ты что это, ревешь?

Я: Слушай, какой-то день грустный, все идут и идут, расстраивают. Я поплачу немного, ладно, а ты не обращай внимания.

Ося: Как это – не обращай? Сейчас тушь потечет!

Я: Не потече-е-е-ет…

Ося: Точно говорю – потечет, ты, рева! У бабушки всегда по щекам черные полосы текут, когда она ревет.

Я: Говорю – не потечет! У меня ресницы не накрашены!

Ося: Настоящие? Не накрашенные? Дай потрогать. Да… Ресницы у тебя что надо.

Отдаленно слышен странный подвывающий звук, от которого я в страхе цепенею.

Ося: Это бабушка кричит. Она всегда так меня зовет, как будто пожар начался или землетрясение. Не обращай внимания. Вот. Отдай это девчонке. Которая теперь сестра. Это заколка для галстука. Она ей очень понравилась. Только папе не показывай, отдай ей потихоньку. Это подарок деда.

Я: Слушай, она, наверное, золотая. Я не могу взять для Нары такой дорогой подарок.

Ося: Конечно, золотая! Нет, ты отдай. Она сказала, что свадьба была могильная, еда – дриснятина, и, если бы не моя заколка на галстуке, она бы утопилась в унитазе от скуки. Смотри, что она мне подарила!

Он показывает серебряного паука на цепочке. В брюшке паука – темный камушек. Я достаю из ворота платья свой амулет – такой же паук на такой же цепочке, только в брюшке – крошечный рубин.

Я (шепотом, потому что голос вдруг пропал): Осик! Нара отдала тебе амулет, который ей подарила мама. Знаешь, что это за камень? Это черный алмаз. Ее знак. У меня точно такой паучок, только камень красный…

Осик: А ты думаешь, я фантик на замен предлагаю? Камень в булавке – бриллиант! Четыре карата. Знаешь, что это такое – карат? Я спрашивал у отца. Он сказал, что это – куча бабок.

Я (решившись): Ладно, давай свою заколку! А ты не потеряешь паука?

Ося: Да я его даже не покажу никому. Иначе – сглазю… Или сглажу?

Я: Что сглазишь?

Ося: Деньги, конечно! Так Нара сказала. Ее имя – это амулет богатства. А если съесть живого паука, то деньги тебя сразу полюбят. А мне нужно иметь много денег. Отцовских не хватит.

Я: Для чего?

Ося: Чтобы заморозиться на двести лет!

Я: Зачем?!

Ося: Чтобы потом меня отморозили, а я дал врачам волосы мамы – у меня есть прядка в медальоне – и они ее склонировали. Прикинь? Мама родилась бы вот такая маленькая! Я бы ее растил, кормил! Что ты так уставилась? Не знаешь, что любого человека можно клонировать?

Я доплакалась до икоты и синих пятен в глазах. Так я не плакала с похорон бабушки Руты. Тогда, четыре года назад, со мной еще и судороги случились – вдруг свело ноги, я закричала, и пришел Кубрик. Он взял меня под мышку, отнес к бочке и окунул в холодную воду, разбив моим визжащим телом ее зацветшую поверхность. Потом отнес к себе в комнату, завернул в большую лохматую шкуру и сел сторожить.

– Она умерла первой, – сказал Кубрик, когда я задремала, устав отслеживать блики огня на его лице – Кубрик сидел у открытой печурки. – Подумать только – моя козочка!.. Моя овечка умерла. Кто же теперь меня похоронит?..

– Кубрик, – спросила я, – как тебя зовут?

– Не помню, – легко отмахнулся он. – Свояк называл морячком.

– Вспомни!

– Я плавал пятнадцать лет.

– Вспомни, как тебя зовут!

Он встает, копается в сундучке, который вытащил из-под лежанки, и трясет перед моим лицом паспортом.

– Вот же – Иван Павлович меня зовут!

– Иван Павлович, – говорю я торжественно. – Я тебя похороню, не беспокойся.

– А ты кто? – удивляется Кубрик, протягивает руку и трогает мои волосы, словно определяя толщину и прислушиваясь, как они шуршат в его пальцах. – А!.. – вспоминает он памятью пальцев. – Ты девочка с корзинкой. Ты не сможешь.

– Смогу, не волнуйся.

– Да не сможешь ты! Мала еще. Меня нужно будет рассыпать, а ты не сможешь.

– Рассыпать? – Я резко села. Теперь из свертка толстой овечьей шкурки снизу торчали мои босые ноги, а сверху – взлохмаченная голова.

– Я не лягу рядом со свояком! На одном кладбище! – возбудился он.

– Ладно тебе, похороню в другом месте, – обещаю я, поежившись.

– Да тут один погост – один, понимаешь? На всю округу. Место такое – погост называется. В других местах не хоронят. Желаю быть сожженным и рассыпанным по лугам. Я не хочу в земле лежать! – Кубрик вскакивает и мечется по комнате, рассекая своей длинной тенью отблески огня на стенах. – Любая сволочь сможет выкопать мой череп!

– Кубрик!..

– Ты не понимаешь, как это – когда тебе привезут череп женщины – самого дорогого человека! И вот тут, на лбу… – он провел указательным пальцем поверх бровей, – будет написано ее имя и годы жизни! Как раз над двумя дырками глазниц.

– Как это – написано?.. – От ужаса я влезла с ногами на лежанку и забилась в угол, стараясь спрятаться в шкурку целиком. – Кем?

– Есть такие писаки, есть! – непонятно ответил Кубрик, но метаться перестал. Из ведра с водой зачерпнул ковшиком и жадно пил, закинув голову и дергая ужасающих размеров кадыком, который на его худой жилистой шее под коричневой тонкой кожей казался инородным телом.

– А кто тебе привез череп дорогой женщины? – решилась я, когда ковшик булькнулся в ведро.

– Я уже сказал – свояк привез! Он отнял у меня женщину, увез с собой, а через десять лет приехал сюда!.. – Кубрик топнул ногой в пол. – И привез ее череп с надписью на лбу – «Либхен Краушен». И когда я увидел ее зубы!.. Когда я увидел зубы Любушки… У меня помутилось в голове, а свояк смеялся, а Рута сказала: «Не смотри в глаза этому человеку, он скоро умрет» – и спасла меня от желтого дома. Меня не зароют в землю. Только огонь!

– Ты вчера сам копал могилу для Руты, – тихо заметила я.

– У нее свои счеты с мертвецами, которые на этом кладбище. Она должна быть рядом с ними. Шутка сказать – там лежат шестеро ее мужиков! А я не могу туда. Там свояк похоронен. Я не могу…

– Значит, Рута сказала, что он умрет…

– И через месяц – нету свояка! – Кубрик притопнул и развел руки в стороны, словно собираясь броситься в пляс. – Он так переживал, когда заболел! У меня, говорит, билет обратный пропадет, а это – куча марок! Я, говорит, приехал только затем, чтобы показать тебе череп Любушки твоей, теперь этот череп лежит на всеобщее обозрение в пещере в куче других черепов.

– Я ничего не понимаю, – созналась я, едва справляясь с дрожью.

– Нечего понимать, – отмахнулся Кубрик. – Немцы – они и есть немцы, что с них взять. К любому делу подходят с выгодой. В том городке, где жили свояк с Любушкой, так принято – через десять лет после захоронения выкапывать останки мертвеца, писать на черепе имя и годы жизни и складывать в кучу в одной пещере.

– Это не немцы. Это, наверное, дикари в Африке так делают. Какая еще выгода?

– Говорю тебе – немцы! А выгода в том, что места другого у них для кладбища нет. Горы кругом. Вот они и выкапывают своих мертвецов, чтобы положить других, а черепа на память помечают и складывают в пещере. Свояк говорил, что они даже показывают эту пещеру за деньги туристам. А ты говоришь – Африка… А свояк, когда понял, что кончается, просил, чтобы я череп Любы положил с ним в гроб.

– А ты? – спросила я шепотом. – Положил?

Я вспомнила тогда день, когда Кубрик меня не встретил, как Рута отпаивала его ночью – голого…

– Ни за что, – твердо ответил Кубрик. – Попил он Любиной кровушки, она не хотела бы лежать с ним в одном гробу. Я тебе сейчас покажу…

– Что?.. Череп? Нет, спасибо, не надо.

– Только что обещала похоронить меня правильно, а теперь – не надо?

– При чем здесь твои похороны? – сопротивляюсь я, стуча зубами от ужаса, что придется идти и смотреть на череп с надписью на лбу. И вдруг меня осенило: – Ты хочешь, чтобы я положила это к тебе в гроб?

– Правильно. Я хочу сгореть с ее косточками. Ничего сложного. Раз уж пообещала – возьмешь и положишь. И нечего трястись. Никуда идти не надо. Здесь он у меня, под лежанкой.

Я вскакиваю и вжимаюсь спиной в стену, топчась ногами на старом ватном одеяле, пока Кубрик вытаскивает заветный сундучок.

Он присел, открывая сундучок, и вдруг я замечаю, что волосы у присевшего мужчины другие – темные, и плечи не те, и не Кубрик это совсем – это мой суженый достал из-под кровати свое сокровище и улыбается мне, испуганной девочке, и хитро прищуривается – сюрприз брачной ночи!.. Я кричу, дергаюсь и просыпаюсь, обнаружив себя на большой кровати с мокрыми щеками и крепко зажатым в правой руке диктофоном.

Сундучок открыт. Кубрик бережно разворачивает что-то, еще невидимое мне, но уже пугающее до оцепенения. В темном ложе на пачке документов лежит желтый череп и светится странным посторонним светом. И над провалами его глазниц идет надпись – два слова на немецком, а пониже – цифры. И я, очнувшись на огромной кровати с шелковым покрывалом, больше всего в тот момент боюсь, что тряпка, в которую был завернут череп Либхен, окажется гербом клана Тейманов…

Как ни странно, но тогда при виде отполированной лобной кости мой страх сразу прошел. Я села и разглядела его внимательно – Кубрик взял череп в руки, поворочал перед лицом, что-то шепча. Я спросила, любуясь вдохновением в глазах старика:

– Ты уже три года хранишь череп у себя? Как тебе спится с ним под кроватью?

Кубрик осмотрелся, как будто не понял, откуда идет голос. Обнаружил меня на кровати и нахмурил лоб, вспоминая.

– Три года? – неуверенно повторил он. – Наверное, три, я не помню. Я только помню, что Тили тогда уезжала нянчить девочку. Она еще сказала – сын родил мне прелестную девочку, я счастлива, а ты похорони свояка и займись Микарием. Забери его с собой в ветлечебницу, а дом запри.

– Плачете, Нефила Доломеевна?

Я дернулась и резко села на кровати.

– Плачете! – удовлетворенно повторил Ёрик, развалив коленки в стороны в огромном кресле у окна. Я не слышала, как он вошел. – У вас сегодня день визитов, как я посмотрю.

– Что вы делаете в моей спальне?

– О-о-о! Сразу – моя спальня. Быстро привыкаете к хорошему, Нефила Доломеевна. Кстати, что это за имя – Доломей?

– Ну уж нет – имен на сегодня хватит! – Я решительно качаю головой.

– Да я так просто спросил, я заметил, что вас уже посетили в этой спаленке папа, мама и даже первая теща Гамлета. Что, тяжелый денек выдался?

Внимательно всмотревшись в его лицо, я замечаю что-то вроде удовлетворения в печальных глазах с тяжелыми веками.

– Не смотрите на меня так. – Ёрик шутливо закрылся растопыренной ладонью. – Я не мучить вас пришел, я свой плеер ищу. Оставил вчера вечером вот тут, на тумбочке под журнальчиком, а теперь нигде нету.

– Плеер? – Я сидела, опираясь ладонями в кровать. Под правой рукой в кровать вдавился маленький диктофон – новейшая модель с отличным радиусом приема.

– Маленький такой, компактный. Подарок Гамлета. Я без него никуда. Не попадался? Ну и ладно. Вот что я хотел спросить…

Я уныло повалилась на бок, подтянула к себе колени и скорчилась, зажав руки с плеером между ног.

Ёрик: Мы дружили с детского сада. Два мальчика из приличных семей и еврей. «Недокормыш» – так меня называл Генерал. «Этот недокормыш своего не упустит!» – трепал он меня по голове и иногда всей пятерней захватывал волосы и начинал больно тянуть вверх. «Давай, недокормыш, подрастай, а то ты рядом с моими мальчиками смешно смотришься!» Он так называл Гамлета и Кобру – «мои мальчики». Знаешь, почему? Потому что уже с пяти лет определил их в женихи к своей дочери. Так сказать, заранее предусмотренный выбор. Ты не спишь? Уверен, что найду его под подушкой!.. Ничего? Фила-Нефила… Где же мой плеер?

Я: Отвали… Не трогай мою ступню.

Ёрик: Давай для меня ты будешь Филой, а для всех остальных Не-филой, а-а-а?

Я: Бэ-э-э…

Ёрик: Какая чудная крошечная ножка. О-о-ё-ё!.. С ума сошла? Смотри, куда лягаешься!!

Я (не вставая и не открывая глаз): У тебя короткие толстые пальцы с обкусанными ногтями. Не смей трогать мою пятку такими пальцами.

Ёрик: Знаешь, что меня в тебе особенно умиляет? Подбор цветов в одежде. Ты это делаешь специально? Красный и черный – это знак? Не хочешь разговаривать… У мадагаскарской паучихи нефилы золотая грудка, ярко-красные ноги и черные носочки на лапках. Я вчера посмотрел в Интернете. Забавный паук. Птицеед. Но Гамлет тебе не по хелицерам. Хорошо сказал, да? Ладно, Фила, давай дружить.

Я: С какой стати?

Ёрик: Потому что этой свадьбой ты обязана мне.

Я: Спасибо большое, Еремей Срулевич, а теперь не пошли бы вы куда подальше, я устала уже брать интервью, у меня голова болит, и ноги иногда делают непроизвольные дергающие движения.

Ёрик: Нет, серьезно. Кто напоминал Гамлету, что у него свадьба через три-два-один год? Потом пошел отсчет месяцев. Кто нашел твою школу и сделал сотню фотографий, чтобы убедить Гамлета, что из перепуганной девочки в красной шапочке выросла настоящая роковая красавица?!

Я: Почему это – роковая?

Ёрик: Даже странно слышать такой вопрос, ей-богу! Посмотрела бы ты на себя со стороны на выпускном! Вся в черном, а на шляпе – дохлая птичка с красными перышками!

Я (с трудом подавляя зевок): Ну и зачем ты нас поженил?

Ёрик: А потому – что недокормыш. Поняла?

Я: Поняла.

Ёрик: Нет, постой, ты не все поняла…

Я: Прекрасно все поняла. Ты хочешь стать докормышем, поэтому и поженил нас. Ты думаешь, что я храню какую-то тайну, и хочешь ее выведать до того, как это сделает Генерал или Гамлет.

Ёрик (с умилением схлопнув перед собой мягкие ладошки): А ты хранишь тайну?

Я: Конечно.

Ёрик (вкрадчиво): И тебе не страшно ее хранить, радость моя?

Я: Нисколько. Хорошо хранить тайну и не иметь понятия, в чем она состоит. Это, Еремей Срулевич, ужа-а-асно завлекательно.

Ёрик: Не иметь понятия? Ну, в этом я тебе помогу. Ты расскажешь свою тайну, а я – почему эта тайна сделает меня счастливым.

Я: Э-э-э… которую? Которую из тайн я должна рассказать?

Ёрик: Не притворяйся. У тебя что, полно тайн, за которые можно схлопотать пулю в затылок?

Я: В затылок? Почему именно в затылок?

Ёрик (нервно): Напрягись и выбери из своих тайн ту, за которую могут убить!

Я (испуганно): Насмерть?!

После этого вопроса Ёрик встал с кресла и забегал по комнате, сердито сверкая глазами, а я села на кровать, положив диктофон под коленку.

Ёрик: Не хочешь, значит, дружить, да?

Я: Хочу.

Ёрик: Тогда будь умницей и расскажи, почему и как исчез труп Кобры.

Я: Кобра – это в смысле?..

Ёрик: Это тот дядя, которого ты видела раненого в лесу семь лет назад. Ты шла к бабушке, несла ей пирожки и – что?..

Я: И горшочек масла. Из кустов на меня выскочил Гамлет и предложил стать его женой. Я согласилась. Если ты называешь коброй змея-искусителя, который свел нас с Гамлетом как мужчину с женщиной, то это не играет, потому что я тогда была маленькой девочкой…

Ёрик: Генерал дал ему три года. Три года счастливой семейной жизни. Это понятно? Гамлет проживет с тобой три года, а потом, если деньги, которые вез Кобрин, не найдутся, Гамлету конец.

Я: Конец в твоем понимании – это как минимум пуля в затылок?

Ёрик: Как минимум.

Я: Ладно. Что изменится, если я скажу, куда делось тело этого самого Кобрина? Ты спасешь Гамлета?

Ёрик: Я подниму Генерала за уши над полом и обзову его недоумком.

Я: Почему – за уши?..

Ёрик: Потому что у него не осталось волос, за которые можно ухватиться пятерней!

Я: Почему ты думаешь, что место захоронения этого Кобрина что-то даст? Гамлет обыскал его, обыскал одежду и даже прошелся по телу сканером!

Ёрик (восторженно): Я так и думал – ты все знаешь! Тогда в лесу ты все видела, да?

Я: Конечно, знаю! Я подслушивала под дверью, когда вы разговаривали в кабинете. А ты уверен, что сейчас кто-то не подслушивает нас?

Ёрик метнулся к двери. Распахнул ее, резко высунув голову. Потом, оглядевшись, подбежал через комнату к двери в ванную. Открывал он ее медленно. Сначала осторожно опустил ручку, толкнул от себя и привстал на цыпочках, вытягивая шею. В огромном зеркале на стене мне было видно его лицо с полуоткрытым ртом и отставленная назад левая рука, словно готовая к взмаху – развернуться и быстро бежать. Мне была видна в зеркале и часть кровати, и моя коленка, из-под которой я вытащила диктофон. Раздумывая, куда бы его запрятать, я отвлеклась и не заметила удара кулаком в лицо Ёрику. Он падал навзничь, вытянув руки вдоль тела, а в зеркале к кровати шел Гамлет, тряс правой кистью и улыбался мне бледным лицом.

– Гамлет, за ш-ш-то? – прохрипел Ёрик на полу.

– Так, на всякий случай. Ты сидишь в спальне наедине с моей женой уже полчаса.

– Я тебя умоляю!.. – С трудом перекатившись на живот, Ёрик приложил к кровоточащему носу платок.

– Гамлет. – Я вцепилась в руку мужа и подергала, чтобы он перестал смотреть на развалившегося на полу Ёрика и посмотрел на меня. – Он считает нашу свадьбу своей заслугой. Ерик только что сказал, что это он поженил нас!

– Конечно, он! – кивнул Гамлет. – Он каждые полгода начинал мне объяснять, почему я должен забыть девочку в лесу и свое предложение. Этот лис знал, что, если меня долго отговаривать, я обязательно сделаю наоборот!

– Вы все ненормальные! – прошептала я, выпуская большую теплую ладонь без сожаления – как укусившего зверька. – Ты женился на мне, чтобы насолить этому… Срулевичу? Или чтобы наконец украсить герб Тейманов кровью девственницы?.. А может быть, ты просто хочешь жить? Ёрик сказал, что у тебя осталось три года, если не узнаешь, где тело Кобры!

– Ты так сказал? – метнулся Гамлет к Ёрику, кое-как усевшемуся на полу и изучавшему пятна крови на платке.

– Я тебе добра желаю!

Гамлет наклонился и ударил сидящего Ёрика по лицу. Ёрик стукнулся затылком в паркет.

– Как мне все надоело! – закричала я, вскочила и запустила диктофоном в стену. – Твой друг детства подкладывает нам в спальню диктофон, твоя первая теща выясняет, не еврейка ли я, а сын приглашает посмотреть ванну, где умерла его мама! Ненавижу этот дом, эти тряпки!.. – Я распахнула дверцу шкафа и начала вышвыривать оттуда одежду. – Ты женился на мне по расчету, теперь это понятно! И вот что я тебе скажу! Убирайся из моей жизни! Развод! Развод – и немедленно! Ты меня унизил, а в договоре записано…

– Гамлет, – прогундосил с пола Ёрик, зажимая нос платком, – скажи этой стерве, что ты уже семь лет не можешь ни с кем трахаться, что после вашей встречи в лесу ты превратился в скрытого педофила! Короче, скажи наконец, что ты ее любишь, и пусть она заткнется!

На следующее утро я проснулась не одна.

– Как ты себя чувствуешь? – Гамлет склонился над моим лицом с таким видом, будто высматривал последствия бурной ночи на коже и в глазах.

– У меня болит промежность, – честно ответила я.

– Зато лицо твое светится радостью. Посмотри в зеркало. Видишь, какая ты розовенькая и счастливая?

Минуты три я изучала свои удивленные глаза, отметив в них усталость и затаенный испуг.

– Знаешь, что я сейчас сделаю? – обнял меня Гамлет. – Я принесу тебе завтрак в постель.

– Нет, только не это!

– Тебе понравится! – Второпях натянув халат, он уже радостно улыбался в дверях спальни.

И не услышал, что по утрам я никогда не хочу есть.

Его не было почти сорок минут. Я посетила ванную комнату, лениво помахала руками, изображая что-то наподобие зарядки, понюхала странные розовые цветочки в горшке на подоконнике, после чего чихнула раз десять и, уже отчаявшись дождаться хотя бы чашечки чая, улеглась в кровать досыпать: на часах – половина седьмого!

– Сегодня воскресенье! – громко объявил Гамлет, отчего я, только было задремавшая, с ужасом подпрыгнула на кровати. – Поэтому мы не идем бегать у реки. И встали поздно, ты заметила?

– Да?.. Поздно?

– Завтра у тебя начнется новая жизнь. Подъем – в шесть утра. Легкая пробежка, бассейн, завтрак и – вперед, к знаниям!

– В каком смысле? – отстраненно поинтересовалась я, разглядывая подсунутый мне поднос.

На подгоревших гренках из ржаного хлеба лежали розовые ломтики какой-то жирной рыбы. Два яйца, сваренные вкрутую и разрезанные пополам, были сочно облиты чем-то вроде майонеза. Потертая на мелкой терке морковь подтекала соком под насыпанным на нее сахаром. Бутафорской идеальности персики лежали на тарелке рядом с шестью (!) эклерами.

– В смысле твоего образования! – Гамлет все еще стоял у кровати, ожидая, когда наконец я выражу свое восхищение.

– Вот это да!.. – уныло пробормотала я.

– Нравится? Это все я приготовил сам. Ирина Дмитриевна по воскресеньям не приходит. Сам!

– Классно… А что ты сказал только что об образовании?

– Позволь. – Он ловко забрался ко мне под одеяло, почти не потревожив поднос. – У тебя впереди вся жизнь. Ты же не собираешься прожить ее лениво и бесцельно, имея такого мужа, как я?

– Какого – такого?

– Богатого! О, черт!.. – вдруг воскликнул Гамлет и выразительно постучал себя по лбу. – Я забыл кофейник и графин с соком.

Успев выскочить из-под одеяла первой, я изобразила готовность к подвигам, и мне было позволено сбегать в кухню за кофе.

Зевая и поеживаясь – в коридорах оказалось прохладно, – я спустилась на первый этаж и мельком осмотрела несколько комнат. В кухне пахло пригоревшим хлебом и сбежавшим кофе. Я включила чайник, порылась в шкафах, пока он закипал, и одобрила ассортимент пряностей, заготовленных Ириной Дмитриевной. Себе я налила чашку чая и выбрала большое красное яблоко, а Гамлету поставила на поднос кофейник и чашку. Поднявшись на второй этаж, услышала шорох в комнате в конце коридора. Осторожно ступая босыми ногами по ковру, подошла к полуоткрытой двери и заглянула в щелочку. Ёрик, в полосатой пижаме и шлепанцах на босу ногу, брал книги с полок, тряс ими, после чего бросал на пол, что-то бормоча. Пол был закидан книгами и бумагами из разоренных папок, на письменном столе стояла почти пустая бутылка из-под виски. Утомившись, Ёрик свалился в крутящееся кресло и водрузил рядом с бутылкой свои ступни в шлепанцах.

– Заходи, Фила, – вдруг сказал он.

От испуга поднос в моих руках дрогнул, пролился чай. Толкнув ногой дверь, я приоткрыла ее пошире и ответила:

– Не могу. Я…

– Несешь мужу завтрак в постель? – спросил он, не поворачиваясь, и я вдруг увидела в настольном зеркале в вычурной рамке его опухшее усталое лицо рядом со шлепанцами.

– У тебя половина лица синяя, – посочувствовала я, входя и оглядывая разорение на полу.

– Это ничего, – ухмыльнулся Ёрик как раз синей половиной и тут же болезненно скривился. – А у тебя вот, наверное, вся…

У меня было несколько секунд на реакцию после его грязного слова. Я выбрала спокойный вариант.

– Есть такое дело, – как можно непринужденней согласилась я. – Чего ищешь? Завещание?

– Садись. – Ёрик смущенно убрал ноги со стола и застегнул верхние пуговицы пижамы. – Обиделась?

– Нет. Но садиться не буду. – Я прикинула расстояние до ближайшего кресла. – Еще наступлю на какой-нибудь раритет.

– Здесь нет раритетов, здесь только статистические данные. Как бы это сказать – особо важные военные архивы, не подлежащие их внесению в компьютерную базу данных. Личная собственность Генерала.

Естественно, у меня появилось два вопроса: почему архивы не подлежат внесению и почему личная собственность Генерала хранится не в его доме, а в доме бывшего зятя. Пока я думала – задавать их или не задавать (все-таки поднос обязывает), Ёрик словно подслушал мои мысли.

– Это дом дочери Генерала, к Гамлету перешел по наследству. У себя Генерал такие бумаги хранить не будет – считает это слишком опасным.

– А как же здесь? Не опасно для Гамлета? – не выдержала я.

– Это из серии анекдотов про неуловимого Джо. Знаешь, почему Джо неуловимый? – Не дождавшись ответа, Ёрик продолжил: – Потому что его никто не может поймать, так? Так, – кивнул он сам себе. – А почему его никто не может поймать? Потому что он на фиг никому не нужен. Эти бумаги сейчас на фиг никому не нужны, потому что здесь финансовые отчеты уже не существующих воинских частей. Расформированных в так называемых странах социалистического лагеря.

– А тебе зачем?

– А я компромат на Генерала копаю. – Ёрик развернулся и посмотрел на меня честными глазами.

– Много он, наверное, тебе волос выдрал в детстве, – вздохнула я. – Мне пора.

– Два слова. – Ёрик раскрутил кресло и медленно вращался, надув щеки. – Кобра семь лет назад должен был привезти большие деньги. Или ключ от сейфа. Или код. Это была последняя операция Генерала. Он сам так говорил – «последний раз и – подчистим тылы». И поди ж ты – какая неприятность случилась! Кобру ранили. Ни денег, ни ключа при нем не оказалось, кода он Гамлету тоже не сказал, а генеральская ячейка в банке оказалась пустой. Я думаю, что Кобру предали и отправили на смерть. Генерал думает, что Гамлет знает, где Кобра запрятал деньги. Или вообще сомневается в смерти Кобры – тела-то никто не видел! Гамлет думает, что Генерал блефует, назначив ему срок на их поиски. А что думает Красная Шапочка – вот вопрос?

– А сколько денег было? – зевнула я.

– Несколько миллионов, я думаю, было. Генерал уже готовил себе тихий отъезд на Средиземное море. Семь лет назад на Кипре можно было отмыть любые деньги. Давай меняться, – вдруг предложил он.

– Как это?

– Ты мне скажешь, куда вы с бабушкой дели тело Кобры, а я тогда никому не скажу, где сейчас находится твой дядя Микарий.

– А при чем здесь мой дядя? – Я толкнула пяткой дверь позади себя, готовя отступление.

– Сколько ему тогда было? Шестнадцать? Кроме него и старика, принимавшего роды, прятать тело было некому. Физически, – уточнил он. – Нет, ты пойми, я на все пойду. Я могу перерыть весь огород у дома твоей бабушки, но время, понимаешь? Времени на это не хватит. И главное – зачем?

– Вот именно, – бормочу я, отступая. – Зачем рыть огород?.. Хотя, конечно, после этого можно будет посадить картошку или грядки сделать…

– Зачем вы спрятали тело?! – закричал Ёрик жалобным голосом. – Это ведь делают только тогда, когда хотят что-то скрыть! Что ты нашла в теле Кобры? На нем было что-то написано, да?

– Ёрик, извини за каламбур, но ты не там роешь.

От кабинета с печальным Ёриком до спальни я пробежала бегом. Неся поднос перед собой и наблюдая, как лужица чая мечется по его раскрашенной поверхности.

У двери спальни меня ждал Ося. Я чуть не уронила поднос, наткнувшись на него. В шикарном костюмчике для верховой езды, в шапочке с козырьком, нетерпеливо постукивающий по голенищу сапожка хлыстом, он сразу же перешел к делу:

– Ты изменяешь моему отцу? На второй день после свадьбы?

– А по физиономии не хочешь схлопотать с утра пораньше?! – прошептала я, заглядывая в полуоткрытую дверь спальни.

– Не злись. Это я просто так спросил. Ёрик от тебя ни на шаг не отходит. Наверное, ты ему нравишься. Вот, возьми. – Ося протянул руку – я не сразу разглядела на коричневой коже перчатки маленькую пластинку.

– Что это?

– Это из разбитого диктофона. Я достал, когда вы ушли ругаться в гостиную. Возьми, это вместо кассеты, запись в порядке, я проверил. Ты много записала. Мне понравилось про пауков. Хочешь, я скажу деду, и он выгонит Ёрика?

– Я сама справлюсь, но все равно – спасибо.

– Не за что! – Он ушел, постукивая хлыстом по голенищу сапожка, – маленький серьезный гном с розовыми щеками хорошо откормленного здорового ребенка.

А Гамлет заснул. Съел морковь, две гренки с рыбой, четыре эклера и один персик – его узорчатая косточка валялась в россыпи сахарной пудры.

Я засунула пластинку в полку с моим бельем – в кружевную перчатку. Выпила остывший чай, съела яблоко и осторожно забралась под одеяло, стараясь не потревожить Гамлета – только бы не разбудить! Еще заставит играть на пианино или читать стихи в выходной день…

– Ну, как ты, – пробормотал он, не открывая глаз, – разводиться не передумала?..

– Развод? – удивилась бабушка Рута. – Ты серьезно думаешь, что я из тех женщин, которые играют в разводы?

– Да как же ты тогда уходила от своих старых мужей к новым? – удивилась я.

– Ну… – задумалась бабушка, – они как-то пропадали ненароком. Куда-то девались, вдруг нечаянно умирали или исчезали. Вот только что был рядом, глядишь – уже нету.

– Так не бывает, – авторитетно заявила Агелена. – Моя мама говорит, что ты избавилась от всех своих мужей. Избавилась, понимаешь? Это значит, что сами по себе они никуда не девались. Давай, Тили, рассказывай, раз тебе жить осталось несколько месяцев.

Мы лежим на стоге сена. За полосой леса вдали садится солнце. В его угасающем свете – там, где небо темнеет предчувствием близких звезд, – крошечный самолет чертит за собой полоску, пенящуюся расползающимся облачком. Тонкий рожок молодого месяца светится, как ободок разбитого бокала. Мы не видим друг друга, но если вытянуть руки, я нащупаю слева от себя пальцы бабушки Руты, а правой – кулачок Авоськи. Наши раскинутые ноги свешиваются со стога вниз, и, может быть, далекий глазастый летчик видит нас, соединившихся руками, – упавшую на кучу скошенной травы звездочку-растопырку.

– Это грустно, – вздыхает Рута. – Грустно жить с опаской нечаянного желания. У вас так не бывает? Ну да, конечно, что я спрашиваю. Конечно, не бывает. Это бывает, только когда женщина начинает чувствовать внутри себя могущество интуиции. Вот я, например, лишний раз боялась плохо подумать о ком-нибудь, потому что после этого с человеком обязательно случались всякие трагедии. Что бы мне ни делал плохого человек, я начинала представлять его себе маленьким. Каким он был ребенком, как маму любил.

– Тили, ты не про то, – заметила Авоська.

– Про то, – вздохнула Тили. – Я очень сильно рассердилась и пожелала смерти только отцу Микария. Когда он ударил моего сына. Он разбил ему голову об стол. Я попросила прощения. Сразу стала на колени и попросила этого мужчину простить меня.

– Он ударил твоего сына, а ты стала на колени и попросила прощения? – уточнила я.

– Трехлетнего сына, – уточнила бабушка. – Он ударил маленького Микария.

– Я, кажется, поняла! – сказала Авоська. – Ты заранее попросила прощения за то, что собиралась с ним сделать, да?

– Я просила простить меня за то, что родила ему ребенка. Девочки, вы меня сейчас не поймете, вы потом это поймете, когда будут свои дети. Это осознание приходит только тогда. Женщина не может пожелать своему ребенку ничего плохого, не может отказаться от него или счесть обузой. Дело за малым – за правильным выбором мужчины, от которого рожать. Я просила прощения за свой неправильный выбор.

– Это как же звучит? – спросила я. – Прости меня за то, что я родила от тебя ребенка? Или – прости меня за то, что ты бьешь нашего ребенка?

– Ты потом сама найдешь удобные слова. Потом, когда придется. Просто запомни: выбор – всегда за женщиной. Если она ошиблась, никто, кроме нее, не виноват.

– Тили, а что с ним случилось после того, как ты попросила прощения? – веселым голосом спросила Авоська.

– Я плохо о нем подумала. Два раза. – Тили затихла, потом добавила: – Или три, не помню. И он вдруг напился как свинья и умер в одночасье.

– А наш с Авоськой дедушка? – осторожно перешла я к конкретному человеку. – Он бил папочку?

– Нет. – Тили легко рассмеялась. – Нет, что ты. Он был такой милый… Он бы и мухи не обидел, не то что я.

– Не то что ты?.. Ты била нашего папу, когда он был маленький? – ужаснулась Агелена.

– Девочки, – шепотом сказала Тили, – я говорила о мухах. Я ловила этих разносчиков заразы одним взмахом руки – на лету, а ваш дедушка, бывало, наклонится к столу и шепчет что-то, осторожно подбираясь к мухе пальцем. Ему вроде даже было стыдно за причиняемые мухе неудобства. Такой вот был тактичный…

– А по-моему, мы сбрендили, – шепотом поддержала я тему. – Авоська, успокойся. Тили ничего нам не скажет. Предположим, все ее мужья умерли не своей смертью. И что с того? Ты бы призналась своим внучкам в чем-то подобном? То-то же! – уверенно заявила я, не дожидаясь ответа.

– А может быть, я хочу сходить на могилку дедушки! – продолжает настаивать Агелена.

– Это несколько проблематично, но вполне возможно, – великодушно разрешает Тили. – Три моих законных мужа лежат рядышком.

– А как я найду эти могилы? – вредничает Агелена. – Я даже фамилии дедушки не знаю! Ты же ни разу не меняла свою фамилию! Неужели не нашлось ни одной, приятнее на слух, чем Воськина?!

Я приподнимаю голову и нахожу глазами ее запрокинутое лицо, распознав в голосе близкую истерику.

– А там нет фамилий, – говорит Тили. – Там есть только имена, но ты сразу найдешь эти могилы. На каждом камне – рыба и крест. И надписи. «Здесь лежит Николушка, первый муж Рутейлы, не разрешающий женщинам и детям смеяться в полнолуние, который слишком серьезно относился к русалкам и не пропускал ни одного хвоста». А снизу – несколько цифр.

Мы молчим, глядя в небо, подбирающееся все ближе.

– Что значит – рыба и крест? – спрашивает погрустневшая Авоська.

– Это наш символ. В пещерах каменного века изображение паука и изображение женщины было почти одинаковым. – Тили отбирает у меня руку и чертит в воздухе пальцем. Сначала – удлиненную восьмерку, потом перечеркивает ее. От ее движения, как от далекого самолетика, накрывшее нас собой вечернее небо шелестит и пенится прохладой, которую потревожила моя бабушка своим горячим пальцем.

– Про хвосты – это… – Я затрудняюсь закончить вопрос. Тили мне помогает:

– Истинная правда! Он не пропускал ни одной юбки. Ужасный бабник был.

– Представляю! – хмыкает Авоська. – А что на других двух камнях написано?

– Справа от Николушки – у него желтый камень – лежит Гришаня – серый камень. Написано: «Здесь лежит Гришаня, редкий красавец и настоящий боец, хоть и дал себя покусать бешеной ласке». А слева от Николушки – красный камень. Под ним лежит Павлуша, мечтатель и разгильдяй.

– А слово «хоть» там написано? – не выдерживаю я длинную паузу.

– Там написано про тарелку супа, но на самом деле это были пельмени с бульоном. Он подавился пельменем и упал в тарелку лицом. Мы тогда как раз зарезали свинью, наделали пельменей. Но писать все в подробностях было бы слишком длинно. Поэтому надпись такая: «Здесь лежит Павлуша, третий муж Рутейлы, мечтатель и разгильдяй, но умный парень, хоть и утонул в тарелке супа».

– Стоп! – резко сажусь я. Стог угрожающе пошатнулся под нами. – Ты говорила раньше, что наш с Авоськой дедушка ухаживал за тобой и тогда, когда ты уже была замужем?!

– Да!.. – резко села Авоська. – Как это получается? Это получается!.. Это получается, – она вдруг перешла на шепот, – что твой первый муж – Николушка – не наш дедушка?!

– Конечно, – спокойно отвечает Тили. – Я не была замужем за вашим дедушкой. Мои семнадцать лет – помните?

Авоська смотрит на меня беспомощно. Я тоже ничего не понимаю и только пожимаю плечами.

– Значит, – закрыв глаза, рассуждает Авоська, – Николушка – это тот, который ударил Микария?

– И не только его, – грустно добавляет Тили.

– Тогда наш дедушка – Гришаня! Ты рассердилась на Николушку, он утонул в пруду, и ты вышла замуж за своего первого возлюбленного, от которого в семнадцать лет родила ребенка! Так?

– Неправильно. Я уже сказала, что подозревала в отцовстве Доломея сразу двух юношей. Я не могла выйти замуж за обоих. Хотя, конечно, одного из них я подозревала больше.

– В каком пруду? – заподозрила я неладное. – Не в том ли, в который я свалилась, когда приехала к тебе три года назад?

– Нет, – отмахнулась Авоська. – Есть два пруда. Помнишь, я ловила серебрянок? Так вот, их нужно было переселить в другой пруд.

– Да-а-а… – задумчиво протянула Тили. – После того как Николушка мертвый почти неделю проболтался в большом пруду, в нем сдохли все серебрянки. Пришлось много лет спустя переселять их с маленького. С тех пор я очень настороженно отношусь к трупам на моей земле.

Я задумалась, обдумывая вопрос, который мог бы объяснить хоть что-то.

– Тили, твой третий муж был отцом Тегенарии?

– Нет… – задумалась она, вспоминая. – Нет, конечно. Я не была замужем за отцом Тегенарии.

– Ага! Тогда скажи, были ли у тебя дети от двух последних законных мужей?

– Не было, – просто ответила Тили. – Николушка – единственный законный отец. Остальные отцы и дети – внебрачные. Уже стемнело. Может быть, пойдем домой?

– Я ничего не понимаю! – почти плачет Авоська. – На кой черт ты посылаешь меня на могилы своих законных мужей, если там нет моего дедушки?!

– Это очень сложно, – вздыхает Тили. – Он там, поверь. Он вполне хорошо лежит вместе с Николушкой. – Она задумывается и добавляет неуверенно: – Сверху.

– Тили! – Я осмотрела ее безмятежное лицо. – Сознайся, ты опять морочишь нам головы?

– Зачем это мне? – отводит она глаза.

– Тогда что получается? Наш незаконный дедушка – умер, так?

– Так, – улыбается Тили.

– Но сначала умер отец Микария? Тогда получается, что наш дедушка лежит вместе с отцом Микария, а как же… А отец Тегенарии?

– Умер, – притворно вздыхает Тили.

– А где тогда его могила?

– Там же. Но под красным камнем.

Мы с Агеленой смотрим друг на друга и начинаем дрожать.

– С-с-сверху или сниз-з-зу? – стуча зубами, спрашивает Агелена.

– Сверху, конечно, он же умер последним из всех!

– И ты тогда… Ты сдвигаешь камень с могилы третьего мужа, раскапываешь его могилу, так?.. – Я мысленно похвалила себя за то, что не клацаю зубами, как Агелена. – Чтобы подложить в нее своего очередного любовника?

– Вот и не так. Я не сдвигаю камень, потому что сначала на могиле почившего стоит деревянный крест с его именем и датами жизни. Я просто убираю крест.

– Но ты раскапываешь могилу?! – У меня предательски дрожит голос.

– Нет, – шепчет Тили. – Я ее осторожно разрываю руками! В полночь! При луне! – Теперь она резко садится, неустойчивый стожок кренится и плавно заваливается под наши визги.

Мы барахтаемся в колючем сене. Еще не совсем стемнело, но луна уже светит вовсю, наполняя наши глаза неземным блеском.

– Ну вот, теперь придется стожок собирать, – сетует Тили, подмигнув мне.

Агелена, выкарабкавшись из сена, смотрит на бабушку со страхом. Ее верхняя губа брезгливо вздернута, а глаза полны слез.

– Агелена, – строго говорит Тили. – Я тебе сказала все, что нужно. После креста я кладу на могилу камень. На камне написаны скромная эпитафия на моего законного мужа и информация о любовнике. Если ты захочешь что-то узнать, ты все узнаешь.

– Не хочу ничего знать! – кричит Авоська, сбрасывая с себя сено. – Плевать мне на все! Ты ненормальная! Ты!.. Ты больная!

Она кое-как очистила волосы и сердитым шагом пошла к дороге.

Мы с Тили плетемся за нею.

– А разве можно хоронить человека в чужой могиле? – спрашиваю я тихо.

– Это лучше, чем выкапывать предыдущего и скоблить его череп, – непонятно отвечает она. Эти слова я пойму позже, когда пообещаю похоронить Кубрика.

– А разве можно хоронить человека и не написать даже его имени на могиле?

Тили обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

– Ты-то должна мне поверить, – говорит она. – Там все написано, честное слово!

– А разве не проще было похоронить человека рядом? Все-таки разрывать могилы руками в полночь…

– Какая же ты еще маленькая! – с грустью говорит Тили. – Разные бывают обстоятельства в жизни. Просто… первый раз – с вашим дедушкой – мне было так удобно. Если бы его смерть раскрылась, я бы оказалась в тюрьме. А второй раз… Этот человек сам попросил меня сделать так. Он все знал и сам попросил – если умрет, похоронить его в могиле моего второго мужа. Тогда мужних могил было всего две.

– А разве?.. – заело меня.

– Не разве, а потому что! Потому что хотел быть в смерти рядом со мной. Совершенно одинокий человек хотел, чтобы его похоронили на кладбище рядом с тем местом, где будет и моя могила. Он верил в потустороннюю жизнь. Я сказала – места осталось совсем мало. От силы – на пару могил. Мне же нужно было думать о будущем. Я не могла тогда точно знать, сколько еще у меня будет законных мужей!

– Что это значит – место на кладбище?

– Это наше огороженное место, у старой часовни. Там могила моей бабушки Аргиопы под самым большим каменным крестом, моей матери Лазиодоры, и, соответственно, рядом с ними должно быть место и для меня с Тегенарией. Приходилось как-то выкручиваться. Чтобы мы все лежали в одном месте.

– Тили, – говорю я, сглатывая, – меня тошнит!

– Так бывает, когда вспоминаешь сразу много мертвецов. Это пройдет.

– И тебя не поймали за этим занятием? Никто ничего не заподозрил?

– Конечно, деревенские что-то заподозрили. Сопоставили – сплели – раздули. Но они меня боятся и дом всегда обходят стороной – предрассудки о ведьмах. Это еще бабушкин дом, она была помещицей в этих краях. Старый развалившийся клуб с колоннами – тоже ее поместье. А вот насчет поймать… Меня поймал отец Тегенарии. Он был такой молоденький, глупый. Приехал сюда работать участковым.

– Он теперь… Он над тем, который любил пельмени?

– Представь, он тоже очень любил пельмени. И еще охоту и самогон. Его застрелили и оставили в лесу. На моей земле. Бедненький Влад… Он так хотел устроить мне богатую красивую жизнь, все звал в далекие края, к морю! Так хотел, так хотел, что уже на второй год службы стал грешить взятками и… Кстати, я вдруг подумала, что все мои мужчины с удовольствием тратили на меня большие деньги. Я не просила. Им это нравилось. Я уже говорила об опасности нечаянного желания?

– Говорила.

– Я была беременна, когда Влада убили. Пришлось вытерпеть много разговоров, допросов и выяснения, куда подевались некоторые мужчины, проживающие в моем доме по два-три месяца. Городской начальник так увлекся расследованием, что даже по вечерам не хотел уезжать – я ему выделила комнату для гостей, но принять ухаживания отказалась категорично. Как сейчас помню – очень категорично – с помощью лопаты. Больше двух месяцев он не давал разрешения на похороны Влада. Пришлось его похоронить тайком.

– Тайком? В полночь? Разрыв могилу третьего мужа руками и заменив потом на ней крест на камень?! Почему ты не позволила захоронить тело родным и близким этого человека?

– Родные и близкие?.. Сестра позвонила следователю и сказала: «Пусть его хоронит шлюха, ради которой он преступил закон!»

– Хорошо… То есть я хотела сказать – все понятно с родными и близкими. Но мне еще интересно, где ты брала камни и сколько их у тебя заготовлено? И кто делал надписи на них?

– Мне Кубрик помогал и Микарий, – просто ответила Тили. – Но после того, как тело Влада исчезло из морга, городской начальник получил взыскание и отыгрался на мне. Написал много объяснительных, меня даже задержали на два дня. Потом, конечно, отпустили – улик никаких, и беременность сыграла свою роль. Но строгий милиционер с погонами полковника долго и торжественно говорил речь. Суть ее сводилась к следующему: если вблизи моего хутора будет обнаружен еще хоть один труп, мне не выкрутиться, на меня в отделе теперь лежит сводка как на неблагонадежную гражданку развязного образа жизни. Вот так. Теперь ты вникла?

– Теперь – вникла.

– Ты хорошенько вникни. Представь ночное захоронение уже изрядно испортившегося бедненького Влада…

– Тили!..

– Не перебивай. Меня в тот месяц тошнило по три раза в день, а Кубрик, как назло, накануне решил съездить за медом со всеми вытекающими отсюда последствиями, начиная с сакраментального – «свояк умер». Кое-как его откачала. Смотритель в морге у нас огромный – килограммов на сто пятьдесят!

– А это здесь при чем?!

– А при том, что снотворного на него ушло – полугодовой запас! И даже после этого мы были не совсем уверены, что он спит, – Микарий приготовил мне на всякий случай полено… Неделю лили дожди не переставая, дороги стали совсем непроходимые для машин, и мы тащили Влада на телеге, а по кладбищу пришлось не идти, а ползти почти что на четвереньках. Такого мокрого марта я больше не помню! На следующий день подморозило и выпал снег – никаких следов не осталось. И только я отошла после всех разбирательств, отдохнула и успокоилась, как прибегает Агелена и говорит, что на моей земле лежит труп мужчины! Молодого!

– Не будем об этом.

– Подожди, три года назад мне показалось, что ты слегка… как бы это сказать?.. Ты не совсем правильно поняла нашу ночную возню с неизвестным умершим странником.

– Теперь я все поняла.

– Тогда давай догоним Агелену и утрем ее слезы. И запомни – никаких разводов. Браки совершаются на небесах, это понятно?

– Понятно…

– И тогда что получается? «Только смерть разлучит нас!»

– Мы будем жить счастливо и умрем в один день, – сказала я крепко спящему Гамлету.

– У тебя кто-то из родни лечит сексуальные расстройства? – поинтересовался Гамлет, когда проснулся – как раз к обеду.

– Да. Тетя Марго. Мать Агелены. Она сексопатолог.

– Нужно записываться заранее? – небрежно спросил Гамлет, завязывая перед зеркалом галстук.

Я, полностью им одетая – даже чулки он натягивал собственноручно, постанывая от удовольствия, как озабоченный мальчик, наконец-то получивший говорящую и двигающуюся куклу, – стояла посередине комнаты и только поворачивалась на одном месте в его сторону.

– Не нужно записываться. Марго изнывает от желания посетить этот дом, а я ей сказала не приезжать.

– Почему? – удивился Гамлет, ковыряясь с запонками.

– Давай помогу, – предложила я.

– Не двигайся! Что-нибудь сползет или помнется. Сегодня ты делаешь только то, что я скажу.

– Потому что она обязательно приедет с папочкой. Марго боится его оставлять одного – у папочки новый виток сексуального бешенства. Он увлечен сорокавосьмилетней пациенткой Марго, страдающей зоофилией.

– Не хочешь видеть папочку? – не удивился Гамлет.

– После папочки обязательно приедет мама выяснять, что он мне о ней сказал. Я надеялась не видеть их обоих хотя бы пару недель. Зачем тебе сексопатолог?

– У меня проблемы, – коротко ответил Гамлет.

Я застыла, сжавшись внутри в комок.

– Не спросишь – какие?

Чего спрашивать, и так понятно – я его не устраиваю в постели.

– Ка… Какие…

– Я чувствую, что не удовлетворяю тебя. Мне – тридцать два. Вроде до старческой немощи далеко, но я чувствую, что ты всегда после этого… ускользаешь. Ты – далеко. Ты не получаешь со мной удовольствия?

Я медленно выдохнула напряжение.

– А что, если мы сейчас позвоним Марго и скажем, что за ней заедет шофер и привезет к нам на ужин в ресторан? – предложил Гамлет, восприняв мое молчание как согласие на сеанс сексопатолога.

