Нина Васина

Правило Крысолова

Раз…

В воскресенье в обед состоялось заседание семейного совета. Мне еще нужно было успеть к двенадцати в студию, а по дороге забросить домой семейную парочку Мучачос, которую мы закончили снимать около пяти утра. Мотор отказал в Бутове. Пока я металась в вихре опавших листьев возле лесного массива, бросаясь к каждому прохожему в поисках информации о ближайшей остановке или станции метро, моя парочка совсем взбесилась. Кое-как удалось поймать такси. В довершение ко всему я забыла код подъезда. Поставила клетку на землю, перерыла всю сумку и взвыла: мой блокнот исчез. Я не могла потерять третий и с таким трудом восстановленный блокнот, не могла, идиотка, растеряха! Подловив открытую дверь при выходе кого-то из жильцов, я побежала по лестнице на третий этаж, подгоняемая жуткими звуками. Хозяйка семейной парочки придирчиво осмотрела актеров.

– Мы не переборщили с возбудителями? – Она выдыхала дым, держа сигарету во рту.

Я протянула деньги.

– Минуточку, – остановила она меня, когда я уже ринулась к лестнице. – Подождите. Взгляните на это.

Я вздыхаю, смотрю на часы и иду за ней в квартиру. Сначала хозяйка выпускает принесенных мною актеров. Кошка Муча, кое-как прилизав грудку, сначала отступает назад, прижимая уши и резко дергая хвостом, потом с разбега бросается на своего супруга. Кот Чос становится на задние лапы и лупит подбежавшую жену по морде, отвешивая оплеухи с медлительностью и тщательностью знающего дело мужика. Муча отступает, чтобы опять приготовиться к прыжку. Она прыгает с грацией пантеры, Чос валится на спину и ловит ее в воздухе. Сцепившись и дико завывая, они катаются по ковру.

– Точно, переборщили, – укоризненно качает головой хозяйка.

Очнувшись, я иду за ней в кухню и с некоторой оторопью рассматриваю животное у балконной двери. Широко расставив копытца, набычившись, на меня смотрит свирепыми маленькими глазками… поросенок? Но почему…

– Кто это?

– Это? – удивляется хозяйка. – Это же кабанчик!

– Поросенок? – Я подхожу и осторожно трогаю щетинку на вздрогнувшей спине. – А почему он черный? И такой волосатый?

– Я думала, вам понравится, – пожимает плечами хозяйка. – Вы можете думать еще месяца два.

– А что будет через два месяца?

– Через два месяца нужно точно решить, подрезать его или нет.

Я сознаюсь, что ничего не понимаю. Толчком в плечо меня усаживают на табуретку. Брезгливо осмотрев то, что теперь сидит у ее стола, хозяйка – высокая жгучая брюнетка неопределенного возраста с руками пахаря-комбайнера и профилем постаревшей персидской княжны – доходчиво объясняет мне, что борова нужно кастрировать, а то мясо будет пахнуть. Но если боров понадобится нам в полной мужской потенции, то его нельзя кастрировать, именно это и нужно решить не позднее чем через два месяца. Я нашариваю в куртке телефон.

На часах – одиннадцать двадцать, я спрашиваю оператора, который добрел до кровати где-то в начале седьмого, нужна ли нам свинья.

– Это боров, – повышает голос хозяйка. – Боров!

– Извини, – киваю я покорно. – Это не свинья. Это боров. Нет, я не издеваюсь. Заткнись, я же сказала, что не издеваюсь! Говори быстро и коротко, платить ли мне за содержание этой свиньи! Почему я спрашиваю у тебя? А, да… Поняла. – Я отключаю телефон.

Мой оператор не собирается содержать скотный двор. Оказывается, он запросто может выехать на съемки в любое животноводческое хозяйство, если захочет опуститься до наблюдения за совокупляющимися свиньями. Он также может вылететь в Африку, если будет заказан фильм про львов, или на Миссисипи, если кто-то любит перед сном напомнить себе, как размножаются крокодилы. И это не значит, что он должен выхаживать львов, крокодилов или горилл! Но я – совсем другое дело! Если я испытываю хоть малейшее желание…

– Можете подрезать вашу свинью, – вздыхаю я, одним этим предложением определив, что думает мой оператор про идиотку, разбудившую его в начале двенадцатого в воскресенье.

– Это боров. – Хозяйка смотрит на меня как на больную. – Жаль. Зря тащила его в город показать. Он же красавец! Вы только посмотрите на масть!

Без десяти двенадцать я позвонила в дверь квартиры тетушки Ханны. Заспанный мужчина в форменных брюках и майке, зевая, доложил, что дежурство проходит спокойно, никаких посторонних не наблюдалось, и поинтересовался, не купила ли я по дороге молока?

– Вы всегда покупайте молоко, когда сюда идете, – приказным тоном посоветовал мне он, задумался и продолжил: – Хотя, к примеру, мой напарник, конечно, предпочел бы пиво, но он будет сидеть в квартире завтра, так что имейте в виду.

Я сдержалась и не надела ему на голову мусорное ведро, которое стояло у двери.

– Да, мусор нужно вынести. – Милиционер ткнул в ведро пальцем, зевнул, ушел в комнату и с размаху бросился на диван, прихватив с журнального столика газету.

Пока я листала семейный альбом моей тетушки, дежурный отпускал нелестные замечания в адрес журналистов. На полу стояла пепельница, а некоторые окурки валялись просто на белом ковре. Я прошла в спальню и обнаружила, что милиционер спал на супружеской кровати и даже не удосужился ее застелить или хотя бы расправить шелковое покрывало. На полу валялись два черных носка. На стуле висела кобура на ремнях.

Он осмотрел фотографии, которые я взяла с собой, бросил в пакет с мусором пустую пачку от сигарет. Пепельницу я вытряхнула сама. Интересно, он принес свою зубную щетку или выбрал из тех, что стоят в ванной?

Когда дверь закрылась, я встала на площадке у лестницы с пакетом мусора и выпала на несколько секунд из действительности. Я вдруг представила свою тетушку Ханну и почему-то ее узкие ухоженные ступни, длинные пальцы ног, проваливающиеся в мягкий белый мех ковра. Я пришла сюда за фотографиями. Бабушка приказала привезти фото детей Ханны. Снимков оказалось мало, я совсем забыла, что у тетушки Ханны были дети, потому что их как бы и не было…

– А правда, что их убили? Девушка, вы ведь ее племянница? – Кто-то тронул меня сзади, я дернулась и размахнулась пакетом с мусором.

– Простите. – Из-за резкого движения я по инерции отлетела к стене.

– Ничего. Я – соседка. А кто этот мужчина в квартире?

– Это… Он на службе.

– Понятно. И Мишу убили? – вдруг понизила голос женщина, запахивая ворот халата на шее.

Я не сразу поняла, что Миша – это последний муж Ханны. Кивнула и пошла к лестнице.

– А Костя? – спросила женщина, сделав за мной несколько шагов. – Костя – веселый такой, удалой?

– Не-ет, – неуверенно покачала я головой, – в машине их было двое.

– И Владика там не было? – прищурилась женщина.

– Минуточку. – Я повернулась и бросила чертов пакет на ступеньки. – Я не знаю ни Кости, ни Владика. А вы откуда их знаете?

Женщина задумалась, оглянулась на дверь квартиры Ханны.

– Был еще Эдуард, этот вне конкуренции. Хоть и кавказской национальности.

– Эдуард, – тупо повторила я. – Это все?

– Нет, конечно. По пятницам иногда приходил Григорий Павлович, очень презентабельный, но тучный. Он ни разу балконом не воспользовался, просто поздоровался на всякий случай для знакомства.

– А по четвергам? – стараясь выглядеть грустной и незаинтересованной, спросила я.

– По четвергам бывал студент из Плехановки, – тут же кивнула соседка. – Смешливый очень. – Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Среда? – азартно подалась я вперед.

– Родительский день, – подалась ко мне соседка.

– Вторник? – Я не очень поняла, что такое родительский день, но отвлекаться не хотелось.

– Когда как, чаще совсем незнакомые, со вторниковскими меня Ханна не знакомила, она говорила, что это люди исключительно деловые и приходят по делу, они сразу ей в дверь звонили.

– А понедельник?

– По понедельникам я редко бываю. Я с дачи приезжаю только после обеда. Но, – повысила голос соседка, заметив на моем лице что-то вроде разочарования, – но мои ключи у нее были.

– Так, что у нас осталось, – задумалась я, а чтобы не упасть, присела рядом с пакетом на ступеньку.

– Суббота и воскресенье мужнин день, – заявила женщина, задумалась и добавила, вздохнув: – Святое дело. Я вышла, потому что хотела тебе посылочку отдать.

– Посылочку?

– Ну да. Мне ее принесли сегодня утром. Принес посыльный, сказал расписаться. Я расписалась, а только потом заметила, что это соседям. Пошли, покажу?

– Куда? – Я вцепилась в перила.

– Ко мне.

– Зачем мне смотреть вашу посылочку?

– Она не моя. Она Латовых.

В коридоре соседки пахнет половозрелым котом. Я уже научилась с ходу определять этот запах, запах запертого в четырех стенах самца, пометившего все, что только попалось под хвост. А вот и он. Лежит на тумбочке рядом с телефоном. Короткошерстный. Красавец!

– Кастрирую я его. – Соседка заметила мое восхищение. – Гадит где ни попадя.

Кот смотрел на нас янтарными глазами и брезгливо подергивал кончиком хвоста.

– Видите, – она принесла картонную коробку, – здесь написан номер моей квартиры, двадцать четыре. Но фамилия – Латовым. Только имена странные, вот это меня и смущает.

На коробке под адресом крупным размашистым почерком написано: Латовым Антону и Лоре.

– А такие там не живут, – заявила соседка.

– Это дети, – говорю я, пряча глаза. – Это дети Ханны.

– Дети? А почему я никогда их не видела?

– Потому что… А в родительский день?

Соседка задумалась. Я протянула ей фотографию мальчика и девочки в песочнице. Она покачала головой.

Сначала я хотела занести посылку в квартиру Ханны и уже протянула руку к звонку, но подумала, что ее можно отдать бабушке на семейном совете. Подхватив посылку под мышку справа, а левой рукой забрав пакет с мусором, я побрела по лестнице вниз. У мусорных баков осмотрела коробку еще раз, потрясла ее. Тяжелая. А главное – неудобная. Идея распотрошить посылку и уложить содержимое в пакет с ручками показалась мне неплохой, я устроилась на лавочке во дворе и достала телефон.

– Бабушка, я опаздываю.

– Ты уже опоздала.

– Все собрались?

– Нет. Тебя нету.

– Бабушка, извинись, но у меня непредвиденные обстоятельства. – Я кое-как разорвала скотч и раскрыла коробку. Внутри оказался пакет, обложенный скомканными газетами. – Кто-то прислал детям Ханны посылку…

– Ты взяла фотографии детей? – перебила меня бабушка.

– Взяла.

– Хорошо. Они тебе понадобятся.

– Мне? – Я вытащила газеты, сходила с телефоном к мусорным бачкам и выбросила тару вместе с газетами. – Зачем они мне?

– Если бы ты приехала вовремя… – зловеще начала она.

– Ладно, бегу.

Я наспех затолкала тяжелый пакет из коробки в свой, на прочных ручках, и побежала к метро. Две остановки удалось посидеть. Ощупывая содержимое посылки у себя на коленях, я задумалась. Большой круглый предмет, конечно, мог оказаться мячом или тюком, но мне вдруг стало не по себе. В автобусе – давка. Кляня на чем свет стоит свое неуемное воображение, я продержалась до входа на участок.

Захлопнув за собой калитку, подошла к крыльцу, поставила пакет на лавочку и решительно стала копаться в нем, разворачивая тот, из посылки. Больше всего мне не нравилось, что я нащупываю что-то мягкое. Когда это «что-то» оказалось человеческой кистью, все внутри меня замерло в защитной реакции подступающего обморока. Но до того как свалиться на спину в лужу у бочки, я удостоверилась, что внутри пакета лежат две человеческие кисти рук и голова.

Два…

Вообще-то это началось в пятницу. Пятница началась у меня в семь утра. У инспектора Ладушкина в пять тридцать. У моей бабушки Изольды в четыре двадцать. В это время она обычно просыпается, шаркая утепленными шлепанцами (из шкуры козы, мехом внутрь), идет на кухню и ставит чайник. Потом садится в своей комнате в кресло, укутывается в плед и затихает, прислушиваясь. Это ритуал. Она ждет движения или звука из комнаты рядом.

Там ночует дедушка Пит. Мы все его так называем, хотя он не муж моей бабушки, а ее брат. Если дедушка Пит начнет шевелиться (а он уже точно должен быть разбужен шарканьем теплых огромных шлепанцев и приглушенным кашлем, и грохотом от падения крышки металлического чайника в металлическую раковину в кухне, и хлопком крышки помойного ведра, куда бабушка вываливала старую заварку), значит, он собирается встать. Собирается – это еще не значит, что встанет. Он будет суетливо нашаривать ногами свои огромные теплые шлепанцы (из шкуры козы, мехом внутрь), а потом шевелить в них пальцами, медленно проверять, все ли пуговицы на пижаме застегнуты, смотреть в окно, пытаясь воскресить в себе ощущение ожидания нового дня, кашлять, катать языком мокроту во рту, выдвигать ногой в шлепанце плевательницу из-под кровати и долго потом ее рассматривать, вспоминая, что это и зачем.

Бабушка, затаившись, ждет именно этого звука – скрежета металлической плевательницы. Если Пит возьмет ее с пола и плюнет, значит, он встанет, спустится по лестнице на кухню, нальет кипяток из закипевшего чайника в заварочный, забросит туда несколько щепоток трав из разных баночек, помешает серебряной ложечкой, накроет полотенцем, поставит на поднос, приладит к горячему боку чайника две чашки, чтобы они нагрелись по дороге, в одну положит два кусочка сахару и понесет поднос к ней в комнату, а она притворится задремавшей, и Пит будет стоять у кресла, натужно дыша, пока ей не надоест притворяться. Тогда бабушка откроет веселые глаза, страшно удивится и обрадуется, хлопотливо усадит Пита, укроет его ноги, подкатит столик, и они помирятся, как только травяной чай будет разлит.

Но дедушка Пит может задвинуть плевательницу обратно, проглотить свою слизь, вытащить ноги из шлепанцев и лечь опять под одеяло. Это значит, он вспомнил вчерашнюю размолвку, и чувство обиды, и ее хвастливую гордость одиночества, и теперь будет, как в детстве, ждать и молчать.

Утром, открыв глаза, я сразу утыкаюсь в их фотографию на стене, потому что люблю спать на левом боку. Однажды после хорошей вечеринки я проснулась на спине и влипла взглядом в девственно-чистый потолок. Это было ужасно. Спросонья, не обнаружив знакомые силуэты в темно-серых тонах, ограничивающие свое могущество старинной рамкой красного дерева, я испугалась до судорог, решив, что заснула в неизвестном месте. Потому что обычно каждое утро, открыв глаза, я вижу эту парочку – долговязый брат держит на руках свою маленькую сестру, и каждое утро обещаю себе, что обязательно сниму фотографию со стены, но днем я совершенно забываю о ней. Готова поспорить – она становится невидимой днем и вечером, чтобы проявляться судорогой исчезнувшего прошлого и навязывать себя по утрам.

Итак, в эту пятницу дедушка Пит задвинул плевательницу ногой под кровать и лег. Бабушка сама спустилась в кухню, заварила чай и выпила его там, в утреннем сумраке, не включая свет. Инспектор Ладушкин еще спал, бабушка, естественно, даже не подозревала о его существовании, я – тем более, дедушка Пит, как ни странно, единственный из нас, кого существование инспектора Ладушкина уже задело краем плаща его величества случая.

Два года назад у стариков пропал кот, и они, уверенные в обязательной помощи правоохранительных органов, обратились в милицию, невинные и могущественные в этой своей уверенности, чем довели до полного отчаяния младшего тогда лейтенанта Ладушкина, принявшего их заявление. Почти два часа младший лейтенант внушал шестидесятисемилетнему Питеру Грэмсу, что ему совершенно некогда заниматься пропажами животных и заявление он принять не может. «Вы немец?» – «Какая разница, может быть, я литовец, вот, посмотрите мой паспорт». – «Зачем мне ваш паспорт? Я просто так спросил». – «Тогда посмотрите паспорт кота, видите, это был кот редкой породы, здесь написано Питер-Клаус-Ницше-фон-Штомбах». – «Это ваше имя такое?» – «Нет, это имя кота!..» И так далее, и так далее…

В пять тридцать утра в эту пятницу, когда бабушка убедится, что дедушка не собирается вставать, она еще раз заварит чай, нальет его в чашку с двумя кусочками сахара и понесет наверх, а на тумбочке инспектора Ладушкина зазвонит телефон.

Я представляю себе, как дедушка, услышав ее шаги, отворачивается к стене и натягивает одеяло на свой длинный нос. Бабушка не требует внимания, она, отодвинув его очки от края стола, ставит чашку на салфетку, подходит к окну и открывает форточку. От едва ощутимого сквознячка пар из чашки метнется в сторону.

Инспектор Ладушкин у себя оденется, проявляя чудеса подвижности после трех часов сна, спустится по лестнице в подъезде и выйдет в осенний мокрый двор ждать посланную за ним машину. Она отвезет его на шестьдесят пятый километр Симферопольского шоссе, где неподалеку от дороги будет стоять темно-синяя «Тойота» с наглухо закрытыми окнами, а в ней на передних сиденьях обнаруженные тела мужчины и женщины. В шесть сорок, обработав найденные в машине документы, Ладушкин выяснит по адресу прописки номер домашнего телефона. Он наберет его трижды, потом посадит набирать номер дежурную, но трубку никто не возьмет. В квартире Ханны и Михаила Латовых никого нет. А к семи часам Ладушкин найдет по справочной родственников погибших, наберет номер телефона матери Ханны (в девичестве – Грэмс) и на удивленное «Алло?» сначала извинится, что разбудил в такую рань.

– Я не сплю, – насторожится бабушка. – А вы кто?

– Что?! – вскочит дедушка. – Нашли Клауса?

Бабушка, ничего ему не объясняя, наберет мой номер телефона, терпеливо выждет девять длинных гудков и прошипит, косясь на дедушку, натягивающего одеяло на лицо:

– Ты должна мне помочь.

– Да-а-а, – протяну я, нащупывая будильник и таращась в него с обреченностью.

– Нужно поехать в морг!

– Не-е-ет… Бабушка, умоляю, оставь меня в покое. Сколько своих друзей детства ты уже осмотрела вместе со мной? Шесть? Семь? Я не переношу морги, я больше не хочу.

С прошлого года бабушка вдруг стала проявлять активность и участие в похоронах всех своих друзей и знакомых детства.

– Нужно! – шипит бабушка.

– Нет. – Я демонстрирую голосом непреклонность. – Никаких моргов.

– Кто-то убил блудливую сучку Ханну. Вместе с ее четвертым мужем. – Она понижает голос.

Я резко сажусь в кровати и окончательно просыпаюсь. Представляю ее с трубкой у рта, нависшую над телефоном. В тонком шелковом пеньюаре, в огромных меховых шлепанцах, и вьющаяся прядка у виска – припорошенное пеплом времени потускневшее золото. Когда она сердится, то не хмурится, а лишь слегка прищуривает глаза и кривит рот. Я предлагаю первое, что пришло в голову:

– Нужно позвонить маме.

– Нет! – кричит бабушка.

От ее крика я дергаюсь и клацаю зубами. Повернувшись к зеркалу, обнаруживаю себя, совершенно голую, сидящую на кровати с безумными глазами и приоткрытым ртом.

– Нет, – говорит она уже спокойным голосом, – ты что, не знаешь свою мать? Она же свалится в истерике дней на пять, и вместо похорон нам придется вызывать врачей на каждый ее припадок.

– Похорон?…

– Ты меня не поняла? Ханну убили.

– Уже? – заинтересованно приподнимется на кровати дедушка.

– Заткнись! – топает на него ногой бабушка. – Ну вот, из-за твоей непонятливости мне пришлось повысить голос. Теперь Пит не успокоится, пока я все не объясню.

Она бросит трубку без предупреждения. Я встану и, покачиваясь, пойду на кухню. На перекладине окна в открытой форточке будет сидеть попугай и устрашающе топорщить хохол на макушке. Я влезу на табуретку, возьму попугая, он заверещит, будто ему выдергивают перья. Одной рукой его надо брать за когтистые лапы, а второй – быстро, пока он не воспользовался изогнутым клювом, – за горло. На моей руке, на заживших прошлонедельных царапинах подживают новые, позавчерашние. Слезу с табуретки и, оказавшись посередине кухни с зажатым в руках попугаем, пойму, что неплохо бы надеть что-нибудь, но как? Я просуну голову в завязки фартука и с попугаем в вытянутых руках выйду в коридор. Главное, не забыть опустить предохранитель замка.

Я позвоню в квартиру рядом и подниму орущего попугая до уровня глазка, прислушиваясь, не едет ли лифт, поскольку моя голая спина как раз повернута к нему. Когда дверь откроется, я суну попугая причитающей и хлопающей в ладоши женщине в ярком халате. Она скажет, что я – подарок господа. Да, именно так: подарок господа.

Быть подарком господа в наше время нетрудно. Нужно регулярно снимать с форточки или ловить в своей квартире сбежавшего от соседей попугая и первое время за его возвращение даже принимать коробку конфет, ананас, бутылку вина, корзинку клубники, банку маринованных огурцов («Свои, сама закатывала!») и… Что там еще было, до того дня, когда я с трудом сдержалась, чтобы не свернуть попугаю шею? Да, книга. Книга о вкусной и здоровой пище. После книги я попросила прекратить всяческие благодарности, кроме устных, и мне в награду тут же рассказали, что это очень редкий и дорогой попугай, и если его не будет дома к моменту возвращения из плавания главы семьи, то…!

Пятясь задом, я отступаю к своей двери, быстро стягиваю в узел завязки фартука над голыми ягодицами, киваю головой, изображаю понимающую улыбку и категорически отказываюсь от банки растворимого кофе.

В квартире я успею к давно надрывающемуся телефону, и бабушка заявит мне приказным тоном:

– К девяти мы заедем за тобой на такси.

И положит трубку.

Мы прибудем к моргу, где я познакомлюсь с инспектором Ладушкиным и врачом-патологоанатомом, и они оба будут что-то объяснять, пряча глаза, а бабушка, устав от их бормотания, потребует немедленно приступить к опознанию. Врач станет уверять ее, что опознание затруднено, поскольку тела не то чтобы сильно изуродованы, но и удовлетворительным материалом их назвать нельзя, и от этих объяснений у бабушки разыграется жуткий интерес и желание немедленно рассмотреть все, что врач счел неудовлетворительным для опознания материалом. Она будет прорываться в анатомический зал – так называлось место, где лежат мертвые тела, – «зал», и даже обзовет инспектора Ладушкина, тоже пожелавшего ее подготовить, неприличным словом.

Тут вступит дедушка, он начнет уверять инспектора, что сдерживать бабушку бессмысленно, и если она решила немедленно посмотреть на свою умершую дочь, то непременно посмотрит, и подготавливать ее к осмотру совершенно ни к чему, поскольку последние десять лет она ежевечерне просит высшие силы помочь ее дочери оставить этот мир, чтобы побыстрее возродиться в более приличной ипостаси, чем проститутка, жадная сволочь, похотливая сучка, бросившая своих детей, кровосмесительница и убийца.

– Поэтому, – великодушно заметит дедушка, – совершенно все равно, в каком виде находится некогда рожденная ею дочь, и ничего, кроме покоя и чувства, что высшие силы наконец услышали ее молитвы, бабушке это опознание не принесет.

Я во время этих недолгих, но громких препирательств буду молча подпирать стену, заботясь только об одном – как бы меня не стошнило. Когда взъерошенный и красный Ладушкин, гордая, с лицом победительницы бабушка, послушный дедушка и за ними – я, приготовившая на всякий случай салфетки, прошли в этот самый анатомический зал, первое, что меня поразило, – это множество желающих опознаться. Каталок, накрытых простынями, я насчитала двенадцать, на тринадцатой меня отвлек возмущенный голос бабушки:

– Что это такое? А где голова?

– Ты когда-нибудь видела, как изумрудная оса откладывает личинку в сочный животик таракана? Я тут скатал кое-что, подправил, и уверяю тебя, это зрелище впечатляет.

– Что такое изумрудная оса? – интересуюсь я.

– Это очень изящное насекомое, не в пример нашим толстым полосатым подмосковным осам. У нее талия ниточкой, тонкое продолговатое брюшко и гениальный оттенок темно-зеленого цвета.

– Где взял?

– Скатал в Интернете. Брэдовский сериал «Мир хищников». Послушай, не перебивай. То, как изумрудная оса протыкает жалом таракана между сочленениями панциря на спине и откладывает внутрь личинку, конечно, зрелище захватывающее. Вполне сойдет за сложную насильственную эротическую конструкцию. Но потрясающим является не финал, а подготовка таракана. Оса обхватывает своими лапами тараканью морду, кусает ее, впрыскивая дурманящее вещество, после чего таракан совершенно теряет волю и способность сопротивления. Моя красавица берет его за лапу и ведет за собой! – захлебываясь от восторга, орет в трубку возбужденный оператор Лом.

– И все это на кухонном столе возле грязной посуды с остатками вчерашнего ужина? – уныло интересуюсь я.

– Как тебе удается одной фразой все опошлить? Ну почему на кухне? При чем здесь грязная посуда?

– Так ведь таракан же… – обороняюсь я.

– Дремучая ты, Ахинея. Тараканы – короли пустынь!

– Да? А я думала, что верблюды.

– Не отвлекайся.

– Ладно. То есть все это – на фоне песка?

– Да. На фоне горячего шуршащего серо-желтого песка. Под французский любовный шансон с хорошо проговариваемыми словами. С замедленным выделением деталей, анимационной подрисовкой. Две с половиной минуты.

– И это можно назвать эротикой с элементами насилия?

– А как еще это можно назвать?

– Подожди, что там в финале? Куда оса ведет таракана?

– В норку! – орет возбужденный оператор.

– И?…

– Она заводит его в заранее подготовленную норку. – Голос на том конце трубки интригующе понижается, на первый звуковой план выходит возбужденное прерывистое дыхание с подсасывающими носовыми звуками (у Лома хронический насморк). А потом я уже слышу просто трагический шепот: – В этой норке зачумленный таракан проведет лучшие мгновения жизни в наркотическом дурмане, являясь живым кормом для подрастающей внутри него личинки. Он не сможет выбраться, потому что зеленая коварная красавица, уходя, завалит вход в норку камушками.

– А некоторые дамы очень нервно реагируют на насекомых, – вздыхаю я. – Даже и не знаю, как бы я себя почувствовала, развалясь в диванных подушках для просмотра эротических зарисовок и увидев на экране осу с тараканом, которые…

– Не отвлекайся. Какие диванные подушки? Ты заявку видела? Нам заказали три клипа экзотически-эротической направленности с элементами насилия для демонстрации их во время научной конференции. Сейчас…

Я слышу, как Лом копается у себя на столе.

– Вот. Нашел. Научная конференция на тему… Ты только подумай, нет, ты послушай! Это название просто зачаровывает! «Субструктура гетеро… подожди, ге-те-ро-эпитак-сиальных! монокристаллических слоев сульфида кадмия на германии… Ты слушаешь? Кадмия на германии!!» Как тебе вообще словосочетание «гетероэпитаксиальных монокристаллических слоев»?

– Я всегда считала ученых сексуальными маньяками. Что это было? Что ты такое сказал?

– Я прочитал тебе тему конференции, которая пройдет в кристаллографическом институте. Ученая дама, ответственная за ее проведение, заказала нам три клипа…

– Дальше я знаю. Я не знала, что эти клипы, как написано в заявке, – «экзотически-эротической направленности…».

– И с элементами насилия! – тут же подхватывает Лом.

– Да, с элементами насилия, нужны для расслабляющих пауз на научной конференции. Тогда, конечно, твоя идея с этим тараканом и осой…

– Гениально?

– Ладно, я этого еще не видела, но по описанию…

– Гениально! – давит Лом.

– Хорошо, по описанию – гениально, – сдаюсь я.

– Сегодня – суббота, – сообщает удовлетворенный Лом.

– Суббота.

– И что ты делаешь в четыре часа вечера в субботу?

– Как всегда. Пирожки с клубникой и апельсинами.

– То есть ты на посту.

– Да. Я на посту. Мой любовник смотрит по телевизору футбол, а я пеку пирожки.

– Извини, конечно, за вопрос, но это тот самый мужчина?…

– Тот самый, который был у меня в прошлую субботу, и в позапрошлую, и год назад.

– Фу-у-у, – с облегчением вздыхает Лом. – Значит, беспокоиться не о чем?

– Ты давишь на психику. Вечером в субботу, пока я бездарно провожу время, разговаривая с тобой по телефону, а мой любовник…

– Смотрит по телевизору футбол, – подхватывает Лом. – Не подумай ничего плохого, просто я хотел удостовериться, что после восьми вечера ты будешь свободна. Ты не забыла? Я привожу парочку Мучачос к полдесятому.

Лом привозит Мучачос «на студию», то есть к себе домой, и мы снимаем двадцать первую серию эротического сериала «Когти страсти». Потом до утра Лом монтирует и подрабатывает материал, а я в воскресенье отвожу кошачью парочку домой и плачу хозяйке за их актерские и сексуальные дарования. Продать беспородных короткошерстных Мучачос хозяйка отказалась категорически, хотя последнее предложение от пожилой пары – наших постоянных заказчиков – позволило бы ей купить десяток разных котят с самыми зашибенными родословными. Я не обижаюсь на Лома за его вопросы. Я совершенно буднично сообщаю:

– Он, как всегда, уйдет домой к жене и детям не позже девяти.

– Извини, конечно, это не мое дело, но давно хотел дать тебе один совет.

– Только один? Неужели?

Я представляю пухлую физиономию Лома в завихрении кудряшек неопределенного цвета, его глаза за стеклами круглых очков, нос картошкой, сочный, вечно потрескавшийся рот, всегда чуть приоткрытый на букве «о», всегда готовый выдать множество советов, идей и самых невероятных предположений. И наконец-то изнутри к горлу накатывает раздражение уже готовым криком.

– Пирожки, – самодовольно замечает Лом. – Я обожаю твои пирожки, но вот мужчина, который имеет кухонную жену…

Я медленно кладу трубку телефона и задумчиво смотрю сквозь стекло духовки на вспучившиеся нежно-желтые пирожки. Иду в комнату и спрашиваю у своего мужчины, не принести ли ему горяченьких? Нет, я-то совершенно уверена в невероятном, экзотическом, восхитительном и сугубо индивидуальном вкусе моих пирожков, поэтому никогда не спрашивала, хочет ли он их попробовать, а просто приносила, затаив дыхание над тарелкой с парком.

– Спасибо, котенок, я не голодный. – Он притягивает меня к себе и сажает на колени, склонившись набок, потому что теперь я загораживаю экран. – И знаешь, я не очень люблю сладкое. С мясом там или капустой, это да, а повидло…

– Клубника с апельсинами, – автоматически замечаю я, не обнаружив в себе никакого расстройства от его замечания. – Всегда – клубника с апельсинами. Я их пеку тебе уже второй год. Со дня нашего первого свидания.

– Что? А, конечно, клубника с апельсинами. Но больше всего я люблю знаешь что?

– Что? – Я заторможено смотрю в телевизор на толпу мужиков, которые с безумными напряженными лицами, сгрудившись кучей, дерутся ногами за один мяч в заляпанных грязью трусах и рубашках, с написанными на спинах фамилиями (почему-то эти надписи вызывают у меня ощущение тюрьмы, детского сада и дурдома одновременно).

– Больше всего я люблю тебя, котенок.

Меня. Меня, присыпанную сахарной пудрой, обложенную дольками апельсина и давлеными клубничинами, обмазанную перекрученным в мясорубке лимоном с сахаром и взбитым белком. Запеченную под душистым одеялом сдобного теста. Я вскакиваю и несусь на кухню вынуть противень.

В восемь пятнадцать после душа, бокала вина и нескольких затяжек сигареты мужчина, лежащий рядом со мной на ковре в подушках и фантастически неузнаваемый в слабом свете свечи, интересуется, как обычно, что у меня новенького.

– Мою тетушку Ханну и ее четвертого мужа убил маньяк.

– Почему именно маньяк? – Я чувствую, что он улыбается, прерывая улыбку затяжкой.

– Ну, сам посуди. Он отрезал им обоим головы и кисти рук. Посадил в автомобиль. Причем мужа посадил за руль, а Латов никогда сам не водил.

Мужчина рядом косится на меня, но все еще продолжает улыбаться.

– Бабушка повезла меня на опознание тела.

– В прошлую субботу, я помню, ты тоже ездила с бабушкой в морг. Почему бы вам для разнообразия не посещать иногда театр или филармонию?

– Точно. Последнее время бабушка вдруг страшно озаботилась похоронами своих друзей детства и юности. Но обычно я только помогала ей довезти вещи, оформить какие-то бумаги. А тут, представляешь, мы пришли опознавать, а вроде как…

– Жизнь у тебя просто кипит, – потягивается мой любимый, встает и надевает часы. Он всегда сначала надевает часы, а потом все остальное. – А у меня скука, как всегда, и полный беспросвет.

Через десять минут у дверей он берет мое в лицо в ладони, всматривается напоследок, целует в нос и интересуется:

– А если серьезно? Что-то ты грустная и задумчивая.

Я вздыхаю, отвожу его ладони, верчу болтающуюся пуговицу, полуоторванную, вторую сверху на пиджаке и монотонно повторяю:

– Мою тетушку Ханну и ее четвертого мужа…

Пирожки, захлебываясь от восторга и обильного слюноотделения, съел ночью Лом в перерывах между съемками.

Я открываю глаза и вижу над собой лицо бабушки. Она стоит, наклонившись, и для устойчивости упирается руками в согнутые колени. Пахнет мхом и прелыми листьями. Спине холодно и мокро. Я вспоминаю, что свалилась от ужаса прямо в лужу у бочки под водостоком. Рядом со мной по стене веранды сплошным ковром вьется багрово-сентябрьский дикий виноград.

– Все собрались и ждут только тебя уже полтора часа. Вставай, хватит валяться, – приказывает бабушка.

Встаю, взявшись за края переполненной бочки. На темной поверхности воды, распластавшись и уже еле двигая уставшим телом, плавает полудохлая лягушка. Я подхватываю ее ладонью снизу за брюшко, опускаю на землю, быстро осматриваюсь, отжимая свою капающую короткую косицу. Пакета нигде нет. Он точно стоял вот здесь, на лавочке, не могло же мне это просто почудиться! Он мог упасть на траву вместе со мной. Но его нигде нет.

– А ты не видела… – Пошатываясь и отлепив от спины мокрую насквозь ветровку, я неопределенно провожу рукой вокруг.

– Иди в дом.

– У меня был с собой…

– Иди в дом. Все давно собрались.

В коридоре я неуверенно оглядываюсь на бабушку: с моей одежды течет.

– Ладно, – кивает она. – Иди в моечную, я принесу тебе переодеться.

Я спускаюсь в подвал. Моечной называется помещение в сорок – сорок пять квадратных метров с отопительным котлом, ванной, которая гордо стоит на коротких ножках, почти посередине комнаты, как выпущенное на свободу парнокопытное (обрыдайтесь, квартирные, загнанные в угол!). Стиральная машинка, разделочный стол с металлической столешницей (о столе – разговор отдельный), душевая кабинка рядом со столом, потому что у них общий сток. На веревках сушится белье, в ящике с углем спит крыса, а под потолком, у маленького подвального окошка, висит летучая мышь. Висит и поджидает удобной минутки запутаться в мокрых волосах. То есть она должна там быть, меня с детства пугали этой мышью, когда я не хотела выбираться из пены в ванне. В уголь тоже нельзя было лазить (раньше котел топили углем), там обычно любила отдыхать крыса – хранительница подвалов и могил. Вдоль северной стены лежит тяжеленное копье, его наконечник до сих пор острый, до десяти лет я не могла даже сдвинуть его с места, да и сейчас мои редкие попытки поднять его больше всего напоминают неудачи штангиста.

Бабушка приходит с огромным махровым халатом и задумчиво смотрит на меня, пока я вытираюсь в душевой кабинке.

– Тебе нужно поправиться, тогда грудь будет красивей, – замечает она. – Ты слишком худа, чтобы притягивать к себе взгляды. Мужчины, верно, думают, что ты еще ребенок.

Я беру халат, бабушка развешивает мою одежду на веревках у котла.

– Приехала жена Пита, – говорит она равнодушным голосом. – И первая жена Макса. И твой отец. Твоя мать, конечно, тоже не упустила случая свалиться в истерике принародно. Но что особенно неприятно – приехала первая жена четвертого мужа Ханны. Это не к добру.

Я шевелю губами, разбираясь, кто есть кто, про себя: у дедушки Пита, конечно, была жена, раз у него имелось два сына. Черт, это же ученая профессорша, которую панически боялась моя мама! Макс – его сын, значит, еще приехала жена Макса – женщина, с которой он жил, пока его у нее не «отбила», как говорит бабушка, тетя Ханна. А вот как сообразить, что это такое – первая жена четвертого мужа Ханны?…

– Что тут непонятного? Ханна выбрала Латова, когда он еще был женат, – втолковывает мне бабушка. – И имел, между прочим, детей. У нее он четвертый официальный муж, у него она – вторая жена! Не смотри на меня так и соображай быстрей, у нас в роду, слава богу, среди женщин слабоумных не было. Его первая жена, от которой он ушел к Ханне, сейчас сидит в гостиной.

– А мой отец… – Я изо всех сил пытаюсь не выглядеть слабоумной.

– А твой отец был вторым мужем Ханны! Он бросил тебя, твою мать и ушел к ней, когда она уже родила дочку, тебя! – Бабушка щелкает меня пальцем по носу.

– А первым…

– А первым ее мужем был Макс, мой племянник, сын Пита. Можно предположить, что Лора – его дочь. Хотя ты же знаешь Ханну…

– Осталось выяснить, представляет ли кто-нибудь третьего мужа тетушки Ханны, – вздыхаю я, – и можем идти наверх.

– Официально Ханна была замужем трижды, потому что отец Аркадий, царство ему небесное, отказался ее венчать второй раз с собственным кузеном и к тому же – родным братом предыдущего мужа.

– То есть, – радуюсь я своей сообразительности, – с Рудольфом, вторым сыном Пита, твоим племянником и родным братом ее первого мужа!

– Аминь, – машет рукой бабушка. – И они провели пару лет в грехе. Пока ей не попался следующий счастливый семьянин – Латов. К тому времени все родственники мужского пола внутри семьи были ею использованы и она начала оглядываться в поисках свежих кандидатов.

– Моя мать с отцом, вторым мужем Ханны, – начинаю я загибать пальцы, – мой дядюшка Макс, первый муж Ханны, первая жена Макса, первая жена Латова, это все?

– Питер, с утра накачивающийся спиртным, – загнула бабушка мой следующий палец, – его жена, мать Макса, и инспектор Ладушкин.

– А он не…

– Он настоял на своем присутствии, объясняя это профессиональной необходимостью, раз уж мы решили собраться все вместе.

– Кто пригласил первых жен?

– Никто не приглашал. Ладушкин обзвонил их в интересах следствия. Он усердно ищет убийцу.

Я иду за бабушкой наверх, рискуя в любой момент свалиться с лестницы, потому что с трудом справляюсь с огромными меховыми шлепанцами. Я думаю, сколько пар этих самых шлепанцев затаилось в доме? Мы входим в гостиную, и тут обнаруживается, что среди весьма торжественно одетых моих родственников и родственников моих родственников я одна – в халате и шлепанцах. Инспектор Ладушкин, правда, в джемпере, но из ворота выглядывает галстук под белым воротником рубашки.

– Она упала в лужу возле бочки, – быстро разъясняет бабушка, толкает меня к свободному креслу и на секунду задумывается. – Если вы еще не перезнакомились, то это – жена Макса, Марина, – подходит она к маленькой испуганной женщине у окна. – Это инспектор Коля из отдела убийств. Это – жена Пита, твоя двоюродная бабушка, кстати, – обращается она ко мне и пожимает плечами, – если я правильно понимаю. Так и не смогла запомнить, кто есть деверь, кто – сноха.

Высокая чопорная старуха смотрит сначала на мои ноги. Обнаружив шлепанцы, она переводит взгляд на ноги своего мужа. Убедившись, что у Пита – такие же, брезгливо дергает верхней губой и сообщает:

– Бывшая. Бывшая жена Пита. Мы разведены. – Подумав, добавляет: – Ксения.

И многозначительно смотрит на инспектора Ладушкина, коснувшись дужки модных очков.

– Ты не ушиблась?! – взвизгивает моя мать. – Почему ты всегда падаешь, как можно быть такой неосторожной?!

– Заткнись, Мария, – спокойно говорит бабушка и продолжает: – Эту женщину я не знаю, но она сказала, что была женой Латова.

В наступившей тишине я пытаюсь вспомнить, как выглядела тетушка Ханна. Я пытаюсь поставить ее рядом с бывшей женой ее четвертого мужа и страшно удивляюсь. Потому что, по моим меркам, тонкая изящная блондинка с насмешливым взглядом огромных серых глаз, со вкусом одетая, при полном отсутствии косметики и лака на ухоженных ногтях, не идет ни в какое сравнение с Ханной. Ханна была… Ладно, даже если отстраниться от невыносимого магнетизма и выпасть из вихря жизни, в который она тебя засасывала, стоило только приблизиться к ней на расстояние двух метров. Если попытаться представить ее без ярко-вишневой губной помады, вечно распущенных спутанных темных волос, ее цыганских многоярусных юбок и топиков в обтяжку, едва не лопающихся на пышной груди. Если даже оттереть ее лицо, прилично одеть и причесать, она, по моим меркам, не соперница этой изящной гордой пантере, жене Латова.

– Лада, – кивает женщина и чуть улыбается, оценив мой восхищенный взгляд.