– Прекрасная идея, – уныло кивнула я головой, отчего большой бант на макушке покачнулся.

– Осторожно! – забеспокоился Гамлет. – Не тряси бантом, еще слетит, я еле его закрепил!

– Если твой шофер подъедет на лимузине и в ответ на стенания Марго, что ей не в чем идти, завезет ее по пути в бутик и если он после этого схватит ее за шею, рассвирепев от капризов и восклицаний, Марго только закатит в экстазе глаза, ожидая, пока застегнется ожерелье. Это не моя подозрительная мама. Марго любого подъездного маньяка и насильника доведет до самоубийства своими приставаниями и жеманством. «Какое потрясающе изысканное отклонение! – передразниваю я Марго. – Вы просто уникальны в своем неожиданном желании одновременного оргазма и кровоизлияния! А грудь вы мне потом будете отрезать?… Какую сначала – правую или левую?»

– Эй!..

Я дернулась и открыла глаза, обнаружив весьма озабоченного Гамлета, щелкающего перед моим лицом пальцами.

– Ты в порядке, котенок? Дай-ка посмотрю губки… Хорошо. Повернись. Отлично. Так я звоню?

В тот вечер он водил меня за собой за руку как слабоумную. Я покорно цокала за ним красными туфлями на шпильке и смотрела перед собой бесстрастно и отрешенно. Как и полагается смотреть идиотке, одетой в бальное платье (до колен), белые чулочки с подвязками (сразу над коленами), с лицом, выкрашенным, как для клоунады, и с огромным бантом из полосы паутинного шелка (это был мой третий отрез от свадебной упаковки), как раз на макушке – Мальвина умерла бы от зависти.

По затихшему при нашем появлении залу мы прошли показательно медленно. Я – потупив глаза с накладными ресницами, Гамлет – раскланиваясь со знакомыми и надменно ухмыляясь.

За столиком нас ожидал… Ёрик.

– А ты здесь почему без накладной бороды Карабаса-Барабаса? – набросилась я на него.

– Ребята, я балдею! Фила – ты просто королева бала!

Когда я уселась, двадцатислойная юбка приподнялась над коленами, открыв на всеобщее обозрение розовые подвязки с бантиками.

– Ёрик, – строго заметил Гамлет. – Мы ждем на ужин специалиста по сексуальным отклонениям. У тебя есть такие отклонения?

Улыбка застыла на лице Ёрика, он так и не успел ничего сказать, как Гамлет удовлетворенно заявил:

– Вот и отлично, я не сомневался, что ты в этом плане мужик абсолютно без комплексов.

– Так я же…

– Свободен.

– Я не собирался вам мешать… – с сожалением в голосе сказал Ёрик, – я бумаги привез на подпись, мне их нужно до девяти вечера отдать.

– Давай сюда бумаги и уходи. Сейчас принесут устриц.

– Ненавижу устриц, – заметил Ёрик, спешно запихивающий в свой портфель бумажки со стола, телефон и компьютер – записную книжку.

Оставшись вдвоем, мы долго смотрели друг на друга. Я, холодея, ждала, что скажет Гамлет.

– С ресницами перебор, – нашел изъян в своем произведении Гамлет. – Надуй губки. Молодец! Чудные, чудные губки!.. Дай поцелую.

На радость зрителям, мы показательно чмокнулись через стол вытянутыми губами.

Я не думала, что Марго появится раньше десерта, поэтому предложила не ждать ее и приступить к еде.

Но, к моему удивлению, она появилась, как только на стол водрузили огромное круглое блюдо с устрицами.

Увидев меня, Марго споткнулась еще в дверях. Я помахала ей рукой и никак не могла остановиться, пока Гамлет не пригнул мою руку к столу.

– Ребята, – прошептала пораженная Марго, когда подошла поближе и рассмотрела мой бант. – Проблемы?..

Гамлет вскочил, помог ей сесть, поцеловал руку, налил вина, подложил щипцы для устриц, спросил, как она доехала и почему не взяла с собой супруга, потом – о погоде, о профессиональных трудностях, потом налил второй бокал…

Так продолжалось бы еще долго, но я очень громко зевнула.

– Ты уже свернула в свою сторону головы у всех мужчин в зале, хочешь еще привлечь и кухонных служащих? – тут же отреагировала Марго на громкий протяжный зевок.

– Нет. Я хочу есть, но не уверена, что смогу проглотить этих слизней. Еще я боюсь, что бант упадет прямо в блюдо. Еще у меня подвязки для чулок светятся, и уже три мужика с соседних столиков роняли и поднимали вилки и ножи по два раза.

– Ничего странного! У нее в подвязках бриллианты, а мужики высматривают, на сколько они тянут, это естественно для такой публики! – успокоил как мог Гамлет. – А устрицы ты должна съесть. Хотя бы десяток.

– Одну, – сказала я, потрогав раковину указательным пальцем.

– Девять.

– Две, – согласилась я, понюхав ее.

– Шесть, и это мое последнее слово. Ты должна подзарядиться чем-нибудь возбуждающим. Я правильно говорю? – обратился Гамлет к Марго. – Устрицы – возбуждают?

– Я чувствую, что у вас проблемы, – уверенно предположила Марго.

– У меня нет проблем, – поспешила заверить ее я.

– Покапай лимоном и вылей в рот вместе с соком, – руководил процессом поглощения мною первой в жизни устрицы Гамлет. – А теперь глотай, глотай, чего ты ждешь?!

С испугу я быстро все проглотила и запила вином из высокого бокала. Потом подумала и спросила:

– А что, прожевать нельзя было?..

– По твоему лицу я понял, что ты собираешься выплюнуть все на стол. Извини…

– Кстати, о ее лице, – вступила Марго, ловко управляясь с моллюском. – Кто красил девочку?

– Он.

– Я, – сознался Гамлет. – С ресницами перебор, а остальное – совершенно в тему.

– А какая у нас сегодня тема? – незаметно перешла Марго к профессиональным обязанностям.

– Нефила слишком отстраненно ведет себя во время занятий сексом, – доложил Гамлет. – Я думаю, что не в силах ее удовлетворить.

– А что у нас думает Нефила? – Марго взяла меня за подбородок и повернула к себе лицом.

– Я не могу ни о чем думать, у меня болит промежность от постоянного траханья, – честно созналась я.

– Все ясно, – удовлетворенно кивнула она. – У вас обоих синдром новобрачных. Такое бывает, когда невеста – девственница, а жених – намного старше и опытен в этих занятиях. Понимаете, Гамлет, вас в данной ситуации беспокоит не столько собственная несостоятельность, сколько ее девственность. Вы допускаете весьма распространенную ошибку ловеласов – смотрите на себя со стороны. У вас есть зеркала в спальне?

– Четыре, – вздохнула я.

– Зеркала – убрать. Для новобрачных это дополнительная возбуждающая сила и одновременно – отвлекающая, а также повод для беспокойства у более взрослого партнера. Вы чрезмерно выкладываетесь, стараясь поразить молодую жену, и не учитываете ее физиологическую травму. В сексе все предельно просто. Многие думают, что требуются хитроумные психологические изыски, чтобы распознать ту или иную проблему. А на самом деле все даже слишком просто. Нефила не получит удовольствия, пока не заживет. Вы не даете ей зажить, в полной уверенности, что должны именно в эти дни поразить ее натиском и силой. Дорогие мои! – Марго в полном восхищении подняла бокал. – Поздравляю вас! Вы совершенно не любите друг друга! Это большая удача в сексе.

Гамлет поперхнулся и закашлял. Я постучала его по спине. Потом мы оба уставились на Марго, опустошившую бокал и уже шумно засасывающую устриц – одну за другой.

– Что вы так смотрите? Я редко ошибаюсь в этом вопросе. Гамлет, это заметно с одного взгляда на вашу жену! Вы одели ее на общее рассмотрение, для шокирования посторонних. И это весьма показательно. Вы не любите друг друга, поэтому устроите себе бешеный секс года на два, а потом, когда огонь похоти угаснет, станете друзьями, с удовольствием наблюдая за постельными изменами друг друга! Поймите – это прекрасный вариант брака! Я всегда радуюсь подобным союзам, потому что они ведут к разумным выходам из всех жизненных ситуаций. Никаких истерик, самоубийств, трепки нервов. Вот увидите, все так и будет! Но! – Она подняла вверх указательный палец, и мы с Гамлетом как загипнотизированные уставились на этот палец не дыша. – Но есть одна проблема!

– Неужели всего одна? – нашла в себе силы пролепетать я.

– Поверь – одна! – упивалась радостью и устрицами Марго. – Судя по тому, что ты сказала о своих ощущениях, тебе придется немного пострадать.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Если тебя преследует чувство неудобства и боли, то, скорей всего, ты то, что я называю долгоиграющей девственницей.

– Долгоиграющей?.. – заинтересовался Гамлет.

– Дорогой мой, что бы вы ни делали, как бы ни изворачивались, физиология просто не позволит Нетке получить быстрый оргазм. Это я вам как специалист говорю, если не верите – она может сходить на консультацию к другому сексопатологу. Но, к счастью, это – совершенная ерунда и в браке решается элементарно.

– Элементарно?.. – пробормотала я.

– Конечно! Это проходит без следа после первых же родов, дорогие мои! После родов вы, Гамлет, не узнаете свою жену. И, поверьте мне, вам откроются необычайные перспективы в занятиях сексом, и уж, конечно, вы не станете тогда себя подбадривать ни устрицами, ни таблетками. И не будьте же такими мрачными и попросите принести десерт! Я уже съела всех устриц.

И мы заказали Марго десерт, а сами пошли танцевать.

– Извини, – сразу предупредила я Гамлета, – но у меня пять лет балетной школы.

– Это ты извини, крошка. Три года бальных танцев.

– Как будем танцевать? – приободрилась я.

– Туфли скидывать не будем, – усмехнулся Гамлет и провел меня за руку на пятачок у небольшого оркестра.

– Я не это имела в виду. Будем ставить сценарную постановку или спонтанно повеселимся?

– Сценарную постановку? – опешил он. – Как это?

– Ну, например, ты меня преследуешь в танце и убиваешь в конце. Или я к тебе пристаю, а ты гордо меня не замечаешь, а потом наказываешь за смелость. Таскаешь за ногу по полу или просто насилуешь возле пианино.

– Давай для начала оценим возможности друг друга, а то я уже трушу.

– Значит, – подвела я итог, – спонтанно? Три года бальных танцев не могли пройти без рок-н-ролла?

– Эй, ты за кого меня принимаешь? – обиделся Гамлет. – За старика-шестидесятника?

Но рок-н-ролл танцевать согласился.

И мы повеселились на славу, хотя шпильки мне сбросить все-таки пришлось. Под бурные аплодисменты в конце нашего выступления я забросила в зал бант, который в начале выступления предусмотрительно засунула в вырез платья, а самый приятный комплимент был: «Блин, я же сразу сказал, что это актеры нанятые!»

Марго, отвалившаяся на спинку стула после двухсот граммов мороженого с ликером, похлопала в ладошки и посмотрела на часы.

– Ребята, вы – неотразимы, от вас невозможно отвести глаз. Желаю вам еще долго подбадривать окружающих здоровой силой влечения, и да минует вас болезнь любви! Мне пора. Нетка, твой папочка уже, наверное, грызет удила.

– В смысле – бьет копытом в ожидании вас? – уточнил Гамлет.

– Нет, он в буквальном смысле грызет удила. Представь только – Доломей предложил вылечить зоофилию у одной моей пациентки натуралистическими методами. Он думает, если все люди вокруг нее начнут изображать собак, кошек, львов или крокодилов, то эта – весьма, кстати, представительная дама – начнет обращать внимание и на обычных человеческих самцов. Сегодня он изображает ей лошадку. И-го-го, так сказать. Бедный Доли, он так и не повзрослел. Гамлет, позвоните мне, как только Нетка забеременеет. Я дам вам брошюру, как правильно и безопасно заниматься сексом в этот период. Целую всех и… зачем вы меня так ужасно обкормили, поганцы!

Следующие два месяца я только и делала, что отбивалась, как могла, от воспитательно-образовательного процесса. Вот уж не ожидала, что быть женой богатого человека так проблематично! Сначала я отвоевала право по утрам валяться в постели хотя бы до девяти часов. Соответственно сама собой отпала утренняя пробежка с мужем вдоль реки. Когда забота мужа о моем здоровье стала выливаться у него в истерические выпады в мой адрес и подробные описания, какой развалюхой и бегемотихой я стану к тридцати годам, я честно предложила себя на откуп – буду бегать вдоль реки одна, но с девяти тридцати! Это почему-то совершенно не вызвало у него энтузиазма. Следующим пунктом было обучение меня два раза в неделю верховой езде. Для этой цели Гамлет задействовал своего сына, заметив нашу взаимную симпатию. В первый же сеанс заезда я, вскарабкавшись на лошадь, стойко протрусила метров двести, а потом объяснила Осе, что в данный период жизни я физиологически не в состоянии спокойно выдерживать у себя между ног нечто теплое и объемное больше десяти минут подряд.

– А что с тобой происходит? – удивился он.

И я честно ответила, что просто начинаю звереть.

Ося отнесся к моему объяснению с пониманием и в тот же вечер заявил отцу, что у меня антилошадность.

– Что у нее? – удивился Гамлет.

– Нефила не может ездить на лошади. Ей лошадь жалко. Это бывает. Это как вегетарианство, понимаешь? Некоторые люди не едят мясо животных, а она считает несправедливым заставлять кого-то живого тащить на себе ее тело ради развлечения.

Я несколько опешила от такой интерпретации моих слов, но его твердую горячую ладошку пожала с благодарностью и восхищением.

Следующим пунктом было образование. Я с интересом отнеслась к стопке книг по философии, экономике и современной живописи, но поняла не все, и мне было предложено за неделю внедриться в такое новшество в сфере информации, как Интернет, и там получить ответы на любые вопросы. Для чего был выделен в помощь зачумленного вида паренек, начавший свои занятия с того, что раскрыл корпус компьютера и почти сорок минут объяснял, как тот работает. Потом он уверил меня, что без хотя бы начальных навыков машинописи нечего и соваться к клавиатуре, а стучать по клавишам двумя указательными пальцами – это самое гнусное извращение, какое он только себе представляет. В его понимании прекрасная девушка – это та девушка, которая, застыв в экстазе познания, не отводит глаз от экрана, ударяя по клавиатуре вслепую со скоростью пулеметной очереди. Я с радостью узнала, что такой вариант, конечно, предел совершенства. Хорошо будет, если я за минуту буду нажимать правильно по клавишам хотя бы тридцать раз четырьмя пальцами. Его так раздражало неиспользование дополнительных ресурсов, что он то и дело подвывал в раздражении: «Ну вот почему бы тебе не стукнуть по „ж“ мизинчиком, скажи? А по „х“? По „х“ – сам бог велел, вот же мизинец спонтанно в ту сторону топорщится!»

Я удрученно поджимала спонтанно топорщащийся мизинец.

Сразу же после зачумленного юноши меня поджидала строгая эффектная дама лет семидесяти – учительница английского, которая первым делом заявила, что учить одному языку смысла нет никакого – нужно одновременно осваивать английский, немецкий и французский.

На этих занятиях мы иногда были вместе с Гамлетом. Мне дама давала упражнения, а сама потихоньку болтала с Гамлетом на разных языках, поправляя его произношение и советуя смотреть фильмы без перевода. «А то тут давеча, представьте только! – переходила она на правильный русский, чтобы и я смогла поучаствовать в ее возмущении. – Переводчик банальнейшее „О, черт!“ перевел как „Срань господня!“ и причем отвратительнейшим гнусавым голосом! Я согласна – убожество словесных выражений в английском принуждает раздольноязычного русского к самым немыслимым смысловым интерпретациям, но не в такой же степени! Только в оригинале, голубчик мой Гамлет, только в оригинале!

Немецкий мне давался плохо.

Как-то за обычным после занятий языками чаепитием я спросила у дамы о немецком городе, в котором жители вынуждены выкапывать каждые десять лет своих мертвецов, чтобы захоронить других.

– Вас это отвращает? – спросила она, подобрав правильное слово. – Да, есть такой город в горах, кажется – Хайлигенштадт, я точно не помню. Все нации, так или иначе, идолизируют своих мертвых. Почему бы не хранить у себя дома черепа родственников? Знаете, когда я думаю о смерти, меня больше всего пугает забвение. И так эгоистично хочется подсунуть что-нибудь значительное о себе на память. Ковер или золотое украшение. А уж череп с именем бабушки в серванте у внуков – это было бы просто великолепно. Но в жизни все перепутано. Больше всего почему-то запоминается боль. Знаете, что я вам скажу? Голубчик, Нефила Доломеевна, вы не в силах выучить немецкий, потому что он вас отвращает. Вам и английский не нравится учить. Я понимаю, в привыкании к языкам главное – практика и большое желание. Вы французским тоже – балуетесь, не более того. Мне стыдно принимать такие деньги за ваше обучение.

– Голубчик, Клара Аристарховна! – взмолилась я. – Скажите это Гамлету! Я в театр хочу, и на выставку кошек, и на море поплавать – ведь у него есть яхта! Я хочу испечь торт, в конце концов! Я хочу почитать с дочкой, а у меня через час учитель музыки!

– Знаете, как мы поступим завтра? – Она заговорщицки понизила голос. – Проведем урок на кухне. Мы с вами будем печь торт на разных языках!

Это был просто праздник. Я запомнила почти все, к чему прикасалась в тот день, – и даже на немецком! И лучшей наградой в конце было растерянно-восхищенное выражение в глазах Клары Аристарховны, когда она попробовала наш торт.

– Сэ формидабль! – выбрала она французский вариант выражения восторга. – Научите меня делать такой крем. Или это – колдовской секрет?

Я так вдохновилась правильным времяпровождением, что во время занятий с зачумленным специалистом по компьютерам усадила Нару читать вслух инструкцию к «Виндоусу 3.11», но дальше одной страницы дело не пошло. Нара обозвала подобное чтиво «блевотиной», а самого магистра «кастрированным шимпанзе».

– Хочешь совет? – к моему удивлению, решил поучаствовать в ее воспитании парень, присев перед Нарой на корточки. – Запиши свои ругательства на магнитофон и слушай по утрам, как только проснешься. Через неделю тебя начнет тошнить, а еще через неделю ты научишься находить другие приличные слова.

– От тебя попахивает клерасилом, – сморщила нос Нара, не оставшись в долгу. – Хочешь совет? Не мучайся с прыщами по косметологам, они не помогут и онанизм не вылечат. Только полноценная половая жизнь помогает от прыщей. Или ты еще боишься трахаться с девочками? – Она изобразила реверанс и скромно поинтересовалась: – Я достаточно прилично выразилась?

– Извините. – Я выталкивала Нару из комнаты и старалась не смотреть на заалевшего магистра. – Это не со зла: последние полгода до моей свадьбы она прожила в семье сексопатолога.

Клара Аристарховна называла иногда попадавшуюся ей под ноги Нару «дитя восторга и поздней любви». Она не знала, во сколько лет Тили родила дочь, она так говорила, исходя из своих наблюдений – «поздние дети – самые непосредственные и раскрепощенные».

Нара называла Клару Аристарховну, которую в упор не замечала, пока не врезалась в нее на полном бегу, «восставшая запудренная мумия».

Мой муж называл Нару «хищным писенком» (уверял, что от слова «песец», но «и» выделял нарочито). Разрешал иногда ей с Осей тузить и топтать его ногами, для чего специально разваливался на ковре, подставив спину.

Нара на каждое его произнесенное «писенок» тут же – «А ты – пи…!» – рифмовала совершенно неприличное слово с таким же уменьшительно-ласкательным суффиксом.

Ёрик обзывал Нару «подзаборкой», но беззлобно и даже с оттенком уважения.

Она его – «овощ растительный», что тоже звучало почти уважительно.

Агелена у нее была «муреной», иногда, в непогожее настроение, – «мурней». Мою маму она обзывала «дребезжалкой», Марго – «сексомешалкой», папочку – «братец Долдон».

Она не обзывала Осю и меня. Такое наблюдение наполняло радостным чувством.

По воскресеньям я с Нарой отправлялась обедать в большой серый дом через дорогу – к бабушке и дедушке Оси. Муж обычно уже поджидал нас там, выслушивая в кабинете Генерала все, что тот накопил в себе за неделю, – о стране в целом, о некоторых ее министрах в частности, о женщинах, о спиртных напитках, о молодом поколении и о собаках (у него вальяжно жирели два спаниеля; Гамлет говорил, что после смерти дочери Генерал не ходит на охоту – не может видеть крови).

Я сразу шла на кухню помочь Ирине Дмитриевне, и сорок-пятьдесят минут, проведенные нами вместе, в странном сознании единства душ, в трепетном отношении к таинству огня и пищи, превращались в молчаливое колдовство – мы не говорили почти совсем, мы творили! Пробуя предложенное блюдо, я сосредоточенно углублялась в себя, а потом – по обстоятельствам – либо восхищенно кивала головой, либо со скучным выражением лица поджимала губы: чего-то не хватает. Она же просто останавливала мою руку, когда считала, что я перебарщиваю со специями или слишком тонко раскатываю тесто. Как две наркоманки, обожающие один запах, мы набирали в руку по щепотке засушенного базилика и мяли его в ладони перед высыпанием в харчо или в борщ, чтобы потом стоять рядышком у окна и нюхать пальцы, прислушиваясь каждая к дурману внутри себя. Фиолетовый базилик Ирина Дмитриевна растила сама, тут же, на участке Генерала, в выстроенной в виде космического купола тепличке.

Нара с Осей тоже проводили время с пользой и удовольствием – они сразу же лезли на чердак, поэтому одевать для этих обедов Нару в приличные одежды было совершенно бесполезно.

Для Осиной бабушки, боявшейся Нары, как инфекции, эти обеды были трудным испытанием. Уж не знаю, почему она боялась оставлять внука одного с «малолетней вертихвосткой», но нервический ужас и беспокойство превращали ее в настоящую маньячку. И однажды, не выдержав, она полезла на чердак – посмотреть, что там происходит.

Мы с Ириной Дмитриевной в это время только укрыли кастрюлю с рассольником махровым полотенцем – для полной доводки бульона до нужного вкуса. Только было спонтанно двинулись к окну, чтобы застыть там для обнюхивания пальцев и восторженного созерцания цветущего как раз под окном куста шиповника, как раздался ужасный грохот и душераздирающий крик первой тещи моего мужа.

Ирина Дмитриевна сразу почуяла неладное и побежала из кухни на шум, а я еще с минуту думала, что жена Генерала просто отчаялась звать Осю обычными трагическими подвываниями и перешла на более устрашающие звуки.

Но в доме начался переполох. Я вышла в коридор, когда Гамлет и Прикус несли жену Генерала на одеяле вниз со второго этажа.

Генерал топал ногой и громким командным голосом отдавал приказания. Послали за доктором – он жил неподалеку, бабушку перенесли на диван, дали ей понюхать нашатырь. Она кричала, не переставая, но в звуках не определялось ничего конкретного, что могло бы объяснить такое поведение: вдыхая воздух с высоким устрашающим звуком, выдыхала его одним словом – «Ося!». С большим трудом Генералу удалось добиться от жены, что она свалилась с лестницы на чердак, потому что увидела такое!..

Прикус и Ирина Дмитриевна были немедленно отправлены на поиски детей. Когда их привели, Ося выглядел испуганным, а Нара сразу бросилась ко мне и сказала на ухо, что ничего не делала плохого. Я крепко взяла ее за руку и не отпустила от себя, хотя Генерал требовал, чтобы дети были поставлены к стене и немедленно объяснили, почему бабушка упала.

– Мы не знаем! – пожал плечами в одиночестве поставленный у стены Ося. – Ба, ты зачем с лестницы навернулась?

Жена Генерала перестала стенать, села, отпила из стакана воды, ощупала себя на боках, потом – ноги и заявила, что у нее как минимум три перелома. На требование Генерала немедленно объяснить, что произошло, она осмотрела нас с некоторым недоумением и спокойно заявила, что Осе следует промыть желудок.

– Так вы там что-то ели! – с облегчением схватил внука за плечи Генерал. – Открой рот! Что вы ели?

Ося молчал и смотрел на Нару. Нара посмотрела на меня.

– Не-е-ет!.. – простонала я.

– Они там вот такие большие! – оправдывалась Нара. – В доме таких больших не бывает.

– Что происходит? – озаботился Гамлет. – Кто это живет на чердаке большой и вкусный?

– Девочка. – Генерал подошел к Наре и наклонился, разглядывая ее лицо. – Говори немедленно, чем ты накормила моего внука, а не то я тебя подвешу за ногу…

– Отойди от девчонки, – с угрозой в голосе потребовал Гамлет.

– Не надо меня защищать, я его не боюсь! – заявила Нара, и я не успела даже дернуться, как она, крепко держа меня за руку левой ладошкой, правую свернула в кулачок и стукнула Генерала в нос.

Не пошевелившись и не изменившись в лице, Генерал медленно выпрямился и посмотрел на побледневшего Гамлета. Он показал пальцем на Нару, собираясь что-то приказать или крикнуть, но не успел. Ося с разбега прыгнул на него сзади, обхватив ногами. Уцепившись за ворот воскресной фланелевой рубашки, он подтянулся по телу Генерала повыше, крича: «Только тронь ее – убью!», – и в следующем броске достал зубами до уха дедушки.

Тут уж Генерал закричал громким басом. Ирина Дмитриевна и Гамлет бросились оттаскивать Осю. По шее Генерала потекла кровь.

Бабушка смотрела на это с подозрительным спокойствием, только беспрестанно просила сделать Осе промывание желудка.

Прибывший врач определил у нее растяжение связок голеностопного сустава, два сильных ушиба и – что было, с его слов, самым неприятным – серьезное сотрясение мозга. Бабушку уложили в постель и сделали успокаивающий укол.

Потом такой же укол сделали Генералу и Ирине Дмитриевне. Перевязать ухо Генерал доверил только Прикусу, что тот и сделал с завораживающей быстротой – уже через полминуты голова Генерала была обмотана бинтом, поддерживающим большой тампон на самом ухе.

Когда все немного успокоились, пожилой доктор сел и легко посадил Нару к себе на колени.

– Ну, мамзеля, – веселым голосом попросил он, – раскрой же нам эту страшную тайну.

– Никакая это не тайна! – вышел к доктору Ося. – Подумаешь, ужас. Просто я ел пауков.

– Скажите пожалуйста, – задумчиво поцокал языком доктор. – И много съел?

– Два.

– Так-так-так… Ты это сделал, чтобы напугать бабушку? Ну, молодой человек, одно скажу – вам это удалось.

– Никого я не пугал. Откуда я знал, что она полезет на лестницу и будет подглядывать? Бабушка никогда не лазила на чердак. А мне нужно съесть много пауков, чтобы было много денег.

Доктор посмотрел на Генерала. Генерал посмотрел на Гамлета. Гамлет посмотрел на меня.

– Не говори ничего этим идиотам, – дернулась Нара на коленях у доктора. – Каждый имеет право на личную жизнь!

– На какую жизнь? – опешил Генерал.

– Если Ося захочет, он вам сам скажет, зачем ему много денег, – ответила я, отводя глаза. – Это его личное дело.

– Да за такие слова в моем доме!.. – вскочил Генерал. – Да я!..

– Минуточку, – перебил его доктор. – Это же чистая правда! Я сам лично слышал несколько подобных историй. Вовремя съеденный паук помог некоторым незадачливым игрокам в карты, например, выйти из затруднительных денежных обстоятельств.

– Эта паршивка играет с моим внуком в карты на деньги? – растерянно спросил уже ничего не понимающий Генерал.

– Да нет же, – усмехнулся доктор, – вы не так меня поняли. Обыкновенный паук, который сплошь и рядом живет в наших домах, будучи съеденным, приносит удачу. Вот и все.

– Съеденным?.. Любой?.. – с ужасом в голосе поинтересовалась Ирина Дмитриевна.

– Домашний! Дети, вероятно, ловили и ели тегенарию обыкновенную, домашнюю. Есть несколько видов тегенарий. Настенная, если не ошибаюсь, дворовая и, как я уже сказал, домашняя. Поверьте, ничего страшного с детьми не случится, если…

– Я не ела пауков, – перебила доктора Нара, поелозив на его коленях. – Для меня это извращение.

– Да, конечно. – Он убрал от ее рта прядку волос и обнял за плечи. – Я только хотел сказать, что сам по себе паук тегенария совершенно безопасен и вреда желудочной секреции не нанесет. Другой вопрос, что дети грязными руками…

– Я не ела! – повысила голос Нара.

– Не кричи, девочка, – поморщился доктор. – Смею вас заверить – еще в древности некоторые доктора прописывали пауков от малярии. До появления хинина паук был прекрасным средством лечения. Только его нужно съесть живым. Это важно. А чтобы он не сопротивлялся, паука следует немного придавить и поместить в мякиш хлеба или…

Доктор не закончил, потому что Ирина Дмитриевна медленно сползла по стенке на пол и почти бесшумно и даже как-то тактично прилегла в обмороке.

Доктор ссадил Нару, подошел к лежащей женщине и принялся щупать пульс. В наступившей тишине громкое тяжелое дыхание Генерала накатывало на всех нас, застывших в оцепенении, злостью и отчаянием. Через полминуты доктор удовлетворительно кивнул, обвел всех глазами, задержался на Наре.

– Девочка, как тебя зовут? – спросил он, поднимаясь.

– Тегенария, – вздохнула Нара.

– В смысле?.. – обескураженно посмотрел он на старшего – на Генерала.

Тот только пожал плечами.

– В смысле, ее так зовут – Тегенария, – пришла я на помощь. – Можно просто Нара.

– Нара… Принеси, пожалуйста, воды и мой чемоданчик. Он остался в спальне хозяйки.

– Я не могу, честно. – Нара смотрела на доктора грустными глазами, но явно получала удовольствие от его замешательства. – Она же меня убьет, понимаете?

За чемоданчиком пошел Гамлет.

Результатом этой скандальной истории стала наша с Нарой полная свобода по воскресеньям от полудня до пяти вечера. Я даже не скучала по молчаливому колдовству на кухне, потому что Ирина Дмитриевна спокойно терпела меня на кухне Гамлета в другие дни – это раз, и подарила пучок своего сушеного базилика – это два.

В одно из воскресений Гамлет и Ося, сбежавшие из могильной обстановки бабушкиного послеобеденного отдыха, обнаружили нас с Нарой весело прыгающими на огромной супружеской кровати в спальне, как на батуте. Ося тут же присоединился к нам, а Гамлет не рискнул – просто постоял, подозрительно улыбаясь, в дверях и ушел чем-то явно разочарованный. Позже признался – он ждал, когда сломается кровать и мы рухнем.

Сразу же появился вездесущий Ёрик – все свое свободное время он проводил в библиотеке с бумагами Генерала – и обозвал наше веселье «полным дебилизмом», но Нара его раскусила и закричала:

– Овощ, иди к нам попрыгать! Ты же хочешь! Хочешь, у тебя на репе это написано! Завидно?

И Ёрик немедленно ушел, пристыженный и грустный.

Он отыгрался попозже, когда любопытная Нара сунулась в библиотеку.

Дверь была открыта, и это значило, что запрет Гамлета, написанный на листке бумаги и пришпиленный к двери мощнейшей кнопкой – «Нара! Не смей открывать эту дверь без моего разрешения! Даже трогать эту дверь не смей!» – в такой момент не имел никакого значения – она ее не трогала! Она просто вошла, протиснувшись в приоткрытую дверь, и не коснулась ее даже краешком одежды. Я это видела. Я видела, как Нара, втянув живот, старается не нарушить запрет и попасть в комнату. Про комнату ей ничего сказано не было. Я чуть не расхохоталась в этот момент, но больше всего меня заботило, оставит ли девчонка свои попытки, если ненароком прикоснется к двери?

Она пролезла, и стало уже не так смешно.

Я огляделась. В коридоре никого не было. Скорей всего, Ёрик вышел на несколько минут и вот-вот вернется, обнаружит Нару в запретном для нее месте… Интересно, как этот юрист и маленькая проныра решат возможность подобного обхождения запрета? Я вдруг очень захотела услышать, как Нара его убедит в своей полнейшей невиновности – не зря же она протискивалась в дверь, наверняка использует факт неприкасания в свою защиту. Нельзя открывать и даже трогать? Она и не трогала!

Я заглянула в комнату и обнаружила, что Ёрик навел там некоторый порядок. На полу уже ничего не валялось, хотя стол по-прежнему был завален скомканными бумагами и вырезками, а рядом с двумя грязными бокалами прямо на полировке валялся недоеденный бутерброд.

Нара обошла стол и остановилась. Она на что-то смотрела – мне не видно, на что, – и явно мучительно искала оправдания, чтобы это потрогать. Наклонилась. Выпрямилась, держа перед собой в руках портфель Ёрика! Я уже решила было вмешаться, но Нара не стала его открывать, положила на стол и пошла к книжным полкам.

Полки были не только по всем стенам – три стеллажа, как колонны, стояли в огромной комнате, заполненные с обеих сторон. Когда Нара зашла за один из них и скрылась из виду, я проскользнула к окну и спряталась за тяжеленную гобеленовую портьеру.

Стараясь не чихнуть, я стала тут же анализировать такое свое поведение (общение с Марго не проходит даром) и пришла к выводу, что не слишком насилую свое желание скандала с Ёриком, который обязательно попробует отыграться на попавшейся на месте преступления Наре. Больше скандала мне хотелось узнать, что заставило Нару пойти на такой рискованный шаг.

Она, невидимая мне из-за портьеры, молча шарила в книгах. Осторожно выглянув, я увидела девчонку сидящей на полу и выдвигающей книги – по несколько сразу, – а потом быстро задвигающей их обратно. Я не понимала, что она ищет. Вот одна из книг заинтересовала Нару, она ее вытащила, открыла, стала листать страницы. Как пыльно в этой комнате, а Ирине Дмитриевне запрещают здесь убирать! Я зажала нос пальцами, а Нара за стеллажом чихнула громко и от души.

– Будь здорова! – раздался вкрадчивый голос Ёрика.

Я застыла за портьерой.

Судя по звукам – ничего не происходило. Нара не выронила книгу, как это сделала бы я, застигнутая на месте преступления, не бросилась бежать. Скорей всего, она продолжала сидеть на полу, расставив ноги в стороны, и спокойно смотрела на склонившегося к ней Ёрика.

– Чего уставился?

Сказано с вызовом.

Ёрик не стал объяснять тяжесть ее положения, а сразу перешел к сделке:

– Если ты спокойно сядешь за стол, не будешь материться и согласишься со мной побеседовать на юридические темы, я скажу Гамлету, что сам тебя сюда пригласил и все время держал под присмотром.

– На какие темы? – купилась Нара.

– Присаживайся.

Галантно подвинув кресло и дождавшись, пока Нара устроилась, забравшись в него с ногами, Ёрик с важным видом открыл свой заветный портфель.

Достал бумаги и разложил на столе.

– Я занимался бумагами по опекунству. Ты знаешь, что Гамлет признал тебя своей приемной дочерью со всеми вытекающими из этого наследственными обязательствами?

– А мне по фигу, – заметила Нара.

– Хочу еще добавить, – невозмутимо продолжил он, – что Освальд разделил с тобой и твоей племянницей в равных частях наследуемую долю имущества, хотя, с моей точки зрения, он имел большие права наследования как законный сын.

– Законный – незаконный, один хрен! – поддержала беседу Нара. – Он хороший. Пусть имеет больше. Я не против.

– Услышав недавно слова Освальда о том, что ему нужно много денег, я задумался.

– Это его фишка, с ним и говори. Если захочет – он тебе сам все расскажет. Только он не захочет с тобой говорить на эту тему, – самоуверенно заявила Нара.

– Да. Ты права. Я пытался, но он не захотел. Желание Освальда иметь много денег навело меня на мысль, что вы вдвоем решили каким-то особенным способом распорядиться будущим наследством. Ну, скажем, ты настраиваешь Освальда на мысль, что все деньги достанутся тебе…

– Насрать мне на это ваше наследство, – гордо заявила Нара. – Ты можешь повесить свои яйца на люстру, но я не скажу, зачем Осе много денег. Это тайна.

– Ладно, – не обиделся Ёрик, – сменим тему. Составляя документы, я столкнулся с некоторой проблемой, – доверительно сообщил он. – В твоем свидетельстве о рождении не записано имя отца.

– Как это? – насторожилась Нара.

– Вот, полюбуйся.

Шорох бумаг. Я едва сдержалась, чтобы не выскочить.

– Пожалуйста, можешь сама убедиться: в графе «отец» – прочерк.

– Что это значит? – серьезно спросила Нара.

– У тебя не было отца, – серьезно ответил Ёрик.

– Я так и думала! – воскликнула Нара. – Знаешь что?!

– Что?..

– У меня и мамы не было! Никогда!

– Но… – По голосу было слышно, что Ёрик опешил и замялся.

Почувствовав, как мой рот растягивается в улыбке, я закрыла его ладонью.

– Я так и думала! – продолжала Нара восторженно. – Я ее совсем не помню! Так ведь не может быть, чтобы маму не помнить? А мне брат говорил, что я точная ее копия! Понимаешь?

– Нет, – сознался Ёрик и откашлялся. – Что это значит?

– Это значит, – перешла на шепот Нара, – что я – это она! Я клон! Я точная копия моей мамы! Она смертельно болела, и тогда Макар ее клонировал, потому что сильно скучал и страдал! Он будет любить меня всю жизнь сильно-пресильно!

– Э-э-э… но, насколько я информирован, подобные операции по клонированию людей в данное время еще не зарегистрированы.

– Ты плохо информирован!

Выглянув, я увидела Нару, в сильном возбуждении ставшую в кресле на ноги.

– Ося давал мне читать статьи из Интернета. Уже идут операции по клонированию животных и людей!

– Ося давал тебе такие статьи? Его это интересует?

– Конечно, интересует! Это стоит кучу денег! Но я тебе ничего не скажу!

– Ах, вот как… Значит, ты думаешь, что тебя клонировали.

– Ты сам только что сказал – у меня нет отца! Сказал?

– Да, но я…

– И маму я не помню! Я не могу ее помнить, как собственную мать, из-за регене… регенерирования памяти! Вот!

– Я не понимаю, – сознался Ёрик.

– Куда тебе, овощу растительному! Смотри. Меня клонировали, так? И получается, что я – это Рути-Тили! И память у меня Рути-Тили, понимаешь?

– Кто такая Рути-ти-ли-ли? – почти жалобно спросил Ёрик.

– Вот же у тебя записано, хрен сушеный! Мать – Рутейла Харитоновна Воськина! Это моя мама! То есть это уже я сама – клонированная!

– Нара, подожди, объясни подробно, как ты это представляешь? Допустим, кто-то захотел тебя клонировать…

– Не кто-то, а мой родной брат Микарий! Он меня очень любит и говорит, что я – точная копия…

– Да-да, это я уже слышал. Захотел он тебя клонировать. И что он делает?

– Это просто. Берет клетку… – Нара задумалась и медленно присела. – Я думаю, – заявила она после молчания, – что он тоже взял волосы моей мамы.

– Волосы?

– Конечно. Нужна молекула ДНК, мне Ося все объяснил.

– Ну хорошо. – Совершенно вымотанный Ёрик вытер лоб салфеткой, вытащив ее из-под бокала. Подумал и еще высморкался в нее. – А тебе не обидно, что ты – не ты, а клон, то есть точная копия кого-то.

– Не кого-то, а самой лучшей женщины на свете!

– То есть, – подвел итог Ёрик, – ты считаешь подобный способ воспроизведения…

– Чего?..

– Ты думаешь, что так можно поступать с людьми? Делать их копии?

– Я думаю, что любой сын имеет право сделать копию своей мамы, если она умерла, а он очень по ней скучает.

– Вот и прекрасно, – с облегчением вздохнул Ёрик. – Остался один непонятный вопрос. Ося тебе говорил, что на это требуется очень много денег?

Хитрый пакостный лис!

– Ну и что?

– Где твой брат взял столько денег?

Нара задумалась.

– Я думаю, на кладбище, – вдруг заявила она, когда я уже решила, что ответа не будет.

– На кладбище?..

– Макар сказал, что все наши ценности хранятся на кладбище.

– А он не говорил тебе, где именно? – вкрадчиво поинтересовался Ёрик, изображая унылое равнодушие, для чего уставился в окно. Как раз в сторону занавески, за которой я стояла.

Он не видел меня в упор – вот как разнервничался!

Он не отреагировал, даже когда я вышла и пошла к столу.

– Допрос несовершеннолетней без присутствия родителей и адвоката? – Я подошла, стукнула ладонью по столу. – Ну, Срулевич, ты меня сильно рассердил!

Подпрыгнувший при хлопке Ёрик очнулся и в ужасе уставился на меня.

Нара скорчилась в кресле, открыв рот и распахнув глазищи.

– Каких родителей?.. Ты же сама слышала – нет родителей… – забормотал Ёрик, пряча глаза, – никаких родителей нет, перед нами прекрасный образец клонирования…

– Пойдем отсюда. – Я дернула Нару за руку и почти волоком протащила ее до двери.

– Больно, – тихо сказала Нара, когда я поволокла ее по коридору. – Отпусти руку.

Я отпустила ее и закрыла лицо ладонями.

– Реветь собираешься? – поинтересовалась она. – Зря ты так разнервничалась. Даже ругаться начала, никогда не ругалась…

– Это не ругательство. У Ёрика такое отчество – Срулевич.

– Взаправду? – шепотом спросила Нара.

Я кивнула и сползла по стене на пол.

– Никогда не оставайся с ним наедине. Он тебя сделал, понимаешь, как последнюю лохушку сделал!

– И как звали его папу? – не слышит она меня.

– Сруль.

Нара кивнула с серьезным и грустным видом, как будто я сообщила о смертельной болезни Ёрика.

– Хочешь поговорить о маме? – спросила я.

– Не хочу.

– С твоим отцом действительно есть некоторые проблемы, но он точно был, он похоронен в Загниваловке на кладбище…

– Я не хочу об этом говорить.

– В том месте, где собраны все Воськины, начиная с твоей прабабушки, ее звали Аргиопа…

– Не хочу ничего знать о прабабушке!

– Ладно. Когда захочешь, не разговаривай с посторонними, а попроси меня – я отведу тебя к могилам твоей матери и отца в любое время.

– И даже в полночь в полнолуние? – прищурилась Нара.

До меня доходили слухи, что Ося стал ловить пауков в доме Генерала везде, где только находил, и достиг в этом занятии определенного мастерства. Обнаружив паутину, он слегка тревожил ее, дожидаясь, когда паук выбежит проверить сеть. Убедившись, что тот сидит на виду и поджидает добычу, Ося сначала внимательно исследовал паутину и пристенные укромные уголки, откуда паук появлялся и куда мог сбежать в случае опасности. Потом перекрывал путь отступления одной рукой, а другой ловил испуганного паука. Со временем он наловчился быстрым движением наматывать паутину возле сидящего паука на палочку, отчего тот в панике старался опуститься вниз на одной паутинке; Ося перехватывал эту паутинку и потом просто подставлял беспомощно болтающемуся пауку открытый рот. Естественно, такая постоянная охота не прошла безболезненно для психики его бабушки, и к августу она была отправлена в санаторий на поправку здоровья. Ёрик повез свою семью в Испанию, подкинув нам на присмотр престарелого сенбернара. Генерала старые друзья-военные пригласили на Кубу. Моя мама совершенно неожиданно уехала омолаживаться на Мертвое море (Гамлет постарался). И тогда Ося и Нара уговорили Гамлета отправить в отпуск и гувернантку, а их оставить на полное мое и Агелены попечение. И Гамлет, как ни странно, согласился, и радости от этого было, как выразилась Агелена, «полные штаны».

Две недели мы болтались на яхте в Черном море, причем первые пять дней все только и делали, что лечились от ожогов (кроме сенбернара). А поскольку больше двух недель подряд Гамлет не мог позволить себе отдыхать, то возник вопрос: куда всех нас, бездельников, определить до конца августа? И тогда Агелена вдруг сказала: «Загниваловка!», и через три дня мы подъезжали к Мещерской на трех автомобилях.

– Не верю! – сказала я, когда увидела высокий забор и знакомые ворота.

– Заперто, – доложила Агелена, устав долбить в ворота пяткой.

– Ты кому стучишь? – вздохнула я.

– Кому-кому! – вдруг обозлилась Агелена. – Детству своему!

Сторож, который был нанят нами два года назад, чтобы приходил проверять дом и газовый котел, умер. Должен был оставить ключи в своем доме, но дом его за деревней у дороги теперь стоял заброшенный и ослепший кое-где выбитыми окнами.

Исполнительный Прикус, доставленный сюда охранять нас в отсутствие Гамлета, обошел вдоль забора все постройки (на что ему потребовалось почти полчаса), доложил, что лазеек не обнаружено, и сказал, что без гранаты тут не обойтись. И показал эту самую гранату.

– А пальнуть по замку не хочешь, как семь лет назад? – продолжала злиться Агелена.

– Так мы ж тогда из автомата, я не взял автомат, – честно удивился Прикус и оглянулся на Гамлета, чтобы тот тоже посочувствовал такой вот невезухе. – Эти ворота только граната возьмет…

И Агелена перестала себя сдерживать. Разъярилась, как дикая кошка, и даже набросилась на Прикуса драться, так что, испугавшись, как бы они оба не взлетели на воздух, я отвела детей и собаку подальше.

Ося первым увидел лошадь, показал пальцем. Я повернулась и несколько секунд смотрела, не понимая, сквозь пелену расплывшихся четырех лет, что меня здесь не было. И в глазах помутнело, и сердце стукнуло с тоской: всадник ехал не спеша, чуть покачиваясь в седле, у его бедра висело что-то странное, а за спиной торчало ружье.

– Братик мой, – необычным приглушенным голосом вдруг сказала Нара и бросилась к всаднику. И тогда я тоже сразу узнала старую лошадь – она шла медленно, с трудом, но не теряя достоинства – и Микария на ней.

Агелена отцепилась от Прикуса и застыла на месте, дрожа. Ося побежал было за Нарой, но остановился, с пристальным любопытством рассматривая связку мертвых зайцев у ноги охотника. Прикус напрягся, поглядывая на Гамлета в ожидании приказа. Гамлет дождался, когда Микарий слезет с лошади, подхватит на руки подбежавшую Нару, и только потом подошел оценить добычу.

Он перебрал все шесть тушек, привязанных к седлу, повернулся к Прикусу и посмотрел на него долгим взглядом. Прикус полез рукой за спину – знакомый жест, – я стала между ним и Микарием, дожидаясь, когда Микарий обратит и на нас внимание. Он и обратил.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил Макар, как только Нара затихла, прижавшись к нему так сильно, что стало ясно – слезать с брата она не собиралась.

Под ветром ее темные кудри мешали Макару смотреть, он ласковым движением прижал их ладонью к затылку девочки.

– С удачной охотой тебя, – кивнула я.

– Да, ты знатный охотник, – подошел ко мне Гамлет и вдруг крепко взял за руку. – Ни одной раны на шкурке. Точное попадание в голову.

– Изверг! – крикнула Агелена и добавила неуверенно: – Душегуб…

– А у моего деда тоже есть охотничье ружье, – сообщил Ося.

Старый пес неуверенно и хрипло пролаял пару раз и вдруг потрусил к лесу, припадая на переднюю лапу.

– Мы приехали погостить недельку, – доложила я. – Пустишь?

– Дом твой – чего спрашиваешь? – Макар спустил на землю Нару и раскинул руки. – Ну, если погостить, тогда давайте обниматься, племянницы!

Агелена метнулась к нему ярким солнечным смерчем. А меня не пустил Гамлет.

– Твой родственник весь в крови, – спокойно заметил он. – Испачкаешься.

– Отелло! – кричал Ося сенбернару. – Вернись!

– Отелло? – заинтересовался Макар. – Надо же. Я тоже с собакой, она поотстала, пошла мышковать к стогам. Знаешь, как зовут мою собаку? – Он спрашивал у меня, приглаживая теперь растрепавшиеся волосы Агелены. – Гамлет. Странно, да? У вас – Отелло, а у меня молодой пойнтер по кличке Гамлет.

Ося перестал звать сенбернара и вопросительно посмотрел на отца.

– Это не наша собака, – серьезно заметил мальчик. – Это собака Ёрика, он нам ее отдал на сохранение.

– Скажите пожалуйста! – усмехнулся уголком рта Макар, не отводя от меня тяжелого взгляда. – Еще и Ёрик!..

– Микарий, познакомься, это мой муж Гамлет. – Я дернула захваченной рукой.

– Мы уже встречались. Меня больше интересует ваш зубастый друг. Он умеет обращаться с оружием?

– Прикус, – попросил скучным голосом муж, – убери гранату, дети же рядом!

Прикус улыбнулся, нарочито демонстрируя передние крупные зубы, торчащие вперед и придающие его квадратному слегка одутловатому лицу выражение нелепого лукавства.

Так вот и получилось, что мы входили в дом Тили, почти что переругавшись.

– Запасной комплект ключей висит в кухне над плитой! – крикнул Макар из кладовки, запирая туда ружье.

Он предложил и Прикусу убрать свое оружие под замок, но тот только посмотрел пустым и непонимающим взглядом.

– Его сюда привезли, чтобы он девочек и мальчиков охранял, – объяснил за Прикуса Гамлет.

– Когда ты уезжаешь? – спросила я.

– Не терпится? – сверкнул муж глазами. – А я, может, теперь вообще не уеду. Не бросать же тебя здесь наедине с таким красавцем!

– Это мой дядя, – спокойно напомнила я, осматривая шкафы в кухне. – И мы совсем не наедине. Моя дочь, моя сестра, твой сын, еще доблестный охранник с гранатой и пистолетом и сенбернар Отелло…

– Я уже по уши в твоих дядях, тетях, других женах первого папы, и весь ваш клубок родственников почему-то мне представляется этакой кровавой паутиной общей любви.

– Фу! – сморщила я нос, совершенно не расположенная ссориться с ним. Тем более – на ночь.

– Что – фу? – дернулся Гамлет и уронил стул. – Скажешь, у вас нормальные родственные отношения? Твоя тетя – тебе дочь, твоя сестра кипятком писает, когда видит своего родного дядю, а ее мамочка, кстати, спокойно наблюдает, как твой папочка флиртует с сексуальной извращенкой!

– Замолчи или я нарушу основное правило семейного счастья, – попросила я.

– Что еще за правило? – сразу присмирел он.

– Основное правило семейного счастья – не ссориться на ночь. Уже темнеет, а ты завелся всерьез и надолго. Бабушка сказала мне, что в постель с мужем нужно ложиться доброй и веселой, чтобы ласковыми прикосновениями продлевать друг другу счастье обладания.

– Да, кстати, о твоей бабушке!..

– Не стоит, – ласково перебила я, слегка помахивая самой большой сковородой.

Прикус притащил в кухню несколько коробок, потом осмотрелся.

– А что, микроволновки нет? – испугался он. – У меня целая коробка замороженной пиццы! А тостер?.. – перешел он на шепот, открывая один шкаф за другим. – И тостера нет?

– Зато есть шесть добытых зайцев, – заявил Макар, входя и широким жестом забрасывая свою убоинку на большой стол посередине. – Парная крольчатинка, так сказать.

– Не-е-е… – задумчиво протянул Прикус. – Я такое не ем.

– Не ешь или не умеешь готовить? Давно на гамбургеры подсел?

Во дворе раздался громкий лай. Слышно было, как по коридору пронеслись на улицу дети, потом – опять топот и радостные крики. Первым на кухню ворвался молодой светло-серый кобель с темными пятнами; за ним, тяжело дыша, – сенбернар, а за сенбернаром – жизнерадостные голодные дети.

– Гамлет! – громко приказал Макар. – К ноге!

Муж дернулся и вцепился пальцами в спинку стула. Пойнтер подошел к Макару и сел, умильно заглядывая в глаза и виляя хвостом – он явно радовался гостям. Все вдруг затихли, и я пожалела, что приехала сюда.

– Я разделываю, а ты готовишь, – толкнул меня плечом Макар.

– Веселишься, да? – не приняла я подобное извинение. – Резвишься вовсю?!

– Зайцы молоденькие, мясо будет нежным, если не пережарить, да что я объясняю, ты же мастер в этом деле… – Макар перешел на просительный тон.

Он никогда не извиняется. В прямом понимании этого слова. Я вспомнила, что он может так ходить следом и канючить по часу на разные темы грустным и умоляющим голосом. Гамлет уже смотрел на нас подозрительно. Лучше сразу показать, что извинения приняты.

– Я приготовлю жаркое. Ты занимаешься шкурками, головами и потрошишь зайцев. Агелену в этот момент в кухню не пускать.

– Вот спасибо! – Cразу же успокоившись, Макар стал надевать фартук.

– Эй! – очнулся Гамлет, когда Макар достал свой охотничий нож. – Дети в кухне! А ну брысь отсюда! Сейчас зайцев резать будут.

– Что значит – брысь? – подозрительно прищурилась Нара. – Мне племянница разрешает смотреть, как она готовит! Я уже резала курицу под ее присмотром. А если ты не можешь видеть кровь, уходи сам.

– Племянница?.. – опешил Гамлет.

– Племянница? – огляделся Прикус.

– Еда требует тишины и сосредоточенности, – предупредила я, кусая губы, чтобы не рассмеяться, потому что смотреть на напряженный в умственных потугах лоб Прикуса без смеха было невозможно. – Остаются те, кто хочет видеть, как готовится жаркое из зайца.

Ося крепился изо всех сил, но после отрезания первой головы не выдержал и ушел. Мы остались в кухне впятером.

– Давайте, что ли, я лук почищу, – предложила Нара, отводя глаза от таза с тушками.

Когда пес Гамлет с громким хрустом съел первую освежеванную заячью голову, сенбернар Отелло обнаружил в своих и без того грустных глазах с опущенными уголками такую непосильную обиду за жизнь, что я сразу же показала рукой на дверь. Только собачьего невроза мне сегодня не хватало.

Мы остались вчетвером. Пес Гамлет хрустел головами, Макар иногда откладывал свой нож с негромким металлическим звуком, Нара шуршала луком, я сосредоточенно делила тушки на кусочки, в сковороде закипало масло, а кроме этих звуков, не было ничего, что мешало бы давно непуганной тишине, заглядывающей в наши освещенные окна, постоять там подольше.

Ели в кухне. Здесь был самый большой в доме стол и двенадцать стульев к нему.

– Откуда такие тарелки? – спросила я.

– Это я купила, – ответила Агелена, не поднимая глаз. – Не нравятся?

Нара обеспокоенно всмотрелась в наши лица – она одна подслушала в этой невинной на первый взгляд болтовне боль и грусть.

– И что… – Я подбирала слова. – Все такие?

– Все. Две старые я повесила на стенку в комнате Тили.

– На стенку? – не выдержала Нара. – Тарелки?..

– Они металлические. – Теперь я не поднимаю глаза, чтобы не наткнуться на глаза Макара.

– А чего это вы шепчете? – подоспел и он к нашей грусти. – Говорите открыто! Тарелки эти, сестричка, не металлические. Они из чистого серебра!

– Мы не шепчем, – обороняюсь я.

– Но вы намекаете, я чувствую!

– Я только спросила, кто купил тарелки!

– Почему бы тебе у меня не спросить, все ли тарелки я продал?! Или что-то завалялось?

– Ты продавал тарелки? – с придыханием ужаса и страдания за брата спросила Нара. – Тебе совсем не на что было жить?

– Нетка… – потянулся было ко мне Гамлет, но я оборвала его:

– Молчи!

– Я продавал тарелки на лекарство матери. – Теперь Макар опустил голову и запрятал глаза. – Они были дорогие, из серебра.

Нара помолчала, обдумывая услышанное, и поинтересовалась:

– А мне Нефила говорила, что для мамы не было лекарства. Не изобрели еще. А ты его где-то доставал? А она умерла, когда тарелки кончились?

– Тарелки еще не кончились? – вдруг спросила Тили как-то вечером, когда мы с ней сидели на террасе и уже по-вечернему сырел воздух, становилось прохладно, но так не хотелось уходить из притихшего грустного августа.

– Тарелки? – Я поправила плед, которым она была укрыта в кресле-качалке. – Не знаю… Хотя – да, я недавно заметила, что Агелена моет тарелку, чтобы положить еду Наре, а раньше можно было мыть посуду раз в день – вечером.

– Когда кончится мое серебро, я умру, – просто заметила Тили.

– При чем здесь серебро?

– Оно уходит из дома, после последней тарелки уйду и я.

– Бред какой-то! А чашки на ножках, похожие на кубки? Они тоже серебряные?

– Бокалов давно нет. Их не стало еще весной. Сядь рядом. Вот так. Макар продает мою серебряную посуду.

– Макар?.. Продает?

– Да. Он договорился заранее с человеком в Ленинграде, с апреля раз в месяц приезжает ювелир и забирает то, что я подготовлю. Мне кажется, что в следующем месяце ему будет нечего брать. Не удивляйся, но я обещала, что никогда не буду выглядеть как больная и немощная старуха, требующая ухода.

– Ты не выглядишь как больная старуха.

– Да. Не выгляжу. Это морфий. Мое серебро ушло на морфий.

– Это… чтобы не было боли?

– Точно. Чтобы не было боли.

Все внутри меня замерло в оцепенении странного, почти бесчувственного отчаяния. Я-то надеялась, что веселая и спокойная Тили еще не подошла к настоящей болезни, а, оказывается, смерть уже караулит ее, потихоньку, по ночам, в темных углах большого дома, сгрызая столовое серебро.

– Почему ты заболела? Ну почему?

– Наверное, из-за детей. Каждый ребенок съедал меня изнутри понемногу, как и полагается… Ты же знаешь, паучихи согласны кормить своим телом потомство.

– Перестань так со мной разговаривать – я не маленькая! При чем здесь пауки?

– При всем. Я всегда знала, что умру, как паучиха. А как умирает паучиха? В бою с другой паучихой, или с большой и сильной медведкой, или отдает себя, как корм, детям. Ты что, предпочла, чтобы меня зарезала соперница в любви? Или убила завистливая хищная медведка?

– Ну какая еще медведка?.. Бабушка!

– Нет уж! Я предпочитаю, чтобы меня разобрали себе дети, и на здоровье!

– Бабушка! – Я трясу ее за плечо и вдруг ощущаю, какое оно худое и острое. – Хватит уже о пауках! Скажи, как твою болезнь называют врачи?

– Врачи!.. – хмыкает она. – Врачи мне запретили рожать после первого ребенка! Они совершенно по-другому представляют цель жизни. Только подумай: цель жизни – жить? Это же бред! У меня рак матки. Это я знала и без врачей. И не смей плакать! Я сделала все, чтобы вы даже не испугались, не то что рыдали в предчувствии моей кончины!

Ночью я все рассказала Агелене. Мы лежали с ней на большой старой перине и плакали, обнявшись.

– Так и сказала?.. Уйду после последней тарелки?

– Так и сказала.

– Но морфий – это же наркотик!

– Наркотик, – давлюсь я рыданиями.

– Наша бабушка – наркоманка?

– Она умирает.

– А сколько осталось этих тарелок?

– Понятия не имею. Я даже не знала, что они из серебра. Что за ними приезжает ювелир.

– Я должна рассказать маме, – решается Агелена. – Мы должны всем рассказать, нам помогут… – закончила она неуверенно.

– Как же. Помогут. Еще скажи, что моя мама прилетит на помощь, как Бэтмен! Ты как знаешь, а своей я ничего не скажу. Она и так обзывает бабушку ненормальной. Еще добавит к прилагательному существительное. Получится – ненормальная наркоманка. Слушать это потом всю жизнь…

Приехавший на следующий день Макар нашел две ложки, две тарелки и небольшую ажурную конфетницу.

– Были еще тарелки, я помню! – метался он по дому.

Мы с Агеленой сидели на полу возле Тили, обхватив ее ноги.

– Сынок, – просила бабушка, – не сердись, посиди со мной.

– Послезавтра я должен быть на сборах, я не могу сидеть! Скажи этим бестолковым любительницам трагических историй, чтобы нашли тарелки. На этом, – он кивнул в сторону собранных остатков серебра, – ты долго не протянешь.

– Ты обозвал нас тогда бестолковыми любительницами трагических историй, – безжалостно напомнила Агелена. – А ювелир опоздал.

– Опоздал? – Макар поднял голову и удивленно посмотрел на Агелену. – Но вы же запрятали тарелки? Ведь запрятали?

– Мы не будем опять ругаться на эту тему! – попробовала я остановить ссору. – Мы и так переругались из-за этих тарелок у гроба!

– Вы положили тарелки в гроб? – Ося решил тоже поучаствовать в завлекательном споре.

– Вы!.. Обе! – Макар вскочил и навис над столом, как карающий злой ангел. – Я знаю, что вы думаете! Хорошо изображать из себя чистюль и рыдать от умиления собственным всепрощением! А попробовали бы доставать ей морфий! Продавать эти проклятые тарелки! А ведь они были настоящим антиквариатом, какой-то покупатель не смог вывезти серебро за границу, в милицию поступила информация, меня чуть не исключили из училища, когда узнали, что я веду переговоры с ювелирами!

– Минуточку, какой еще морфий? – встрепенулся муж Гамлет.

– Ты, страдалец! – встала и я, не отпуская своими глазами глаза Макара. – Вместо того чтобы потихоньку выгребать посуду, поговорил бы с нами, объяснил! Мы были всего лишь двумя маленькими девочками, и мы запрятали эти две несчастные тарелки!..

– Это я запрятала, Нефила ничего не знала, – перебила Агелена. – Я запрятала две тарелки, когда… когда Тили сказала, что после последней тарелки она умрет. С твоей стороны было настоящим издевательством упрекать потом нас в смерти Тили из-за этих двух тарелок.

– Она бы протянула на остатках серебра еще месяца три, – притих Макар.

– Я же тебе говорю – ювелир опоздал! Хоть бы мы заготовили еще десять тарелок! Она умерла! – перешла я на крик, взяла свою тарелку и грохнула ею об стол. Ничего. Тогда я сбросила тарелку на зеленые плитки пола. Ничего!

– Они… Они небьющиеся… – прошептала Агелена и вдруг зарыдала громко и отчаянно.

– Отлично!.. – отдышалась я. – Небьющиеся тарелки – это просто отлично! И чего ты ревешь?

– А если… Если это была передозировка-а-а-а?.. Она подумала, что больше нет денег на морфи-и-и-и-а-я… я спрятала две тарелки, они теперь висят в ее комнате, а она…

– Перестань реветь, мурена. – Нара встала и обняла Авоську. – Она бы все равно умерла – месяцем позже. Она знала, что умрет, уже когда меня родила.

Мы затихли, позволяя горю вытекать из нас с каждым судорожным вздохом.

– Никто не обидится, если я скажу, что чувствую себя просто счастливым человеком, будучи в данный момент полным сиротой? – решил подбодрить нас Гамлет. – Никаких тетей, дядей, братьев, сестер…

– Какой же ты сирота? – удивилась Нара.

– Действительно, – поддержал ее Прикус, – у тебя есть сын и падчерица, жена, теща, тесть и даже домашний юрист.

– Выпьем же за то, – радостно подхватил Гамлет, – чтобы счастье никогда не было полным и было чему завидовать! Спасибо этому дому.

– Точно! – согласился Прикус. – Я не очень понял, чему ты хочешь завидовать, но вот мясо… Это жаркое меня победило! И раз уж мы заговорили о родственниках, я хотел бы ее увидеть наконец!

– Кого? – осмотрела я всех сидящих за столом.

– Ну эту, племянницу. Которая так хорошо готовит. Где она? Почему не ест с нами?

В час ночи Агелена предложила пойти в комнату Макара и, как в первое наше совместное лето, залезть к нему в постель.

Мы легли с нею спать в комнате бабушки – я настояла, – Гамлет с детьми устроился в гостевой комнате, Прикус ушел сторожить на улицу, прихватив с собой спальный мешок.

– Мы уже не можем залезть к нему в постель, – вздохнула я. – Мы выросли.

– Скажи уж сразу, что муж тебя убьет, если узнает.

– Он не узнает, – вдруг раздался шепот у нашей кровати, – я его усыпила.

– Нара? – подскочила я. – Как это – усыпила?

– Она подсыпала ему сонного порошка, – сообщил Ося.

– И ты здесь?

Я включила лампу.

Дети сидели у кровати на полу.

– Мы проползли по коридору на четвереньках, – гордо заметил Ося.

– Зачем?

– Чтобы Прикус не заметил нас в окнах. Он дом обходит раз в час. У него часы на руке пищат, когда нужно идти в обход, – шептал Ося, сдерживая зевоту.

– Так… – Я быстро натянула джинсы и свитер. – Где ты взяла то, что подсыпала Гамлету?

– В кухне. Не волнуйся, это просто снотворное. Оно, наверное, старое.

– Так!.. Что же это творится?.. Сейчас же идем в кухню, и ты покажешь мне это старое снотворное!

– Хорошо, мы пойдем, – отвечает за Нару Ося. – Только по коридору поползем на четвереньках, ладно?

– Вы что, издеваетесь?.. Никуда я не буду ползти!

– Прикус обходит дом сначала в одну сторону, потом – в другую. Или ползем, или пережидаем, когда он перестанет заглядывать в окна и уйдет в сарай. Нефила, – серьезно и многозначительно вдруг попросил Ося. – Мы сюда приползли за помощью. Ты нам поможешь?

– Ничего не хочу слушать! Сначала я должна выяснить, что с мужем!

– С ним все в порядке, – вдруг тихо заметила Агелена. – Это я дала Наре снотворное.

– Вы что творите?! Да как ты посмела дать ребенку…

– Ладно, ладно, не кричи! – скривилась она. – Это не снотворное, это простая сода.

– Ка… какая сода? – совсем обалдела я, уже ничего не понимая.

– Обычная. Двууглекислый натрий, – объяснила Агелена.

– А мне ты сказала, что это снотворное, только старое! – возмутилась Нара.

– Я хотела, чтобы ты отстала, – отмахнулась Агелена. – Пристала как банный лист – дай и дай ей снотворное для Гамлета.

– А ты спросила, зачем оно ей? – поинтересовалась я, закипая. – Или тебя такие мелочи вообще не волнуют?!

– Спросила. Нара ответила, что собирается пойти на кладбище и раскопать там могилу. Короче – пошутила. Ну и я в ответ пошутила.

Я смотрю сначала на Нару, ожидая, когда она засмеется, потом – на Осю. Они оба слишком серьезны.

– А что я должна была делать, когда эта стрекоза так отвечает? – забеспокоилась Агелена, не дождавшись правильной реакции на свою удачную шутку. – Провести воспитательную беседу, что маленьким девочкам нельзя ходить ночью на кладбище? Нет уж! Проще было дать ей соду, чтобы она насыпала ее куда захочет, и пойти спать.

– Но он же заснул как мертвый! – прошептала Нара.

– Как это – мертвый?! – ринулась я к двери.

Кто его знает, может быть, бабушка Тили для конспирации хранила свое снотворное как раз в коробке от соды?

– Да он храпит! Он совсем не мертвый, а только сильно бесчувственный и храпит, как всегда, когда выпьет водки больше одного стакана, – остановил меня Ося. – Ты это потом поймешь и будешь регулировать, – заявил он. – Не будешь давать ему пить на ночь больше двухсот грамм.

От такого сообщения я села на кровать и уставилась на него с ужасом.

– Храпит?!

– Теряем время! – постучал Ося по часам на руке. – До следующего обхода осталось сорок семь минут.

– Мы бы сами дошли, но я точно не помню, какой поворот после деревни. Первый или второй? – спросила Нара.

– Мне это не нравится, – насторожилась Агелена. – Что-то мне подсказывает, что стоит одеться. И куда вы собрались? Только не говорите, что на кладбище, ладно? – жалобно попросила она.

– Я тебе это сразу после ужина сказала, – заметила Нара. – Честно сказала.

– Честно?.. Я думала, ты издеваешься!

– Ты, мурена, считаешь меня дурочкой, да?

– Я ничего такого…

– Считаешь, я знаю!

– Прекратите! – потребовала я и схватилась за голову. – Никто не пойдет на кладбище ночью! Мы сейчас ляжем спать, а утром обсудим эту интересную экскурсию.

– А вот и нет! – спокойно заметила Нара. – Утром ничего не получится. Кто ж нам даст при свете раскапывать могилу?

– Так, минуточку! Чью могилу ты собираешься раскапывать?

Нара посмотрела на Осю. Тот тяжело вздохнул.

– Чего молчите?

– Мы это… Мы должны кое-что взять из одной могилы, – выдавил из себя Ося.

После этих слов Агелена свалилась на кровать навзничь, а я от такого ее падения в ужасе вскрикнула и подскочила.

– Только… из одной?.. Почему сразу не собрать из всех могил много-много черепов? – Я сердито прошлась по комнате и торжественно заявила: – Дорогие дети! Уверяю вас, пока вы все подробно не объясните, мы не пойдем раскапывать могилу.

– А когда объясним – пойдем? – оживилась Нара.

– Там посмотрим.

– Ну да, сначала будем объяснять, потом – смотреть, а потом уже утро наступит, – заметил Ося.

– А ты постарайся быстро все объяснить и понятно, чтобы я лишний раз не переспрашивала!

– Тогда начни с конца, – вздохнула Нара.

Ося задумался.

– Конец у нас такой получается, – вздохнул он. – Мы хотели подсыпать папе снотворное, потому что он приехал сюда специально. Он знал, что приедет Макар, потому что Нара написала ему письмо, а мой папа это письмо прочитал. Нара писала брату, потому что хотела узнать, есть ли у нее биологический отец, потому что думает, что она клонированная. Вот такой конец.

– А Гамлет нам совершенно на кладбище ни к чему! – заявила Нара. – Я вообще не понимаю, зачем он приперся!

– Вы хотели раскопать могилу, где лежат останки отца Нары, чтобы взять оттуда… – Я задумалась, с трудом представляя, что можно взять из могилы после семи лет захоронения.

– Это называется биологический материал, – подсказал Ося.

– Ладно. Биологический материал. И что бы вы стали с этим материалом потом делать?

– Мы бы его отдали на анализ ДНК, это элементарно! – Осю распирало от гордости за такие глубокие познания.

– Это не может быть элементарно, – погрозила я пальцем. – Даже я знаю, что, во-первых, это стоит кучу денег, а во-вторых, сам анализ занимает много времени.

– Да ясно все! Мне дед обещал помочь. У него связи в конторе, он сам так сказал.

– Ты рассказал Генералу о том, что собираешься делать? И он воспринял это всерьез? – спросила Агелена, подняв голову.

– Мой дед знает, что я умный и очень предприимчивый, он не считает меня малолетним недоумком, как некоторые!

– Ёрика здесь нет, не будем о нем говорить, – одернула Осю Нара.

– Как?! – От ужаса я перешла на шепот. – И Ёрик знает?..

– Во всем виноват Обморок, – заявил Ося.

– Какой-то Обморок тоже знает?.. – совсем обессилела я.

– Не какой-то, а твой учитель по компьютеру, – разъяснила Нара. – Мы его зовем Обморок. Это он помог Осе выйти по Интернету на Микария. А потом донес о наших письмах Гамлету.

– Стоп! – крикнула Агелена, и я от этого так дернулась, что прикусила язык до крови. – Я начинаю понимать. Нара переписывалась по электронной почте с Микарием о том, как найти могилу? Так?

– Правильно, мурена, – одобрительно кивнула Нара. – Но мы соблюдали конспирацию. Никаких имен!

– И Микарий согласился показать тебе некую могилу, в которой… Как он написал?

– Не помню точно, что-то вроде… Он точно знает, где эта могила, он мне ее покажет, и это будет нашей тайной. И мы назначили день встречи. И мы встретились, только я не думала, что соберется столько народу. Гамлет ведь должен был уехать, когда нас привезет. А он не уехал. И тогда Ося понял – все дело в Обмороке. Обморок показал Гамлету наши письма.

– Я подслушал разговор отца с Ёриком, – повинился Ося. – А Ёрик сказал, что нельзя доверять фантазиям малолетних недоумков.

– Вы хотите сказать, что мое желание провести пару недель в Загниваловке было хорошо спланированной и организованной вами акцией по раскопке могилы? Нет, я не верю. – Мне пришлось встать и походить по комнате, чтобы убедиться, что ноги еще держат. – Это же я… Я захотела сюда приехать, это была моя идея!

– Ты, Нефила, очень внушаема, – объяснила Агелена, садясь и потягиваясь. – Тебя легко убедить в чем угодно.

– Скоро рассветет уже, – заметил Ося. – Ты как, согласна?

Видя мою растерянность и отчаяние, Нара напомнила:

– Ты обещала, что сводишь меня на могилу отца, как только я попрошу об этом. И даже в полночь! А уже два часа ночи.

– Есть вопросы, – по-деловому решила разобраться во всем Агелена. – Их два. Быстро отвечаете, и мы идем.

– Почему ты говоришь за нас обеих?! – взвилась я, но Агелена не слушала.

– Вопрос первый. Где вы взяли адрес электронной почты Микария, если даже я такого не знаю?

– Я попросил деда помочь, он достал, – просто ответил Ося.

– Бред какой-то! – развела я руками. – Микарий учится в военном училище, он курсант. Если даже у него есть собственный компьютер в общежитии, – а я лично очень в этом сомневаюсь, – как Генерал-то мог узнать адрес?

– По номеру учебной части мой дед узнал за полчаса, что Микарий Воськин в данное время проходит практику в ЦРУ, в отделе обработки информации, – снисходительно объяснил Ося.

– Где?..

– Мои племянницы ужасно бестолковые, я тебе говорила, – развела руками Нара. – ЦРУ – это Центральное разведывательное управление, это даже я знаю.

– Но это же… это же в Америке. – Теперь и Агелена перешла на шепот.

– У нас тоже есть такое в военной разведке! – уверил ее Ося.

– Вы меня разыгрываете? Твой дед дал тебе, девятилетнему мальчику, электронный адрес Центрального управления разведки?.. – Я тщетно ищу в лицах детей малейший намек на смешинку – вот сейчас не выдержат, захохочут и скажут, как здорово они нас прикололи.

– Дед сказал, что в стране полный бардак, почему бы нам с Нарой не написать родственнику несколько писем – ему будет приятно. А вот Обморок оказался очень смышленый, он проверил код доступа, который я набирал, и сказал Гамлету, что дети вскрыли секретные файлы военной разведки, а мы никаких файлов не вскрывали, код нужен был, чтобы пошел контакт, а папа тогда позвонил Ёрику, а я еще до отъезда на море поставил на его телефон «жучка» – мне дед дал, а еще дед очень заинтересовался биологическим материалом, который мы хотели достать из могилы, он пообещал полную помощь в сравнении ДНК…

– Стоп! – крикнула я. – Все ясно. Вы готовы? Мы идем на кладбище немедленно.

– Наконец-то! – вздохнул Ося.

– Почему мы идем на кладбище немедленно? – спросила в ухо Агелена, пока я застегивала кроссовки.

– Этого все хотят.

– А тебе не кажется странным, что мы идем на кладбище ночью? – Она тоже занялась своими кроссовками и шнурками.

– Скоро рассвет уже. Зато мы покончим с этим раз и навсегда.

– С чем мы покончим? Что-то мне не хочется тащиться на кладбище по темноте, да еще с детьми. Это странно, тебе не кажется? Как мы туда дойдем? Это же за хутором – почти пять километров напрямую, а по дороге и того больше. Только представь: пришли мы туда – две дуры с детьми, – и что дальше?

Я дождалась, пока дети выйдут из комнаты, и пояснила:

– Агелена, мне кажется, что двумя дурами с детьми дело не кончится. Уверяю тебя – там соберутся все заинтересованные лица! И меньше всего их будут занимать останки папы Тегенарии.

– И что мы будем делать? – Она еле поспевает за мной по коридору.

– По обстоятельствам, – коротко отвечаю я.

Если честно, в тот момент я вдруг поняла, как устала от постоянного внутреннего напряжения и мыслей о меркантильной стороне моего скоропостижного брака. Я уже согласна была на что угодно, лишь бы поверить в чувства Гамлета и перестать думать о том, что он женился на мне с одной целью – узнать, куда делось тело Кобры.

– И ткну его мордой в эту могилу! – проговорила я громко и вздрогнула.

– Кого? – остановила меня Авоська. – Гамлета? Ты же слышала – он выпил много и спит теперь. Генерала? Он на Кубе. Хочешь кому-нибудь показать, где тело Кобры? Тебя это мучает, да? Тогда зачем мы тащим с собой детей?

– Мы тащим? Это маленькие детишки тащат нас на кладбище в два часа ночи!

– Тише вы! – выглянул из-за поворота коридора Ося.

– Где Нара? – огляделась я.

– Вышла на улицу проверить, все ли в порядке.

– Слышишь? – Я толкнула локтем Авоську. – Маленькая девочка пошла проверить, не слоняется ли по двору дядя охранник, нет ли там бандитов или серого волка!

На улице два раза кто-то мяукнул.

– Можно идти, – махнул рукой Ося.

Мы вышли во двор.

Первое, что я заметила, – это яркость освещения. Огромная луна заливала все вокруг голубым холодным светом, изменяя очертания предметов, выстраивая из длинных теней свой перевернутый мир. Полнолуние!

Второе, что я заметила, – ворота открыты настежь, и в темной нише мрака, подступающего за границей лунного света, горят два красных огонька, как широко расставленные глаза чудовищного зверя.

– Долго вы будете возиться?! – вынырнула из тени Нара и потащила меня за руку к воротам.

Я не удивилась, когда увидела Микария у открытой дверцы старого потрепанного «Мерседеса».

– Ты самый взрослый из нас, как она тебя-то уговорила? – шипела я.

– Она моя сестра, – пожал плечами Микарий.

Авоська помогла ему закрыть и запереть ворота. Все уселись и помолчали, прислушиваясь.

– Я думала, что автомобиль продан, – прошептала я, когда тишина стала какой-то тягучей.

– Давайте уже ехать, а то скоро утро, – торопила Нара.

– Я решил не продавать. Отдал в пользование леснику, пока меня нет. Все равно бы местные разобрали его на запчасти. Нефила, – вдруг спросил Макар, – ты понимаешь, куда мы едем?

– На кладбище, на могилку отца Тегенарии, – браво отрапортовала я.

– А ты, Агелена?

– А я думаю, что мы едем на разборки. Ой, что будет!.. – прошептала Авоська, схватившись за щеки. Она сидела на переднем сиденье, сзади мне было видно, как она дрожит. Хотя… Она всегда впадала в трясучку в присутствии своего дяди.

– Нефила, – продолжал Макар, – ты хочешь со всем этим покончить?

Я промолчала.

– А ты, Агелена? Насколько тебя это угнетает?

– Я все уже забыла, мне по барабану, – ответила Авоська. – Нетка нервничает, она думает, что свадьба была на эту тему. Давай на месте решим, что будем делать. Если нагрянет вся компания, пусть копают! Я лично ничего рыть не буду.

– Кто будет разговаривать с заинтересованными лицами? – спросил Макар.

– Какими еще лицами? – не поняла Нара. – Кого может интересовать, клон я или не клон?

– Да не клон ты, не клон! Я видел, как ты рожалась, – повернулся к нам назад Макар и подмигнул Наре.

– И я, – кивнула Агелена.

– И я…

– А ты не видела! – сразу же завелась Агелена. – Ты спала!

– Показания очевидцев в таких случаях могут быть сомнительными, – авторитетно заявил Ося. – Вы могли видеть родившегося младенца, но где уверенность, что это была именно Тегенария?

Макар только хмыкнул. У нас с Агеленой не нашлось на такое заявление ни слов, ни междометий.

– За нами едут, – сказал Макар.

– Две машины, – кивнула я.

– А ты уверен… – Я замялась, выбирая выражение. – Что мы не спятили тут все? Что этот наш приезд в Загниваловку действительно подстроен?

– Я-то? – Макар посмотрел на меня в зеркало и усмехнулся. – Я уверен. Я когда послание от Нарки получил, чуть с кресла не выпал. Докладную начальству написал о непредвиденных контактах третьей степени. Сутки разбирались, потом сказали – все нормально, большой чин похлопотал, можешь переписываться с сестрой. Тем более что она круглая сирота. А когда Нарка попросила меня поехать с нею на кладбище и показать, как она написала, – «тайную могилу», уже на другой день мне было предложено съездить в отпуск по семейным обстоятельствам на шесть дней. И это в самом начале практики. Я стал думать – кто же он, твой муж? Я понятия не имел, что он – серый волк.

– Мой папа коммерсант, – тут же отреагировал Ося. – Он тут вообще ни при чем. Он напился и спит. Это дед все подстроил. Потому что я попросил его помочь. Мой дед Генерал, ты не знал?

– Не знал, – покачал головой Макар. – Приехали. – Он заглушил мотор и повернулся ко мне: – Съедят тебя, Красная Шапочка, на десерт.

– А я позову охотника на помощь, – прошептала я.

– Хорошая мысль, – кивнул Макар. – Тогда смотри внимательно на меня.

Я подняла глаза и посмотрела в его лицо. И заметила, что он похож на папочку. И от этого сходства мне стало тоскливо и тревожно.

– Молодец. Помнишь, как мы играли в гляделки? Если человек моргает, он…

– Нервничает, – закончила я.

– Правильно. Если увидишь, что я моргаю, молчи. Ни слова.

– А я? – тронула его за рукав легкой куртки Агелена.

– А ты вообще молчи.

– А если спросят?

– Смотри на меня и молчи!

– А мы разве не решили с этим покончить? – не понимает Агелена.

– Может быть, и покончим. Но я должен быть твердо уверен в гарантиях, – ответил Макар.

– Какие тут могут быть гарантии? В чем? – взвилась я.

– В том, что мы останемся живы.

– Если дело так серьезно, – завертелась Нара, – плевать мне на анализы! Буду всем говорить, что я живорожденная!

Сейчас, вспоминая ту ночь, я понимаю, почему Авоську понесло. Потому что мы стояли в свете шести фар и я не отводила глаз от Макара, а он от меня. Я смотрела, смотрела, смотрела!.. А он не мигнул ни разу и ни разу не посмотрел на Авоську, пока та не закричала, ругаясь. Мы словно застыли во времени. У всех людей в волнующие моменты пульс учащается, а у меня – клянусь! – кровь пульсировала не чаще одного толчка за три секунды. И Земля стала вращаться медленнее – в такт моему пульсу, и рассвет задержался, запоздал, замешкался, застопорился, заартачился, засопротивлялся странному всепоглощающему чувству порабощения, которое зрело во мне. Я вдруг подумала, что так и не обняла его при встрече и совершенно не ко времени вспомнила ночи, когда мы с Авоськой залезали к Макару в постель, а он сразу же ложился на живот (теперь-то я понимаю – почему!), а мы приставали, чтобы он повернулся к нам лицом, мы рассказывали страшные истории и задавали ему кучу вопросов.

Агелена спрашивала, как совокупляются киты. Макар говорил, что они выпрыгивают из воды и на один только миг соприкасаются животами. Теперь вспоминается, что Агелена только и спрашивала, что о половых органах или об особенностях размножения. Так я и узнала странное слово «эпигина» («…почти вагина, – радостно воскликнула Агелена, – как у женщины!»). Этой самой эпигиной – карманчиком снизу брюшка – паучиха принимает от паука его сперму. Мы не поверили, что паук это делает с самкой руками.

– Не руками, а педипальпами, – приглушенно сообщал Макар в подушку, стойко выдерживающий наши щипки и уговоры повернуться. – Он набирает себе в педипальпу все, что для этого требуется, как… как в спринцовку, а потом вводит это паучихе в ее карман под брюшком. Уникальный способ размножения, вам не кажется?

– А член? – не верила Авоська. – Его что, нет?

– Нет. Для этого у паука есть руки-педипальпы. Он подносит это паучихе очень элегантно. Как подарок. Только быстро, чтобы успеть.

Авоська сказала тогда, что это извращение, а в коридоре послышался странный стук и сопение, мы испугались и потребовали, чтобы Макар немедленно посмотрел, что происходит, а он не вставал, говорил, чтобы мы слезли и запрятались, а он посмотрит через минуту, а мы не стали ждать минуту и не понимали, почему он не встает, мы подкрались к дверям и выглянули в коридор, а оттуда на нас посмотрел огромный безумный глаз – в ярком сиянии подсветки он светился болотной нечистью и краснел воспаленными прожилками белков, и мы закричали и бросились под кровать, и Кубрик закричал от ужаса – это он, совершенно пьяный, стуча зажатым в одной руке фонариком, отползал на четвереньках по коридору от нашей двери, в которую заглядывал, и Тили пришла на шум с годовалой Тегенарией и стала кричать на Кубрика и пинками (руки заняты) гнать его к себе, а он только бормотал: «Ну, подумаешь, выпил лишку, так ведь свояк же умер!.. Умер свояк, я и выпил лишку…» А потом Тили с ребенком на руках открыла дверь в комнату Макара, посмотрела на сына, сидевшего на кровати, на нас с Авоськой, высунувшихся головами из-под кровати, и сказала: «Это Кубрик вернулся с хутора. Пьяный, как всегда. Никогда не делайте ничего, о чем потом будете жалеть». И ушла. И Агелена сказала: «Макар, клянусь, я никогда не буду жалеть!», а он ответил грустно: «Я уже жалею, что ты рядом».

– Смотри на меня! Смотри на меня! – кричала Агелена. – Как ты смеешь на нее смотреть!

Мы с Макаром очнулись и расцепились глазами.

И я увидела кладбище и людей рядом и все вспомнила – как мы вышли из машины и пошли между могил, а Нара показала на купол старенькой часовни с покосившимся крестом, и купол этот отражал мертвое сияние луны и манил к себе, как маяк в страшную ночь. Макар шел уверенно, и вот мы уже стоим перед большим темным камнем (я помню, что Тили назвала его красным, но в темноте он просто чернеет тяжелой глыбой), и Нара, почувствовав, что мы у цели, приседает и начинает водить пальцем сначала по цифрам, а потом по надписи. «13. 14. 17. 51. 56. 61. 62. 63. 68. 78. Здесь лежит Павлуша, третий муж Рутейлы, мечтатель и разгильдяй, но умный парень, хоть и утонул в тарелке супа». Когда она подняла к нам обалдевшее лицо, мы услышали шаги неподалеку и негромкий разговор.

– Мой отец утонул в супе? – с ужасом спросила Нара, не реагируя на яркий свет, вдруг осветивший нас у камня. – Что такое разгильдяй?!

Закрывшись ладонью, я осмотрелась. На нас были направлены фары от трех автомобилей.

– Видишь, как все просто, а ты не верил, – сказала высокая тень голосом Гамлета.

– Я и сейчас не верю, – ответил ему голос Ёрика.

– Папа! – крикнул Ося и хотел побежать на голос отца, но я силой удержала его руку в своей. Он сразу успокоился и первым делом поинтересовался, как Гамлет себя чувствует.

– Нефила, отведи детей в машину и запри там, – сразу же приказал Гамлет строгим командным голосом, отчего мы с Осей слегка сжали руки, – прекрасно он себя чувствует.

– Пошел ты на …! Сам запрись в своей машине! – крикнула Нара, подпрыгнув на месте в возбуждении и пнув пустоту перед собой сжатым кулачком. – Здесь написано, что мой отец утонул в тарелке супа! Я тебя убью!

– А Гамлет-то при чем? – Это Прикус выступил, закрывая собой два потока света. – Что, так и написано?

– Это не твой папа утонул в супе, – тихо сказала я Наре. – Твоего папу подложили в могилу другого человека.

– Зачем? – ужаснулся Ося.

– Такие были обстоятельства, это долго объяснять.

– Как… подложили?.. – притихла Нара.

– Сверху, – честно ответила я.

– Вот и отлично! – раздался громкий бас Генерала. – Значит, копать меньше придется.

– Дед? – резко развернулся Ося, но руку выдергивать не стал. – Ты зачем здесь?

– Это сложный вопрос, и для Гамлета, скажем прямо, просто вопрос жизни и смерти, – ответил Генерал, образовавшись рядом с Прикусом. – А детей можно оставить на время земляных работ. Они же сюда для этого и приехали, зачем их лишать удовольствия?

– Дед, тебя так интересует отец Нары, что ты…

– Его не интересует отец Нары, – перебила я Осю. – Давай молча посмотрим на все, а потом сделаем выводы.

Прикус ушел и вернулся с двумя лопатами. Одну он ткнул в землю у ног Гамлета.

– Я не буду копать, – усмехнулся Гамлет. – Раз Генерал провел такие блестящие розыскные мероприятия и даже соизволил сюда явиться, пусть он и получает удовольствие.

– Стар я уже могилы раскапывать, – сказал Генерал и подтвердил свой отказ металлическим щелчком пистолета в руке. – Бери лопату.

– Вот именно, что могилы. В 1989 году здесь было похоронено семь мертвецов. Разрыть семь могил – это, знаешь, так быстро и просто не получится. И не размахивай «стволом». Ты что, убить меня собираешься?

– Откуда ты знаешь, что именно семь? – вдруг спросил Макар. – Архив сельсовета сгорел в девяносто третьем. А в девяносто четвертом умер сторож кладбища.

– Я тебя не убью, но ступню прострелю, чтобы ты не мог копать только по причине инвалидности! – вступил Генерал.

– Удачно архив сгорел, да? – не слышит его Гамлет, злобно оглядывая спокойного Микария. – Как раз в июле, когда ты здесь был на побывке!

– Я каждое лето бывал на побывке.

– Пусть даже нам придется раскапывать все семь, но мы начнем с этой, – прекратил их препирательства Генерал.

– Дед, что происходит? – крикнул Ося.

– Это дела взрослых, сынок. Подрастешь – узнаешь.

И Прикус, расставив широко ноги и слегка согнув их в коленах, поднял камень и пронес его три шага. Потом пошатнулся и бросил. Раздался странный гул, как будто ось земли содрогнулась.

– Бери лопату, я знаю, что ты виноват в смерти Кобры, – не может успокоиться Генерал.

Мы с Макаром посмотрели друг на друга.

– Я молчу! – крикнула в этот момент Агелена, и мы сразу же посмотрели на нее.

– Молодец, – похвалил Макар и пошел к брошенному камню.

– Значит, я – Павловна? – прошептала Нара растерянно.

– Нет. Ты не Павловна. Пойдем посмотрим, как звали твоего отца.

Веду ее к камню.

– Здесь написано – Павлуша, – показывает Нара.

– Дай-ка подумать… Тили говорила – Влад. Ну-ка, какая по счету будет буква «в»?

– Тринадцатая, – успела первой Нара.

– А пробелы считать? – сбился Ося.

– Я считала только буквы.

– Правильно, – вздохнула я с облегчением. – Давай и дальше по буквам. Четырнадцатая будет «л», так? И первая по счету «а» должна быть, как здесь написано, семнадцатой.

– «Д» на пятьдесят один! – доложил Ося. – И что нам это дает? Такое короткое имя можно легко составить из такого большого количества слов.

– Отлично. Значит, бабушке не пришлось заниматься сложным шифрованием.

– Что вы делаете? – подошла Агелена.

– Моего папу звали Влад Упаров, – доложила Нара, поднимаясь с колен. – Видишь эти цифры? Для каждой – своя буква.

– Поздравляю, – уныло отреагировала Агелена. – Ты теперь Владиславовна или Владимировна?

– Видишь, не с чем поздравлять. Отчество непонятное получается. Влад – это кто целиком? Почему она не написала имя полностью?

Я только вздохнула и не решилась предположить вслух, что Тили могла и не знать полного имени, такие мелочи ее не волновали.

– Будешь Владьевна, – решила Агелена и покачнулась.

Я взяла ее под руку, и мы с сестричкой решили пройтись к другим камням, чтобы узнать имена двух других незаконных мужей Тили. Так, на всякий случай…

Но зычный голос Генерала пронесся по кладбищу – «Дело сделано!», и мы поплелись обратно к куче земли.

– Как ты думаешь, – спросила Агелена шепотом, – есть вероятность, что нам это снится?

– Ни. Ка. Кой.

– Она похоронила папу в одеяле! – крикнула подбежавшая первой Нара.

Гамлет бросил лопату и отошел в сторону – его рвало. Прикус с интересом рассматривал почти истлевшие останки одеяла и белеющие кости в нем. Генерал, застыв лицом, смотрел в одну точку в выкопанной яме, и было непонятно, что привлекло его внимание.

– Пулевое ранение в голову, – сказал он наконец и отошел.

– Одеяло… Одеяло не то, – показал Гамлет рукой вниз. Той самой, которой только что утерся после рвоты. – У меня был зеленый плед.

– Конечно, не то. Перед нами лежит Влад Упаров, отец Тегенарии. Застреленный в лесу в восемьдесят девятом, – заявила я. – Спасибо, мальчики, вы здорово облегчили нам раскопки биологического материала. Нара, Ося! Какую часть выкопанного вы хотите взять на анализ? – поинтересовалась я со спокойствием, которое отдавало идиотизмом.

– А чего, разве не нужно все доставать и копать дальше? Там снизу еще доски светятся… – кивнул Прикус.

– Снизу – третий муж бабушки, а сверху – папа Тегенарии, – хихикнула Агелена. – Все, как она говорила!

– А чего мы тогда здесь рыли? – искренне, с таким же намеком на слабоумие, как и у меня в голосе, поинтересовался Прикус.

– Чтобы выяснить, клон Нара или не клон, – шепотом, не в силах отвести взгляд от ямы, сказал Ося.

– Ладно. Говорите быстро, чего вам достать, и будем закапывать, – по-деловому потребовал Прикус.

Все уставились на него. Он неуверенно усмехнулся кончиком рта.

– А чего ждать? Гамлет говорит – одеяло не то. И дырка в черепе опять же… А снизу – третий муж. Если Гамлет не врет, если… конечно, эта дырка в голове… – Прикус задумался, уставившись на Генерала.

Тот тяжело смотрел на него пустыми глазами.

– Золотая коронка, – показала я пальцем. – Это золото, видите? Сбоку.

Прикус с облегчением вздохнул.

– Не было у Кобры во рту золота, не его стиль, – кивнул он головой и потер себя грязной ладонью по бритой макушке.

– Вы ищите Кобру? – раздался тонкий голосок Оси. – Дед, ты зачем сюда приехал?

– Закапывай! – приказал Генерал.

Прикус смотрел минуты две на детей, потом пожал плечами и взялся за лопату.

– А вот теперь пришло время детишек отвести в машину. Сыро тут. – Генерал смотрел сквозь меня и мял губы, облизывая их, как флейтист перед игрой. – И фары там погаси! – крикнул он вслед. – Светает.

– Что нам делать? – схватила меня за руку Нара, когда я хотела захлопнуть дверцу.

– Укройтесь курткой Прикуса и рассказывайте друг другу сказки. – Я провела ладонью по ее щеке.

– Почему никто не уезжает? – насупился Ося. – Мы все сделали неправильно, да?

– Там посмотрим…

– Позовешь на помощь, если что?

– Обязательно.

– Она не позовет, – уверила его Нара, – она всегда сама справляется.

Вернувшись, я обнаружила могилу закопанной. Макар топтался, утрамбовывая землю. Прикус еще раз проделал фокус с камнем. Он бросил его на прежнее место, и камень вошел в мягкую землю почти на треть.

– А теперь слушайте меня, – потребовал Генерал и дождался, когда все взгляды остановятся на нем. – Мальчики-девочки, игры закончены. Или вы скажете, где тело Кобры, или мы не уйдем, пока не убедимся, что его нет ни в одной из могил. Я привезу экскаватор и перерою здесь все.

Я посмотрела на каменный крест недалеко от часовни – могилу бабушки моей бабушки. Рядом – каменный крест поменьше – под ним лежит моя прабабушка. Перед нею – каменный крест мне по плечо – я помню, сама заказывала такой для Тили. Я вдруг подумала, что Тегенарии придется ставить крест еще меньше, по пояс, и от ужаса, что думаю об этом, крепко зажмурила глаза. Потом я представила, как по крестам пройдется экскаватор, и посмотрела на Гамлета. Он отвел глаза, помялся и высказал предположение, что Кобры может не быть на этом кладбище вообще.

– Я не понял, и ты не понял, Генерал. Детишки, оказывается, писали об этой могиле. У них были свои резоны, а мы, как последние лохи…

– Он здесь, – вдруг подал голос Ёрик. – Из следственных документов на мадам Воськину-старшую совершенно ясно, как она избавлялась от мертвых тел, вдруг возникавших в ее жизни. Ее не привлекли к уголовной ответственности только потому, что один из любовников, подложенных в чужую могилу, сам об этом попросил. Письменно. Составил такое завещание – похоронить его в могиле второго мужа Рутейлы Даниловны Воськиной.

Я посмотрела на Авоську, мысленно уговаривая ее не заводиться.

Она стойко молчала.

– Нефила, говори, где он, – попросил скучным голосом Гамлет.

И тогда я повернула голову к Макару. Я смотрела ему в глаза, ожидая знака, а он не моргал. Я смотрела, смотрела, смотрела и вдруг поняла, что мы думаем об одном и том же – мы втроем на его кровати, пауки совокупляются педипальпами…

Мы не видели, как покраснела Агелена.

Мы очнулись, когда она крикнула:

– Это в могиле свояка Кубрика! – И добавила, схватившись за голову: – Я хочу, чтобы все кончилось, я хочу домой, я вас ненавижу…

Я тут же в ужасе опять посмотрела на Макара. Он чуть заметно покачал головой из стороны в сторону.

– У Кубрика умер свояк, он в ту ночь приехал пьяный, ему не дали копать могилу, а Тили стала рожать… – бормотала Агелена, уходя к часовне. – Как мне все надоело… Почему ты не смотришь на меня?! – кричала она, срывая голос. – Ты моргаешь или нет? Почему ты смотришь на нее?!

– Кто такой свояк? – спросил Генерал.

– Почему ты смотришь на него? – спросил Гамлет тихо, но я расслышала.

– Это муж сестры. Или брат мужа? Или брат жены… – задумался Прикус. – Да найдем, не волнуйся. А вот кто такой Кубрик?..

– Кубрика здесь нет! – крикнула я. – Я его сожгла вместе с черепом Любушки, которая стала Либхен и умерла в Хайлигенштадте. Сожгла и развеяла пепел по лугам. Теперь Кубрик – везде, он смотрит на нас и смеется! – Я уходила к машинам, сбивая по пути вспучившиеся ватные шапочки отцветших колючек и лопухов, и вот я уже, как в распоротой подушке, вся окутана пухом, и тогда я побежала и не увидела, как Гамлет опустил поднятую в мою сторону руку Генерала с пистолетом.

Я была так устрашающе счастлива, что совершенно ничего не понимала и не чувствовала, как из носа потекла кровь, и бежала бы еще очень долго – до полного кровоистекания счастьем, но меня догнали дети, взмокшие и еле переводящие дыхание, и уговорили идти шагом. А в машину я вернуться отказалась. Мы пошли сначала по дороге, потом – по тропинке, потом – мимо пруда, где живут серебрянки, мы шли и шли, и я рассказывала сказку о Красной Шапочке (как позже заметил Ося – пять раз подряд), и в конце сказки смелый охотник разрезал живот волку, и оттуда выходила бабушка, внучка, еще одна внучка, маленькая девочка, которая была клоном бабушки, семеро козлят, три поросенка и убитый выстрелом в голову милиционер.