Я подтягиваю под себя ступни в меховых шлепанцах, краснею и не нахожу ничего умнее, как переключиться на моих родителей, выбравших максимальное расстояние между собой: мама – у окна рядом с Мариной, отец стоит у двери возле кресла Пита.

– Привет, па. – Я поднимаю руку и шевелю в воздухе пальцами.

Он смотрит сквозь меня и нервно заявляет:

– Но кто-то же убил Ханну! Кстати, как ее убили? – Он поворачивается и смотрит на спокойного Ладушкина. – Вскрытие проведено? Что говорят специалисты?

– Прошу всех к столу. – Бабушка кивает Питу, тот встает и, шаркая, идет на кухню.

– Инга, – поворачивается ко мне бабушка, пока все шумят подвигаемыми стульями. – Принеси еще две чашки.

Я встаю и, шаркая, иду за Питом.

– Сколько лет твоей жене? – спрашиваю я, помогая ему раскладывать на блюде куски пирога.

– Она старше меня на три года. Была, – хмыкнув, добавляет он.

– Как это – была?

– Всегда выглядела старше меня, а теперь – моложе.

– Пит, ты отлично выглядишь.

– Но она выглядит моложе.

– Зачем она пришла?

– Эту чашку не бери. Таких только две, мы с Золей по утрам из них пьем чай.

– А есть еще чашки?

– Возьми кружки. – Пит задумывается и говорит невпопад: – Она очень любила Ханну. Сейчас сама увидишь.

Я ничего не понимаю.

Ксения отказалась сесть за стол, она присела на подоконник и закурила.

– Не кури, я не люблю дыма, – тихо заметила бабушка.

– Плевала я на тебя, – тихо ответила Ксения.

– Ксюша, не бузи в моем доме! – нахмурил брови дедушка.

– Вы знаете, – тут же нервно вступила Марина, бывшая жена Макса, – я не пойду на похороны, я даже рада, что мы здесь все собрались, а про смерть говорить не надо! То есть, я хотела сказать, мы же все – одна семья, что бы ни случилось, да? Мы должны решать проблемы вместе.

– У тебя проблемы? – поинтересовалась Ксения, выпуская дым.

– Ну, – замялась Марина, – у всех у нас сейчас проблемы в связи с этим…

– Так отчего умерла Ханна? – спросил мой отец с полным ртом.

– Ей отрезали голову, – сообщила мама и захихикала. – Твоей второй жене отрезали голову. Ее пришлось опознавать по особым приметам, сестричка осталась совсем без головы!

– Мария! – Отец укоризненно посмотрел на маму. – Как ты можешь!

– Ну ты же спрашивал, хотел знать, я тебе ответила. Кушай дальше. Попробуй печенье. Помнишь тещино печенье?!

Так, сейчас начнется.

– Мария, выйди со своим бывшим мужем на кухню, – спокойно предложила бабушка. – Ножи с деревянными ручками недавно заточены. Там и поговорите.

– Вы когда-нибудь дождетесь неприятностей! – погрозил бабушке папа. – Эти ваши намеки о ножах, о яде в подвале, о старом колодце, вы дождетесь, ваша доченька преподнесет вам большой сюрприз!

– Я уже дождалась, – кивнула бабушка. – Мою старшую дочь убили. Ты про какие неприятности говоришь?

– Не будем ссориться! – наигранно бодро вступила Марина. – Мы тоже разошлись, да, Макс? Но остались друзьями. Давайте просто поговорим, по-доброму, по-семейному.

– Да, мама. – Дядя Макс посмотрел на Ксению. – Мы пришли сюда кое-что предложить. Мы с Мариной…

– Налейте и мне чашечку, пожалуйста, – перебила его Ксения и выбросила окурок в форточку.

– Я вижу, у всех есть что сказать. – Бабушка показала мне жестом отнести чашку Ксении. Я решила, что босиком будет гораздо безопаснее и для меня, и для чашки. – И если вы думаете, что я терплю ваше присутствие из родственных чувств, то глубоко ошибаетесь, – продолжила бабушка. – Нам нужно обсудить одну проблему. Всего одну. И меня не интересует, кто и зачем убил Ханну. Меня не интересует также любое мнение по этому поводу любого из ее мужей или бывших жен ее мужей. Мы собрались здесь из-за детей. Из-за Лоры и Антуана.

– Вот именно! – подпрыгнула Марина и радостно ухватила за руку сидящего рядом Макса. – Да, дорогой?

– Помолчи и послушай тетю, – скривился тот.

– Ты тоже пришел сюда из-за детей Ханны? – спросила моя мама у моего папы.

«Как странно все расселись!» – подумала я, заметив, что бывшие пары сидят рядышком за огромным разложенным бабушкиным столом. И место возле красавицы Лады пустует.

– При чем здесь дети Ханны? – искренне удивился папа и постарался выдавить для меня улыбку. – У Ханны не было от меня детей, она…

– Откуда ты знаешь? – не унималась мама.

– Ма, пожалуйста. – Я жалобно посмотрела на нее через стол. – Не надо!

– Как это – не надо? Кто еще здесь, в этой комнате не знает, что развод для Ханны ничего не значил, как, впрочем, и узы брака?! Я знаю, что вы встречались и после развода, я видела, как ты ее встречал в аэропорту из Германии!

– Но послушай…

– Вы целовались! – Мама стукнула кулачком рядом с тарелкой. Тарелка подпрыгнула. – Взасос! – добавила она шепотом.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

– Мне еще кусочек пирога, если можно, – в тишине попросил инспектор Ладушкин. – Очень вкусно. – Он посмотрел на меня и участливо подмигнул.

– Послушайте, Манечка, – вкрадчиво обратилась к моей маме Марина. – Я знаю, что мой муж тоже еще долго встречался с Ханной после того, как… Как она уже была замужем за вашим мужем, то есть…

– Закрой рот, – приказала Ксения у окна и пошла похлопать по спине моего отца, подавившегося после слов Марины печеньем.

– Вы больше не можете мне приказывать, – повернулась к ней Марина и взяла за руку дядю Макса. – Я больше не ваша невестка, я свободная женщина!

– Делай, что сказала мама, – лениво изрек дядя Макс, не отнимая руки. – Закрой рот.

– Вот что я вам скажу. – Ксения последний раз так саданула отца по спине, что тот ткнулся носом в пирог на тарелке. – Вы все не стоите и мизинца Ханны. И вы, сварливые сучки, и вы, ленивые кобели. Она жила, понимаете, жила! Пока вы захлебывались в собственных страданиях, она получала удовольствие от каждого мгновения жизни. Я знаю, что ты распускал сплетни про меня и Ханну. – В этом месте Ксения вдруг ухватила отца сзади за воротник отличного английского пиджака и резко рванула к себе. Стул наклонился назад, отец уцепился за край стола и замычал. – Да, я ее любила, я жизнь за нее могла отдать. – Ксения продолжала говорить в его запрокинутое лицо. – И где тебе, одноклеточному, понять эти слова! Рядом с нею мир приобретал смысл и очертания праздника. И ты посмел выпачкать нечистотами своего испорченного ума нашу с Ханной любовь!

– Сейчас же отпусти его, проклятая старуха! – завизжала, вскочив, моя мама.

Я закрыла лицо ладонями и не видела, как Ксения отпустила воротник пиджака. Почувствовав неладное, я посмотрела одним глазом сквозь раздвинутые пальцы и увидела, что в наступившей тишине все, затаив дыхание, следят за балансирующим на двух ножках стуле и пальцами отца, скребущими край стола. Стул падает, отец, конечно, тоже, высоко подбросив ноги и стянув за собой со стола скатерть. Дедушка Питер, инспектор Ладушкин и первая жена Латова успевают поднять свои блюдца с чашками. Остальная посуда, утащенная скатертью, с грохотом валится на пол. Я убираю ладони от лица и, открыв рот, смотрю, как моя мама, схватив стул, бросается на Ксению. Я вижу тонкие напряженные запястья с серебряными браслетами, ее возбужденное красное лицо и не верю своим глазам.

Инспектор Ладушкин ставит убереженный прибор на стол, встает не спеша, обхватывает мою маму сзади и приподнимает ее над полом. Она выпускает стул, тот громко падает, мама смотрит несколько секунд на свои руки. Потом на руки Ладушкина, сомкнутые у нее на животе.

– Нет… – выдыхает она шепотом, набирает воздух в легкие, а я затыкаю уши, но все равно слышу ее пронзительный недолгий визг. От неожиданности оглохший Ладушкин выпускает маму из рук. Он же не знал, что после такого визга она обычно падает в обморок. Теперь вот стоит и удивленно смотрит на рухнувшую у его ног женщину.

– Питер, – спокойно спрашивает бабушка, – где у нас нашатырь?

– Сейчас принесу. – Дедушка Пит встает и, проходя мимо меня, замечает: – Что я говорил? Хорошо, что уберег чашки для чая.

– Перейдем в библиотеку, – встает за ним бабушка. – Я потом уберу.

Постепенно все собираются в комнате с камином, которую бабушка зовет библиотекой, хотя книг здесь нет. Все книги бабушка держит в своей комнате на втором этаже, а здесь – телевизор, отличный музыкальный центр и стойка с дисками и кассетами, старый проваленный диван, несколько кресел, два пуфика, на стене – охотничьи ружья, на полу – сшитые вместе четыре или пять козьих длинношерстных шкур.

– Инга. – Бабушка берет меня за руку повыше локтя. – В кухне в буфете осталась бутылка кагора. Да, в столе за тарелками есть отличный мускат, но ты мускат потом принеси, потом. Как разговор пойдет.

В дверях я сталкиваюсь с бледной и испуганной мамой, которую поддерживает отец. Я остаюсь за дверью и слышу, как мама виновато извиняется перед «тетей Ксенией».

– Я не знаю, что со мной случилось, – еле слышно бормочет она, и я представляю, как в этот момент она с удивлением смотрит на свои руки.

– Ничего, я привыкла. – Голос Ксении отдает снисхождением и брезгливостью. – Ты в детстве, бывало, как чего-нибудь захочешь, так свалишься на ковер, как начнешь сучить ножками и визжать! Вон какое горло разработала! Жалко, что Изольда ни разу не отходила тебя по заднице. Глядишь, сейчас бы не пришлось платить психиатрам.

Я плетусь на кухню и не знаю, кто уговорил Ксению замолчать. Дедушки Пита в комнате не было, некому было прикрикнуть: «Ксения, не бузи в моем доме!» Значит, отдувалась бабушка.

В кухню заходит инспектор Ладушкин и пьет, наклонившись, холодную воду из-под крана.

– А ты не можешь мне в двух словах, – вдруг по-домашнему говорит он, вытирая тыльной стороной ладони рот, – объяснить хронологию смены мужиков у твоей тети Ханны? Я совсем запутался! – И улыбается, неожиданно разливая в глазах с длинными ресницами негу и тепло.

– А вы… – Оторопев, я соображаю, как к нему обращаться.

– Просто Коля. Николай Иванович. – Он протягивает ладонь. Ту, которой вытирал рот, и я чувствую влагу, и меня это не напрягает. – Только быстренько, пока кто-нибудь не забежал сюда поскандалить.

Он подходит к стойке с ножами. Берет самый большой, проводит кончиком пальца по лезвию, корчит уважительную гримасу и ставит обратно.

– Тетя Ханна сначала вышла замуж за своего двоюродного брата Макса. В этом браке родилась дочка Лора. – Я начинаю перечислять, выставляя на поднос бокалы, вытираю бутылку кагора. – Потом моя мама, родная сестра Ханны, вышла замуж. Тетушка этого, вероятно, стерпеть не смогла, но это со слов моей мамы, – предупреждаю я Ладушкина, достаю банку сока, открываю его. Бабушкин яблочный сок колышется в трехлитровой банке пойманным солнцем. – И увела папу.

– А Макс тоже до Ханны был женат, – уточняет Ладушкин, достает блокнот и делает там пометки.

– Был. На Марине.

– Дети?

– Не было. Потом Ханна съездила в Германию и встретилась там со своим вторым двоюродным братом Руди. Возник скоропалительный роман.

– Руди – это?…

– Это второй сын Питера и Ксении, младший брат Макса. По возвращении оказалось, что там же она познакомилась с переводчиком-экскурсоводом Латовым, увела его из семьи. Все.

– У Латова в прошлом браке остались двое дочерей, – задумчиво бормочет Ладушкин. – Судя по импульсивным отзывам о твоей тете, врагов у нее было предостаточно. Нет, я понимаю, застрелить, отравить, грохнуть тяжелым предметом, но отсечение головы… Кстати, с этими головами не все понятно.

Я открыла морозильник, чтобы достать лед для сока, и сразу узнала пакет, который потерялся. Для пущей убедительности легонько ткнула его пальцем. Медленно, в бессилии подступавшей слабости, кое-как вытащила пластмассовую емкость для льда. Осторожно прикрыла морозильник и, уговаривая по очереди правую и левую ногу двигаться, добрела до раковины. Там меня стошнило. Чай и кусок бабушкиного пирога. Правую руку со льдом я отставила в сторону.

– Я помогу, – подскочил Ладушкин и забрал формочку. Он стал колотить ею по столу, рассказывая, какие виды проявлений нервного расстройства ему встречались за время службы. Из его объяснений я поняла только одно: внезапные приступы тошноты – это дело у нервных девушек самое обычное, они стоят на втором месте после обмороков.

Сгребая дрожащими руками кубики льда, я заявила, что никогда не визжу и не падаю в обмороки, и вдруг поняла, что сегодня у бочки я упала в самый настоящий обморок, хотя с детства обещала себе не повторять припадки моей мамочки.

– Что? – обеспокоился Ладушкин, заметив, как я растерянно застыла. – Водички?

Ладушкин принес второй поднос в библиотеку. Я смотрела во все глаза на бабушку. Вот она мельком глянула, все ли я принесла. Заметила маленькое серебряное ведерко со льдом. Сначала опустила глаза, а потом осторожно подняла их и посмотрела на меня. Та-а-а-к…

«Допустим, – думала я, усаживаясь, – она обнаружила пакет на траве возле меня, заглянула туда и… Или не заглянула? Нет, раз засунула в морозилку, значит, заглянула. Она потом говорила со мной, приносила халат и ничего не спросила?! Бред».

Конечно, невозмутимости и высочайшему достоинству моей бабушки в любой неожиданной ситуации мог бы позавидовать Штирлиц. Но какая же нужна невозмутимость, чтобы спокойно уложить в морозилку внезапно обнаруженный пакет с отрезанной головой и руками?!

– Инга, ты меня слушаешь?

Я дергаюсь и затравленно смотрю на повысившую голос бабушку.

– Не отвлекайся. Слушай, что говорит Марина.

– Да я, собственно, все сказала. Мы с Максом подумали… У нас не было своих детей, кто знает, они бы могли быть позже, или…

– Ты хочешь сказать, – перебила ее Ксения, – что в силу своей физиологии уже больше не родишь детей?

– А-а-а?… – обомлела Марина.

– Я спрашиваю, – Ксения брезгливо дернула верхней губой, – ты уже потеряла репродуктивные способности или нет? Из твоего заявления следует, что ребенок вам с Максом нужен, чтобы еще раз изобразить из себя приличную семейную пару, а для этого, конечно, полагается иметь какого-нибудь ребенка. Если ты еще способна размножаться, то девочка Лора вам совсем ни к чему. Плодитесь на здоровье. Если же ты, что для тебя норма, пытаешься жить по мещанским законам приличия в своем понимании и для создания видимости благополучной семьи хочешь воспользоваться сиротством Лоры, то ты сволочь последняя, и к тебе нельзя подпускать ребенка, даже если ему уже пятнадцать.

– Мама! – поморщился дядя Макс.

– Что… Что она говорит, я ничего не понимаю? – Марина сморщила ухоженную мордочку и приготовила платочек для слез.

– Она говорит, – спокойно разъяснила бабушка, – что если ты хочешь наладить отношения с бывшим мужем, изображая из себя добросердечную мачеху его ребенка от другой женщины, то это недоброе дело. И, между нами говоря, ты с ним не справишься, Марина. Ты всю жизнь лелеяла и любила себя. Учиться любить еще кого-нибудь уже поздно. А если ты просто хочешь иметь ребенка, то роди его. Ни к чему для этого заводить щенка или девочку-подростка.

– Вы очень жестоки к женщинам вашей семьи, – решила поучаствовать в обсуждении Лада. Она говорила медленно, тщательно выговаривая слова и наделяя каждое определенным смысловым оттенком. При слове «вашей» она понизила голос почти до шепота, обвела присутствующих напряженным взглядом, после чего пригасила его опущенными ресницами. – Вопрос о детях Ханны нужно так или иначе решать. Если я не ошибаюсь, ваша дочь Мария не собирается вообще говорить на эту тему. Понимаете, почему? Потому что предполагается, что ее бывший муж, из-за которого, она, кстати, до сих пор, как и Марина из-за Максима, продолжает испытывать душевное волнение…

– Я не испытываю душевного волнения! – возмутилась мама. – Я хочу справедливости!

– Предполагается, – продолжила Лада, – что ее бывший муж, из-за которого она до сих пор испытывает сильную потребность в справедливости, не имел с Ханной общего ребенка. А Марина уверена, что ее бывший муж является отцом Лоры. Что плохого в том, что она хочет взять на воспитание дочку своего бывшего мужа, чтобы в результате их семья воссоединилась?

– Детей двое, – просто ответила бабушка.

– Вот именно, – кивнула Лада. – Миша ушел, когда наши дочери были маленькие. Он всегда помогал нам, как мог, и не терял с ними связи. Я объяснила девочкам, что папа умер, но у него остался сын…

– У Ханны остались двое детей, – опять вступила бабушка.

– Но у Миши – сын. И со своей стороны я хочу заверить вашу семью, что ему в моей семье гарантируется уважительное отношение и комфорт.

– Ха! – громко сказала Ксения и добавила с расстановкой: – Ха-ха! А скажи мне, гарант уважения и комфорта, не ты ли предпочитаешь всем мерам воспитания физическое наказание?

– Что она говорит? – пролепетала Марина. – Я ничего не понимаю!

– А вас совершенно не касаются мои методы воспитания детей. И я не понимаю, с чего это вы решили меня критиковать? – У Лады от возмущения покраснели скулы и уши. – Вы достигли весьма преклонного возраста, чтобы участвовать в обсуждении устройства детей, и не обладаете достаточной информацией о моих методах воспитания.

– Обладаю, – возразила Ксения, допив вино и наливая себе еще. – Обладаю и тем и другим. И возрастом, и информацией. Мы почти каждую неделю встречались с Ханной и ее новым мужем, то есть твоим старым, в кафе и с удовольствием сплетничали. Твой муж тогда только что привязал к себе Ханну штампом в паспорте и был рад и горд до павлиньего крика. Он еще ходил с нею везде и с удовольствием участвовал в обсуждении общих знакомых. Пока Ханна не забеременела. Я думаю, вид ее растущего живота привел Латова в ужас. Вероятно, он вспомнил тебя и те самые педагогические особенности твоего индивидуального воспитания детей, замешанные на садизме, потому что…

– Заткнитесь, – приказала Лада.

– Ведь ты убеждала его не вмешиваться, так как девочек воспитывает мать, а мальчиков – отец. Положа руку на сердце, если бы сейчас здесь был Латов, отдал бы он тебе своего сына?

В этом месте по традициям дома Лада должна была вскочить и наброситься на жену дедушки Пита (у меня не поворачивается язык называть бабушкой Ксению – доктора математических наук в черном платье от Калле и коротком красном болеро с тонкой вышивкой). Конечно, высокая («мосластая» – как говорит бабушка) Ксения запросто справилась бы с изящной маленькой Ладой, но та и не думала вскакивать, кричать, замахиваться стульями. Она откинулась на спинку стула и рассматривала Ксению, как доисторического питекантропа, каким-то чудом поместившегося в комнате, закинула ногу на ногу, обнаружив на бедре ажурную перевязь резинки чулка, покачала туфелькой с тонким длинным каблуком и прикусила нижнюю губу.

– Я возьму себе сына Латова, – заявила Лада после минутного обдумывания. – Девочкам не хватает мужского общества. Они с удовольствием поучаствуют в его воспитании и образовании. Где я могу найти мальчика?

Лада посмотрела на бабушку. Бабушка посмотрела на меня. Я забеспокоилась. Не нравится мне этот задумчивый взгляд. Я совершенно не имела понятия, где и почему Ханна уже несколько лет прятала детей.

– Да! – обрадовалась Марина. – Где дети? Я тоже… Мы с Максом съездим и заберем Лору.

– То-то тебе будет подарочек на старости лет! – захихикала мама.

Я пригляделась повнимательнее. Точно. Ее развезло.

– Ксения, – вдруг проговорила бабушка, и так значительно, что все замолчали. – Ты что думаешь?

– Дождалась! – хмыкнула Ксения. – Неужели ты со мной советуешься, всезнающая и все умеющая сестра моего бывшего мужа?!

– Я не советуюсь. Я спрашиваю, что ты думаешь насчет детей. Их двое.

– Это смешно! – фыркнула Лада. – Ей по возрасту никто не позволит!

– Что тут думать? – пожала плечами Ксения. – Конечно, детей двое. Конечно, их нужно брать только вместе. Но я не знаю, сколько мне осталось. Лору, может, и доведу, а вот Антона…

– Да как же вы можете?! – заверещала Марина, вскочила, заметалась по комнате и вдруг бросилась перед сидящей бабушкой на колени. – Она! Она… Женщинам нетрадиционной ориентации, понимаете, им нельзя воспитывать детей! Она затравила меня, она разрушила мою семью, она практически подложила Ханну в постель своему сыну! Она!.. А потому что племянница ей очень нравилась! Вы бы слышали, как они смеются по утрам, эти их завтраки – две полуголые женщины в полпятого утра с кофейником на балконе! А полнолуния?! О, эти полнолуния! Жильцы верхних этажей дважды вызывали милицию, потому что они лазили на крышу и выли там – дама преклонного возраста, профессор, и взбесившаяся эротоманка!

– Мы пели, – спокойно заметила Ксения, закуривая.

– Дай-ка и мне сигаретку, – вдруг попросила бабушка.

– Иди сюда, – похлопал себя по ноге дядя Макс. Дождался, пока Марина неуверенно поднимется с колен, подойдет, виновато потупившись. Поднял одной рукой ее лицо за подбородок вверх, а другой залепил сильную пощечину.

– Прекрати обсуждать личные привязанности моей матери, сколько раз говорить. – Он дернул первую жену за руку, усаживая рядом с собой.

– И мне еще говорят здесь о садизме?! – воскликнула Лада.

Ксения затянулась, подошла к бабушке и отдала ей раскуренную сигарету. Я допила сок из бокала и разгрызла не растаявший кусочек льда. Дедушка Пит погрозил Максу пальцем. Мама открыла рот и сильно сжала руку отца. Он выдернул руку и подул на следы от ее ногтей.

– Что вы добавляете в сок? – спросил инспектор Ладушкин, восхищенно поцокав языком.

– Мария, я забыла, сколько у тебя комнат? – спросила бабушка.

– А? Что?… – Мама таращит глаза. Она ничего не понимает.

– Я спросила, сколько у тебя комнат.

– Три. Да, три, – кивнула мама.

– Хорошо. Я хочу кое-что сказать. Прошу отнестись к моим словам с вниманием, потому что я устала. Скажу и пойду отдыхать. Так что не переспрашивайте и не начинайте громких потасовок. Дети Ханны – брат и сестра. Мальчик и девочка. Они всегда росли вместе. Никто их не разлучит. Есть предложения о дальнейшей совместной судьбе детей? Совместной, – повторила бабушка.

– Они от разных отцов, – дернула плечиком Лада. – Не думаю…

– Что вы на эту тему думаете, мы уже знаем. Хочу предупредить. Никто детей не найдет и не разъединит. – Бабушка многозначительно посмотрела на инспектора. Инспектор сделал честные удивленные глаза и развел руками. – Любая попытка обнаружить детей с привлечением работников из органов только разозлит меня. Не советую этого делать, потому что злая я становлюсь опасной.

– Я не понимаю, – пролепетала Марина, посмотрела мокрыми от слез глазами на дядю Макса, не заметила в его взгляде осуждения и осторожно продолжила: – Кто же тогда займется этими несчастными детьми? Даже если они в прекрасном заграничном пансионате или в частном детском доме, семью никто не заменит! Почему вы спросили про квартиру вашей дочери?

– Да, почему? – возбудилась мама. – Ты никогда не доверяла мне ухаживать даже за котенком! Ты отобрала Ингу, ты…

– Я спрашивала про квартиру, чтобы узнать, насколько она пригодна для проживания там детей. Про квартиру, а не про тебя, успокойся. Три комнаты – это хорошо. Тебе придется переехать в однокомнатную Инги.

– Что? – опешила мама.

– Да. Потому что детей возьмет себе на воспитание твоя дочь и моя внучка Инга.

Хорошо, что я догрызла кусочек льда и не подавилась, потому что вздох застрял у меня в горле.

– А кто же будет жить в шикарной квартире Ханны? – прищурилась Лада.

– Дети, – встала бабушка. – Через несколько месяцев, когда все знакомые мужчины Ханны перестанут звонить. Или когда Лора и Антон вырастут и захотят попробовать, какова она, жизнь вдали друг от друга, в одиночестве. Что ты скажешь, Инга?

Мне очень хотелось фыркнуть и назвать ее предложение «бредом собачьим», потому что представить себя мамочкой двоих почти взрослых людей никакое воображение, даже изрядно уже сегодня травмированное странной посылкой, мне не позволяло. Я пожала плечами. Неуверенно улыбнулась. Посмотрела на свои руки, потом на босые ноги. Мои застывшие родственники не отводили от меня напряженных взглядов и, казалось, перестали дышать, чтобы лучше слышать стук моего колотящегося под банным махровым халатом сердца.

– Ну, что тут можно сказать… – Я покосилась на бабушку.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнула она. – Значит, мускат? Неси!

Пришлось опять приложить усилия, чтобы тронуться с места.

– Детский сад, – покачала головой Лада, – даже смешно слышать этот бред собачий! Вы все как хотите, а я попробую взять себе мальчика законным путем! Есть еще, слава богу, попечительские советы, исполкомы, общество защиты детей! Ну и семейка! – На меня Лада смотрела с недоумением и жалостью. – А ты почему не противишься? Сколько тебе лет? Почему ты позволяешь этой старухе собой командовать? – она вышла за мной в коридор и направилась к вешалке. – Пойти быстрее отмыться от этого гадючника! Да! – Лада задумчиво посмотрела на коробку у тумбочки. Я тоже посмотрела. Ноги мои тут же подкосились, я сползла по стене на пол и села, вяло пытаясь прикрыть коленки полами халата. – Пришла посылка на мой адрес с курьером. Написано – Латовым Лоре и Антону. Я думала, что сегодня увижу здесь детей, вот, привезла. Передай своей ненормальной бабуле, пусть разберется. Откройте сегодня. Может, что портящееся.

– Уже уходите? – вышел в прихожую Ладушкин.

– Ухожу, пока не свихнулась. Вот, посылка пришла детям, вы уж проследите, чтобы они ее получили. – Лада доверительно взяла Ладушкина за рукав, потом обхватила рукой посильнее, опираясь, пока вытряхивала туфлю. Ладушкин наклонился, прочитал адрес и задумался. Я закрыла голову руками.

– Очень интересно, – пробормотал он, поднимая посылку и ставя ее на тумбочку. – Это почерк вашего мужа? Бывшего, в смысле, – тут же поправился он.

– Нет, – покачала головой Лада.

– А может быть, посылку отправили родители до того, как их убили! – задумался инспектор.

– Зачем Ханне отправлять посылку на адрес бывшей жены ее четвертого мужа! – Я почему-то сказала это очень громко, получилось, что кричу.

– Она могла сделать это для конспирации, что-то заподозрив. – Ладушкин осматривал белую картонную коробку. Точно такую же передала мне соседка Ханны. Вот он взялся за перевязь бечевки!..

– Бабушка! – закричала я, чуть не плача.

– Ты что, Инга? – выглянула она из библиотеки.

– Бабушка!!

– Да не кричи так, что тут у вас? – Она подозрительно посмотрела на Ладу, та фыркнула и решительно направилась к двери.

– Мне плохо, я не могу встать, у меня отнялись ноги, меня тошнит, колет в боку, спазмы в горле, боли в спине и под мышками, и сейчас пойдет кровь из носа!

– Детка?…

– От такого насилия любого хватит удар! Ничего, – злорадно успокоила меня Лада перед тем, как хлопнуть дверью, – бабушка тебе поможет!

– Мне нужно лечь, не могу дышать, я сейчас умру! – Кивком головы я указала на Ладушкина. Бабушка посмотрела на него, растерянно застывшего у посылки. Потом на меня. Потом опять на него. Потом на посылку, и в этот момент я лягнула ее босой ногой.

– Помогите. – Бабушка потянула меня вверх за руки, я уронила голову и закрыла на всякий случай глаза. – Вы можете отнести девочку на диван?

– Конечно! – кинулся ко мне Ладушкин, и я только расслабилась и запрокинула назад бессильно болтающуюся для правдоподобия голову, когда он легко поднял меня, прижал к колючему свитеру и понес, спотыкаясь то у одной двери, то у другой, не в силах определить спальню. Спальни в доме бабушки были наверху. Четыре. Но он же этого не знал.

В кармане моей куртки в коридоре звонит телефон. Я лежу на диване в библиотеке, и сломанная пружина давит в бок. Мне тепло, сонно, и, если бы не пружина, я бы даже не поняла, что заснула. Придется встать. Отдаленный еле слышный звук, как звон надоедливого невидимого комара. Я опускаю ноги на пол, в темноте, выставив руки, иду к двери, обозначенной полосками света из прихожей. Спотыкаюсь. Падаю на колени. Ощупываю руками жесткую шерсть и вспоминаю, что это козьи шкуры на полу, не успев испугаться.

В прихожей – никого. Телефон в куртке замолчал. Ознобом вдруг накатило воспоминание о дружеской семейной вечеринке, о решении бабушки. Надо быстрее спросить, что она имела в виду, надеюсь, про меня и детей Ханны было сказано для конспирации. Переминаюсь с ноги на ногу минуты три. Больше не звонит. Иду в кухню, утыкаюсь взглядом в холодильник. Поворачиваю обратно в прихожую. Коробки нет.

Интересно, кого должен был арестовать инспектор Ладушкин, если он распотрошил-таки коробку и обнаружил в ней то, о чем я думаю?

Шлепанцы (из шкуры козы, мехом внутрь) стоят у стены, я влезаю в них, обхожу первый этаж. В гостиной у окна сидит в кресле-качалке дедушка Пит и болтается туда-сюда, подстерегая наступающие сумерки. Неужели все разъехались? Неужели мои родители даже не дождались, когда я приду в себя? Они же не могли догадаться, что меня внезапно сморил сон, как только инспектор Ладушкин с максимумом предосторожностей уложил мое безвольное обмякшее тело на диван?!

Стараясь ступать бесшумно (для этого приходится идти не поднимая ног, как будто натираешь паркет), я возвращаюсь в кухню, делаю несколько глубоких вдохов и длинных выдохов и после шестого вдоха открываю дверцу морозильника. Странно, но наличие в заиндевевшей камере еще одного пакета знакомой конфигурации меня даже слегка успокаивает. Значит, Ладушкин не вернулся к посылке, не распотрошил ее, не стал догонять первую жену Латова – это же она принесла посылку – и задерживать ее. Не приказал всем присутствующим не покидать дом бабушки, пока ведется расследование. Дороги не занесло внезапным сентябрьским снегом, не порвало провода, и вся наша дружная любящая семейка не оказалась оторванной от цивилизации и запертой в скучном английском детективе.

Чтобы подняться по лестнице, шлепанцы придется снять. Я обхожу второй этаж. Никого. Неужели Ладушкин решил задержать всех присутствующих? Погрузил их, скованных наручниками, штабелем в свою легковушку или потащил, связанных веревкой, на станцию к электричке?

Чтобы спуститься вниз в подвал, лучше вообще надеть более подходящую обувь. Сойдут мои старые кроссовки, я спускаюсь по металлической лестнице и сразу вижу бабушку у старого угольного котла. Она сидит на низком стульчике и сосредоточенно вырезает что-то большими ножницами.

– Давай помогу. – Я подошла очень тихо, бабушка застыла, услыхав мой голос, но в поднятом ко мне лице не было ни тени страха или досады.

Плотный картон коробки легче резать ножом. Стараясь не думать о том, что делаю, я выпиливаю прямоугольник, на котором написан адрес квартиры Лады Латовой, и приписка – кому: «Латовым Лоре и Антону». Отчаяние и страх заставляют трепыхнуться мое сердце невпопад.

Бабушка рвет порезанную коробку и жжет картон в топке. Я разворачиваю одну из газет, которые были в посылке, они валяются скомканные на полу. Подумав, расправляю ее, потом аккуратно сворачиваю и кладу на вырезанный прямоугольник.

Дверца топки закрыта. Бабушка уносит вырезанную картонку с газетой к полкам. Кладет под старую бензопилу.

– Мы поговорим здесь. – Она тяжело опускается на табуретку у разделочного стола с металлической столешницей. – Этот инспектор обошел первый и второй этаж, а в подвале не был.

– Ты же не думаешь, что он, как в шпионских фильмах, будет нас подслушивать?

– Не думаю. Но по телефону со мной о деле не говори.

– Бабушка!

– Инга, послушай, что скажу. Я хочу знать, как у тебя дела с мужчинами.

– Вообще или с Павлом? – Я привыкла ничему в бабушке не удивляться, отвечаю примерно вопросом на вопрос.

– Сначала – вообще.

– Вообще – никак.

– А твой фотограф, вы же работаете вместе?

– Оператор. Он снимает камерой. Мы работаем вместе, и между нами существует негласный договор категорической дружбы и взаимопомощи.

– Негласный – это когда ни один из вас не сказал другому, что он по этому поводу думает? – задумывается бабушка.

– Такое не надо обсуждать. Такое чувствуется сразу. Я всегда различаю, когда нужна мужчине по делу, а когда… ну, ты понимаешь.

– Хорошо, что чувствуешь. Я всегда молила судьбу, чтобы она не обделила тебя моей интуицией. Твоя мать сказала, что мужчина, с которым ты любишься, женат.

Я закрываю глаза и тяжело вздыхаю.

– А она не сказала, что опасается проявления у меня тяжелой тетушкиной наследственности?

– Приблизительно это ее и беспокоит. Давно ты с ним?

– Больше года.

– Это долго, – кивает бабушка. – Он стал засыпать?

– Засыпать?

– После того как вы отлюбите, он засыпает?

– Иногда. – Я пытаюсь вспомнить. – После второго раза.

– Но раньше ведь не засыпал?

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю о мужчинах. Вы встречаетесь один раз в неделю? Два?

– Один.

– А остальные шесть дней? – удивляется бабушка. – Что ты делаешь остальные шесть дней?

– Жду.

– Чем ты его угощаешь?

– Пирожками с клубникой и апельсинами, – отрапортовала я грустно.

– Твоя выдумка? – улыбается бабушка. – Что-то я не припомню, чтобы пекла такие пирожки.

– Моя.

– Клубника и апельсин… Хорошо бы приправить горьким лимоном.

– Бесполезно. Он назвал это повидлом. Вчера.

– Вот как! – оживилась бабушка и внимательно всмотрелась в мое лицо. – А ты и сразу раскисла?

– Я удивилась.

– Тогда вот что. – Она положила ладони на стол, я подвинула одну к себе и легла на нее щекой. – Ты должна решить, насколько тебе нужен этот мужчина.

– Я ничего не хочу менять, – еле слышно пробормотала я.

– Не в твоей породе. Не в твоей. Ты хочешь с ним любиться и дальше? Как долго?

– Очень долго.

– Тогда слушай внимательно. Перед тем как уложить начинку в тесто, возьми чайную ложку, желательно серебряную. Та ложка, что я дарила, еще у тебя?

Я киваю, елозя щекой по ее ладони.

– Хорошо. Она должна быть чистой, сухой, и вообще лучше для других нужд ею не пользоваться, потому что серебро впитывает запахи, а запах в этом деле – самое главное. Ты должна стать в темном месте и подумать о возлюбленном. Осторожно вложить ложку себе внутрь настолько глубоко, насколько тебе это понравится. Вытащить и накладывать начинку ею.

Я поднимаю голову, расставляю ноги и смотрю в прорезь халата.

– То есть сюда?… – показываю пальцем вниз.

– Конечно, – невозмутимо отвечает бабушка. – Для начального знакомства осторожная женщина может просто ложку облизать, но для укрепления любовных отношений – туда.

– А… А если – месячные? – Я настолько обалдела, что вдруг почувствовала себя как в кабинете гинеколога.

– Не хотела тебе говорить, но месячные – это лучший вариант. – Бабушка смотрит в мое лицо, усмехается и проводит пальцем по моему лбу, не разрешая хмуриться. – Это – беспроигрышный вариант, особенно если твои дни совпадают с полнолунием.

– Откуда ты знаешь? – Я перехожу на шепот.

– Наследственное, – пожимает она плечами. – Все женщины в моем роду позднего созревания, все имеют тесную связь с луной, и все… как это сказала сегодня Марина?

– Эротоманки?

– Грубое слово, но что-то в нем есть.

– Действительно, мои мокрые дни всегда проходят под полной луной, я в эти ночи еще и спать не могу. Но мне уже двадцать три, а я не чувствую никакой потребности бросаться на всех мужчин подряд!

– Это слово обозначает совсем другое. Послушай, то, что я тебе посоветовала, ну, с ложкой, это очень серьезно. Подумай, прежде чем делать. Вдруг ты не захочешь видеть своего возлюбленного каждый день!

– Каждый день? Он… Он что, захочет после этого видеть меня каждый день?

– Не знаю, как насчет видеть, но вот все другое… Он захочет это делать только с тобой. Скажи мне «спасибо».

– Спасибо, – в полном ступоре говорю я.

– Пожалуйста. Это важно – поблагодарить за такой совет. Это очень важно, чтобы от души, понимаешь?

– Понимаю, – киваю я послушно, ничего не понимая. – А что это значит – в нашем роду? Никто ничего не знает о твоих с Питом родителях, о родителях ваших родителей. Моя мать в поисках своего прошлого даже посетила архив.

– Дура, – равнодушно замечает бабушка. – Я тебе все расскажу подробно, но попозже. Вот найдем детей, соберемся вместе – ты, я и Лора, и поговорим. А пока сходи к дедушке Питу и отвлеки его от созерцания наступающей темноты, пока он не впал в исступление.

– Ты, я и Лора? А моя мать? Хотя да, я понимаю. Если бы была Ханна… Извини.

– Не извиняйся. Чему-то тебе у Ханны стоило поучиться. И мне. И Марии. Но в целом – она была недоработанным материалом. Я ее недолюбила. Надеюсь, в новой жизни ей больше повезет.

В гостиной зажжены все лампы. Дедушка Пит, качаясь, сидит на посту у окна.

– Возьми. – Я протягиваю ему бокал.

– Что это? – не останавливаясь и не поворачиваясь, спрашивает он.

– Мускат. Слышишь, пахнет?

– Вспомнил, – сообщает Питер. – Вспомнил, где я видел этого милиционера. Он отказался искать моего кота! Бедный Руди!

– Клаус, – поправляю я. – Питер-Клаус.

– Это кота так звали, а на самом деле это был Руди.

– Нет, Руди был твой старший сын.

– Не делай из меня идиота. Я знаю, что сначала он был сын, а потом к нам пришел бездомный кот. Как только Руди ушел в землю, сразу же появился кот!

– Отвернись от окна.

– Я в порядке.

– Все равно отвернись. – Я разворачиваю кресло-качалку. Питер расплескивает вино.

– Я вижу в темноте. Я все вижу.

– Я знаю.

– Но ты не веришь?

– Верю. Ты видишь в темноте, как кот. И каждый вечер опять и опять утверждаешься в этой своей способности.

– Мы гуляли с Клаусом по ночам. Помнишь нашу соседку? – оживился Питер, оттирая рукавом пятно от пролитого вина на халате.

– Которую? – вяло интересуюсь я, сдерживая зевок.

– Ну эту, в завивке! Она еще держала кур.

– Ладно, помню.

– Она стала борщевиком.

– Что?

– Ее похоронили в пятницу утром, а в субботу у самого нашего забора вылез росток борщевика. Я гулял с Клаусом ночью, и мы слышали, как росток протыкает землю.

– Что это такое – борщевик?

– Ядовитое зонтичное.

– Так ей и надо, – успокаиваю я Пита.

– Не скажи. Что я потом ни делал – выкорчевывал, заливал кипятком, а он выживал и обжигал Золю и тебя!

Я вспомнила, как давно летом обмахивалась от комаров сорванным крупным листом, а потом попала в больницу с красными пятнами на руках, шее и ногах.

– Питер, а где теперь этот куст?

– Сам ушел. – Дедушка поник головой и застыл в легкой дреме. – Это значит, она родилась опять. Переждала… Нажалилась в свое удовольствие и родилась где-нибудь… беспамятным младенчиком…

В понедельник утром позвонил инспектор Ладушкин и спросил, где я предпочитаю провести с ним официальную беседу – в отделении милиции или в квартире Ханны, ему все равно нужно опросить соседей.

Мы звонили в квартиру с десяти двадцати до десяти сорока пяти. Ладушкин для разнообразия каждые пять минут стучал ногой в дверь, звонил по моему телефону в свой отдел, чтобы в пятый раз получить подтверждение, что оставленный в квартире сержант должен там находиться, поскольку нигде больше его нет.

– Ладно, – озверел Ладушкин к одиннадцати. – Будем вскрывать дверь!

– А может, начнем опрашивать соседей. Вернее, соседку, – кивнула я на дверь рядом.

Замок соседской двери щелкнул, как я только поднесла руку к звонку.

– Вам повезло, – заявила женщина вместо приветствия, когда открыла дверь. – Я подвернула ногу.

Я объяснила ничего не понимающему Ладушкину, что по понедельникам соседка Ханны обычно возвращается с дачи только к вечеру. Инспектор подготовил свой блокнот, соседка Ханны сразу отвела его на кухню, вот он уже зажат на табурете в углу между столом и холодильником, и я могу спокойно выйти на балкон.

Четвертый этаж. Балконы идут по этой стороне дома сплошной полосой, разделенной перегородками. Прогнувшись, я постучала в окно Ханны. Осторожно закинула ногу, вцепившись руками в барьер. Ну вот, балкон закрыт. Зато открыта форточка. Если поставить длинную деревянную цветочницу с засохшей землей стоймя, то земля начнет вываливаться пересушенными комьями, но можно залезть на нее ногами и проползти в форточку.

Когда я пролезла по пояс, я вдруг подумала, что мои предположения о приятном времяпрепровождении противного сержанта могут ведь и не подтвердиться. А что, если он не спит беспробудно после случайного обнаружения фантастического бара Ханны, а лежит где-нибудь под столом совершенно бездыханный, то есть убитый?! А я лезу в квартиру, вместо того чтобы направить туда первым Колю Ладушкина! Став ладонями на подоконник и повиснув вниз головой, так что ноги болтались на улице, я начала анализировать, почему и кем он может быть убит? Даже если все любовники Ханны (а их должно быть неисчислимое количество) не знают еще о ее смерти, они должны помнить, что воскресенье – мужнин день. А вечер понедельника еще не наступил. А вдруг они приходят с утра? Ладно, по предварительном осмотре комнаты, в которую я уже наполовину влезла, никаких бездыханных тел здесь не наблюдается. Кое-как протащив ноги внутрь, сижу некоторое время на подоконнике, восстанавливая дыхание. Открываю балконную дверь, потому что, по моим подсчетам, инспектор Ладушкин уже должен переварить информацию о недельном распорядке моей тетушки и скоро пойдет посмотреть, действительно ли с балкона гостеприимной соседки легко попасть в квартиру Ханны.

Я, осторожно ступая, выхожу в коридор. Тишина. Чтобы не обмирать от страха с каждым шагом, решаю осмотреть квартиру бегом. Проскакивая по коридору из спальни в кухню, замечаю по выключателю, что в ванной включен свет. Прислушиваюсь, прижавшись ухом к двери. Я даже берусь за ручку, но в другой спальне слышен шум и отдаленный грохот. Иду туда. Инспектор Ладушкин, входя через балкон в комнату, задел цветочный ящик. Ящик упал, вывалив наконец из себя всю засохшую землю.

– В ванной горит свет! – тут же докладываю я шепотом. – В остальных комнатах – пусто!

После моих слов инспектор с напряженным лицом шарит у себя сзади, словно почесывает поясницу, и вдруг выдергивает пистолет.

– Оставайся здесь, – приказывает он, отстраняет меня рукой и уходит.

Со своего балкона кричит соседка.

– Что там было в посылке? – спрашивает она, с удивлением разглядывая сухую землю.

– А… В посылке?… Яблоки.

– Яблоки. А то инспектор меня спрашивал, что там могло быть. И очень похоже эту самую посылку описал, как будто видел своими глазами.

Лихорадочно соображая, кто теоретически мог прислать в посылке яблоки, я вдруг замечаю, как в земле что-то блеснуло. Наклонившись, вижу, что это ключ на крошечной бирке.

– Ты уж извини, – продолжает соседка, – я могу сама убрать, только через балкон не полезу. Откроешь дверь?

– Убрать?

– Сама видишь. – Она кивает на кучу у моих ног, пока я прячу ключ в кулаке. – Ничего с ним не поделать. Он по этому барьеру иногда уходит за восьмой подъезд. Ханна не ругалась. Говорила, пусть себе ходит, я ей предложила посадить ноготки, она только отшучивалась.

– Кто ходит? – Покосившись, я убеждаюсь, что инспектора в комнате все еще нет, и быстро прячу ключ в карман джинсов.

– Да мой кот, чтоб его разнесло!

Только теперь, присмотревшись, я поняла, что стойкий дух кошачьих экскрементов – это не запашок из квартиры соседки. Вся земля из цветочницы от души ими удобрена.

– Не волнуйтесь, я сама уберу.

– Да мне нетрудно, что ж поделаешь, если он такой гад. Это у Ханны на балконе еще ничего особенного не стоит. Представляешь, что он удобряет на других балконах! – Она кивает в балконную даль. В подтверждение ее слов на металлическую перекладину легко запрыгивает кот. Он идет по ней ко мне, задерживается, рассматривая безобразие на полу, принюхивается, брезгливо дергает хвостом и шествует с грацией канатоходца дальше. На соседнем балконе он не задерживается. И на следующем тоже. Я смотрю на его хвост, двигающийся в такт шагам, пока он не превращается в рыжее пятнышко, и вспоминаю о Ладушкине.

Инспектор стоит у дверей ванны, приказывая мне жестом молчать. Убедившись, что я застыла в отдалении, он продолжил отжимать стамеской замок двери. Я смотрю, как Ладушкин поддевает дверь снизу гвоздодером, осторожно тянет на себя, а гвоздодером тычет назад. Догадавшись, что вот и я пригодилась, беру гвоздодер и решаю воспользоваться им как средством нападения, если из ванной вдруг кто-нибудь выскочит.

Ладушкин, с трудом развернувший дверь и открывший проход в ванную, и я, замахнувшаяся гвоздодером, в первый момент ничего не понимает. Из пены, с одной стороны, торчит большая ступня, шевеля пальцами, а с другой что-то похожее на голову в шлеме. Ладушкин вытаскивает свой пистолет спереди из-за пояса, медленно упаковывает его в кобуру сзади (мне хорошо видно, как он не сразу в нее попадает, потому что рука слегка дрожит) и решительно приседает у ванны.

Мне не видно, что он делает, но тот, который лежит в пене, дергается, дрыгая ногами и заливая пол водой. Я потом поняла, что Ладушкин включил на полную громкость магнитофон, стоящий на коврике. От этого сержант в ванной со стереонаушниками на голове всполошился, снял наушники, уставился на нас со страшным изумлением, осмотрел то место, где раньше висела дверь, и так обалдел, что встал в полный рост, забыв прикрыться.

Ладушкин подал ему полотенце.

– Это японские стереонаушники, – заметила я, показывая пальцем на мокнущие на краю ванной наушники, – восемьдесят долларов, если не ошибаюсь. А это…

Я не успела рассказать все, что знаю про компактную «Сони» на полу.

– Инга Викторовна, выйдите и дайте сержанту одеться, – перебил меня Ладушкин.

– И во что, интересно, он будет одеваться? В кимоно моей тетушки или вот в эти семейные трусы дядюшки? Его одежда и нижнее белье разбросаны по кровати в спальне Ханны!

– Ну, знаешь! – попробовал возмутиться сержант, прикрывая кое-как полотенцем свои чресла. – Ты с представителями закона поуважительней! Я ведь могу и привлечь за насмехательство!

О чем они потом говорили, я не знаю, но сержант ушел не попрощавшись, Ладушкин кое-как приладил замок в ванной, а я за это время, оставленная без присмотра, медленно и тщательно собрала в цветочницу землю на балконе, всю ее перелопатив, но ничего интересного больше не обнаружила.

Наконец мы сидим на кухне, пьем чай и пытаемся разыграть что-то вроде допроса. Ладушкин стал обращаться ко мне на «вы».

– Вы знали, что у вашей тети было множество знакомых, которые ее посещали, проникая в квартиру в отсутствие мужа не совсем традиционным способом?

Я киваю.

– Тем самым круг подозреваемых очень расширяется. Очень!

Я киваю.

– Ваш дядя догадывался о наличии у своей жены такого количества близких знакомых?

Я пожимаю плечами.

– Вы часто встречались с Ханной Латовой?

Я отрицательно качаю головой.

– Не были родственно близки?

Я не успела покачать головой еще раз – что-то вспомнив, Ладушкин тут же задал другой вопрос:

– Почему ваша бабушка решила предоставить заботу о воспитании детей Латовой именно вам?

Я пожимаю плечами.

– Открой рот, – вдруг говорит Ладушкин устало, опять переходя на «ты».

Послушно открываю рот, но он смотрит не в него, а в глаза.

– Я имел в виду, скажи, наконец, хоть слово!

Ничего на ум сразу не приходит, я закрываю рот и пожимаю плечами.

– Что было в посылке?

– Яблоки, – отвечаю сразу, не задумываясь.

– А в той, которую принесла вчера бывшая жена Латова?

– Яблоки.

Не спуская с меня глаз, Ладушкин вдруг протягивает руку и берет трубку телефона со стены. Набирает номер, а я ругаю себя на чем свет стоит, что не догадалась позвонить бабушке, пока он занимался замком. Он дождался, пока там снимут трубку, представился. Кто взял, дедушка или бабушка? Хорошо бы дедушка, он ничего не знает про посылку! Хорошо бы бабушка ушла на станцию в магазин или на клумбу. Когда она сидит на клумбе, обрабатывая розы, она неприкосновенна, на телефон не реагирует, ни с кем не разговаривает. Не повезло. Устав от переживаний, я тупо отмечаю накатившее на меня равнодушие.

– Значит, яблоки? – Инспектор задумывается и расправляет шнур телефона. – А скажите, пожалуйста, Изольда Францевна, кто вам прислал эти яблоки? Что? Сейчас посмотрите? Я подожду, не вешайте трубку. Я? Я в квартире вашей дочери Ханны беседую с Ингой Викторовной. Да, она знает, что в посылке были яблоки.

Так. Внимание. Бабушка знает, что я здесь, и уже в курсе, что я сказала насчет содержимого посылки. Ладно, я тоже знаю, что она скажет. Ну, на девяносто процентов. На девяносто три. С половиной. Когда она меня в детстве уличала во лжи, я все сваливала на Мэри Эн. Моя любимая пластинка с Алисой в стране чудес… Бабушке потом было достаточно только спросить. И если я хотела извиниться за вранье или просто признаться в нем, то говорила, что это все сделала Мэри Эн. «Бабушка, что бы ты сделала, если бы узнала, что Мэри Эн сломала твою музыкальную шкатулку?»

Ладушкин кивает и вешает трубку на стену у стола. Смотрит на меня.

– Мэри Эн? – интересуюсь я.

– Кто это – Мэриэн? – спрашивает он раздосадованно, и я с гордостью добавляю к девяносто трем с половиной еще шесть с половиной процентов.

– Это та, которая всегда присылает яблоки детям.

– Почему же этой Мэриэн не было на вашем семейном совете? Кто она?

– Мэри Эн никогда не приходит на семейные советы.

– Мне не нравится это дело, – заявляет Ладушкин и, подумав, добавляет: – Оно мне совсем не нравится. – Он берет блокнот и пишет. – Мэриэн, а фамилия?

– Мэри – имя, Эн – фамилия. Вернее, Эн – первая буква ее фамилии, я точно не помню саму фамилию, просто есть еще одна знакомая Мэри, – вдохновенно сочиняю я, – но та Мэри – Пэ, понимаете, а эта – Мэри Эн, и не надо ее писать в ваш блокнот, это и не родственница совсем.

Ладушкин бросает ручку.

– Положа руку на сердце, что ты думаешь о своей семейке?

– Я ничего не думаю. Она просто есть. Думай не думай, ничего ведь не изменить. Семью, как и родителей, не выбирают.

– Это да, – досадливо морщится Ладушкин, – но как-то все слишком нервно, не по-настоящему! А твой дедушка! Почему никто не сказал, что он состоит на учете в психдиспансере?

– Я не знала, – говорю я тихо.

– Твоя бабушка – его вторая жена? Почему у вас нет ни одного приличного одноразового брака?

– Бабушка – его сестра. Его бывшая жена – Ксения, это был совершенно одноразовый брак, потому что после развода никто из них больше не завел другую семью. Просто дедушка стал жить с сестрой, а Ксения отдельно. Я не знала про диспансер, хотя после смерти старшего сына дедушка сильно сдал.

– Сильно сдал? Ты это так называешь? Вчера при нашем разговоре он меня на полном серьезе уверял, что без головы его племянницу Ханну хоронить совершенно бесполезно, потому что она не найдет себя на другом свете. И что человек, задумавший такое надругательство, преследовал только одну цель – заблудить Ханну во времени и не дать ей спокойно переждать время между смертью и новой жизнью в виде какого-нибудь животного или растения.

– Он не ненормальный. Просто… Вы считаете дальтоников психически больными?

– Нет. А он дальтоник?

– Вот видите. Вы не считаете больным человека, который видит мир в другом цвете. Представьте, что есть люди, которые видят мир в других конфигурациях.

– Как это?

– К примеру, то, что для вас – круглое, для них – квадратное. Или кислое.

– Понятно, – зловеще уставился на меня Ладушкин. – То, что для меня круглое, для него – кислое?

– Это к примеру, – пробормотала я, сжавшись.

– Когда ты последний раз видела свою тетю? – спросил он строго, опять взявшись за ручку.

– На позапрошлой неделе. Они привезла мне обезьяну.

– Где твоя тетя взяла обезьяну?

– Нашла на улице. Обезьяна была в шортах на подтяжках, в кедах, с ошейником и копалась в урне. Ханна взяла ее за ошейник, завела в машину, пристегнула ремнем…

Я вдруг представила, что сказал на это ее муж Латов. Он наверняка уговаривал ее не сходить с ума, не тащить в машину орангутанга, а Ханна хохотала и уверяла его, что это безобидный шимпанзе.

– Инга Викторовна!

– Что?…

– Я спросил, зачем вам обезьяна?

– Она привезла ее, чтобы сфотографироваться.

– Вы – фотограф?

– Я умею.

Ханна первым делом разделась до нижнего белья, потом заставила раздеться Латова, он почему-то категорически отказался снять трусы, носки и галстук. Ханна решила, что в таком виде даже веселее, и я полчаса фотографировала эту троицу. «Я пошлю детям на память!» – кричала Ханна, бегала за шимпанзе по квартире и кормила его яблоками.

Говорить или не говорить Ладушкину, что в этот момент в кухню забрался через форточку большой попугай и стал страшно орать, а потом вдруг полетел по квартире, чего раньше никогда не делал? Латов ловил попугая полотенцем, шимпанзе тоже раскричался, угрожающе скаля зубы. «Снимай! Снимай!» – кричала Ханна, ухватив размахивающего крыльями попугая за лапы, подняв его над головой и уворачиваясь от прыгающего за птицей шимпанзе. Лучше не говорить, хотя, он, наверное, уже навел справки и узнал, что я-то пока не состою на учете у психиатра.

Перспектива остаться в квартире одной с половозрелым шимпанзе меня не очень обрадовала, я заверила Ханну, что не заинтересована в дальнейшем его проживании у меня и не имею совершенно никаких творческих наработок насчет обезьяны, даже такой сексуально неотразимой. Тогда, отпуская шуточки по поводу половых органов шимпанзе и своего супруга, Ханна позвонила по телефону, указанному на ошейнике обезьяны, и через сорок минут его забрал красный от радости и волнения мужчина кавказской национальности.

– Я попрошу выделить мне работника в помощь, – пожаловался Ладушкин. – Очень много людей вертелось вокруг этой женщины. Если имеешь какие-нибудь соображения по поводу врагов семьи Латовых или лиц, им угрожающих, то сейчас самое время об этом заявить.

Я пожала плечами.

Мы вышли из квартиры, потом я вспомнила, что не закрыла балконную дверь. Ладушкин, чертыхаясь, возился с замками и ждал меня на лестнице.

– Эта самая посылка с яблоками, которая первая, – уточняет он, зловеще ткнув в меня указательным пальцем, – пришла не на адрес, где прописаны дети! А?

– Что – а? Почему вы так со мной разговариваете? То на «ты», то на «вы»? Кричите, тычете пальцем, акаете? Давайте договоримся, Николай Иванович, если вам удобно, зовите меня на «ты», но без раздражения.

– Это у меня профессиональное, – объясняет Ладушкин, извиняясь и спускаясь по ступенькам. – Я когда чего-то не понимаю, я раздражаюсь. А когда я раздражаюсь, начинаю злиться. А когда я начинаю злиться, у меня лучше работает аналитический аппарат.

– Хорошо, – киваю я, принимая извинения. – Мне тоже очень странно, почему посылка детям пришла на адрес соседки.

– Тебе странно? – подозрительно ласково спрашивает Ладушкин. – На сколько номеров буфер телефона? – Он кивает на мою сумку.

– На десять, – настораживаюсь я.

– Дай сюда.

– Не дам. – Я прячу сумку за спину. Мы останавливаемся. Я – на две ступеньки выше. – Пока не скажете зачем, не дам.

– Я хочу узнать, звонила ли ты бабушке, пока я, как дурак, снимал дверь в ванной.

– Бабушке?

– Ну да, договориться о содержимом посылки.

С чистым сердцем я отдаю Ладушкину телефон. Показываю, какие кнопки нажать, чтобы посмотреть номера последних исходящих и входящих звонков.

– Не звонила, – задумчиво бормочет он, протягивая мне телефон. – Значит, заранее договорились.

– Да почему вы думаете, что нам нужно было договариваться? – повышаю я голос.

– Это элементарно. К твоей тетке ходил целый взвод мужиков. И для конспирации мужики звонили в дверь соседки. Очень удобно: входят в соседскую квартиру, перелезают через балкон, а если вдруг начинается банальный анекдот с внезапным возвращением мужа, лезут обратно. А когда соседки не было, я думаю, Латова просто пользовалась ее квартирой. Вот у меня записано: Григорий Павлович, который настолько же презентабельный, насколько и тучный. Он не перелезал в квартиру Латовой через балкон. Думаю, его твоя тетка радовала своим грешным телом в квартире соседки.

– При чем здесь посылка?

– Адрес! – многозначительно потрясает блокнотом Ладушкин. – Приходящие ловеласы знали номер квартиры соседки, они звонили в дверь с номером двадцать четыре! Но не добрая Мэри Эн! Ей-то зачем присылать посылку в соседнюю квартиру?! – Инспектор с торжествующим видом наблюдает мою растерянность и переходит на официальный тон: – Инга Викторовна, сознайтесь, что в этих посылках?

– А зачем Мэри присылать вторую такую же в квартиру бывшей жены Латова? – Это я пытаюсь отвлечь внимание Ладушкина.

– Насколько я понял, ваша тетушка Ханна спрятала детей так, что уже несколько лет их никто не видел. Логично предположить, что некто, – Ладушкин опять потрясает блокнотом, намекая, что этот «некто» точно принадлежит к клану поклонников Ханны, – решил передать что-то детям и посылает две посылки. Одну – на адрес, который ему известен как адрес Ханны. Другую – на старый адрес мужа Ханны, Латова. Почем вы знаете, может, бывшая жена Латова и прячет у себя детей? По крайней мере, мальчика. Она особа решительная, пробивная, а вдруг этот мальчик уже у нее?

В этот момент я вдруг осознала, что было во второй посылке. Как-то так получилось, что до этого момента я не думала, что там может быть. И сейчас, начав падать сверху на Ладушкина (потому что от одной только мысли, что там должно быть, мои ноги подкосились), я простонала: «Голова!»

Ладушкин подхватил меня, не удивившись. Он закинул мое обмякшее тело через плечо, и оно, это плечо, вдавилось в желудок железобетонной сваей. Спустился на один пролет, посадил меня на подоконник и похлопал по щекам. Вверх поднимались мужчина и женщина. Женщина посмотрела участливо, а мужчина постарался быстрее прошмыгнуть мимо.

– Голова? – поинтересовался инспектор, когда я стала хватать его за руку, пока мое лицо не пострадало до степени необходимости применения примочек и косметики.

– Да, голова. – Я сжалась, заметив взгляд, которым инспектор отдела убийств окинул меня с головы до пояса: помесь жалости и брезгливого снисхождения.

– Что – голова?

– Голова болит! – Я повысила голос.

– Ты, Инга Викторовна, с обмороками не переусердствуй. – Инспектор протянул мне сумку, я обхватила ее и прижала к себе. – Не бери пример с мамы, это не тот случай, когда надо брать пример с родителей! – Он помахал рукой и стал спускаться вниз.

– Не ваше дело, – огрызнулась я. – Обмороки – это личное дело каждого! – Я вскочила и перегнулась через перила.

Ладушкин услышал мое движение и еще раз помахал рукой, не глядя.

– Отдайте ключи!

– Какие ключи? – Теперь ему пришлось поднять лицо вверх.

– От квартиры. Если вы больше не будете устраивать в ней санаторий для оперуполномоченных вашего отделения, отдайте ключи!

– Зачем вам ключи?

Нет, это уже смешно. То ли от пренебрежения ко мне, то ли от раздражения, но инспектор никак не определится, как ко мне обращаться – в единственном числе или во множественном! Надо успокоиться и попробовать тоже изобразить на лице что-то вроде отрешенности. Этакую помесь наивности и утомленного раздражения.

– Николай Иванович, вы же слышали, теперь это квартира детей.

– Пока идет следствие… – начал было Ладушкин, раздумывая, не подняться ли ко мне. Вероятно, он полагал, что я лучше усваиваю информацию в непосредственной близости. За эти два дня я даже привыкла к его запаху изо рта.

– Следствие, судя по вашей манере его вести, – перебила я инспектора и начала спускаться к нему, – может длиться бесконечно долго. И я не собираюсь вам чинить препятствия. В машине с телами… – Тут я, конечно, слегка сбилась, но достаточно быстро овладела собой. – С телами Латовых были обнаружены их личные вещи? Ну, сумочка Ханны с документами, и у Латова что-то должно быть.

– Да, – неуверенно ответил Ладушкин, подозрительно всматриваясь вверх, в мое приближающееся лицо. – Была сумочка с документами у Латовой и папка у ее мужа.

– Значит, там были, как минимум, два комплекта ключей.

– Ну и что?

– Возьмите себе один из них, пока идет следствие. А эти отдайте мне. – Я бесцеремонно выдернула из его рук ключи. – Ведь вы взяли их в квартире?

– Нет. Это именно один из комплектов, которые находились при умерших. Верни ключи, я за них расписался.

Я задумалась.

– Где же третий комплект?

– А он был?

– Должен быть, – пожала я плечами. – Ключей обычно бывает столько, сколько людей ими пользуются. Так? – Не обращая внимания на впавшего в задумчивость инспектора, я продолжила: – Муж, жена и двое детей. Даже если младшему, Антону, ключи не полагались, все равно получается три комплекта.

– А может быть, этот третий комплект и находится у детей, – предположил Ладушкин, и возразить мне было нечего. Я задумалась, потом решительно поинтересовалась:

– Вы будете еще сажать в квартиру сотрудника?

– Мне нужно посоветоваться с начальством. Но этого сержанта больше не будет.

– Послушайте, Николай Иванович, давайте посмотрим в квартире.

– У меня дела, – отрезал Ладушкин.

– Ну пожалуйста, – жалобно заныла я. – Ну сами подумайте, когда еще моя мамочка переедет, когда перееду я, а детей придется привезти уже в ближайшее время, им нужны будут вещи, знакомая обстановка. А ваш сотрудник пусть приходит в любое время, пожалуйста!

– Пять минут, – кивнул Ладушкин. – Если не найдем через пять минут, уходим.

– Ну как это не найдем, – убеждала я его, – вы, такой хороший розыскник, и не найдете в квартире ключи?

– С чего ты взяла, что я хороший розыскник? – ухмыльнулся Ладушкин, обошел меня и стал подниматься.

– Но вы же сразу обнаружили несоответствие адреса на посылке с этим адресом. И потом, мне дедушка Пит говорил, что, когда он писал вам заявление о пропаже кота, вы были младшим лейтенантом, а сейчас вы старший лейтенант.

– Какого кота? – продолжая подниматься, поинтересовался Ладушкин.

– У Пита два года назад пропал кот, вы тогда, вероятно, работали в районном отделении милиции. Он пришел к вам с заявлением, а вы проявили такое равнодушие и халатность, что Пит запомнил вас, и теперь можете даже не пытаться его расспрашивать, он ни за что…

– Сумасшедший старик, который назвал кота как штурмбаннфюрера? – резко остановился Ладушкин.

– Почему вы все время стараетесь обвинить моего дедушку в сумасшествии?! Никакого имени фюрера там не было, кота звали…

– Хватит, – предостерегающе выставил палец Ладушкин. – Хватит с меня твоих бабушки и дедушки, всех тетей, дядей, их жен и мужей. А кота я вообще не вынесу!

– Заметили? Вы опять тычете в меня пальцем.

У дверей Ладушкин перебрал ключи от трех замков. Я ждала, пока он, чертыхаясь, определял их соответствие методом тыка. Так, чертыхаясь, он и вошел в квартиру, оставив мне широко распахнутую дверь.

– У нормальных людей запасные ключи висят в прихожей или лежат в легкодосягаемом месте в тумбочке, – пробурчал он, оглядывая прихожую.

Я посмотрела в раскрытую дверь маленькой спальни. Сначала распахнутая дверь балкона меня просто удивила, я же возвращалась в квартиру, чтобы ее закрыть, и закрыла!.. Я помню. И сразу же после удивления, проявившись вставшими дыбом волосками на теле, на меня накатил страх. Чтобы не заорать, я зажала рот рукой и кивнула в сторону спальни. Раздосадованный Ладушкин, копающийся в тумбочке, оставил мой жест без внимания, тогда сильно, с выкрутом, я ущипнула его за ногу.

Он даже не пискнул. Я же говорила, что ему не зря дали звание. От такого щипка обычный мужчина должен заорать как резаный. Я проверяла. Два раза. В метро в час пик. Нет, ничего плохого, это была самооборона. А Ладушкин резко схватил мою руку, завернул за спину и с бешенством приблизил свое лицо к моему, вероятно, чтобы еще раз всмотреться в него повнимательней и отыскать явные признаки сумасшествия. И, кажется, ему не понравился цвет моего лица. Я думаю, оно стало очень белым, и тогда Ладушкин проявил профессиональную сообразительность и проследил взглядом, куда я показываю свободной рукой. Сначала он смотрел в спальню удивленно, потом заинтересованно, потом хватка ослабла, и я смогла потрясти освобожденной рукой.

Он решительно направился в спальню. Осмотрелся. Я пряталась у него за спиной, не забывая оглядываться. Ладушкин ничего подозрительного не обнаружил, вышел на балкон, посмотрел в сторону соседского балкона, и тогда я подумала, что преувеличиваю его розыскные способности. Потому что вся земля из ящика опять была вывалена на пол. А он только равнодушно переступил через сухие комки. Конечно, в то время, когда я загребала эту землю в ящик, он был занят ремонтом замка, но это его совершенно не оправдывает!

Из спальни Ладушкин двинулся по квартире дальше, мне пришлось задержаться, потому что ноги мои в который раз за эти дни отказались двигаться и некоторое время ушло на уговоры и поглаживания по коленкам сначала правой, потом – левой ноги.

Кое-как добравшись до коридора, я увидела, что решительный Ладушкин уже осмотрел все комнаты и кухню и теперь, включив свет, заперся в туалете. Когда под шум спущенной воды он оттуда вышел и дернул за ручку дверь ванной, а та оказалась запертой, я не удивилась. Мне очень хотелось, чтобы инспектор, как в прошлый раз, достал свой пистолет, но вместо этого он сначала обозленно дергал ручку, а потом пошел за стамеской и гвоздодером. Входная дверь в квартиру все еще оставалась распахнутой, подать голос я не решилась и запряталась под длинный плащ Ханны на вешалке. Вцепившись в свою сумочку, чтобы как-то занять дрожавшие руки, я сделала себе маленькую щелочку, в которую инспектор был виден не весь, а только его нижняя часть. Он отжимал замок, что-то бурча, и наклонился, чтобы поддеть снизу дверь гвоздодером. Я увидела на какое-то мгновение его красное, возбужденно-злое лицо, и в этот момент дверь ванной распахнулась, вероятно, с большой силой, потому что Ладушкин отлетел в сторону, теперь я видела только одну его ногу в туфле. Потом появились еще две ноги в мужских туфлях, потом рука, поднимающая с пола гвоздодер. Потом из ванной вышла женщина – короткая кожаная юбка, черные колготки, туфли на каблуках. Тут я не выдержала, ведь любому, даже самому страшному страху, бывает предел, и раздвинула щелочку пошире. Я испытала сначала щемящее чувство боли от невозможности помочь – это когда мужчина ударил Ладушкина гвоздодером по голове, а потом удивления – когда мужчина и женщина пробежали мимо меня к открытым дверям. Это была именно та самая парочка, которая спокойно поднялась мимо нас по лестнице, пока инспектор, усадив меня на подоконник в пролете между третьим и вторым этажом, читал нравоучения на тему невостребованных обмороков.

Когда Ладушкина выносили на носилках из квартиры, он показывал на меня пальцем и норовил что-то сказать своим сотрудникам, прибывшим по вызову.

– Значит, вы говорите, что не брали гвоздодер в руки? – спросил меня в четвертый раз один из сотрудников.

– Это не я ударила Ладушкина по голове. – С маниакальностью заевшей пластинки повторяя эту фразу уже в который раз, я устало думала, что отпечатков моих пальцев на гвоздодере хоть отбавляй.

– А вот мы снимем пальчики, тут есть хорошие!

– Это не я ударила Ладушкина по голове.

– Вот здесь записано с ваших слов, что инспектор Ладушкин дважды отжимал замок в ванной. Вы уверены, что дважды?

– Это не я…

– Как-то глупо получается, что какие-то посторонние, в количестве двух человек, вошли в квартиру и что? Заперлись в ванной!

– Они услышали, как мы открываем дверь, и спрятались.

– Зачем?

– Не знаю.

– Вы подумайте хорошенько, если инспектор позволил в отношении к вам навязчивые проявления неуважения или пристального внимания, скажем, повел себя с вашей точки зрения непредсказуемо… Ну?!

– Это не я ударила Ладушкина…

– Та-ак. Инга Викторовна, да?

– Да.

– Инга Викторовна, выложите все из карманов на стол. Хорошо. Теперь поднимите руки. Очень хорошо. А скажите, у вас бывают случаи внезапной агрессии, потери памяти или депрессионные срывы? Минуточку, не трогайте! Очень хорошо. Денисов, сфотографируй содержимое карманов Инги Викторовны на всякий случай и постой возле нее немного. Я задал ей вопрос, вероятно, слишком сложный по количеству слов и терминов. Когда Инга Викторовна его расшифрует, запиши ответ.

Ну вот, довел-таки до слез. Давно пора было зареветь и разбить что-нибудь. Так не хотелось делать это в присутствии четверых незнакомых людей, к тому же мужского пола, но уже ничего не поделаешь. Довел. Получай! Под стол, да? Думаешь, спрятался? Сейчас получишь ответ на свой вопрос! Депрессионный срыв уже, считай, проявился в самом банальном реве, это ладно, а теперь получай показательный случай внезапной агрессии! Попала!! Так. Что там было на третье? Потеря памяти… В сериалах она обычно наступает после потери сознания. Здесь свалиться, на поле боя, или добрести до спальни, там ковер чистый?…

Три…

Лом приехал за мной в отделение милиции около шести вечера. Вид у него был страшно заинтригованный, потому что по телефону ему сказали, что я заработала пятнадцать суток, но, учитывая мое первое задержание и отсутствие алкоголя в крови, а также чистосердечное признание во всем, я могу отделаться крупным штрафом.

Лом расписался три раза в каких-то бумагах и подтвердил мою платежеспособность, для чего ему пришлось съездить ко мне домой, привезти оттуда три карточки трех разных банков и самому выбрать, на какой именно органы соизволят арестовать счет до решения суда. Как потом объяснил Лом, это избавило меня от описи имущества. Потом его попросили подписать еще стопку бумаг, не относящихся к моему делу, так, в виде помощи органам. Переложили эту стопку копирками, а когда Лому не захотелось ее подписывать, менты проявили большую заинтересованность к содержанию в его крови алкоголя и даже показали розыскной плакат, на котором разыскиваемый террорист был очень похож на Лома, если его выкрасить брюнетом.

– Как две капли воды, ты только подумай, Ахинея! – жаловался мне Лом в машине. – Этот террорист похож на меня, как родной брат! Что же теперь, и на улицу не выходить?!

Я расслабленно развалилась на заднем сиденье, обдумывая особенности мужской психики. Ведь Лом не мог не заметить моих зареванных глаз, не говоря уже о синяке под правым. О вывихе плеча он, конечно, может и не догадываться, как и о ссадине под коленкой, но почему его совершенно не интересует моя разодранная блузка? Вернее, немецкое белье под ней, которое теперь одно на мне и выглядит прилично. Упиваясь собственным кратковременным испугом, он совершенно ослеп и потерял взаимосвязь с окружающим миром.

– Будем тут ночевать, у отделения сто семнадцать? – поинтересовалась я, когда он замолчал на несколько секунд и вместо беспрерывного потока жалоб решил показать жестами, как возмущен и испуган.

– Я не могу вести машину, у меня руки дрожат.

Выставив перед собой руки, я обнаружила, кроме подживших царапин от попугая, три небольшие ссадины на суставах и пыль милицейского отделения, прилипшую к ним с моими слезами. Довольно грязные, но спокойные и решительные руки.

– Подвинься. – Бесцеремонно ткнув Лома в бок, я заставила его перелезть на соседнее сиденье и села за руль.

– Может, не надо, – засомневался он, – машина новая совсем, и тысячи километров не будет… – Тут он заметил мои руки на руле и осекся. – Что я все о себе, извини, у тебя руки в грязи и поцарапанные.

– Неужели?! – Я повернулась к Лому, чтобы ему было удобнее рассмотреть мое лицо. Особенно скулу под правым глазом. Уже через три секунды я испытала чувство глубокого удовлетворения. Потому что Лому наконец стало очень стыдно и страшно за меня.

– Извини, – промычал он, стаскивая легкую куртку и набрасывая ее мне на плечи. – Я не заметил, совсем спятил. Подожди. – Он остановил мою руку, взявшуюся за ключи зажигания. – Подожди, посидим, расскажи все в двух словах.

– Моей тете Ханне и ее четвертому мужу кто-то отрезал головы. Инспектор, который ведет это дело, пошел проводить опрос соседей и пригласил меня в квартиру Ханны. А там оказались двое бандитов, которые заперлись в ванной, когда услышали, что дверь открывается. Нет, сначала там заперся дежурный сержант, он был в наушниках, лежал в пене и не слышал, как мы звоним. Поэтому Ладушкину пришлось отжать замок двери в ванную, он же не знал, кто там заперся и что вообще случилось. А потом, через полчаса, в этой ванной уже заперлись бандиты. Он стал второй раз отжимать замок, но расслабился, и один бандит – мужчина – свалил его ударом двери, а потом огрел по голове гвоздодером. Я в это время пряталась под плащом в коридоре. Когда бандиты удрали, я вызвала милицию. – Вдохнув полной грудью, я положила руки на руль и поверх них голову.

– А почему тогда ты привлекаешься по статье за хулиганство и нападение на представителей закона при исполнении? – осторожно поинтересовался Лом, выждав некоторое время. – Мне сказали, что ты разбила голову одному стражу порядка и укусила другого.

– Потому что эти козлы стали говорить, что снимут отпечатки пальцев с гвоздодера! А на нем мои отпечатки, мои! – Я стукнула кулаком, сработал клаксон. – Потом этот, в которого я запустила вазой, подстрекал меня всяческими издевательскими вопросами про агрессию, депрессию и потерю памяти. Я им изобразила и агрессию, и депрессию, а когда стала падать в обморок перед потерей памяти, они набросились на меня и хотели надеть наручники. Вчетвером! Наручники они, конечно, надели… Но не сразу. Я оказала яростное сопротивление.

– Зачем?

Смотрю на Лома и вижу, что он ничего не понимает. Сочувствие и жалость в его глазах сменились озабоченностью состоянием моей психики.

– Ладно, ладно. – Он успокаивающе выставляет перед собой ладони. – Ахинея, я ничего не могу придумать, кроме того, что тебя надо срочно отвлечь. Это банально, но в твоей ситуации логичнее всего сильно напиться или сильно отвлечься. Что предпочитаешь?

Я задумалась.

– А можно сначала отвлечься, а потом, если не поможет, напиться?

– Запросто! – обрадовался Лом. – Ползи назад! Я поведу, потому что это – сюрприз.

Он сел за руль, а я устроилась сзади рядом с его видеокамерой.

Минут через сорок, убедившись, что мы выехали из Москвы и катим по загородному шоссе, я осмотрела клочья своей блузки и поинтересовалась, не стоит ли ради впечатляющей развлекаловки все-таки переодеться?

– Наплюй, – успокоил Лом. – Если будет неудобно, просто разденешься.

Как ни странно, эти слова меня совершенно успокоили, и я продремала еще минут двадцать. В любом другом состоянии я должна была бы сильно удивиться, обнаружив, что Лом привез меня за город в дом фермерши, которая сдает нам в аренду Мучачос. Я однажды забирала парочку с ее фермы и сразу узнала странной архитектуры дом с обложенным крупными камнями цоколем. Но в этот вечер я только флегматично поинтересовалась у Лома, не передумал ли он и не за черным ли кабанчиком мы приехали?

Нагрузив на себя видеокамеру и дорожную сумку, он повел меня к дому, поддерживая за талию.

– Какой, к черту, кабанчик! – возбужденно прошептал Лом мне в ухо, пока я брела, спотыкаясь, потому что мои бедные ноги отказывались участвовать в развлечении, хоть умри! – Лебеди!

– Лебеди?…

– Белые-белые лебеди прилетели!

– Куда?

– На пруд, – радостно кивнул Лом.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне позвонила. Мы же договаривались, чтобы сразу звонила, когда прилетят, ты что, забыла?

– А… Спасибо, конечно, большое, но мне бы помыться…

– Это входит в развлечение, – заверил Лом.

Усадив меня на лавочке, Лом пошел договариваться с хозяйкой. Он выглянул на секунду из окна веранды:

– Ахинея, тут спрашивают, что ты будешь есть? Печенку или рыбу?

Я быстро зажала ладонью рот и на всякий случай, если в желудке еще что-то осталось после рвоты в отделении милиции, огляделась, куда можно эти остатки выплеснуть.

– Понятно, не волнуйся, – успокоил меня Лом и сообщил хозяйке: – После бани!

Вышла женщина, и я не сразу узнала ее в вечерних сумерках. Остановилась рядом, присела, рассмотрела меня, покачала головой, поцокала языком.

– А можно без бани? – На меня вдруг накатила жуткая усталость и тошнота. Не надо было Лому говорить про печенку и рыбу. – Можно я здесь полежу? У вас найдется одеяло?

Ничего не ответив, она ушла в дом и сразу вернулась с теплым халатом под мышкой и веником. Прошла мимо. Я пожала плечами. Тут по ступенькам спустился огромный мужчина, ни слова не говоря, наклонился, просунул руку под мои коленки и легко подбросил меня вверх. Самое смешное, что он нес меня не как Ладушкин недавно – двумя руками и в положении лежа. Нет, он посадил меня на сгиб руки, как сажают маленьких девочек, и мне осталось только обхватить его за шею и рассмотреть лицо вблизи. Возле деревянной бани, чтобы пройти со мной в двери, он перебросил мое тело под мышку, так что я повисла вниз головой, а руками от неожиданности ухватила его за холщовые брюки у щиколоток.

– Клади на лавку, сынок, – приказала невидимая мне из другого помещения женщина. – Я сейчас ее раздену. Приходи забрать через часок.

В лицо пахнул свежий запах горячих трав и старого мокрого дерева.

В соседнем помещении стоял нестерпимый жар. Я рванула было обратно, но хозяйка подтолкнула меня сзади и кивнула на третью ступеньку-полку.

– Ложись, не пожалеешь!

Стараясь осторожно дышать, я легла, с опаской глядя на два веника в ее руках.

– Что же творится с нашими органами, а? – С этими словами голая женщина от души отходила меня несколько раз по спине.

– Ай!

– Вот именно – ай! – Теперь она просто гнала воздух, не прикасаясь ко мне. Я закрыла рот и нос ладонями. – С девочками воюют, кобели поганые!

– Ай!

– Что ж это за милиция, которая бьет девочку в лицо! А? Что? Что, я тебя спрашиваю?!

– Ай-я-яй!

Лучше бы она не спрашивала, потому что каждый сердитый вопрос подкрепляла хлестким ударом по моей спине. Минут через десять я потеряла всякую способность кричать и думать. Расслабившись, можно было представить некий вариант одновременного ада и рая, мокрой жгучей пустыни. Или заблудившийся караван, влажную ночь, выжигающую огнем дыхание, но это если тебя не окатывают попеременно то холодной, то горячей водой.

– Поворачивайся.

Я осторожно переворачиваюсь на спину и вижу над собой близкий – рукой дотянуться – потолок темного дерева и пучок травы, свисающий с него. Теперь мне видны и камни, похожие на крупные морские голыши, лежащие на раскаленной решетке каменки внизу. Хозяйка выплескивает на них воду из ковшика, радостно потрясает вениками в накатывающем густом пару:

– Ну, режиссерка, сиськи-то прикрой, ошпарю! – и начинает этими вениками охаживать меня, едва успевшую отвернуть лицо и закрыть грудь ладонями.

Сквозь плотную пелену бесчувствия я потом слышу, будто на большом отдалении, ее раздумья вслух:

– Пожалуй, в пруд не понесем. Совсем размякла. Пусть поспит полчасика.

Меня не радует и не огорчает, что в пруд не понесут. Я наполовину умерла, слышать еще что-то могу, но глаз не открыть.

Вероятно, полчасика прошли, потому что на меня накинули халат, завернули в него как в кокон, взяли опять вниз головой под мышку и вынесли на улицу, из чего я сделала вывод, что это тот же мужчина, который и принес меня в баню. И вот уже в приоткрытые глаза накатом из ночи, подсвеченные ярким фонарем у дома, приближаются соцветия пижмы – отвернуть лицо – и палочки семян подорожника. А позднюю полевую гвоздичку я даже успеваю сорвать на ходу рукой, отпустив на секунду уже знакомые штаны у щиколотки, пока ее не раздавили чудовищного размера стоптанные сандалии.

Меня сбросили на кровать, которая под толстой периной имела, вероятно, достаточно прогнувшуюся металлическую сетку. И сетка эта добросовестно качалась подо мной, убаюкивая, пока я не перестала совсем ощущать тело, в легких покачиваниях невидимой лодки на невидимой реке, хотя оно и истекало жаром, но с мокрых волос уходили в подушку остатки обидевшего меня дня.