Надо сказать, что ночное посещение кладбища совершенно изменило мою жизнь и жизнь Агелены. Я к утру вдруг оказалась влюбленной до невменяемости, а Агелена обнаружила в себе скрытый дар к получению плотского удовольствия в крайне экстремальных условиях. Как это произошло, мне в подробностях описал Макар, когда вернулся.

Я спала, свалившись замертво в кухне на угловом диване. Дети, так и не дождавшись приготовления завтрака, съели полбанки варенья и ушли искать приключения во двор, скормив перед этим собакам по слегка оттаявшей сырой пицце.

К полудню, когда солнце стало заглядывать в окно кухни, я открыла глаза, обнаружила, что ощущение счастья не пропало, и уставилась на тихо сидящего за столом Макара восхищенно и радостно. «Ты тонешь во сне», – сказал он грустно.

– Тону! – согласилась я радостно.

– Я сказал – стонешь, а не тонешь.

– Как хочешь, так и будет.

– Раскопали могилу свояка Кубрика.

– И как он?

– Как может выглядеть покойник после двадцати лет захоронения? Досок от гроба не осталось.

Не понимая, почему мы должны говорить о давно умершем свояке Кубрика, я села и уставилась на Макара так откровенно счастливо, что он вздохнул и закрыл лицо ладонями.

– Вот и ты сбрендила, – сказал он сквозь пальцы. – Никогда не думал, что раскапывание могил может привести к подобному.

– Марго говорит, что полностью психически здоровый человек в наши дни большая редкость.

– Марго ждет новый исследовательский аспект в области изучения садомазохизма. Обширная тема ей предстоит – думаю, на кандидатскую потянет. Свари мне кофе.

Радостно бросившись к плите, я полностью проигнорировала его прогнозы по научным исследованиям Марго.

– Готово! Я накрою, пусть отстоится минут пять.

– Пусть. Сними мне сапоги.

Опускаю глаза и вижу, что Макар вытянул ноги в высоких болотных сапогах и смотрит на меня слишком многозначительно.

Я стала на колени и даже потрогала один сапог, потом убрала руки за спину и закрыла глаза.

– Не могу!..

– Ясно. Примерная замужняя девочка, да? Ладно, будем трахаться глазами. Ты на кладбище, когда смотрела на меня, о чем думала?

– О кровати в твоей комнате и как ты рассказывал о педипальпах паука…

– Черт возьми! Надо же было так вляпаться! – стукнул он кулаком по столу.

Из чего я заключила, что он думал о том же самом.

И мое ощущение счастья стало еще уверенней.

Наливая кофе, я тронула его руку своей, и мы некоторое время истекали полнейшим безвременьем и запредельной пустотой, прощупывая внутри себя каждый, на что может решиться другой. Мы оба оказались стойкими солдатиками. Или умными детьми. Или трусливыми зайцами. Или потерявшими время.

В результате подобного контакта стол оказался залит кофе – я не заметила, как чашка Макара переполнилась.

Пришлось варить его заново, но молотого не было, и Макар взял древнюю ручную кофемолку, которая странно скрежетала при поворотах ручки, хоть как-то определяя этим звуком время вокруг нас. Под каждый поворот он говорил законченное предложение, и я очнулась и стала что-то воспринимать еще, кроме своей радости внутри.

– Зубастый охранник пошел на хутор узнать, где похоронили свояка Кубрика. Цви-и-ик! Генерал хотел, чтобы я тоже пошел, но я отказался. Цви-и-ик! Он опять стал размахивать пистолетом, и Агелена укусила его за запястье. Цви-и-ик! Мне бы насторожиться – уж очень странное у нее было в тот момент лицо. Но я устал и все время думал – куда ты подевалась? Цви-и-ик… Цви-и-ик! Через полчаса охранник привел старика с хутора. Цви-и-ик! Я его не знаю. Старик ходил по кладбищу и искал могилу свояка уверенно. Цви-и-ик! Рассказал много чего о Кубрике и о его ненависти к свояку. Цви-и-ик! Потом топнул ногой возле полусгнившей загородки и поклялся жизнью своих внуков, что здесь и есть могила свояка Кубрика. Цви-и-ик! Рассказал, что свояк этот приезжал из Германии погостить на месяц, да и помер внезапно. Цви-и-ик! Цви-и-ик! Цви-и-ик! Готово.

– Агелена укусила Генерала за руку? – уточнила я, наливая в ковшик кипяток.

– Вот сюда, – показал Макар. – Укусила и облизнулась. Гамлет взял ее на руки и отнес подальше от матерящегося Генерала. Потом все были заняты могилой свояка. Когда Генерал уяснил срок давности захоронения, он пристал к старику с руганью, тот спустился в яму и вытащил палкой цепочку с военным медальоном. Там было написано по-немецки имя и номер, и старик сказал, что видел именно такой медальон у свояка, когда тот похвалялся немецким гражданством. Рыжий коротышка забрал медальон себе, старика отпустили, все устали и засобирались уезжать, и тут у Агелены случился припадок. Она стала оскорблять Гамлета, и он залепил ей пощечину.

– А ты?

– А я сидел на траве и смотрел на них. У Агелены лицо покраснело, а глаза стали совсем желтые. Как ты говорила – залимонились?

– Да, если в крепкий чай бросить лимон, он светлеет. У меня тоже так бывает, когда я сильно разозлюсь.

– Разозлишься? Знаешь, мы все застыли с открытыми ртами – и старик Генерал, и охранник. Это был настоящий припадок сексуального бешенства, особенно после пощечины. Она напала на Гамлета, требуя достать пистолет и пристрелить ее на месте. Этот придурок… этот твой муж достал пистолет и стал им размахивать, потому что Агелена обозвала его педофилом, меркантильным ублюдком и брачным аферистом. Теперь я знаю, почему Нара с трех лет ругается как сапожник…

– И никто не вмешался? – не поверила я. – Гамлет размахивает пистолетом возле Агелены, и никто не подошел, не отнял оружие? – У меня задрожали руки, я полностью очнулась от вселившегося в меня безумия радости и тут же похолодела от ужаса, поняв, что убежала с кладбища, бросив там Авоську совсем одну с мужчинами!

– Почему?.. Когда Агелена стала требовать, чтобы твой муж засунул ей «ствол» в рот, я решил вмешаться, но кое-что произошло…

– Засунул «ствол» в рот?.. – Ноги мои подкосились, я удачно упала задницей на табурет.

– Засунул. Как в танго, знаешь? Партнер укладывает партнершу на руку, прогибая ее назад. Только в данном случае партнер еще свободной рукой засовывает в рот «ствол».

– И что?.. Что дальше? Ты сказал, что кое-что произошло?!

Макар молчал. Было такое мгновение, когда я даже подумала, уж не застрелил ли Гамлет мою сестричку? Но сразу же отогнала от себя подобные мысли – тогда бы Макар не сидел здесь и не предлагал мне снять с него сапоги!

– Твой муж сильно возбудился, – сказал он наконец. – Это было видно и на расстоянии.

– В смысле?..

– В прямом, – кивнул Макар. – Не только я заметил. Твой муж был, если ты заметила, в спортивном костюме. В джинсах это было бы не так заметно, а в свободных спортивных брюках… Охранник заметил. И Генерал. Что самое тяжелое – Агелена это тоже ощутила. Она стала кричать на эту тему всякие гадости. Можно, я не буду повторять?

– Можно, – тупо разрешила я, не решаясь спросить, что было дальше.

Я выпила несколько больших глотков кофе прямо из ковшика. Потом Макар взял ковшик и тоже отпил, скосив на меня глаза. Уставившись в его зрачки, я представила разоренную могилу свояка Кубрика и моего мужа с Агеленой, совокупляющихся тут же, на вырытой мягкой земле, под пистолетные выстрелы…

– Прекрати, не выдумывай, – сказал Макар. – Ничего такого не было.

Я вздрогнула и послушно закрыла глаза.

– Они бегали друг за другом между могил. Это было похоже на салки. Когда Гамлет догонял, он хлестал Агелену длинным прутом, но недолго, а потом сам начинал убегать. Тогда Агелена неслась за ним и лупастила ладонями, куда доставала, или кусалась. Твоего мужа в конце концов поймал Прикус, а Агелену – Генерал. Силы у всех были на исходе, их затащили в разные машины, и Прикус тоже уехал в Москву, потому что Генерал повез связанную Агелену, а Прикус – связанного Гамлета.

– А ты что? Сидел все время и смотрел, как они бегали и дрались?

– Они… Они не только дрались, они еще хватали друг друга за разные места… Я попробовал поймать Агелену, когда она проносилась мимо, но Агелена заорала: «Смотри, к чему привели твои гляделки!» и обозвала ублюдком.

– И что?..

– Ничего. Когда я ее связывал, сказал, что как раз рожден в браке. Не то что ее папочка.

– О-о-о! Ты ее связывал и читал мораль?

– А зачем она обзывает меня ублюдком?

– Да она всех так обзывает!

– Всех она может обзывать как угодно, а я – законнорожденный, – нервно заявил Макар. – Я должен был что-то говорить. Она кричала: «Гамлет, я тоже тебя хочу!», и еще о правах человека, и еще просила ударить.

– Ты – дурак, – заметила я, обнаружив в его лице детское отчаяние. – Ты маленький глупый дурак.

– Она меня с шестнадцати лет достает. Теперь я даже ощущаю что-то вроде облегчения.

– А Гамлета тошнит! – забежала в кухню Нара. – И Отелло тошнит!

– У них пицца внутри разморозилась и обратно лезет! – дополнил картину происходящего ворвавшийся за нею Ося.

Остаток дня я провела у плиты.

– Завтра я уезжаю, – объявил появившийся к вечеру в кухне Макар.

– Это невозможно, – покачала я головой, – я не могу остаться здесь с двумя детьми и двумя собаками! Кто нас будет охранять?

– Привыкла к охране, да? Гамлета я верну леснику, это его собака. Мне оставаться больше нельзя. Время вышло. Я сижу здесь уже три дня.

– Я приготовила пирожки. С яблоками… – закончила я совсем тихо.

– Из ничего? – Макар попытался так выразить похвалу, но не смог скрыть некоторого сомнения в голосе.

– Все есть. Мука, сахар, сухое молоко, сухие дрожжи. Яблоки в саду падают на землю.

– Я не могу с тобой оставаться наедине.

– А мы…

– Ты же сама!.. – перебил он громко. – Ты сама отказалась снять с меня сапоги!

– Пошел к черту со своими сапогами! – обозлилась я. – Не собираюсь я снимать всякие там грязные сапоги!

– Они совершенно чистые. Я их полчаса мыл в ручье, когда увидел, что вы приехали.

– Подумать только! Он полчаса мыл сапоги в ручье! И зачем тебе это было надо? – ехидно поинтересовалась я.

– Чтобы выйти из леса с ружьем и стреляными зайцами, подойти к вашей кодле, сесть на ближайший пенек и потребовать, чтобы ты сняла с меня сапоги! – Макар стукнул кулаком по столу, потер руку и спросил более миролюбиво: – Поняла теперь, зачем?

– Я не хочу с тобой разговаривать на тему сапог, – заявляю категорично и отворачиваюсь.

– Я не собирался с тобой разговаривать. Я пришел сказать, что сегодня, когда дети уснут, мы с тобой… Короче, я хотел тебя попросить прогуляться со мной. Завтра утром мне уезжать.

– Прогуляться? И куда, интересно? Чего это ты глаза прячешь?

– Чего я глаза прячу? – зашептал он, наклонившись ко мне, сидящей за столом. – Ты еще не поняла? Ты!.. Ты береги от меня глаза. Держи их опущенными!

– Не кричи. – Я стараюсь скрыть обиду, но взгляд все равно получился укоризненным, и его зрачки сразу виновато заметались по разным предметам. – Я всего лишь спросила, куда мы пойдем ночью.

– Мы пойдем с тобой на кладбище! – опять стукнул Макар по столешнице и добавил уже менее уверенно: – Куда здесь все гуляют по ночам, разве не знаешь?..

– Ну уж нет! Хватит с меня! Я не пойду!

– Пойдешь!

– Я не пойду! Я не буду ничего раскапывать, как бы ты ни просил!

– Мы пойдем на могилу матери. Она хочет, чтобы мы пришли вдвоем.

– Как это – хочет?.. Кто тебе сказал? – вскочила я и заметалась по кухне. – Ты там уже был, да?

– Был. Она хочет, чтобы мы пришли вдвоем. Я обещал.

– Что значит – обещал? С какой стати ты такое обещаешь?!

– Сядь, – приказал Макар.

Я поправила три салфетки на столе, потрогала чайник, заглянула в холодильник, закрутила посильней кран и только потом села.

– Я обещал матери, что приду к ней на могилу со своей любимой девушкой.

Ничего не изменилось в комнате. Только воздух сгустился, и стало невозможно дышать.

– Тили это не понравится, – прошептала я.

– Ты ее не знаешь, – ответил он тоже шепотом. – Я уезжаю в полную неизвестность: куда направят после учебы – неясно. Когда еще сюда доберусь и будешь ли ты здесь?!

– Я замужем…

– Ничего… страшного… Я к мысли, что ты замужем, привык с шестнадцати лет. Просто постоим, помолчим.

Сейчас мне трудно в это поверить, но в тот вечер, накормив детей пирожками и дождавшись, когда они заснут на кровати, прижавшись с разных боков к Отелло (оказывается, этот престарелый бездельник спит только на кроватях и диванах, а на предложенный мною коврик в углу комнаты пописал!), мы с Макаром вышли в темноту и осмотрелись.

– Ты сядешь на Курочку, а я поведу ее. Заодно отведем старушку на постой.

Он вывел из сарая Курочку. Я погладила ее по морде и обнаружила в зрачках по луне.

– Курочка… Кому ты ее оставляешь? Она слишком старая, чтобы возить на себе дрова или сено!

– За ней ухаживают дети. Помнишь Кольцовых с хутора?

– Нет…

– У них родители погибли два года назад. Два подростка остались с лежачим стариком. Они в Курочке души не чают. Но дрова возят и картошку возят. Главное, старший обещал пристрелить Курочку, когда она упадет и не встанет. Я ему верю. Он не даст ей долго умирать. Он добрый. Подсадить тебя?

– Нет!

– Да…

Он подошел близко-близко, я обмерла в предчувствии его рук на моем теле, а Макар наклонился, взял мою правую ступню в кроссовке и поднял на ладони вверх, и я ударилась головой в звезды, балансируя несколько секунд на его руке в жуткой пустоте одиночества.

– Почему лошадь назвали Курочкой? – Сглотнув напряжение в горле, я устроилась в седле и взяла поводья.

– Потому что я, пятилетний, назвал поросенка Котиком, а Кубрик подобрал лосенка-сосунка и назвал его Тигром. Потом Тили выкупила у бойни больную кобылку, вылечила ее и назвала Курочкой. А котенка – Свином. Агелена назвала петушка Лисом, а когда появилась ты…

– А я назвала овечку Пчелкой. А лошади видят в темноте?

– Я вижу в темноте, этого вполне достаточно, – сказал Микарий и прибавил шагу.

Курочка шумно выдыхала и с каждым шагом кивала в такт головой, луна то и дело заплывала за небольшие облака, тогда голова Макара впереди не светилась антрацитом, отражая ее холодное свечение.

– Можно я слезу и пойду с тобой рядом? – спросила я у пруда, где впервые встретила Агелену.

– Нельзя.

– Я буду с другой стороны лошади!

– Нельзя. Держись от меня подальше.

– Я не могу ехать на лошади, у меня антилошадность!

– Чего?

– Это такая нервная болезнь, спроси у Оси. Давай меняться. Ты сядешь верхом, а я поведу!

– Ты не знаешь дороги, – заявил Макар и больше не отвечал ни на какие мои призывы и просьбы до самого хутора.

Из старой накренившейся избы выбежали два высоких худых мальчика, и старший, принимая Курочку, посмотрел на меня укоризненно.

– Пойдешь в избу попрощаться с дедом? – спросил он у Макара. – Может, помрет зимой.

Мы пошли в дом.

Старик лежал на лежанке у печки, пил чай и хитро улыбался, и у меня сразу пропало ощущение неудобства, потому что я почувствовала – так улыбающийся человек этой зимой не помрет.

– На кладбище собрались? – ошарашил он нас с порога. – Опоздаете…

– В каком смысле? – Макар подвинул тяжелый старый табурет и сел рядом со стариком, привычно задвинув ногой под лежанку то ли плевательницу, то ли горшок – я не разглядела.

– Смыслов в этом нету никаких, – кивнул старик, – а ведь гляди-ка, как народ припекло! Куриловы пошли – отец с сыном, Ипатов пошел, который старший из двойняшек – младший в город уехал позавчера, изведется ведь, что прозевал! Агафоня пошла!

– Агафоня?.. – сморщил лоб Макар, вспоминая. – Так ей же… ей же лет сто!

– А я что говорю? А туда же! Приходила за лопатой. Чего, говорю, свою лопату не берешь, чумарка ты старая? Говорит, с лета обе сломаны, когда нанимала пришлых яму под нужник копать. Да… А я ведь знал, что так и будет!

– Как? – не удержалась я и выступила.

Старик оглядел меня пристально, повел глазами на Макара, потом на меня и крякнул.

– Это которая же?

– Старшая.

– Я и гляжу, что старшая. Младшая твоя племянница как огнем сполохнутая. И сейчас такая же рыжая?

– Что вы знали? – не выдержала я спокойной их беседы.

– Что не будет этому немчуре и на том свете покоя. Как только Рута Даниловна его вот так легонько ручкой от жизни отмахнула, я сразу подумал – эко у нее глаза посветлели! От такой ее сердитости ему и мертвому не лежать спокойно. Так и есть. Говорят, ночью приезжали из города люди, разрыли могилу немчуркину, – то ли спросил, то ли сообщил он, не демонстрируя сильного интереса.

Макар промолчал.

– А наши-то, хуторские, похватали лопаты и бежать сегодня на кладбище. Кто захотел могилку подправить, кто так, прогуляться на ночь глядя, – многозначительно шевельнул старик бровями. – Не поверишь – Агафоня, и та пошла! Ну да я уже говорил… Сказали, прошлой ночью нашего Дмитрича туда водили, просили показать немчуркину могилу. За деньги! Да-а-а… И он пустил слух, что не нашли в ней, чего искали. Мол, обещали вернуться. Не знаю, что наши хуторские будут там рыть, только ты ружьишко-то прихвати. – Старик повернул породистую, заросшую густыми седыми волосами голову и крикнул: – Артема! Принеси Макару ружье.

– Ты там с ружьем поосторожней, дядя Макар, – сказал басом старший Артем, протягивая ружье.

– Кому наказываешь? – рассердился старик. – Забыл, кто тебя стрелять учил?

– Да я ведь к тому, что Курилов сын брал у нас по весне взаймы мешок картошки на посадку, – объяснил мальчик. – Ну как с ним что случится? С кого тогда спрос?

– Ты вот что, Артема. Печь у тебя к зиме совсем скособочится, – встал Макар, прощаясь. – Топить будет трудно. Вы тогда уж поживите со стариком в доме Руты Даниловны, сделайте нам такое одолжение, присмотрите за хозяйством. – Он сумрачно глянул на меня. Я сначала застыла от его близких зрачков, потом дернулась и кивнула.

– Конечно, если вам не трудно, поживите, пожалуйста, я буду только рада, там места полно.

– Мы много места не занимаем, – серьезно заметил Артем, – а вот как коз в такую даль переселять? Да и сено придется перевозить. Дрова опять же…

– Дров там не требуется – котел газовый. А для перевозки сена ты Курочку приспособь, – посоветовал Макар, уже пригнув голову в дверях. – Я тебе ключи повешу тут в коридоре на гвоздике. Ты подумай.

– Ты того… дядя Макар. Ты ключи не оставляй. Есть у меня ключи. Прошлым летом забрал в пустом доме вашего сторожа. Ты чего не подумай, я забрал, чтоб другие не взяли. Там уже и рамы повытаскивали, из подпола даже банки пустые унесли, что ж там ключам висеть на заглядку.

– Каков поганец? – с гордостью кивнул старик.

Выскочив за Макаром на улицу, я схватила его за руку:

– Зачем ты взял ружье?

– Старик сказал, – коротко ответил Макар.

– Эти люди… с лопатами на кладбище – они что, собрались копать на наших могилах? Что вообще происходит?!

– Я тебе скажу, что происходит! – Он выдернул руку и пошел вперед, не оглядываясь. – Твои новые родственники приехали на кладбище и разрыли могилы. И еще позвали местного жителя, чтобы тот поучаствовал. А народ тут простой. По их разумению, как намекнул старик, только могилы Воськиных могут представлять какой-то исследовательский интерес. А не найдут сокровищ, так хоть убедятся, что не зря Руту считали ведьмой! Что-то да найдут! – Его голос стал сердито срываться, я еле успевала за ним. – Набегай, повеселись! Городским можно, а нам – нельзя?

– Это же… Это же противозаконно, за это статья полагается!

– Неужели? – Резко остановившись, он вдруг возник передо мной в темноте совсем близко.

– Я хотела сказать, что с моими новыми родственниками и их моральными устоями все понятно, но как подобное свое поведение объяснят местные жители?

– А никак. Под шумок раскопают, а потом все свалят на богачей в джипах!

– Макарушка, прошу тебя, не надо нам сейчас туда идти! – взмолилась я, вдруг представив, как он стреляет по могилокопателям у креста Руты.

– У меня нет возможности идти туда с тобой в другой раз. Не пойдешь сама – силой потащу!

И ведь потащил! Тащил за руку, упирающуюся. Сказал, что волоком потащит на куртке своей, если перестану ногами двигать. Я уже подтянула его руку к лицу и примерилась укусить – как раз в выступающую косточку большого пальца, но передумала: призрак бешеной Авоськи вдруг возник далеким огненным сполохом и обсыпал искрами горизонт.

У самой часовни на кладбище я разглядела – это хуторские жгли костер и подсыпали в него для азарта и веселья пороху, чтобы искрилось. Лопаты стояли рядом, воткнутые в землю. Мы молча прошли мимо, крепко ухватившись за руки, и спокойным шагом направились к ограде Воськиных.

– А ружьишко-то Кольцовых, – заметил сиплый голос нам в спину. – Зря прибежали. К вашему месту не подойти, и к крестам не подойти.

Макар резко остановился – я чуть не упала. Он стоял и ждал, не говоря ни слова, сильно сжимая мои пальцы в ладони, предупреждая тем самым и меня не раскрывать рта.

– И даже к оградке не подойти! – крикнул наконец визгливый женский голос. – Во-от такие пауки, ей-богу, не вру! С ладонь, скажи, Колька!

– Черно-красные, мохнатые и с ладонь размером! – раздался густой голос. – Я таких сроду не видал. И на каменных крестах сидят! Спаси, господи, и помилуй! Нечистая сила, она знает, где ей роиться!

Я дернула Макара за руку, уводя от костра, и, не полагаясь на ослепшие после огня глаза, наугад подвела к калитке в ограде. И калитка отозвалась на мое прикосновение протяжным саксофоном, и мы спокойно подошли к кресту на могиле Руты, и ни разу не посмотрели под ноги, а на светлом мраморе креста ползали тени от набегавших на луну облачков, и сгрудившимся метрах в трех от ограды хуторским через час сильно надоело созерцать наши застывшие неподвижно фигуры и сцепившиеся руки – они почертыхались шепотом, да и ушли.

На следующее утро я смотрела, как Макар уходит в тумане, исчезая снизу – сначала ноги исчезли, и он плыл телом в белых клочьях, потом осталась одна голова, голова темнела у самого леса еще долго, пока он не вошел под деревья. И ведь ни разу не оглянулся!

До обеда мы с детьми шарили в старых сундуках, читали расходную книгу, которую вела Лазиодора, рассматривали открытки двадцатых годов с ангелами и голубками, примеряли шляпы… Наш безмятежный покой нарушил громкий клаксон джипа. Я удивилась, когда увидела, что Прикус приехал один.

– Приказано на ваше усмотрение – ехать в город или здесь вас охранять, сколько захотите оставаться.

– В город! – решили дети.

– А что, мой муж слишком занят, чтобы забрать нас? – сердито поинтересовалась я, загружая сумки в машину.

– Гамлет, как бы сказать… Лечится он понемногу, ему уже лучше.

– И от чего же он лечится? От сексуального бешенства?

– Точно не скажу, – серьезно заявил Прикус, – но прививку от столбняка ему сделали, когда щеку зашивали.

– Щеку? Зашивали?.. – оторопела я.

– Да не беспокойся, шов маленький, незаметно будет. Пластырей, правда, на лице целых пять, еще на ноге укус – из-за укуса ему укол и делали, – успокоил Прикус и вдруг, кивнув на Нару, бегающую по траве за Отелло, сказал восхищенно: – Очень мне ваша порода нравится.

– Что нравится? – не поверила я ушам.

– Порода. По женской линии, – уточнил Прикус.

– И давно тебе наша женская порода нравится? – завелась я.

– С прошлой ночи, – честно сознался он. – Агелена, сестра твоя – просто огонь! Ты тоже ничего – с характером и красивая.

– Понятно. А на кого ты сейчас уставился? Ей всего семь лет!

– Да и что, – отвел он глаза, но совсем не смутился. – Я подожду три года.

– Что значит – три года? – опешила я.

– Ей будет десять, так? Я сразу попрошу, чтобы, значит… чтобы замуж за меня. Я знаю, вы, бабы Воськины, свое слово держите, а это очень важно для жизни.

Я с трудом сдержалась и не залепила пощечину только потому, что не хотела выглядеть при этом комично – мне пришлось бы подпрыгнуть, чтобы достать до его квадратной морды.

– Не хочу тебя огорчать, – спокойным голосом сказала я, – но, похоже, Нара уже отдала свое сердце вместе с медальоном. Опоздал ты, Прикус.

– За три года многое может измениться, – философски заметил он.

Всю дорогу в лесах мы молчали. Я бдительно отслеживала взгляды Прикуса. Он ни разу не посмотрел на детей на заднем сиденье. Даже когда Нара раздавала пирожки, протянул руку назад, не глядя, уставившись в ветровое стекло.

У Москвы вдруг ливанул дождь. На заправке дети потребовали «пить и писать», и Прикус, взяв по ребенку под мышки, шел к кафе по лужам громадным великаном, поймавшим себе на ужин визжащих и болтающих ногами вкусных детишек. Вернувшись, он заботливо вытер платком лицо Оси, а на выпачканный шоколадом рот Нары не обратил никакого внимания.

Я успокоилась.

– Хватит на меня пялиться, – вдруг сказал он, когда я уже перестала на него смотреть и задумалась о своем. – Я нормальный мужик, без отклонений. Живу сейчас с тремя бабами сразу.

– Как это? – спросил Ося.

– Ну, как… Одна – для души, одна – для постели, одна – для шика.

– Для шика? Это как? – заинтересовалась я.

– В боулинг ходить или на скачки. Или в футбольный клуб. В клубе от нее все мужики лежат вповалку. Она ругается на трех языках и на любое сказанное слово знает анекдот.

– А для души? – удивилась Нара.

– Ну, там настоящий борщ со свиной лопаткой сварить раз в месяц – мне чаще нельзя, я должен правильно питаться. Или салат оливье. Что смеетесь? Вы, к примеру, знаете, что правильный салат оливье содержит в себе не только три сорта мяса, отварные потроха, но еще и рыбу?

– А ты трахаешься только с той, которая для постели, или со всеми тремя? – спросила Нара.

– Конечно, со всеми тремя, – невозмутимо ответил Прикус.

– Врешь, – заметила Нара.

– Не поня-а-ал! – повысил голос Прикус.

– Нара, замолчи, – ласково посоветовала я.

– Нет, пусть за слова отвечает! – завелся Прикус.

– Вон у тебя какие бицепсы. – Нара потрогала его плечо. Тот для наглядности глубоко вздохнул и еще немного раздулся. – Качаешься!

– Анаболики и штанга, – поддержал ее Ося. – Смертельная парочка для секса.

В наступившей тишине слышно только тяжелое дыхание Прикуса. Я еле сдерживаю смех.

– Прикус, – не унимается Ося, – а ты на которой жениться хочешь? На теле, на душе или на постели?

– Мне рано думать о женитьбе, – выдохнул Прикус, поправил зеркальце и уставился тяжелым взглядом на Нару.

Я не против таких раздраженных взглядов, да и Нара к ним уже привыкла.

– Через три года сделаю предложение, а там посмотрим. Что она ответит, – сказал Прикус, продолжая сверлить Нару глазами. – Согласится – я за семь лет как-нибудь войду в прежние семьдесят два килограмма, раз уж ей не нравятся богатыри. Только тогда придется уволиться.

– Генералу не нравятся худые охранники? – потянулась я и стала просматривать диски в небольшой стойке.

– При моем росте – метр девяносто – я выглядел тогда не просто худым – истощенным! Генерал сразу определил меня разводным при его дочери, но сказал, чтобы я накачался как следует в противовес двум ее ухажерам.

– Разводным?.. – Я покосилась на Осю.

– Морды бить, – кивнул Прикус.

– Ничего не понимаю, кому бить?

– Тому, который, по мнению Генерала, превысит свои полномочия жениха. Синичка была хороша собой, добрая, но ужасно ветреная. Любила сталкивать мужиков лбами. Ты на Осю не поглядывай, мы с ним Синичку давно обсудили, так я говорю, Ося?

– Так, – рассеянно кивнул мальчик, увлеченно разглядывающий что-то на ладони Нары.

– Короче, там такая фишка была. Как только Генерал с утра заподозрит, что Синичка слишком благосклонно смотрит на Гамлета, я к вечеру уже бью морду Кобре.

– Почему Кобре-то? – опешила я.

– Тактика! – Прикус поднял вверх указательный палец.

– Тактика… – задумалась я. – А как ты это делал? Просто подходил и – в морду?

– Нет, конечно. Причину находил. Конкретную! – многозначительно выделил слово Прикус. – Я смолоду ужасно задиристый был. А Ёрка умел хорошо интриговать. Он подслушает чего, насплетничает мне, я – слово за слово – мог завести молодых влюбленных петушков за пять минут. Вот, не поверишь, через три с половиной, нет, максимум – через четыре, я засекал – рекорд терпения был пять и тринадцать! – набрасывались друг на друга с кулаками. Тут вступал я для разнимания и бил морду тому, которого заранее определил Генерал. Ох, и горячие были, когда я их узнал! Ёрик говорил, что с детства они неразлейвода, пока Синичка не сделалась невестой. Ну, потом, конечно, сразу мирились, а того, который от меня получил, приходилось маленько подлечить. Этим уж Синичка занималась.

– Боже!.. – Я закрыла глаза. – А Гамлет с Коброй разве ничего не понимали?

– Понимали кое-что. Потому и не сорились вусмерть. Подерутся, получат от меня по разнарядке финальный хук, а через полчаса уже вместе. Еще и смеются.

– Бедная Синичка… Как же она смогла наконец определиться при таких интригах с мордобоем? – спросила я.

Прикус окаменел челюстями. Я поглядывала на него несколько раз – он застыл лицом, как будто его выключили.

В подземном гараже, дождавшись, когда дети выйдут из машины, он вдруг сказал, бесстрастно глядя перед собой:

– Она не определялась. Мужа назначил Генерал. Так и сказал на помолвке: «Один будет мне зятем, а другой – сыном».

– Обычно зятя и считают сыном, – пробормотала я, выходя из машины.

– А Генерал вот так поделил: зять и сын – по раздельности. Я тебе сказал все, что знал, – многозначительно заявил Прикус, выйдя и глядя на меня через автомобиль. – Больше никогда ничего о Кобре не спрашивай – все сказал. Если умная – поймешь. А если не поймешь… – Он вдруг широко и от души улыбнулся, выставив зубы. – Все равно мне ваша порода нравится!

И я застыла в темном пространстве гаража, приковавшись взглядом к бегающим вокруг колонны детям, с ощущением только что навязанной сделки: информация в обмен на сватовство.

Прикус, закрыв машину, уходил с большой сумкой к лифтам. Дети бегали вокруг колонны. В будке у въезда далекий охранник включил музыку – ударные отдавались эхом. Я лихорадочно перебирала в памяти все сказанное Прикусом, чтобы найти хоть какой-то ключ в его словах. И не находила.

– Все кусочки должны в конце сложиться в правильную картину, – заявил запыхавшийся Ося.

– Что ты сказал? – дернулась я.

– Нара утащила части мозаики. – На протянутой ладошке – вырезанные фигурно кусочки раскрашенных картонок. – И у меня ничего не получалось, я уже подумал, что дебил.

– Ты рассердился? – рассеянно спросила я.

– На нее? – удивился Ося, остановился и уставился на кружащуюся на месте девчонку в коротком плаще.

– А ты меня отлупи! – предложила она, кружась. – Избей же меня, избей, я – мазохистка!

Ося вскинул на меня удивленные глаза.

– Это слово я тебе потом объясню, – заторопилась я к лифтам. – Дома… При случае. А еще лучше у папы спроси. Он объяснит, как это… по-мужски. Вот именно – по-мужски.

Ося поостерегся сразу спрашивать у отца, он спросил, что означает это слово, у Агелены, как только мы ее увидели лежащей на диване в холле.

– Агелена, ты знаешь, что такое мазохистка? – сразу побежал он к дивану.

Агелена медленно села. Я вскрикнула. Ее лицо было в пластырях, верхняя губа вспухла.

– Очень смешно! – прошипела она мне злобно. – Ничего интересней не придумала?

– Марго здесь? – поинтересовалась я вместо ответа и вдруг почувствовала, что меня распирает от подступившего хохота. Определяться, истерика это накатила или здоровая реакция на вопрос Оси, заданный вовремя и по адресу, я не стала. Пошла в ванную и облила лицо холодной водой. Агелена, припадая на правую ногу, поковыляла за мной.

– Марго здесь нет и не будет, пока у меня не заживет лицо! – шипела она. – И вообще это не твое дело! Не лезь в мою личную жизнь!

– Ах, теперь это твоя личная жизнь? – плеснула я в нее водой. – Почему же ты объявляешь об этом шепотом? Кричи на весь дом, что избитая морда моего мужа – это теперь твоя личная жизнь!

– Я сорвала голос. – Агелена протянула руку к открытому крану и заткнула его пальцем, обозначив направленную струю.

– Имей в виду – я не собираюсь с тобой дурачиться, – заявила я спокойно, облитая водой по пояс. И закрыла кран.

– Я думала, что ты придешь, и я тебя сразу же зарежу, – призналась Агелена. – Ты с ним спала?

– Да уж, с ним заснешь! – Я оттолкнула Авоську от двери и пошла переодеться.

– Пойдем в туалет! – схватила она меня сзади за блузку.

– Отпусти!

– Нет, ты пойдешь со мной в туалет, или я за себя не отвечаю!

Она тащит меня к двери в туалет, я не сопротивляюсь.

Плюхнувшись на крышку унитаза, Агелена смотрит снизу затравленным взглядом раненого зверька.

– Ты мне сейчас же все в подробностях расскажешь, а потом я здесь повешусь. – Она смотрит на потолок. – У вас все было, да?

– А у тебя с моим мужем все было?

– Я первая спросила! – зашипела она, напрягая связки до свиста.

– А я – жена!

Некоторое время мы смотрим друг другу в лицо и успокаиваем дыхание.

– Сейчас я тебе покажу, что у меня было с твоим мужем, – зловеще заявляет она и начинает стаскивать свитер через голову.

– Авоська, прекрати, – тоскливо прошу я, уже всерьез пугаясь, когда она начала расстегивать джинсы.

– Нет, я тебе все покажу в подробностях! – Она отталкивает меня, вскакивает с унитаза и поворачивается спиной.

Я охаю и сползаю по двери на пол. Ее спина и ягодицы покрыты кровавыми полосами.

– А у Гамлета есть укусы до крови! – замечает она, натягивая свитер. – Вот такое получилось удовольствие. Теперь – твоя очередь рассказывать.

– Мы не спали ночью, потому что пошли на кладбище.

– Вы оба скоты, – заявляет Авоська, кивая головой, как будто подтвердились ее худшие опасения. – Сцепились глазами и молчали. Макар знал, где тело, да? Оно не в могиле свояка Кубрика, оно совсем в другой могиле. Вы его откопали?

– Ничего мы не откапывали. Мы ходили на могилу Руты.

– Зачем это?

– Зачем ходят на могилу бабушки и мамы? Включи свои мозги, надеюсь, они у тебя не отбиты?

– Ты знаешь, где тело Кобры? – спросила Авоська, не глядя на меня, но я почувствовала, что это для нее сейчас самое важное. Я ответила честно, потому что мы никогда друг другу не врали, и если бы я даже попыталась сейчас сделать это в первый раз – без соответствующей практики по мелочам, – ничего бы не вышло.

– Я не знаю, где тело Кобры. Но оно не могло быть в могиле свояка Кубрика, это я поняла года три назад.

– Как же, поняла!.. Тебе наверняка Макар сказал.

– Нет. Мы никогда не говорили на эту тему. Я просто поняла. И ты бы поняла, если бы подумала. Ты на кладбище крикнула, не подумав, не сопоставив, но это получилось хорошо.

– Чего хорошего? – Авоська резко вскинула голову и посмотрела на меня растерянно.

Я пригладила ее рыжие пряди, отметив, что они начинают виться сильнее, и представив Авоську через десять лет, покрытую золотым руном.

– Я уже не хочу, чтобы Генерал знал, где тело. Что-то не так в этой дружной семейке. Я ему не верю. Он опасный человек.

– А что я должна была сопоставить? – вздохнула Авоська, прижав мою ладонь плечом к щеке.

– Что Кубрик говорил о похоронах свояка каждый раз, как только ездил на хутор и…

– Напивался! – прошептала она, закрыв глаза. – Его заклинило. Это точно.

– Заклинило… Я никогда толком не прислушивалась, а ведь он говорил!.. Сам мне говорил, что свояка хоронили, когда Тили уезжала нянчить маленькую внучку, а она нянчила – кого?

– Тебя, – кивнула Авоська. – Наверное, он тогда первый раз жестоко напился и… Ты меня теперь ненавидишь?

– Поговорим на эту тему после того, как Марго поставит диагноз.

– Ты не посмеешь рассказать о моих ранах маме! – испуганно приподнялась Авоська.

– Еще как посмею. Я позвоню ей прямо сейчас! – Оттолкнув руки Авоськи, я выбегаю из туалета и несусь на второй этаж, чтобы там запереться в спальне и немедленно вызвать Марго.

– Нет, ты меня точно ненавидишь! – подвывает сиплым голосом Авоська. – За что?! Ничего же не было!

– Боже мой, Нетка, ты только посмотри на нее!.. – запричитала Марго, ворвавшись в гостиную после моих кратких объяснений случившегося. – А вдруг это – любовь?! Нет-нет-нет, – тут же забормотала она, сама себя успокаивая, – только не любовь! Наверняка это у нее наследственное, я с этим справлюсь…

– Что значит – наследственное? – насторожилась я.

– Доломей с твоей матерью некоторое время… как бы это сказать?..

– Они дрались, я знаю. Видела шрам у мамы.

– Вот и прекрасно, что ты все знаешь. Ты уже взрослая девочка… Что я говорю – ты уже давно замужем, кое-что успела испытать и должна знать, что некоторые аспекты сексуальных игр предполагают игровые элементы насилия.

– Да это все понятно, – отмахнулась я. – Непонятно, почему Авоська решила играть в сексуальные игры с моим мужем.

– Наверняка это случилось спонтанно и совершенно неожиданно для самой Агелены, да, детка? – выгораживает Авоську бледная Марго. – Просто Гамлет попался под руку, воплотив в себе отстраненный образ…

– Нет! – перебила Авоська. – Это зрело, зрело во мне на кладбище, пока Макар и Нетка стояли в отключке, сцепившись глазами, а потом вдруг как накатило!.. А когда Гамлет засунул ствол пистолета в рот…

– В рот? – пошатнулась Марго. Я помогла дойти ей до дивана, объясняя на ходу:

– Авоська сама попросила его об этом!

– Девочки, – жалобно попросила Марго, – скажите мне, ради бога, что вы делали ночью на кладбище в этой проклятой Загниваловке?

– Раскапывали могилы, что же еще! – просипела Агелена.

– Я серьезно спрашиваю! Агелена, ты понимаешь, что тебя нужно лечить?

– Будешь смазывать мне спину синтомициновой мазью и посыпать стрептоцидом.

– Нетка, сядь ко мне, – попросила Марго. – Я сожалею, что не поговорила с тобой раньше… Ты должна знать: я тебя очень люблю.

– Ее все любят! – шипит Авоська.

– Ты веришь, что я тебе желаю только добра? – обняла меня Марго за плечи и притянула к себе.

Мне не хотелось именно в этот момент обсуждать с нею значения некоторых понятий – добро и зло, например, любовь и ненависть… Кто в силах их с ходу различить? Поэтому я неуверенно кивнула. Молча.

– Тогда пойми меня правильно – вам с Агеленой придется разлучиться на неопределенное время. Это для всех будет лучше, поверь.

– Так не бывает! – Я посмотрела в близкие глаза с сильно накрашенными ресницами. – Разлука никогда не бывает лучше!

– Бывает, это я тебе говорю как специалист. Агелена не отстанет от тебя, пойми. Эта скоропалительная свадьба, твоя странная помолвка в лесу семь лет назад – это сказка для нее, понимаешь? Сказка, превратившая тебя в богатую обладательницу дома, красивого мужа и двух детей. Она не отстанет от тебя, присосется пиявкой и тем самым надолго отодвинет свой процесс взросления и становления собственной жизни. Она погибнет и твою жизнь искалечит!

– Мама!.. – прошептала пораженная Авоська.

– Марго! – прошептала пораженная я.

– Господи, Нетка, да посмотри на нее! Сколько энергии, сколько желания иметь все сразу и немедленно! Эта проклятая, неистребимая, всегда выживающая паучиная порода! – Она вдруг закрыла рот кулачком и заплакала.

Мы с Авоськой растерянно посмотрели друг на друга, не зная, что сказать.

– Девочки, – тихо сказала Марго, – умоляю, разрешите мне вам помочь. Как же я устала от невозможности помочь уговорами, простым предупреждением несчастья! Я сознаю, что молодость самонадеянна и эгоистична, что она не приемлет советы и не верит в ожог, пока не сунет сердце в огонь. Но сейчас… просто поверьте мне на слово – вам нужно немедленно расстаться!

– Но мы же… – Я посмотрела на Авоську. – Мы не расстаемся уже семь лет. Мы – вместе!

– Подожди, – перебила Авоська. – Мама хочет сказать, что общей постели с ночными обсуждениями секретов у нас уже не будет – в твоей появился муж. Ну и что? Подумаешь… – Она подошла к дивану и села по другую сторону от Марго. – Мы останемся друзьями, мы будем всегда рядом, чтобы прийти на помощь.

Марго замотала головой.

– Ну хорошо, – сказала она, осмотрев нас по очереди. – Друзьями? Ладно. Между друзьями нет никаких тайн, так? Так, я спрашиваю? – повысила она голос, не дождавшись от нас ответа.

– Ну, так, – пожала я плечами.

– Допустим, – отвела глаза Агелена.

– Что ж, тогда решайте сами, хотите ли вы остаться вместе или вам следует разлучиться на некоторое время, чтобы ты, Нефила, разобралась со своими проблемами скоропалительного замужества, а ты, Ленка, созрела вне соблазнов чужого опыта и стала полноценной всесторонней личностью.

– И как это можно решить? – Я не поняла, чему Марго вдруг улыбнулась.

– Вы сейчас, при мне, расскажете друг другу то, о чем сегодня утром даже под страхом смерти никогда бы не признались. Ну же, девочки! У всех есть потаенное, помогите вашей дружбе!

Мы наклонились и через Марго нашли с Агеленой друг друга глазами.

– Только наедине! – зашипела Авоська и, схватив меня за руку, потащила к туалету.

В темноте (свет мы не включали), обнявшись, мы прошептали друг другу в ухо то, что никогда бы в жизни не сказали при свете.

Я: Мне было двенадцать, когда Макар поцеловал меня. Мне было стыдно, не более. Я всегда считала его твоим. Но на кладбище я поняла, что попалась. Этой ночью мы все сказали Руте. А еще я теряю сознание от тела Гамлета и никому это тело не отдам.

Агелена: Я хочу, чтобы моим первым мужчиной был Гамлет и клянусь: так и будет. А Макара я все равно люблю так, как тебе не дано.

Мы расцепились. Постояли, тяжело дыша. И решительно направились к Марго.

– Мы согласны расстаться, – заявила я первая.

– Немедленно! – подтвердила Авоська.

Марго вскочила и, не веря, некоторое время металась между нами и приставала с какими-то обещаниями. Но мы пресекли ее радостные старания тем, что взялись с Авоськой за руки и постояли, улыбаясь друг другу.

– У нас все сбудется, – сказала я.

– Не сомневаюсь! – просипела Авоська.

Как ни странно, но мы действительно расстались в тот день на много лет, не потеряв ни восхищения друг другом, ни доверия. Какая-то странная надежда на судьбу – вечную искательницу приключений и неожиданных выходов из самых ординарных ситуаций – грела наши измученные сердечки надеждой – все как-нибудь образуется и утрясется само собой.

Иногда мы перезванивались, но чаще кто-то обязательно рассказывал мне о приключениях Агелены, и звучало это приблизительно так:

Мама: Ты должна всерьез заняться своим образованием – вот Агелена, к примеру, уже полгода ходит на курсы, еще Гамлет оплатил ей репетитора по русскому языку и учителя по теннису. Я уверена, она с ходу поступит через два месяца в любой институт, она не побежит в загс на третий день после выпускного вечера!

Папочка: Агелена перекрасила волосы. Что? Нет, не в черный. Что-то голубовато-зеленоватое с пепельным напылением – ранний Пикассо. Конечно, я высказал все, что думаю о Пикассо на голове моей дочери, но она добилась своего – снялась с такими волосами в журнале для мужчин и получила гонорар. Какой журнал? Дай подумать… А, вспомнил – «Подводная охота». Только Марго не говори о журнале, она придет в ужас. Что ты удивляешься? Марго и так перегружена психопатами, а Агелена снялась голой, с хвостом вместо ступней и с жабрами за ушами!

Гамлет: Почему бы тебе просто не спросить, были ли у нас половые отношения? Ладно, давай считать, что ты спросила. Не было. Я с ней душой отдыхаю. Где у меня душа? Что смешного? Нет, я посмотрел на ширинку, потому что пролил сок. Кстати, Агелена просила тебе передать, что хочет меня иметь только законным образом. Понятия не имею, что девочка вкладывает в эти слова, но она просила так и сказать, когда ты спросишь про это.

Ёрик: При чем здесь закон? Фила, это элементарно – твоя сестра собралась его преступить! И ты спрашиваешь, как можно иметь чужого мужа законно? Гамлет говорил о разводе? Не кричи на меня, есть две возможности законного обладания твоим принцем. Не говорил о разводе… Печально. Тогда остается второй способ. Не надо закатывать глаза. Законным образом она может поиметь твоего мужа, только когда он опять сделается вдовцом! Тебе пора подумать о будущем. Не хочешь думать? Зря, между прочим. Позавчера твой муж и Агелена провели вечер в клубе хорошистов, где били друг друга плетками и мастурбировали.

Марго: Нетка, поздравь нас, мы сдали первую сессию. Я не верила. Да, она совсем сдвинулась на Гамлете, зато ей не приходится противостоять еще и твоему исступлению! Пойми, пока вы врозь – ты ей не враг! Не называй это экспериментом; что значит – не удался? Пока что Ленка пытается выжить любыми способами, она борется изо всех сил, и я не знаю, какой победе буду больше рада – над тобой или над собой. Прошу тебя, выполни обещание – не говори ничего о Ленке с Гамлетом Доломею. У его последней пассии позавчера случился инфаркт, представь – в зоопарке! Он и так ходит сам не свой.

Папочка приехал ко мне после похорон. Стояла поздняя осень, он промок на кладбище и посинел носом, а, судя по запаху, еще и принял изрядную дозу успокоительного. Оставляя мокрые следы на белом ковре гостиной, он сразу прошел к бару и ухватил самую большую бутылку. Пока я ее отнимала, пока промокала салфеткой каплю под его носом и снимала мокрые туфли, он сетовал на жизнь и довел-таки меня до истерики подробными объяснениями, почему Марго плохой сексопатолог. Оказывается, если бы Марго, вместо определения диагноза у его последней сердечной привязанности, постаралась бы убедить женщину, что зоофилия – это не отклонение, а всего лишь другой взгляд на мир и природу, то несчастная не умерла бы у клетки с гориллами. Я смотрела в окно на отчаянно голый куст сирени, думала о странностях любви и непредсказуемости родства. Потом папочка вспомнил, что его ждет неоплаченное такси, без возражений взял у меня деньги и пошел заплатить, вспомнив уже в дверях:

– Да! Кстати… У меня к тебе тайное послание. Агелена собирается на зимних каникулах поехать в Загниваловку. Просила передать.

И вот, сидя на диване, я совершенно без всяких эмоций вспомнила вдруг, как утром Гамлет заявил, что поедет после Нового года в горы, чтобы покататься на лыжах, и, зная мое отвращение к подъемникам, крутым спускам, ночным фейерверкам и пивным вечерам у камина со всей веселой компанией лыжников, он даже билеты на меня не заказывал и согласен расстаться на несколько дней, чтобы «расслабить мозги». Пока я, застряв на чем-то глазами, думала о такой его решимости, такси уехало, стало совсем тихо, и я обнаружила, что смотрю на мокрые туфли папочки, валяющиеся у батареи. Я искала его полдня, уверенная, что в таком состоянии папочка мог завалиться в самое неподходящее место и заснуть, пока не позвонила Марго – она спросила: «Почему Долли приехал в одних носках?»