– Ахинея, вставай. Ты не поверишь, уже совсем светло, а над водой – туман, как на сцене, когда переборщат с газом!

– …

– Если я тебя не подниму, ты обидишься насмерть и загрызешь меня своими ехидными нападками!

– Отстань…

– Не отстану. Тумана осталось минут на тридцать, ты себе не простишь!

– Иди сам в этот туман и снимай что хочешь… Я сплю.

– Нет уж, тогда и я не пойду. Зачем? Чтобы потом выслушивать твои ругательства, что не там стал да не то снял?!

– Ладно. – Я сажусь в постели, не открывая глаз, и запахиваю на груди толстый халат.

– Молодец, – хвалит Лом. – Глаза можешь не открывать, только ноги подними.

Валюсь на спину, выставив ноги.

– По очереди! Молодец, теперь пошли, глаза откроешь, когда скажу.

Глаза приходится открыть сразу, чтобы понять, что у меня надето на ноги. Отлично. Высокие охотничьи болотные сапоги. Судя по размеру, их хозяин и носит те самые сандалии. Подхватив полы халата повыше, с трудом передвигая ногами, кое-как добрела до крыльца, потом решила выяснить, что я вообще делаю в этих сапогах с голенищами выше колен.

– Зачем мне это?

– Роса, – улыбается Лом, направляя на меня видеокамеру.

– Ты хочешь сказать, что надел на меня это… – пытаюсь поднять ногу повыше, но начинаю терять равновесие, – чтобы я не замочила ноги в росе?!

– Ну да. Видишь, я забочусь о тебе. И у пруда есть заболоченные места.

Тащусь за Ломом к пруду. Утро тихое, но теплым его нельзя назвать. Сапоги сразу намокли снаружи почти до колен, поэтому желания снять их у меня больше не возникло. Над водой действительно стоит густой молочный туман, кое-где уже разорванный рассветом в клочья. Мы останавливаемся у кустарника, Лом предлагает затихнуть и постоять минут пять. Я озираюсь и начинаю потихоньку дрожать.

– Чего ждем? – спрашиваю шепотом.

– Туман начнет сходить, и проявятся птицы, этого мы и ждем. Тут снимать-то минут на десять, когда туман уйдет, они сразу улетят, – шепчет в ответ Лом.

Я слышу недалеко всплески и странные гортанные звуки.

– Это они, – радуется Лом, приготовившись, – это лебеди, они так мурлычут!

Я поеживаюсь и думаю, сохранит ли перина тепло еще с полчасика? В кустах крикнула птица, пока я ее высматривала, прорывы в тумане стали больше. И вдруг я застыла на вздохе: совсем рядом, метрах в шести, прямо на меня скользил, как по воздуху, потому что воды не было видно, лебедь, белый странной теплой белизной, и рядом с ним обрывки тумана стали казаться темно-серыми клочьями заблудившегося дождя.

– Ты!.. – выдохнула я, и лебедь вскинул голову, развернул ее ко мне, потряс шеей, и дрожь с нее передалась дальше, к крыльям. Сначала крылья дрогнули, потом распрямились и первыми взмахами коснулись поверхности воды. Чудилось, лебедь разгоняет туман, чтобы им могли любоваться без помех. Он вытянул шею, замахал крыльями резче и крикнул неприятным резким криком. На крик тут же отозвались другие птицы, проявляющиеся изогнутыми шеями то тут, то там в уползающем тумане.

– Обойди кусты. – Я показала Лому рукой. – Там открыт проход в воду.

И пошла в пруд. Лебедей на воде было шесть. Две парочки и два лебедя отдельно. Одиночка рядом со мной поплыл быстрей, но удирать не собирался. Мне показалось, что он стережет любовное томление и ласки парочки неподалеку – лебеди переплетались шеями и «мурлыкали», как сказал Лом. Я увидела, что он уже вошел в воду выше колен, хотела крикнуть, предупредить (в прошлом году Лом в запале так же вошел в озеро, оступился и ушел под воду с камерой), но не стала, потому что человеческие крики и лебеди в тумане – вещи несовместимые. Снять что-то не так в этой шикарной перспективе было просто невозможно. Туман быстро уходил, вот другой одинокий лебедь размахнулся крыльями и «побежал» по воде, словно догоняя разорванную вуаль серой мороси, вошел в клочок тумана головой, потом – шеей, потом – резкие взмахи крыльев разбили ночное мокрое колдовство. Голова и шея вернулись, ярче проявились красные листья кустарников и подсвеченные первыми пробившимися лучами солнца закрывшиеся кувшинки на воде.

Я застыла, забыв дышать. Я подумала, что даже если Лом и не снял сражение лебедя с последним обрывком тумана, то и ладно. Потому что это не забывается. Это – во мне и упрятано надежнее, чем память о чем-либо ином, потому что это – восторг.

Мимо кто-то прошлепал, едва не задев мое плечо. Появление, да еще громкое, чужого человека в такой момент можно сравнить лишь с тем, что тебя окатил из лужи проезжающий автомобиль, пока ты восхищалась расцветшей на клумбе анютиной глазкой.

Я уже открыла рот, чтобы остановить нахала, спокойно шлепавшего по воде, но тут заметила, что он абсолютно голый. Мужская мускулистая спина и вполне гармонирующие с нею ягодицы выражали полное спокойствие и равнодушие к моему возмущению. Когда вода закрыла его ноги, он нырнул, и я увидела мелькнувшие среди водорослей пятки. Лом тоже заметил гостя (или хозяина!) и приготовился снимать то место на воде, где он, по предположению Лома, должен был выплыть. Я представила, конечно, как он выскочит из воды и распугает лебедей, но такого шоу не ожидала. Прошло не меньше минуты, прежде чем голова мужчины появилась очень близко возле одной из пар. Он подгонял убегавших по воде птиц накатами метких брызг из-под напряженной ладони. Потом опять нырнул, вынырнул под другой всполошившейся парой и попрыгал там между ними, размахивая руками в тщетной попытке взлететь.

– Не смей! – закричала я и хотела затопать ногами, но обнаружила, что великанские сапоги ушли в ил и не двигаются с места.

Потом я успокоилась, потому что мне показалось, что лебеди его не боятся. Вот первая потревоженная пара села на другом конце пруда, громкими криками выражая свое возмущение или радость от встречи. Подражая им, и Лом не выдержал и издал странный резкий звук, от которого все – и лебеди и мужчина – уставились в нашу сторону.

Одинокого лебедя мужчина под водой поймал за лапы и вынырнул рядом со мной, держа над головой птицу, размахивающую огромными крыльями. И я вдруг испугалась, что лебедь поднимет его в небо, потому что он показался из воды почти по пояс, и даже ниже пояса. Но вот лапы отпущены, мужчина валится на спину, разбивая поверхность пруда, а потревоженный лебедь, сделав круг, садится в то же место, и колотит по разбегающимся кругам крыльями, и кричит…

Мы с Ломом смотрим друг на друга, и по безумному выражению лица другого каждый из нас понимает, насколько безумно собственное лицо. Я молча показываю ему большой палец и начинаю раскачивать засосавшийся в ил один сапог, потом другой. Отойдя от пруда метров на сто, обнаруживаем, что нас колотит до невозможности говорить – зубы выбивают дробь, – поэтому до самого дома мы идем молча и очень быстро (насколько это мне по силам в великанских сапогах и Лому в мокрых кроссовках, под отяжелевшими джинсами, истекающими водой).

– Сняли? – интересуется хозяйка, пока Лом без стеснения стаскивает джинсы в коридоре, а я – сидя на полу – сапоги.

После второй чашки чаю и бутербродов с холодной индюшатиной, нежно-розовой и такой мягкой, что ее можно намазывать на хлеб, Лом пожаловался хозяйке, что на ее пруд ходит «какой-то придурок, который в такую погоду купается голым».

– Да ничего, вода теплая еще. Август стоял какой хороший, – успокаивает его хозяйка, а я застываю с чашкой у рта, потому что этот самый «придурок» заходит в кухню, уже одетый, по-хозяйски усаживается за стол и наливает себе чай. Я сразу узнала это лицо, я его хорошо рассмотрела в пруду. Зачесанные назад белые с серым отливом волосы у него, естественно, мокрые, и глаза цвета холодной осенней воды странно гармонируют с цветом волос и обветренными красными скулами. Ему не больше тридцати. Тут меня вдруг посетила одна догадка, и для ее подтверждения пришлось заглянуть под стол. Точно. Те самые холщовые брюки и огромные сандалии. Заинтересованный Лом тоже заглядывает под стол. Я показываю ему язык, выпрямляюсь и делаю попытку вести светскую беседу.

– Простите, – говорю я самым приветливым тоном, – что мы помешали вашему утреннему купанию.

Детинушка, равномерно двигая челюстями, бесстрастно смотрит в мое лицо и никак не реагирует.

– Как водичка? – интересуется Лом. – Теплая?

На тыльной стороне ладоней мужчины следы от укусов или глубоких царапин. Он проследил за моим взглядом и посмотрел на мои руки. Спокойно взял одну, с поджившими позапозавчерашними царапинами и новыми, милицейскими, рассмотрел, усмехнулся, положил обратно.

– Это попугай, – объясняю я. – Соседский. А у вас – от лебедей? Они сильно щиплются?

Никакой реакции.

– Мой сын Богдан, – говорит хозяйка, и я замечаю, что глаза ее стали ласковыми и такого же, светло-серого с прозеленью, цвета. – Он немой. – Она подумала, посмотрела на сына и добавила неуверенно: – И, наверное, глухой… Я тут кофточку свою приготовила, может, не побрезгуете. Ваша-то совсем разодрана.

Хозяйка сидит на крыльце и курит. Я сижу рядом, закутавшись в телогрейку, и пью клюквенную настойку. Недалеко от сарая у небольшой копны сена парочка Мучачос наслаждается друг другом, то отпрыгивая в стороны с прижатыми ушами и вздыбленными загривками, то, сцепившись в один комок, катится воющим смерчем. В коротких перерывах между военными схватками они судорожно совокупляются, совсем как люди: кошка лежит на спине, расставив задние лапы и вцепившись в спину нависшего над ней кота растопыренными передними.

Лом ковыряется в машине, и по унылому отчаянию на его лице я понимаю, что сидеть мне на крыльце еще долго. Покосившись на бутылку, успокаиваюсь. Часа на полтора медленного потребления хватит, а там я впаду в то самое состояние вынужденного алкогольного отключения, которое Лом обещал мне вчера. Честно говоря, мне вполне хватило и утреннего лебединого шоу, но машина не заводится, собирается дождь, я только что исхитрилась съесть два яйца всмятку с засунутыми в яркий горячий желток кусочками сливочного масла, выпила кофе со сливками, которые пришлось соскребать с ложки кусками, и теперь накачиваюсь вкуснейшей настойкой (хозяйка гордо сообщила, что в ней градусов сорок, не меньше!). Двери ближайшего сарая открыты, оттуда из стойла выглядывает морда молодого бычка, он некоторое время наблюдает за Мучачос, потом за раздраженным Ломом и осуждающе трясет головой.

– Вы что-нибудь серьезное снимаете, – интересуется хозяйка, докурив, – или только брачные игры животных?

– Рекламные ролики, пилоты для начинающих фотомоделей, роды на память, экстремальные развлечения некоторых богачей – на случай, если развлечение окажется последним. Эти обычно перед затяжным прыжком с парашютом сразу после тридцатиминутного инструктажа говорят в камеру что-то значительное, как бы для потомства и на память родственникам.

– Что говорят? – заинтересовалась фермерша.

– Последний раз один директор банка сказал в камеру своему годовалому сыну: «Сынок, отвечай за себя, не будь козлом и прыгни хоть раз в Ниагару».

– Почему именно туда? – без энтузиазма интересуется женщина, зевая.

– Он объяснял, я уже не помню. У него не получилось. То ли проблемы с визой были, то ли не сдал инструктаж.

– Доить умеешь? – вдруг спрашивает хозяйка невпопад.

Я задумываюсь. Пожимаю плечами.

– Корова рожает совсем как женщина, – продолжает она, нагоняя на меня беспокойство. – Роды – это красиво, это природа. Я жду: со дня на день корова должна отелиться. Перехаживает. И телится не вовремя. Капризная она, норовистая. Не покрылась в свое время, пришлось зоолога вызывать два раза, вот теперь – ни туда ни сюда: теленок к зиме. Тебя это интересует?

– Теленок?

– Нет. Как корова телится.

Я пытаюсь понять, почему меня должен интересовать… как это? Отел? Должна же быть причина, по которой мне предлагают это великолепное зрелище. В бутылке осталась половина чудесной жидкости темно-красного цвета, почему нельзя просто посидеть и помолчать?…

– Понимаете, – еле ворочая языком, я пытаюсь поддержать беседу, – снимает в основном оператор. – Тут я чересчур активно кивнула в сторону злого Лома у машины и едва не свалилась со ступеньки вниз. – Я координирую, говорю, что делать, нахожу клиентов. А снимает – он. Сначала одевание, потом торжественную загрузку в самолет, а потом Лом висит на параплане и должен угадать, куда приземлится раскрывшийся или не раскрывшийся парашют отчаянного экстремала, и снять это на камеру. Он, конечно, не один висит, он висит в тандеме с оплаченным для этого случая инструктором, но с инструкторами есть проблема. Лом тяжелый, понимаете? К чему я это говорю… А, насчет отела коровы. Поскольку никакой особой режиссуры тут не потребуется и корова не будет говорить ничего значительного перед отелом, оператор справится сам, вот у него и нужно спросить, хочет он или нет снять такое потрясающее событие, как появление на свет теленка.

– Двух, – бесстрастно уточняет хозяйка.

– Двух?

– Да. У коровы – двойня. Трудные роды могут быть.

– И даже трудные роды. Я на сегодня, пожалуй, воздержусь от подобных зрелищ, спасибо вам большое, вы меня просто выручили, лебедей вполне достаточно, спасибо. Не знаю, что бы я делала и как бы вообще отмылась от неприятностей, если бы не ваша баня. Я так вам благодарна и с удовольствием заплачу за беспокойство, отличную еду…

– Да ладно. – Фермерша прерывает мои излияния шлепком ладони по спине, отчего я опять с трудом удерживаюсь на ступеньке. – Вообще-то у меня был умысел. – Она многозначительно кивает и почему-то решительно отбирает у меня бутылку.

– У…умысел?

– Ну да. Я хотела тебе предложить погостить пару деньков, но не знала, как заинтересовать. Ничего делать не надо, не хочешь снимать – не снимай! Валяйся, ешь, пей, могу тебя в бане парить по два раза в день, хотя это, наверное, вредно для здоровья. Сына моего видела?

Я киваю и закрываю глаза, чтобы ее лицо перестало двоиться.

– Ему давно пора понять, что есть на свете женщины. Если попроще, то он должен ощутить запах женщины, понимаешь?

– Нет, – отвечаю честно и на всякий случай незаметно нюхаю прядку волос, щекотавшую мне ухо.

– Ему придется понять, что со мной всю жизнь не проживешь, что на свете есть женщины, которые могут родить детей, есть еще кто-то, кроме матери. Он должен общаться, видеть побольше людей, слышать запах женщины, ему пора уже. А ты как раз ничего – образованная, но понятливая, тихая и животных любишь. И потом, ты… как бы это сказать… Ты требуешь заботы, понимаешь?

– Нет.

– Он очень сильный и себе на уме. Его самоуверенная женщина с большими запросами не проймет. Только спугнет. Нужна такая убогенькая, за которой придется ухаживать, носить на руках, ну ты понимаешь?

– Нет.

– Переборщила ты с настойкой, вон у тебя тела мало, а выпила полбутылки, – объясняет хозяйка мою тупость.

– Минуточку, – я решила сопротивляться, – почему вы думаете, что я убогенькая? Зачем это за мной ухаживать?

Женщина рядом несколько долгих минут вглядывается в мое лицо, а я изо всех сил пытаюсь изобразить на этом лице уверенность и гордую независимость. Правда, мешает вдруг накатившая икота.

– Кто знает, – качает фермерша головой, – кто вас, сегодняшних молодых, поймет. Может, это у тебя наигрыш такой, а пусть даже и наигрыш, пусть даже ты внутри сильная, но ведешь-то себя как правильно! Это ж надо, у меня слезу вышибла! Так что, останешься? У меня есть черносмородиновое вино, терпкое и крепкое. Рыбу в коптильню загрузим, а вон там, видишь? – Она кивает на хлев с теленком. – Жеребеночка сын прикупил, отказного, за бесценок, сам выходил! Ох и красавец!

– Же-ре-бе-нок? – Я катаю это слово во рту, как карамель.

– Ну?!

– Спасибо большое, я правда не могу, моей тете и ее четвертому мужу кто-то отрезал головы, понимаете? И бабушка почему-то на семейном совете намекнула, что воспитанием оставшихся у них детей должна заняться именно я. Главное сейчас, – я цепляюсь за подол юбки вставшей женщины, – выяснить, всерьез она это сказала или в шутку. Если всерьез, ну что ж… Я клянусь, я приеду к вам через месяц пообщаться с вашим сыном, обязательно приеду. Хотя, – тут я задумалась, но юбку не выпустила, – хотя я никогда не общалась с немыми, но мы что-нибудь придумаем, а если вы так озабочены его социальными контактами, знаете что?! Я приеду к вам с этими детьми, пусть он сразу почувствует и запах женщины, и запах двоих детей, а?

– Странный вы народ, городские, – качает головой фермерша, освобождая свою юбку. – Все суетитесь, дергаетесь, придумываете черт-те что! Не пойму, чего вам в жизни надо? Богдан! – крикнула она вдруг, а когда из дома вышел сын, покачала головой из стороны в сторону и сказала одно слово: – Уезжают.

Сын подошел к машине, плечом отодвинул уже озверевшего Лома, закрыл капот и приподнял перед машины вверх одной рукой. Поковырявшись другой рукой где-то внизу, поставил передние колеса на землю, сел за руль и завел двигатель.

Он ехал за нами по проселочной дороге на старой «Ниве» до асфальта, потом просигналил, прощаясь, два раза.

– Видела? – отдышался Лом. – Чего-то там ковырнул – и поехали! Может, он на тебя глаз положил и покопался после купания в моей машине?

– Все очень подозрительно. – Я поддержала Лома. – Он глухой, а на зов выходит из дома. Купается в сентябре и ловит за лапы лебедей. И мамочка его, скажу тебе, странная женщина.

– Да? А с ней что?

Я задумываюсь.

– Придает большое значение запахам. Скажи, Лом, я выгляжу убогенькой? Несчастной, требующей заботы и внимания плаксой?

Лом смотрит на меня в зеркало.

– Могу сказать одно, – решается он. – Ты выглядишь в этой рваной телогрейке и с фингалом под глазом настоящей бомжихой. А поскольку последнее время по теме и без темы говоришь о покойниках с отрезанными головами, и даже посторонним людям, я бы сказал, что ты требуешь, может быть, не столько заботы, сколько диагноза.

Когда я наслаждалась лебединым рассветом, моя бабушка заняла очередь к начальнику следственного отдела района и высидела ее – с шести десяти до девяти сорока пяти. В своем молчаливом упорстве она гордо восседала сначала на улице, на ступеньках, подложив под себя вырезанную от посылки картонку, а потом – в приемной, нагоняя на секретаршу начальника следственного отдела беспокойство и раздражение.

Бабушка была одета в выходное свое пальто – нежно-персикового цвета, с рыжей опушкой из меха лисицы по низу широких рукавов. Ее узкие остроносые ботинки на каблуках с высокой шнуровкой, небольшая шляпка и прозрачный длинный шифоновый шарф в черно-вишневых тонах (под цвет темно-красных перчаток) привлекали внимание всех вновь пришедших к главному следователю нервных посетителей, успокаивая их, по крайней мере, минут на пять-шесть. Столько времени и надо было, чтобы в довершение к вышеперечисленному рассмотреть еще старинный ридикюль бордового цвета с позолоченной цепочкой и восемь массивных перстней, надетых на пальцы поверх перчаток.

Самые дотошные оставляли напоследок разглядывание бабушкиных очков в тонкой золотой оправе, но на это решались не все, потому что за стеклами очков их поджидали решительные насмешливые глаза, а решительный взгляд бабушки, да еще с оттенком насмешки, выдержит не каждый, особенно мужчина. Картонка с какими-то надписями была явно не к месту, но бабушка относилась к ней бережно, следя, чтобы уж совсем обалдевшие и любопытные граждане не могли прочесть надписи.

Войдя в кабинет, бабушка степенно осмотрелась. Поначалу ее внимание привлекли графики роста раскрываемости преступности, и она, подойдя поближе, стала изучать ежемесячные кривые под стеклом на стене. Что-то дописывающий начальник следственного отдела, не обнаружив посетителя на стуле напротив себя, огляделся и задержался взглядом на высокой седой женщине в оранжево-красном, считывающей показатели с графиков.

– Прошу.

– Минуточку, – строго проронила бабушка. – В прошлом месяце у вас процент раскрытых преступлений по особо тяжким был ниже, чем в позапрошлом. А по изнасилованиям выше. Можете объяснить это психологически?

Справившись с накатившим беспокойством, начальник рассмотрел бабушку повнимательней, прикинул, что на проверяющую из генеральной прокуратуры она не похожа, достал пачку сигарет и закурил, приготовившись к настойчивости умственно потревоженной общественницы или ищущей справедливости родственницы какого-нибудь правонарушителя.

– Это только дело случая, – ответил он между первой и второй затяжками. – Самих преступлений бывает разное количество. Весной и, как ни странно, осенью количество изнасилований увеличивается.

– Что вы говорите?… – Бабушка заинтересовалась, присела к столу, осторожно приладив картонку на полу у стула. – Весной – это понятно, обострение рецепторов осязаемости…

– Да каких там рецепторов, – отмахнулся начальник. – Теплеет, и девчонки ноги и шеи открывают до пупка, вот вам и объяснение.

– Позвольте, а что же происходит осенью?

– А осенью озабоченные мужики бесятся в предчувствии пяти месяцев закрытых ног. Это чисто по психологии, если не брать в расчет маньяков. У них другая психология, вне времен года.

– Потрясающе!.. – Бабушка с искренним восторгом уставилась на мужчину напротив.

Начальник под ее взглядом медленно затушил сигарету, поправил галстук, пригладил остатки волос, постарался втянуть живот, а когда этого не получилось, положил локти на стол, подавшись к ней, закрыв тем самым нижнюю объемную часть тела.

– Оставьте заявление у секретаря. – Он нацелился ручкой в календарь. – Скажите вашу фамилию, вам перезвонят. Я возьму ваше дело на контроль.

– Благодарю, я бы никогда не позволила себе беспокоить столь важного начальника. – Бабушка сняла очки. Щелкнули складываемые дужки и стукнулись о перстни. – Но дело совершенно не терпит отлагательства. Понимаете, у меня через три дня кончаются скидки в похоронном бюро «Костик и Харон». Двадцать процентов от двенадцати тысяч восьмисот рублей – это, знаете ли, для пенсионерки большие деньги.

– Двадцать процентов? – заинтересовался еще ничего не понимающий главный следователь и машинально достал калькулятор. – От двенадцати восемьсот это две тысячи пятьсот шестьдесят рублей. А что стоит почти тринадцать тысяч?

– Минимальная сумма на похороны.

– И чем я могу помочь?

– Если вы разрешите похоронить моих близких в течение этих пяти дней, то я смогу воспользоваться скидкой, а если нет – это будет для меня очень огорчительно, уверяю вас, очень. Вы совершенно верно посчитали, это две тысячи пятьсот…

– Минуточку, я не понял, у вас скидки в похоронном бюро?

– «Костик и Харон», – кивнула бабушка. – Понимаете, пенсионерам приходится как-то выкручиваться, вот мы с друзьями и договорились пользоваться услугами одной конторы для похорон близких. Если вы обращаетесь туда вторично, в течение полугода после первых похорон, то имеете скидку в ноль целых семьдесят пять сотых процента с тела. Если после вторых похорон обращаетесь опять в течение полугода, имеете скидку уже в один процент, и так далее.

– Очень интересно, – бормочет начальник, пытаясь вычислить, сколько покойников нужно обслужить в одном похоронном бюро, чтобы накапала скидка в двадцать процентов.

– Если вы попробуете высчитать все точно, у вас получится восемь с половиной покойников в течение трех-четырех лет, – небрежно замечает бабушка.

– Действительно, восемь… с половиной, – не верит глазам начальник.

– Это, конечно, не совсем верно. Дело в том, что после шестого покойника, которого, как вы помните, нужно было похоронить не позже чем через полгода после пятого, фирма увеличила нам процент скидки эксклюзивно.

Начальник следственного отдела, тучный подполковник сорока шести лет, вдруг почувствовал, что у него шевелятся на голове волосы, а сам он при этом ощущает смутное и необъяснимое беспокойство, и возбуждение одновременно. Он тут же решил не смотреть в глаза странной даме и не давать ей много говорить. Именно низкий завораживающий тембр голоса, как ему показалось, окутывал его голову туманом, пугая и беспокоя.

– Извините, на сегодня у меня много дел, поэтому…

– Я пришла специально пораньше, я подумала, что часов до десяти – десяти тридцати вы, может быть, и примете посетителей, а потом – срочные дела, заседания…

– Все точно, мне уже пора. Если я правильно понял, вы хотите захоронить тела… Тела… – задумался подполковник, – ваших близких, которые в данный момент находятся в морге следственного изолятора до выяснения особых обстоятельств, так?

– Так, но все эти особые обстоятельства…

– Жертвы насилия? – перебил бабушку начальник.

– Да. Мою дочь с мужем убили.

– Кто ведет дело?

– Инспектор Ладушкин должен был…

– А, вспомнил. Это дело у меня на контроле. Два неопознанных трупа в салоне автомобиля.

– Ничего подобного! – возмутилась бабушка. – Тела опознаны тремя близкими родственниками, о чем есть соответствующие документы!

– А вы?…

– Изольда Францевна Грэмс, мать убитой Ханны Латовой. Мужчина – мой зять.

– То есть вы узнали зятя по приметам на теле? – Следователь решился и осторожно взглянул на бабушку.

– Шрам после аппендицита, определенное расположение волосяного покрова на груди и две серебряные пломбы с застойных времен – верхняя левая шестерка и нижняя левая семерка.

– По шраму и по зубам, – задумался подполковник, – и что, никаких сомнений?

– Абсолютно. Латов часто валялся на даче в гамаке в одних плавках. А после женитьбы на моей дочери Ханне он стал к месту и не к месту громко и радостно смеяться. Так, знаете, от души, широко открыв в упоении рот.

– И все-таки опознать дочь – это одно, а вот зятя…

– Сомневаетесь? – Бабушка опустила глаза и достала кружевной платочек, слегка сдобренный духами из флакона с выгравированной буквой F. Стало ей стыдно или нет за нечаянный эксперимент с опознанием пломб на зубах отсутствующей головы Латова, она не сознается никогда. Чтобы простить самой себе нечаянный экспромт, устроенный исключительно для определения степени «готовности» подполковника, бабушка выждет полторы минуты (для особо одаренных умом и сообразительностью мужчин этот тест обычно длится две – две с половиной), вздохнет и грустно заметит: – Знаете, я так и думала, что в отношении мужчины у вас будут сомнения. Что ж, он не стал мне ни сыном, ни любовником, вы вправе сомневаться.

– Я…

– В таком случае не будем больше тратить ваше время. Дайте мне разрешение на захоронение дочери, а Латова пусть еще кто-нибудь опознает, например его первая жена, но тогда пусть она его и похоронит, потому что через пять дней у меня кончается…

– Первая жена Латова, – перебил бабушку подполковник, раскрыв какую-то папку, – опознала своего мужа и написала заявление, что после развода не имеет ни перед Латовым, ни перед его останками никаких материальных обязательств.

– Вот видите.

– Есть еще одна сложность. Инспектора, который вел это дело, ударила по голове инструментом одна нервная дамочка, я еще не знаю всех подробностей, ее задержали.

– Инструментом? – подалась к нему бабушка.

– Ну да, то ли молотком, то ли…

– Это была не скрипка?

– Нет, я точно знаю, что это был совсем другой инструмент, строительный или хозяйственный. А почему вы так обеспокоились?

– Понимаете, – понизила голос бабушка, – в тысяча семьсот сорок четвертом году моя дальняя родственница по женской линии забила насмерть своего любовника, догадываетесь чем?

– Не-е-ет…

– Скрипкой! Да-да, совершенно верно, скрипкой! А надо вам сказать, что музыкальные инструменты в те времена, как, впрочем, и сейчас, не являлись оружием воинов, поэтому моя прапрапра… и так далее бабушка была проклята до шестого поколения. Она же была воином, вот в чем все дело! А воспользовалась инструментом хранительницы очага.

– Ничего не понимаю…Что вы от меня хотите? – схватившись за виски, поинтересовался подполковник.

– Подождите, я объясню. Она могла его зарезать, задушить руками, заколоть копьем, проткнуть деревянным колом, отравить, поджечь факелом, а на сегодняшний день добавьте еще варианты с огнестрельным оружием. Она могла сломать ему шею, зажав меж бедер в любовной игре, это было бы нормально! Подпишите, пожалуйста, бумагу, что вы разрешаете захоронение хотя бы моей дочери. Так вот, на чем я остановилась?… Да, в конце концов, она могла бы удавить его струной от скрипки! Но не бить самим инструментом, потому что скрипки, клавесины, дудочки и флейты, кастрюли, половники, весла, скалки, кочерги, швейные иглы, вязальные спицы и что там еще… Это все – только для использования хранительницами очага!

– Вы можете похоронить их обоих! – закричал начальник следственного отдела, обороняясь судорожным росчерком ручки на бланке. И так вдавил после этого кнопку вызова секретаря, что бабушке, благодарившей его за помощь, пришлось этот палец оттаскивать силой, пока вбежавшая девушка в форме младшего сержанта, стуча стеклом, наливала из графина воду в стакан.

– Вы забыли это! – догнала бабушку младший сержант милиции в коридоре.

Бабушка посмотрела на картонку. Прочла адрес на ней – крупный размашистый почерк.

– Спасибо, – она улыбнулась, – но мне совершенно некогда этим заниматься…

Пройдя по коридорам, бабушка забрела в туалет и внимательно осмотрела высокий металлический шкаф с инструментами уборщицы. Заглянула за этот шкаф. Между задней стенкой шкафа и облупившейся краской на стене свил сиротливую тонкую паутинку ни на что не надеющийся в таком заведении крошечный паучок.

Дома меня ждала повестка, а на автоответчике – голос бабушки с явными признаками иссякающего терпения. Повестка была на завтра, а бабушка требовала моего немедленного присутствия. Поэтому, оглядев себя напоследок в зеркале и скорчив самой себе несколько решительных и угрожающих мин, более всего подходящих к рваной телогрейке и синяку под глазом, я рассталась с телогрейкой и кофточкой доброй фермерши, чтобы заняться наложением на лицо грима, и так увлеклась, что бабушка, издалека увидев меня, входящую в калитку, охнула и бросила копалку прямо в розовый куст.

– Это у тебя нервное? – поинтересовалась она, стащив перчатки и ухватив меня за плечи, чтобы рассмотреть мое лицо поближе.

– Сейчас так модно.

– Вот такие круги вокруг глаз желтого и синего цвета? – с сомнением покачала она головой. – Фиолетовая помада и столько пудры?

– Да. Это последний писк. Раскраска на лице должна быть в тон одежды. – Я распахнула плащ и продемонстрировала шикарную мексиканскую мужскую рубаху, подаренную мне как участнице фестиваля короткометражных фильмов «Аргентинский кактус». Не могла же я честно сказать, что синяк под глазом то ли после банной процедуры, то ли от умывания по совету фермерши кислым молоком неприятно расширился на полскулы разводами желто-синюшного оттенка.

– Даже и не знаю. – Бабушка отпустила меня и задумалась. – Прилично в таком виде ехать в морг, как думаешь?

– Ну почему опять в морг?! – простонала я.

– Тихо! – Она прикрикнула и погрозила пальцем. – Не ной. Дело это, об убийстве, передали на время другому. Я попала на прием к главному следователю и добилась разрешения похоронить Ханну и ее мужа. Съездила в квартиру за одеждой. Прежнего инспектора, говорят, какая-то нервная дамочка ударила во время допроса по голове лопатой. Он теперь в больнице лежит. А мы пока быстренько поедем в морг и договоримся о транспортировке тел сюда.

– Куда – сюда? – Я оглянулась.

– Сюда, в дом. Обмоем, обрядим и к утру, глядишь, с божьей помощью и похороним.

– Как это – к утру? Как это – обмоем? Бабушка, сейчас похоронные бюро полностью готовят любое тело к захоронению: и обрядят, и сделают косметическую обработку, и на кладбище привезут!

– Да, – спокойно кивнула бабушка, что-то внимательно разглядывая у себя ладони. – Сейчас, конечно, не то что раньше. Забальзамируют, накрасят, но это не наш случай. – Она не смотрит мне в лицо, я чувствую неладное, надо бы замолчать, но перспектива перевозки сюда, а тем более обмывания и подготовки к захоронению даже таких хороших людей, как моя тетушка Ханна и ее четвертый муж, пугает меня до тошноты.

– Но, бабушка…

– Это не наш случай, – повышает она голос, – потому что они сделают все… – Тут она поднимает на меня глаза и повышает голос: – Все! Кроме главного. А главное заключается в том, что моя дочь должна быть захоронена це-ли-ком. Поняла?

Лучше не отвечать, да она и не ждет ответа, быстро уходя к дому. Я совсем забыла о головах в морозилке.

– Если ты не будешь отмывать свою боевую раскраску на лице, то у нас есть еще десять минут для важного разговора! – кричит мне бабушка с терраски, и я понуро волочусь на ее голос.

– Сядь сюда и закрой глаза.

Оглядев бабушку в торжественной шляпке, белом пальто тонкой шерсти, перчатках и длинном шифоновом шарфе, окутывающем ее шею и плечи, я закрываю глаза.

– То, что я скажу, сейчас покажется тебе неважным, но впоследствии, как это обычно бывает с взрослеющими людьми, обязательно всплывет или при необходимости, или как последствие жестокого опыта. Ты подумаешь: «А ведь бабушка мне говорила!» Так вот. Детка, ты не воин.

От неожиданности я открываю глаза.

– Род мой ведет свое начало от лонгобардов, гордиться тут особо нечем, бездарные мужчины-воины погубили себя и весь род. Поэтому впоследствии женщины всегда принимали решения самостоятельно, не особенно полагаясь на силу и ум мужчин. Это главное. После позорного разгрома войска ничтожнейшим Пипином-младшим они поделились на воинов и на утешительниц – хранительниц очага. Женщины-воины воевали, особо не заботясь о детях, оставляя их обычно женщинам – хранительницам очага. Но судьба всегда устраивала так, хвала ей и проклятие, что в тройке поколения обязательно были две женщины-воина. Я, твоя мать и ты – это тройка. Я – воин.

– А-а-а?…

– А-а-а твоя мать и ты – не воины. Но моя вторая дочь Ханна тоже была воин. Не о нас речь. Ты должна понять, что как хранительница очага ты – бесценна. Именно хранительницы очага сохраняют род. Поэтому ты должна уметь все, что умеет хранительница очага. Родить. Принять роды. Безболезненно убить детей, если все воины погибли и они могут попасть в плен к врагу, но это сейчас не актуально, – бормочет бабушка, загибая пальцы. – Вылечить рану. Ухаживать за больными и после смерти правильно подготовить тело к захоронению. Не так уж много, но это важно. Главное – знать, что ты – не воин, и не предпринимать бессмысленных попыток вести бой. Твоя задача – прятаться, защищаться, любить, плодиться, утешать и любой ценой, хитростью или удачей, но вырастить детей. Если ты начнешь воевать, ты будешь сразу же уничтожена. Определись, скажи сама себе: «Я не воин, я ненавижу войну» – и займись делом настоящих женщин.

– По-похоронами? – шепотом интересуюсь я. – Это дело настоящих женщин?

– И это тоже.

– Бабушка, ты ведь не любишь воевать.

– Ненавижу, но что поделать.

– А моя мать? Если она не воин, значит, она тоже хранительница очага?

– Твоя мать ребенок, застрявший в десятилетнем возрасте. Она так испугалась ранних месячных, что расстроила психику, скрывая свои сексуальные фантазии и приспосабливаясь к играм недозревших девочек. Заигралась и совершенно потерялась. Она нам не помощница. Десятилетняя девочка ведь не сможет обмыть покойника, чтобы это хорошо кончилось для самого покойника и для окружающих. Все. Нам пора.

– А мне кажется, – я бежала за ней, – что я не умею!.. Что я испытываю сильное отвращение, как только подумаю о трупах вообще, какой же от меня толк?

– Твои глаза будут первое время бояться, а руки все сделают.

– А мне кажется, что ты меня убеждаешь в том, чего я не могу!

– А мне кажется, – резко остановилась бабушка, – что от тебя пахнет спиртным, и это очень некстати. Проверим, все ли бумаги на месте. Так, разрешение забрать тела, договор на перевозку, паспорт… Где мой паспорт? Вот он. Деньги. Идем. Хотя вид у тебя, конечно, – бабушка смотрит в мое лицо и качает головой, – как у гейши после запоя.

– Куда мы идем? Подожди, пусть ты будешь воином, а я – хранительницей очага, только давай представим, что сейчас вокруг нас – двадцать первый век, не надо убивать детей, чтобы они не попали в плен, не надо мыть трупы, для этого есть специалисты, не надо…

– Мы идем на станцию, чтобы доехать до города на автобусе. Потому что ты не в состоянии вести машину, тебя с таким лицом остановит первый же постовой и отберет права, как только приблизится на полметра. Детка, – она сменила тон на ласковый, – ты всегда мне доверяла, разве я хоть раз тебя подвела?

– Никогда, – отвечаю я без раздумий. Бабушка всегда была моей защитницей и подружкой.

– Тогда просто поверь, что мы должны это сделать. И даже не столько ради мертвых, сколько ради нас самих, ради твоих детей, ради детей твоих детей. Хорошо?

– Бабушка, миленькая, как же я рада, что ты не из древнего племени, поедающего своих мертвых ради вечной памяти о них!

– Не юродствуй. Если тебе трудно меня понять, представь, что ты умерла. Представила?

– Ну, допустим.

– И тебя похоронили без головы.

– Это еще почему?!

– Потому что ты была воином, твой враг победил, отрезал голову и не нашлось ни одной утешительницы, которая позаботилась бы о правильном захоронении!

– Ладно, я согласна, без головы не очень удобно.

– А теперь представь, как я могу довериться людям из похоронного бюро, когда вот в этой справке и во всех протоколах записано, что тела без голов?! И не забудь, что это ты, именно ты принесла мне в дом голову дочери! Если мы сейчас вспомним, что живем в двадцать первом веке, то должны первым делом заявить, что некто прислал головы наших родных с курьером на дом внучке и внуку! Сто раз расписаться, что не имели злого умысла, положив эти головы в морозилку, а если не объясним подробно, какие добрые намерения нами тогда руководили, то не миновать нам психического освидетельствования. Спасибо, детка, я за свою жизнь уже дважды доказывала, что психически больна, и еще трижды – что полностью излечилась! Последний раз Питер просто выкрал меня из больницы, он… Я не верила, что помещусь в багажник, тогда он сам туда залез, а он на голову выше меня, скрючился и поместился! Он уложил меня в багажник и вывез! Два года я жила с поддельным паспортом с фамилией последнего мужа!

– Прости, – пробормотала я, испугавшись ее покрасневшего лица.

– Ты мне веришь?

– Конечно, верю.

– Тогда не задавай идиотских вопросов и делай все, что скажу.

Двое молодых мужчин в строгих черных костюмах и еще двое в спецодежде погрузили в автобус два гроба. Один на другой.

– Женщина должна быть сверху, – приказала бабушка, и я видела, как один из мужчин закатил глаза, сдерживая улыбку.

Те, которые в костюмах, поехали с нами в салоне автобуса, придерживая гробы. На меня нашел какой-то ступор, происходящее воспринималось как кино – отстраненно, с болезненным вниманием, но почти без эмоций. В автобусе я все время смотрела на руки мужчин в трикотажных перчатках. У переезда шофер закурил в ожидании, когда поднимут шлагбаум, и через рельсы переехал так осторожно, что заработал похвалу – благодарственный кивок бабушки.

Осмотрев вход в подвал, молодые люди переговорили друг с другом и заявили, что спуск по такой лестнице, как и подъем, договором не предусмотрен. И где вообще родственники мужского пола для помощи? Бабушка сразу выдала им спускоподъемные деньги из кошелька и позвала на помощь соседа, живущего через дом. Четвертым пошел шофер.

Когда гробы были перенесены в подвал и расставлены на стульях, бабушка напомнила сопровождающим агентам похоронного бюро, что их время оплачено до десяти утра следующего дня, и пригласила молодых людей и шофера в гостиную. Дедушка Пит как раз заканчивал сервировку стола. Приунывшие было работники ритуальных услуг при виде множества блюд и бутылок на столе оживились и даже сняли свои черные пиджаки и перчатки, вымыли руки и помогли Питу открыть бутылки, и пригласили поужинать нас с бабушкой.

– Спасибо, у нас дела, – строго заявила она и повела меня за руку в подвал.

Мы открыли первый гроб. Надели перчатки.

– Латов, – кивнула бабушка. – Бери за простыню, понесли на стол. Ну что с тобой? А, забыла. Я вот тут приготовила тебе респиратор.

– Нет. Это не из-за запаха, – отказалась я.

– Конечно, не из-за запаха. Ты должна различать запахи не как хорошие и плохие, а как несущие определенную информацию. Ты из-за пятен на простыне?

Я кивнула.

– Ничего, детка. Несем. Вот так. Молодец. Я приподниму, а ты вытащи простыню.

Как ни странно, но я совершенно спокойно рассмотрела швы после вскрытия на теле, и место отсечения головы, и обрубки рук.