Она срочно хотела выяснить, чего больше в его поступке – физиологии или нутризма. Мы немного поболтали, я и поняла – физиология – это когда пьяный мужчина снимает мокрую обувь в силу противостояния организма неприятным ощущениям, а нутризм – это когда мужчина, действуя на подсознании, снимает ботинки в знак протеста либо для освобождения своего внутреннего «я» от им же скомплектованных образов порабощения. Чтобы не выслушивать, как именно комплектуются образы порабощения и какое отношение к этим образам имеет обувь, верхняя одежда и даже волосы, от которых кое-кто из пациентов Марго предпочитает избавляться при помощи выдергивания, я сказала, что сама лично сняла с папочки туфли, потому что они были мокрыми. Марго вздохнула с облегчением и в благодарность сильно меня удивила, сообщив, что Агелена на зимних каникулах поедет в горы кататься на специальных лыжах, которые вместе с соответствующим костюмом стоят целое состояние.

И вот что странно. Я не заказала тайком билет в Давос и даже не поехала в сопливом начале января в Загниваловку. Не стояла у дома Тили, не заглядывала в освещенные окна, подстерегая чужой праздник. Кое-что я, конечно, сделала – послала братьям Кольцовым с дедушкой поздравительную посылку с конфетами и мобильным телефоном с подробными разъяснениями по его использованию. Но это не в счет, потому что мальчики, вероятно, долго привыкали к незнакомой вещице или посылка задержалась в праздничной почтовой суете. Так или иначе, но звонок от Артема раздался в начале февраля, когда и муж, и Агелена уже давно вернулись в Москву. Артем отчитался за сохранность дома и здоровье Курочки, сказал, что живут они совсем уединенно, но скучать некогда. И после звонка я поняла, что не испытываю ни малейшего желания выяснить, где же была Авоська на каникулах.

Апрельским вечером того же года, когда я сидела на коленях у Гамлета, обняв его одной рукой за шею, а другой перелистывала страницы со стихами, которые он читал вслух на немецком, позвонила Авоська. Она возмущенно спрашивала в трубку, почему я не приехала в Загниваловку зимой. Оказывается, она сказала Гамлету, что поедет с ним кататься на лыжах, а сама дождалась, когда он ушел на посадку в самолет, и уехала в Загниваловку и ждала меня там для важного разговора.

– Значит, вы уже решили, как будете от меня избавляться? – вздохнула я и посмотрела в глаза мужа. – Это должно произойти в Загниваловке? Пожелания принимаются? Закопайте мое бездыханное тело внутри ограды Воськиных. Я знаю, мне не полагается там находиться – я наследница по мужской линии, да и места мало… Знаешь что: подложи меня в могилу Руты. Сверху, – уточнила я, закрывая Гамлету рот ладонью, потому что он заерзал и уже собирался что-то крикнуть в трубку.

– Не смешно! – взвизгнула Авоська.

– Довольна? – спросил Гамлет, отобрав телефон. – Все дело в том, что тебе мало развлечений.

– Это точно – развлечений маловато. Завтра буду делать шоколадные фигурки для свадебного торта внука Клары Аристарховны, тогда и повеселюсь. Кроме фигурок жениха и невесты, он заказал еще тридцать две кошечки в разных позах, представляешь? Хочешь посмотреть эскизы?

Я легко вскакиваю с его колен и бегу к себе в кабинет, уговаривая сердце стучать почаще. К исходу второго года замужества у меня появились личный кабинет и небольшая курительная комната. В этой комнате без окон и мебели я зажигаю свечи и палочки из сандалового дерева и валяюсь на ковре в подушках, лепя на ощупь из пластика фигурки зверюшек. Уходя, приклеиваю их к стенам.

– Эскизы? – Гамлет с удивлением берет папку.

– Тридцать две кошечки – и все в разных позах! – гордо замечаю я.

Он перебирает листы, потом смотрит на меня задумчиво.

– Не ожидал.

– Чего ты не ожидал?

– Самое потрясающее знаешь что? Ни одного кота! Здесь действительно нарисованы только кошки. Это видно по мордам, по лапкам! Мне нравится. И ты собираешься их всех вылепить?

– Из шоколада, сливочного масла, ореховой крошки и муки с патокой.

– Да тебе же учиться надо! Это… Это потрясающе фактурно, это гениально!

– Ну и зачем тогда учиться, если уже – фактурно и гениально?

– Ты не понимаешь! – Он вскочил в сильном волнении, от которого мое сердечко сразу же обволоклось негой. – У тебя – талант, талант, понимаешь? Его нужно развивать.

– У меня не талант. Просто я гениальна во всем. Таланты развивают, а гениальность не требует отшлифовки. Она требует заботы и внимания, – замечаю я.

– Вот эту кошку, честное слово, я уже где-то видел, – не слышит Гамлет, озабоченно тыча пальцем в лист с потягивающейся кошечкой.

– Обморок отправил ее вместе с енотом и собакой на какой-то конкурс в Интернете, ее взяли для заставки сайтов.

– Они выбрали кошку, конечно! – искренне радуется за меня Гамлет.

– Они – да. Енота взял машиностроительный завод, он теперь будет топорщить хвост на гербе их мусоровозов. Мусорщик-енот. А собаку, слишком похожую на волка, взяла охранная фирма. Мне прислали гонорар, – закончила я совсем тихо.

Гамлет отложил листы и посмотрел остановившимся взглядом в окно.

– Я хотел сказать, – еле слышно начал он, – я последнее время уделяю тебе мало времени и, конечно, даже Гейне в подлиннике не окупает тот недостаток внимания…

– Как вы собираетесь это сделать? – перебила я. – Отравите? Только не паучьим ядом, пожалуйста, это будет смешно!

– Ты невыносима… Послушай, я действительно купил Агелене билет на самолет и оплатил путевку, и мы даже вместе выбирали для нее лыжный костюм, очки и перчатки. Но это – все. Она не села в самолет утром – я вечером улетел из Давоса. Ты бы видела, как глупо я смотрелся со своими горными лыжами в загниваловском лесу! Добавь к этому еще и накатившую оттепель. Как последний мальчишка, я крался к дому твоей бабушки, заглядывал в окна.

– Как ты попал во двор? – опешила я от такого признания.

– У меня давно есть дубликаты ключей, – отмахнулся Гамлет. – Я был уверен, что вы обе там, что… Ввалюсь к вам – мокрый и веселый, с бутылкой шампанского, но…

– Авоськи там не было, – подсказала я, не выдержав.

– Была, – сумрачно заметил Гамлет. – Они сидели за столом, играли в карты…

– Она играла в карты с мальчиками? – насторожилась я.

– Ну да. С мальчиком. С одним мальчиком – со своим дядей. Я думал, что ты будешь там, что ты приедешь к Макару, он же тебе написал о приезде! И раз Агелена не села в самолет, значит, она тоже узнала, значит, она тоже помчится в Загниваловку, чтобы устроить скандал, чтобы вас застукать! Посмотри на меня, нет, не отворачивайся, ты посмотри, во что я превратился!

– Что ты сделал?! – вскочила я в ужасе.

– А разве можно что-то сделать? – зло прищурился Гамлет. – Скажи, что? Я сделаю.

– Можно пойти и убить Ёрика! – подумав, уверенно заявила я.

– А его за что? – устало улыбнулся Гамлет. – У меня в семье – мир и порядок. Жена верна, из дома – ни ногой, когда муж в отъезде, и даже отказалась от гувернантки – сама возит детей и в школу, и на развлекаловку. Моя золотая стрекоза – подарок судьбы к осознанной зрелости – тоже ничего плохого еще не сделала. Демонстрирует, так сказать, показательную девственность в условиях тяжелейших соблазнов. Так, отхлещет раз в месяц плеткой, а мне даже нравится!

– Золотая стрекоза?.. – От возмущения у меня затряслись руки. – И не мечтай! Агелена – паук! Воронковый! А нефила – птицеед! Знаешь, какого размера пауки-птицееды? Не знаешь?! Что это ты убегаешь, тебе же нравится, когда бьют! А ты знаешь, какого размера самец нефилы? Ты в тысячу раз меньше меня, понял?! Стрекоза!..

К Ёрику я отправилась одна.

Завершая свой многолетний труд по исследованию генеральских папок, Ёрик последние месяцы частенько и спал, и питался в библиотеке. Тяжелый дух призраком пива и бутербродов с рыбой витал над ним, заснувшим в кресле с открытым ртом. Я бесцеремонно пнула ногой его содрогнувшуюся ляжку. Никакой реакции. Пнула еще раз. Аналогично. Тогда я раздвинула тяжелые шторы и открыла форточку.

– Нефила Доломеевна, – еле слышно пробормотал Ёрик, – вы же не будете отрицать, что я принимаю большие усилия по сохранению мира и спокойствия в вашей семье.

– Ты лазишь в мой компьютер и стираешь почту! Ты стер письмо Макара?!

– Ну сами подумайте, это же была чистой воды провокация. Муж, так сказать, в командировку, а вы – в Загниваловку к дяде? Нет, такого я допустить не мог.

– Ты!.. Проклятый Ёрик! Агелена хотела, чтобы мы встретились там втроем!

– Тем более! – зашевелился Ёрик. – Можно сказать, я вам жизнь спас. Садитесь, Нефила Доломеевна. Поздравьте меня.

– Я тебя сейчас так поздравлю!..

– Благодарствую. Вы все-таки сядьте. Я закончил с документами. Теперь – ваш ход.

– Какой еще ход? – не верится мне в спокойствие Ёрика. Приглядевшись, понимаю, что это не столько спокойствие, сколько чудовищная усталость.

– Мы устраним Генерала. Сотрем его. Закроем.

– Мы?..

– Конечно. Я один это сделать не смогу.

– Зачем мне закрывать Генерала?

– Затем, что Гамлет начал подчищать активы.

Я только недоуменно пожала плечами.

– Он закрывает счета, переводит деньги, избавляется от собственности за границей, а позавчера сделал исполнительного директора боулинга своим преемником.

– Что это значит? – все равно не понимала я.

– Для вас лично это значит, что из того наследства, о котором Гамлет говорил в день свадьбы, уже сейчас осталось меньше половины.

– Не хочу ничего слушать, – решительно встала я. – Гамлет может делать со своими деньгами что угодно.

– Это, конечно, так, Нефила Доломеевна, – зевнул Ёрик, – но, с другой стороны, я бы на вашем месте подумал о себе. Хорошо бы и вам делать со своими деньгами что угодно. Когда их мало, так не получается. Приходится строго все рассчитывать. Для начала примите совет юриста: прекратите подписывать все, что подсовывает Гамлет. Хотя бы читайте иногда, советуйтесь с адвокатом!

– Это финансовые документы, а финансами в нашей семье распоряжается муж. Полноправно!

– Вижу, вы меня не понимаете. Ладно. Грубо говоря, сразу после свадьбы вы по документу наследования имущества супруга могли рассчитывать только с одних процентов основных вложений на ежедневное пособие в три тысячи долларов. На сегодняшний день – меньше чем на две.

– Ежедневных? – ужаснулась я. – Мне столько никогда не потратить за день!

– Господи, как с вами трудно! Вам бы учиться пойти, Нефила. Желательно сначала на бухгалтера, а потом на юриста. Или нет – сначала на юриста, а потом… Перечислить, на что у вас сегодня в день уходит до двух тысяч? Хорошо. Начнем с самого дорогого – детей и обслуживания движимости и недвижимости. Оплата обучения, личных занятий, музыкальных инструментов и прилагающихся к ним педагогов, специальные продукты с доставкой на дом, содержание двух личных лошадей в конюшнях и педагог к ним, по четыре часа кортов еженедельно и по три часа фехтования – и тренеры ко всему этому, два шофера, телохранитель, три автомобиля и, смею заметить, – самолет, да-да, хоть он и не ваш лично, но по договору должен быть готов к вылету через три часа после заказа.

– Я ненавижу самолеты! Я на нем не летаю!

– А дети захотели посмотреть на тигренка-альбиноса, родившегося в зоопарке города Сочи. К утру захотели – вечером посмотрели. Вроде все объяснил, остались мелочи, так сказать, даме на тряпки и булавки. О, я уже вижу в ваших глазах огонь отречения от излишеств и готовность к бытовым подвигам на среднюю зарплату по стране. Бросьте. Вы что, не понимаете, зачем я все это говорю?

– Не понимаю, – честно созналась я. – И при чем здесь Генерал, не понимаю!

– Я на вашей стороне, Нефила Доломеевна. По некоторым действиям Гамлета я понял, что он готовит себе отступление. Грамотно готовит, заранее. Но вот в чем беда. – Ёрик, кряхтя, поднялся и прошелся по комнате, размахивая руками – этакий намек на зарядку. – Я не смогу узнать, что он задумал. И главное – останетесь ли вы по-прежнему гувернанткой для двоих детей. Не заводитесь, прошу, я ведь правду сказал. Из вас за это время вышла отличная гувернантка. И знаете, почему? Потому что вы учитесь всему вместе с детьми. Что приводит к полному взаимопониманию… – Он опять зевнул и задумался, глядя сквозь грязные стекла на улицу. – О чем это я?..

– Ты не знаешь, останусь ли я гувернанткой!

– Вот именно. Это означает, будете ли вы по-прежнему рядом с детьми или их у вас отнимут.

– Ёрик, не доводи меня!

– А ты за последнее время сильно поглупела от ревности! – огрызнулся Ёрик. – Включи интуицию, Нефила! Гамлет не может законными методами отвязаться от Генерала – он его должник! Значит, он будет это делать незаконно. И я подумал: что останется после исчезновения Гамлета? Где будешь ты – с ним или нет? Какие меры примет Генерал, чтобы не расстаться с внуком? А что сделают с тобой, если Гамлета не будет в живых, если он не обыграет Генерала? Тому опекунство оформить на детей зятя – раз плюнуть! Чего не скажешь о тебе – необразованной малолетке.

После такого определения, чтобы сдержать подступившие слезы, я ужасно деловым тоном примерной секретарши спросила, что от меня требуется.

– Уговори Гамлета дать показания против Генерала. У нас еще есть время. Почти год. За этот год мы его уничтожим законным образом.

– Гражданский иск? – демонстрируя чудеса услужливости, поинтересовалась я и заработала удивленный взгляд Ёрика.

– Уголовное дело! Незаконные сделки с продажей оружия в страны Востока.

– Я попробую. – Скромно потупившись, я прошла мимо остолбеневшего Ёрика и осторожно прикрыла за собой дверь.

– Ты что, Ёрика не знаешь? – отмахнулся Гамлет.

– Он проделал сложнейшую работу, он изучил…

– Ерунда, – перебил Гамлет. – Я не сомневаюсь в его усидчивости и профессионализме. Да, он нарыл много чего интересного – лет на десять заключения, не меньше, раз уж решил и тебя подключить к этому. Конечно, Ёрик понимает, что Генерал не сядет – скорей всего, сбежит из страны. Это тоже было бы неплохо, но… – Гамлет задумался.

– Ты не веришь Ёрику? – догадалась я.

– Ему можно верить, пока дела идут хорошо. Но вот если запахнет паленым… А Генерал без боя не сдастся. Видишь ли, я не чувствую себя настолько могущественным, чтобы сразиться с ним открыто. А Ёрик предлагает открытый бой, в этом его ошибка как стратега. Генерал никогда не убирал своих противников в открытом бою. Трупы обычно находили на задворках.

– Значит, – подвела я итог, – ты не доверяешь профессионализму Ёрика как юриста, способного преодолеть систему, покрывающую генералов?

– Смешная ты. – Гамлет погладил меня по волосам. – Еще скажи – мафию! Пойми: если бы я хотел завалить Генерала открыто, я бы начал это делать сразу – в восемьдесят девятом! Если бы… – Он преодолел что-то в себе и повернул мое лицо за подбородок к своему. – Если бы у меня было тело Кобры, если бы Россия тогда уже имела договор с Интерполом и разрешение на арест счетов некоторых генералов в заграничных банках, но… Ничего этого не было. А теперь время сработало на него.

Мы стояли на узком мостике через ручей. Весной и ранним летом этот смирный журчальник изображал из себя бурную горную речку, и сейчас он бесился и шипел под нами, уволакивая мусор с берегов. Я поежилась от близкого холодного дыхания воды, но не в туалет же тащить Гамлета для такого секретного разговора, в конце концов!

– Я бы пошел на такое, – задумчиво сказал Гамлет, – хотя на самом деле мы с Коброй тогда провернули самое настоящее мошенничество. Генерал направил нас на сделку по продаже кое-чего из оружия, мы думали – так, по мелочи: два фургона переправить. Кобра поехал в Турцию, чтобы разбираться в порту, я остался в Москве для непредвиденных ситуаций. Он позвонил два раза. Первый раз сказал, что груз принят и оформляется, как планировалось. Второй раз передал, что задерживается – Генерал приказал ему по телефону отправиться еще и в аэропорт встретить самолет. Подробностей я не знаю, но Кобре не понравилось то, что он обнаружил в документах на два контейнера, прибывших грузовым самолетом. Ему не понравился код получателя. У меня было два часа на поиск информации по данным сопроводительных документов и шифру на самих контейнерах. То, что я обнаружил, я не говорил еще никому.

– Ну Кобре ведь сказал, когда обнаружил?

– Нет.

– И мне не надо! – всполошилась я.

– Нет уж, ты просила принять игру Ёрика. Я постараюсь объяснить, почему в этой игре никогда не будет выигравших. По сопроводительным документам Кобре полагалось этапировать груз из самолета в назначенный пункт, получить за него плату – этим он и занимался, пока я выяснял, что может быть в контейнерах. Я выяснил кое-что интересное как раз тогда, когда Кобра сказал, что оплата по контейнерам уже произведена. Ему оставалось позвонить Генералу, доложить о проведенной сделке номер два и отвезти оплату в указанный Генералом банк. Я сказал Кобре немедленно выбросить телефон, на попутках добраться до аэропорта и любым способом попасть в самолет – под чужим именем, угрожая оружием, как угодно. И позвонил золотарю номер один. – Гамлет посмотрел на меня – поняла ли.

– Золотарь – это тот, кто чистит нужники, – спешила я соображать. – Это… Это – журналист?

– Четыре с плюсом, – улыбнулся Гамлет. – Не просто журналист, а назначенный самыми верхами копаться в дерьме и копить информацию. В нужное время ему советовали, что и на кого выбрать из запасов для разоблачения и пустить под трагическую музыку на главном канале.

– Значит, ты это сделал не для того, чтобы предать гласности, так?

– Так. Я пытался спасти Кобру. Я ошибся. Потому что не знал, сколько это стоило. Если бы я тогда знал сумму, я бы сказал Кобре спрятаться, зарыться в канализацию, исчезнуть, но не подходить и близко к местам, где есть камеры слежения.

– Минуточку. Ты сказал, что никому не говорил о самом грузе, так?

– Так. Я сказал достаточно, чтобы золотарь начал вертеться. Я сказал, что сорок минут назад в аэропорту Стамбула спецслужбам США передан груз, подтверждающий разработки, испытания и продажу Россией биологического оружия. Золотарь сказал, что у него таких данных нет. Безопасного времени у меня было на звонок – пятьдесят одна секунда, поэтому я не стал объяснять ему, что само оружие не пропадало – ни одной колбы, ни миллиграмма, а просто назвал шифр груза. Когда Кобра добрался до Стамбульского аэропорта, его вычислили и стали стрелять на поражение.

– А ты?..

– А я здесь встречал самолеты из Турции.

– Когда ты узнал сумму?

– Когда посадил раненого Кобру в свою машину. Он сказал: «Два миллиона долларов, они теперь у нас» и потребовал ехать в воинскую часть к знакомому доктору. Я стал уговаривать его спрятаться. Кобра требовал немедленного разговора с Генералом. Я ничего не понимал. У Кобры был ключ от депозитного ящика генеральского сейфа в банке – сюда деньги не должны были привозиться. А теперь я тебе скажу, что было в контейнерах. Два мертвых тела. Груз 401, закупоренный похлеще любого сейфа в термоизоляционных колбах.

Я подумала и предположила:

– Внутри тел и было спрятано это самое биологическое оружие?..

– Они сами были оружием. Все – одежда, тела. Они умерли после секретных испытаний. Одному богу известно, как Генералу достались эти тела и как он нашел заказчика на подобный товар.

– А кто стрелял по Кобре? Как он попал раненый в самолет?

– Как попал в самолет, не знаю. Как выяснилось позже, в девяносто втором, стреляли по нему русские и американцы. Турки только пытались поддерживать порядок. Документы по этому инциденту в аэропорту до девяносто второго лежали в секретных, потому что стрелявшие оказались работниками спецслужб. Потом турки устали ждать от русских или от американцев затребования подробностей инцидента и отправили по копии в обе стороны – разбирайтесь сами. Вот так я и выяснил, что в руках у Кобры перед посадкой в самолет был только полиэтиленовый пакет с портмоне. В нем – паспорт, несколько карточек, удостоверение – ничего, что могло бы помочь разгадать, куда он дел оплату за этот груз. Генерал до сих пор считает, что мы с Коброй его обокрали – все затеяли заранее.

– Но ты же сказал, что известие об этом грузе Кобра получил уже в Стамбуле – он поехал в аэропорт после звонка Генерала.

– Вот почему я больше не доверяю этому человеку. Пойдем домой, холодно.

– Минуточку. – Я вцепилась в Гамлета. – Мне кое-что непонятно. Почему ты обозвал это мошенничеством? В начале нашего разговора ты сказал – вы провернули самое настоящее мошенничество.

– А вот это уже слишком глубоко. И знать тебе рановато. – Гамлет тронул указательным пальцем мой нос, отвернулся и стал уходить по мостику, подняв воротник куртки.

– Как это?.. – побежала я за ним. – Что значит – рановато? Ты столько всего рассказал – меня и за одну десятую часть этого запросто могут выкрасть или убить! А объяснить, что за мошенничество – рановато? Чего ждать-то?

– Не хотелось напоминать, но ты уже и до нашего разговора знала куда больше десятой части. Мне страшно подумать, что ты бежишь за мной, удивляешься, пугаешься, чего-то требуешь, а сама знаешь, где деньги.

– Какие еще деньги? – совершенно честно возмутилась я и тут же остановилась и закрыла рот рукой. – Извини, я сказала, не подумав.

– Это точно, – прошептал Гамлет, резко остановившись и пристально меня разглядывая. – Я искал у Кобры ключ от сейфа, но Генерал обещал меня уморить именно за то, что его ящик оказался пуст – Кобра не положил деньги, как предполагалось.

– Конечно, не положил. – Я поежилась под его пронзительным взглядом. – Ты же сам приказал ему по телефону бросить все и бежать на ближайший самолет.

– Знаешь, девочка, – взгляд Гамлета потеплел, – мне уже плевать на эти деньги. На мой век и нажитого вполне хватит, а после…

– На наш век, – поправила я.

– Ну да, – отстраненно согласился он, уходя к дому быстрым шагом.

– На сто лет не хватит, – вздохнула я, догоняя.

Гамлет усмехнулся, обнял меня за плечи и разрешил, пока мы шли, пожить в его тепле под мышкой и даже поцеловал в макушку, выпуская меня у дверей дома в холодную неизвестность.

– А почему же в Кобру стреляли и русские, и американцы? – шепотом спросила я, все еще не в силах успокоиться, расслабиться, беречь каждую секунду с ним на радость сердцу, вместо того чтобы выяснять всякую ерунду.

– А это ты спроси у Генерала, когда он от меня избавится, – шепотом ответил Гамлет и подмигнул мне вымученной радостью грустного глаза.

– Можно даже и не спрашивать – ничего не вышло, – уныло пробурчал Ёрик, попавшись мне в коридоре каким-то неухоженным привидением – весь помятый, волосы всклокочены, а на шее в два обмота – длинный шарф, болтающийся ниже колен концами. – Гамлет и слушать не хочет, да?

– Еремей Срулевич, подготовьте мне, пожалуйста, все сделки за восемьдесят девятый год, – сказала я строго. – После того как навестите семью.

– Ваша наивность, Нефила Доломеевна, мне даже приятна. Я начинаю чувствовать себя мудрым и снисходительным одновременно. Вы что, надеетесь найти хоть малейший отклик смерти Кобрина в этих папках?

– А после того как вы подготовите сделки за восемьдесят девятый, – проигнорировала я его самохвальство, – сделайте, пожалуйста, анализ предпринимательской активности Генерала в девяносто втором – переговоры, поездки, официальные встречи.

– Девяносто второй? – Ёрик задумался и пожал плечами. – Анализ предполагает приблизительный спектр поисков – чего искать будем?

Проявляя чудеса терпения, я сказала нежным ангельским голосом:

– Отклик смерти, дорогой Еремей Срулевич. Как вы и сказали – отклик смерти. – И затянула шарф на его шее посильней.

На следующее утро я проснулась от запаха. Еще не в силах открыть глаза, испуганно подумала, что Гамлет не мог за несколько часов пропитаться запахом помойки, пива, грязных носков и давно не мытого тела – в половине двенадцатого ночи я обнимала его, пахнущего кремом после бритья и зубной пастой. Ко всему этому ужасающему букету бомжа легкой струйкой добавлялся несколько отдаленный запах рвоты. Сначала я на ощупь провела рядом с собой по простыне и обнаружила, что лежу на кровати одна. Кто-то вздохнул рядом – показательно шумно, с усталым раздражением.

– У женщин, конечно, короткая память, но не до степени же куриной! – раздался голос Ёрика. – Говорят, курица, помимо рефлексов, помнит что-то новое не больше суток. Вы, Нефила, ищете в постели мужа, который в это время вот уже третий год супружеской жизни обычно бегает трусцой, заботясь о хорошем обмене веществ.

– Еремей Срулевич, – скривилась я, боясь открыть глаза и обнаружить в своей спальне нечто уже полуразлагающееся, – скажите честно, вас рвало сегодня?

Так как Ёрик молчал, пришлось глаза открыть, и я обнаружила его, сильно задумчивого, в кресле у кровати.

– Вчера, – сказал он наконец. Еще подумал, потом кивнул с твердой уверенностью. – Вчера вечером Освальда стошнило как раз на мой шарф.

– Осю? – Я села, закрываясь покрывалом одной рукой. Другая занялась поисками халата на полу. – Он заболел?

– Ладно вам, Нефила Доломеевна, не беспокойтесь. Наверное, просто объелся пауков, подумаешь – беда какая. Я пришел выразить вам свое восхищение. Разрешите ручку поцеловать?..

К моему ужасу, он вдруг стал на колени и пополз к той руке, которая все еще не могла нащупать на полу халат. Я вскрикнула и, обмотавшись покрывалом, отползла на другой конец кровати.

– Ты!.. Ты должен был пойти домой, к семье, в душ! Если ты немедленно не отправишься к себе домой, я… Я вызову санэпидемстанцию! Вот именно. Пусть тебя хотя бы продезинфицируют!

– Тотчас же отправлюсь мыться и спать, только скажите – почему девяносто второй?

– Что?..

– Почему вы сказали посмотреть именно девяносто второй год? Я уже было подумал, что вы просто хотите от меня отвязаться.

– Понятно. Ты провел анализ предпринимательской активности Генерала, трудился всю ночь, чтобы с утра пораньше прийти и провонять мою спальню?

– Не было никакой предпринимательской активности. Вот в чем загвоздка. Это переломный год. Первые пять месяцев – средней активности, а вот потом у Генерала начались проблемы. Его трижды вызывали на комиссию. Генералу пришлось оплатить услуги адвоката, а к сентябрю месяцу, судя по всему, он вообще был готов бежать.

– И что?

– Утряслось как-то, – пожал плечами Ёрик. – Если у вас еще будут какие пожелания… Ладно-ладно, ухожу. Я обещал – я ухожу. Один маленький совет. Совсем маленький, но важный. Поверьте в мою интуицию – завалить Генерала по его тайным сделкам совершенно невозможно. Только по официальным документам мы еще можем попытаться…

– Ёрик, – перебила я, – у тебя больше нет интуиции, она протухла – слышишь запах?

Нужно было найти Осю. Я бегала по дому в халате – из комнаты в комнату, пока по странному наитию не дернула ручку комнаты Нары. Заперто. Пришлось идти в кухню и просить ключи у Ирины Дмитриевны. Она предложила продегустировать ее новое изобретение – манную кашу с изюмом, курагой и свежей клубникой.

– Все это осторожно добавляется во взбитые в крепкую пену белки, посыпается орехами…

– Ужасно вкусно, вы – волшебница!.. – убегаю я.

– Дети зареклись есть манную кашу на завтрак, посмотрим, что они теперь скажут!..

Открывая дверь комнаты Нары, я ощутила легкое неудобство, но пресекла в себе всякий намек на тактичность. И зря.

Минуты три мне пришлось стоять у тахты, разглядывая спящих детей, и лихорадочно искать выход из создавшегося положения.

Нара открыла глаза первой.

– Нефила!.. – счастливо потянулась она. – Как ты хорошо пахнешь! Ты сегодня ванильно-клубничная, да?

Я оторопела от ее искренней радости. Я стала судорожно вспоминать свои ощущения девятилетки, если бы меня (условно!) обнаружил какой-нибудь родственник совершенно голой в одной кровати с мальчиком – тоже голым.

Тут и Ося проснулся, сел, подтянул на себя сползшее к ногам одеяло, укрылся и посмотрел на меня с жалостью.

– Мы не хотели причинять тебе беспокойства, – сочувственно сказал он.

– Беспокойство?! – Я осмотрелась и потихоньку ущипнула себя, чтобы убедиться – не сон. Вонючий Ёрик у кровати с раннего утра – не сон, и это – тоже не сон.

– Почему ты не постучалась? – продолжил свои издевательства поганый мальчишка. – Ты разве не знаешь, что приличные люди стучат, даже когда открывают двери чужой спальни запасными ключами.

– Я не… неприличная, наверное, – прошептала я, ощутив сильное желание разреветься.

– Не плачь! – вскочила Нара. – Ну спроси, спроси, что мы тут делали!

– Да не хочу я ничего спрашивать!..

– А ты спроси! – Нара обхватывает меня за талию и толкает к креслу.

– Что… вы тут делали? – тупо спрашиваю я, потом сглатываю слезы, решительно сжимаю кулаки и уточняю: – В одной кровати, ночью, голые! Дайте подумать – ничего не приходит в голову!..

– Мы спали, – ласковым голосом объясняет Нара. – Осе было плохо ночью, он пил водку с Ёриком, и его стало тошнить.

– Кто… пил водку? – опять обессилела я.

– Я выпил с Ёриком. У него депрессия на фоне нервного истощения. Так бывает у мужчин среднего возраста после удачно проделанной трудоемкой работы. Меня стошнило, я все заблевал. Нара отвела меня в ванную, чтобы помыть, мы свалились в воду. Вот так все и получилось. Нефила, ты помнишь, сколько мне лет?

– Тебе не разрешат жениться! – подпрыгнула я в кресле и разъяснила сама себе, успокаивая: – Должен же быть хоть какой-то возрастной предел этому безобразию!

– Она ничего не понимает, – сказал Ося Наре.

– Она немного тупеет, когда нервничает. Подождем пару минут – если не успокоится, попробуем облить ее холодной водой, – кивнула Нара.

– А мне кажется, что лучше все сразу объяснить, пока она не пришла в себя от шока. Как бы не начала драться, – предостерег Ося и медленно – почти по слогам – сказал в мою сторону: – Мне одиннадцать лет. Врубаешься?

Странно, но в этот момент я стала считать, когда он родился. Получился восемьдесят седьмой год. Значит, в восемьдесят девятом ему было два года… Под напряженными взглядами детей я стала сопоставлять месяц первой свадьбы Гамлета с месяцем рождения Оси.

– Не врубается, – вздохнул Ося. – Нефила! Смотри на меня. Я еще маленький, чтобы заниматься полноценным сексом!

– Через сколько месяцев после свадьбы ты родился? – напряглась я.

– Через восемь. Но я доношенный, сам смотрел справки из родильного дома.

– Это как-то связано с потенцией у мальчиков одиннадцати лет? – ничего не понимает Нара.

– Нет… Да, это мне для дела нужно, – пробормотала я. – Итак, вы еще не занимаетесь полноценным сексом? Ну тогда расскажите, что такое – неполноценный секс, давно хотела это выяснить.

– Это лучше расскажет Марго, она специалист, у нее получится доходчивей, – заявила Нара.

– А мы иногда просто обнимемся крепко-крепко и спим, – дополнил картину неполноценного секса Ося. – Мы так делаем, когда нам очень страшно.

– Отлично. – Я нашла в себе силы встать и пройтись по комнате. – Вчера вечером, когда Ося выпил водки…

– Его Ёрик напоил! – заступилась за Освальда Нара.

– …И заблевал и без того грязнющий шарф Ёрика. После этого вы оба упали в ванну…

– Он очень тяжелый оказался, когда пьяный! – продолжает оправдываться Нара.

– И после ванны вам стало так страшно, что вы залезли голые под одно одеяло и заснули, обнявшись! Правильно ли я объясняю некоторые концепции неполноценного секса?

– Правильно. Теперь ты сама видишь – никакой это не секс, – кивнул Ося. – Нам хорошо вдвоем, так хорошо, как будто мы – это один человек. Через двенадцать минут по коридору пробежит отец, – невозмутимо, не меняя интонации, вдруг заметил Ося. – Он услышит твой голос, заглянет сюда, и его не пробрать какими-то там концепциями секса, даже неполноценного.

Я бросилась к двери.

– Нефила! – укоризненно крикнул Ося.

Я дернулась и остановилась.

– Мне всего лишь нужно одеться, – разъяснил он. – Моя одежда сохнет в ванной.

– Одевайся, мне уже давно пора на кухню. А если Гамлет увидит тебя здесь одетого, но в такую рань – это не покажется ему странным?

– Он знает, что мы с Нарой обожаем лежать в обнимку, – крикнул Ося из ванной.

– По-моему, Гамлету это совсем по барабану, – прошептала Нара, одеваясь. – Один раз он зашел в спальню, когда мы заснули. И просто накрыл нас одеялом.

– Пойду-ка я отсюда, ладно?

– Подожди, Ося хотел тебе что-то сказать.

– Я хотел сказать, что вчера вечером, когда вы уже легли спать, приходил Прикус.

– Очень интересно, надеюсь, он не видел вас голыми в одной кровати? Это будет просто катастрофично, потому что несчастный охранник похудел за последнее время килограмм на десять и так просто не расстанется…

Нара хлопнула в ладоши. Я замолчала, затравленно осмотрелась и попросила:

– Отпустите меня, мне нехорошо, мне нужно побыть одной и подумать!

– Прикус осмотрел одежду Гамлета. Ощупал куртку, – не обращает внимания на мои страдания Освальд. – Когда я его заметил, он ставил на полку папин ботинок.

– Это все? – Я взялась за ручку двери, совершенно не горя желанием столкнуться с Гамлетом в коридоре и выслушивать его наставления по правильному образу жизни – обычно такие объяснительные приступы накатывали на него именно после пробежек.

– Она ничего не воспринимает на слух, лучше показать, – посоветовала Нара.

И мы с Освальдом пошли в другую часть дома. В коридоре мальчик взял с полки туфлю Гамлета и зачем-то показал мне подошву. Потом вынул из кармана джинсов маленький перочинный нож и стал ковырять этим ножом каблук. Когда я уже решила, что этот день по своей экстравагантности превосходит даже первый день моего приезда в Загниваловку и что мальчика нужно показать врачу, и Нару… нужно показать врачу!.. В этот момент Ося торжествующе поднес к моему лицу туфлю – отдельно и широкий каблук – отдельно. При этом он очень странно на меня смотрел и шипел:

– Тс-с-с…

– А это…

Ося топнул ногой и прижал указательный палец к губам. И только когда каблук оказался у его носа, я заметила, что в этом каблуке есть углубление, а в углублении…

Нет, определенно я не готова к борьбе на выживание. Бедный Ёрик! И его тщетные надежды на меня как на союзницу! В каблуке находился маленький приборчик, я даже вспомнила, что Ося называет такое «жучком», разве не смешно? По-моему, очень смешно. Сообразив, что Гамлет вчера стоял на мосту в этих туфлях, мне стало еще смешнее и я хохотала минут десять – пока Ося вел меня в спальню, поил водой и звал Гамлета.

– Давно это у нее? – поинтересовался Гамлет.

– Уже девять минут с секундами.

– Чем здесь воняет? Чертов Ёрик, весь дом провонял. Нефила, смотри на меня! Сюда приходил Ёрик? Он к тебе приставал, да? Нефила, смотри на меня!

– Пап! – повысил голос Ося. – Я испортил твою туфлю. Поэтому Нефила и смеется. Я отковырял каблук. А ей стало смешно. Может, позвать врача?

– Лучше позови Ирину Дмитриевну. Нефила, если ты не прекратишь, придется тебя ударить – у тебя настоящая истерика.

– А у тебя в каблуке!.. Генерал…

– Ты хочешь сказать о прослушке? – Лицо Гамлета, расплывающееся в пелене слез, то отдаляется, то приближается, с озабоченным участием и – как мне почему-то кажется – с надеждой на сумасшествие. – Ося нашел в моем ботинке прослушку Генерала? Подумаешь, новость! Не стоит из-за этого так расстраиваться. Пойдем в ванную, умоемся и перестанем смеяться, а то животик заболит. Вот так, вот и умница…

– Но как же… – икаю я, передвигаясь под его руководством к ванной комнате. – Мы же стояли с тобой в этом ботинке на мосту! Он же все теперь знает!

– Вот так, осторожно. Конечно, знает. Я никогда от него ничего не скрывал в этом деле. Я честно и откровенно все рассказал еще тогда, он знает все, только не верит в это. Продолжает вынюхивать, высматривать, подслушивать.

– По… по-почему?

– Потому что не верит. Денег-то нет. Даже тела Кобры нет. Вот он и не верит. Если честно, при таком исходе дела я бы тоже не поверил. Обними меня за шею, я тебя в кровать отнесу.

В лежачем положении мне стало легче.

Пришла Ирина Дмитриевна, принесла манную кашу в виде белой воздушной горки, посыпанной орехами. И две ложки.

– Вы с этой стороны начинайте, а я с другого боку, ладно?

– Я не смогу, я…

Она первая зачерпнула сладкую пену и долго потом ее смаковала, закрыв глаза.

– Знаете, не нравится мне сочетание кураги и ванили. Что скажете? – спросила она. – Не обращали внимания? Может быть, абрикосовый вкус с ванилью не сочетается?

И я зачерпнула ложкой со своей стороны.

Не сочетается пряная ваниль с острым горьковатым привкусом абрикосов. Совершенно.

Летом я встретилась с Макаром. Он приехал в Москву, позвонил, и я впервые села за руль подаренного мне после свадьбы «Порше». Поколесив по городу, мы остановились у зоопарка и зачем-то купили билеты, выстояв разноцветную и увешанную шариками очередь из детишек.

Побродили, помолчали, посмотрели друг на друга сквозь две сетки у хищных птиц.

– Зачем мы сюда пришли? – спросил Макар.

И я сказала, что хочу посмотреть на горилл.

– Посмотрела? – тихо спросил меня Макар у клетки с обезьянами. – Теперь скажешь, зачем тебе гориллы?

– Папочка… Твой брат Доломей влюбился в женщину, которая здесь умерла.

– Боже мой! Только не говори, что она была пациенткой Марго, ладно? А то я еще подумаю, что Доломей влюбился в зоофиличку.

– Не буду… Расскажи.

– Что?

– Просто – расскажи!

– Хорошо. – Он осмотрелся и повел меня к змеям. – Я расскажу, кем хотел стать в детстве.

– Кем? – насторожилась я, разглядывая парочку кобр.

– Коллектором. Я хотел стать поставщиком-коллектором и жить в Бразилии.

– Почему в Бразилии?

– Потому что там находится серологический институт. В нем делают змеиные сыворотки и противоядия от укусов пауков.

– Понятно… А чем занимается поставщик-коллектор в Бразилии? Только не говори мне, что он отлавливает змей и пауков, чтобы отбирать у них яд!

– От тебя ничего не скроешь, – смеется Макар.

– От тебя тоже! Эта женщина действительно была пациенткой Марго.

Мы помолчали.

– Почему ты поступал в военное училище, если хотел стать собирателем ядов у пауков?

– Потому что вырос. И многое понял. Досижу в конторе срок контракта и попрошусь плавать. Теперь ты расскажи.

– Я застряла. Ничего не знаю, ничего не могу поделать.

– Выдернуть тебя? – спросил Макар, наклонившись и высматривая что-то у змей.

– А можно любить без памяти двух мужчин сразу?

– Да-а-а… – Он выпрямился и покачал головой. – Тебя так просто не выдернуть. На следующее лето… – начал он говорить о будущем, я закрыла ему рот ладонью.

– Следующего лета может не быть, – прошептала я.

Тогда он сделал укоризненные глаза и закрыл мне рот ладонью.

Мы оба старались изо всех сил и ни разу не сцепились зрачками.

Но оно наступило – следующее лето. Лето трех девяток, которые, если перевернуть, превращаются в три шестерки. Наступило, как и полагается, первое июня. Прямо с семи утра и наступило. С приходом Прикуса. Он постучал в дверь спальни. Я, зачумленная сном, долго соображала, откуда вообще звук, потом накинула халат, босиком побрела к двери и даже спросила: «Кто там?»

– Лето наступило, – объявил Прикус, просовывая в дверь букет роз. Огромный, шипастый – как три года назад.

Я отшатнулась. Прикус открыл дверь пошире и бросил букет мне под ноги. Розы рухнули с шорохом спиленного ветвистого дерева.

– Неувязочка получается, – начал объяснять Прикус. – Мне приказано отбыть по делу. И может так случиться, что я больше в Россию – ни ногой.

– Неужели? – с трудом скрыла я облегчение и даже добавила, зевая и изображая некоторую удрученность: – Как долго мы можем не увидеться?

– Долго. Я стучал в спальню Тегенарии, а там закрыто. Она не выходит. Обозвала придурком.

– Ты не можешь стучать к ней в спальню! – начала просыпаться я. – Ей еще нет десяти лет! Еще целая неделя до десяти!

– Такие обстоятельства, – пожал плечами Прикус. – Но розы я все равно нес тебе. Девяносто девять штук. Мне сказали, что должно быть нечетное количество. Возьмешь?

– Я их потом по пять штук растащу по вазам, не беспокойся. Куда ты все время смотришь?

– На твои ноги. Я вдруг подумал: что, если тебя поставить в розы?

– Нет уж! – отбежала я от двери и убедилась, что розы не дают Прикусу погнаться за мной и силой сунуть ногами в этот костер шипов – перепрыгнуть сразу не удастся, разве что если он разбежится в коридоре?..

– Не дергайся. Я принес кольцо для Тегенарии. Отдай ей через неделю.

Что-то в его облике показалось мне жалким. Худоба делала фигуру Прикуса одновременно и стильной, и слегка болезненной.

– Стой здесь, – приказала я. – Через розы не переступать! Я позову Тегенарию. Сам отдашь.

Бегу к ванной комнате, через нее – в пустую спальню, оттуда – в коридор.

– Ты совсем сбрендила? – покрутила пальцем у виска Тегенария. – Ты еще калым за меня возьми!

– Что такое калым? – спросил Ося.

– Доброе утро, как хорошо – ты уже одет! Тегенария пойдет со мной и сама скажет Прикусу о своем решении.

– Она еще маленькая отвечать за такие решения! – возмутился Ося.

– Если она считает себя достаточно взрослой, чтобы спать с мальчиком двенадцати лет, пусть найдет в себе силы пережить неудачное сватовство!

– Ты, Нефила, с утра всегда такая тупая, – заметил Ося. – Мы потому и спим вместе, что она еще маленькая! Можно мне хотя бы пойти с ней?

– Ни в коем случае! – заявила я категорично. – Женщины в нашем роду всегда самостоятельно решали все проблемы с мужчинами.

– Это в каком смысле? – удивленно оглядывается Нара, пока я подталкиваю ее в спину к лестнице.

– Во всех смыслах!

– Ты что, вот так запросто собираешься пообещать меня какому-то тупому охраннику?

– Нет. Я хочу, чтобы ты сама все ему сказала. Категорично. Чтобы он больше не таскал мне кусты роз и не угрожал сунуть в шипы ногами!

– Так бы и сказала! – обрадовалась Тегенария.

– Только без экстремизма!

– Ладно.

– И никаких необоснованных угроз!

– Хорошо.

– Никакого мата и личных оскорблений!

– Я уже год не ругаюсь!

– Ну, тогда – вперед!

– И как я выгляжу? – сладеньким голосом поинтересовалась Тегенария, тряхнув плечиками.

Я с негодованием замахнулась, она убежала, смеясь, к высокой фигуре у открытой двери.

– Прикус! – радостно закричала Нара. – Нефила говорит, что ты пришел меня сватать? Что это? О, кольцо! Прикус, ты – дурак, оно же мне велико, если только засунуть сразу три пальца… Ты его что, мерил на свой…

– Нара! – успела я добежать.

– Ой, извини, чуть не сорвалось. Прикус, как тебя зовут?

Тут я узнала, что Прикуса зовут Владимир.

– Володя, – доверительно сообщила Нара, – я еще маленькая принимать решения. Приезжай лет через пять. Понимаешь, к моменту полового созревания у девочек меняется и психика, и восприятие жизни. Вдруг у меня все так сильно изменится, что я на тебя сразу западу без памяти, как Нетка на Гамлета, а?

– Я приеду, – серьезно пообещал Прикус.

– Ты же хотела сказать… – растерянно напомнила я.

– Мы отлично друг друга поняли, да, Володя?

– Я понял, – кивнул он. Подошел сначала ко мне, взял безвольную ладонь и слегка пожал ее. – Спасибо. – Потом – к Наре, та сама протянула ручку. Прикус бережно потряс ее и смущенно отпустил.

– Ты не вернешь ему кольцо? – тихонько процедила я сквозь зубы.

Нара только молча сделала ручкой уходящему Прикусу.

– Что это ты творишь? – накинулась я на нее, когда грустная, чуть сутулая фигура скрылась за поворотом коридора. – Ты же собиралась от него отделаться?

– А я разве не отделалась? Я что, прыгнула ему на руки, предложила меня забрать немедленно из этого дурдома, обещала стирать носки, варить борщ из свиной лопатки и рассказывать анекдоты?

– Нара!.. – схватилась я за голову в ужасе от того, что она все это запомнила.

– Что – Нара? Ты совсем какая-то чумная стала в этом доме! Мне первый раз в жизни предложили выйти замуж, могу я хотя бы получить удовольствие?

Восемьдесят пять, еще пять – девяносто, еще пять – девяносто пять… Осталось пять роз. Странно. Начнем сначала. Десять, пятнадцать, двадцать, в этом ведре сразу пятнадцать – тридцать пять… Ничего не получается. Прикус притащил на свое сватовство четное количество роз!

Я еще раз обошла свою спальню, отсчитывая розы в банках, в вазах, в двух ведрах – по пятнадцать, еще у пяти я отрезала головы, и они плавают в керамическом салатнике вместе с зажженными свечками. Считай, не считай – получалось ровно сто роз.

Пришел Гамлет и охнул.

– Кто-то умер? – спросил он, осмотрев спальню, резко поменявшую цвет на ярко-красный.

– Сплюнь!

Рассказывая через месяц Марго историю с розами, я уверяла ее, что несчастье случилось именно из-за моей безалаберности.

– Нужно было всего-то съесть лишнюю розу! – повторяла я в прострации. – Просто съесть эту чертову лишнюю розу, а мне было лень!.. Понимаешь: лень! Гамлет зашел и спросил: кто-то умер? В этот момент и нужно было съесть розу. Почему, спрашивается, я этого не сделала? Я поделила все цветы на нечетные букеты, а если бы я съела последнюю розу, пришлось бы кое-что переставить. Не смотри на меня так! И не смей рыдать… Я же уже не плачу. Второй день уже не плачу. Потому что в последнем букете тогда осталось бы четыре розы, а это – четное количество! Пришлось бы все переставлять, а мне было лень!

– Я не смотрю на тебя, не смотрю, – давилась Марго в платочек, – я плачу потому, что ничем не могу тебе помочь! Будь проклята моя профессия, я ничем не могу тебе помочь!

– Если хорошенько измельчить, я бы могла съесть и ствол с шипами!.. Если мелко-мелко, в миксере…

– Почему ты не можешь ей помочь? – рыдает рядом на диване моя мама. – Ты же специалист, помоги моей девочке, пусть она прекратит говорить о розе, принесшей несчастье, и о том, что виновата!

– Я не могу, – рыдает Марго, – я уже почти двадцать лет учу людей получать удовольствие от траханья, я забыла, как нужно отвлекать от смерти!

В подступающем безумии я металась по дому почти сутки – не могла в уме переставить правильно девяносто девять роз – у сотой я уже мысленно во всех подробностях сжевала лепестки и заглотала зеленую массу перемолотого ствола с шипами. Получалось, что если бы я съела в тот злополучный день сотую розу, то последний букет стал бы похоронным – из четырех штук. Значит, забираем из него розу – засовываем в предыдущий, но тогда… Тогда там – шесть – четное! И так далее – по цепочке, к полному отчаянию невозможности ничего понять и вернуть.

Истощив свой мозг до отупения, я свалилась на ковре в обморочной слабости и только тогда, разглядывая потолок и освободив память на несколько минут от вида сгоревшей машины Гамлета и зажаренного в ней до состояния головешки скорченного силуэта, нашла выход. Все оказалось очень просто. Нужно было, как в замедленной съемке с обратным ходом, мысленно вытащить розы из ведер, банок и ваз, скинуть их в кучу у порога и поделить всего лишь на девять букетов! Девять букетов по одиннадцать роз! И ни одного – похоронного! Элементарно…

Я села, осмотрелась и поняла, что стала вдовой. Прошлась по дому. Из окна второго этажа был виден двор у дома Генерала, много машин в нем, незнакомые люди, снующие в странных позах обреченных на жизнь и потому слегка виноватых людей. Садовник поливал из шланга огромные цветущие кусты пионов, дорожку и фасад дома – июль. Жара…

– Я садовником родился… Я садовником родился, не на шутку рассердился…

Нара услышала, что я напеваю, и побежала сказать Ирине Дмитриевне, чтобы она сделала мне укол. В те дни мне часто делали уколы.

– Больше не надо, – решительно отказалась я.

– Но ты же опять об этом, – прошептала Нара, гладя мою руку.

– Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме… розы!

– Вот видишь! – стиснула мои пальцы Нара.

– Ерунда. Все в порядке. Ирина Дмитриевна, не обсудить ли нам поминальное меню? Что там полагается сразу после похорон? Блины и рисовая каша с изюмом. Потом подадим филе из утки с чесночным соусом, фаршированную грибами и улитками горбушу, баранину с черносливом, брынзу с орехами… Да, чуть не забыла – пирожки с яблоками и селедочное масло. Это – на десерт. Красная Шапочка – на десерт. Для масла нужна отварная рыба и красная икра – это важно, а для теста – творог. Кажется, все…

– Форель подойдет?.. – очень тихо спросила Ирина Дмитриевна. – Позавчера… Позавчера утром… – Она подавила в себе упоминание о том дне и посмотрела на меня чистым и спокойным взглядом. – …Привезли отменную форель.

– Прекрасно!

– Чернослив предварительно замочить?

– В крепком чае! – удовлетворенно кивнула я.

Первого человека, который сумел меня хоть как-то удивить после похорон, звали Докучаев Антон.

– Следователь спецотдела, – представился он.

Поскольку я никак не отреагировала – продолжала сосредоточенно пропалывать грядку с салатной горчицей, – он счел нужным уточнить:

– Отдела по борьбе с бандитизмом.

– С бандитизмом? – удивилась я и встала с колен.

– Так точно, – кивнул невысокий и на вид жутко застенчивый молодой человек. – Ваш тесть… То есть отец погибшего, то есть не отец…

– Генерал, – подсказала я.

– Так точно. Он просил именно наш отдел расследовать смерть его…

– Бывшего зятя, – подсказала я. – Значит, Генерал сделал так, чтобы смерть Гамлета расследовал отдел по борьбе с бандитизмом?

– Так точно, – совсем запарился следователь.

– Он думает, что машину моего мужа взорвала какая-то банда?

– Не совсем так, но…

Я предложила пройти в дом. Когда мы шли по дорожке вдоль бассейна, глаза следователя мученически застыли на голубой поверхности воды, и я показала на зонт с другой стороны бассейна. Уговаривать его пришлось долго – он затравленно озирался, краснел, прижимал к груди папку, но в конце концов поверил, что здесь, кроме меня, никого нет, закатал брюки и снял туфли.

Мы сидели под зонтом, болтали ногами в воде.

– Ваш муж в последнее время не получал угроз по телефону или почтой?

– Снимите пиджак, жарко.

– Спасибо. У меня по документам получается, что он избавился почти от всех своих активов, а поскольку не было вложений в новое предприятие, можно предположить шантаж.

– Я пойду в дом, принесу нам попить.

– Не было ли между вами в последнее время отчуждения, непонимания?..

– Лимонад.

– Что, простите?

– Лимонад. Его долго делать. Нужно порезать лимоны и апельсины, а апельсиновые корочки измельчить в миксере и залить небольшим количеством кипятка, потом добавить…

– Может быть, у него была другая женщина? – отчаянно посмотрел на меня следователь.

– Минут двадцать, не меньше. За это время вы отлично искупаетесь. Не стесняйтесь, там на лавочке лежит полотенце. Потом вытретесь насухо и оденетесь.

– Минуточку!

Я ушла, не оглядываясь. В кухне, занимаясь лимонадом, смотрела в окно на несчастного Антона Докучаева. Дольше всего ему далось расставание с папкой – он отнимал ее от взмокшей рубашки минуты три. Само раздевание потом произошло со страшной скоростью.

– Кто это? – с ужасом спросила Ирина Дмитриевна, когда бледные ягодицы мелькнули в воздухе, чтобы погрузиться в восторженный всплеск.

– Следователь отдела по борьбе с бандитизмом.

– Я могу чем-то помочь? – вдруг спросила она.

Ирина Дмитриевна с вышколенностью идеальной домработницы никогда прежде ничего такого не спрашивала, никогда не предлагала свои услуги – всегда молча ожидала, когда прикажут или позовут.

– Спасибо. – Я задумалась, запаривая измельченные корочки с листиками мяты. – Вы не могли бы посмотреть вещи Гамлета? Одежду, нижнее белье, какие-то мужские мелочи по бритью, косметику. Стыдно признаться – я ни разу не погладила ему брюк, ни разу не постирала рубашки и совершенно не знаю, чего может не хватать в гардеробе.

– Конечно, – кивнула Ирина Дмитриевна, – я посмотрю. А вы не стыдитесь. Все придет в свое время. Сразу научитесь, если припечет. Вы много чего умеете, недоступного большинству людей.

– Да?.. – удивилась я, доставая лед. – Что, например?

– Вы в себя верите.

Залитая полуденным солнцем, медленно проходя с подносом в руках по дорожке, я пыталась нащупать в себе веру. Ну, еще одно усилие, самое маленькое!..

– Нефила Доломеевна! – Бодрый следователь с мокрыми, зачесанными назад волосами решил взять инициативу в свои руки. – Скажите честно, вы будете мне помогать?

– Честно?

Я осмотрела его лицо. Не нашла в глазах ничего, что могло бы меня убедить в его лицемерии, умении скрыть правду, притвориться или соврать, и честно ответила:

– Вряд ли.

Такой следователь мне не нужен. Он никого не сможет обмануть, скрыть вдруг возникшие обстоятельства, а уж вести расследование за спиной начальства!..

– Я так и подумал, – не огорчился он. – Тогда мне от вас понадобится всего лишь мелочь. Дело в том, что в багажнике сгоревшего автомобиля обнаружены металлические защелки от достаточно объемистой тары. Чемодана, например. Осмотрите вещи своего мужа – все ли на месте? Вы должны знать, сколько у него было рубашек, брюк и туфель. Да! Еще, если можно, обратите внимание, не пропали ли косметические принадлежности, драгоценности – если он их носил – и личный архив.

– Архив?

– Какие-то фотографии, пара рисунков сына, всякие мелочи, которые обычно хранятся бессмысленно, но с любовью, вы меня понимаете? Если ваш муж, ничего вам не сообщив, собрался куда-то уехать с достаточно большим чемоданом и огнестрельным оружием в количестве двух пистолетов и одной винтовки, то вполне возможно, что это был тайный отъезд, и убедиться в этом возможно, только если он прихватил с собой и небольшой архив на память… так сказать, о… второй жене. Извините.

– А вы не извиняйтесь, – отмахнулась я.

– А вы не обижайтесь тогда – сами отказались помогать. Не хотите говорить, была ли у него женщина. И про угрозы опять же…

– При чем здесь женщина? Вы – следователь отдела по борьбе с бандитизмом, вот и ищите бандитов, раз вам так Генерал приказал!

– Да я землю буду носом рыть, пока не отловлю всех бандитов! – весело посмотрел на меня Докучаев.

Странно как посмотрел. Может быть, я зря ему не доверяю?

– Далась вам эта женщина!.. На что вы намекаете? Что муж мне изменял и поэтому я от него избавилась? Это смешно. Взрывчатка – не мой стиль.

– А что бы вы выбрали? – поинтересовался следователь.

– Конечно, яд! – воскликнула я. – Это же очевидно!

– Понятно… Какой именно, разрешите полюбопытствовать?

– Сейчас подумаю… Каракурта или тарантула. Желательно – каракурт.

– Почему? – застыл на моем лице глазами следователь и слегка побледнел.

– Эти два вида ядовитых пауков можно легко найти у нас на юге, не выезжая в экзотические страны. Поймать паука, поместить его в коробочку, привезти в нужное место и собирать потихоньку яд – необходимое количество. Понимаете, яд пауков действует на организм человека как стрихнин. Но если стрихнин в чистом виде еще можно обнаружить при вскрытии, то о наличии паучиного яда по анализам трудно догадаться. Сначала человек выглядит чересчур возбужденным, потом – упадок сил, затрудненное дыхание, частичный паралич.

– А почему каракурт?

– Потому что у тарантула в яде больше гемолитических веществ, разрушающих кровь. Грамотный гематолог может заподозрить. А у каракурта преобладают нейротоксические вещества, которые…

– Вы занимаетесь насекомыми? – перебил Докучаев.

– Нет, я… как бы это сказать… Меня интересуют только пауки.

Если бы в тот момент следователь спросил, что означает мое имя, я бы точно столкнула его в воду – в костюме и галстуке, с папкой под мышкой. Но он не спросил. Он надел носки, сосредоточенно зашнуровал туфли и посмотрел на меня с сомнением.

– Что еще?

– На обыск дома никакой надежды, так ведь? – с извинительной улыбкой спросил Докучаев.

– Что вы хотите найти?

– В идеале – пульт. Мы обнаружили почти все составляющие от детонатора, определили его тип и количество взрывчатки.

– Вы хотите найти в моем доме пульт дистанционного управления, с которого кто-то послал сигнал на взрыв?

– Это было бы логично. Вариант, когда взрыватель мог сработать сам, маловероятен. От вашего дома до места происшествия – чуть больше пятисот метров. Машина взорвалась на ходу, в отдалении от строений, на пустой дороге. Кстати, где вы были во время взрыва?

– На процессе. Еремей Срулевич пригласил меня на суд, послушать его выступление в защите. Я звонила в то утро Гамлету, потому что мы не виделись – он бегал, когда я встала. Я звонила… Я звонила сначала в дом, а потом на его телефон в машине.

– Посмотрим… Еремей Срулевич Кац, юрист.

– А что там про меня написано? – Я стала на цыпочки, пытаясь заглянуть в папку.

– Вы для нас – натура загадочная, Нефила Доломеевна. На вас ничего нет.

Вернувшись в дом, я попросила у Ирины Дмитриевны ключ от ванной. Она посмотрела удивленно.

– От перламутровой, – уточнила я.

Она думала несколько секунд, потом протянула всю связку, выделив небольшой ключик для замка в поворачивающейся ручке.

Такой роскоши я не ожидала. Комната была квадратной, с двумя окнами, один из ее углов занимала сама ванна – треугольная, сделанная в виде глубокой створки раковины, с изящно выгнутым волнообразным бортиком, отсвечивающая разводами бензина в яркой летней луже. Перламутр… Я потрогала рукой поверхность. Теплая. Осмотрела отверстия для подачи воды. Джакузи. Интересно, Синичка лежала мертвая в спокойной воде или в красных гейзерах?

Стойка с полочками, занятыми баночками и пузырьками, на вешалке – два халата, прозрачная пластиковая сумка-косметичка с открытой древней упаковкой тампаксов, маникюрным набором и щетками для волос; рядом с сумкой висела шелковая абрикосовая рубашка на бретельках и… такого же цвета трусики. Меня отнесло в сторону от почудившегося запаха чужого тела, пришлось присесть на изогнутый наружу краешек ванны.

Сама не знаю, как получилось, что я сбросила шлепанцы и ступила босыми ногами в ванну. Постояла, подумала и… прилегла. Голова удобно устроилась на выступе. Повернулась направо – баночка с солью для ванн, налево… Я застыла и долго еще уговаривала себя не брать в руки и не открывать опасную бритву с костяной ручкой.

Не хотелось двигаться, даже думать. Мозги мои, похоже, совсем отключились, потому что вдруг стало больно указательному пальцу. Я очнулась и потащила его в рот, осматривая кровоточащую ранку. Оказывается, моя правая рука стала шарить под фигурным выступом ванны, что-то искать, ощупывать. Дождавшись капли крови из небольшой царапины, я мазнула по перламутру. Значит, я в себя верю, да?.. Я верю. Верю… А тогда что это за красное пятно от моего пальца? Жертвоприношение?

Мне не давала покоя упаковка тампаксов. Не отдавая отчета и даже не пытаясь подумать, на кой черт мне это надо, я встаю, беру с вешалки – осторожно, стараясь не прикоснуться к шелковой рубашке, – прозрачную сумочку и укладываюсь с нею в ванне. Выпотрошив сумку на живот, смотрю на щетки с запутавшимися в них светлыми волосами, трясу коробкой, высыпая тампаксы. Они вывалились на меня карикатурными подобиями сигарет – с хвостиками, а потом… Последним из коробки выпал медальон. Такой же, как у Оси. Я даже подумала, что это он запрятал в такое странное место медальон с крошечной фотографией своей матери, но после некоторых усилий из открывшейся круглой створки на меня глянуло веселое лицо юного мальчика в обрамлении тонкой изогнувшейся прядки волос цвета спелого каштана. Трогаю пальцем волосы. Смотрю на фотографию. Это лицо мне незнакомо. Итак, Александра Синицына прятала медальон с чьей-то прядкой волос в упаковке тампакса. Медальон с ее волосами хранится у Оси. Кто же носит твой медальон, Гамлет? Где он?

– Кто – он? Ты с кем разговариваешь? – спросил испуганный Ося, застывший в открытой двери. Снизу из-под его руки выглядывает Нара.

Отлично… Наверняка я отлично смотрюсь в этой ванне, обсыпанная тампаксами.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом спрашивает Нара.

– Я?.. Медитирую, – уверенно заявляю я, встаю, стряхиваю с себя тампаксы, незаметно пряча медальон в карман халата.

– И бритву трогала? – подозрительно прищурился Ося.

– Бритву? Зачем? – застыла я, переступив одной ногой через край раковины.

– Ты ведь не собираешься… – задумался он, подбирая слово. – Ты ведь не думаешь, что жизнь больше не имеет смысла?

– Еще как имеет! – С трудом, но удалось перетащить и другую ногу и не упасть при этом.

– Хочешь поговорить о Гамлете? – спрашивает Нара.

– Здесь?..

– Можем пойти в подвал, – предложил Ося. – Там чисто.

– В подвал? Это где трубы водопроводные и электрогенератор?

– Есть еще комната, куда сносят старую мебель.

– Мебель, – киваю я, размышляя, стоит ли сейчас собирать все, что набросано в ванне. – Мебель – это хорошо…

Потом соберу. Сейчас мне не помешает какая-нибудь мебель.

– Ты плетешься, как больная! Может, вызвать врача? – посочувствовала Нара, когда я опять присела на ступеньку – в третий раз подкосились ноги на лестнице в подвал.

– Только не врача! В крайнем случае – следователя. Куда вы меня привели? Это называется – чистое место?

Неуверенно останавливаюсь в проеме, осматривая свалку пыльных продавленных кресел, висящие на стенах раскладушки в паутине, огромный торшер со шляпой мухомора.

– Я сказал «чисто» в смысле – никаких прослушек! – объясняет Ося.

Какое облегчение! Последний год мне стало казаться, что даже в сливе биде что-то подозрительно поблескивает.

– Пройдем к окошку, там уютней.

Втроем мы прошли к окошку и уселись на древний диван с деревянной спинкой.

– О чем будем говорить? – осмотрелась я.

– О чем-нибудь успокоительном, – пообещала Нара, поджала ноги и легла мне головой на колени.

– Если ты собираешься умереть, – начал успокоительную беседу Ося, – пожалуйста, не делай это в маминой ванне.

– Я не собираюсь умереть и больше не залезу в ванну твоей мамы. Здесь есть старые альбомы с фотографиями?

– Нет, конечно. Фотографии хранятся в библиотеке у деда, даже совсем старые, еще прошлого века, – ответил Ося и подозрительно на меня посмотрел. – Кого ты хочешь увидеть?

– Ну, вообще… Вон те коробки от обуви, что в них?

– Мамины игрушки, – встал Ося и закрыл собой обзор стола, на котором лежало несколько обувных коробок – друг на друге.

– Ладно, ладно. Не прыгай. Как мы теперь будем жить, думали? Мне одной с вами не справиться.

– Ты так говоришь, потому что есть кто-то на примете?

– Нара, ну что за чушь!

– Не чушь! Я ничего не имею против, если ты снова выйдешь замуж.

– Я тоже, – пожал плечами Ося.

– Вы!.. Вы маленькие злые извращенцы! Как вы можете говорить мне такое? Еще сорок дней не прошло после смерти Гамлета! Ося! Ты разве… Ты не скучаешь?

– Нет, – спокойно ответил Ося. – Я ничего не чувствую. Наверное, отец специально так сделал, что я ничего не чувствую.

– У Оси есть теория, что Гамлет его специально унижал и оскорблял, чтобы не травмировать психику ребенка своей смертью. Заранее подготовил, чтобы Ося не страдал, – разъяснила Тегенария.

– Ради бога, замолчите оба! – взмолилась я.

– Дед говорил, что Гамлета бил отец. Ну, в смысле, воспитывал. А когда его отец умер, Гамлет нисколько не переживал – ему было тогда двенадцать лет. Он даже испытал облегчение. Может быть, взрослые так делают специально, чтобы их не любили и не понимали, тогда смерть не будет страшной. – Теперь и Освальд поджал ноги и пристроился головой на моих коленях.

Я погладила одной рукой его волосы, а другой – волосы Нары.

– И давно ты так думаешь об отце?

– Давно. Помнишь, в Загниваловке? Он сказал, что круглый сирота. Сирота, понимаешь? Он даже не вспомнил обо мне. Тогда стало ясно – я тоже круглый сирота. Мне даже сестренка не светила по вашему дурацкому брачному соглашению.

– Ты… – Я проглотила подступившее к горлу удушье, пыталась вспомнить и не смогла – я не смотрела тогда за столом на Осю, я была слишком занята собственной обидой! – Тебе стало очень больно?

– Мне стало… – Ося подумал и уверенно закончил: – …одиноко. Это не больно и не страшно. Это даже хорошо. Ни о ком не нужно думать. И тебе не нужно думать, что ты не справишься. Потому что мы поедем с Нарой осенью в Лондон.

– Как интересно… – равнодушно прошептала я. – Почему – в Лондон?.. Зачем в Лондон?..

– Учиться, конечно, – объяснил Ося. – Тебе придется поехать с нами. Иначе Нару не пустят. Она еще маленькая.

– Ося. – Я ухватила его за ухо. – Неужели ты решил заняться устройством моей жизни? Ты ведь со мной не справишься, я даже хуже двоих детей, которые пьют водку и спят вместе голые!

– Я не пью, – шептала Нара в подступившей дреме, – я только один раз попробовала, мне не понравилось.

Сквозь грязное стекло пробилось закатное солнце, рассыпавшись отблесками на металлической спинке с шишечками, на хрусталиках запыленной люстры и раздробив тусклое пространство подвала на мозаичные отсеки. И тогда я вдруг словно прозрела. «Один будет мне зятем, а другой – сыном». И герб клана Тейманов, который Гамлет не стелил в свою первую брачную ночь, потому что Александра Синицына уже была беременна. Солнце переползло по стене, высвечивая красноватым огнем висящие впритык старые чеканки по металлу – женский профиль на фоне плакучей березки, лошадь с развевающейся гривой, кораблик с парусами – и тогда рассыпанная картинка в калейдоскопе свернулась в четкий и гармоничный узор. Я дернулась и задержала дыхание, чтобы не разбудить задремавших детей и чтобы рука судьбы, подставившая калейдоскоп, не дрогнула и не сбила в моей голове пойманный узор – такой разноцветный, симметричный, изящный.

На сороковой день на кладбище собрались все, кто был на похоронах. Тогда я не обратила внимания, а сейчас удивилась: в последний путь его провожало очень мало народу. Кроме меня и детей, пришли Клара Аристарховна, Ирина Дмитриевна, генеральская чета, их садовник (?) и Агелена с одной-единственной желтой розой.

Агелене и сейчас рядом со мной было неуютно.

– Можно обойтись без соболезнований? – первым делом спросила она, обрывая у розы лепестки и бросая их на свежий холм земли.

Я только пожала плечами.

– Почему его так долго не хоронили? – второй вопрос.

– Проводили анализы биологического материала, исследования разные.

– Что-нибудь нашли? – Это был третий вопрос и последний. Больше мы не говорили: я вместо ответа более пристально осмотрела ее безмятежное лицо и отстраненный взгляд слишком занятого своими проблемами человека. Она только мазнула взглядом по моему лицу, с подозрительной поспешностью отводя зрачки. И ее глаза… Ее глаза залимонились!

Мой ступор у только что установленного небольшого постамента все провожающие восприняли как естественное состояние скорби и тактично удалились к автобусу. А я стояла и судорожно соображала – почему она злится? На что она злится? На мое спокойствие или на мою непонятливость?

На сорок второй день Ёрик привез нотариуса. Тот перечислил, что я наследую как вдова. Квартира в Москве, загородный дом, автомобиль и десять тысяч долларов на банковском вкладе. У детей были отдельные именные вклады, которыми они не могли распоряжаться до своего совершеннолетия.

– Я тебя предупреждал! – стиснул ладони Ёрик и поместил их между колен. – Я же тебе все объяснил еще год назад, почему ты меня не послушалась?

– А моя кобыла? – искренне загрустил Ося.

– А самолет? – прошептала Нара.

Нотариус разъяснил, что кобыла как предмет дарения остается в полном нашем распоряжении при условии, естественно, вовремя внесенных платежей за аренду места в конюшне и уход. А о самолете придется забыть: десять тысяч на вкладе – это максимум восемь полетов на среднюю дальность, и он не думает, что было бы целесообразно… и так далее и так далее…

Не скажу, что я сильно удивилась или огорчилась. Как потом разъяснила Марго – я еще не успела настолько привыкнуть к роскоши, чтобы обезуметь от угрозы нищеты.

На сорок третий день я попрощалась с Ириной Дмитриевной. Она растрогалась и сказала, что будет приезжать иногда в дом Гамлета, чтобы готовить всякие вкусности и укреплять мою веру в себя.

На сорок четвертый день я отвезла Кларе Аристарховне букет цветов и деньги. Она не удивилась, вручила мне восемь номеров телефонов желающих иметь у себя на то или иное торжество торты килограмма в три с самыми разными скульптурными композициями.

– Обратите внимание, вот это – телефон владельца крупного ресторана. Я с ним говорила, он согласен на временную работу в удобное для вас время.

– Как вам удалось собрать на свадьбе своего внука столько богатых людей?

– Я не собирала, – раскрыла секрет Клара Аристарховна. – Я теперь на уроки к своим ученикам хожу с фотографией вашего свадебного торта. А вам известно, что победителю конкурса кулинаров, который будет проводиться в петроградском «Англетере», гарантируется место главного кулинара самого большого лондонского ресторана. Минуточку… где-то у меня записано, куда стоит обратиться с заявкой на участие.

– Лондонского – это круто! – грустно улыбнулась я, пожимая сухую лапку в перстнях.

– Но учтите, – строго предупредила она, – я совершенно уверена в вашей победе и посему – будьте любезны, со следующей недели приходить на занятия. У вас ужасное произношение!

На сорок пятый день мы с Обмороком пили кофе в уличной кафешке и обменивались обещаниями писать друг другу на е-майлы по мере накопления проблем. Обморок уверял меня, что запросто взломает любой код, даже в Пентагоне, клялся в вечной дружбе, пригласил в субботу на дискотеку с качественными «колесами», а под конец попросил взаймы двести рублей – заплатить за кофе.

На сорок шестой день, обмыслив свое финансовое положение, я слегка успокоилась. И зря. Вечером в «мой дом» с визитом пожаловал Генерал. Жена его после беседы об именах и их национальной принадлежности, а также после лечения от паукобоязни старалась не находиться со мной в одной комнате больше пяти минут. Я не обижалась, понимая, что это – самый настоящий страх.

Он с хозяйским видом обошел первый этаж. На кухне зачем-то заглянул в кофейник и в раковину с грязной посудой. Да, я понимаю, что раньше в этой раковине никогда не лежала свалка грязных тарелок, но теперь я мою посуду раз в день – вечером, потому что загружать посудомоечную посуду по нескольку раз тремя тарелками мне совершенно в лом.

– Позови Освальда, – приказал Генерал после осмотра кухни.

Мы все собрались в гостиной. Старик неодобрительно посмотрел на Нару, но ничего не сказал о ее присутствии. Сразу перешел к делу:

– Освальд переезжает в мой дом, я начинаю дело об установлении опеки над ним.

– Я не сирота, – вдруг твердо заявил Ося. – Я здесь у себя дома. Я не оставлю Нефилу с Нарой одних. – Подумал и добавил: – Без мужчины.

– Ты зря волнуешься, – усмехнулся Генерал. – Без мужчины они долго не останутся. Такие женщины долго не бывают одни. Собирайся, сынок, пойдем домой.

– Я тебе внук, а не сын.

– Не обсуждается, – спокойно заметил Генерал.

– Обсуждается! В этом доме все обсуждается, все имеют право голоса, никто не стоит по стойке «смирно» и не ждет приказаний! – Голос Оси сорвался. Я взяла его за руку.

– Не нервничай так. Дедушка хочет сделать тебе лучше по своему усмотрению. Он не желает зла.

– И кому, как не твоей мачехе, это лучше всего понять! – поддержал Генерал. – Она осталась без гроша и не в состоянии обеспечить тебе даже достойное образование!

– Ты сам в прошлом году начал устраивать меня в английскую школу. Сам предложил оплатить учебу, я не просил.

– Правильно, – кивнул Генерал. – Оплатил. Потому и пришел за тобой. Тебе нужно хорошенько подготовиться к отъезду в Лондон, купить кое-что из вещей. Пойдем, бабушка запекла рыбу, сделала пирог с клубникой.

– Бабушка ничего не печет, – не может успокоиться Ося. – Это Ирина Дмитриевна готовит или из ресторана привозят.

– Может быть, стоит разрешить Осе пожить до отъезда с нами? – вступила я.

– Не обсуждается!

– И зря. Дети привязались друг к другу. Перед разлукой…

– Какой еще разлукой? – подпрыгнул Ося, развернувшись ко мне. – Я никуда не поеду без Нары!

– Абсурд, – спокойно заметил Генерал. – Я эту девчонку не пущу даже на порог своего дома. Ты разве не видел, до чего она довела твою бабушку?

– Минуточку! – встала я. – Ося, помолчи, пока не успокоишься, а то наговоришь лишнего – потом будешь жалеть. Я предлагаю вам компромиссное решение. Ося поживет с нами до отъезда, а я постараюсь за это время объяснить ему необходимость разлуки и почему Нара не сможет сейчас поехать с ним в Лондон.

– Я нормальный человек, – сказал на это Ося. – Если Нары не будет со мной, так в гробу я видал этот Лондон! Ёрик! – закричал он вдруг так громко, что даже на лице Генерала появилось что-то вроде недоумения и растерянности. – Хватит подслушивать под дверью, ты мне нужен.

– Да я и не подслушивал совсем, я чай принес. – В дверях появился Ёрик с подносом. – А вы так кричите, что слышно и на…

– Скажи как юрист: дед может меня силой принудить покинуть этот дом? – перешел к делу Ося.

– Так ведь это как посмотреть, – заюлил Ёрик, расставляя чашки на столике у дивана. – С одной стороны, конечно, как близкий родственник…

– Да или нет?

– Учитывая твой возраст…

– По документам – Ося мой пасынок, – напомнила я.

– Ну, конечно, вроде бы по закону все правильно, но если обе стороны не смогли договориться…

– И это дерьмо называет себя юристом? – не выдержал Генерал.

– По закону твой дед не имеет права требовать от тебя ничего такого, что ты не согласен выполнить, – выпрямился Ёрик и приобрел связность и уверенность речи. – Применение силы в данном случае может быть рассмотрено как похищение, и по заявлению твоей мачехи дело будет заведено уголовное и решаться оно будет в суде. Причем стоит учесть, что ты уже достаточно взрослый, чтобы высказать свои пожелания об опекуне, если твой дед, вопреки возрастному цензу и здравому смыслу, захочет установить свое опекунство помимо твоего желания.

– Я остаюсь здесь, – стукнул Ося ладонью по подлокотнику дивана.

– Пусть детишки выйдут, мне с вами обоими поговорить надо, – потребовал Генерал.

– Ёрик может пойти подкипятить чайник. А они никуда не уйдут, – покачала я головой. – Все семейные вопросы мы решаем сообща. Вы хотите рассказать, как собираетесь меня уничтожить? Генерал, я предлагаю вам не дружбу, нет, дружить я с вами не хочу. Я предлагаю вам взаимопонимание и некоторую поддержку при участии в судьбе Освальда. Давайте договоримся и примиримся друг с другом на время его взросления. – Я протянула в сторону сидящего Генерала обе руки, ладонями вверх.

И получила в ответ взгляд, полный ненависти и презрения.

– Я докажу в суде, что этот дом построен полностью на мои деньги, о чем есть соответствующие документы и сметы. Он был подарен дочери на свадьбу, я могу опротестовать его в завещании Гамлета.

– Отлично! – убрала я руки за спину. – Я с вами согласна – это не мой дом. Это чужой дом. Можете забирать его без всяких судов и опротестований.

– Нефила, не смей раскрывать рот и что-то решать без мнения адвоката! – завопил Ёрик.

– Дед, зачем тебе этот дом? – опешив, перешел на шепот Ося. – Тебе домов мало?

– Замолчи, ты ничего не понимаешь, – отмахнулся Генерал и посмотрел сквозь меня тяжелым отстраненным взглядом. – Ты пришла ниоткуда и смеешь угрожать мне? Я раздавлю тебя, как противное насекомое.

– Значит – война! – вздохнула я. – Ох, старик, хоть бы дал опомниться от боли. Я бы тогда смогла пожалеть твои искривленные суставы пальцев. Или твою тупую старческую ненависть. Что ж ты так напираешь?!

– Нефила, – заметался Ёрик, – успокойся! Давай сядем и поговорим спокойно, мы найдем какое-нибудь общее решение, мы попробуем договориться, компромисс иногда бывает удачным выходом из положения, зачем же сразу – отдавать дом?

– Да пошел ты со своим домом! – топнула я ногой. – Я справлюсь с этим воякой безо всяких сделок и договоренностей.

– Что ты можешь мне сделать, козявка? – усмехнулся Генерал.

– Для начала я тебя выгоню отсюда. Так выгоню, что ты не сунешься в этот дом и ногой, пока я не уеду из него с детьми. И еще неизвестно, захочешь ли прийти после.

– Попробуй. – Он закинул ногу на ногу и сполз в кресле, демонстрируя полнейшую расслабленность. – Ну что, за ноги потащишь? Предупреждаю, у меня рука тяжелая.

– Дед, – прошептал Ося, – не делай так.

– Ты говоришь о любви к своему внуку, ты, который дважды лишил его отца! Изображая повелителя судеб, ты искалечил жизнь своей дочери, отцу Оси и Гамлету.

После этих слов Генерал выпрямился в кресле и уставился на Ёрика.

– Узнав, что твоя дочь стала близка с Кобриным, ты отдал ее в жены Гамлету. Заставил выйти за него замуж. И не говори, что не знал о беременности. Это была твоя обычная шахматная партия – таким образом ты намертво привязал к судьбе дочери обоих друзей. Один – сын, а другой – зять, да? Оба по-прежнему под рукой и без обид, а потому никому не расскажут о финансовых махинациях Генерала – родственники все-таки! Когда Гамлет узнал, что Ося – не его сын? В восемьдесят девятом?

– Заткнись! – Генерал медленно поднялся и посмотрел на внука. – Ничего он не знал в восемьдесят девятом.

– А чей я сын? – спросил Ося с надеждой. – Правда, что не Гамлета?

– Он знал, иначе не предлагал бы мне, десятилетней, замужество! Он уже тогда знал, что не будет вместе с этой женщиной!

– Ося, не слушай, эта!.. Это поганое насекомое врет, она ничего не знает, просто хочет нас поссорить. У нее нет никаких доказательств, это же смешно! Ося, я клянусь, твой отец – Гамлет!

– Поосторожней с клятвами, старик. Хотя, если ты сейчас пообещаешь Осе сделать сравнительный анализ ДНК на отцовство, я с удовольствием предоставлю необходимый материал.

Наступила гробовая тишина.

Потом Ёрик тихонько екнул нутром, словно подавил в себе подступившую икоту, и медленно сел там, где стоял, – на ковер посередине комнаты.

Могу поспорить, что в тот момент Генерал подумал о пропавшем теле мертвого Кобрина – по его лицу, на которое нельзя было смотреть без содрогания, так оно все перекосилось, можно было догадаться, как он себе это представляет. Начиная с раскопки неизвестной пока могилы. Откуда ему было знать о медальоне дочери с фотографией Кобрина, вырезанной из школьного альбома, и прядью его волос. Волос, как уверял меня Ося, расписывая достижения в области клонирования, вполне достаточно для анализа ДНК.

– Как ты смеешь вести такой разговор при ребенке? – очнулся Генерал, шагнул ко мне, и я заметила, что его руки трясутся.

– Именно что при ребенке. Ты со своей армейской тупостью думал, что всех осчастливил, да? Имеешь при себе навеки преданных рабов, а о ребенке ты подумал? Гамлет не смог преодолеть в себе чувство обманутого жениха, и первым это на себе почувствовал Ося! Я не знаю, может быть, Гамлет и твоей дочери дал понять, насколько не умеет прощать. Представь, что ей пришлось вынести в этом доме – от брачного ложа до бритвы в ванной, но Ося!.. Ты хотя бы понимаешь, что полностью перевернул в голове своего сына восприятие отцовства как родства?

– Я тебя убью! – придумал наконец Генерал выход из положения и слегка успокоился.

– Сначала ты уберешься из этого дома и больше сюда не сунешься. Потому что я завтра же позову рабочих, мы вытащим перламутровую ванну в коридор и поставим ее у входной двери! Приходи в гости, если сможешь пройти мимо этого сооружения, потому что я возьму у твоего внука парочку флаконов красной туши и залью ее – Ося так иногда пугал домработницу!

– Замолчи, несчастная! – поднял руки вверх, словно сдаваясь, Генерал. – Как ты смеешь так глумиться над смертью?

– Ты назвал меня мерзкой козявкой и поганым насекомым, ты еще не сказал, что я – паук! Я принимаю смерть так же, как и жизнь. Они существуют вместе! А ты, храбрый вояка, почему боишься перламутра в красных подтеках? Ты, который сделал все для счастья дочери – лишил ее отца ребенка и отдал на откуп собственной безопасности другому мужчине!

– Я только зашел поговорить о внуке! – сдался Генерал, отступая к двери. – Англия, колледж, все уже решено…

– Кончен разговор. Я предлагала тебе договориться – ты меня оскорбил. Убирайся.

– Что же ты наделала!.. – не может опомниться он. – Как же ты посмела все это сказать?.. Как ты узнала?! – закричал он, выискивая глазами Ёрика, но терзать жиденка не стал – Ёрик сидел на полу, расставив в стороны ноги, и смотрел на меня ополоумевшим взглядом совершенно потрясенного человека.

Генерал отлепился от него глазами, но на мое лицо посмотреть не решился, бормотал, глядя в пол:

– Ты безжалостная стерва…

– Выход направо.

– Ты лишила Осю отца!

– А ты – сразу двух! Не уберешься – я все расскажу генеральше. Что-то мне подсказывает, что она совсем не в курсе твоих стратегических маневров с женихами дочери!

– Будь ты проклята! – прокричал он, уже невидимый у входной двери.

– И тебе того же.

Стало совсем тихо. Потом Нара зашевелилась и заговорила.

– Нефила, – сказала она с придыханием ужаса, – мне страшно!

– Да, вот такая я страшная! А что, лучше было посюсюкать и отдать ему Осю, да?

– Я боюсь – он же тебя теперь убьет!

– Убьет, как пить дать – убьет! – забормотал Ёрик. – Пристрелит, задушит, загрызет, взорвет, утопит, отравит, зарежет!..

Я смотрела на Осю и искала подходящие слова.

– Покажи мне доказательства, – потребовал он.

– Умоляю вас, только не сейчас! – запричитал Ёрик. – Я не могу больше слышать слово «кладбище», а от упоминания о покойниках у меня начинаются колики. До загниваловского кладбища езды – полдня…

Я легонько стукнула его по затылку. Ёрик замолчал. За это я погладила его по овальной плешке и протянула Осе медальон Синички, который во время нервной беседы для поддержания духа (ну, Синичка, помогай!) зажала в кулаке.

Ося открыл медальон. Нара тоже заглянула в него. Потом они оба посмотрели на меня.

– Это – Кобра? – спросил Ося.

– Я не знаю точно, но мне кажется, что должен быть он. – Под пристальным взглядом Ёрика я твердо заявила: – Я не видела это лицо никогда. Но должны быть школьные фотографии, посмотри альбомы матери.

– Ты устроила весь этот кровавый базар, не зная точно, чье лицо в медальоне? – с ужасом спросил Ёрик, перевалился на бок, потом стал на четвереньки и пополз, стуча коленками, к дивану, где дети рассматривали фотографию.

– Подожди минуточку, что-то я ослеп от страха. – Он отвел подальше от лица руку Оси с медальоном, крепко зажмурился, потом протер глаза. – Ну-ка, поверни на свет.

– Ты что, ничего не знал? – спросила я.

– Потому я тебе и не верю – я всегда все о них знал! Но такое!.. – Кое-как сфокусировав взгляд, Ёрик задержал дыхание, потом шумно выдохнул и кивнул. – Да. Это Кобра. Как все грустно, – понурился он. – Кобра хотел, чтобы Гамлет назвал сына Михаилом. Был бы ты Михаил Викторович Кобрин, то есть… я хотел сказать, если бы ты был… – Он вздохнул и закончил мысль: – Какая странная штука жизнь – говорим о смерти, а на душе просветлело.

– И никаких Ван-Тейманов? – вдруг улыбнулся Ося и толкнул Нару локтем. – Никаких гербов в брачную ночь? Расслабься, старуха! Закатимся в разврат немедленно!

И его вырвало на пол.

Нара заплакала.

– Прекрати реветь! – потребовала я, стуча зубами. – Это у него нервное, ничего страшного. Меня тоже в детстве тошнило, когда я думала о мертвых.

– Мне жалко! – всхлипывает она.

– И мне его очень жалко, перестань, не то я тоже зареву!

– Мне себя жалко! У всех есть папы, даже по два сразу, а у меня – ни одного!

– Зато у тебя есть два брата, две племянницы и Ося. Ося, кстати, тоже брат.

– Нет! – крикнула Нара.

– Как это – нет? Спроси у Еремея Срулевича – по документам он твой сводный брат. Отведи брата в ванну и помоги ему переодеться.

Оставшись одни, мы с Ёриком кое-как вытерли пол салфетками и совершенно спонтанно пошли к бару.

– Все еще не научилась пить водку? – спросил он, наливая мне мартини.

– Ёрик, у тебя нет чувства чего-то незавершенного, недоделанного?

– Такого чувства у меня нет, – заявил Ёрик. – Все, что можно было испортить, ты испортила. С такой информацией да умеючи мы бы могли так уделать Генерала!..

– Я не собиралась его уделывать.

– Почему ты рассказала такое при детях? У тебя что, соображалка отказала? Ты понимаешь, что нормально воспитанные взрослые люди не говорят подобных вещей в присутствии детей, пока не обсудят все между собой?

Он злился и запрокидывал в себя одну рюмку за другой.

– А я не нормально воспитанная и, наверное, еще не совсем взрослая!

– Догадываюсь, – хмыкнул Ёрик.

– Я выросла без отца, в десять лет узнала, что он меня… как это? – зачал, когда ему было семнадцать – совратил собственную учительницу!

– Ну, это все объясняет! – с серьезным видом кивнул Ёрик. – К психиатру твои родители не пробовали обращаться? Ты вообще с нормальной наследственностью?

– Пробовали! Папочку направили к психиатру, которого он тут же совратил, и психиатр тоже от него забеременела!

– Скажите пожалуйста! Постой. – Он задумался и совсем неплохо для выпившего столько водки утомленного юриста сообразил: – Агелена? А ее мама – психиатр? Да уж… – Отставив бутылку, Ёрик дошел до дивана и свалился в него, тут же развалив в сторону колени. – Вырасти в подобном окружении – это как иметь пропуск в любую склоку. Где ты взяла медальон?

– Нашла в коробке с тампаксами.

– Понимаешь, Нефила, – проникновенно обратился ко мне Ёрик, и я почувствовала, что его все-таки слегка развезло. – Не бывает так, чтобы взяла упаковку с тампаксами, вынула один, стала его заправлять себе в определенное место, а там – здрасьте! – медальон с биологическими доказательствами отцовства. Ну не бывает!

– Бывает, – отмахнулась я. – Я нашла в ванной Синички все таким, каким это было в тот самый день. Даже трусики на вешалке висят. Меня это насторожило.

– Что именно? Трусики?

– Да. Я легла в ванну, чтобы посмотреть на все ее глазами. Взяла упаковку тампаксов, выпотрошила ее и нашла медальон. Это просто.

– Действительно… – задумался Ёрик. – После смерти Синички Генерал весь дом перерыл в поисках предсмертной записки. Но в коробку с тампаксами он не полез. Это Синичка правильно придумала – туда Генерал бы в жизни свой нос не сунул. Допустим, все так и было. С чего ты взяла, что в медальоне фотография Кобрина? Ты хорошо его запомнила, да? Когда увидела умирающего в лесу, так ведь?

– Ёрик, в медальоне фотография шестнадцатилетнего мальчика! Я просто кое-что сопоставила, обдумала…

– Ты очень хитрая, – погрозил Срулевич пальцем. – Но такого не могло быть. Чтобы я что-то пропустил из любовных дуэлей этой троицы? Никогда. Вдруг ты ошибаешься?

– Синичка покончила собой, когда узнала о смерти Кобрина. Если я ошибаюсь, пусть Ося теперь сам решает – выяснять ему, кто является отцом, или не выяснять. У него есть волосы Кобрина, а у следователя есть результаты анализов по сгоревшему телу. Результаты анализов…

Я застыла, глядя в стекло, отражающее люстру на потолке. В стекле – тоже люстра. Кто скажет, что нет?..

– Что?.. – проследил за моим взглядом Ёрик, попробовал привстать, но потом отказался от этой попытки.

– Посмотри на оконное стекло. Что ты видишь?

– Кто-то под окном, да? Выключи свет!

– Никого там нет. Что ты видишь в оконном стекле?

– Что я вижу?.. Ничего не вижу. – Он все-таки нашел в себе силы привстать. – О, теперь морду свою вижу.

– Правильно. – Я совсем обессилела от своего открытия. – Люстру видишь?

– И люстру вижу.

– Это не люстра, это ее отражение, но ты говоришь, что видишь люстру! Понимаешь? – вскочила я и забегала по комнате.

– Эко тебя развезло от ста граммов мартини. Что ты еще придумала? Видишь люстру – не видишь люстру… Нефила! – вдруг сказал Ёрик севшим голосом. – Посмотри, там точно кто-то есть! С той стороны стекла! Ложись!

С необычайной прытью Ёрик вскочил с дивана, пронесся к выключателю, ударил по нему ладонью, после чего бросился на пол, увлекая меня за собой.

Мы рухнули со страшным грохотом, потому что я, падая, зацепила стол с чайником и чашками.

Подождав несколько секунд, я приподняла голову и осмотрела Ёрика, неподвижно лежащего рядом. У его головы на белой шерсти ковра расплывалось темное пятно.

– Ёрик!.. – прошептала я в ужасе.

– Фила, я тебя предупреждал – с Генералом шутки плохи! Предупреждал? – прогундосил он в ковер, закрывая голову перекрещенными руками.

В дверь позвонили. Я встала, включила бра на стене и подняла опрокинувшийся рядом с его головой чайник.

– Ёрик, ты придурок.

– Не подходи к двери! Выключи свет. Мой мобильник в портфеле, позвони в Службу спасения!

– Только не в Службу спасения! – решительно заявила я. – Я туда больше не звоню. Все. Я выросла и решаю свои проблемы сама. Ты хочешь утопиться в заварке? Пожалуйста!

В проеме двери образовалась фигура Нары. Торжественным голосом она поинтересовалась:

– Нефила Доломеевна Ван-Тейман, вы дома? Сыщик пришел – спрашивает.

– Дома, – кивнула я. – Приглашай.

Следователь Докучаев ужасно смутился, обнаружив нас с Ёриком на полу. Ёрик сидел, тяжело дыша, и наблюдал, как я промокаю губкой заварку с ковра, а потом отжимаю это в чашку.

– Нефила Доломеевна, извините, если я не вовремя, – начал Докучаев.

– Она будет говорить только в присутствии адвоката! – громко объявил Ёрик.

В присутствии мирно посапывающего на диване Ёрика следователь Докучаев вручил мне результаты множества экспертиз и сообщил о переломном моменте в ходе следствия.

Листая объемистую папку, я даже не пыталась получить от него разъяснения – тип взрывчатки, останки сгоревшего человека – вес, объем черепа, обнаруженные металлические части, не имеющие отношения к двигателю и корпусу автомобиля, и так далее… Мне было все равно. Люстра и ее отражение – вот что вертелось в голове.

– С вещами все почти ясно. Их практически не было. Вероятно, чемодан был пуст.

– Да, Ирина Дмитриевна сказала, что все вещи Гамлета на месте. Ничего не пропало, – кивнула я.

– Вы нашли его телефон?

– Телефон? – удивилась я.

– В машине Гамлета точно был телефон. Мы нашли фрагменты оплавившегося гнезда.

– Гнезда?..

– Это устройство такое для телефона. Остатки трубки не обнаружены. Гнездо было встроено в панель.

– Да… Он всегда ездил с телефоном. Я поищу.

– Есть предположения о его внезапном отъезде, почти бегстве.

– Как это?

– Вот здесь посмотрите, – перетасовал следователь листы. – Видите? Описание со слов свидетелей. Все, что ваш муж делал за пятнадцать минут до взрыва. Утренний кофе на террасе. Газеты, звонки по домашнему телефону. Их мы проверили, ничего интересного – деловые разговоры. Никакого намека на бегство или опасность. Последней его видела ваша домработница – она уходила, когда Гамлет пошел в спальню переодеваться. Я был в вашей спальне…

– Да? – удивилась я, обнаружив пустоту внутри себя – сердце стучало как будто в совершенной пустоте и отдавалось эхом в висках. – Кто только не был в моей спальне, не спальня – проходной двор! Знаете, я ненавижу свою спальню, особенно когда вспоминаю ее в красных тонах. «Кто-то умер?» – спросил тогда Гамлет, а роз оказалось четное количество!..

– Нефила! – крикнул следователь и хлопнул в ладоши у самого моего носа. – Посмотрите на меня! Кто я?

– Следователь Докучаев, – пробормотала я примерно.

– Правильно. Не будем отвлекаться на истерики. Из окна вашей спальни хорошо виден двор Генерала, понимаете?

– Ну и что?

– Ничего. Просто сообщаю. Гамлет мог остановиться у окна, завязывая галстук, к примеру. Посмотреть в окно, заметить что-то, с его точки зрения, опасное и броситься к автомобилю, чтобы уехать. Автомобиль, кстати, тоже был в тот день хорошо виден из окна спальни. Ваша домработница слышала шум резко отъезжающей машины. Она в тот момент уже была в доме Генерала. Посмотрела в окно кухни. Автомобиля Гамлета не было. Через пять-семь минут он взорвался на дороге. Скажите честно: вы хотите, чтобы дело о смерти вашего мужа было расследовано и виновный наказан?

– Хочу, – кивнула я, потом все-таки оставила себе шажок на отступление, добавив: – Наверное…

– Тогда давайте приступим к обсуждению переломного момента в этом деле. Вам известен человек по прозвищу Прикус? – поинтересовался он. – Знаете, где сейчас может быть этот самый Прикус? По нашим данным, в день смерти вашего мужа он вылетел на самолете в Афины, а билет заказал заблаговременно.

– Да, он говорил, что уедет надолго. Он приходил ко мне пару месяцев назад, кажется, тогда и сказал.

– С какой целью он приходил?

– Он… как бы это сказать, он приходил не совсем ко мне. Он посватался к моей дочери, то есть она не дочь, а моя тетя. Он пришел вручить кольцо моей тете.

– Ваша тетя живет в этом доме? – совсем запутался Докучаев.

– Да. Она только что открыла вам дверь.

– Но это же… Она же девочка!

– Я тоже думаю, что у Прикуса – никаких шансов. Хотя, знаете, она взяла кольцо. Да-да, меня это страшно изумило. Она сказала, чтобы Прикус наведался годам к пятнадцати, это как-то связано с физиологическими изменениями в строении женского организма. Вы понимаете?

– Нет, – честно признался следователь.

– Вот и я не понимаю. Я познакомилась со своим мужем десять лет назад, в лесу. Он сделал предложение, я его сразу приняла. Никакие физиологические изменения в моем организме не повлияли потом на это решение. Вот что меня пугает. Она взяла кольцо, понимаете? Она не могла это сделать просто потому, что ей понравился сам ритуал. Это серьезно, я чувствую, что это серьезно. Это рок такой. В нашем роду ранние половые увлечения…

– Минуточку. Прошу вас, скажите, что ответил Прикус?

– Обещал приехать. Ох, у него тоже все слишком серьезно. Он телохранитель Генерала…

– Я в курсе.

– Вот, а Нара сказала, что не позволит сватать себя человеку, потребляющему анаболики. И Прикус за последние два года страшно похудел. Он весил больше ста килограммов…

– Нефила! – перебил меня следователь. – Подождите, я хочу сказать, что мне трудно с вами разговаривать. Когда я начинаю с вами говорить, мне кажется…

– Что вы в дурдоме, да?

– Нет. Мне кажется, что вы водите меня за нос.

– У меня и в мыслях такого не было. – Я посмотрела на следователя предельно честным взглядом. Он первый отвел глаза.

– У меня трудное положение. По данным следствия получается, что убийство вашего мужа заказал Генерал. – Докучаев взглянул на меня изучающе.

– Вполне возможно, – кивнула я.

– Вы не удивлены? Были в курсе финансовых афер своего мужа?

– Совершенно не в курсе, – покачала я головой. – Просто я знаю, что Генерал ненавидел Гамлета и мечтал отобрать у него внука. Сейчас он собирается эту мечту воплотить в жизнь. Подает на опекунство.