– С мужчиной мы справимся быстро. Я все приготовила. – Бабушка поставила на стол рядом с телом небольшой медный таз с водой. – Смотри, что я делаю, и запоминай. Начинаем обмывать с ног. Ногам было тяжело носить. Теперь руки. Рукам было тяжело держать.

Медленными движениями, обмакивая губку в таз, бабушка проводит сначала по ступням, потом по щиколоткам и выше, моет запястья и руку до плеча.

– Теперь грудь. Груди было тяжело дышать. Теперь живот. Животу было тяжело строить. Теперь чресла. Чреслам было легко и приятно, но и они устали. Пусть все отдохнут. Теперь я поверну, а ты помоги положить его спиной вверх. Спина. Спине было тяжело прятать крылья. Ягодицы. Устали сидеть. Переворачиваем. Промокаем. Принеси одежду.

Бабушка натягивает трусы, я помогаю, приподнимая ноги трупа. Мы переворачиваем тело Латова и надеваем майку, рубашку, пиджак. Кладем его. Бабушка занимается застегиванием пуговиц, я натягиваю носки и вожусь с кожаными туфлями.

– Он пахнет, – зачем-то говорю я.

– Ты молодец, – кивает бабушка. – Ты хорошо держишься и все делаешь правильно. Я застегну брюки, а ты уложи в гроб сначала подкладку, потом простыню, потом накидку расправь, чтобы свисала равномерно и ни одна складка не мешала лежать спине.

– Галстук, – говорю я тихо, заметив, что на вешалке с одеждой Латова он один и остался.

– Повяжем позже. Бери за ноги, перенесем.

– Не хочешь позвать работников ритуальных услуг?

– Нет. Обойдемся. Своя ноша.

Тяжело дыша, мы тащим Латова к гробу.

Бабушка показывает, что тело надо подвинуть, чтобы осталось место для головы. Она складывает руки Латова на животе. Руки падают. Тогда она связывает концы рукавов пиджака лентой.

– Ну вот и ладно, вот и хорошо, – снимает перчатки и бросает их на пол. – Я посижу, а ты вымой стол перед Ханной.

Соединяю шланг с носиком крана у ванны и лью воду на металлическую поверхность стола.

– Холодную!

Я киваю и смотрю, как вода стекает со стола в сток, по стоку в углубление в цементном полу и скручивается воронкой у дырочки с сеткой.

– Уходи, вода, – говорю я неожиданно для себя, – к мертвой воде.

Бабушка улыбается легко – уголком рта.

– А знаешь, как дальше? Уходи, вода, к мертвой воде. Уходи под землю, не теки везде. Там твоя река, там твоя лодочка. Тебе ее качать, а мне новый день встречать.

– …а мне новый день встречать…

Бабушка встает, подходит и гладит меня по голове, тыльной стороной ладони проводит по щеке.

Обмыв Ханну, мы ее одеваем и некоторое время молча стоим у стола. Вечернее черное платье до щиколоток обрисовывает складками тонкой ткани длинные породистые ноги. Короткая накидка из белой норки делает тело без головы непропорционально широким вверху.

– Понесли? Туфли наденем, когда уложим.

Туфли велики.

– Почему ты выбрала эти? – спрашиваю я у бабушки.

– Все пересмотрела. У нее в квартире были только на высоких каблуках и ботинки. Пришлось купить лодочки на низком каблуке. Там на высоких не очень ей удобно будет. С Ханной еще не закончено. Я пошла. Принесу недостающее, тогда и скажем напутствие.

– Пойти с тобой?

– Нет. Помой стол. И скажи про мертвую воду. Я скоро.

Я остаюсь одна в оглушающей тишине. В подвале нет ходиков, которые бы напоминали о движении времени, не капает из крана вода, два тела рядом со мной неподвижны и совершенно бесшумны. Когда на лестнице послышались шаги, мне показалось, что тишина разрывается этими шагами, как плотная бумага вечности, в которую я почти упаковалась, застыв и перестав дышать.

Спускается бабушка с двумя пакетами в руках. Мы подходим к столу и стоим некоторое время молча, собираясь с силами. Выкладываем содержимое первого пакета. Темные волосы Ханны покрыты изморозью, я смотрю, смотрю и никак не могу отвести глаз от инея на еле заметной полоске усиков у мертвых замерзших губ.

Бабушка берет голову двумя руками, медленно приближает к себе и целует в лоб. Также торжественно держа ее на весу, она идет к гробу. В этот момент больше всего на свете мне захотелось допить то, что осталось в бутылке, которую отобрала фермерша.

Я натягиваю перчатки и беру две кисти. Пальцы растопырены и напряжены. На одном безымянном сломан ноготь. Уложив кисти к обрубкам рук, я придаю им законченность, теперь тонкие запястья в белом мехе не кажутся сиротливыми, хотя судорожно растопыренные пальцы застыли в беспокойстве внезапной смерти.

Когда все закончено, пакеты отправлены в топку, галстук на груди Латова расправлен, бабушка показывает жестом, чтобы я стала по ту сторону гроба Ханны. Она протягивает руки, я – неуверенно – свои, мы сначала касаемся друг друга пальцами, потом ладонями, потом крепко-накрепко переплетаем пальцы над мертвым телом. Сквозь вдруг накатившие слезы фигура бабушки расплывается и пол уходит из-под ног. Я моргаю, сгоняя слезы, и смотрю вниз. Стою. Смотрю на бабушку. Она закрыла глаза и чуть улыбается.

– Тебе покажется, – голос ее такой тихий, что мне боязно дышать, – что ты стала невесомой. Тебе покажется, что небо совсем рядом. Это награда за наше терпение и проводы умершей. Ханна отдает нам свою энергию, бедная девочка, я думала, она уже совсем пустая, а она ждала нас. Ждала, когда мы поможем. Ханна, уходи.

– Уходи, – повторяю я.

– Быстрей уйдешь, быстрей себя найдешь, быстрей вернешься. – Бабушка дергает свои пальцы, освобождая. Я, преодолевая судорогу, с трудом расцепляю свои.

Утерев слезы, касаюсь мокрой рукой левой замерзшей руки Ханны. Бабушка плюет на ладонь и вытирает ее о правую замерзшую руку Ханны. Наткнувшись на мой обалдевший взгляд, качает головой:

– Что смотришь? Ты только что сделала то же самое.

– Я?

– Да. Ты оставила ей немного своих слез. Я не собираюсь плакать. Скажу тебе по секрету, мне уже давно кажется, что я не умею плакать. Поэтому я оставила ей немного слюны. Чтобы она узнала нас, когда вернется, и не сделала ничего плохого, если придет в этот мир волчицей, тигром или змеей.

– А… На тело Латова не нужно плюнуть?

– Нет. Мужчины не имеют вечной памяти. Она им не нужна, они не продолжатели рода.

– Теперь что? – оглядываюсь я на беспамятное тело Латова.

– Закрываем накидки.

Поднимая с двух сторон концы тонкой ткани, раскладываем кружева, тщательно закрывая голову и тело.

– У Ханны руки остались лежать вдоль тела, – замечаю я, когда мы идем к гробу Латова.

– Это правильно. Они ей понадобятся.

Я устала до сковавшего меня оцепенения полного равнодушия. Укрываем Латова. Бабушка гасит свет и зажигает свечи. Три, четыре, пять… восемь… двенадцать, двадцать пять свечей. Мы садимся в ногах мертвых на табуретках.

– Теперь – самое трудное, – вздыхает бабушка. – Нам нужно сидеть здесь до рассвета и охранять тела от чужих заблудившихся душ.

Мне хватает сил усмехнуться, в тот момент я уверена, что все самое трудное позади, подумаешь – посидеть часов шесть-семь! Но свечи начали оплывать, прошло, по моим предположениям, минут сорок, и сидеть стало совершенно невыносимо.

– А нельзя табуретки заменить стульями со спинками? – шепотом интересуюсь я.

Бабушка качает головой:

– Выпрями спину. Сядь ровно, вытянись вверх, плечи и живот расслабь, а шею напряги, как будто хочешь что-то рассмотреть вдали. Дыши короткими вдохами и выдохами. Положи руки на колени, ладонями вверх, ноги можно расставить. Еще час-другой будет невмоготу, потом легче.

– Бабушка… – прошептала я, когда свечи оплыли наполовину.

– Молчи, – шепотом приказала она. – Ты держишь на себе небо. Не шевелись. Не потревожь уходящую смерть.

Когда свечи догорели, я почти улетела, я ушла за краешек то ли легкого облака, то ли клочка лебединого тумана.

– Рассвело, – пошевелилась бабушка. – Сначала глубоко выдохни, потом вдохни и пошевелись.

– Я не хочу-у-у…

– Пора вставать.

– Подожди…

Бабушка хлопнула в ладоши, я открыла глаза.

– Хочешь есть? – спросила она, когда я встала, потягиваясь.

– Да!

– Спасибо судьбе, с тобой все в порядке. Пойду разбужу работников, можешь перекусить, пока они будут их выносить.

Заспанные служащие из похоронного бюро «Костик и Харон» спустились в подвал, скривились, стали размахивать перед собой руками, разгоняя запах и дым истаявших свечей. Перед тем как накрыть гробы, они долго рассматривали очертания тел.

– А вроде как голов не было, – задумчиво сказал один.

– Не было голов и рук, – потягиваясь, ответил ему напарник. – У меня по документам на всякий случай записано, что тел некомплект. На всякий случай, – повторил он, – чтобы родственники не утверждали, что мы что-то потеряли при перевозке.

– А теперь вроде как есть, – пожал плечами первый и почему-то быстро застегнул все пуговицы своего черного пиджака.

Я застыла у лестницы. Бабушка с безмятежным лицом убирала свечи, помогая себе скребком и собирая воск на поддон.

Тот, который застегнулся, стал между гробами и по полминуте осматривал сначала одно тело под кружевами накидки, потом – другое. После чего повернулся к бабушке, развел руками и повысил голос:

– Я говорю, что были тела без голов, а теперь с головами!

– Ну и что? С головами ведь лучше, – спокойно заметила бабушка.

Работники похоронного бюро переглянулись. Второй, помоложе, занервничал, двинулся было к гробам и уже протянул руку к телу Ханны, но потом спрятал ее за спину и подозрительным голосом поинтересовался:

– А откуда же они взялись, головы?!

– У меня всегда есть парочка про запас, – не раздумывая, ответила бабушка. – Закрывайте крышки, выносите, хватит тут разговаривать. Делайте свое дело. Стойте! – повысила она голос, когда, потоптавшись, молодые люди закрыли крышкой гроб Ханны. – Я вам уже говорила, – она погрозила пальцем, – женщина – сверху! Выносите сначала мужчину!

Побледневшие сопровождающие потребовали позвать шофера. Его разбудили, и Пит привел соседа.

На небольшом кладбище к нам присоединились еще двое копателей могил, итого в последний путь Латова и Ханну, кроме меня, бабушки и Пита, провожали шестеро совершенно посторонних мужчин, и я почувствовала, как это неудобно – посторонние у гроба, и поздравила себя с интуицией хранительницы очага, явно зреющей внутри моего еле живого от усталости тела.

Никто не сказал ни слова, только копатели перекрестились по очереди после каждого опущенного гроба. В полнейшем молчании мы вернулись к дому, и бабушка заметно повеселела.

– Мальчики, – предложила она, потирая ладони. – У меня ведь утка запечена еще с вечера. Погреем? И пирог со сливами, и селедочка в вине!

Стараясь не выдать лицом беспокойства, «мальчики» в черных костюмах подозрительно покосились в мою сторону. Я посмотрела на радостно улыбающуюся бабушку, только что не пустившуюся в пляс, и тоже улыбнулась с облегчением.

– А чего грустить? Мы хорошо и вовремя похоронили наших мертвых, это же прекрасно! Теперь пойдем и от души помянем, это просто великолепно! – Проходя к дому, бабушка толкнула плечом одного «мальчика» и подмигнула ему. – Веселей смотри! Или для вас обоих пасмурные физиономии предусмотрены договором? Детка! – крикнула она мне. – Иди сюда, обнимемся! – А когда обхватила крепко и прижала к себе, прошептала: – Радость-то какая, у нас все получилось! У нас получилось! – закричала она громко и потрясла над собой кулачками. – Мы их похоронили!

– Нам, пожалуй, пора, – испуганно пробормотал один «мальчик».

– Ну уж нет. Сейчас полвосьмого, а я вас наняла до десяти! Быстро на поминки, марш! Питер, неси бокалы, неси шампанское, черт с ней, с уткой, съедим холодной! Мы сейчас. Детка, иди в сад.

– Куда?

– Иди в сад, там под яблоней хороший затишок и соседям ничего не видно. Разденься, я сейчас приду.

– Как это – разденься? – Я сопротивляюсь и отталкиваю решительные руки бабушки.

– Догола.

Плетусь под яблоню. Есть два варианта объяснения происходящего. Вариант первый – я сошла с ума, и мне все это кажется. Как там у Эйнштейна? Нет прошлого, настоящего и будущего, время неделимо, эти три ипостаси существуют одновременно. Время – величина переменная? Или постоянная? Тогда мой вчерашний и позавчерашний день наплывает на сегодняшний и на то, что я считаю завтрашним, невероятными перепутавшимися событиями, я в этих событиях заблудилась.

Вариант второй – бабушка сошла с ума, а я ей всячески потакаю, чтобы не огорчить ее или не испугаться самой. Вот, например, она тащит сюда два ведра с водой. Ей тяжело. Зачем, спрашивается, она тащит ведра с водой ко мне, трясущейся ранним холодным утром в одном нижнем белье под старой яблоней?!

– Я сказала – догола! – Бабушка ставит ведра и отдыхает. – Небось стояла тут и думала, кто из нас больше спятил? Помоги и мне раздеться.

Тут я замечаю, что она пришла в халате на голое тело и в банных пластмассовых шлепанцах. Вторые такие же бабушка бросает на траву рядом со мной.

– И трусы? – стучу я зубами, заметив краем глаза, как двигается занавеска у второго окна слева.

– И трусы. Хорошо. Теперь стань так, чтобы чувствовать подошвами ног землю.

– Холодно очень… – трясусь я, поворачиваясь спиной к подглядывающим в окно работникам похоронного бюро.

– Ничего, мы быстро, если ты перестанешь разговаривать. Стала? Бери ведро и окати себя с головы. Повыше. Вот так. Лей на макушку! Молодец. Дождись, пока вода стечет в землю.

Захлебнувшись и застыв неподвижно, я слушаю, как по мне стекает вода. Дергаюсь, когда рядом обливает себя бабушка.

– Хорошо! – говорит она, сгоняя воду по телу ладонями, смотрит на меня ласково и кричит: – Беги быстро в дом, простудишься!

Я дергаюсь и бросаюсь к дому, стуча зубами, забыв про шлепанцы и про свою одежду – кучкой на траве. Единственное, на что меня хватает, – это истерично поинтересоваться по дороге:

– Ну почему холодной?!

– Беги! – смеется бабушка. – Ты теперь чистая-чистая, можешь обнять младенца!

Скорчившись у топки котла в подвале, я осматриваю большую комнату, стол с металлической столешницей, небольшие окошки с кусочками серого утра в них. Постепенно перестают стучать зубы, к щекам приливает кровь, они начинают гореть.

– Ну вот, а теперь пойдем и покушаем как следует! – говорит бабушка, стоя вверху лестницы и бросая мне одежду.

– Бабушка. – Я ловлю холодный ворох и показываю пальцем на стол. – Этот стол… Зачем он тут вообще?

В этот момент я почему-то представляю на холодной металлической поверхности всех ее умерших друзей детства и юности, злую соседку, проросшую борщевиком, потом вдруг – сына Питера Руди, хотя его похоронили где-то в Германии, потом толстую торговку-молочницу с рынка, бабушка сетовала, что та умерла месяц назад, а другие нечистоплотны…

– Я на этом столе разделывала коз. На мясо или на шкуры.

– Коз?…

– Да. И козлов, если у них с возрастом портился характер. Мы же с Питом долго держали коз, на это и жили. Питер их резал при необходимости, но разделывать отказывался категорически.

– И козлят? – шепотом спрашиваю я, потому что забытым ужасом накатывает воспоминание детства, когда я, шестилетняя, после очень вкусного жаркого обнаружила на чердаке четыре маленькие белые шкурки, растянутые на деревянных сушилках. И странный запах, и влажная сукровица с той стороны, где нет шерстки, и мое отчаяние, и нежелание сопоставить ребрышки в тарелке и шкурки на чердаке, такое сильное, пронзительное, до обморока. – И козлят?! – истерично кричу я теперь, чтобы отомстить за ужас шестилетки. – Маленьких пушистых веселых козлят?!

– Козлята, – заявляет бабушка, свесившись через перила, – самые вкусные.

В автобусе, желто-черном и с надписью «Ритуальные услуги», еду в Москву. Я так устала, что заинтересованные лица работников похоронной службы не вызывают у меня никаких эмоций, кроме раздражения.

– На прошлой неделе, помнишь, тоже попалась странная семейка, – говорит один, изо всех сил изображая ко мне полное равнодушие.

– Ага, – кивает другой, этот не стесняется пялиться на мои выставленные в проход ноги.

На коленках мои джинсы артистично разодраны, сквозь дыры в обрамлении подработанной бахромы выглядывают замерзшие розовые коленки. На них он и смотрит.

– Но те хоть поплакали для приличия.

– Ага.

– Потом, правда, выпили на кладбище и петь стали…

– Ага.

– Но никто не раздевался догола и не обливался водой.

– Не-а. Никто.

– Хотя, если разобраться… Ну, умер человек, так? – Теперь он смотрит пристально в мое лицо. Я разглядываю сквозь опущенные ресницы крупный нос, веснушки на нем и молоденькие усики над верхней губой. – Хотя, – продолжает он вдохновенно, – если разобраться, умершего надо похоронить, так?

– Ну!

– А похороны, как мы с тобой знаем, дело тяжелое и муторное. Почему бы не повеселиться, когда оно закончено, и все путем?

– Ага!

Коллеги-похоронщики, озабоченные моим упорным молчанием, стали выяснять, куда именно меня нужно подвезти. И без трех минут десять я вышла из автобуса у дверей следственного управления.

– Вот тут распишитесь, пожалуйста, что услуги вам предоставлены в соответствии с договором и скоординированы во времени.

Молча расписываюсь.

– А вы тут работаете? – не унимается похоронщик с молодыми усиками, кивая на вывеску у дверей.

– Нет. Иду на допрос.

– А вы когда сегодня кончаете? – спрашивает другой.

Я осмотрелась. Денек выдался ветреный. Над серыми зданиями и над деревьями, судорожно отряхивающими листья, набухает мокрой неопрятной простыней тяжелое небо. Осмотрев все внимательно по кругу, я возвратилась глазами к заинтересованным лицам похоронщиков и сказала, сравнивая два мужских приоткрытых рта:

– Я кончаю по субботам.

– Ага! – тут же бодро среагировал один, подумал, беспомощно посмотрел на напарника, тоже впавшего в задумчивое обдумывание, потом – на громко захохотавшего шофера. Наконец-то еще кто-то, кроме бабушки и Питера, развеселился после этих похорон.

Четыре…

– Садитесь. Имя?

– На повестке.

– Я умею читать. Отвечайте на вопрос. Имя?

– Написано на повестке.

Несколько секунд женщина по ту сторону стола смотрит на меня с исследовательским интересом. Она ухожена, хорошо одета, и о возрасте говорят только морщинистые веки и руки.

– Как вы себя чувствуете, Инга Викторовна? – бесстрастно интересуется Л.П. Чуйкова, если, конечно, это ее имя написано на двери.

– Поспать бы, – честно отвечаю я.

– А в общем? Галлюцинациями не страдаете? Голоса подозрительные не слышите?

Я честно качаю головой из стороны в сторону.

– Сколько вам полных лет?

– Двадцать три.

– Вот видите, вы умеете отвечать на вопросы. Давайте попробуем еще раз. Меня зовут Любовь Петровна Чуйкова, я следователь следственного отдела и на время болезни Ладушкина курирую некоторые его дела. Ваше имя?

– Написано на повестке.

Женщина улыбается. Я зеваю.

– Род занятий?

– Режиссер короткометражного кино.

– Ну уж сразу и режиссер. Вы же не закончили институт.

– Зато я закончила режиссерские курсы.

– Хорошо. Вы имеете незаконченное высшее образование, не замужем, не имеете постоянного места работы. Скажите, Ахинея – это ваше имя в Интернете?

– Меня зовут Инга.

– Ну наконец-то! – обрадовалась Л.П. Чуйкова. – А эта самая «Ахинея», которая предлагает на своем сайте «воплотить любую мечту в яркий и незабываемый образ», по предположению Ладушкина, либо вы, либо ваш напарник Ломов Т.Т. «Рекламные клипы, пилоты, раскрепощенные игры животных, ночные фантазии и дневные сны», я правильно все зачитала?

– Это просто реклама.

– Хорошо. Тогда расскажите в двух словах, что такое, например, ночные фантазии?

– Чьи? – тупо интересуюсь я.

– Все равно чьи. Любого человека, который заказал вам подобное. Что можно снять на тему «ночные фантазии» и потом воплотить в яркий и незабываемый образ? – подозрительно интересуется Чуйкова Л.П.

– Понимаете, это не очень удобно – вот так рассказывать о ночных фантазиях совершенно незнакомых людей.

– Здесь – удобно, – кивает Чуйкова Л.П. – Хотя бы один пример. А то вот тут у Ладушкина, который, вероятно, так и не добился от вас вразумительного объяснения, записано «Порно» и стоит жирный знак вопроса.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Один пример. Мужчина почтенного возраста просит сделать трех-пяти-минутный ролик на тему его ночных фантазий. Он представляет себя писающим в океан. На закате. Он видит только воду, руки, помогающие писать, и свои ступни. Да, еще – он стоит босиком на деревянной палубе движущегося судна и испытывает самые сладостные ощущения, когда соединяется струей мочи с водой в океане.

– На закате? – уточняет Л.П.

– На закате.

– И что, получилось?

– По крайней мере, он купил то, что мы сделали, – киваю я. – Я сейчас вам расскажу этот ролик, хотя ужасно не люблю рассказывать кино. Я расскажу только для того, чтобы вы зачеркнули в бумагах это слово со знаком вопроса.

– Идет!

– У заказчика в квартире был аквариум с одной-единственной рыбкой – золотой вуалехвосткой. При нас он достал эту рыбку – просто опустил руку в воду, обхватил рыбку за толстое брюшко, вытащил из аквариума и поцеловал в беспрерывно разевающийся рот. Я пожалела, что не сняла этого. Мы тогда сняли только его босые ступни и руки. Но мой напарник купил в зоомагазине золотую вуалехвостку, и мы сняли на кухне все, что полагалось снять с рыбкой. Остальное Лом потом смонтировал при помощи компьютерных хитростей.

Судорогой рта я сдержала неуемную зевоту и закрыла глаза.

– Расскажите, что получилось.

– Вода, – монотонно говорю я, – прозрачная морская вода. Изнутри на камеру наплывает что-то огненно-красное, похожее на утонувший солнечный шар. Вода окрашивается красным золотом, диск подплывает все ближе и ближе. Человека, который опускает руку в воду, не видно, только крупные мужские ступни и рука, опускающаяся в воду. Рука обхватывает светящийся шар, достает его, и вот в ладони – золотая вуалехвостка. Другая рука мужчины приближается с небольшим перочинным ножом, разрезает вдоль брюшко живой рыбки… Извините, – я огляделась и поинтересовалась, – а что я тут делаю?

– Вы рассказываете мне короткометражный фильм, снятый по вашему сценарию и по заказу человека, пожелавшего иметь зрительное воплощение своих ночных фантазий.

– А зачем я это рассказываю? – Не справившись с накатившим головокружением, я сжимаю пальцами виски.

– Чтобы убедить меня, что ваши короткометражные фильмы не имеют под собой незаконного аспекта.

– А Лом зарезал на кухне рыбку.

– За это не привлекают к уголовной ответственности. А вот за изготовление порно привлекают.

– А, вспомнила. На чем мы остановились?

– Мы остановились на разрезанном перочинным ножом брюшке золотой рыбки.

– Спасибо. Короче, потом наш невидимый герой писает в это самое разрезанное брюшко. Внутренности рыбки вываливаются… Они свисают, рыбка продолжает судорожно дергаться, а он писает, писает… – Я зеваю. – Потом рука мужчины заправляет свесившиеся внутренности в брюшко, сжимает разрез, опускает руку с рыбкой под воду и отпускает ее. Рыбка, вильнув хвостом, уплывает, постепенно расплавляясь в воде. Все. Три минуты сорок две секунды.

– И вам это нравится? – спрашивает женщина по ту сторону стола.

– Мне нравится снимать совокупляющуюся парочку Мучачос, это как впрыскивание адреналина. Это бешеный огонь и лед за шиворот.

– Парочка Муча…

– Это кошки, – вовремя перебиваю я озаботившуюся Л.П. Чуйкову. – А вообще – все дело в психологии. Мне этот старик показался довольно жестоким. Поэтому и фильм получился жестоким. Изящно-жестоким, как сказал сам заказчик. Можно вопрос?

– Конечно.

– Зачем я здесь?

– Вы приглашены на беседу.

– Как кто?

– Как свидетель или соучастник нападения на инспектора Ладушкина в квартире вашей тети Ханны Латовой во время ее осмотра. Кстати, тот самый комплект ключей, за которыми вы вернулись в квартиру, нашелся?

– Он был у бабушки. Сегодня… Нет, вчера, или это было позавчера?… Бабушка приезжала в квартиру Ханны, чтобы взять одежду для умерших.

– Вы были близки с теткой?

– Нет. Моя мама очень нервно реагировала на любое упоминание о Ханне.

– А Латов?

– Спокойный, уравновешенный добряк. Исполнял все прихоти жены.

– Инга Викторовна, сейчас вам принесут несколько альбомов с фотографиями, просмотрите их, пожалуйста, внимательно. Постарайтесь вспомнить лица мужчины и женщины, которые, по вашим показаниям, в квартире Латовых напали на инспектора.

Четыре альбома с фотографиями мужчин и один – женщин. Прикинув сразу, на сколько может растянуться разглядывание их всех, я встаю, потягиваюсь, осматриваю пустой кабинет – Л.П. Чуйкова вышла – и тоже выхожу в длинный коридор. Я иду и принюхиваюсь. Я иду на запах кофе. За дверью с надписью «Канцелярия» – никого, а на подносе – шесть чашек с растворимым кофе, только что залитым кипятком – вон, чайник еще парит. Подойдя поближе, я некоторое время читаю имена на чашках. «Коля» есть, «Вовочка», «Надюха», «Любушка», «Марина» и даже «Кука» есть! «Инги» нет. Тогда возьму «Куку», она красненькая, и рядом с надписью еще присутствует ромашка. Недалеко за дверью раздаются взрывы хохота, а на столе рядом с телефоном стоит разрезанный торт. Сладкого мне не хочется, я просто ухожу с чашкой к альбомам.

Итак. Имен нет, под фотографиями – номера. Номер 48/33 очень похож на моего одноклассника, но на снимке в профиль у этого человека обнаруживается длинное острое ухо. Не помню такого уха, а такое трудно прятать, чтобы не получить пожизненную кличку.

Женщин я оставила напоследок. Разглядывая фотографии, мысленно поделила их на воинов и хранительниц очага. Вконец одурев от напряжения, достала из сумочки зеркальце и уставилась в свое лицо, стараясь представить, что меня снимают при задержании. Ладно, можно даже не делать испуганный или унылый взгляд. Видок у меня еще тот, лицо, можно сказать, просится в этот альбом.

В приоткрывшуюся дверь заглянула Л.П. Чуйкова, поинтересовалась, как идет просмотр, и попросила, если чего найду и если не найду, пройти в комнату четырнадцать вместе с альбомами.

Допиваю кофе, забираю альбомы, иду в комнату четырнадцать. А там четыре стола с компьютерами, и за каждым – по сотруднику. Выбираю лицо помоложе, кладу рядом с клавиатурой альбомы.

– Кто послал? – не посмотрев на меня, спрашивает худой белобрысый парень, неуверенно тыча указательными пальцами в клавиши.

– Чуйкова Л.П.

– Нашли кого-нибудь?

– Нет.

– Понятно. Идите к женщине у окна, она вас посадит за компьютер, и вы посмотрите архивы по международному поиску.

– Размечтался! – заявляет женщина у окна. – Я могу оформить, если она кого узнала. А архивы листать не буду, у меня три отчета висят и сводка за неделю.

Белобрысый задумывается, в забывчивости поднимает на меня глаз и озадаченно разглядывает синяк на скуле.

– Нападение? – интересуется он.

– Оборона.

– И кто? Мужчина, женщина?

– Четверо мужиков из отдела по разбойным нападениям. – Подумав, я называю и номер отдела, и фамилию ударившего меня представителя органов.

– Я ничего не понимаю, – сознается молодой человек.

– Это просто. – Не дождавшись, когда он наконец созреет, я без приглашения сажусь на стул рядом. – Четверо ваших сотрудников надевали на меня наручники, а я сопротивлялась. Один из них, тот, которого я укусила, попал мне коленкой в лицо.

– А зачем вы ищете его фотографию в альбомах с уголовниками?

– Нет, в этих альбомах я ищу не его фотографию, его фотография у вас висит на показательном стенде на первом этаже, чего ее искать.

– А-а-а, тогда ладно. – Белобрысый задумался, еще раз пристально на меня посмотрел, огляделся и придвинулся поближе. – Понимаете, я тут недавно работаю и еще не привык к технике. Вот видите эту дурацкую картинку? Она вдруг появилась на экране и висит уже минут десять.

– Нажмите «энтер». Или «эскейп», а если не получится, выключите компьютер. Он у вас завис.

– Это сюда? Спасибо. О! Получилось! Большое спасибо, понимаете, меня предупредили, что без сохранения выключать нельзя, а как это чертово сохранение сделать, если на экране…

– Где находится архив, который мне надо посмотреть?

– Архив?… Сейчас подумаем…

– Послушайте, – наклонилась я к нему и понизила голос: – Может быть, лучше спросить у ваших коллег?

– Я спрашивал, – отвечает молодой человек шепотом. – Видите вон того, у двери? Он считается специалистом по программам. Он посоветовал ударить по монитору кулаком, а по самому компьютеру ногой. Я сразу подумал, что это провокация.

– Действительно, – я разглядываю нервно грызущего ногти на левой руке специалиста за столом у двери, – провокация. Знаете что, откройте «программы».

– Какие программы?

– Нажмите мышью на надпись «поисковые программы».

– А мышь, она, понимаете, я ее уронил, и…

Разглядываю мышь. Потихоньку тяну за провод, пока на меня не выползает его конец.

– У вас мышь отключена.

– Ну и черт с ней, мы по кнопочкам.

– Нет уж. – Я встаю, обхожу стол, отодвигаю папки сзади монитора и втыкаю в гнездо провод мыши.

– Все равно не работает.

– Нажмите сюда, – тычу пальцем в экран. – Теперь сюда. Теперь сюда. Теперь «ОК», теперь все. Мышь подключена.

– Здорово! – Белобрысый смотрит на меня с интересом, замешанным на некотором обожании.

– Знаете что, вы кофе уже пили? – задумываюсь я.

– Кажется, да.

– Еще хотите? Вы, случайно, не Вовочка или Коля?

– Нет, я Сергей.

– Сергей, дайте мне клавиатуру, я открою архив.

– Подождите, я запишу себе, что вы нажали. Так… Отлично. Отлично. Ура! Архив. Надо же… Ой, на английском написано. Может, мы не туда влезли?

– Здесь написано, что это архив всемирного розыска по Интерполу. Вот видите, все поделено по специфике преступлений. Насильники, брачные аферисты… Как хорошо, когда есть система и не надо просматривать четыре альбома с номерами. Ладно, я полистаю, а вы можете пойти и выпить кофе. Его разливают в канцелярии.

– А я пока не хочу кофе.

– Тогда отнесите, пожалуйста, туда чашку, – вручаю ему «Куку» и начинаю листать архив.

Сначала мне интересно, и я кое-как перевожу краткие перечни преступлений под фотографиями. Потом голова начинает тяжелеть, я просто таращусь в экран, потом вдруг обнаруживаю себя, заснувшую в положении сидя – голова откинулась назад, рот открылся (какой ужас!), а указательный палец добросовестно продолжает нажимать клавишу мыши.

Дернувшись, прихожу в себя, оглядываюсь. Женщина у окна долбит клавиатуру, мужчина у двери грызет ногти, еще один не видит меня, а я – его. Провожу ладонями по лицу. Тру веки. Поднимаю глаза, а на экране фотография того типа, который ударил Ладушкина гвоздодером. Я даже не удивилась. А чего удивляться? Интуиция и чутье хранительницы очага зреют внутри меня не по часам, а просто по секундам. Я уже могу заснуть, а рука сама найдет, что надо. Читаю его имя. Еще одно имя. Еще одно. Три имени сразу. Особенно мне нравится Чонго Лопес, если, конечно, я правильно произношу в переводе с английского. Чонго Лопес – это что-то из кукарачос и Мучачос. Теперь надо выяснить, к какому виду относится этот международный правонарушитель. Иду вверх. И сразу же натыкаюсь на фотографию женщины. Я ее узнала, хотя на фотографии у женщины коротко стриженные волосы. Вероника Кукушкина, или Лайне Винске, или Анна Хогефельд. Поднимаюсь еще выше, мимо четырех-пяти фотографий и читаю, что все эти милые люди на них – члены немецкой террористической группировки Фракция Красной Армии. На сегодня информации более чем достаточно. Пора ее осмыслить.

Выделив две страницы, распечатываю их на принтере, выхожу из архива и, уговаривая себя не спать на ходу, тащусь к кабинету Л.П. Чуйковой. Она смотрит на меня, застрявшую в дверях (потому что очень захотелось прислониться к косяку и подремать секундочку), со странным удивлением. Как будто забыла, кто я. А я смотрю на чашку «Любочка» и начинаю нервно хихикать.

– Хотите кофе? – спрашивает Л.П. Чуйкова, заметив, что ее чашка вызывает у меня странную реакцию.

– Уже нет.

Нахмурившись, Л.П. Чуйкова, вероятно, вспомнила, кто я и зачем здесь нахожусь, и у нас, после того, как я добрела до стула и в буквальном смысле свалилась на него, состоялась приблизительно такая беседа.

Л.П.Чуйкова заметила листки в моей руке, взяла их, просмотрела и сразу же попросила меня не заниматься ерундой. Я не очень поняла, что она называет ерундой, и попыталась объяснить, что именно эта парочка – Чонго Лопес и Вероника Кукушкина – прошла мимо нас с Ладушкиным по лестнице, пробралась в квартиру моей тетушки и заперлась там в ванной. Нет, если бы она стала меня уверять, что эти люди не могут находиться в Москве, потому что, к примеру, давно сидят в тюрьме или убиты, я бы еще засомневалась, не подводит ли меня память и молодая, но быстро набирающая силу интуиция хранительницы очага. Но Чуйкова стала говорить странные вещи.

Она решила, что я, не обнаружив среди фотографий нападавших, выбрала наиболее понравившиеся мне лица из международного розыска («…кто вас, кстати, пустил в архив Интерпола?!») и предоставила их, чтобы отделаться от нее и направить следствие по ложному следу.

Оказывается, я должна была смотреть фотографии не того архива, а совсем другого, в котором находятся данные на своих, отечественных бандитов, прячущихся за границей. Зачем я решила так коварно поступить с изнемогающей от большого куска торта после порции водки (это я обнаружила по запаху) Л.П. Чуйковой – вот вопрос. Мне было сказано что-то про нездоровую фантазию в сочетании (как ни странно) с убогим мышлением. В конце беседы Л.П. Чуйкова посоветовала эту самую фантазию приструнить хотя бы на время пребывания в весьма серьезном учреждении. И даже пожалела молодость и глупость, которые толкают меня на всякие авантюрные выдумки.

– Вы решили выбрать фотографии из архива Интерпола, потому что понимаете – эти люди в международном розыске, информацию по ним получить весьма трудно, да?

– Я ничего не понимаю, – сдалась я и честно решила прекратить на сегодня думать и понимать, пока не посплю хотя бы пару часов.

– Ну вот видите! – удовлетворенно кивнула Чуйкова. – Распишитесь, что не обнаружили среди предоставленных вам фотографий лиц, похожих на нападавших. И знаете что? Инга Викторовна, мне правда хочется вам помочь. Я понимаю – погибли ваши родственники, это очень болезненно, я все понимаю. Но советую подумать хорошенько, прийти сюда и написать чистосердечно, как все было тогда в квартире с Ладушкиным. Ладненько?

Я ничего не отвечаю, потому что только что решила прекратить думать. Но моя интуиция, вероятно, не имеет отдыха, потому что я вдруг спрашиваю:

– А где Ладушкин?

– Инспектор Ладушкин лежит в Пироговке с тяжелейшей черепно-мозговой травмой.

– Значит, он жив, – обрадовалась я. – Разговаривать может?

– Может.

– Тогда что я здесь делаю? Какое чистосердечное признание? Он должен был сказать, что его ударила не я!

– Со слов Ладушкина, он не видел нападавшего.

– Да нет, вы подумайте, мы с ним в коридоре, так? – Поскольку Чуйкова, скривившись, начинает искать в бумаге запись, так это или не так, я некоторое время жду. Нашла. Кивает. Я продолжаю: – Мы в коридоре, он отковыривает дверь в ванную. И этой дверью, с той стороны ванной его бьет Лопес! Ладушкин падает, после чего этот же Лопес ударяет его по голове гвоздодером.

– «Выбитая дверь ударила меня, и я упал на пол, после чего почувствовал сильный удар по голове», – бесстрастно зачитывает Чуйкова. – «Перед ударом я заметил только женские ноги в черных колготках и в туфлях на высоких каблуках».

– Слава богу! – Простонав это, я укладываюсь головой на стол, подложив под нее руку. – Я была в джинсах. Даже самый невнимательный мужчина, даже тот, которого ударили гвоздодером по голове, может отличить джинсовую ткань от колготок.

Взглянув на Л.П. Чуйкову, понимаю, что мое заявление о мужчинах успеха не имеет.

– Послушайте, но вы-то должны понять, что женщина не может надеть туфли на шпильках под джинсы! – продолжаю я уже с отчаянием.

– Обычная женщина – нет. Но вы же зарабатываете воплощением фантазий, так? Распишитесь.

– Не распишусь. Теперь это дело принципа. Я видела именно этих людей, что бы вы там ни думали о моих фантазиях.

– Как хотите, – пожимает плечами Чуйкова. – Распишитесь здесь. Это подписка о невыезде. Кстати, Изольда Грэмс – это?…

– Моя бабушка.

– Ваша бабушка выпросила у начальства разрешение на захоронение. Теперь, раз вы утверждаете, что узнали нападавших, в целях продолжения следствия я вынуждена просить вашу семью повременить с похоронами. Я дам распоряжение в морг, а вы постарайтесь успокоить бабушку. Обещаете?

– Что именно? – прячу я глаза.

Успокоить.

Я неуверенно киваю. Успокоить так успокоить.

– Ну вот и ладно. Расскажите на прощание, что такое у вас дневная фантазия.

– Ладно. – Я недолго думаю. Я даже и не думаю вовсе, а просто представляю, что для Чуйковой Л.П. на заказ можно было бы снять подсвеченную солнцем ромашку с маленькой синей бабочкой на ней. Рядом, на траве – использованный шприц с остатками подкрашенной кровью мечты, нож и… И мертвый белый голубь со спутанными жемчужной ниткой судорожно сведенными лапками. А представив, мстительно предлагаю: – Можно, к примеру, показать увеличенного в тридцать раз паука, поедающего пойманного насекомого. При увеличении паутина кажется стальной проволокой, на лапках видны все щетинки, но особенно хороши челюсти, и еще, знаете, интересно наблюдать, как паук выделяет капельку смеси изо рта и начинает плести из нее паутину.

– А почему это именно дневной сон? – брезгливо содрогнувшись, интересуется Чуйкова.

– Когда на паутину падает солнце, она блестит и режет пространство. Увеличенных насекомых лучше показывать на ярком свету. – Я встаю, расписываюсь. – Вот, к примеру, изумрудная оса, кусающая таракана…

– До свидания! – громко приказывает Л.П. Чуйкова, роется в сумочке, достает салфетку и закрывает ею рот.

За эти секунды я успеваю забрать со стола два листка с фотографиями Лопеса и Кукушкиной.

Почему я поехала на Ленинский в Пироговскую больницу, а не поехала спать, объяснить трудно. Вероятно, я решила, что если лягу, то просплю сразу дня два, не меньше, и пропадет вся острота ощущений от несправедливого обвинения Чуйковой Л.П., не говоря уже о подписке о невыезде. Пока я плутала между корпусами, в сумочке зазвонил телефон.

– Это я, – сказала трубка голосом моего возлюбленного, предпочитающего мясную начинку романтической клубнике с апельсинами.

– Не может быть, что, уже суббота? – ужаснулась я.

– Нет. Не суббота. Но я очень захотел тебя увидеть.

– Вот так, вдруг?

– Да. Давай посидим где-нибудь в приличном месте и поговорим.

Я задумалась. Всякое бывало. Однажды мы занимались любовью в подземном переходе Курского вокзала. И на лавочке у гигантского памятника Ленину возле детской библиотеки, и в выключенном фонтане в Петергофе. Но еще ни разу мы не встречались для того, чтобы поговорить!

– А… как меня зовут? – осторожно поинтересовалась я. Голос голосом, а вдруг это совсем другой мужчина ошибся номером, когда звонил совсем другой женщине, с которой он тоже встречается по субботам?

– Тебя зовут Инга, прекрати шутить. Ты у меня одна, словно – кто? Правильно, в небе луна.

– Не знаю, как бы это сказать, но за последние два дня столько всего произошло…

– Ты не в форме?

– Да. Именно так. Не в форме. У меня синяк, ссадины в разных местах и подписка о невыезде.

– У тебя появился другой мужчина?

– Нет. Правда, я как раз сейчас собираюсь посетить одного человека в больнице, но его трудно назвать мужчиной. Он лежит в больнице, это раз, и совершенно не может отличить джинсы от колготок, это два.