– А как же вы?

– А я осталась вдовой, без образования и постоянной работы. По словам юриста, – киваю в сторону дивана, – кое-какие шансы будут, только если к суду мне удастся скоропалительно выйти замуж за обеспеченного человека, готового предоставить все документы о законных заработках и убедить судью, что он собирается любить моего приемного сына как родного. Сами посудите…

– Внук – это неплохая версия, – кивнул Докучаев. – Почему вы ничего об этом не сказали в прошлый раз?

– Мне приходится быть осторожной. Я честно отвечу на все ваши вопросы, но выдвигать версии… Пусть этим занимаются профессионалы. Какая была у вас?

– По нашим данным, Гамлет Тейман выполнял множество поручений Генерала, которые являлись не совсем законными. А тот, в свою очередь, помогал Гамлету отмывать деньги, полученные как комиссионные за исполнительность. Переломный момент наступил года два назад. Юрист Гамлета Кац, – кивок в сторону дивана, – начал собирать компромат на Генерала.

– Откуда вы знаете?

– Он неоднократно обращался в архив Вооруженных сил, делал запросы, о чем есть документальные свидетельства. Но самое главное подтверждение этому было получено на прошлой неделе. Еремей Кац оставил у своего нотариуса поручительство. Письмо, которое следовало бы вскрыть в случае его внезапной кончины. Кац боялся за свою жизнь и таким образом перестраховался. Прилагалось заявление, что еще одно подобное письмо было им отправлено какому-то адвокату в Женеву с подробными указаниями, когда его следует вскрыть. Но у нас здесь не Женева, сами понимаете. Московский нотариус внезапно скончался. Сердечный приступ. Его дела были переданы в другую контору, все письма вскрыли. Некоторые поручительства новая контора согласилась взять под свою ответственность, но если имя в документе зарегистрировано в розыске информации по уголовке, документ подлежит передаче соответствующим органам. В письме содержались копии некоторых документов, заявление самого Еремея Каца об угрозе его жизни и жизни Гамлета Ван-Теймана. Я думаю, что Еремей Срулевич уже должен был получить извещение о смерти своего нотариуса и о передаче этого письма в органы. Извещение послали по почте.

– Он не бывает дома. Почти все время толчется здесь. Он нашел на Генерала что-то серьезное?

– Как сказать… – замялся следователь.

– Скажите так, как вам начальство разрешило говорить.

– Да я, собственно, поэтому и пришел. Мой непосредственный начальник – заведующий отделом – надеется на повышение с раскрытием этого дела. Если все получится доказать. И на отставку, если что-то сорвется. Но он в меня верит. А я верю в вас.

– А в меня-то за что?

– Если вы напишете заявление в прокуратуру, у нашего отдела достаточно доказательств участия Генерала в сомнительных сделках, за разглашение которых он вполне мог нанять человека убрать Гамлета.

– И этим человеком вы считаете Прикуса?

– Все сходится. И даже красиво сходится. Гамлет со своим юристом собрал неплохой компромат на Генерала. Зачем? Просто попугать? Вряд ли.

– А какого рода заявление я должна написать в прокуратуру?

– Напишите, что считаете убийство мужа делом рук Генерала. Попросите дополнительного расследования. Мы докажем, что у него был мотив и был исполнитель.

– Дайте подумать. – Я закрыла глаза, чувствуя веками напряженный взгляд человека рядом. – Вы сказали, что заведующий вашим отделом не против получить в ходе удачного расследования повышение. А что думает ваш главный начальник? – Я раскрыла глаза.

Следователь отвел свои.

– Вы слишком умны для молодой безработной женщины без образования. Вы правильно все поняли. Мы собираемся сделать это в обход руководства.

– Сомнительно.

– Человек, к которому Генерал пришел с просьбой расследовать взрыв, через восемь месяцев уходит в отставку. Когда-нибудь и генералы стареют. И их друзья стареют.

– А вы – племя молодое, да, оказывается, незнакомое!

– У нас свои резоны и методы борьбы. Соглашайтесь! Все сходится красиво, – повторился он, – есть мотив, есть заказчик и исполнитель, которого рано или поздно мы найдем.

– Зачем мне это нужно?

– Никто ничего у вас не отнимет, если Генерал будет под следствием. Почему вы так улыбаетесь? Что-то не нравится в моей схеме?

– Ваш заведующий отделом надеется разворошить большую навозную кучу и не испачкаться? Так не бывает. Отправьте сами все собранное в прокуратуру!

– Без заявления конкретного лица это совершенно бесперспективно. Дело вернут на дополнительное рассмотрение моему вышестоящему руководству. Ну и что такого? Несколько увольнений, скажете вы, а потом его все равно с почетом на пенсию. Да только дела после этого никакого не останется. Развалится дело.

Я задумалась. Потом спросила:

– Что вы видите в окне?

Если он скажет – черноту, ничего писать не буду. Смешной этот следователь Докучаев.

– Вижу люстру, стол и мужчину с женщиной за столом. Между ними металлический чайник. Серебро?

Он видит мужчину и женщину за столом. Он видит серебро. Он видит серебро в отражении?..

– Подарок мужа на день рождения. Три года подряд он дарил мне серебряную посуду.

– Любите серебро? – заскучал следователь.

– Ненавижу серебряную посуду. Давайте бумагу и ручку. Я напишу заявление. Только сначала договоримся. Вам известен такой юридический термин – устное соглашение?

– Конечно, известен, – засуетился следователь.

– Мы сейчас с вами оговорим некоторые пункты нашего устного соглашения. Поклянитесь, что выполните их.

– Что? Поклясться? Вот, пожалуйста, бумага, ручка… Клянусь, что выполню.

– Хорошо. Вы собираетесь по моему заявлению начать против Генерала дело о заказном убийстве Гамлета Ван-Теймана, так?

– Да-да, сначала я вам продиктую «шапку». Вот здесь, в правом углу, с середины листа…

– Вы собираетесь довести это дело до суда?

– Конечно! – сильно удивился Докучаев, подумал, усмехнулся и погрозил мне пальцем. – А вы собираетесь остановиться на угрозах?

– Я буду делать все, что вы скажете, а наше устное соглашение заключается в следующем. Вы обязуетесь относиться ко мне с профессиональным участием и доверием, как бы это дело ни повернулось.

– Вы хотите сказать, – напрягся следователь, – что это вы заказали мужа?

– Нет. К смерти Гамлета я не имею отношения. – Слишком самоуверенно сказано, слишком. Подумав, добавляю: – Разве что весьма косвенное. Я хотела сказать, что дело может не дойти до суда. Дело об обвинении Генерала в заказном убийстве своего бывшего зятя может в силу новых обстоятельств не дойти до суда.

– Это уже не ваши проблемы, – с облегчением вздохнул Докучаев. – Позвольте заниматься подобными вещами специалистам.

– Так вы согласны? – спросила я, занеся ручку над листом бумаги. Над серединой этого листа, ближе к правому краю.

– На что? На то, что буду относиться к вам с доверием? Клянусь!

– Я, со своей стороны, обещаю говорить вам только правду и предупреждать о неожиданных поворотах этого дела, которые возникнут по моей инициативе. Диктуйте. Я готова.

Ближайшую неделю мы с детьми были заняты переездом. Всю эту неделю ровно в семь вечера Ося по моей просьбе шел к дедушке с бабушкой и проводил там время до десяти. Он не рассказывал, о чем там говорят и как с ним обращаются, он ни разу не опоздал вернуться, он посерьезнел и заметно повзрослел – это следует хотя бы из того, что он перестал пускать Нару к себе в постель!

Я нигде не нашла телефона Гамлета. И еще не смогла найти герб клана Тейманов. Все перерыла – нигде нет! Черт с ним, с гербом, но телефон!.. В какой-то момент, плохо сознавая, что делаю, я набрала его номер и застыла, отсчитывая гудки. «Абонент отключен или находится в недоступном месте….»

Для бабушки Тили недоступных мест не было!..

– Спроси у Оси, – посоветовала Нара.

– Если бы Ося взял, он бы давно сказал, – отмахнулась я. – Он бы… он…

И у меня что-то щелкнуло вдруг в голове, и я прокляла свое воображение и отсутствие невинности в том понимании, что не бывает очень плохих поступков – бывает роковое скопление случайностей.

– Никогда, слышишь? – вцепилась я в Нару, – Никогда не спрашивай у Оси об этом телефоне. Поклянись!

– Да на кой он мне сдался?!

В последний вечер мы с детьми уселись в подвале смотреть фильм по старому кинопроектору на натянутой простыне. Съели целый противень эклеров со взбитыми сливками и клубникой. Над нами падали стулья, кто-то бегал по комнатам и стучал в стены, а здесь, в подвале, под музыку Баха с пластинки ужасно клыкастый вампир высасывал на простыне женщин, младенцев и даже парочку коров завалил, на могилах падали кресты от вылезающих снизу мертвецов, и распятие с чесноком не помогало. Обнявшись, мы, перемазанные кремом, тряслись от ужаса, и только когда рвалась пленка, оживали и переводили дух, но ни разу никто не спросил, что там – наверху?

А наверху Генерал, получивший повестку в прокуратуру, и Ёрик, наконец разобравший накопившуюся дома почту, встретились на лужайке перед домом. Генерал загнал Ёрика в дом, бросался предметами и жутко матерился. Ёрик, уверенный, что на Генерала завели дело именно из-за его письма нотариусу, прощался с жизнью и особо не огрызался.

Поднявшись из подвала, мы обнаружили их еле живых, свалившихся в моей спальне на пол с разных сторон кровати. Оба – потные, оба – зажимающие правой ладонью левую сторону груди.

– Нефила! – радостно пробормотал Ёрик. – Ты жива, это хорошо… В России жить нельзя! Самое святое изгадят! Посмертную волю опошлят! Никому нельзя доверять, никому…

Генерал подозвал Осю и поднялся с его помощью.

– Твое письмо нотариусу здесь ни при чем. – Я помогла встать Ёрику.

– Но как же повестка?.. Генерал чудом не захватил пистолет, чудом! Честное слово, он бы меня изрешетил!

– Это я написала заявление в прокуратуру. По нему, наверное, и пришла повестка.

– Пи-пи-раку-ра-ту-ру?… – осел на кровать Ёрик. – Ты?..

– Поговорим завтра. Хорошо, что ты приехал, я собиралась тебе позвонить.

– Хорошо?.. Будь проклят таксист, который меня сюда довез! Так неудачно я еще никуда не приезжал! Ты только посмотри – Генерал вырвал у меня клок волос. С мясом!

– Это ничего, это пройдет. Зато у тебя теперь есть что положить в медальон сыну.

– У меня три дочери! – чуть не заплакал Ёрик.

– Дочери – это счастье. Ты отдохнешь, а завтра с утра мы должны пойти к Генералу и все обсудить.

– Нефила, умоляю, это неудачная мысль!

– Должны!

Ёрик посмотрел на Генерала. Тому, вероятно, стало совсем плохо. Посасывая таблетку, он прошел мимо нас, поддерживаемый Осей.

Через сорок минут от дома напротив отъехала «Скорая». Ося закрывал ворота, увидел меня на крыльце и помахал рукой.

Поздно ночью со второго этажа Нара в бинокль рассмотрела, как Ося с дедом играют в шахматы.

– Осе – шах, – сообщила она, – все в порядке.

Забравшись ко мне в постель, она первым делом принюхалась. Я тоже так делаю с любимыми людьми.

– Где мы теперь будем жить? – спросила Нара. – И яхты не осталось?

– Поживем недельку в Москве, потом поедем на неделю в Загниваловку.

– И самолета не осталось?

– До школы не так уж много времени, а у тебя проблемы с математикой.

– И драгоценностей твоих больше нет?

– Украшения я сложила в шкатулку с монограммой АС.

– А свадебное ожерелье с ноги?! – возмущенно привстала она. – Тысяч на шесть потянет!

– Откуда ты знаешь?

– Марго сказала. Она в этих делах разбирается. Шесть тысяч! Это почти столько же, сколько в банке.

– Ожерелье я забрала. А Марго плохой оценщик. Оно стоит в три раза дороже.

– А почему тогда остальное не забрала? – прищурилась Нара.

– Потому что ожерелье я надевала. А остальное – нет.

– А Марго говорила…

– Прекрати.

– Нет, я скажу! Она говорила, что видела у тебя в ресторане чулки с подвязками в бриллиантах!

– Не прыгай, больно! Эти камни вшиты в резинки чулок. И я не уверена, что они ценные.

– Тогда я так спрошу: ты забрала эти чулки?

– Забрала! Я все свое нижнее белье забрала! Чего ты пристала? Я не оставлю здесь своего запаха. Нигде. Спи. У нас завтра тяжелый день. С утра идем к Генералу.

– Мне туда нельзя.

– Ты пойдешь со мной. Если увидишь, что я собираюсь наброситься на Генерала, возьмешь меня за руку и укусишь.

– С ума сошла?..

– Укусишь! Ты моя тетя, должна помогать.

– Я тоже… буду носить бриллианты на ногах. Я буду так красива, что мужчины от одного моего вида будут терять память и соображение. А-а-а как ты думаешь, он приедет? – зевнула Нара, засыпая. – У меня уже есть первый бриллиант. В кольце… Нет, это второй. Первый в заколке для галстука. Маленький…

– Прикус никогда не приедет. Забудь.

– Там посмотрим, – улыбнулась Нара.

Я крепко сжала веки, не выпуская предательские слезинки.

– Попробуй свыкнуться с мыслью, что вы никогда не увидитесь. Представь, что он умер.

– От истощения? – ужаснулась Нара.

В десять утра я, обмирая от страха, стояла у ворот генеральского дома, крепко держа Нару за руку. Ёрик подъехал только в десять пятнадцать.

– Сегодня воскресенье? – в пятый раз спросила я у Нары.

– Воскресенье, – терпеливо ответила она. – Ося должен быть дома. Если ты наконец позвонишь, он откроет!

– Заслали единомышленника? – одобрил Ёрик. – Это весьма похвально, потому что старик нас на порог не пустит.

Замок щелкнул. Ося встретил нас на крыльце и провел в гостиную. Что меня всегда настораживало в этом доме, так это точно такая же планировка, как и в доме его дочери. До мелочей! Даже мебель в кухне расставлена точно так же. И на полу в гостиной – белый ковер…

В полнейшей тишине мы с Нарой сели на диван, а Ёрик – у окна, на стуле у небольшого столика.

– Нефила, хочешь выпить? – вдруг спросил Ося.

– Иди сюда, – подозвала я его, обняла и прижала к себе. – Страшно?

– Я не очень хорошо понимаю твои намерения, – с трудом произнес Ося чужие слова.

– У меня нет намерений, – ответила я. – Только естественное желание все уладить добром. Чтобы никто не пострадал.

– Ты пришла сюда договориться? – уточнил он.

– Я не буду ни о чем договариваться с Генералом.

– Я налью тебе мартини с соком, – почему-то зациклился на выпивке Ося.

– А мне – водки! – отозвался от окна Ёрик.

– Ёрик, если ты сегодня мне что-нибудь напортишь из-за выпивки, я буду искать другого юриста. Сегодня очень важный день в твоей жизни, береги этот день и будь максимально собран и готов к подвигам.

– И что же это за день? – напрягся Ёрик.

– Сегодня начнет исполняться твоя давняя мечта.

– Ты должна мне ответить, – продолжал настаивать Ося. – Потому что я позову бабушку с дедом, только когда пойму, зачем тебе все это нужно. Дед обещал прийти говорить с тобой, только если ты сможешь мне объяснить, чего добиваешься. И я тогда сам решу, звать их или нет. Если я позову, они придут. Дед так сказал.

Я внимательно осмотрела его напряженное лицо. Провела указательным пальцем по морщинке между бровей.

– Ося… У тебя на всем свете остались только два родных человека.

– Ты и Нара? – спросил он.

– Мы с Нарой не родня. Только два родных тебе человека – подумай, как это мало! У тебя остались дедушка и бабушка – так сложились обстоятельства, что больше никого нет. Нигде! Никого… Я пришла сюда с единственной целью. Сделать так, чтобы ты не потерял своих родных. Чтобы ты им доверял и помогал в старости с чистым сердцем. Чтобы у тебя была семья.

– И зачем такой доброй и человеколюбивой девочке тогда понадобился адвокат? – подал голос Ёрик.

Я посмотрела на него через комнату. Ёрик закрыл ладонью рот.

– Я привела с собой Ёрика, потому что главная мечта его – завалить Генерала. Я их примирю.

– Ну, уж это, Фила, ты того!.. Ты это не… – Ёрик попробовал рассмеяться, но у него не получилось.

– Примирю! – крикнула я, потом опять посмотрела на Осю. – Уже неважно, веришь ты мне или нет. Я буду делать то, что задумала, в любом случае. С тобой или без тебя. Поэтому мне все равно – выгонишь ты нас или позовешь Генерала. Это важно для тебя. Если выгонишь – не узнаешь, что я затеяла. Или узнаешь с чужих слов. Хочешь участвовать – зови. Дело ведь не в том, кому ты больше доверяешь. Дело только в тебе. Тебе так страшно сейчас, что я пойму, если ты нас прогонишь. Извини, что навешиваю на тебя это сейчас. Еще бы годика два-три, ты бы подрос и лучше меня понял.

– Аминь! – поднял руки Ёрик, потом развернул левую, поднося запястье к лицу. – У меня заседание в час.

Ося молча ушел.

Генеральская чета – оба еле живые от усталости, наверняка после ночи без сна – чинно прошли к двум креслам. Ося сел к нам с Нарой на диван.

– Раз уж вы оба здесь, следует кое-что выяснить, – начал Генерал. – Мне пришла повестка в прокуратуру. Кто из вас, пакостников, может это объяснить?

– Я могу. Молчи, Ёрик. Когда мне понадобится адвокат, я скажу. По просьбе следователя Докучаева я написала заявление, чтобы было проведено более тщательное расследование смерти Гамлета. В виду открывшихся обстоятельств, рано или поздно, следователь отдела по борьбе с бандитизмом сам бы стал об этом ходатайствовать.

– Разве здесь с нами еще и следователь находится? – перебил Генерал и нарочито огляделся. – Где он? Под диваном?

Никто, естественно, не бросился искать следователя под диваном. Я замолчала, выдерживая паузу, чтобы старик слегка успокоился. Перспектива мгновенного взрыва меня не устраивала.

– И что же ты хочешь доказать? – устав от моего молчания, не выдержал Генерал.

– Я ничего не буду доказывать. Следствие докажет, что вы организовали убийство своего зятя, для чего воспользовались услугами Прикуса. Прикус подложил в машину Гамлета взрывчатку.

Генерал открыл было рот, но потом передумал говорить. Генеральша почему-то посмотрела на меня с жалостью и усмехнулась.

– Еремей Срулевич собрал на вас неплохое досье. Волей случая некоторые его выводы попали в руки следствия. Как мотив взята ваша коммерческая деятельность. Если следствие затянется, может всплыть инцидент восемьдесят девятого года.

– И с чего это ему всплывать? – напрягся Генерал.

– С того, что я буду отвечать на вопросы следователя правду и только правду.

– Это болезнь у тебя сейчас такая? – съехидничал он.

– Нет. Я всегда говорю правду.

– Раз уж ты сама коснулась этой темы, может быть, скажешь, где то, что мы искали в восемьдесят девятом? Правду! – подался Генерал вперед. Жена тронула его за локоть, уговаривая не нервничать.

– Хорошо. Говорю правду. Я не знаю, где тело Кобрина. Но если понадобится, могу напрячься и выяснить это. Если очень понадобится. Когда-нибудь. Позже. В данное время я буду занята следствием по вашему делу.

– Следствием по моему делу! – воскликнул Генерал, разведя руками. – Вы только подумайте – она будет этим занята!

– Почему ты спрашиваешь Нефилу, где тело Кобрина? – тихо спросил Ося.

– Освальд! – строго заметила бабушка. – Ты обещал не реагировать на попытки провокации со стороны этой женщины!

– Итак, – подвела я итог, – если следствие докопается до инцидента с пропавшей оплатой за химическое оружие, которое вы предложили американцам в виде двух трупов погибших при его испытании солдат, то дело может принять неожиданный оборот. Я не сильна в политических играх, но…

– Ах ты, змея поганая! – закричала генеральша. – Скромницу из себя строила, неумеху! А сама потихоньку вынюхивала, подслушивала, собирала на нас всякие гадости!

Пришлось и мне повысить голос:

– Я хотела сказать, что не заинтересована в таком повороте дела! – Поскольку от моей наглости генеральша потеряла дар речи, а Генерал вообще молчал, я разъяснила уже спокойным голосом: – Хотелось бы закончить со смертью Гамлета. Поставить на этом точку. Вы должны пойти к следователю с адвокатом.

– Естественно!.. – процедил Генерал. – Можешь не сомневаться – только с адвокатом!

– Вашим адвокатом будет Еремей Кац, – твердо заявила я.

Ёрик застыл с полуоткрытым ртом. Жена Генерала несколько секунд мучительно соображала, почему у мужа отвалилась челюсть, потом вспомнила фамилию Ёрика и посмотрела на меня очень внимательно.

– Еремей Срулевич будет защищать вас по обвинению в организации покушения на Гамлета, и не только…

– Фила, ты совсем кукукнулась? – подал голос Ёрик.

– И не только по этому обвинению! Если понадобится, он отмоет вас от любого вдруг возникшего в ходе дела подозрения о взяточничестве, сокрытии налогов, тайных продажах оружия, создании подставных фирм-однодневок, мошенничестве по банкротству дочерних предприятий крупных военных концернов и так далее, если я еще не все перечислила. Никакой другой адвокат не сделает это настолько дотошно. Он ваши дела изучил до последней запятой, он знает все слабые места в них, а значит, знает, как эти места обойти. Он знает, как отмыть от грязи любой финансовый документ, потому что за три года выгрыз все свои заусеницы, чтобы понять, как именно грязь оформлялась в законную сделку.

– Я ничего не понимаю, – сознался Генерал. – Тебе-то на кой черт все это надо? Ты что, заплесневела от безделья? Подвигов захотелось? Да никогда в жизни этот жиденок не будет защищать меня в суде!

– Суда не будет, – встала я. – Пока будет вестись следствие, Ёрик подготовит грамотную защиту. Но суда не будет.

– Почему?.. – шепотом поинтересовался совершенно обалдевший Ёрик.

– Потому что Гамлет жив.

Все уставились на меня в молчаливом оцепенении. Все, кроме Оси. Ося смотрел в пол.

– Девочка-а-а… – протянула странным голосом жена Генерала, – подойди!..

Я на всякий случай шагнула за диван.

– Прости меня, девочка, – прошептала она, с трудом встала и вышла в коридор.

– Еще рано просить прощения, – отозвалась я, – мы еще ничего не сделали вместе. Мы только начинаем.

– А кто же тогда… в машине Гамлета? – бормотал Ёрик, делая перед лицом странные пассы руками.

– Его отражение, – коротко объяснила я, даже не надеясь на понимание, но кое-какие попытки сделала: – Иногда простое кажется очевидным, но на самом деле простота отражения обманчива. В машине Гамлета был другой человек.

– Ах вот как, да?! – вдруг вскочила Нара и запустила в меня диванной подушкой. – Он не приедет, да? Представь, что он умер, да? Ты надо мной издевалась? Он подарил мне кольцо! – Она всхлипнула и выбежала из комнаты.

– Что это было? – опешил Генерал.

– Это к делу не относится, – ответила я.

– Относится! – вдруг встрепенулся Ося. – Я должен сказать…

– Молчи, ничего не говори! – бросилась я к нему. – Молчи, это совершенно другое дело! Молчи!.. Не мешай мне сохранить для тебя семью!

– Но мы разве здесь… – не может успокоиться Ося и рвется выговориться.

– Мы здесь собрались по делу по обвинению Генерала в подготовке убийства Гамлета! – перебила я его. – Не мешай взрослым! Твой дед даст показания. Следствию будет трудно без допроса Прикуса установить сговор, Ёрик должен будет подвести дело к отсутствию доказательств! Постоянно, шаг за шагом объясняя невозможность доказательства сговора между Генералом и Прикусом. Это важно, чтобы имя Прикуса стояло рядом с взрывчаткой и подготовкой убийства. А поскольку Гамлет жив, дело закроют до суда.

– Как ты докажешь, что он жив? – шепотом спросил Ося, наконец-то переключившись со своих проблем на семейные.

– О-о-о! Я еще об этом толком не думала. Есть кое-какие предположения… Я принесла ключи от дома вашей дочери. – Подхожу к Генералу и трясущейся рукой протягиваю ему ключи. – Мы с детьми уезжаем.

Тут я заметила, что у него мелко трясется голова. В полуметре от моей трясущейся руки трясется его седой редкий ежик волос.

– Я вроде бы все свое забрала, но кое-что не смогла найти. Это важно. Это важно для дела, вы позволите мне, если понадобится, прийти в тот дом?

Он посмотрел сквозь меня и отмахнулся слабым движением кисти:

– Дом твой. Я ничего не буду…

– Не обсуждается! – Я наклонилась и положила ключи ему в кресло.

– Я поеду с Нефилой, – подошел к деду Ося.

– С кем же я тут останусь?.. – взял его за руку Генерал.

– С Ёриком, – твердо ответил Ося. – У вас с ним много работы. Не будем мешать.

Ёрик успел выскочить из дома и добежать к машине, пока я разворачивалась.

– Я хочу с тобой поговорить! – закричал он. – Что ты делаешь?

– Ёрик, я все сказала в доме Генерала. Вперед, к победе!

– Это какая-то ерунда! Я не могу вот так, с ходу, перепрограммироваться с обвинителя на защитника!

– Тогда ты плохой юрист.

– Да ты не понимаешь, что такое отношения адвоката и клиента! Как мне с ним разговаривать?

– С достоинством. Хочешь совет?

– А что мне еще остается?..

– Первым делом договорись об оплате. Ты сразу приобретешь уверенность. Перестань его бояться. Теперь спокойствие Генерала зависит от твоего профессионализма, понимаешь?

– Фила, выйди на минутку, – попросил Ёрик.

– Да у тебя все получится, не нервничай!

– Нет, ты выйди.

Выхожу и иду за Ёриком по газону на цыпочках, стараясь не наступать на тонкие каблуки. Мы остановились на дорожке из плиток. На каблуках я – выше, Ёрику приходится задирать голову вверх.

– Когда мне было восемь лет, этих домов еще не было, а был старый деревянный дом, парочка сараев да нужник в углу участка.

– Ёрик, мы спешим!

Он не слышит.

– И я уговорил Кобру с Гамлетом подглядывать в уборной за Синичкой. Мы подобрались сзади, со стороны выгребной ямы, а доски, закрывающие эту яму, подгнили. Короче, я свалился в дерьмо. Я первый пошел подглядывать и свалился в выгребную яму. Она была такой глубокой! Я чуть не утонул. Я увидел голую попку Синички и сразу после этого упал в дерьмо.

– Ёрик, переходи уже к заключительной части! – взмолилась я.

– На шум прибежал Генерал. Я никогда не забуду его лицо, когда он посмотрел в яму. Гамлет протянул мне сук, я за этот сук схватился и пытался вылезти. А Генерал стоял и смотрел, и мне из ямы сразу стало ясно, какую мерзость он видит. Я это лицо вверху над собой никогда не смогу забыть. И что характерно! – схватил меня за руку Ёрик. – Генерал никогда не напоминал об этом инциденте словами. Но он умел делать такое же выражение лица, когда хотел особенно достать меня! И я сразу понимал, какая я мерзость.

– Ёрик, я не психиатр, честное слово, но тебе не отвертеться от этого дела, поверь! Ты же сам хочешь поставить его на место, да он после второго допроса будет тебе в рот заглядывать!

– Но я-то помню это лицо! – затопал ногами Ёрик. – Пусть его засадят, ну пусть его засадят в тюрьму, а? Ты же так просто сказала, что Гамлет жив? А?..

– Ну ладно! – осмотрелась я в отчаянии. – Кто тебя вытащил из ямы?

– Кобра протянул руку, я за нее ухватился и вылез. Кобра вытащил, а что?

– И какое у него было лицо? – наклонилась я к Ёрику.

– Нормальное у него было лицо, обыкновенное…

– А ведь твоя рука наверняка была в дерьме, так?

– Наверняка, – поник головой Ёрик.

– Да почему тебе тогда не думать о Кобре и о его лице?! – закричала я и для убедительности схватила Ёрика за плечи и потрясла. – Генерал пальцем не пошевелил, Гамлет палочку сунул, а Кобра протянул руку и вытащил тебя из дерьма!

– Точно, – поднял голову Ёрик, – я как-то не думал об этом, а ведь он действительно… А я даже не знаю, где его похоронили, ты подумай, какая странная штука жизнь – я столько времени воспроизводил перед собой морду Генерала, а у Кобры такое хорошее лицо!..

– Ну наконец-то! – вздохнула я с облегчением и помахала рукой уставшим ждать детям. – Ёрик, пожалуйста, будь умным и изворотливым адвокатом, и мы с тобой как-нибудь соберемся и похороним Кобру. Мы все сможем, понимаешь? Потому что мы не делаем ничего плохого, правильно? – бормотала я, уходя.

Он подбежал к машине, когда я уже захлопнула дверцу и завела мотор. Подбежал, задыхаясь, и прошипел в опущенное стекло:

– Что ты только что сказала? О похоронах Кобрина?

– Ёрик, займись наконец делом, а то Генерал решит, что ты сбежал, и начнет названивать своему адвокату!

– Ты только что это сказала! Я слышал! Ты что, собираешься меня и в смерть Кобрина втянуть? Ты ненормальная! Ты больная – это факт!

– Не обзывай Нефилу! – зловещим голосом произнесла Нара, встала и через спинку переднего сиденья стукнула кулаком Ёрика в нос. Удар получился сбоку, так что Ёрик еще стукнулся правым виском о дверцу.

Я решила, что лучше нам побыстрей уехать. Не было никаких сил на уговоры. В тот момент я почти сдалась – мне стало все равно, будет ли Ёрик адвокатом Генерала.

– Он бежит за нами, – сказал Ося. – Остановись, я выйду и уговорю его вернуться в дом.

– Нет, – сказала я. – У каждого мужчины бывает переломный момент в жизни, когда он должен сделать выбор сам.

– Откуда ты только взялась?! – закричал Ёрик, устав бежать. Теперь он топтался на месте и размахивал одной рукой – другая прижимала платок к носу. Смешной уменьшающийся человечек в зеркале – карикатурное отражение грядущих перемен. – Чтоб ты пропала! Чтоб я тебя видел только на том свете-е-е-е!..

На шоссе я снизила скорость до пятидесяти километров, уговаривая себя думать о дороге. Нара не дала мне этого сделать.

– А Гамлет правда жив? – спросила она.

Я только пожала плечами.

– Значит, он сделал выбор, – удовлетворенно кивнула зловредная девчонка.

– Да, – вздохнула я. – Не вовремя мы с тобой попали в его жизнь – как раз в переломный момент.

– Ой, какие сложности! – усмехнулась Нара. – Да он просто выбрал между тобой и Агеленой!

Я резко затормозила и остановилась, едва справившись с рулем.

– Не слушай ее, – сказал Ося. – Пусть болтает.

– Не слушай меня, – согласилась испуганная Нара. – У меня это наследственное, ты же знаешь. Марго говорит, что я везде вижу только отношения полов. Еще она сказала, что у меня пониженная умственная активность во всем, кроме секса. Она мне в шесть лет поставила диагноз – умственная отсталость, когда водила на тестирование в школу, и сказала, что такое бывает у поздних детей. Не слушай меня, я иногда сама чувствую, какая я недоразвитая.

– А я люблю двух мужчин сразу, – неожиданно для себя сказала я как в бреду. – Гамлета мне жалко, а о Макаре мечтаю, когда совсем жить невмоготу.

– А я занимаюсь онанизмом, – дополнил наш клуб любителей извращенных откровений Ося. – Три раза занимался. Наверное, теперь я не смогу это делать с девочкой. Это лечится?

– Уже? – округлила глаза Нара. – И все получилось? Результат был?

– Что ты называешь результатом? – начал выяснять Ося, но я решила прекратить эту трагическую для всех беседу.

– Освальд Ван-Тейман! Онанизм не вреден, это доказано. Прекрати выяснять с моей тетей особенности своего гормонального развития. Перед нами встала важная и трудновыполнимая задача. Мы должны доехать до Москвы живыми. Это понятно? Прекрасно. Тогда нам всем придется заткнуться и не говорить ни слова. Прошу учесть некоторые неудобства такого путешествия – я собираюсь реветь, а еще меня почему-то с утра тошнит. Я никогда в жизни не блевала и не ревела одновременно. Может плохо получиться.

– А ты не беременна? – тихо пискнула Нара.

Пока я медленно поворачивалась назад, она успела открыть дверцу и выбежать из машины. Я выходила на дорогу с твердым намерением пристукнуть ее, как только поймаю.

– Ну не злись, у меня это просто так вырвалось! Осторожно, смотри под ноги! – кричала Нара, бегая по чахлой траве вдоль дороги. – Ушиблась?

На каблуках мне ее ни за что не догнать!

– Это спонтанно вырвалось, клянусь – это как штамп!.. Тошнит – беременна. А если даже и беременна, что тут такого? Гамлет как бы умер, и детей он запретил, а Макара ты любишь, это сразу заметно! Если у вас родится ребеночек, он мне кто будет? От родного брата получается племянник. Осторожно, здесь в яме железка! А от племянницы кто получается? А от брата с племянницей? Ну убей меня, убей, все равно я умственно отсталая!

Можно сказать, ей повезло. Меня стошнило наконец. Горький комок страха и боли, мучавший с десяти утра, вылился наружу.

– Тебе полегчало? – подошла Нара и подставила свое плечико, пока я стояла согнувшись. – Вот и хорошо, вот и полегчало. Это потому что ты побегала. Нефила, я тебя очень люблю! А ты ведь меня убить была готова. Убить собственную маленькую тетю. Да как у тебя сердце дернулось такое подумать?!

Узнав, что мы приехали в Москву, в гости пришел папочка. Дети с утра ушли во Дворец пионеров на конкурс юных клоунов. Я еще нашла в себе силы спросонья поинтересоваться – смотреть они идут или выступать? Тогда они пригрозили после конкурса прогуляться пешком к цирку и, если будут билеты, посмотреть выступление профессионалов.

– И тогда мы так заклоунимся! – пригрозила Нара. – Лучше и не просыпайся к нашему приходу.

Папочка принес бутылку вина и коробку конфет. Он был полон решимости обсудить со мной тяжелый рок паучих, но я решительно пресекла все попытки обозначить смерть Гамлета как исполнение его предсказания.

– Мы с твоей матерью пили кофе. Вчера. Она сказала…

– Марго знает, что ты стал встречаться с мамой? – перебила я.

– Марго всегда все знает. Нет предела ее самопожертвованию. Твоя мама сказала, что ты затеяла какие-то игры с Генералом. Речь идет о деньгах?

– Нет.

– О собственности?

– Нет.

– Это личное? Ненависть, страх, обида?

– Три раза – нет.

– Нетка, ты изобрела что-то новое в играх на выживание?

– Отлично сказано, – похвалила я и более внимательно посмотрела на папочку. Красавец!..

– Нетка, ты вся в меня, – проникновенно перешел он к доверительному контакту.

– Я не так хороша собой, у меня уже появились две седые волосины и несколько морщин. А у тебя, истерзанного каждодневным гримом, – ни морщинки!

– А это потому, что я принимаю жизнь такой, какая она есть. Ничего не подправляю. Нетка, послушайся своего старого папочку – не подправляй жизнь! В конце концов, мы существуем в себе в большей степени, чем в других. Ты видишь только то, что хочешь видеть, не больше. Пойми, мир снаружи твоего тела такой, каким ты его представляешь внутри себя.

– Вранье! Я всегда мечтала о любящих родителях, которые заботятся обо мне, ухаживают, все на свете умеют и каждые три года рожают мне братьев и сестер. Ну и где ты был в мои шесть лет, когда меня почти удочерила пожарная Служба спасения?

– Я совершенно не обязан воспроизводиться таким, каким ты меня представляла в мечтах. Ты не понимаешь? Я говорю о последствиях реальных мироощущений. Например, меня с тобой не было в детстве. Это реальное мироощущение?

– Еще какое реальное! – согласилась я.

– И ты сама выстроила мой образ в мое отсутствие исходя из полученной со стороны информации и собственного воображения. Теперь, что бы я ни делал, я буду для тебя таким, каким ты меня придумала.

– Папочка! – от души предложила я. – А ты напрягись, удиви меня! Разбей порожденный твоим отсутствием стереотип!

– Невозможно, – развел он руками. – Совершенно невозможно. Такое не получается даже у самых примерных отцов, которые с рождения не разлучались с детьми и выложились полностью, правильно их воспитывая. Если бы я мог физически повлиять на то, что живет у тебя в головке, тебя бы больше не существовало, понимаешь? Ты – единственная и неповторимая потому, что выстраиваешь собственный мир вопреки всему – и счастью, и несчастью. В десять лет ты придумала себе мужа, который ждет, пока ты вырастешь, чтобы сделать тебя счастливой. Видишь, к чему это привело. Каждая новая выдумка всего лишь реакция на попытку воплощения в жизнь предыдущей. Будешь пить? – протянул он бокал.

– А как ты думаешь, что придумал Гамлет в момент нашей первой встречи? Прикинь по-мужски. Зачем он попросил меня стать его женой?

– Вот об этом я и пришел поговорить! – удивил меня папочка, почти силой сунув в руку бокал. – Значит – июньский лес, лето, птички поют, бабочки летают. У мужика – неприятности со смертельным исходом, кризис жизни и крах некоторых тщательно выстроенных поведенческих установок.

– Ты уже и разговариваешь, как Марго на лекциях!

– Ладно, скажу проще – жизнь больно стукнула его коленом между ног, разрушив некоторые выстраданные стереотипы. Например, я – хороший: плачу налоги, дружу с соседями, поэтому на меня не должна упасть вон та сосулька с карниза. Когда сосулька все-таки падает, человек сначала сильно удивляется, а потом начинает придумывать новые ходы отображения навязанной ему реальности. Чем больше упадет сосулек, тем активнее пострадавшая личность окружает себя объяснениями происходящего: пнул в сердцах кошку на лестнице, разозлился на официантку, соврал жене и так далее. Есть критическая масса упавших сосулек и кирпичей на отдельно взятую голову. И тогда человек сдается. Воображение перестает работать на объяснения, и любой фактор извне начинает представляться посланием бога. Поняла или еще попроще?

– Ты хочешь сказать, что к моменту нашей встречи с Гамлетом количество неприятностей, свалившихся на него, превысило объяснительный предел разумного и он воспринял меня как ангела небесного?

– Приблизительно так.

Я задумалась. Папочка потихоньку в одиночестве опустошал бутылку. Бутылка была высокая, с длинным узким горлом, из прозрачного стекла. С вином ее цвет был янтарным. Исчезая, густая темная желтизна забрала с собой тепло и способность поглощать свет. Становясь пустой, бутылка становилась простой… бутылкой. Я поставила рядом с нею наполненный стакан и решила вслух повторить усвоенный урок.

– Гамлет придумал меня ангелом, а когда заполучил как жену… Куда деваются ангелы, да?

– Умница! Ангелам не хватает жизни. Извини за такие интимные подробности, но твоя девственность в брачную ночь… Выдуманная жизнь должна играть гранями, иметь цвет и запах. Ты оказалась слишком примерным ангелом. Ты выполняла все возложенные на тебя надежды и планы.

– Где он?! – вскочила я.

– Кто?..

– Где Гамлет?

– Понятия не имею! – отбивался папочка от моих рук. – Почему ты решила, что я знаю? Нетка, прекрати, больно!

– Говори немедленно, где он! Такую чушь могли друг другу трагически поведать только два нетрезвых мужика! Сволочи! Свиньи! Самые настоящие свиньи! А что ты ему рассказал спьяну? Что мама могла бы тебя удержать рядом, если бы продолжала избивать и терпеть побои? Не быть такой доброй и правильной, согласиться поиграть в злую мамочку, так? Ты тогда бы не ушел к Марго? А что в Марго неправильного? Какое такое расхождение с твоим выдуманным представлением о женщине? В ней достаточно непредвиденных пороков или она еженедельно подпитывается извращениями своих пациентов?! Поэтому ты от нее не уходишь?.. Она каждую неделю поражает тебя новым отступлением от придуманной идеальной жены?..

– Нетка, только не лицо, умоляю, вечером спектакль! – Скорчившийся папочка закрывает голову руками.

Устав дергать его вверх, чтобы добраться до лица, я без сил свалилась рядом на диван.

– Что я должна была сделать? Любой ценой лишиться девственности до свадьбы? Потом, опустошая его кредитки, скупать тряпки и побрякушки в магазинах? Бегать по фитнес-клубам и возвращаться поздно ночью с запахом табачного дыма и мужского дезодоранта? Пить, колоться и однажды под утро столкнуться нос к носу с ним в клубе хорошистов? После кладбищенского шоу изуродовать бритвой из перламутровой ванны лицо Авоськи? Забеременеть тайком и сказать об этом на шестом месяце? Что?!

– Что-то вроде… Ты правильно поняла суть нашей беседы, – неопределенно машет рукой выпрямившийся папочка.

– Суть? Что за суть в подобном свинстве?

– Женщина не должна соответствовать условному образу. Условный образ порождается обычно стремлением к идеалу, замешанному на чувстве вины и невозможности осуществления. Нетка, я тебя умоляю, для своей же пользы срочно придумай какой-нибудь шкурный интерес в заварушке с Генералом.

– Я хочу, чтобы у Оси была семья. Достаточно шкурно?

– Ну не будь так возмутительно идеалистична, – взмолился папочка. – Кем ты себя возомнила? Ей-богу, стоит наказать тебя за подобную гордыню!

– И чем меня можно наказать?

– Одиночеством, детка! Полнейшим одиночеством, потому что человек по природе своей слаб и вопреки навязанным идеалам ищет он в себе подобных близость слабости, а не силы. Ну неужели тебе не хочется оттяпать у этого проворовавшегося вояки сколько-нибудь средств на безбедную праздную жизнь?

– Там посмотрим…

Дело об убийстве Гамлета, заведенное по моему заявлению в прокуратуру, тянулось почти восемь месяцев. Я шесть раз приглашалась на допросы. Мы встречались с Генералом редко, при встречах здоровались. В мае Генералу было предъявлено обвинение, с него взяли подписку о невыезде, и на другой день после этого я пошла на прием к следователю Докучаеву. Мы не виделись почти полгода.

– Как дети? – первым делом спросил он.

– Учатся в обычной школе. Живут со мной. После уроков ходят на спортивные танцы и в бассейн. Я закончила бухгалтерские курсы, работаю на дому. Еремей Срулевич предлагал мне параллельно изучать и юриспруденцию, но я выбрала для начала только бухгалтерию, чтобы побольше времени оставалось на детей. По выходным я веду на дому курсы кулинарии для начинающих, а по средам…

– Нефила Доломеевна, я очень рад, что у вас все в порядке. Чем обязан? – посмотрел на часы Докучаев.

– Я хотела узнать, ушел ли на пенсию друг Генерала из вашего ведомства?

– Почти ушел, – уклончиво ответил следователь.

– А ваш заведующий отделом?

– Представлен на повышение.

– Хорошо… Тогда я хотела бы узнать поподробней о ходе следствия.

– Нефила Доломеевна, – проявляя чудеса терпения, закрыл глаза Докучаев. – Все документы теперь находятся у следователя прокуратуры Фокиной. Уверен, она с удовольствием посвятит вас в ход дела. У меня, извините, нет времени. – Он открыл глаза и потянулся к телефону.

– Да, я понимаю. Я слышала, что Генералу предъявили обвинение. Жаль, что следствие пошло по указанному вами сценарию, потому что возникли некоторые обстоятельства…

– Что случилось? – напрягся Докучаев и положил трубку телефона.

– Понимаете, мне кажется, что Гамлет жив. – Потупившись, я несколько секунд рассматривала затертый линолеум у ног.

– Вам так кажется? – усмехнулся Докучаев. – И давно?

– Мне всегда так казалось, как только вы рассказали о телефоне. Я не смогла его найти.

– Вы не смогли найти трубку из машины мужа и поэтому сделали вывод, что он жив? Нефила Доломеевна, у меня правда полно дел.

– Извините, – встала я. – Может быть, ваш зав отделом найдет для меня несколько минут? Его кабинет на этом этаже?

– Заведующий отделом не занимается такими вопросами. Зачем он вам понадобился?

– Я принесла ему заявление на вас.

– Прекрасно! – воскликнул Докучаев и демонстративно закинул руки за голову, показав темные пятна на рубашке под мышками. Жаркий май выдался… – На меня! И о чем же вы заявляете?

– О халатном отношении к проведенному вашим отделом следствию. Не были рассмотрены все варианты. Например, на снимках обгоревшего черепа, которые вы мне показывали, хорошо видны передние зубы пострадавшего…

– На кой черт тебе это надо? – еще вполне спокойно перебил Докучаев.

– Вы обещали относиться ко мне с профессиональным участием и доверием, помните устный договор? А сами перешли на «ты», это некоторое опускание собеседника. Я не стала бы на вашем месте этого делать. Потому что я тогда тоже должна перейти с вами на «ты», а это предполагает совсем другой уровень общения.

– Хорошо, – кивнул он. – Скажи мне в двух словах на близком уровне общения, что ты замыслила и чего добиваешься. Только быстренько, быстренько!

– Мне кажется странным, что следователь Докучаев захотел использовать расследование смерти моего мужа в карьерных целях. Обладая всеми материалами следствия, он халатно отнесся к полученной информации и непрофессионально обошелся с имеющимися уликами. Я хочу предложить следователю несколько пересмотреть цель расследования.

– Что?.. – опешил Докучаев.

– Я считаю, что в сгоревшей машине находится труп охранника Генерала, а Гамлет, узнав о покушении на него, где-то скрывается. Вот и все. Если ты… хочешь, если у тебя есть время, мы можем обсудить все подробно.

– Да с чего ты!.. На каком основании ты предполагаешь, что Гамлет жив?

– На основании фотографии зубов жертвы. – Для большей ясности я постучала пальцем по своим верхним и нижним передним зубам. – У Прикуса сильно выступали зубы.

– Вот иди к следователю Фокиной, которая ведет это дело в прокуратуре, и ей показывай зубы!

– Если я пойду к следователю Фокиной, то только после того, как оставлю твоему начальнику свое заявление. Я хочу, чтобы ты сам потребовал дело на доследование и занялся поисками доказательств того, что Гамлет жив.

– Ты что, ненормальная? – закипая, спросил Докучаев. – Зачем мне это делать?!

– Чтобы исправить допущенный тобой профессиональный промах в следствии.

– С какой стати я должен доказывать, что пострадавший – это охранник Генерала?

– Потому что это так и есть.

– Умная, да? А ты знаешь, что и у Гамлета, и у Прикуса были отличные зубы? Ты знаешь, что у них, вероятно, нет пломб, удаленных зубов – ничего такого, что могло бы помочь провести идентификацию по картам стоматолога?! В подростковых медицинских карточках до восемнадцати лет вмешательство стоматологов не производилось, а потом они могли ходить в платные клиники.

– Значит, – удовлетворенно кивнула я, – ты все-таки это выяснял?

– Конечно, выяснял! Идентификация личности погибшего – это азы следствия!

– У охранника наверняка в подростковой карте указан неправильный прикус! И теперь можно пойти другим путем. Если предположить, что в машине Гамлета случайно подорвался устанавливающий там взрывчатку Прикус, то достаточно будет доказать, что обгоревшее тело не принадлежит Гамлету. А когда мы это докажем…

– Мы?.. Я не верю своим ушам. Как же мы это докажем? Ты видела, что осталось от твоего… От этого!.. Черт!

– Гамлет гордился своим родом Ван-Тейманов и свято хранил герб клана. Это такая серая тряпка небольшого размера с вышивками по углам и в середине.

– Нефила, прекрати говорить черт знает о чем! Я уже знаю эту твою особенность, сейчас не время для трепа.

– Этот герб мужчины в роду Тейманов подкладывали в постель новобрачной! – повышаю я голос. – Чтобы оставить на нем свидетельства невинности невесты, то есть кровь девственницы.

– Серьезно? – заинтересовался следователь. – И тебе подкладывали?

– И мне, – решительно кивнула я.

– И… как прошло? В смысле – получилось? С кровью девственницы?

– Получилось!

– А что это у тебя глаза посветлели? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно я себя чувствую. Если ты сделаешь запрос на проведение дополнительного расследования, мы используем этот герб для сравнения ДНК обгоревшего трупа и ДНК спермы моего мужа. Если бы был медальон с волосами, конечно, было бы проще, в этой семье все таскали медальоны с волосами любимых, но Гамлета, вероятно, никто так не любил, чтобы хранить прядь его волос, поэтому герб – наше единственная надежда, – выдохнула я с облегчением и стала сверлить глазами растерянную физиономию Докучаева.

– Спермы?.. – прошептал он. – Гамлета?..

– Конечно, Гамлета! Ее на гербе вполне достаточно. Можно даже сказать, что ее там – избыток. Извини за интимные подробности, но он не хотел, чтобы я забеременела, поэтому вся его сперма оказалась на гербе! Но есть некоторая проблема.

– Неужели?.. – пробормотал он, оттянул от шеи узел галстука и жадно выпил воды из горлышка пузатого графина.

– Надеюсь, биологический материал жертвы сохранился в вашей лаборатории? Я, к сожалению, пока не могу нигде найти этот чертов герб!

– Ну, ты меня успокоила… Я уж подумал, ты скажешь что-нибудь о большом разнообразии спермы на этом гербе, что создает некоторые проблемы при ее идентификации, сама понимаешь…

– Ты не только тупой следователь, но еще и хам! – вскочила я, примеряясь к графину.