– Ну, ты меня успокоила. Где эта больница?

– На Ленинском.

– Тогда – в кафе у Гагаринской, помнишь его? Через час.

Ладушкина я узнала по длинному острому носу и по напряженному правому глазу, уставившемуся на меня с остервенением. Голова его была забинтована, левый глаз закрыт повязкой, на шее установлен гипсовый воротник, так что говорить он мог, только не двигая нижней челюстью. Сразу и сказал, как только я тихонько прошмыгнула в дверь:

– Ачем ты ту?

– По делу пришла, с допроса, – доложила я, присаживаясь на стул у кровати.

– Опоала?

– Да. Опознала, хоть это и не понравилось вашей коллеге.

– Ура.

– Она не дура, она закомплексованная. А вы зачем написали, что это я ударила вас гвоздодером?

– Ты… ура…

– Я дура? Почему? – заинтересовалась я.

– Ты не ила.

– Я знаю, что не била. Ладно, если у вас брали показания, когда вы уже были в этом гипсе, тогда все понятно. Ваши коллеги обошлись без шифровальщика, да? Написали, как поняли. Вы не нервничайте, просто моргайте, если согласны. В вашей объяснительной написано про ноги в колготках и в туфлях на шпильках, так?

– Не аю.

– Как это не знаете, мне только что зачитали! Ладно, пойдем с другого конца. Вы видели женские ноги в колготках и в туфлях на каблуках, когда лежали на полу? – Я начинаю звереть.

– Ну и ш-што? – шипит Ладушкин.

– Как это – что? Вы можете сказать, что там были не мои ноги! Я же была тогда в джинсах и кроссовках!

Ладушкин скашивает глаза вниз и напряженно смотрит.

– Ну? – Я встаю и демонстрирую ему свои джинсы с артистичными прорезями на коленках. – Вспоминаете?

Ладушкин закатывает глаза вверх, до сильно выступивших белков.

– Я идел ноги бе шанов.

– Ну, будут вам сейчас ноги без штанов! – Стащив джинсы, я становлюсь на табуретку ступнями в носках. – Так хорошо видно? Повернуться? Еще повернуться? Внимательно смотрите, исполнительный вы наш! Видите, там были совсем не мои ноги! Может, мне надеть черные колготки и шпильки и потоптаться на вашей кровати?! Возле вашего лица, чтобы провести настоящий следственный эксперимент?!

– Да! – внятно говорит Ладушкин.

Тут я прихожу в себя, осматриваюсь и обнаруживаю, что остальные больные в палате изогнули свои загипсованные тела в максимальном напряжении, чтобы удобнее было смотреть.

– Вы бессовестный гад, – говорю я, надевая джинсы. – Так вам и надо! Как вы посмели подписать показания, что не знаете, кто вас ударил?

– Я не аю!! – Ладушкин бьет ладонью по простыне.

– Но это же была не я! Это вы могли сказать?!

Вытаскиваю из сумочки свернутые листки, расправляю их и показываю Ладушкину. Он забирает их и долго всматривается правым глазом.

– Окуда?

– Из архива Интерпола. Узнаете кого-нибудь? – Тут я замечаю, что Ладушкин смотрит своим глазом мимо листов на меня. Показывает пальцем на тумбочку. Я открываю. Показывает на книгу. Достаю книгу. Из книги Ладушкин достает свернутый лист, расправляет и дает мне.

– Что это? «Носовой платок, ключи, предположительно от квартирных замков с брелком в виде насекомого в янтаре»… Это опись вещей, которые у меня нашли в кармане! Что вы хотите сказать?

Отобрав лист, Ладушкин ногтем пытается что-то подчеркнуть, рвет бумагу, сердится и таращит глаз.

– Ну и что тут? – Я смотрю на запись над дыркой: – «Маленький ключ, предположительно от кейса или банковской ячейки с надписью „пи-си“ латинскими буквами и цифрой девять». Ну и что? Ну, ключ…

Тут я вспоминаю, что этот ключ лежит у меня в сумочке в кошельке. Ладушкин цепко хватает меня за руку и тянет к себе.

– Ты нашла ключ на балконе, в земле? – чисто говорит он, потому что для этой фразы напрягся, приподнял голову и оттянул другой рукой от подбородка гипсовый воротник. – Знаешь, от чего он?

Я испуганно качаю головой.

Ладушкин отпускает мою руку, перестает оттягивать гипс и осторожно кладет голову. Он закрывает глаз и некоторое время просто громко дышит. Я думала, что ему больно, уже хотела проявить сочувствие, но тут глаз открылся и посмотрел на меня с такой злобой, что я на всякий случай отошла от кровати подальше.

– Поправляйтесь, – говорю я, пятясь к двери. – И не волнуйтесь ни о чем, я подписала подписку о невыезде, никуда не денусь, поправитесь и потом допросите меня хорошенько, ладно? У меня тридцать шестой размер ноги, в следующий раз приду в черных колготках и на шпильках, чтобы вы точно сопоставили, потому что у той женщины нога не меньше сорокового. Только вы за это время не подписывайте ничего, ладно? А то на меня из-за вас навесят все бандитские нападения в городе с употреблением гвоздодеров.

Пока Ладушкин исступленно стучал кулаком по кровати, я у двери изобразила всем остальным больным по улыбке.

В кафе накурено. Павел сидит за столиком у окна, зажав щекой телефон, и тычет ручкой в бумаги. Остывший кофе в чашках уже не парит, мой возлюбленный кивает мне, не отрываясь от деловых переговоров, и дергается, приподняв на секунду над сиденьем стула попу. Это, вероятно, намек на условную галантность – он как бы встал, обошел столик, усадил меня, придвинув стул, вернулся на свое место. Правильно, чего вскакивать. Вон, официантка за стойкой вообще смотрит на меня с подозрением, не стащу ли пару чайных ложек. Выпиваю остывший кофе и решаю, что смотреть в зеркальце на себя не стану, пока не высплюсь. Чтоб уж не доводить мой воинствующий пессимизм до стадии отчаяния. Смотрю на бодрого делового Павла, на узел его галстука под чистейшим воротничком рубашки, на безупречно подобранный цвет нитки, которой пришита пуговица на пиджаке цвета спелой горчицы – вторая сверху. Он прикрывает на секунду телефон ладонью и спрашивает, что мне заказать. Ленивым жестом отказываюсь от всего сразу и выпиваю его остывший кофе. Если он не прекратит разговаривать по телефону, когда я досчитаю до тридцати, – уйду. Один. Два… На «двадцать шесть» Павел убирает трубку и радостно улыбается мне белейшими ровнейшими зубами.

– Эй! – Он проводит ладонью у моего лица, я вздрагиваю, потому что впала в задумчивость. Он опять успел. Еще бы четыре секунды, и я должна была встать. Он всегда успевает. Сколько раз уже я ставлю сама себе подобные условия спонтанного эксперимента? Если он не позвонит через четыре минуты!.. Он звонит через три. Если он не поздравит меня до шести вечера!.. И посыльный приносит розы в пять сорок.

– Давай поедем ко мне и завалимся поспать дня на три, – предлагаю я, остановив его ладонь.

– Котенок, у меня дела. Нам нужно поговорить. Ты можешь говорить? Что с тобой? Депрессия?

Я пожимаю плечами.

– Ладно, если ты плохо себя чувствуешь…

– Я отлично себя чувствую. Правда, мне пришлось ночью сидеть у гроба… – Взболтав осадок в чашке, я выплескиваю его на блюдце и уточняю: – Возле двух гробов.

Не рассчитала. Коричневая жижа разлилась по столу. Я покосилась на официантку, та как раз удовлетворенно вздыхала, покачав головой: ничего другого она и не ожидала от девицы с синяком под глазом и в рваных джинсах. Ну и черт с ней. И на столе отлично видно, что меня ждет. Дальняя дорога, расставания и встречи. Встречи растеклись далеко, подмочив выстроченную вышивкой салфетку. Судя по торжественному лицу Павла, его предстоящий разговор – предвестник расставания.

– Инга, почему ты все время говоришь о морге, о покойниках, а теперь еще и о гробах?! – Снисходительно улыбнувшись, как после шалости непослушного ребенка, Павел промокает кофейный осадок.

– Это, вероятно, оттого, что я не воин. – Я удрученно киваю головой. – Вот если бы я была воином, то говорила бы о сражениях, победах, оружии…

– Послушай, может быть, я в твоей жизни ничего не значу, но я обещал принять решение о нас с тобой, и принял его.

– Ты разводишься с женой?! – Я так удивилась, что схватила вторую чашку и вылила осадок из нее. В этот раз точно попала, на блюдце. Ну вот, ничего здесь нет, легкие перемены в личной жизни, не более того. А уж если Павел решил официально поменять свою жену на меня, это не назовешь легкими переменами!

– Помолчи, дай я скажу, и перестань хулиганить. – Теперь и Павел покосился в сторону бдительной официантки. – Не воспринимай все драматично, но ты у меня не единственное утешение и расслабление в напряженных буднях. У меня есть еще одна женщина, с которой мне хорошо. Не так, как с тобой, это совсем другое, но все-таки…

– То есть это не жена? – тупо уточняю я.

– Нет. Жена – это свое, родное, а ты – экзотика, всплеск энергии, вихрь радости.

В этом месте я всмотрелась в Павла более внимательно, для чего придвинула поближе свое лицо к его – виновато-напряженному.

– То есть ты не считаешь меня слабой и требующей внимания убогонькой тихоней?

– Это ты – тихоня? – ухмыляется Павел. – Ты выдумщица, энергичная фантазерка, одаренная, талантливая личность и выносливый сексуальный партнер без комплексов!

Откинувшись на спинку стула, я наслаждаюсь нахлынувшим на меня чувством глубокого удовлетворения. Где-то далеко, на грани воспоминания о вынырнувшем из воды голом мужчине с красными лебедиными лапами в руках, заблудилась совсем другая характеристика. Но ту придумала женщина, кто знает…

– Если ты говоришь не о жене, то о ком?

– Эта женщина старше меня, давняя связь. Мы знакомы еще с института, она, собственно, сделала меня тем, кто я есть. Она меня воспитала. Определенный взгляд на мир, корректность в чувствах, образовательный уровень в области искусств, умение анализировать и добиваться своего в любых контактах – все это у меня от нее.

– Она – не фантазерка? – Я решаю выяснить все подробнее.

– Нет, – улыбается Павел и опускает глаза.

Его легкая стеснительность и нежность при воспоминании об этой женщине удивляют меня. Я никогда не видела на этом лице виноватого, растерянного выражения.

– Тогда, вероятно, ее не назовешь сексуальным партнером без комплексов?

– Это совсем другие отношения, пойми! Это другой мир, внутренний мир общения.

– А по каким дням ты ее посещаешь?

– В среду, – решительно отвечает Павел.

– Среда… А жена знает?

Он кивает, потом еще раз кивает, потом становится похожим на китайского болванчика.

– И про меня жена знает? – возбуждаюсь я.

Он кивает и кивает…

– А эта женщина… Которая тебя воспитала, она про меня знает?!

Дернувшись, его голова решительно качается теперь уже не вверх-вниз, а из стороны в сторону.

– К чему эти вопросы, Инга? – Голова наконец остановилась и уставилась на меня увлажненными, вероятно, от одновременного воспоминания о трех женщинах сразу, задумчивыми глазами.

– Я подумала, вдруг ты захочешь, чтобы мы собрались как-нибудь втроем…

– Исключено. Я не хочу терять никого из вас, вы мне очень дороги, поэтому я решил…

– Слушай, – перебиваю я, заинтересованно подавшись вперед, – а кто тебе пришил пуговицу?

– Пуговицу? – Он удивленно осматривает себя где-то в области живота, а потом между ног.

– Вот эту пуговицу на пиджаке, вторую сверху!

– Не знаю, какая разница! Почему ты все время говоришь не о том? Дай мне закончить.

Собравшись и применяя для привораживания собеседника легкие движения ухоженных кистей рук (что должно, вероятно, свидетельствовать о его умении грамотно и не слишком навязчиво удерживать внимание), бдительно предотвращая попытки вопросов с моей стороны, не отрывая своих зрачков от моих, Павел заканчивает минут десять. За это время я успеваю справиться с болезненным удивлением от его внезапного откровения и даже сделать некоторые выводы:

– Пуговицу пришивала не я, значит, это была либо жена, либо духовная наставница Среда. Скорее всего – жена, я следую логике: для тела – я, для духа – Среда, для хозяйства – жена…

Жена знает обо мне – Субботе и о Среде… Среда знает о жене, но не знает обо мне… Я знаю о нас троих, это свидетельствует, что потребности плоти и бытовых удобств преобладают в мужчине над потребностями духа… Он не имеет понятия, кто пришил пуговицу, проявляя тем самым возмутительное равнодушие и убогость в восприятии нашего четырехмерного мира…

– Инга! Ты меня не слушаешь?

…Через час я разглядываю свою постель с наслаждением гурмана. Я люблю спать, люблю сны, никогда не боюсь просыпаться, а проснувшись, всегда радуюсь новому дню. И сейчас, стоя совершенно голой перед большой – три двадцать на три – кроватью, с капельками воды на теле после теплого душа, я расставляю руки в стороны, становлюсь на цыпочки и падаю лицом вниз на покрывало. Матрац подо мной дергается, подбрасывая тело, потом я катаюсь туда-сюда, захватив край покрывала, и оказываюсь в разноцветном шелковом коконе. Дернувшись несколько раз, убеждаюсь, что тело достаточно сковано. Это у меня с детства. Я всегда заматывалась в одеяло, чтобы не улететь во сне и не заблудиться. Последнее, что я делаю, – запоминаю, что за окном – вторая половина дня, пасмурно, там сентябрь срывает в судороге своих последних дней листья с деревьев, как ненужные уже объявления о приходе осени. Не успеет…

Пока сплю, я не знаю, что:

… мой отец провел ночь с моей матерью, после которой и у нее и у него остались на лице и на теле следы побоев…

… начальник следственного управления наконец справился с непонятным раздражением и чувством пережитого насилия, которые его не покидали с момента ухода бабушки. Он заставил себя вспомнить минуту за минутой их разговор, а вспомнив, страшно возбудился, потребовал к себе следователя Чуйкову Л.П. и нервно объяснил ей, что Изольда Францевна не могла опознать своего зятя по зубам, поскольку его тело лежало в морге без головы, а значит!.. Либо она видела его мертвую голову, либо издевается над офицером из органов, и в том и в другом случае похороны надо немедленно отменить, по Изольде Францевне сделать запрос, дело об убийстве супругов переставить из висяков в особо важные! Все!

… следователь Чуйкова Л.П., не обнаружив в морге тел Латовых, впала в состояние долго не проходящего удивления, потому что, даже позвонив в похоронное бюро «Костик и Харон» и получив достоверную информацию и копии квитанций за услуги, она так и не смогла объяснить необходимость столь поспешного рассветного захоронения с элементами языческого прахопоклонения (молодые люди из бюро насплетничали)…

… инспектор Ладушкин также настаивал на более тщательном расследовании убийства мужа и жены Латовых и разругался в больнице со следователем Чуйковой Л.С., применяя при этом грубые приемы жестикулирования, чем довел Чуйкову Л.С. до истеричных высказываний. Поскольку объяснить Ладушкину в гипсовом воротнике, что тела убитых уже захоронены в страшной и необъяснимой спешке, она так и не решилась, а дело это с обезглавленными трупами считала, учитывая всплеск сатанинских сект, совершенно безнадежным висяком…

… к соседке Ханны позвонил в дверь гость и, выслушав ее душераздирающий рассказ про убийство супругов, молча положил принесенные семь роз под дверь Латовых…

… мне много раз звонил по телефону Лом, потом он приехал и подсунул под дверь записку…

… улетели все лебеди с пруда…

Я проснулась оттого, что в дверь настойчиво звонили, и от ясного ощущения, что по мне кто-то ходит. Странный скрежет когтей по шелку, вот этот кто-то остановился на пояснице. Открыв глаза, я сначала, как всегда, уставилась на фотографию бабушки и дедушки в подростковом возрасте, потом, скосив глаза до болезненного ощущения, смогла разглядеть, что на моей спине стоит большой белый попугай. Он стоял на одной лапе, поджав другую к брюху, так что из перьев на животе свисали три коричневых когтя. Я пошевелилась. Попугай тут же распушил свой розовый хохол на голове, стал на обе лапы и еще решил придержать меня острым загнутым клювом.

– Брысь!..

Я начала кататься по кровати, чтобы размотать покрывало. Попугай воспринял это как приглашение к честному бою. С резкими громкими криками он взлетал и садился на меня, стоило только на секунду замереть. Размотавшись и улучив момент, я накрыла его покрывалом, а потом обложила трепыхающегося попугая со всех сторон подушками. Я собралась сначала выпить кофе, потом одеться и отнести его хозяйке, но задумалась, не нагадит ли он на кровать, пока я буду на кухне.

– Ты, поганая крикливая курица! – Погрозив трепыхающемуся под покрывалом комку, я с удовольствием потянулась – одна капля, только одна капля! И я выдеру весь твой розовый хохол на макушке!

Попугай тут же затих.

В дверь больше не звонили.

Я пошла на кухню и включила музыку.

Но спокойного кофе не получилось. Во-первых, на кухонном столе и на холодильнике я обнаружила серые кучки помета. Во вторых, на диске «классика» под номером один был Чайковский, и я сразу стала думать, не останутся ли в моей кровати после попугая живущие на нем насекомые?

Дело в том, что полгода назад Лом монтировал пляски увеличенных в сто пять раз блох под музыку Чайковского, и для меня эти чудовищные кровососы с фантастическими челюстями теперь были неотъемлемой частью любого произведения Чайковского.

Пришлось одеться, оставить кофе остывать, замотать попугая в покрывало, чтобы отнести его хозяйке. В этом был и приятный момент – я размахивала покрывалом, в котором попугай, как в мешке, трепыхался и квохтал, и получала от этого садистское удовольствие.

Открыв дверь, я как раз энергично разрабатывала начинающий заживать плечевой сустав, делая круговые движения рукой с замотанным в покрывало попугаем, поэтому не сразу заметила сидящего на ступеньке Павла.

– О! – радостно воскликнула я, продолжая вращательные движения рукой.

– Ты дома? – Он встал, а попугай, услыхав чужой голос, завопил в покрывале с отчаянием смертника. Павел от его крика дернулся, и на ступеньки попадали короткоствольные розы. Именно такие я и люблю – маленькие, полураскрытые. Тридцать две штуки. Это я потом посчитала, когда отдала попугая.

А сначала я решила побыстрей избавиться от орущей птицы.

Когда соседка открыла дверь, я жестом фокусника взмахнула покрывалом, попугай вывалился и побежал по полу, стуча когтями. А я все взмахивала разноцветным шелком, из которого вылетали белые перышки, а соседка с заплаканными глазами причитала, что попугай пропал так давно, что она уже предположила худшее, что она звонила мне в дверь, что она выпила пузырек валерьянки, что я – подарок господа. И если вернувшийся из плавания муж разрешит, они с удовольствием подарят дорогого попугая мне, раз уж он без меня жить не может…

– Двадцать семь, двадцать восемь… – Я ползаю по ступенькам, подбирая розы, – как хорошо, что ты меня разбудил, тридцать, тридцать одна… сейчас вечер или утро?

– Сейчас суббота, – тоном обделенного вниманием маленького мальчика сообщает Павел.

– О!.. – Я выпрямляюсь, подобрав последнюю розу.

Заметив на моем лице растерянность, Павел, поколебавшись, решительно входит в квартиру и обходит одну за другой комнату, кухню, ванную, туалет и кладовку. Все это – в полнейшем молчании, не выпуская из рук свой «дипломат». Он мою растерянность понял по-своему, уж не знаю, кого он хотел найти, может быть, мужчину четверга? А я просто лихорадочно вспоминала, есть ли у меня в холодильнике свежая клубника. Так… Апельсины есть, лимон есть, клубники нет. Выпив остывший кофе, вспоминаю о банке с персиковым компотом.

– Ты одна, – с оттенком разочарования в голосе сообщает Павел, оставив наконец свой «дипломат» и начав раздеваться. – Тогда почему так долго не открывала? Почему сняла постельное белье, когда я позвонил? А?

– Я спала.

В шкафу всегда висит наготове свободная вешалка для его пиджака. Того самого, на котором кто-то мастерски пришил пуговицу. Вторую сверху.

– А откуда у тебя живая курица? – Павел снял брюки и тщательно расправляет их перед повешением. На брюки прицепилось белое перо.

– Это не курица. Это попугай. Почему ты раздеваешься?

– Как это – почему? Ты и правда тогда после кафе завалилась поспать и до сих пор не вставала? Тогда я должен тебя удивить. Сегодня суббота. Утро, – он смотрит на часы и начинает расстегивать ремешок на запястье, – половина одиннадцатого. Сознаюсь, что твое предложение провести три дня в постели я воспринял как шутку и не предполагал…

– Я не предлагала тебе провести три дня в постели. Я предлагала просто пойти и поспать со мной.

– Ладно. Ты поспала на славу и, надеюсь, готова к подвигам?

– Через полчаса, – обещаю я, иду на кухню, разбиваю в миксер первое яйцо. Приготовив второе, застываю с ножом в руке. Что-то здесь не так – то ли помет на столе и на холодильнике, то ли медленное и тщательное раздевание мужчины, теперь разглядывающего с исследовательским интересом белое перышко на матраце.

Открываю банку, отпиваю компот. Достаю вилкой первую половинку персика, половинка скользит по доске, но дольки получаются ровные, и запах вполне пригоден – резкий и горьковатый. Зреющее во мне легкое сопротивление нельзя назвать бунтом, и странно, что о серебряной ложке я вспомнила именно в эту минуту, отделяя белок от желтка. Еще «страньше» стало, когда на слизистую поверхность оранжевого желтка в кучке сахара упала слеза. Я даже не поверила, провела тыльной стороной ладони по щеке. Потрясающе! Эта слеза, наверное, пробралась из самого сердца, подкралась, минуя нервные окончания и импульсы мозга. Ее появление переключило мои мысли в новое русло. Я стала думать, достаточно ли будет для полного завоевания сердца мужчины присутствия в тесте слезы из моего сердца, или все-таки воспользоваться советом бабушки?

Тогда, в подвале, выслушивая ее наставления, я решила, что ни за что не проделаю такого с Павлом, что же изменилось с тех пор? Почему я готова не только наплакать в тесто, но (простите меня, все мудрые хранительницы очагов!) и плюнуть туда?! Кое-как успокоившись, правда, успев уронить в крутящуюся в миксере бело-желтую массу еще пару слезинок из несчастного сердца (это уже точно прямо из сердца, потому что голова моя в этот момент была занята обдумыванием, как и где засунуть в себя серебряную ложку!), я нарезала персики, очистила апельсины, достала бабушкину ложку, помыла ее и пошла в ванную.

– Полчаса прошло! – крикнул мужчина, когда я озадаченно прикидывала в темной ванной, как поудобней устроиться.

Оказывается, он застелил свежее белье, разделся догола, сел на кровати и, чтобы не терять времени даром, как раз просматривал очень важные бумаги, разложив их вокруг себя. Голый возбужденный мужчина, вникающий в деловые бумаги на белоснежных простынях огромной кровати!.. Почему-то сегодня это показалось мне извращением, хотя я должна была привыкнуть, что его организм если уж настроился на выполнение некоторых функций, то настроился основательно, и никакими деловыми бумагами этот настрой не уронить.

– Через десять минут будут пирожки.

– Котенок, я не голодный. А тебе, кстати, не мешало бы поесть. Прыгай сюда и расскажи, что тебе снилось эти два дня.

– Сначала – пирожки!

– Ну пожалуйста, я не хочу сладкого. Если тебя не затруднит, откроешь после мне баночку сайры, ладно?

– Хотя бы один пирожок попробуй! – Я неумолима.

– Я уже их пробовал, у тебя всегда одни и те же пирожки.

– Нет! Сегодня – другие! – категорично заявляю я и не вру. Потому что сегодня они не с клубникой, а с консервированными персиками.

– Ну, тогда ладно, – сдается мой возлюбленный, и первый горячий пирожок я скармливаю ему с руки, пока он надевает на меня развратное кружевное белье цвета давленой перезревшей вишни, пояс, ажурные чулки, тонкие длинные черные перчатки…

Через полтора часа я, потягиваясь и разрабатывая плечевой сустав, прошлась по комнате, разглядывая остатки вина в бутылке на журнальном столике, два фужера на тонких ножках, блюдо с пирожками и тридцать две розы в широкой вазе. Итак. Павел съел четыре пирожка. Я, кстати, три. Интересно, как это скажется на моем собственном либидо? А это что такое? У шкафа на полу лежит моя записная книжка. Мой многострадальный недавно восстановленный, а потом потерянный блокнот с важнейшими адресами и телефонами!

– Эй! – Я безжалостно расталкиваю уснувшего Павла. – Ты нашел мой блокнот?

– М-м-м… – мычит он, отказываясь проснуться и впасть в состояние исступленной влюбленности после четырех пирожков. Или еще рано? Может быть, мои внутренние соки должны перевариться в желудке мужчины полностью?

Он не мог найти мой блокнот. Или мог?… Допустим, я его обронила на выставке. Когда мы случайно встретились на выставке?… Я с Ломом и Павел с женой и двумя девочками? Это было перед предпоследней субботой, он бы отдал в прошлый раз… Допустим, я обронила его в каком-нибудь съемочном павильоне, на станции, на улице, в конце концов, и кто-то нашел блокнот и позвонил по телефону именно Павлу… Не получается. Потому что в этом блокноте нет телефона Павла. В предыдущем – был его телефон, а в этом – нет. Как нет телефона бабушки, мамы, Лома и подруги детства Лаврушки. Их я помню наизусть. Ладно. Если уж охранять очаг, так всеми доступными способами!

И я открыла «дипломат» Павла.

Перерыв основательно его содержимое, натыкаюсь на коробочку от кольца. Трепыхнулось сердце. Колец он мне еще не дарил. Смотреть?… Не смотреть?… Несколько секунд соображаю, сумею ли потом в момент подарка изобразить на лице восторженно-удивленное выражение, если увижу кольцо заранее. Тут же злорадно показываю сама себе язык. Размечталась! С чего это я решила, что кольцо – мне?! А Среда, и жена, в конце концов, на что? Решительно открываю коробочку. Там нет никакого кольца. Коробочка равномерно заполнена какой-то гадостью вроде серого пластилина, и в этой мягкой массе отчетливо отпечатался маленький ключ. Я еще раз осмотрела внутренность «дипломата», осмотрела бумаги на коврике (потому что именно на коврике в коридоре его и открыла). Потому что то ли от пересыпа, то ли от утомления любовными играми я как последняя идиотка искала вывалившийся из этой коробочки ключик, пока не сообразила, что вижу что-то смутно знакомое. В груди похолодело. Встав с пола, я пошла в ванную, вытащила из корзины постельное белье, перевернула ее вверх дном, отодрала полоску лейкопластыря и посмотрела на ключ из цветочницы Ханны. Вернулась в коридор, приложила ключ к оттиску в коробочке. Он…

Я загрузила содержимое «дипломата» обратно, не заботясь об аккуратности. Сварила кофе и выпила его в спальне, разглядывая спящего мужчину. Я ничего не понимала, кроме того, что он – враг. Не совсем понятно было, в какой момент Павел сделал отпечаток. После первого раза он пошел в ванную первым. Но представить, что голый расслабленный мужчина при этом по дороге прихватывает коробочку, а потом обшаривает ванную в поисках тайника – это значит, во-первых, признать мужское коварство в той высокой степени, которая, как мне внушала с детства бабушка, просто невозможна у примитивных особей. И во-вторых, если уж он так быстро нашел тайник, грош цена моей интуиции хранительницы очага!

– Что случилось? – Проснувшийся Павел смотрит на меня, стоящую в дверях, почти со страхом.

– Убирайся, – категорично заявляю я.

– Инга…

– Убирайся немедленно. Я подожду на кухне, пока ты оденешься.

– Но почему? Я как раз…

– Потому что боюсь запустить в тебя чем-нибудь тяжелым.

– Почему я должен убираться?!

– Ты мне не нравишься. Ты не любишь мои пирожки, а когда кончаешь, у тебя изо рта течет слюна!

– Я обожаю твои пирожки, – понизив голос, заявляет мужчина, став на кровати на четвереньки. – Я обожаю тебя… – Теперь он осторожно слез на пол.

Я застыла, как загипнотизированная, в дверях, потому что никогда не слышала у Павла такого странного голоса.

– И я никуда не уйду, пока…

Тут, очнувшись, я бросилась в кухню, но не успела закрыть перед ним дверь. И на полу, между холодильником и батареей, случилось банальнейшее изнасилование. Больше всего меня поразил поток ласковых и матерных прозвищ, которые в этот момент выкрикивал обезумевший мужчина. Надо заметить, что я тоже кричала достаточно громко, потому что его рука, захватившая мои волосы, дергала их с неистовством, достаточным, как мне тогда показалось, для сдирания скальпа.

Первой моей мыслью, пока Павел, постанывая, поднимался с пола, было – поскорее одеться. Бабушкин рецепт сработал, это уже понятно, но, может быть, если я оденусь, моего запаха станет меньше? Пока Павел занялся пакетом кефира из холодильника, разодрав его уголок зубами, я незаметно отползла к двери и бросилась в спальню.

– Очень хочется есть, – заявил он, входя в комнату. – Что с тобой?

– Ничего… Пирожки есть не надо. Не надо! Они холодные и невкусные… – Я дрожащими руками застегиваю нижние пуговицы толстой шерстяной кофты. Легкие брюки остались незастегнутыми, черт с ними, но вот голые ступни…

Именно на них и уставился, тяжело дыша, совсем изнемогший от эротического буйства и выпитого литра кефира мужчина.

– Инга, я – дурак, – заявляет Павел, садясь рядом на пол и обхватив мои ступни ладонями. – Понимаешь, к сорока пяти накатывает вдруг понимание прожитой жизни… – Он поднял мою правую ступню вверх и прижал ее к лицу, я уцепилась за стул, чтобы не свалиться. – Что мы ищем, чего добиваемся? Счастье – рядом, нужно только осознать, понимаешь? – Задумавшись, он укусил меня за пятку.

– А… разве тебе уже сорок пять? – честно удивилась я, осторожно дергая ногой. Пока бабушка не сообщила о моем жизненном предназначении, мне в голову как-то не приходило незаметно заглянуть в паспорт близкого мужчины, поинтересоваться, в конце концов, его возрастом! Я даже вспомнила, что узнала фамилию Павла только на второй месяц знакомства. Меня укусили за пятку сильней. Я вскрикнула.

– Я хочу тебя съесть, понимаешь? Что-то произошло, я вдруг понял, что ты – единственно важная вещь. Вообще…

– Я не вещь.

– Кстати, о вещах! – радостно отвлекся Павел. – У меня для тебя подарок! – Он огляделся в поисках «дипломата» и пополз к нему по полу на четвереньках.

– Неужели – кольцо? – издевательски поинтересовалась я.

– Откуда ты знаешь? – удивился он на полпути.

Открыв «дипломат», он несколько секунд с ужасом разглядывал впопыхах забросанные туда бумаги, папки, две книжки, калькулятор, еженедельник, наушники для сотового телефона, коробочку для кольца, дорогую зажигалку, ручки и еще какую-то мелочь. И вдруг, вместо того чтобы начать выяснять, кто это злодейски все распотрошил (мой возлюбленный аккуратен до маниакальности), он просто все выкинул на пол и повернулся ко мне с умильным выражением на похотливо-глупом лице с кольцом в руке!

– Это тебе. – Пока он приближался, стуча коленками в пол, я быстро натянула второй носок.

– Спасибо, не надо.

– Надо! Это настоящий бриллиант, только маленький. Дай пальчик!

– Не надо! – Я отбиваюсь, Павел наваливается на меня, мы падаем со стулом на пол. Некоторое время молча боремся, потом он издает вопль победителя – он ухватил мой безымянный палец и, скорей всего, если быстро не расслабиться, сломает его. Расслабляюсь. Он тут же тащит палец в рот, посасывает его некоторое время, преданно глядя на меня сверху увлажненным собачьим взглядом. Это невыносимо. Достает изо рта мой палец, надевает на него кольцо. Велико. Ой, как мы огорчились, как мы рассердились!!

– Ничего, – успокаиваю я слезшего с меня огорченного Павла, – подаришь кому-нибудь еще, например Среде. Она старше, ей будет как раз!

– Ну почему ты такая жестокая? Не будет больше ни среды, ни пятницы, не воскресных домашних обедов, ничего не будет больше! Только субботы, сплошные субботы всю неделю!

Этого только не хватало.

В кармане горчичного пиджака на плечиках пиликает пейджер.

– Тебе пора! – Я с облегчением встаю с пола.

Павел с отрешенным лицом идет к пиджаку, достает пейджер и с размаху запускает им в стену. Вот теперь я пугаюсь.

– А что это мы так разнервничались? – осторожно интересуюсь я, отступая к двери и вспоминая инструктаж служителя зоопарка перед съемками тигра-самца. Не смотреть пристально в глаза, выдерживать твердость в голосе, настоять на своем, а потом ласково проявить голосом одобрение. – Неужели мы забыли, что я – всего лишь девочка субботы? Что нас дома ждет жена, дети? Почему, кстати, ты сегодня пришел с утра, а?

– Праздничный обед дома… В пять.

– Обе-е-ед! Пр-а-а-аздничный!

– Инга!..

– Молчать! Если хочешь меня видеть в следующую субботу, быстро одеваешься, складываешь чемоданчик и уходишь с прощальным поцелуем!

– Я остаюсь. К черту праздничный обед. Теперь – все поцелуи твои. Все, кроме прощальных.

От отчаяния и злости на саму себя – черт попутал меня с этой серебряной ложкой! – я тихонько взвыла, подошла к голому Павлу, сидящему на кровати, и залепила ему оплеуху. Я тут же испугалась и уже хотела было броситься его обнимать с извинениями, но он вдруг закрыл лицо ладонями и совершенно натурально заплакал!

– Бей меня, бей! Я – скотина!

Совершенно изнемогшая, сажусь на кровать рядом и тихо интересуюсь:

– Кто это – пятница?

– Так, ерунда… Не стоит разговора. Студентка одна.

– Первокурсница? – уточняю я просто для порядка, потому что по логике для необходимого комплекта у него уже есть домохозяйка жена, умный собеседник – Среда, обученная сексуальная партнерша без комплексов – Суббота, – не хватает наивной восторженности какой-нибудь малолетки.

– Лаборантка.

– Нам нужно расстаться на время, чтобы все хорошенько обдумать.

– Я уже все обдумал.

– А я нет! – повышаю голос, потому что силы на исходе. Уговаривала? Уговаривала. Била? Била! Если сейчас не уйдет – убью!.. Нет, нельзя. Чуть не забыла, я же не воин. – Мне надо в туалет, – сообщаю я непререкаемым тоном. – Я уединюсь, а ты за это время быстро оденешься и уйдешь. Таким образом мы избавим друг друга от прощального поцелуя.

Запершись в туалете, прислушиваюсь. Хлопнула дверь. Осторожно выглядываю. Вроде никого. Оседаю в изнеможении на унитаз, потому что двинуться с места нет сил.

Звонок в дверь. Нет уж, не дождешься! Еще звонок, длинный и настойчивый. А что, если теперь у этого мужчины на меня срабатывает такое мощнейшее сексуальное влечение, что он начнет высаживать дверь?…

Звонки прекратились, но кто-то равномерно долбит в дверь ногой. Подкрадываюсь на цыпочках и осторожно смотрю в глазок. С той стороны двери мне хорошо виден покачивающийся туда-сюда затылок. Я знаю этот затылок. Осторожно открываю замок, резко дергаю на себя дверь, и Лом, привалившийся к двери и долбящий в нее пяткой, падает в коридор. Некоторое время он лежит молча, разглядывая меня с недоверием. Потом набирает воздуха, но я успеваю первой:

– Молчи! Молчи, ничего не говори, сам виноват, какого черта долбишь ногой и ломаешь дверь!

– Я…

– Молчи! Я не могу пока разговаривать с мужчиной, вот успокоюсь немного, потом объяснишь.

Выглянув за дверь, осматриваю лестничную клетку, после чего запираю все замки.

Лом молча встал, снял куртку и поплелся в комнату. Я пошла ставить чайник. Осмотрела холодильник. Надо, надо что-то съесть… В этот момент я услыхала странное постанывание из комнаты и покрылась холодным потом. Не помню, как пробежала коридор, помню только, что я не смогла остановиться в дверях комнаты и набросилась на Лома, поедающего мои пирожки, с разбега. Мы свалились на пол (Лом сидел на подлокотнике кресла, держа в руках по пирожку), он тут же поперхнулся, а я, чуть не плача от отчаяния, пыталась одновременно постучать его по спине и выковырнуть изо его рта уже изрядно пережеванное тесто с апельсинами… маринованными персиками… лимоном и взбитыми белками!..

– Ты что?! Совсем ахинела?! – возмущенно просипел Лом, когда отполз от меня на безопасное расстояние и откашлялся.

– Извини, пожалуйста, милый Лом, прости меня, я только хотела сказать, что эти пирожки не надо есть. Они… они холодные, и вообще… У тебя кровь на подбородке.

– Не подходи! – Лом забился в угол. – Ты порвала мне губу. Знаешь, что я думаю?

– Лом, извини…

– Я думаю, что ты ко мне неравнодушна!

– Я только хотела отнять пирожки!

– А зачем ты засовывала мне пальцы в рот, а? Ахинея, я тебя очень люблю, ты мне самый близкий друг, но придется разбить тебе сердце.

– Как это? – ничего не понимаю я, осторожно и медленно, как дикому раненому зверю, протягивая Лому салфетку.

– Короче, я пока еще не могу определиться со своей сексуальной ориентацией, понимаешь?

Я сажусь на пол и смотрю на толстого потного Лома с окровавленным ртом.

– Ладно, не надо меня щадить. – Опустив голову в колени, совершенно натурально я всхлипываю. Заплакать мне сейчас ничего не стоит, удивительно даже, что до сих пор я не свихнулась.

– Ну, в общем, у меня есть друг, который… который меня в этом отношении устраивает. – Жалостливый Лом решается, подползает ко мне и осторожно гладит по плечу. – Так что…

Кусая губы, чтобы не рассмеяться, осторожно поднимаю голову и смотрю в близкие глаза в желтых ресницах.

– Ты меня больше не боишься?

– Нет. – Он подвигается поближе. – Я вас хотел познакомить, да он стесняется.

– Сердишься?

– Да что ты, я сам виноват, надо было давно тебе сказать…

– Тогда пошли в кухню, там есть аптечка. Заклею тебе угол рта.

Пошатываясь и нежно поддерживая друг друга, плетемся в кухню.

– У тебя не отвечает телефон. Я приходил и вчера, и позавчера, а сегодня, когда увидел, как этот твой… любовник выбежал из подъезда, почувствовал неладное. Понимаешь, он выбегает, весь красный, что-то бормочет сам себе и еще машину пнул ногой.

– Машину? Свою новую машину, возлюбленную понедельников, вторников и четвергов? Не может быть! – Я намазываю паштетом гренки из тостера и подсовываю взволнованному Лому.

– Да, свою машину, и так сердито пнул, туфлей в дверцу, потом запрыгал на одной ноге. Я испугался. Я подумал, что с тобой что-то случилось. Постучу, думаю, минут десять, и пойду за слесарем…

– Сколько ты съел пирожков? – перебиваю я Лома, и он застывает с откушенным бутербродом у плохо теперь раскрывающегося рта.

– Ахинея, если ты опять…

– Сколько?!

– Два… с половиной. Половину третьего ты, наверное, выковыряла.

– Ну как можно за полминуты проглотить три пирожка! – завожусь я. – Это вообще вредно для здоровья – так заглатывать пищу!

– У тебя очень вкусные пирожки, чего ты вообще прицепилась? Не подумай, что провоцирую, но у тебя это нервное явление, – Лом показывает на пластырь у рта, – или личностный психоз на фоне неразделенной привязанности? Я к тому, что те два, которые теперь валяются на полу, их-то можно доесть?

Чтобы опять не сорваться, мне приходится пройти в комнату, делая по дороге глубокие вдохи и выдохи, включить телефон, поправить покрывало на кровати, подобрать с пола два раздавленных пирожка и запрятать их вместе с остальными на блюде в шкаф под чистое белье.

– Зачем ты пришел? – кричу я, вытаскивая пылесос.

– Да просто работу предложили, хотел посоветоваться. – Он появляется в дверях, осматривает журнальный столик, не обнаруживает блюдо и тяжело вздыхает. – Понимаешь, одна охранная фирма хочет снять ролик про себя, ну и…

– У нас что, такое плохое положение с финансами? – Я говорю «у нас», потому что Лом заведует небольшим совместным фондом, куда мы скидываем часть заработанных денег на непредвиденные нужды, например на покупку новой техники или ремонт поврежденной. – Почему это ты собрался снимать охранное агентство? Подожди, дай угадаю… Служебные собаки?

– Нет, – мнется Лом, – не собаки.

– Ладно. – Меня вдруг посетила одна идея. – Это хорошая фирма?

– Не знаю. Что такое в наше время – хорошая частная охранная фирма? Если ты интересуешься уровнем их подготовки, то наверняка туда пришли голодные военные или уволенные в запас фээсбэшники, а если…

– Они охраняют сейфы?

– Сейфы? Понятия не имею. А у тебя есть сейф, который нужно охранять?

– Поехали немедленно в эту фирму, поговорим, познакомимся с коллективом.

– Ахинея, подожди, ты еще не знаешь, кого нужно снимать…

– Да мне все равно кого! Хоть бешеную гориллу! Мне нужна срочная консультация, понимаешь! Срочная!

– Как скажешь, но запомни, я тебя предупреждал…

– Лом! – Я скидываю халат, и, пока смущенный Лом топчется в дверях, отворачиваясь, одеваюсь и успеваю вытащить с полки и забросить в пакет парочку пирожков. – Пожалуйста, хватит уже меня сегодня предупреждать, утешать, пугать и разбивать мое несчастное сердце! Хватит!

Пять! Я иду искать…

Мы звоним в металлическую дверь без единой таблички, раздается приглушенный щелчок, тяжеленная дверь открывается, а потом бесшумно ползет за нами, отрезая свет улицы, до следующего приглушенного щелчка – закрылась. В полутемном коридоре отчетливо вырезан в сумраке стол, горящая зеленым светом лампа на нем и плечистая фигура дежурного. Нам предлагают подойти и предъявить документы.

Я не хочу предъявлять документы. Лом просит дежурного позвонить по телефону на карточке. На кармане черной форменной рубашки дежурного эмблема золотом – два перекрещенных ключа, по величине, вероятно, еще те, от заветной дверцы Буратино, и надпись полукругом: «Секрет».

После звонка нам предлагают подняться на лифте на второй этаж. Я не хочу ехать на второй этаж на лифте, меня почему-то это настораживает, но следующий охранник – у лифта – объясняет, что больше никак на второй этаж не попасть. В зеркале огромной кабинки отражается моя раздраженная физиономия, озадаченная физиономия Лома и лицо кавказской национальности с бесстрастным спокойствием непроницаемо черных глаз – третий охранник, он нажимает кнопки.

Когда двери лифта открылись, в лицо ударил яркий свет невидимых ламп, и я застыла, пораженная. Лом, пытающийся осторожно вытолкнуть меня из кабинки, заметил, что я смотрю на большой глянцевый плакат на стене, присвистнул и тоже застрял в дверях. Охранник, не понимающий, почему мы остановились, грубо оттолкнул в сторону обоих, согнувшись, вышел из лифта с оружием наготове и сделал несколько резких поворотов вокруг себя. Не обнаружив реальной угрозы и ничего, что с его точки зрения может вызвать такое выражение на лицах нормальных людей, он вытащил нас из лифта одного за другим за руки. Лифт уехал, а мы, как заторможенные, не могли оторвать взглядов от плаката.

– Как такое может быть? – Я ткнула пальцем в плакат.

– Сам не знаю, – пожал плечами Лом и отвел глаза.

На плакате лихая девица, с растрепанными прямыми волосами цвета старой пакли, в тяжелых горных ботинках, в пышной юбке с кружевами на подкладках, была выхвачена из жизни в момент кругового прыжка. Одной ногой она уже прикоснулась к желтой крыше автомобиля, другая была еще в воздухе. Покрасневшие обветренные скулы, приоткрытый от напряжения рот, прищуренные глаза хитрюги и нагло выступающая вперед из вороха подкладок острая коленка.

– Смотри мне в глаза! – повысила я голос и дернула Лома на себя. – Как такое может быть?!

– Чем помочь? – Это спросил четвертый охранник, он подошел бесшумно по ковровой дорожке.

– Или ты сейчас же скажешь, как это получилось, или ты больше не мой оператор! – возмущенно завопила я, тряся Лома.

На мой крик из нескольких дверей заинтересованно выглянули остальные охранники. Все в черном, все с эмблемами на кармашках рубашек.

– Разрешите провести вас в кабинет. – Охранник грудью стал теснить нас к одной из открытых дверей.

Я решила сорвать плакат, чтобы потом в спокойной обстановке хорошенько рассмотреть физиономию подпрыгнувшей девицы и выяснить, почему выражение ее лица вызывает у меня отчаяние и стыд. Охраннику мой жест не понравился. Сначала он закрыл плакат собой, потом, когда я стала оттаскивать его в сторону, захватил мои руки, завел их за спину, отчего весь этаж дрогнул от пронзительного визга. Это был не самый громкий мой визг, но его хватило, чтобы наконец появился кто-то в штатском, в строгом пиджаке и белой рубашке и без идиотского изображения колючей черепахи Тортиллы на груди. Негромко, но властно этот человек приказал провести даму в кабинет и прекратить шум. Охранник отказался оставить меня без присмотра даже на несколько секунд и сам понес на вытянутых руках в предложенный человеком в штатском кабинет. Лом плелся сзади, заламывая руки и что-то бормоча, я не прислушивалась, потому что была занята – я дергала ногой, стараясь побольней лягнуть охранника.

В кабинете мне предложили на выбор: стакан минералки, рюмку коньяку, сигарету, помощь врача. Я выбрала коньяк, отдавая должное спокойствию высокого молодого мужчины в пиджаке, как потом оказалось – директора охранной фирмы «Секрет».

Лом в двух словах объяснил, кто мы, и стал уверять директора, что разговор невозможен, пока он со мной не выяснит некоторые детали нашего общего прошлого. Для уединения и выяснения деталей нам была предложена комната психологического расслабления персонала фирмы, и Лом первым делом озабоченно спросил, нет ли в той комнате раздражающего меня плаката.

– Вам не понравилась девочка? – позволил себе улыбнуться директор. – А мои мужики все от нее в ударе. Глаза видели? Такие глаза, как укус змеи!

Я закрыла глаза.

– А откуда у вас этот плакат? – осторожно поинтересовался Лом.

– Не помню, кто-то принес. Просто реклама.

– Реклама чего? – встрепенулась я.

– Автомобиля.

– «Мерседеса», – кивнула я.

– Да нет, что вы, последней модели «Москвича».

Я отлично помню тот ветреный день в мае и нежный слепой дождь с липким приторным запахом тополиных распустившихся почек, и парок над разогретым асфальтом, и доверчивых беззонтичных прохожих, уставившихся на нас с покорным удивлением, словно заколдованных дождем в солнечный полдень.

Они останавливались, некоторое время шаря глазами в поисках источника музыки, обнаруживали играющую на губной гармошке Лаврушку, потом разглядывали то приседающего, то вскакивающего Лома с камерой, потом их взгляды прилипали ко мне, и вновь подошедшие застывали, дополняя небольшую толпу с задранными вверх головами, приоткрытыми ртами, с глазами одинакового выражения – мне с крыши «Мерседеса» лучше всего была заметна эта одинаковость.

Машина подо мной раскачивалась, и это придавало моему импровизированному танцу некоторую угрожающую пикантность. Я от души притопывала толстоподошвенными тупоносыми ботинками, кружась и выкидывая ногами рискованные коленца, моя многоярусная пышная юбка с кружевными оборками захватывала в себя ветер, заставляя меня иногда балансировать, размахивая руками, растрепавшиеся волосы лезли в рот и приходилось их выплевывать. Хозяин «Мерседеса» стоял рядом, курил, переговаривался то ли с шофером, то ли с телохранителем – этот человек один из всей толпы смотрел на меня как на опасное недоразумение, а все другие как на достойное дополнение к дождю в солнечный полдень.

«Мерседес» затормозил возле нашей дружной тройки, когда мы спокойно прогуливались в воскресенье по теплой весне в поисках нечаянных находок, для которых у Лома всегда была наготове камера. Парочка находок уже имелась – продавец матрешек, зачем-то натягивающий на одну из своих деревянных кукол презерватив, и облезлая болонка, которая, захватив зубами, исступленно тащила по брусчатке Арбата огромную длиннохвостую шкурку черной лисы с засушенной головой и когтями на болтающихся шкурках лап.

Из притормозившей машины высунулась рука, пока я таращилась на пухлые пальцы (на указательном – массивная печатка), крепко ухватившие меня чуть выше запястья, Лаврушка отпрыгнула на безопасное расстояние, а Лом включил камеру.

Я дернула рукой. Пальцы не отпускали. Тогда, наклонившись, я посмотрела на человека, схватившего меня из окна шикарной машины.

– Куда идешь? – спросил он буднично.

Машина продолжала тихо двигаться, я шла рядом и соображала, куда иду.

– Почему ты так одета? – Это был второй вопрос хозяина жизни, заключенной в стойких запахах внутри салона машины.

Я посмотрела на свои ноги. Эти тяжелые тупоносые ботинки в сочетании с нежнейшими белыми носочками под пышными складками юбки всегда вызывали у меня чувство надежности и беспричинного веселья. Поэтому, примерно вышагивая рядом с «Мерседесом», я ответила:

– Я всегда так одеваюсь, когда выгуливаю весну. Потом дома я еще долго нюхаю подошвы.

Хозяин задумался, кивнул, приказал человеку за рулем остановиться. Автомобиль не просто затормозил или дернулся, он тихонечко и бесшумно притих, как внимательный человек на выдохе, боясь потревожить спящего ребенка.

– Зачем? – спросил мужчина, не выпуская моей руки. Краем глаза я заметила, что Лаврушка подбирается к нам с баллончиком в правой руке и милицейским свистком в левой.

– Зачем нюхаю? Смотри. – Я задрала ногу так, что подошва ботинка оказалась как раз у окна. Вдвоем мы некоторое время внимательно разглядывали узорчатую желтую рифленость, оклеенную упавшими чешуйками тополиных почек. Убедившись, что мужчина тоже почувствовал приторный липкий запах, я опускаю ногу. – А если честно, то сейчас фестиваль степа.

– Ты танцуешь степ? – Мужчина выпустил мою руку, открыл дверцу, выглянул и погрозил пальцем Лаврушке.

– Только лапландский и только на крышах дорогих автомобилей.

– Зачем? – Он опять тупо уставился на мои ботинки с белой полоской носков над мощнейшими раструбами.

– Такая фишка, понимаешь, я профессионально танцую лапландский степ на крыше дорогого авто, мой оператор снимает, – кивнула я на оторопевшего Лома, – подруга играет на губной гармошке. Три с половиной минуты отличного видео. Двести долларов. Потом покажешь друзьям на вечеринке.

– Ты будешь раздеваться? – заинтересовался хозяин «Мерседеса», осмотрев улицу.

– Да нет же, я танцую в этих ботинках степ!

– А в чем тогда фишка?

– Это здорово – лапландский степ на крыше твоего «Мерседеса»! Всем понравится, а когда друзья, посмотрев, как я танцую в этих ботинках, спросят, чья это машина вообще, ты равнодушно пожмешь плечами и скажешь, зевая: «Моя…»

– Все в Москве и так знают, что это моя машина, – сразу пожал плечами мужчина, не решаясь меня так просто отпустить, но еще плохо представляя, что он вообще может предложить интересного танцовщице на крышах автомобилей. – Такого цвета больше нет ни у кого.

– Да уж, – согласилась я, осмотрев канареечно-желтую, словно сорвавшуюся каплей с раскаленного солнца, машину.

– Ладно, залезай, – вдруг сказал он и решительно выбрался из машины.

– Что? – опешила я. Невинная выдумка грозила превратиться в цирковое шоу с элементами клоунады.

– Лапландский степ, – сказал мужчина, подхватил меня под мышки и легко закинул на крышу «Мерседеса».

Некоторое время я оглядывалась, стоя на четвереньках. Потом осторожно встала на ноги. Подпрыгнула пару раз. Скользко. Ветер тут же занялся моей юбкой и заодно растрепал волосы. Лаврушка смотрела снизу с выражением заблудившегося щенка, которого сейчас отловит сетью собаколов. Поэтому, пока она не успокоилась и не убедилась, что я не свалюсь вниз, я отбивала подошвами ботинок с налипшими тополиными чешуйками, без аккомпанемента. Потом она вытащила свою гармошку, Лом встрепенулся, шофер после первых моих притопов выбрался из покачивающейся машины, стал рядом с хозяином, покивал головой и уважительно заявил:

– Не прогнет.

– Думаешь, не прогнет? – задумчиво смотрел на мои ботинки хозяин.

– Не. Не прогнет. Отличная сталь. И девчушка легкая. – Шофер покосился на упитанную Лаврушку. – Может, и эту закинем для эксперимента?

Вытаращив глаза, обомлев от страха и скомкав мелодию, Лаврушка отчаянно покачала головой.

Вообще в лапландском степе рукам полагается висеть плетьми вдоль тела и не участвовать в танце, поскольку работают в основном ноги, а верхняя часть тела максимально расслаблена, выражение лица – застывшее, взгляд полусонный. Но в такой ветер на скользкой крыше трудно сохранить равновесие, поэтому, если этот автомобильный степ увидит настоящий знаток степов вообще и лапландского в частности, он, конечно, будет вправе выругаться. Хотя, если честно, мои движения руками, удерживающими взлетающую юбку, и регулярные выплевывания попавших в рот волос придали этому несколько инфантильному северному танцу особый колорит.

– Две сорок, две пятьдесят, три… Три десять, – начал отсчет конца времени Лом.

– Все! – Я остановилась, подняла руки вверх – напряженными ладонями к солнцу, как это полагается в лапландском степе, и ветер довершил дело, подхватив верхнее полотнище юбки, и два нижних – с кружевами, и еще многоярусную сатиновую подкладку, и хлестнул меня этим в лицо.

Снимал меня с крыши шофер, или телохранитель. Лом настолько вошел в роль оператора танцовщицы степов, что совершенно успокоился и протянул хозяину машины нашу карточку. Тот достал две сотенные.

– Отдай кассету, – кивнул он на камеру.

– Ну что вы, – вытаращил глаза Лом, – это наша наработка за день. Здесь, кроме танца, еще презерватив на матрешке и собака со шкуркой чернобурки…

Хозяин молча добавил еще одну сотню. Я втиснулась между ним и начинающим звереть Ломом и приступила к улаживанию конфликта.

– Такие деньги за рабочую кассету мы не берем. Ведь основное в нашем деле – монтаж, понимаете? У вас будет полноценный фильм, с вступлением, заключением, рекламой…

– Рекламой?… – обалдел хозяин.

– Конечно, мы добавим еще парочку наших лучших фильмов для рекламы, может быть, вам захочется после этого обратиться к нам не только по поводу степа. И заплатить можете при получении кассеты…

– Когда? – перебил меня хозяин, настойчиво протягивая свои сотни и не отводя подозрительного взгляда от Лома. Уже отъезжая, он высунулся из окна и поинтересовался на ходу: – А на крыле самолета сколько будет стоить?

– Послушай, Ахинея, – шепотом уговаривал меня Лом в сумраке комнаты для психологического расслабления под еле слышную успокаивающую музыку, – ты сама разрешила использовать наш архив по моему усмотрению. Не перебивай меня только одну минуту, я все объясню. Этот кабан из «Мерседеса» позвонил через две недели и спросил, могу ли я сделать пару фотографий для рекламы автомобиля. Он уверял меня, что их увидят только в Германии на выставке, всего-то было сделано сто двадцать плакатов, понимаешь!

– Пусть принесут плакат.

– Ахинея, они боятся, что ты его… Что тебе не понравилась эта девушка на плакате, то есть тебе не понравилась ты…

– Я ничего не сделаю, только посмотрю.

– Не надо, Ахинея, ты опять расстроишься.

– Что там написано?

– Там, конечно, не «Мерседес» под тобой, а «Москвич», но тоже ярко-желтый, и написано: «Подари своей девушке мечту!»

– Зачем в Германию везти рекламный плакат «Москвича»? – Я перестала что-либо понимать.

– В Германии сделали плакаты с их машиной, последним «Мерседесом», а потом наш АЗЛК попросил меня…

– Ты скотина, – равнодушно замечаю я.

– Мы купили тогда самую лучшую приставку, – винится Лом. – И вторую камеру…

– Почему ты выбрал именно этот кадр, ну почему?! – Я бью кулаком по мягчайшей коже мягчайшего кресла.

– Ахинея, посмотри на себя в зеркало. В твои глаза вообще заглядывать опасно, а цвет кожи, а пластика локтей и колен! У меня есть один снимок, где только твой рот. Приоткрытый, с оттопыренной нижней губой. Это же икона для онанистов! Не хотел тебе говорить, но если бы ты согласилась со мной работать по ню…

– Я уже не согласилась. Я не согласилась пять лет назад, ты обещал никогда больше не затрагивать эту тему!

– Ладно, виниться так виниться. Я продал на рекламу еще пару кадров. Нет, не твоих, – предупреждает он мое возмущение.

– Не моих?…

– Нет, съемку делала ты. Там совершенно зашибенная тетка в трусиках и лифчике бегает по комнате за мужиком в плавках, носках и галстуке.

– Боже-э-э-э… Только не это!

– Они балуются с обезьяной в шортах.

– Что можно рекламировать подобными кадрами?! – С шипением я подхожу к Лому, потому что от ужаса и негодования вдруг осипла.

– Не помню, – Лом вжимается в кресло и смотрит на меня снизу с покорным отчаянием. – Может быть, йогурт… «Только с нашим йогуртом день начнется неожиданно весело», а?… Нет, не помню…

– Что же мне с тобой делать?! – Сжимая кулаки и кусая губы, я стараюсь не заорать или не расплакаться.

– Ахинея, я хочу, чтобы ты меня ударила, – вдруг встает и говорит шепотом Лом.

Отлично! Размахнувшись, закатываю ему сильную оплеуху. Только я успела подумать, что за последние сутки бью уже второго мужчину этой самой рукой, как Лом сладострастно прошептал:

– Еще!..

Я бью его в левое ухо, потом толчком – в лоб, а когда Лом падает, сажусь сверху, захватываю рукой кудряшки и долблю затылком в пол. Все это время он громко и надрывно стонет и бессмысленно улыбается, и от этой улыбки я свирепею еще больше. И только когда меня оттащили два охранника, когда я дернулась от запаха нашатыря, когда полностью потерявший невозмутимость директор «Секрета» стал настойчиво интересоваться, зачем я все-таки сегодня, в такой погожий осенний день, пришла в его офис, я вспомнила, что Лом успел проглотить два с половиной пирожка.

– Я… ключ… Я принесла ключ, чтобы вы определили, от какого он сейфа.

– Спасибо за визит, но давайте встретимся в другой раз. – Он категоричен, он удивлен и озабочен состоянием бедного Лома, которому в соседней комнате врач делает примочки и успокаивающий укол. Это от его услуг я так опрометчиво отказалась.

Я глубоко вздыхаю и говорю строгим голосом:

– Сядьте!

Удивленный директор опускается в кресло руководителя по ту сторону стола. Выдержав паузу минуты в полторы, короткими доходчивыми предложениями я объясняю причину вдруг накатившего на меня раздражения. Сначала я представилась, и удивленный директор узнал, что я и есть основной исполнитель заказов по видеосъемке рекламы и информационных роликов. И что пришла я в его фирму в такой спокойный погожий осенний день не для того, чтобы устроить тут показательный припадок, а исключительно по делу, то есть по его приглашению. Пришлось, конечно, сказать, что больше всего меня в помещении фирмы «Секрет» расстроил именно плакат на стене с моим изображением. Потому как я точно помню, что танцевала на крыше автомобиля исключительно для рекламы зубной пасты «Хвойная», и то, что мой напарник продал потрясающие кадры танца какому-то там автомобильному заводу, так меня расстроило, ну, вы же понимаете?…

Он не поверил. Он сходил в коридор, где, вероятно, внимательно всматривался в лицо девицы в прыжке, а я, предположив, что именно этим директор и занят, быстренько расплела свою короткую косицу и, как могла, растрепала волосы. И к моменту его появления в дверях кабинета приняла позу расслабленной пантеры, голову отвернула к окну, а глаза скосила к двери, слегка прикрыв их взлохмаченной прядкой. Получилось неплохо, судя по тому, что, войдя, директор дернулся и уже совершенно другой походкой подбирался к своему столу.

– Ну, допустим, – проговорил он, усаживаясь в кресло и не отпуская своими глазами мои. – Допустим, вы так переживаете из-за зубной пасты «Хвойная», но обращаться подобным образом с напарником по работе!..

– А что вы делаете, если ваш работник продает важную конфиденциальную информацию постороннему заинтересованному лицу?

Директор задумался и посмотрел на меня уже не так осуждающе.

– Отношения между напарниками по работе – это ведь всегда отношения между мужчиной и женщиной, между двумя женщинами или между двумя мужчинами, так ведь? Важно установить определенный уровень, устраивающий всех. Например, моего напарника не устроит, если я его уволю. Его более чем устраивает такое выяснение отношений, свидетелем которого вы невольно стали. Поверьте, у меня и в мыслях не было устраивать погром именно в вашей организации, тем более что я пришла по делу. Хотелось бы к этому делу перейти, но вы весьма озабочены состоянием пострадавшего, да?

Директор подумал и кивнул.

– Давайте спросим его самого, насколько он возмущен моими методами разрешения споров.

Идем в соседнюю комнату. С дивана, отстранив живописнейшую грудастую женщину в халате из прозрачного белого шелка, приподнимается Лом, смотрит на меня умильными ласковыми глазками и громко сообщает:

– Ахинея, ты!.. Я люблю тебя, Ахинея!

– Вот видите, – закрываю я дверь перед оторопевшим директором. – Перейдем к делу?

Я положила на стол ключ с биркой, найденный мною в цветочнице Ханны. Директор побледнел. «Разрешите взглянуть?» Да пожалуйста! Взглянул, сильно задумался. «То есть вы хотите узнать, что открывает этот ключик?» Да, именно это я и хочу узнать и надеюсь, что это не самая трудная работа для охранной фирмы «Секрет» с достаточно большим штатом сотрудников в одинаковой форме?! Он нажал кнопку и вызвал одного из них. Сотрудник подошел к столу, посмотрел на ключик, потом на меня. «Нет проблем!» – бодрым голосом заявил сотрудник. «Ты думаешь?» – засомневался директор. «Пусть подпишет заявку на поиск информации». – «Ничего не подпишу, – тут же категорично заявила я, – но и у вас возьму заказ на рекламную съемку без договоров и без оплаты».

Некоторое время коллеги совещаются, потом интересуются, сколько может стоить десятиминутный ролик о работе специально подготовленных экзотических охранных систем? Мне бы насторожиться, выяснить, что это за идиотское словосочетание – «экзотические охранные системы», но я слишком утомлена избиениями мужчин (двоих за день!), что, впрочем, для хранительницы очага вполне объяснимо: это женщины-воины могут идти по жизни, раздавая оплеухи по любому поводу, а утешительницы должны быть предельно нежными, добрыми и терпеливыми одновременно. Узнав, о какой сумме идет речь, мужчины посмотрели на меня с уважительным удивлением и согласились на сделку «в счет взаимных услуг».

– Сколько времени вам понадобится, чтобы найти замок для этого ключика? – интересуюсь я, посмотрев на часы. Половина четвертого.

– Нисколько, – встает директор, идет в соседнюю комнату и через полминуты возвращается с распечаткой.

– Вот это скорость! – Я восхищенно смотрю в бумажку. Название банка, адрес, номер ячейки! Это, понятно, номер 9, но еще прилагается время работы банка и даже в субботний день! До семнадцати тридцати.

Напоследок, чтобы как-то загладить впечатление от моего нечаянного буйства, я отпускаю комплимент. И директор тут же отпускает комплимент! Он, оказывается, видел на последней выставке охранных систем наш с Ломом ролик, где кошка играет с сигнализатором, и сразу решил сделать нам заказ. Я не выразила удивления и не бросилась в соседнюю комнату, хотя, если честно, правая ладонь сразу же зачесалась. Я просто про себя решила, что вытрясу из Лома все сведения о его побочной деятельности в сфере рекламы, и сегодня же! Благодарственно улыбнувшись, я скромно поинтересовалась:

– Неужели вы все ключи от всех банковских сейфов в городе узнаете по внешнему виду?!

– Простите, как вас по отчеству?

– Викторовна, а что?

– Ахинея Викторовна… Понимаете, специфика нашей работы предусматривает определенную секретность, но этот ключ я узнаю теперь из тысячи подобных и адрес банка запомню наизусть. И говорю я вам это потому, что вы, вероятно, в этот банк придете последней.

– Последней?…

– Такой странный день сегодня. Вы – наш четвертый клиент за день. Угадайте, что было нужно предыдущим троим? Правильно, узнать, что открывает этот ключ. Я бы вам посоветовал не спешить в банк.

– Почему?… – шепотом спрашиваю я.

– Первые двое мне не понравились, хотя бы потому, что предъявили фотографию слепка с ключа. Второй посетитель мне не понравился еще больше, он пришел уже с фотографией самого ключа. А потом вообще пришли люди из конторы, если вы понимаете, что я имею в виду, они были с ключом, и, если я правильно разбираюсь в этом – а я разбираюсь, – его только что сделали. А потом уже вы. И согласитесь, ваше поведение тоже не назовешь спокойным, хотя, конечно, вы не угрожали оружием и не кричали, что закроете мою «шарашкину контору» в течение двадцати четырех часов.

– Спасибо…

Я задумалась. С фотографией ключа мог прийти Ладушкин или его напарник по работе, ведь он фотографировал содержимое моих карманов. С только что сделанным ключом мог прийти тот, кому Павел заготавливал слепок. Но кто же тогда пришел с фотографией слепка?…

– Не за что, – отвлек меня директор. – Скажете спасибо, когда выпьете чашечку кофе.

– Спасибо, нет.

– Успокаивающий укольчик?

– Нет, спасибо.

– Еще рюмочку коньяку? Шоколад с изюмом?

Я насторожилась. Взяла директора за пуговицу на пиджаке – вторую сверху, покрутила эту пуговицу.

– Вам что-то от меня надо? Эти люди, которые из конторы, они сказали меня задержать, да?

– Ну что вы, если бы меня предупредили, что вы придете, я бы снял со стен все плакаты и репродукцию Ван Дейка в кабинете. – Он захватил мою ладонь в свою и сжал, спасая пуговицу. – Но мне действительно хочется вас попросить… Только вы не нервничайте, ладно?

– Валяйте, пока я заинтригована – я расслаблена.

– Без обид? – не унимался он.

– Да в чем вообще дело?!

– Вот. – Мне протягивают ручку, колпачок откручен. – Подпишите, пожалуйста, ребята правда от нее без ума… – Осторожным движением меня разворачивают к стене в коридоре, обхватывают за плечи и подталкивают к плакату.

Вспухшее багровое ухо Лома не давало мне покоя всю дорогу. Он вел машину спокойно, только на каждом светофоре косился на мои коленки, затянутые черными колготками, а раньше таких восторженно-вороватых взглядов у Лома не наблюдалось. Возле банка он наконец проявил интерес к происходящему и спросил, что мы тут собираемся делать. Я показала ему ключ.

– Ты останешься в машине, держи двигатель включенным. Следи за входом в банк через дорогу. Если я выбегу с паникой на лице, трогаешь с места, разворачиваешься и открываешь дверцу, я запрыгну на ходу. Если я выйду с сопровождающими и с отчаянием на лице, бери монтировку, иди бить сопровождающих и освобождать меня из плена.

– Хорошо, – кивает Лом.

– Это шутка! Лом, очнись, ты меня понимаешь?

– Я сделаю все, что ты скажешь. Только… Ахинея, что ты делаешь сегодня вечером?

– Это как раз зависит от выражения лица, с которым я выйду вон из той двери!

– Я подумал…

– Прекрати думать и воображать! Особенно – воображать. Прекратил? Я пошла.

Открыв тяжелую дверь, я оказалась в небольшой прозрачной кабинке и, пока меня внимательно разглядывал охранник, изучала острые носки своих красных туфель на каблуках. Почему-то именно в этой кабинке я поняла, что в таких туфлях особо не побегаешь, и стала вспоминать – туфли и каблуки относятся к оружию хранительниц очага или женщин-воинов? Наверное, именно в эту минуту моя интуиция уже напряглась в предчувствии неприятностей и таким образом готовила меня к схватке. Ладно, я умею больно щипаться, вовремя укусить за нужное место, в крайнем случае напрягу горловые связки и завизжу, поэтому туфли оставлю на самый крайний случай. Не успела я пройти нескольких шагов по длинному коридору, как ко мне двинулись двое в штатском и спросили, чем помочь. Я задумалась и поинтересовалась:

– Какого размера здесь банковские ячейки?

Они сначала растерялись, потом кое-как жестами показали. Не больше коробки для ботинок.

– Спасибо, тогда вы мне совершенно не нужны, – заявила я самоуверенно, решив, что нечто, запрятанное в ячейку, не больше коробки для обуви, не потребует помощи носильщиков.

Подойдя к стойке с надписью «Администратор», я спросила, могу ли открыть сейф, имея при себе только ключ от него? Девушка затравленно посмотрела за меня, я оглянулась и убедилась, что те самые двое в штатском стоят за моей спиной с непроницаемыми физиономиями. Девушка почти шепотом попросила меня показать ключ. Я огляделась. Кроме этих двоих, в банке почти никого не было. У окошка вдали старушка что-то писала под диктовку молодого служащего, и этот человек почему-то косился в мою сторону. В кресле под раскидистой искусственной пальмой сидел мужчина, поглощенный чтением газеты. Ладно, в конце концов, ключ все равно доставать придется. Я сняла туфлю, вытащила из нее ключ и протянула девушке. Она так низко опустила голову, разглядывая его, что мне пришлось стать на цыпочки, и тогда я заметила, как девушка нажала кнопку сбоку стола.

Мужчина под пальмой тут же бросил свою газету, старушка двинулась ко мне пробежками, а двое, которые сопели сзади, взяли меня под локти и чуть приподняли над полом, посоветовав сохранять спокойствие и не делать резких движений. Старушка вблизи оказалась серьезной крашеной женщиной, она ловко обыскала меня, болтающую ногами в воздухе, и сделала знак, чтобы меня опустили на пол.

Я выдохнула и надела туфлю. Все четверо скороговоркой пробормотали что-то, что должно было, вероятно, означать наименование серьезных учреждений, членам которых позволяется запросто хватать девушек и держать их на весу в момент обыска. А женщина даже распахнула на секунду свое удостоверение и решила, что этого вполне достаточно, чтобы протащить меня под руку по коридору, втолкнуть в комнату и со словами «она пришла!» толчком усадить в кресло.

На некоторое время я затаилась и не поднимала глаз, обдумывая свое положение. Задала сама себе несколько вопросов и сама на них ответила. Сделала ли я что-то незаконное? Отнюдь! Я пришла в банк поинтересоваться, что может лежать в ячейке под номером девять. А ключ нашла в кошачьем туалете на балконе моей убитой тетушки. Более того! В описи содержимого моих карманов этот ключ был указан, и инспектор Ладушкин о нем знает! Вздохнув, я подняла глаза и тут же наткнулась на глаза Ладушкина, свирепо на меня уставившегося. Еще в комнате сидела за столом девушка в форме, еще пожилой мужчина с усталым лицом курил у окна, еще…

– Привет, Павлуша, – говорю я, не удивившись. – А ты из какой организации?

– Привет, котенок. – Он тянется ко мне через комнату взглядом, нервным подергиванием рук и даже напрягшимися коленками.

Ладушкин, в гипсовом воротнике, бледный и злой, похоже, не собирается ни о чем меня спрашивать, и я уговариваю себя не смотреть в его сторону. На Павла, изнывающего от любовного томления, я тоже смотреть не хочу. Подумать только, уже прошло больше пяти часов, а он еще тепленький! Смотрю, не отрываясь, на старика у окна. Затянувшись, он показывает мне сигарету. Отказываюсь, качая головой. Тогда он чуть улыбается узким ртом-щелочкой. Девушка углублена в изучение каких-то бумаг. Поерзав, я интересуюсь, чего мы вообще ждем?

– Инга, ты не нервничай, – тут же бросается в объяснения Павел.

– Я не нервничаю, я хочу посмотреть, что лежит в ячейке, от которой у меня ключ.

– Сколько теперь времени? – нервно интересуется Ладушкин.

– Семнадцать десять, – тут же рапортует девушка.

– Больше никто не придет, может, хватит играть в шпионов?!

– И все-таки подождем до закрытия, – успокаивающе улыбается старик.

– А ты с кем? – интересуюсь я у Павла. – С Ладушкиным и милицией или со службой безопасности?

Теперь улыбается девушка, снисходительно посмотрев на меня.

– Я надеюсь, ты здесь не самый главный? – Меня не остановить.

– Нет, – уверенно бросает старик. – Он здесь не самый главный.

– Ты подчиненный старика?

– Инга, послушай…

– Нет, подожди, – я перебиваю смутившегося Павла и показываю пальцем на девушку, – она сержант, да? Я правильно определила по погонам? Погоны странные…

– Правильно, – кивает девушка. – Сержант медицинской службы.

– А-а-а! Вы Пятница-лаборантка? – осенило меня.

Девушка посмотрела уже обеспокоенно и прикусила кончик ручки.

– Не такая уж она малолетка, – укоризненно замечаю я Павлу. – И на Лолиту не тянет, вполне зрелый экземпляр!

– Пять двадцать пять, – встает старик.

– Скажите мне, пожалуйста, что здесь происходит, а то я сделаю что-нибудь не так, – предупреждаю я честно.

– Мы ждем вас и тех, кто еще может заинтересоваться ячейкой номер девять, вот и все, – разводит руками старик, потом плавно продолжает движение правой кисти к себе. Смотрит на часы. – Полторы минуты – и можно расходиться.

Раздался негромкий писк. Девушка включила рацию, и далекий голос сообщил, что к служебному входу подъехал фургон доставки.

– Как это – расходиться? – возмутилась я. – И не посмотрим, что в ячейке?

– Посмотрим, посмотрим, – потягивается старик. – С понятыми, как полагается. Распишитесь пока вот здесь. По этой бумаге вы, как родственница умершей, разрешаете нам осмотреть содержимое ее банковской ячейки. Так, на всякий случай, раз уж вы пришли… Хотя, честно говоря, вы рискуете.

– Почему это я рискую?

– Потому что вы опознали двоих террористов, находящихся в международном розыске, как лиц, проникших в квартиру вашей тети. Так что лучше вам посидеть здесь с охраной, а мы потом вам покажем опись.

– Так неинтересно!

– Зато безопасно. – Старик категоричен. – И считайте, что вы со старшим лейтенантом Ладушкиным задержаны в момент проведения спецоперации ФСБ.

– Ладушкин задержан? – Я смотрю на закусившего губу инспектора. – Но он же…

– Он самовольно покинул больницу и организовал попытку изъятия из ячейки банка не принадлежащего ему имущества.

По рации тот же голос доложил, что двое мужчин заносят в подсобное помещение банка картонную коробку. Досмотрены, документы проверены, это служащие отдела доставки ремонта оргтехники.

– Пошли, – сказал старик и направился к дверям. – Вы, Павел Андреевич, подождите минут десять в холле, заодно и заберете потом вашу злую протеже.

Когда Павел проходит мимо, я поднимаю глаза и вижу его судорожно дернувшийся кадык.

Мы остались втроем. Я сразу подобралась к Ладушкину и спросила, успел ли он открыть эту самую ячейку, раз уж делал попытку изъятия? Он отвернулся и молча изучал стену.

– Вы видели хотя бы, что там лежит?!

– Я скажу тебе один раз, только один раз, понятно? – наклонившись ко мне, зловеще прошипел Ладушкин. – Держись от меня подальше, пока я не выздоровел!

– А когда выздоровеете?…

– А когда мне закроют больничный, я уже буду при исполнении и за членовредительство или оскорбления могу получить с привеском, поэтому сто раз подумаю, прежде чем оттянуть тебя по заднице!!

– Хотите чаю? – буднично спросила девушка.

– Налейте, – сразу же согласился Ладушкин. – С утра не ел ни крошки.

– У меня есть печенье, – участливо улыбнулась она.

– А у меня пирожки, – спохватилась я, покопалась в сумке и потянула Ладушкину два своих шедевра в салфетке. Он даже не повернулся. – Вы только понюхайте, как пахнут! – Я поднесла пирожки к уху Ладушкина.

Он повел носом.

– С лимоном, что ли? – пробурчал он уже не так агрессивно.

– С лимоном и персиком!

Несколько сладострастных секунд, не отдавая себе отчета в личных чувствах (хотя больше всего меня грызло в этот момент чувство обиды и мести), я наблюдала за жующим ртом Ладушкина. И тут со мной случилось нечто странное. Заметив, каким взглядом девушка-сержант медицинской службы смотрит на второй, уже надкушенный Ладушкиным пирожок, я вдруг подумала, что хорошо бы и ее им угостить, а потом… А потом она, воспылавшая ко мне страстью (если, конечно, эта фишка действует на женщин тоже), Павел, готовенький Ладушкин и я собрались бы все вместе на моей огромной кровати… А ополоумевший Лом снимал бы все это…

Прижав к заполыхавшим щекам ладони, я успокаиваю себя тем, что это, вероятно, пробудилось подкормленное пирожками мое собственное либидо.

– Что, стыдно стало? – укоризненно замечает Ладушкин. – Это хорошо, что еще умеешь краснеть. Ну скажи, ну почему ты пошла к фээсбэшникам?! Теперь отнимут у нас это дело, как пить дать.

– Я не пошла! Я сплю с преподавателем медицинской академии!

– При чем здесь это? – удивился Ладушкин.

– Какой преподаватель? – вступила девушка. – Павел Андреевич?

– Вот видите, – киваю я Ладушкину, – даже она понимает!

– Я ничего не понимаю!

– А все предельно просто. Я сплю с преподавателем медицинской академии, который в перерывах в сексе снимает у доверчивых девушек слепки с ключей!

– Прекратите немедленно! – возмутилась девушка-сержант. – Как вы смеете, он женат!

– А вы – лаборантка, и все на своих местах… Кстати, – замечаю я, – судя по погонам, вы тоже подрабатываете в Службе безопасности. Проявите профессиональные навыки, будьте добры!

– Не смейте мне указывать! – Девушка нервно переложила на столе бумаги, помолчала, но любопытство победило. – Какие еще навыки?

– Позвоните дежурному банка и поинтересуйтесь, что за оргтехнику должны были им доставить сегодня, в выходной день, из ремонтной мастерской.

Ладушкин, прекративший было жевать, подумал, потом махнул рукой:

– У них народу там человек десять. Справятся сами. – Он опять задумался и добавил неуверенно: – Не дураки же…

Девушка взяла трубку телефона.

– Не отвечают… – Она прошлась по кабинету, потом решительно направилась к дверям, на ходу отдавая приказания: – Сидеть тихо, беспокойства не проявлять, за вами придут. И без самодеятельности!

Вышла и заперла дверь.

Я с отчаянием оглядела решетки на окнах. Если представить, ну так, на всякий случай, что коробку заносили в банк не двое мужчин, а Чонго Лопес и Вероника Кукушкина, переодетая мужчиной, и что они теперь перестреляют всех фээсбэшников, заберут содержимое банковской ячейки номер девять (эта парочка пришла в фирму «Секрет» первой, значит, они знают о ключе), уйдут, а я останусь наедине с Ладушкиным в запертом помещении и через два-три часа…

– Что ты так на меня смотришь? – озаботился Ладушкин.

– Коля, – грустно спросила я, – тебе понравились пирожки?…

Ладушкин не ответил. Он разогнул металлическую скрепку и занялся замком. Когда раздался щелчок, я вздохнула с облегчением.

Инспектор выглянул в коридор, настолько незаметно, насколько ему позволил гипсовый воротник, и приказал:

– Лезь под стол и сиди тихо.

– И не подумаю!

– Инга Викторовна, не пререкайтесь. В конце коридора стоял их человек, а теперь не стоит.

– А у вас нет оружия и шея в гипсе. Какая тогда разница между мною и вами?

– Я работник органов и должен вас защищать.

– Что вы говорите? – зашлась я от праведного возмущения. – А кто только что собирался применить ко мне рукоприкладство, пользуясь временным отстранением от работы?

– Прекратите, в конце концов! – Ладушкин прикрыл дверь и перешел на шепот. – Вы – женщина, а я – мужчина!

– Это вам еще рано осознавать, это будет часа через два!

– Молчать! – зашипел Ладушкин, схватил меня за руку и потащил к столу. Я упиралась, скользя по линолеуму подошвами туфель.

– А они меня видели… А они видели, что я их видела и теперь их узнаю, да подождите же!! Я главный свидетель, вы не должны спускать с меня глаз!

– Кто – они? – спросил все-таки Ладушкин, уже заталкивая мою голову под стол.

– Террористы, Лопес и Кукушкина, это они прошли мимо нас по лестнице и ударили вас по голове!

Ладушкин оставил меня и задумался.

– Ладно. Я дойду до конца коридора и обещаю, что сразу вернусь, доложу обстановку. Потом будем действовать по обстоятельствам. А ты пока набери еще раз номер дежурного банка.

– Две минуты, – предупредила я честно, – потом я выхожу посмотреть!

– Хорошо, две минуты, только тихо, тихо!

За две минуты я набрала два раза номер из списка под стеклом и выждала несколько длинных гудков. Потом я набрала еще номер начальника охраны банка – гудки. А потом пришел Ладушкин, бледный и решительный, держа в руках по пистолету.

– Вот, – сказал он, подпирая дверь стулом. – Двое лежат в холле. Звони в отдел. – Сам развернул телефон и стал набирать номер.

Потом погрозил мне пальцем и заявил:

– Мы будем сидеть здесь и ждать, когда приедет группа захвата. А пока я покажу тебе, как стрелять.

– Нет. – Я покачала головой и спрятала руки за спину.

– Это просто, нужно только направить оружие и нажать на курок.

– Нет, ни в коем случае, я не воин!

– А ты думаешь, я воин, на хрен! – повысил голос Ладушкин. – Я держусь на болеутоляющих, у меня было сотрясение!

– Ты не понимаешь, если ты убьешь кого-нибудь этим оружием, тебе ничего не будет, а если я – прокляты будут шесть поколений женщин нашего рода!

– У вас вся семья чокнутая, – заявил Ладушкин, усаживаясь на стул напротив двери.

– Я думаю, что…

– Не надо думать, – перебил меня инспектор.

– Мне кажется…

– Ущипни себя и замолчи.

– Нет, я все-таки скажу, – разозлилась я. – Ты мужчина, тебе простительна тупость и недальновидность. Но мне кажется, что так просто два человека, даже если они террористы, не справятся с дюжиной агентов ФСБ.

– С двумя в холле уже справились.

– А кто-то мог остаться в живых, этот старик например, он очень серьезный…

– Этот старик начальник отдела, он на дело не выходил с брежневских времен. Скажи сразу, чего ты хочешь?

– Пойти и посмотреть. Может, им нужна помощь!

– Подумайте только, какой тонкий ум, какая интуиция и дальновидность! Девочке хочется пойти и посмотреть, какая смелость!

– Да! Интуиция! А где была твоя мужская интуиция, ты ведь тоже слышал про фургон и коробку, но не проявил сообразительности!