– Успокойся! Сама сказала, что это герб целого клана Тейманов! Я в этом смысле, а ты что подумала?

– Короче, ты требуешь у прокуратуры дополнительного расследования, а я ищу герб!

– Подожди, не кипятись. Предположим, Гамлет жив, а в машине труп Прикуса. Но твой муж до сих пор не объявился, это значит, он решил воспользоваться моментом и исчезнуть из твоей жизни! Какая тогда тебе разница, на основании чьей смерти мы обвиним Генерала? Он все равно заказчик!

– Это будет несправедливо.

– Что ты сказала? – не поверил ушам Докучаев.

– Обвини Генерала в организации покушения, но не в смерти Гамлета.

– Невозможно обвинить в намерении, не имея четких доказательств! Прикус до сих пор не найден, от такого обвинения не останется и следа! Ты!.. Ты что, хочешь развалить это дело? – наконец-то понял Докучаев.

– Я хочу, чтобы все было по справедливости.

– Ах, по справедливости? Ну тогда, справедливая моя, мы начнем расследовать все сомнительные делишки Гамлета! И начнем мы с восемьдесят девятого года! Нравится? Ты думала, я тебя не трогал в связи с пропажей без вести Кобрина, потому что я тупой следователь, да? Ты у меня теперь запоешь по-другому! Ты замучаешься таскаться по допросам и описывать по сто раз свою первую встречу с Гамлетом. Это будет тянуться не один год, ты не сможешь выехать из Москвы и проклянешь свое детское желание поиграться в справедливость!

– Я думаю, что с восемьдесят девятым годом мы с тобой как-нибудь договоримся.

– Отлично! Сейчас и договоримся. Пусть прокуратура спокойно доведет дело по обвинению Генерала до конца.

– Не доведет. Если ты не подашь запрос на дополнительное расследование, его подаст адвокат Генерала.

– Тогда о чем мы будем договариваться? Что ты можешь мне предложить?

– Ну, например, я могу вдруг обнаружить клад, – неожиданно для себя предложила я и задумалась о некоторых аспектах подсознательного.

– Что?.. – В пальцах следователя хрустнула шариковая ручка.

– Клад. Деньги, драгоценности… Большую сумму!

В конце концов – какого черта? Чего мне бояться? Если мир – это только отображение процессов внутри меня, то я должна саму себя поздравить – процесс пошел! Я начала избавляться в своей отображенной внутренностями реальности от всего лишнего и угнетающего!

– Ты предлагаешь мне деньги? – опешил следователь. – Что происходит? Ты сама согласилась написать заявление в прокуратуру! Зачем?

– Скажем так, – уклончиво заметила я. – Это дела семейные. Твое плохо проведенное следствие поможет мне в решении некоторых семейных проблем.

– Теперь ты хочешь развалить это дело! Почему?

– Я уже говорила – оно неправильное, Гамлет жив! Ты что, тупой?

– А зачем ты тогда предлагаешь мне деньги? – перешел на шепот обессиленный Докучаев.

– Потому что ты угрожаешь мне восемьдесят девятым годом! В конце концов, если будут найдены останки пропавшего Кобрина и деньги, из-за которых он пропал, ты успокоишься? Забудешь про этот год?

– Уходи, – махнул рукой Докучаев. – Быстро уходи. Еще быстрей! – повысил он голос, когда я неуверенно встала со стула.

Я очень быстро добежала до двери и захлопнула ее, прижав с той стороны спиной. Перевела дух. У двери что-то упало со страшным грохотом. Я думаю, это был графин с водой.

В квартире я не обшарила только кладовку. Меня почему-то больше всего пугал букет удочек в углу. Кладовка большая, с полками по всем стенам до потолка, а пол заставлен коробками. Когда я стояла в задумчивости, обозревая всю эту необъятную возможность поиска, подошла Нара и решила подбодрить.

– Хочешь все выбросить и начать новую жизнь, да? Чтобы чужого запаха не осталось?

– Если бы! – вздохнула я. – Придется все переворошить. Меня от одной мысли об этом укачивает! Посмотри, сколько хлама!

– Ты что-то от меня скрываешь? – прищурилась Нара. – Что-то хочешь тайком ворошить?

– Я не могу найти герб клана Тейманов, а без него не будет экспертизы по определению жертвы.

– А что такое герб? – от души посочувствовала Нара.

– Долго объяснять, но, по сути, это просто серая и ужасно грязная тряпка.

– Неплохое место ты оставила напоследок для поиска грязной тряпки, – не унималась Нара. – Давай спросим у Теймана, – предложила она. – У наследника герба.

– У Оси я спросила в первую очередь. Он не знает.

– А это случайно не та самая тряпка… – задумалась Нара, и я не выдержала:

– Хватит обсуждать родовое проклятие Тейманов!

– Но Гамлет ведь эту тряпку вывесил в кабинете после брачной ночи?

Только было я собралась ее прогнать, как вспомнила записку на двери библиотеки.

– Ты обсуждала этот герб с Гамлетом? – вцепилась я в Нару.

– Не то чтобы обсуждала, но я кое-что сказала ему. На следующий день после вашей брачной ночи. Первое, что пришло на ум, – отвела глаза Нара. – Я больше не ругаюсь, поэтому повторить не смогу, не проси.

– Получается, что этот герб в библиотеке в загородном доме Гамлета! – взвыла я. – Эта библиотека в двадцать раз больше кладовки, а времени осталось так мало! – Я села на пол в коридоре, обдумывая, какими словами просить у Генерала ключ от дома.

«Будьте так добры и разрешите мне пожить в вашей библиотеке недельку – если повезет. Я должна для пользы следствия найти герб клана Тейманов, который подкладывается невесте в брачную ночь…»

– Нефила, – погладила меня по голове Нара, – ты ужасно умная, я тобой горжусь. Ты сразу все поняла. Как только Гамлет повесил на двери библиотеки свой запрет, я трижды туда пробиралась. Один раз ты нас застукала с Ёриком. Один раз Ёрик меня случайно запер там ночью. У меня было достаточно времени, чтобы покопаться там как следует. Я не могла понять, почему мне запрещено входить в библиотеку и даже трогать дверь! Теперь поняла. Из-за этой тряпки! Гамлет запрятал там свой герб, какая же я была дура!

– А что ты искала? – посочувствовала я.

– В том-то и дело, что я не знала, что искать! Рылась в полках с древними книгами, пока совсем не пропылилась. Надо же, как он меня боялся… – задумалась Нара.

– Мы не знаем, – вздохнула я, – боялся или не боялся. Может быть, герба нет в библиотеке.

– Мы знаем, – вздохнула Нара. – Я на эту тряпку натыкалась дважды. Как все несправедливо в жизни! Мог бы запрятать в книгах что-нибудь существенное – кольцо, например, или раковину с жемчужиной!

– Что ты сказала?..

– Написать такой зловещий запрет из-за какой-то тряпки!

– Ты видела герб в библиотеке?

– Видела. В большой зеленой папке.

– Ты помнишь, где эта папка лежит? – вскочила я.

– Конечно, нет! – удивилась Нара. – Мне эта тряпка была по барабану.

– Господи, там почти все папки зеленые! – схватилась я за голову.

– Если ты возьмешь меня с собой, я найду папку интуитивно, – пообещала Нара.

Через два часа я поняла, что опробовать интуицию Нары нам придется ночью. Пока доехали – стемнело. В доме Генерала свет горел только у крыльца. А вот в доме Гамлета свет пробивался сквозь плотные шторы в библиотеке на втором этаже.

– Бедный Ёрик! – посочувствовала Нара. – Сколько себя помню в этом доме, все он роется в библиотеке!

Бедный Ёрик открыл дверь на звонок. Не удивился, сразу повел наверх. Войдя в библиотеку, я ужаснулась: комнату не узнать! Все идеально убрано, все книги и папки расставлены по полкам на стенах и по стеллажам. Стол сверкает чистейшей полировкой, пахнет цветами и крепким чаем, а в довершение ко всей этой картине катастрофической прибранности и уюта – под торшером в кресле сидит генеральша и вяжет на спицах.

Генерал с чашкой чая листает за столом бумаги.

При нашем появлении он встал и дождался, пока мы закроем рты и сядем у стены на стулья с высокими спинками.

– Ёрик, кто этот недоброжелатель? – спросила я. – Кто посмел лишить тебя здоровой творческой атмосферы?

– Я все убрала, – отозвалась генеральша. – Сорок пять, сорок шесть… – отсчитывала она петли. – Мы здесь временно, чтобы не тащить все бумаги к нам в дом. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Шестьдесят. Когда Еремей Срулевич кончит дело, мы больше не будем занимать библиотеку.

Я в полном отчаянии осматривала полки, плотно заполненные зелеными папками. Серые бумажные стояли отдельно, в глазах рябило от надписей на корешках – одинаковым синим фломастером.

– Можно я посмотрю книжки? – робко пискнула Нара.

– Сиди, девочка, – строго ответила генеральша. – Здесь все стоит по порядку, все занумеровано, а книги собраны по тематике.

Нара посмотрела на меня. Я пожалела, что мы не дождались Осю и не взяли его с собой.

– Сиди пока, – сказала я.

– Дело направлено на доследование, – сообщил Ёрик, прохаживаясь между нами. – Всплыли некоторые обстоятельства…

– Я знаю.

В странном напряжении идеально убранной комнаты чувствовалось что-то чужое, враждебное.

– Ты по делу или заехала поздравить? – спросил Ёрик, остановившись напротив меня и услужливо наклонив голову.

– По делу.

– А мы с делами на сегодня закончили, – вдруг вступила генеральша. – Муж допьет чай, и мы пойдем домой отдыхать.

Нара посмотрела на меня задумчиво.

– Я хочу в туалет, – сказала она.

Мы вышли и вдвоем заперлись в туалете. Устроившись на унитазе, Нара шепотом сообщила:

– Я знаю, где папка. Придумай, как ее забрать.

– Ты ее увидела? – поразилась я.

– Нет, но я вспомнила, где она.

– Ты ее запрятала! – дошло до меня.

Спуская воду, Нара мстительно заметила:

– А зачем он написал такой страшный запрет на двери? И потом, представь, вдруг я бы вышла замуж за Осю? Он предлагал! И что тогда? Доставать эту тряпку? Ну уж нет, не на ту напали! Я – не ты, я индикаторов невинности у себя в кровати не потерплю!

– Где она?! Где эта папка?

– Стойки вдоль стен у самого пола под нижними полками закрыты от пыли нащельниками. Сантиметров в пять шириной. Я отковыряла один из них и всунула туда папку с гербом. Если генеральша не делала перед уборкой ремонтные работы, папка должна быть там.

– Чем ты отковыривала?

– Ножом, – пожала плечами Нара. – Ёрик им колбасу резал. Давай я подожгу внизу парочку газет в коридоре, закричу: «Пожар! Пожар!», они выбегут на улицу, а мы спокойно поднимемся в библиотеку и заберем папку. Как тебе мой план?

– Никак. Мы просто пойдем и заберем ее.

– Как хочешь, – сомневается Нара. – Но эта троица очень странная. Заметила – Ёрик на их стороне! Смотрится родственником.

Пока мы очень медленно шли по коридору, я лихорадочно думала – может ли Генерал по каким-то причинам не допустить, чтобы герб отправили на анализы? Я не смогла ничего придумать и совсем запуталась. Чтобы дело по убийству Гамлета рассыпалось, он должен быть заинтересован в сравнении ДНК обгоревшего тела и того, что найдут с моей кровью на гербе!

В библиотеке – все персонажи на прежних местах. Генерал допивает чай, генеральша вяжет под торшером, Ёрик топчется посередине комнаты.

– А помнишь, – улыбнулся он, потирая ладошки, – вы с Агеленой тоже все по туалетам шушукались?

– Помню. Агелена сказала, что в туалете Генерал не должен ставить прослушки. Туда никто не ходит парами. Подслушивающую и подсматривающую аппаратуру в туалете ставят только некоторые пациенты ее мамы, сказала она. Мы пришли сюда кое-что забрать.

– Все документы и книги принадлежат моему мужу, – спокойно заявила генеральша и звякнула спицами.

– Это не документ и не книга. Мы пришли за гербом клана Тейманов.

– Мы так и подумали, – кивнул Ёрик. – Мы думали, где ты сможешь взять биологический материал для сравнения. Я вспомнил о гербе… Я тебя угадал. Смешно.

– Если смешно, расскажите, почему вы не хотите отдать мне этот герб.

– Мы его не нашли, – сказал Генерал с извиняющимися нотками в голосе. – Его нет в этом доме. Ёрик был уверен, что он находится в библиотеке. Жена своими руками перебрала все книги и папки – ничего.

– Нет, не поэтому, – засуетился Ёрик. – Мой клиент, как бы сказать… Он тебе не совсем доверяет.

– Мы не можем тебе доверить такую важную вещь, – разъяснила генеральша.

– Но почему? Это же я все затеяла, я все придумала! Нужно довести дело до конца!

– Минуточку, давайте я объясню. Мой клиент, – услужливо кивнул генеральше Ёрик, – не уверен в твоей умственной и психологической состоятельности. Мой клиент не может найти объяснения твоему поведению. Если бы ты, Нефила, обозначила более конкретно свою заинтересованность в этом деле… А так получается, что ты совершенно непредсказуема и можешь, к примеру, уничтожить важнейшее доказательство.

– Нефила, они думают, что ты дебилка! – толкнула меня локтем Нара.

– Зачем мне его уничтожать? – опешила я.

– Да потому что мы не понимаем! – повысила голос генеральша. – Какой тут твой интерес? Я сразу сказала мужу – она себе на уме! От нее всего можно ожидать!

– Ёрик, объясни своему клиенту мой интерес.

– Но я…

– Я с самого начала все устно определила, ах, какой промах! У юриста слишком короткая память? Нужно было записать наш разговор на пленку или запротоколировать? По факту взрыва автомобиля и при наличии трупа, – я перешла на замедленное канцелярское повествование, – расследование все равно было бы проведено. В силу профессиональной несостоятельности следователя я предложила несколько повлиять на ход этого расследования, чтобы оно закончилось недостаточностью улик. Для чего собралась представить на анализ биологический материал, за которым сюда и приехала.

– Нефила, ну сознайся, что у тебя на уме? – простонал Ёрик. – Мы тут мозги ломаем уже третий день!

– Я хочу всего лишь, чтобы у Оси была семья, но это объяснение вас ведь не устроит?

Молчание.

– Давай заберем эту тряпку, а они пусть ломают себе мозги дальше! – прошептала Нара. – Это здорово помогает от старческого маразма – тренировка мозгов. Ты только посмотри, сколько пользы от их переживаний – генеральша вылизала всю библиотеку!

– Если вы знаете, где герб, отдайте его в руки профессионального юриста, – предложил Ёрик и протянул свои руки.

– Не отдавай! – посоветовала Нара. – Мне не нравятся люди, которые не понимают простых вещей. Да если бы тебя посадили, – вдруг шагнула она к Генералу, – где бы сейчас вязала твоя жена? В ожидании очереди на передачку? А Ося? Писал бы тебе утешительные письма? А ты, Срулевич! Тебя как теперь Генерал называет – жиденком или обещал по имени-отчеству, если найдешь герб? Дай нож!

– Ка… Какой нож? – отшатнулся Ёрик.

– Тот самый, которым ты резал колбасу здесь, в пропыленной комнате.

– Горя огнем мщения и собирая на Генерала компромат, – поддержала я праведный гнев моей любимой тети.

– Здесь нет ножей, – заявила генеральша. – Это библиотека, а не столовая.

– Ну так принеси! – повысила голос Нара. – Без ножа не будет вам герба!

Она обращалась к Ёрику, но за ножом пошла генеральша. Молча встала и пошла вниз.

– А ты, Срулевич, составляй акт приемки. Правильно я говорю? – победно посмотрела на меня Нара. И я пристыженно кивнула. Я-то собралась, как только Нара достанет папку, бежать с нею к машине, отбиваясь по пути стульями. Нет, не быть мне юристом, это точно!

– Пиши! – продолжала Нара командовать. – Я, Срулевич, как юрист и защитник Генерала, получил лично в руки тряпку…

– Я знаю, как составляется акт приемки, – перебил Ёрик и обратился ко мне: – Уйми свою тетю!

– А то что? – шагнула я на юриста.

– Просто – уйми, в голове звенит от ее голоса, – другим тоном попросил Ёрик.

Нара уверенно подошла к стойке с папками у стены, присела и отковыряла ножом деревянную защелку между нижней полкой и полом. Вероятно, в порыве мщения она слишком сильно затолкала папку в нишу – пришлось стать на колени и наклониться, а джинсов и брюк моя тетя не признавала – только юбки, так что некоторое время мы четверо созерцали ее попку в трусиках, потом она села на пол и победно подняла над головой папку.

– Посмотри, – сдавленным голосом попросил Ёрик, – там ли это?..

– Сначала – акт!

– Я написал расписку, – бормочет Ёрик, – акт должен составляться в присутствии незаинтересованных свидетелей, а здесь только заинтересованные лица…

– Берем расписку? – посмотрела на меня Нара.

Я только кивнула, завидуя ее решительности и напору.

– Ты чего такая грустная? – спросила Нара в машине. – Думала, они тебя теперь будут любить и уважать?

– Нет, не думала…

– Юриста жалко? Пропал юрист! Попал в пожизненное личное пользование!

– Не жалко… Так, странно все.

– Все нормально! Когда ты уже научишь меня водить, а то с твоими переживаниями поездки получаются какими-то экстремальными. Ты собираешься зареветь?

– Нет… – удивилась я.

– Значит, тебя тошнит?

– Не тошнит меня!

– Тогда заводи мотор! Поехали отсюда!

Дело было прекращено из-за отсутствия состава преступления.

Два летних месяца мы провели в Анапе – это отдельная история любви и страсти. В Нару влюбились два местных мальчика, которые демонстрировали свои чувства весьма своеобразно: один то и дело прыгал с высоченного обрыва в воду, а другой нырял с камнем на глубину. Уговаривая себя относиться к жизни отстраненно, я на третью неделю их любви и страсти перестала, покрываясь мурашками, считать секунды ныряльщика под водой.

Первого сентября позвонил следователь Докучаев. Поздравил с началом учебного года и попросил о встрече.

– Повестку пришлете? – съехидничала я.

– Как ни странно, но я действительно приглашаю вас к себе на работу. Хочу показать кое-какие документы, а выносить из здания – сами понимаете.

Я пришла, увидела эти документы и обалдела. Следователь, вероятно, доведенный моим бескорыстным желанием справедливости до профессионального экстаза, собрал все что мог об инциденте с перестрелкой в Стамбульском аэропорту в 1989 году!

Фотографии, описания «нападавших и пострадавшего», «приблизительные характеристики возможного ранения», «носильные вещи», номера машин и имена, на которые они были зарегистрированы, показания свидетелей, гильзы, отпечатки шин, длина тормозного пути и так далее, так далее – всего триста сорок листов дела, переведенного на русский с некоторыми английскими словами, не подлежащими прямому переводу, заключения экспертизы по примененному оружию на основании обследования гильз. Полистав все это наугад, я решительно принялась за поиск определенного места в деле.

– Что вы ищете? – спросил Докучаев.

– Сейчас, минуточку. Вот, нашла.

Прочитав одну страничку, я удовлетворенно отодвинула от себя огромный талмуд.

– Можно полюбопытствовать? – с трудом скрывая нетерпение, развернул к себе дело следователь.

Полюбопытствовал. Осмотрел следующий лист и предыдущий. Подумал, барабаня пальцами по столу.

– Я все узнала, что хотела. Спасибо вам большое. – От души поблагодарив, я встала и собралась уходить.

– Нефила Доломеевна, вы мне ничего больше не скажете? – вытянулось лицо у следователя.

– Очень, очень вам благодарна!

Если честно, я просто выделывалась, потому что все, что я узнала из этой странички свидетельских показаний, – это отсутствие какого-либо багажа у Кобрина в момент посадки в самолет. А это я знала и раньше – со слов Гамлета. Небольшой полиэтиленовый пакет с документами.

– Подождите благодарить, вы ничего не хотите спросить?

– Я не решаюсь.

– Сядьте же! Какая вы все-таки несносная девчонка!

– Полегче!

– Но вы же несносная, это истинная правда! Хорошо, у меня есть еще кое-что. Вот, пожалуйста.

Еще одна папка, потоньше. Очень интересно. У этого следователя все-таки есть некоторое чутье. Служебная записка военного чина с сирийской военной базы. Вместе с грузом оружия на полигон были доставлены два контейнера без сопроводительных документов, в которых обнаружены тела двух умерших солдат Иностранного легиона. Поскольку вскрытие странных контейнеров происходило без соответствующих мер предосторожности, в гарнизоне объявлен карантин. Восемьдесят девятый год, октябрь… Вот что Гамлет имел в виду, когда говорил о мошенничестве! Кобрин отправил злополучный груз из самолета туда же, куда и оружие из порта! Скорей всего, просто поменял местами ящики. Заказчик не получил законсервированные трупы или получил вместо них пару ящиков с оружием – оплата ведь была сделана! – поэтому началась перестрелка.

– А нет ли у вас еще чего-нибудь?.. – задумалась я. – По пребыванию Кобрина в Стамбуле в тот день.

– К сожалению, это почти все.

– Тогда покажите мне, пожалуйста, немножко вашего «почти».

– Не могу. Закрытая информация. Есть несколько фотографий случайной слежки. Следили не за Кобриным, он засветился с интересующими некоторую разведку людьми в аэропорту.

– А вы мне не показывайте фотографии. Вы мне их… опишите!

– Четверо мужчин, пятый – Кобрин… Что именно описать? Одежду? Что, Нефила?

Нервничает следователь.

– Опишите, что у них в руках.

– Ничего.

– Вообще?

– Армейская форма, оттопыренные карманы. Что вас интересует?

– Сумка, кейс, коробка?

– Ничего такого нет. Что думаете?

– Ему ведь могли выписать чек, – предположила я задумчиво.

– Не смешите. Чеки при нелегальных продажах оружия не выписывают. Деньги переводятся со счета на счет и достаточно конспиративно. Вы знаете, что это за проблема с нашими мертвыми солдатиками? Инцидент замяли, но Генерала тогда долго дергали, это я знаю. Химическое оружие? Груз потерялся?

– Груз потерялся!.. – пробормотала я. – Нет. Он не потерялся. Кобрин его перемешал. Точно! Он специально отправил его с предыдущим, по другому адресу. Он сорвал эту сделку. А что делает человек, если срывает сделку?

– Хватает деньги и бежит, – хмыкнул Докучаев. – Вы меня водили за нос, да? Вы понятия не имеете, где деньги, которые прихватил Кобрин!

– Почему же… Есть у меня некоторые соображения, но на них не стоит полагаться, честное слово – это только некоторые фантазии на тему оттопыренных карманов. Мне пора.

– Давайте вместе обсудим, – встал Докучаев и закрыл собой выход.

– Да нет, это из области внутреннего и наружного осмысления жизни. Прибавьте испорченное воображение…

– И немного вранья, – усмехнулся Докучаев.

– Я не вру, – многозначительно заметила я.

– Конечно, вы только стараетесь меня уверить, что в десятилетнем возрасте что-то плохо разглядели летом в лесу.

– Откуда вы знаете?

– Побеседовал с адвокатом Кацем. Как только дело закрыли, я с ним очень проникновенно побеседовал. Знаете, что он о вас думает?

– Знаю. И вот что я вам скажу, следователь. Если вы побеседовали с Ёриком по поводу моей первой встречи с Гамлетом и как это все произошло, то вы сейчас знаете почти все, что знаю я, и даже больше, потому что вам можно смотреть на некоторые секретные снимки. Я ухожу. Я все выяснила, что хотела.

– Вы все выяснили?

– Да. Я знаю, где деньги и как их достать.

– Издеваетесь, да?

– А вы еще покопайтесь в деле, полистайте, подумайте! Сами все поймете.

– Я уже три месяца это листаю! Я вас так просто не отпущу.

– Хорошо. Обещаю, как только отправлюсь за деньгами, я вас обязательно приглашу с собой. А вы за это прекратите отыскивать виновных в смерти Кобрина. Все прошлые грешки Генерала уже достаточно обыграны его юристом Кацем, остался восемьдесят девятый год. Закроете его, если я найду оплату за груз?

Следователь смотрит на меня снисходительно, с жалостью и злостью. Впервые вижу, как два эти чувства одновременно корежат изнутри вполне достойного мужика.

– Смешно, – говорит он, отступая, и громко декламирует: – Ха. Ха. Ха. Все у вас шиворот-навыворот. Пригласите, значит, как только обнаружите деньги?

– Обязательно.

Я ведь сдержала слово – пригласила следователя в Загниваловку в ноябре.

Вообще-то я отложила обнаружение клада до самых плохих времен, но в ноябре позвонила Марго и, рыдая, сообщила, что Агелена беременна. Поскольку в момент получения этого известия я физически ощутила самый настоящий удар под дых и даже согнулась со стоном, сомнений быть не могло – это ребенок Гамлета.

– Скажи ей, пусть приедет в Загниваловку.

– Они в Загниваловке! – кричала в трубку Марго. – Они там сидят уже второй месяц! Что же это будет, как же такое возможно, он же умер! Господи, моя дочь забеременела от трупа! У нее даже есть копия свидетельства о его смерти!

– Марго, очнись, судом доказано, что Гамлет жив!

– Я не верю судам, это все мошенничество!

Итак, Гамлет вернулся.

Я собирала сумку, писала письмо, звонила Ирине Дмитриевне. Она ушла от Генерала после взрыва. Часто болела, но обещала приехать на недельку и побыть с детьми.

– Я поеду с тобой, – вцепилась в меня Нара.

– Нет, извини, ты же знаешь, я без тебя – никуда, но сейчас не тот случай.

– Ты же их не застрелишь?

– Нет.

– А зачем тогда едешь?

– Да так, схожу на кладбище, раскопаю парочку могил…

– Нефила, разговаривай со мной серьезно!

– Я серьезно.

– Маме бы это не понравилось, – покачала головой Нара.

– А к маме этот потерявшийся мертвец не имеет отношения.

В Загниваловку приехала к утру. Застряла на дороге – обмерло сердечко, потом рассмотрела – место не то. По ночам уже подмораживало. К дому шла пешком, хрустя тонким ледком луж.

Ворота мне открыл незнакомый юркий мужичок, сказал, что он «строжкует у молодой хозяйки, а то ей одной страшно». Вздохнула с облегчением – увидеть сразу и Гамлета, и Авоську было бы сейчас слишком тяжело. Мужичок путано и длинно объяснял переплетения своей родни, какой-то ветвью, через «Клавку из Мышкина», соединившихся с Кольцовыми, и тут же вскользь упомянул, что старшего Артема контузили в Чечне и дед Кольцов «тоже помер». Я стояла, вдыхая запахи сена и мокрого табака от его телогрейки, и подстерегала глазами тень в освещенном окне.

Мужичок поехал на небольшом тракторе вытащить мою машину. Я вошла в дом.

Авоська сидела в кухне у печки, куталась в пуховый платок, а когда повернулась ко мне, я сразу же пожалела ее опухшее лицо с пигментными пятнами, подошла и обняла.

– Видишь, какая я уродина? – прошептала она, тоже обхватывая меня судорогой рук.

Два дня мы спали рядышком, кое-как выбираясь из кровати, чтобы принести что-нибудь из еды в постель, почти не разговаривали. Авоська регулярно бегала в туалет – ее тошнило, тогда я шла делать отвар из шиповника, и в длинных коридорах тонкие пальцы Тили осторожно ласкали меня сквознячком.

К концу недели возникла потребность съездить на станцию за продуктами. Агелена вышла во двор меня проводить и стояла, обхватив себя за поясницу ладонями и прогнувшись. Я закрыла глаза, хотя яркий костер ее волос совершенно не напоминал мохнатые крылья Тили, но поза!..

– Ты никуда не спешишь? – спросила Агелена на восьмой день. – Он может и не приехать. У него дела, неприятности какие-то в Греции…

– Он приедет, – уверенно заявила я.

– Правда, что ты подала в суд на Генерала?

– Правда.

– Ты выиграла?

– Да. Я выиграла. Дело прекращено.

Авоська промолчала, стиснув мои пальцы в своих. Я спросила, кого она хочет – мальчика или девочку?

– Конечно, девочку! – грустно улыбнулась Агелена. – Но будет мальчик.

Ночью нас разбудил шум во дворе. Мы прильнули к темному окну. И обе не сразу узнали Макара. Он сильно раздался в плечах, заматерел и поседел на висках.

– Тонул! – весело объяснил он свое первое серебро. – Тонул, испугался, прощался с жизнью.

Поднимая нас по очереди в воздух, он смотрел гордо и радостно. И мы с Авоськой потихоньку заразились его свободой, начали улыбаться и осторожно поглаживать друг друга, а до этого только и делали, что цеплялись руками со страхом внезапной потери.

– Гамлет приедет завтра, – сообщил Макар. – Я с ним встретился у Доломея.

– Они ругались? – только и спросила я.

– Доломей посоветовал Гамлету, прежде чем просить руки его младшей дочери, развестись со старшей. Гамлет сказал, что ему не хотелось бы разводиться. Вступила Марго, доказывая, что в современном мире это нормальный образ счастливой семьи. Тогда Доломей пригрозил привести к себе первую жену и жить втроем. Марго согласилась, и мы пили вино. Это ведь не назовешь ругательствами?

– Нет, конечно, – согласились мы с Авоськой.

– А какое завтра число? – озаботилась я. – Ко мне должны приехать судебные исполнители.

– Все куролесишь? – Макар ласково притянул меня за плечи к себе, и в его руках на тревожный взгляд Авоськи я ответила успокаивающим взглядом.

– Ты хорошо понимаешь, что делаешь? – спросил он.

– Хорошо.

– А зачем ты это делаешь?

– Я обещала одному юристу, что у его друга детства будет настоящая могила. Этот друг вытащил юриста из выгребной ямы.

– И никаких… пропавших миллионов? – осторожно поинтересовалась Авоська.

– Могут, конечно, всплыть, – вздохнула я. – Но мы разберемся. Так ведь, Макар?

Макар посмотрел в мои глаза. Ничего страшного не произошло. Теплая нега, ощущение текущего по телу времени – тягучим нагретым медом, – и все.

На следующее утро приехал Гамлет. Присел у моих ног и ткнулся головой – не коленопреклонение, а, как он позднее разъяснил, прикладывание лбом к моей нижней части живота.

– Хорошо выглядишь, – одобрила я его худобу и блеск в глазах.

– У меня будет сын!

– Поздравляю. Я за тебя рада.

– Она все сама решила. Я узнал недавно, – упивается восторгом мой муж.

– Она такая, – упиваюсь я собственным всепрощением.

– Мы что, действительно пойдем на могилу Кобры? – не верит он.

– Действительно.

– И когда?

– Да хоть сейчас. – Я показываю на подъезжающий джип Генерала. – Все собрались.

Хорошо, что Генерал приехал без жены. Только с Ёриком. Жена была бы сейчас совсем не в тему. Хотя, с другой стороны, я совсем тонула в добрых чувствах, несколько неприятных ощущений для бодрости…

Агелена то ехала с нами, то не ехала. Потом, решившись, рванула на улицу без платка. Гамлет побежал следом, держа платок над ее головой как небольшой дельтаплан. Поднялся ветер, мелкий моросящий дождик грозился перейти в снег, под ногами – грязь, короче, самое время прогуляться на кладбище и раскопать парочку могил.

– Почему ты говоришь – парочку? – удивился Макар.

– А вдруг ты не очень хорошо помнишь, где именно та могила?

– Да я совсем этого не помню! Ночью дело было, я был напуган, ответственным за операцию был Кубрик. Так что можешь с полной уверенностью говорить о глобальных раскопках. Кстати, вопрос по ходу дела – почему сейчас? Почему бы не подождать до раннего лета?

– Агелена беременна, – коротко отвечаю я. – Нужно закончить все дела до рождения ее ребенка.

Макар поднял высоко брови, но промолчал.

На кладбище нас встретили аж четверо бравых мужиков с лопатами. Они уже выкопали свежую могилу и теперь ходили за мной и Макаром по пятам, мешали и задавали много вопросов. Мужики были не местные, из Закорякина, приехали на грузовике. Хоть это радовало – местное население не прибежит с лопатами, а население из Закорякина поостережется в такую погоду двинуть на кладбище за двадцать три километра.

– Эта или эта, – показал Макар на могилы.

– Эта! – решительно указала я.

– Почему? – спросил он.

– На кресте выжжены цифры.

– Действительно. – Макар посмотрел на меня с восхищением и прочел: «Стас Рафаилович Иконников». Мало цифр.

– Мало, – согласилась я. – Тили не знала имени. Давай считать, что она хотела написать.

– Один, два, – начал Макар, – пять, шесть…

– Странник? – спросила я.

– Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Двадцать один. Точно – получается «странник». Как ты догадалась?

– Я бы тоже так написала.

Макар махнул копателям. Те, поплевав на руки, приступили.

Я огляделась. Недалеко от нас грелись у костра трое мужчин и две женщины. Их машина перекрыла нам подъезд к кладбищу. Я подошла к ним, мы поговорили. Ветер трепал пламя, разметая искры, тепло уходило мимо рук и вдруг опасно касалось лица.

Когда поднимали останки гроба, Ёрик подбежал к могиле.

– Еще рано, – спокойно сказала я ему в наклонившийся затылок.

– А-а-а?.. – дернулся Ёрик и чуть не упал в яму.

– Рано еще. Кобра снизу.

Ёрик махнул рукой Генералу в машине, чтобы тот не выходил.

Больше всего меня удивили сохранившиеся останки плетеной корзины.

А Макар удивился листу плотной фольги – почти полностью сохранившемуся. Только когда его тронули, он местами посыпался серой трухой.

Агелена отошла, когда показался остов корзины. Мужики спустились вниз и осторожно разгребали сухую землю руками. Подошли люди от костра. Ёрик позвал Генерала.

– Нашли чего-то в костях! – крикнул один из копателей и посмотрел наверх.

– Ты полезешь? – спросила я Макара.

Макар посмотрел на Гамлета.

– Это смешно, – побледнел тот и отступил. – Что там может быть в костях? Я – все… Я – сканером!..

Мужики выбрались, и в яму полез Макар.

– Хороша землица под кладбище! – похвалил копатель. – Песочек! Сухо. С умом раньше выбирали место под погост. Мне бы так лежать.

Я подошла и заглянула в яму. Макар выпрямился, я увидела косточки человеческих кистей – одну на другой, и под ними что-то серое.

Один из мужчин достал фотоаппарат и ослепил яму вспышкой.

– Что вы делаете? – дернулся Генерал. – Вам тут не спектакль!

Я вопросительно посмотрела на приезжих. Женщины поеживались под мокрым ветром, мужчины посмотрели на свою обувь.

– Пусть достает, раз он уже там, – сказал тот, что с фотоаппаратом. – Только медленно. Дайте ему пакет.

– Дайте пакет! – нервно крикнул Ёрик.

Женщина вытащила из прозрачной папки бумаги, а папку протянула в яму.

Макар осторожно протянул наверх эту папку с костями от кистей рук и с небольшим мешочком под ними.

– Так загреблось, – извинительно пожал он плечами.

Маленький квадратный мешочек освободили небольшой кисточкой, собрав кости в пакет. Макар вылез, в яму опять спустились двое копателей и стали подсовывать под то, что осталось от корзины, полосу кровельного железа. Агелена смотрела на их действия отстраненно, приоткрыв рот и заблудившись глазами где-то не здесь.

Ко мне подошел Генерал и спросил:

– Что происходит?

– Достали клад, – сказала я.

– Какой клад?

– Сейчас посмотрим. – Я взяла его под руку и подвела к кучке людей. Мешочек в этот момент как раз приподняли, чтобы высыпать содержимое. Это делала женщина, надев перчатки; мужчина фотографировал, сверкая вспышкой; другой – нервно курил; Ёрик мелко трясся, заглядывая за их спины; Макар стоял, отвернувшись от того, что только что достал. Я подвела Генерала поближе. Мы оказались рядом с Гамлетом.

– Так я и думала – бриллианты, – вздохнула я, когда увидела и поняла, что сны сбываются.

Все задержали дыхание, даже курильщик не выпускал дым несколько секунд, когда камни вывалились из полуистлевшего мешочка на папку.

– Ни фига себе! – присвистнул фотограф. – Ну и булыжники! Карат по двадцать?

– Минимум по двадцать четыре! – произнес курильщик, окутав всех выпущенным наконец дымом, и взял один камешек в руки. – Прекрасная огранка! Прекрасно сохранились! Первый раз вижу такие крупные. Кто будет делать опись?

– Какую опись? – прошептал Генерал. – Это мое!

– Разложи по размерам, – нервничала женщина, щелкая ручкой. – Сколько их? Десяток? Дюжина?

– Что здесь происходит? – схватил меня Генерал за рукав пальто.

– Опись клада, – честно ответила я.

– Какого клада?

– Раненый Кобра пронес в самолет бриллианты на себе. То есть в себе.

– Он засунул это в рану? – еле слышно спросил Гамлет, протянув перед собой ладонь – горстью.

– Да. В рану в животе, – киваю я, подумав, что Гамлет держит руку, как иногда держал Кобрин без лица в моих ночных кошмарах. Он всегда стоял, покачиваясь, и засовывал себе в живот горсть дождя. А я – без лица – прятала корзинку с пирожками и маслом под лист лопуха.

– Мешок лавсановый, потому так хорошо сохранился, – бормотал фотограф.

– Мешок положи в отдельный пакет, – советовала женщина.

– Почему эти люди трогают бриллианты Генерала? – деловым голосом поинтересовался Ёрик.

– Потому что это не бриллианты Генерала, это теперь просто клад, – объяснила я. – Если Генерал желает, он может предъявить иск на них. По закону. Если объяснит, откуда камушки.

– Ты пригласила сюда этих людей? – не поверил Гамлет, выискивая в моем лице, вероятно, какой-то порок, неизвестную еще болезнь разглашения местонахождения кладов посторонним людям, и просто признаки дебилизма.

– Да. Пригласила. Они все запротоколируют, официально отметят могилу Кобрина, когда перезахоронят. Ты можешь помочь в опознании останков. И в надписи на кресте.

– А этот клад, конечно, нашла ты? – высоким голосом прокричал Ёрик. – Нефила, ты совсем умом тронулась? Ты зачем нас пригласила? Посмеяться?

– Тебя я пригласила для похорон Кобрина. А Генерала – для похорон проблемы. Нет больше проблемы восемьдесят девятого года.

– Ты – идиотка! – продолжал странным голосом кричать Ёрик. – Ты сейчас откопала столько проблем!..

– Не смей обзывать мою жену! – тихим голосом приказал Гамлет.

– Еще раз обзовешь мою сестру, получишь в морду! – громко крикнула Агелена.

– Ёрик, а ты умеешь плавать? – поинтересовался Макар.

– Ёрик, не нервничай, – миролюбиво попросила я. – Ну какие проблемы? Так себе, допросят пару раз Гамлета. Он даже может взять тебя в адвокаты.

– Я опоздал? – раздался издалека голос следователя Докучаева. – Это здесь откапывают клад? О! Живой Гамлет, если не ошибаюсь? Я вас узнал по фотографиям в деле. И Генерал здесь? Опоздал!

– Вы пришли вовремя. Проходит приблизительная оценка, – успокоила я следователя.

– Это действительно люди из органов? – шепотом спросила Агелена, отведя меня в сторону. – На сколько там камней?

– Гамлет говорил, миллиона на два, – шепотом ответила я.

– А почему бы нам самим не откопать это по-родственному, в тихий спокойный летний вечерок? – продолжала шептать в ухо Агелена, щекоча щеку своими кудрями.

– Потому что ты беременна. Тебе теперь нужно думать о высоком, а не о раскопках могил. Все. Тема закрыта.

– О высоком? Хорошо… – задумалась Агелена. – А сколько будет двадцать пять процентов от двух миллионов?

– С учетом налога? – спросила я. – Точно не скажу, потому что еще не интересовалась, каким налогом облагается выплата процентов по кладам. Но в приблизительном подсчете, если даже сдерут как налог с прибыли, останется тысяч триста пятьдесят.

– Долларов? – спросила Агелена.

– Нам хватит триста пятьдесят тысяч на первое время? – спросила я.

Агелена подумала и уверенно ответила:

– Вполне.

– Расскажи о своем последнем дне перед взрывом, – попросила я Гамлета, уже собравшись уехать.

Я долго думала – спросить или нет. И решилась. Если уж ставить точку на его смерти, так жирную!

– А кому это надо? – спросил он.

– Мне надо. Освальду надо. Тебе надо.

– Мне не надо. Когда ты догадалась о бриллиантах?

– Не помню. Меня это не слишком волновало, а тут как-то все покатилось само собой.

– А ты знаешь, что я оставил тебя без средств специально?

– Не выдумывай, ты не такой ужасный злодей.

– Специально! – повысил он голос.

Вероятно, ярость его после похорон Кобрина в новой могиле еще не прошла.

– Я подумал, что ты проешь деньги за пару месяцев, я не ожидал такой выносливости. И, оставшись без средств, ты вынуждена будешь приехать на кладбище и откопать Кобру. Я всегда чувствовал, что ты что-то знаешь! – Он погрозил пальцем, я схватила этот палец и сжала в ладони. – Ты, и твой дядюшка, и Агелена!..

– Я ничего не знала, – поспешила заверить Гамлета Агелена. – Я как дурочка верила, что тело в могиле свояка Кубрика. Но, если подумать, после того как мы обнаружили на камнях цифры, можно было обойти все кладбище и поискать, где еще есть цифры на постаментах. Уж об этом-то мне стоило догадаться!

– Почему ты убежал в тот день? – утаскиваю я их от кладбища в свои проблемы.

– Странное такое наитие. Мне позвонили по телефону, когда я ехал ночью домой. Я разговаривал, вышел из машины с трубкой и забыл ее в спальне. Утром посмотрел в окно – а в моей машине возится Прикус. Знаешь, я сразу подумал о телефоне. Я позвал Освальда и отдал ему трубку, попросил запрятать и никому не показывать. А сам сделал ноги. В камере хранения на Киевском у меня уже три месяца лежало все необходимое для бегства.

– Все необходимое? А ты… Ты взял с собой рисунки Оси или какие-нибудь фотографии?

– Нет. Ничего не взял, как и полагается полному сироте, – грустно улыбнулся Гамлет.

– Почему ты подумал о взрывчатке?

– О, я об этом думал последние полгода каждый день. Я, конечно, не ожидал, что это будет Прикус, тем более не ожидал, что этот придурок рванет за мной на моей заминированной им же машине! Ты знаешь, я даже перестал деньги снимать с банковской карточки!

– Это почему? – удивилась я.

– Да понимаешь, Ося меня зачем-то спросил, куда бы я заложил взрывчатку, если бы хотел кого-нибудь взорвать. Я сказал, что заложил бы в банковский автомат у центрального офиса банка. Вот я, например, всегда брал деньги в одном и том же банкомате у банка.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Агелена. – Ты имеешь что-то против банкоматов?

– Да нет, я объяснял ему, как сделать красиво. Человек проверяет каждый раз машину, квартиру, дачу. И совершенно спокойно сует свою карточку в банкомат, набирает код, и цепь замыкается именно на этот код. Красиво? Я рассказал, а потом почему-то боялся снимать деньги с карточки.

– Ты до такой степени не доверяешь Осе?

– Он умный парень. И деда любит, – пожал плечами Гамлет.

– Знаешь что? Я тебе тройню желаю!

– А мне-то за что? – встрепенулась Агелена.

– Прикус точно поехал за тобой?

– Я вывел мотоцикл, Прикус меня заметил. Не знаю, что ему было нужно, но он погнался за мной и даже сигналил. Я потом часто думал – может быть, он хотел просто поговорить?

– Ну да, поговорить о вечном, – грустно заметила я.

– Я не знаю, почему сработал взрыватель, но меня отбросило взрывом далеко – не пожалел Прикус начинки.

– Целоваться будете? – сонно спросила Агелена. – Если будете, давайте побыстрей, а то засну и не увижу!

– Не буду я с тобой целоваться, – заявила я Гамлету.

– Ой, какие мы гордые! Дай ножки обниму. – Он присел и обхватил мои ноги, целуя в коленки.

Вернувшись в Москву, я первым делом разбудила и обняла детей.

– Ты его видела? – спросил Ося.

– Видела. Он жив и здоров.

– Он обо мне спрашивал?

– Да, мы много о тебе говорили, – ответила я и не соврала.

– А Агелена толстая? – радовалась Нара.

– И опухшая!

– Надеюсь, у нее будет девочка?

– Мальчик!

– Сколько мы имеем? – перешел к делу Освальд.

– Триста пятьдесят тысяч на пятерых. Может, и больше. Нужно еще уточнить процент налога.

– Не густо, – посуровел Ося. – А кто четвертый и пятый?

– Агелена с маленьким, дурачок! – подсказала Нара.

– Дай мне это, – протянула я Осе ладонь.

Он посмотрел удивленно.

– Отдай мне это и про все забудь! Все кончено. Отдай!

Ося молча ушел.

– Разве ты не со всеми разобралась? – занервничала Нара. – Почему у меня на душе муторно?

– А где у тебя душа? – прижала я ее к себе.

– Тут где-то, – показала она на горло. – Подскочила и толчется, вздохнуть не дает.

– Мы поговорим с Осей немножко, а ты иди спать.

– Уверена? – прищурилась Нара. – Что-то мне тревожно.

– Не уверена, но ты все равно иди спать.

– Железное правило воспитания, – фыркнула она. – Я своим детям не буду давать спать вообще! Сон будет наградой!

Пришел Ося.

– Вот, – протянул он ладонь. А на ладони – ключ.

– Я просила не это. – Обмирая в предчувствии новой тайны и всех тяжелых последствий ее разгадывания, я даже закрылась руками.

– Это ключ от выхода на крышу. Пойдешь?

– На крышу? Обязательно. Давно не лазила по крышам ночью. Если честно, я вообще не лазила по крышам, тем более ночью, мне хватало рискованных развлечений дома, рядом с мамой. Ты уверен, что нам – туда?..

– Уверен. Это там.

– Тогда веди…

И вот на крыше, под шум ветра и летящего куда-то самолета, Ося протянул мне плотно перемотанный резинкой пакет.

– Это телефон? – не решалась я размотать резинку.

– Это трубка от радиотелефона. Зазвонил звонок, я нажал кнопку. Вот и все дела. – Вздохнув, Ося осмотрелся и спросил: – А почему звезд не видно?

– Осыпались, – ответила я. – Зажигай новые.

Мы помолчали, потом Ося вдруг спросил:

– Ты на меня донесешь?

– Что?..

– Ты такая правильная, даже бриллианты откопала только после того, как написала заявление на клад. Ты должна на меня донести. Меня не осудят, я еще несовершеннолетний. Это будет… сейчас вспомню – неумышленное действие, повлекшее за собой опасные для жизни последствия. Кажется, так.

– Ты что, говорил с Ёриком? – У меня даже дыхание перехватило.

– Нет, сам покопался в Уголовном кодексе, – просто ответил Ося. – Гамлет дал мне трубку, а сам побежал. Я посмотрел в окно, а в его машине – Прикус. А ведь Прикус обещал уехать далеко и не показываться! Нара взяла его кольцо, знаешь?

– Знаю, – кивнула я.

– Ну вот, а он спокойно роется в машине Гамлета! Я ведь не дурак – знаю, что такое замкнуть цепь. А потом телефон зазвонил – я нажал кнопку. Какой-то добрый человек позвонил в недобрый час.

– Это я позвонила, это я – добрый человек.

Ося поворачивает ко мне лицо и смотрит внимательно.

– Я позвонила Гамлету, я не знала, что у тебя в руках телефон, что цепь… как ты сказал?

– Замкнуть цепь. А вдруг я сделал это не случайно? Я ведь мог и не нажимать кнопку – пусть себе звонит! Я потом все думал, думал: кто же в конце концов оказался в машине?

– Случайно! – поспешно уверяю я Осю. – Я помню этот телефон, у него закрытый встроенный корпус и такое гнездо, что, если не присматриваться, сразу не заметишь, что трубки нет! Прикус наверняка даже не заметил отсутствия трубки. Иначе он бы почувствовал опасность и успел выскочить из машины. Видишь, как все кусочки сложились.

– А Нара взяла у него кольцо, – упорствует Ося.

– А я позвонила по телефону, который Гамлет тебе сбросил, как последний трус! Вместо того чтобы самому разобраться, он сунул эту трубку мальчику – сыну!

– Он знал, что я понимаю толк во взрывателях, – улыбнулся Ося. – Он знал!

– Он не имел права так делать! А ты не смей называть мои заявления доносами!

– А как мне их называть?

– Решением проблем!

– Будешь решать эту мою проблему? – спросил Ося, протягивая телефон.

– Проблема решилась сама собой, – сказала я, забирая телефон.

Мы зачем-то подошли к краю крыши и посмотрели вниз. Где-то далеко-далеко светился козырек над подъездом.

– Хорошо, что я привел тебя на крышу. Здесь все проблемы кажутся маленькими, – заметил Ося. – А я, наверное, уеду все-таки в Лондон. Я прошел все тестирования, мне даже по баллам полагается стипендия. Дед говорит – нельзя терять такую возможность.

– Дед говорит правильно. А ты меня не забудешь?

– Тебя? – совершенно искренне удивился Ося. – Племянницу моей невесты?

Мы постояли еще немного, глаза привыкли к темноте и обнаружили в небе несколько проколов, сквозь них пробивался слабый свет другой жизни.

– А ты меня не забудешь? – вдруг сильно обхватил меня Ося сзади, я покачнулась над пустотой внизу и, ничуть не испугавшись, ответила:

– Там посмотрим!..

Content

Нина Васина
Красная Шапочка, черные чулочки