Задумавшись, Ладушкин смотрит на меня.

– Ладно, в конце концов, какое мне дело, если чокнутая дамочка хочет утолить свое любопытство, я ведь отстранен, так? Но при одном условии: пистолет – в руку! Можешь не стрелять, угрожай и громко кричи.

– Что кричать? – Я с опаской беру тяжелый пистолет.

– «Руки вверх», боже ты мой!!

Ладушкин сказал, чтобы я шла сзади, прикрывая его со спины. Я и шла, добросовестно потираясь спиной о его ягодицы, пока он не дернул меня к себе и не зашипел в лицо:

– Почему ты трешься об меня? Отойди на шаг!

– Я должна чувствовать, что ты рядом, я боюсь!

– Достаточно просто слегка касаться меня локтем!

Слегка касаясь спины Ладушкина локтем, я подождала, пока он выглянет из коридора в холл и дернет меня за блузку, приказывая двигаться дальше. В холле, раскинув руки и ноги в стороны, лежали двое мужчин, которые еще полчаса тому назад так ловко подняли меня в воздух.

– Один еще живой, – доложила я спине Ладушкина. Он больно ткнул меня локтем, призывая к молчанию. Так, потихоньку двигаясь двухглавым настороженным животным, мы кое-как добрели до подсобных помещений банка, причем Ладушкин перед каждым поворотом застывал, чтобы потом резко высунуться с выставленным вперед пистолетом, а я держала свой двумя руками, но тяжеленное оружие все равно дрожало, концентрируя на себе все мое внимание и искажая перспективу помещения. Мне казалось, что дуло стало огромным, оно закрыло собой пространство, оно тащило меня за собой, как в компьютерной игре по меняющимся плоскостям условной реальности. Когда Ладушкин резко остановился и застыл, я отвела глаза от дула, и зрение не сразу среагировало на открывшуюся картину. Уставшее от напряжения, оно размазало стены с ячейками, открытую металлическую дверь, лежащих на полу людей в один кроваво-синий мазок с вкраплениями черных расплывшихся цифр, которые при дальнейшей фокусировке оказались номерами ячеек.

Мы вошли в сейфовый зал, минуя подсобные помещения. Ладушкин, убедившись, что в зале находятся только лежащие и только представители конторы – шесть человек, среди них женщина и старик, поставил меня спиной к стене с ячейками, поднял дрожащие руки с пистолетом на боевой уровень – где-то себе под подбородок – и ушел осматривать подсобку.

– Здесь еще один фээсбэшник и незнакомый мне мужчина, – доложил он из коридора, и на расстоянии его голос показался будничным, я расслабила слегка руки, все время мысленно напоминая себе, что нельзя касаться курка. – Открыта дверь на улицу, – продолжил он, – я выгляну, а ты внимательно…

Послышался странный звук. Я подождала немного и неуверенно крикнула:

– Эй, Ладушкин!

Тишина. Потом – осторожные крадущиеся шаги. Черт с ним, с проклятием! – Я положила палец на курок и перестала дышать. Рядом со мной на полу пошевелился мужчина, я отступила от его окровавленной руки и подумала, что стою как идиотка! Во весь рост, никогда в жизни не державшая оружия, стала тут, здрасьте!

Быстро присела, вернее, упала на колени рядом с раненым. В какое-то мгновение мне захотелось вообще съежиться на полу и притвориться мертвой, как в кино, а когда страшный Лопес подойдет посмотреть, закатить ему всю обойму в латинскую морду! А с чего я взяла вообще, что это будет Лопес? Ладно, не в латинскую морду, но все равно – всю обойму! Именно такого и заслуживает сволочь, отрезающая женщинам головы!

Накачав себя таким образом, я почти рассвирепела, но поняла, что мгновенно вскинуть пистолет и выпалить из него в нужном направлении вряд ли смогу безболезненно для себя и для раненых, лежащих в этой комнате.

Я положила пистолет на пол, осторожно выглянула из-за раскинувшегося мужчины и с облегчением, которое можно сравнить с бешеной радостью и слабостью от счастья, что не нужно стрелять, увидела в дверях лаборантку-Пятницу с чем-то странным в руках!

– Ранена? – спросила она шепотом, когда обвела взглядом все помещение и заметила меня на полу. – Помоги.

Я вскочила и разглядела, что Пятница держит в руках небольшую урну – длинный пластмассовый футляр с надписью. «Твой мусор – твое лич…» Личико? Ага, сзади по кругу продолжение – «…ное дело». Мы пошли с нею на свет, к открытой на улицу двери, и вот я уже стою у этой двери и в полном ступоре смотрю на валяющегося на земле Ладушкина, освещенного закатным холодным солнцем. Рядом с ним лежит лицом вниз еще один мужчина в униформе, и скорее по наитию, чем догадавшись, я переворачиваю его и смотрю в лицо. Лопес.

– Это он… Ладушкина? – спрашиваю я Пятницу.

– Нет. Это я. – Она возится с моим пистолетом, проверяет обойму. – Сначала этого смуглого, а потом инспектора. Нечаянно.

– Вы его убили? – Все происходящее вдруг надоело мне до отвращения.

– Не знаю, – задумывается Пятница. – Урна вроде пластмассовая…

– Так посмотрите! – закричала я. – Вы же медик!

– Не ори! – Девушка приседает и осматривает Ладушкина.

Теперь, приглядевшись, я вижу, куда она попала инспектору урной. В лоб. Там набухает огромная шишка.

– Чего кричишь? Он выходил сразу после грузчика, – кивок на Лопеса, – что я должна была подумать? Грузчиков ведь было двое. Павел жив? – вдруг спрашивает она, а Ладушкин открывает глаза.

– Какой Павел? – спрашивает он страшно деловым тоном.

– Лежите, не двигайтесь, у вас, наверное, сотрясение. – Девушка приподнимает голову инспектора, он стонет и решительно встает. Мы поддерживаем его под руки и медленно обходим помещения банка. Ладушкин пересчитывает лежащих, спрашивает, почему не едет группа захвата, а девушка уверяет его, что они и были группой захвата. Дотащившись кое-как до холла, усаживаем Ладушкина в кресло.

– Я пойду еще раз все осмотрю, – нервничает девушка.

Я понимаю, что она ищет Павла, но накатившее отвращение к происходящему, усугубленное таким количеством убитых и раненых мужчин, какого мне еще не приходилось видеть, делает меня абсолютно равнодушной к судьбе моего бывшего любовника.

Как только она ушла, вдруг мгновенным взглядом оценив мысли друг друга, под визг подкатывающих на полном ходу к банку машин, мы с Ладушкиным, не сговариваясь, встаем и быстро идем в подсобные помещения.

– Ключ у тебя? – только и спросил пошатывающийся Ладушкин.

Я покачала головой и развела руками. Из-за стеклянной перегородки с надписью «Услуги хранения и аренда сейфов» вдруг появляется физиономия Павла.

– Инга, – говорит он радостно и осуждающе, – ну почему ты тут бегаешь, это опасно! Почему ты не сидишь в кабинете!

– Быстрее! – не останавливается Ладушкин.

Я вбегаю в сейфовый зал первой. Ячейка номер 9 заперта. Ладушкин показывает пальцем на лежащего старика. Я отшатываюсь. Ладушкин топает ногой и кривится, держась за лоб.

– Не могу наклониться, боюсь упасть! – шипит он. – Быстро, сейчас сюда придут!

Я никак не могу заставить себя обшарить карманы старика. Павел, который пошел за нами, приседает, раскрывает ладонь бедолаги и протягивает мне ключ. Смотрю сверху в его глаза, смотрю на руку, смотрю на пришитую пуговицу пиджака. Ключ выдергивает Ладушкин. Пока он возится с замком, в коридоре уже слышны шаги. В темном нутре ячейки одиноко лежит продолговатая маленькая коробочка. Я разочарованно смотрю на Ладушкина. Какая глупость! Наверняка это Ханна положила в сейф драгоценность, подаренную ей поклонником, а мы-то!..

Павел, поднявший руки над головой, я, застывшая истуканом с выражением разочарования на лице, и Ладушкин, открывший коробочку, хором уверяем ворвавшихся в зал в касках и в полном боевом снаряжении спецназовцев, что не имеем оружия, которое надо бросить на пол. Пока нас обыскивают, я, скосив глаза, разглядываю содержимое коробочки, потом смотрю в брезгливо перекошенное лицо Ладушкина и спрашиваю:

– Что это за гадость?

– Это палец, – авторитетно заявляет Павел, вытягивая шею к коробочке.

– Какой… палец? – спрашивает Ладушкин.

– Мизинец, – кивает Павел и продолжает с философской невозмутимостью: – Засушенный мизинец мужчины.

Я сглатываю. Он, конечно, хирург, ему видней, но, по-моему, эта гадость, которая лежит на красном бархате коробочки, больше всего напоминает скрюченный обезьяний палец с неухоженным толстым ногтем. Я пытаюсь представить мужчину, которого так любила Ханна, что даже засушила на память мизинец и положила его, как драгоценность, на хранение в банк. Ничего не получается. Накатывает лицо Лопеса, которого как раз, бездыханного, спецназовцы волокут под руки по коридору, потом видение слегка изменяется, добавляется нежный рот Павла, длинный нос Ладушкина и добрые, беззащитные глаза Лома.

Нас усаживают в холле, ставят рядом молодого паренька с автоматом в ужасающего размера высоких ботинках, и он стоит, как приказано, не шелохнувшись, наблюдая за нами и не реагируя на вопросы. Павел, повернувшись ко мне спиной, что-то сует старшему группы, я понимаю, что это наверняка удостоверение, и в мое полнейшее безразличие, в мою усталость и отчаяние пробирается любопытство – тонкой струйкой дыма от сигареты директора банка, он сидит рядом. Страшно захотелось посмотреть, что там написано.

– Четверо убитых, семеро раненых, девушка-сержант медицинской службы жива и невредима, – понуро кивает Ладушкин. – А по логике, именно она должна была пострадать первой, как наименее опытная. К тому же она одна тут была в форме. – Тронув осторожно шишку у себя на лбу и скривившись, Ладушкин, вероятно, подумал, что тогда бы урна не соприкоснулась с его лбом, но ничего не сказал. – И именно эта девушка обезвредила бандита. Смешно. А где ваша сотрудница, она сидела за тем окошком? – спрашивает он директора.

– Всех увели и заперли в моем кабинете. – Директор нервно курит. – И что это было, я вас спрашиваю? Что это было?

– Ваша охрана открыла дверь служебного входа в субботу вечером для доставки какого-то оборудования, не поинтересовавшись, отдавал ли банк вообще что-то на ремонт. Двое бандитов предприняли попытку ограбления. – Ладушкин говорит спокойно, как читает протокол. – Один схвачен, второй бежал. А может быть, их было больше, спросите вон того хлыща в горчичном пиджачке, он не пострадал, спрятался в холле. – Инспектор кивает на Павла, что-то объясняющего мощному спецназовцу. Спецназовец издалека смотрит на меня непроницаемым взглядом и категоричным жестом отодвигает от себя жестикулирующего Павла.

– Я вас спрашиваю, – с маниакальной настойчивостью повторил директор, – что было в ячейке?!

– А, пожалуйста. – Ладушкин услужливо ему протягивает коробочку. – У меня пока не отобрали, можете посмотреть.

Вместе с директором банка я еще раз внимательно разглядываю засушенный палец. Минуты две разглядывания, потом директор, довольный, откидывается на спинку кресла.

– А вы знаете, я даже удовлетворен, – кивает он. – Да. Вполне.

– А я нет. – Ладушкин закрывает коробочку.

– Все нормально, – продолжает директор. – Представьте только, лежала бы там какая-нибудь бирюлька из золота с бриллиантами, вот была бы обидная банальность!

– Да уж, – соглашается Ладушкин. – Столько людей покалечили из-за засушенного пальца, банальностью, конечно, это не назовешь.

– Да нет, вы не понимаете! У меня в банке происходит шпионский триллер с переодетыми агентами, стрельбой, все полы теперь в крови. Мебель вот, – он засовывает палец в дырку от пули в тонкой коже спинки кресла, – попортили, персоналу невроз обеспечили месяца на два. Охранную систему придется менять, клиентов вспугнули, а это значит – полгода пролета со сделками, пустые сейфы, и из-за чего, спрашиваю вас я? Что там такого было в этой ячейке номер девять? А? Какие такие сокровища или секретные материалы? А пальчик там, отрезанный пальчик какого-то туземца, и все! По крайней мере, – добавляет директор в изнеможении, – это оригинально.

В ближайшие десять минут из отрывочных разговоров суетящихся в холле специалистов из ФСБ я поняла, что фургон, на котором подъехали нападавшие, пока не найден. По их первой версии, один из нападавших прошел через служебный вход, другой – через главный, уложив попавшуюся на пути охрану.

Молодой суетливый человек в костюме размера на два больше положенного, в котором он жутко напоминал снующую туда-сюда вешалку, возбужденно уверял начальство, что у бандитов должен быть сообщник в банке или из конторских людей. Его досадливо отодвигали рукой, потом направили записать наши данные из документов. Как только он увидел коробочку с пальцем, сразу же на нее переключился, заметался по холлу в поисках пакета с липучкой, очень подозрительно смотрел на Ладушкина и приказал директору банка прекратить курить.

Когда, наконец, нас отпустили, Ладушкин с прижатой к шишке на лбу металлической зажигалкой – он подобрал ее на полу в холле – и я, едва не падающая от усталости, так что инспектору пришлось подхватить меня под руку, вышли из банка, прошли мимо суетящихся людей в форме, и… Сначала я услышала визг тормозов и ругательства водителей. Потом в наступивших сумерках, достаточных, чтобы начали тлеть фонари, увидела странно знакомую фигуру, перебегающую улицу. Я бы узнала Лома, если бы он не скорчился, если бы он не прятался за проезжающие машины. К этому времени мы с Ладушкиным, вероятно, изнемогли до крайней степени, а он к тому же плохо ориентировался из-за удара по лбу, этим можно объяснить нашу заторможенность и полное равнодушие к происходящему.

А происходило следующее. Перебежав улицу, Лом, все еще не узнанный мною (в момент, когда он появился совсем близко, я старалась рассмотреть странный предмет в его правой руке), подскочил к Ладушкину, размахнулся огромным разводным ключом (вот что это было!) и ударил того по ноге. Чуть повыше коленки. Ладушкин рухнул на бок, совершенно беззвучно, с выражением удивления на лице. Вероятно, удары гвоздодером в основание черепа и урной по лбу вогнали его в состояние полного непротивления. Схватив за руку, Лом протащил меня сквозь строй сигналящих автомобилей, затолкал в машину, заставил лечь на заднем сиденье и так лихо рванул с места, что устроил на дороге затор из совсем не ожидающих этого автомобилей.

Убедившись, что я жива, что мы не стали жертвами аварии, что все это происходит наяву, я осторожно приподнялась и спросила: «Зачем?» В свете набегающих фонарей распухшее ухо моего оператора просвечивало алым.

– Я тебя спрячу, – возбужденно заявил Лом. – Я все видел. Я видел, как подъехала группа захвата, ты вышла с отчаянием на лице, я тебя отбил, как ты и просила! Нас никто не найдет! Только я и ты!

Застонав, я легла опять. Поджала к животу ноги. Подумала – плакать? Ругаться? И вдруг заснула, мгновенно отключившись под перечисление Ломом всех известных ему вариантов совместного счастья.

Проснулась я в комнате, залитой солнцем. Чуть приоткрыв глаза и не увидев знакомой фотографии, хотела было повернуться на другой бок, но тут обнаружила, что кто-то массирует мои ступни в колготках. Вот отчего это странное ощущение во сне! Скосив глаза, я разглядываю совершенно незнакомого молодого человека, усердно разминающего мои ноги. Ну вот, это случилось. За последнюю неделю я все время бегала по самому стыку пересекающихся вариантов собственной судьбы.

Когда бабушка учила меня, шестилетнюю, не бояться смерти, она объясняла, что на самом деле я уже прожила на свете три тысячи двести сорок три раза и проживу еще тысячу восемьсот двадцать жизней в образе женщины, животного или растения, поджидающего нужное человеческое тело, а вот какого – это зависит от моей порядочности и правильного выполнения всего предназначенного.

Как основной постулат предлагалось – муки и несчастья переносить со стойкостью ожидания следующей жизни, в которой они уже будут отсутствовать, как однажды пережитые. Также мне не следовало расслабляться, если моя теперешняя жизнь окажется счастливой и спокойной, – это просто отдых перед мучениями следующего воплощения, потому что каждой женщине предназначено испытать абсолютно все ощущения, какие только могут воспринять ее тело и душа.

Это случилось, я пересекла. Вероятно, мой рассудок, чтобы не повредиться окончательно, предлагает мне другой вариант жизни. Вот же, за окном яркое солнце, а последнюю неделю сентябрь прятал солнце. Обои опять же… Знакомый рисунок, кстати. Юноша, занятый моими ступнями, сосредоточен, хмурится, но клянусь – я его никогда в глаза не видела! Если представить, что вчера вечером мы с Ломом попали-таки в автокатастрофу, а я заснула на заднем сиденье и перешла в свою другую параллельную жизнь из сна, то что сейчас? Сон или… Осторожно шевелю большим пальцем на правой ноге. Юноша сразу же поднимает голову и смотрит мне в лицо. Улыбается.

– Привет, – говорю я на всякий случай и поворачиваюсь на спину. – Ты кто?

– Я Арно. – Он улыбается, улыбается, улыбается…

– А я кто?

– Ты Ахинея.

Опять – Ахинея…

– А откуда я здесь?

– Тимоша принес. – Он опять улыбается. Я зажмуриваюсь. Пытаюсь вспомнить, но ничего не получается. Я не знаю никакого Тимоши. Открываю глаза, оглядываюсь. Все ясно. Комната Лома, как же я сразу ее не узнала!

– А где Лом?

– За булочками пошел.

Ну вот, все стало на свои места. Сажусь на диване. Лом пошел за булочками. Без булочек он не может. Этот мальчик называет Тима-Лома Тимошей, значит, он и есть та самая сердечная привязанность, о которой мой оператор честно предупредил, как только я разодрала ему губу. И смерть тетушки Ханны, Латова, террорист Лопес и глупые федералы, и рассветные похороны – все это здесь. Со мной.

Хотя, например, инспектор Ладушкин, в гипсовом воротнике, с шишкой на лбу и теперь, вероятно, еще и с костылем, не воспринимается с покорностью подчинения не мной выбранной судьбе, а кажется почему-то виртуальным продолжением постороннего кошмара.

Не все так плохо, лебедей на пруду я тоже помню, помню желтые глаза кошки Мучи – продолговатые щелочки, сквозь которые напряженный зрачок следит, не отрываясь, за каждым движением ослабленного после любовного припадка кота.

Осталось выяснить, почему этот застенчивый юноша решил начать свое утро с массажа моих ступней? Спрашиваю. Оказывается, Тимоша попросил его, когда я проснусь, сделать мне что-то приятное. Отлично. Плетусь на кухню. Там меня ждет не-приятность. В кофемолке остатки молотого черного перца. Чихаю. Вот что значит – индивидуальный подход к счастью! Опять чихаю. Вот что значит – разнообразие личностных пристрастий и представлений о приятном! Опять… чихаю!! Меняю получасовой массаж ступней на три чайные ложки молотого кофе! Чихаю безостановочно пять раз. Приходит обеспокоенный Арно, закрывает кофемолку с перцем и убирает ее на полку.

– У вас в сумочке звонит телефон, – говорит он.

– Инга Викторовна! – кричит откуда-то виртуальный Ладушкин. – Вы живы?

– Что будет после того, как мои последующие тысяча восемьсот двадцать жизней будут прожиты? – спросила я тогда бабушку.

«Больше ничего не будет. Вселенная иссякнет, потому что любая жизнь – это разнообразие, когда оно исчезает, наступает конец света».

– При чем здесь Вселенная? – спросила я тогда бабушку.

«Вселенная у тебя здесь, – показала она на мой живот. – Она в тебе, а ты в ней. Поэтому – береги все, от травинки и муравья до луны в небе».

– А потом?

«Где-нибудь начнется все сначала». – Бабушка показала в небо.

– А потом?

«Потом появятся он и она, Ева родит семерых дочерей, они начнут примерять на себя первую жизнь, потом вторую, и новая земля заселится временными вариантами их судеб, а на самом деле женщина и мужчина всегда будут в единственном числе, те, первоначальные, которые вдруг заметили наготу друг друга».

– А потом?

«А потом – суп с котом…»

– Не могу точно определить, жива я или нет, – отвечаю Ладушкину, зажимая нос пальцами, чтобы прекратить чихать.

– Инга Викторовна, где вы? Я пришлю за вами машину!

– Машину? Вы очень хотите меня видеть, да? – Я стала подсчитывать, сколько времени прошло после употребления Ладушкиным заветных пирожков.

В трубке – молчание.

– Хотите меня защитить, спрятать, изнасиловать в кухне или чтобы я избила вас?

– Пожалуй, лучше вызвать «Скорую», – говорит кому-то Ладушкин.

– Не может быть! – заявила я бабушке в двенадцать лет. – Я – единственная и неповторимая. Такой красивой, умной, нежной и поэтичной девочки не было на свете и никогда не будет! Неужели моя мать – это тоже я?!

«И твоя мать, и я – мать твоей матери, и моя мать, и мать моей матери – это все ты, ты, ты и ты».

– Эта неврастеничка, которая ноет, визжит и падает в обморок по пять раз в день?!

«Значит, ты не будешь визжать, не будешь падать в обморок!»

– Она ненавидит всех мужчин на свете!

«Хвала господу, значит, ты или твое другое воплощение будете любить мужчин и повелевать ими. Поблагодари свою мать, и меня, и мою мать, и всех наших матерей, что они пережили за тебя множество всяких невзгод. Точно могу обещать, что тебя уже не сожгут на костре, как ведьму. Не отрежут правую руку, как воровке. Не отравят, как первую красавицу королевского двора. Не изнасилуют одиннадцать моряков с пиратского судна. Не остригут налысо в концлагере. В счастье ты будешь счастлива по-другому, не как они, и горе у тебя будет другое».

– Ну и ужас!.. А может быть, я – вариант жизни отца?

«Никогда. Для мужчин есть сыновья».

– И если я рожу мальчика, значит, это буду не я? Это будет другой вариант жизни его отца? А кто потом родит меня? Кто, если не будет девочки?! Кто?!

«Дед Пихто в длинном пальто…»

…и вот приходит этот дед Пихто, распахивает свое длинное черное пальто и начинает старческими руками, на которых не хватает мизинцев, рвать рубаху и раскрывать грудину, как раскрывают створки давно брошенного дома, и за створками с белеющими ребрами перекладин, с заржавевшими каплями крови гвоздями появляется белый голубок, который, выбравшись, оказывается попугаем – он взлетает, роняя перья, осыпаясь, пока не сбросит все, не оголится до розовой пупыристой кожи, до вспухшей обнаженной гузки, до морщинистой шеи, а все перья попадают на Москву первым снегом в начале октября…

– Не надо «Скорой», – тихо говорю я в трубку.

Пришел Лом. Принес булочки.

Машину все-таки прислали. За Ломом. Его задержали за нападение на офицера милиции, а меня прихватили за компанию, без объяснений. Лома отвезли в отделение сто семнадцать, вот уж, воистину, от тюрьмы и от сумы… Не зря он так нервничал, когда освобождал меня из этого отделения. А меня отвезли к неприметному двухэтажному зданию в тихом переулке в центре, провели в массивную дверь без табличек, сопроводили по ковровой дорожке на второй этаж и настойчиво подтолкнули в открытую дверь кабинета с надписью «Аналитический отдел».

Оказывается, специально для встречи со мной в Москву срочно прибыл из Германии член федеральной группы GSG-9 по защите границы, и звали этого немца Ганс (очень редкое имя…), а его фамилия с первого раза почему-то странно подействовала на меня. Я стала заикаться. Фамилия была Зебельхер, и перед произношением последнего слога я как с первого раза сделала паузу, так впоследствии не смогла преодолеть этого заикания, хотя двое родных федералов в штатском смотрели на меня при этом очень укоризненно.

Сначала я не поняла, при чем здесь я, моя тетушка Ханна, ее четвертый муж, перестрелка в банке, засушенный мизинец в сейфе и группа по защите немецкой границы. Мне в двух словах объяснили, что после трагедии на олимпиаде в Мюнхене в семьдесят четвертом в Германии была создана группа по борьбе с терроризмом и ее назвали именно так – Группа по защите границы.

– А что было в Мюнхене в семьдесят четвертом? – озаботилась было я, но немец от этого вопроса так страшно возбудился, что наши отечественные федералы сразу же уверили его, что я имею право быть бестолковой исключительно по глупости и по молодости, а не из-за отсутствия информации. Один из них при этом больно стиснул мое плечо, за что тут же получил от меня тычок тонким каблуком в лодыжку и слегка подпрыгнул.

– Вы действительно узнавать этот женщин? – перешел к делу Зебельхер.

Я посмотрела на фотографию Кукушкиной-Хогефельд, потом еще на одну и кивнула.

– Спасибо навсегда! – осклабился он, выждал секунд десять, потом повернул к федералам свою улыбку: – Я должен увериться в охранности свидетеля.

– Да все в порядке, – отчитался тот, который цапнул меня за плечо. – Телефон прослушивается, квартира тоже, с сегодняшнего дня прикрепим «наружку».

Я оцепенела.

– Вы можете желать иметь личного хранителя тела, – ободрил меня Ганс, и я не сразу поняла, о чем речь. А когда поняла, поинтересовалась, за что мне подвалило такое счастье?

Оказывается, исполнительная следователь Чуйкова хоть и не поверила в мою искреннюю помощь правоохранительным органам, но информацию о том, что одна не очень благонадежная фантазерка опознала по фотографиям в Интернете некую Анну Хогефельд и Чонго Лопеса, террористов из Фракции Красной Армии, находящихся в международном розыске уже шесть лет, передала куда следует. А именно в группу по борьбе с терроризмом ФСБ.

Я задумалась. Конечно, моя тетушка Ханна много раз ездила в Германию и даже как-то нарушила там года на полтора душевный и физиологический покой своего двоюродного брата Руди. Того самого, обвенчаться с которым ей так и не удалось. Конечно, зная ее темперамент, я могу предположить, что все более-менее боевые группы Германии и по защите границы, и по борьбе с сексуальным терроризмом, дорожная полиция, полиция нравов и комитет по надзору за пристойным поведением, если таковой имеется, продавцы противозачаточных средств и общества обманутых жен, все стали за эти полтора года на уши. Но не до такой же степени, чтобы в течение шести лет после ее последнего пребывания там искать самых надежных киллеров, найти их в лице этой самой Хогефельд-Кукушкиной и Лопеса и отправить в Москву для отрезания головы тетушке?!

– Что же она сделала такого, что она натворила? – с мольбой посмотрела я на немца.

– Он, – поправил меня Зебельхер. – Он, Рудольф Грэмс, ваш родственник.

Проснувшись ночью, я осторожно обошла старый дом, осмотрела подвал в легкой подсветке луны, пробравшейся сквозь маленькие окна своим тягучим светом. Сад спал, запрятав своих птиц и куколок бабочек, и тонкопрядов паучков, и всех личинок, пожирающих его изнутри, – так людей по ночам пожирают болезни, которые они прячут. Неповоротливая земляная жаба шла куда-то, совершенно игнорируя меня, застывшую в ночной рубашке на ее пути. Переползая через теплый шлепанец (из шкуры козы, мехом внутрь), она на секунду доверила тяжелое холодное брюхо моей ступне, и эта тяжесть была сравнима разве что с тяжестью свалившейся подгнившей груши или голыша, выброшенного морем.

– Руди убили в девяносто четвертом, – сказала из темноты невидимая мне бабушка. Я пошла к веранде на огонек сигареты.

– Не кури, пожалуйста.

– Одну сигарету. Только одну и только ночью. – Бабушка отставила руку с сигаретой в сторону, стряхнула, и показалось, что звонкий горячий пепел разбил черный янтарь ночи, в котором мы застыли, как одна женщина одновременно – в своей молодости и в старости.

– Его убили в метро, официально нам сообщили, что была перестрелка на платформе и Руди пострадал случайно. Но Ханна добилась, чтобы ее пустили на похороны, и узнала, что Руди был застрелен намеренно, как опасный террорист. Я боялась, что она тогда свихнется. Вернулась – сама не своя. Заперлась с Питером на два часа, проплакала еще недели две, так, приступами, но до самозабвения. Потом запрятала детей, съездила на годовщину смерти Руди в Гамбург и совершенно успокоилась. И Питер успокоился, завел кота…

– Пойдем в дом, холодно.

– Она сказала, что Руди сначала ранили, а потом, когда перестрелка уже закончилась, двое полицейских подошли к нему и добили из его же пистолета.

– Это были не полицейские, – вздыхаю я. – Антитеррористическая группа GSG-9.

– Какая разница, – вздыхает бабушка.

– Еще там была женщина, Бригит, она погибла вместе с Руди. Ее фамилия – Хогефельд.

– Не знаю такой. – Бабушка бросила окурок в траву и задумалась.

– У этой женщины есть сестра по имени Анна. Правда, иногда она зовет себя Вероника Кукушкина…

– Смешно.

– Да, и именно эта Анна, или Вероника, на прошлой неделе пробралась со своим напарником в квартиру Ханны.

– Зачем? – страшно удивилась бабушка.

– За ключом от сейфа.

– У Ханны был сейф?

– Да. В нем она хранила засушенный мужской палец, а именно мизинец.

– До такой степени отдаться похоти и любовной памяти?! – укоризненно качает головой бабушка. – Знаешь, я припоминаю, мне говорила моя бабушка, что ноготь большого пальца с ноги повешенного монаха помогает от ярости обманутых жен, но что делают с мизинцем?…

– Бабушка! – Я повышаю голос. – Не отвлекайся. Из Германии приехал офицер из группы девять, ко мне приставили охрану, а мою квартиру прослушивают.

– Охрану? – оживилась бабушка и перестала вспоминать, для чего может понадобиться засушенный мужской мизинец.

– Да. Он сидит в машине у калитки. Его не видно, но я знаю, что он там, и не могу спать.

– Крупный мужчина? – Бабушка всматривается в ночь.

– Достаточно крупный, чтобы причинить массу неприятностей.

– Блондин?

– Что?… – оторопела я.

– Я спрашиваю, он блондин?

– Бабушка, я не знаю, я его не видела, я только видела машину, которая за мной теперь везде ездит!

– Хорошо бы, чтобы он был блондином, – потирает руки бабушка. – Мне блондины больше нравятся.

– Бабушка, я хотела сказать, что незаметно уехать в пять утра мне не удастся.

– Это мы еще посмотрим!

Мы идем в дом, поднимаемся на второй этаж и будим мою мать. Спросонья она медлительна и ничего не понимает, поэтому я иду в кухню и натыкаюсь на Пита, который уже приготовил кофе, сидит в полной темноте у стола, смотрит в окно сквозь парок из турки и нервно стучит ногой в теплом шлепанце по полу.

– За калиткой в машине сидит мужчина, – сразу же сообщает он. – Не спит. Не зажигает света.

– Ладно тебе. – Я глажу его по голове, Питер уворачивается, как строптивый подросток.

– Я его вижу, не надо меня успокаивать! Если не веришь, можешь пойти проверить!

– Я верю.

– У него есть бинокль, в который смотрят ночью!

– Питер, скажи, он блондин?

– Понятия не имею, – злорадно сообщает Питер, – он же лысый!

Поднимаюсь наверх и говорю бабушке, что определить масть охранника трудно.

– Питер сказал, что он лысый. – Я протягиваю матери чашку с кофе, она тут же придирчиво нюхает ее.

– Ты не умеешь варить настоящий кофе, ты не греешь турку перед заливкой кипятка, поэтому твой кофе не так пахнет!

– Не разоряйся, это Питер сварил.

– Подложи подушку повыше. Не так, влево! Что у тебя с руками?

– Мария, – прекращает бабушка мамины капризы, – сосредоточься, или ты все провалишь.

– Я и так все провалю, посмотри на меня и посмотри на нее! – Мама тычет в меня пальцем.

– Тебе придется определить его масть по бровям, потом, когда он подойдет поближе.

– Чушь какая-то, – дергает плечиком мама, – ни за что не поверю, что запахом можно задурить мозги и что при этом мозги блондина и брюнета по-разному реагируют…

– Мария, – перебивает бабушка, – тебе придется это проверить. Опытным путем. А потом я тебе подарю флакон, какой выберешь.

– Господи, это какой-то бред, почему я в этом участвую? – бормочет мама, вылезая из кровати. Она садится к трюмо в ночной рубашке (такой же, как у меня, – синие васильки на белом фоне), засовывает ступни в понуро ожидающие ее мерзнущие конечности шлепанцы (из шкуры козы, мехом внутрь) и сразу же впивается глазами в зеркало и натягивает парик.

– Ты очень быстро поедешь к аэропорту. – Бабушка поправляет чужие волосы на ее голове, иногда поглядывая на меня. – Там он, конечно, тебя остановит и скажет, что ты не имеешь права покидать город, и про подписку о невыезде. В этот момент ты по бровям, ресницам и глазам определяешь, блондин он или брюнет, достаешь нужный флакончик, открываешь его, делаешь вид, что решила подушиться, и говоришь… – Тут бабушка задумалась.

– И спрашиваю, как пройти в библиотеку? – ехидничает мама.

– На самом деле ты можешь говорить что угодно, даже про библиотеку. Потому что, если ты правильно определишь масть и не перепутаешь флаконы, десяти секунд запаха хватит, чтобы он вообще перестал понимать, что ты ему говоришь. Каждые пятнадцать минут душись, а особенно тщательно займись флаконом перед посадкой.

– А может, его просто облить этой гадостью и, пока он будет корчиться в судорогах сладострастия, спокойно пройти таможню? – Мама нервничает, не выдерживая сравнения. Это я наклонилась к ней, и теперь наши лица рядом в овале старого зеркала – волосы похожи, глаза – одни и те же, носы… Носы тоже не очень различаются, но именно в этот момент я вижу, что у нас совершенно разный рисунок губ.

– У тебя скулы в отца, – шепотом сообщает мама. – И брови его, а вот губы… Чьи у тебя губы?

– У нее губы Питера. – Бабушка нарушает вдруг возникшую между нами странную связь – печаль узнавания самой себя в родном лице и неузнавания. – Отлепитесь от зеркала, уже пора.

– А если меня задержат? – приходит в себя мама.

– Не перепутаешь флаконы – не задержат.

– Это смешно – ваши флаконы! – Ну вот, уже появились истерично-сварливые нотки в голосе. – Когда я согласилась на эту аферу, никакого охранника не было! Если меня задержат, отведут в милицию, будут допрашивать?!

– Ты ничего плохого не сделала, – втолковывает бабушка. – Ты решила слетать в Германию, вот и все.

– Вы меня за дуру считаете?! – не выдерживает мама, а я натягиваю на нее свои джинсы и свитер и стараюсь успокоить взлетевшие в возмущении руки у моего лица. – Решила слетать в Германию по паспорту своей дочери?!

– Скажешь, что перепутала. – Бабушка устала и еле сдерживается. – Не начинай сначала. Ты обещала помочь. Первый раз в жизни я попросила тебя о помощи.

– Мама, – я сажусь на корточки, надеваю на ее босые ноги носки (эти ногти – совершенно копия моих, и от такого наблюдения возникает странное ощущение, что, присев, я одеваю саму себя – в кресле напротив), – перестань кричать и послушай бабушку.

– Да твоя бабушка ненормальная, – наклоняется ко мне почти мое лицо. На щеки падают пряди волос моего цвета. – Что вам всем от меня надо?!

– Ты можешь хоть раз в жизни представить, что ты взрослая женщина и должна всем, кто тебя изваял? – Я смотрю снизу в ее лицо почти жалобно.

– Я ничего не должна детям Ханны! Я никуда не поеду.

– Послушай. – Я сажусь на пол и сжимаю ее ступни руками – так захватывают ладони нерадивого взволнованного собеседника, успокаивая его и заставляя подчиниться ритму разговора. – Послушай меня. Если ты нам поможешь, я обещаю, что отец больше ни на шаг не отойдет от тебя, будет носить на руках и терпеть все твои выходки.

– И как же ты это сделаешь? – Сопротивление еще не угасло, но упоминание об отце отрезвляет маму.

– Это секрет, но я клянусь, что так и будет.

Мама косится на бабушку. Бабушка не смотрит на нас. Она отвернулась к окну, а окно завешено занавеской, и кажется, что она смотрит сквозь плотную ткань, подстерегая дыхание ночи.

– Маленькие бабушкины секреты, хитрое колдовство, да? – усмехается мама, и я вижу, что она согласна. – Давайте ваши чертовы флаконы, давайте ключи от машины, давайте деньги, паспорт и билеты, я еду прогуляться на родину тех, кто меня ваял!

Чуть раздвинув занавеску, мы смотрим, как мама идет в свете тусклого, покачивающегося у входа на веранду фонаря к воротам, а потом к моей машине, как наигранно бодро машет рукой в сторону дома.

– Неплохо, – кивает бабушка, заправляя занавеску. – Совсем неплохо ты ее купила, но детям нельзя давать такие знания. Я уже говорила, что твоя мать – ребенок.

– Я все сделаю так, что она не догадается, – шепотом обещаю я, отслеживая в деревьях огоньки уезжающей машины.

Мы спускаемся вниз. Удивленный Питер спрашивает, как мне удалось только что уехать и сразу же прийти к нему в кухню?

– Это была не Инга, – досадливо морщится бабушка, – это Мария уехала, поберег бы зрение, не таращился бы в ночь. Скоро кошку от собаки не отличишь!

И подмигивает мне осторожно, ставя грязную чашку в раковину.

Я посидела с бабушкой и Питером полчасика, выпила кофе, оделась, взяла заранее собранную сумку, обняла их по очереди и вышла в сад через угольную дверь в подвале. Постояла, прислушиваясь. Прокралась к забору, перелезла через него. Прошла три километра лесом, минуя железнодорожную станцию. Не заблудилась. Не испугалась шороха в кустах и крика неизвестной, но очень возмущенной птицы. Голосуя в рассветном сумраке на дороге, постаралась представить себя со стороны.

В этот момент мне очень пригодились наставления бабушки по поводу ориентировки мужчин в танке. Это она имела в виду, что, если мужчина передвигается на коне, едет в машине или на катере (другими словами, находится в танке за броней искусственного могущества), то ему приходится определять женщин и мужчин «за бортом» на предмет возможных удовольствий или неприятностей исключительно по определенной ориентировке. И самая большая трудность в этом – ограничение во времени. Мужчине нужно оценить ситуацию, возможности контакта, вероятные последствия – за несколько секунд.

В конечном результате, считала бабушка, как бы мужчина ни тешил себя уверенностью, что уж он-то матерый всадник и впросак не попадет, чаще всего именно мужчины игнорируют ориентировку на внешние условия, время года, ночь-день и за данные им секунды осмотра успевают только выхватить глазами каждое интересующее его место на теле одинокой путешественницы на дороге, а тормозить или не тормозить – впрыскивается в них почти всегда интуитивно.

Здесь еще надо учитывать особенности тормозной психологии всадника, потому что уж если мужчина приостановит свой танк, то потом никогда не сознается сам себе в разочаровании, постигшем его при дальнейшем спокойном разглядывании объекта или при обсуждении условий передвижения. То есть затормозивший мужчина в девяносто пяти случаях из ста не рванет внезапно с места, удирая, если путешественница вблизи покажется ему опасной или не такой привлекательной, как на ходу.

Итак. Холодный предрассветный сумрак, дорога, редкие автомобили, более частые грузовики, две телеги и один трактор, выпустивший в меня чудовищный выхлоп, который медленно растаял черным драконом, соприкоснувшись с рассветной молочной моросью. Я представила себе условного мужчину в «танке», с трудом борющегося с дремотой под громкий хриплый вой музыки, или, наоборот, возбужденного выигрышем (проигрышем), удачной (неудачной) сделкой, неожиданной встречей, трагическим прощанием, срочным вызовом, или просто любителя рвануть двести двадцать по утреннему шоссе. А когда представила, осмотрелась в поисках подручного материала. Из ярких цветов вдоль дороги осталась только желтая сурепка, забывшая почему-то, что осень – пора разбрасывания семян и высыхания. Длинные колоски травы, осыпающиеся при малейшем прикосновении, тоже сойдут. Минут через десять я стала лицом против движения и сосредоточенно занялась изготовлением веночка из сорванных растений.

Сразу же остановился грузовик, но в грузовики я не сажусь – на ходу в случае чего не выпрыгнешь. Покачала головой, не отрываясь от плетения венка. Главное – максимум сосредоточенности. Вот этот колосок оказался с корнем, пока я отгрызала зубами осыпающийся землей кончик, притормозил вполне приличный «Москвич» последней модели, и глаза у шофера были такие заинтересованные-заинтересованные. Изучив с полминуты мою технику плетения венка, он открыл дверцу:

– Это ты, девочка?

Тут я подумала, что я – точно не я. Какая девочка? Я лечу в Германию на самолете, мне сорок три года, разведена, имею взрослую самостоятельную дочь, которая шляется где-то по шоссе.

– Ладно, садись.

Минут десять проехали молча. Потом он вдруг говорит:

– Сегодня ты оделась потеплей.

На это мне сказать было нечего.

– И правильно сделала, молодец, – продолжил шофер, кивком подтверждая похвалу, – негоже в летнем платьице голосовать на дороге в такую погоду. Маму нашла? – вдруг спросил он, не отрывая глаз от дороги.

Я подумала, как там, кстати, мамочка, в парике, моем свитере, моих джинсах и с моим именем в документе, удостоверяющем личность?

– Помнишь меня? Я подвозил тебя уже три раза, – продолжил мужчина, – ты садишься у кладбища, а сегодня вышла у деревни. Ты ее нашла?

Покосившись, разглядываю водителя. Средней упитанности, руки тяжелые, подбородок волевой, нос широкий, тот глаз, который мне виден, – голубой.

– Ты живешь на кладбище? – не унимается он.

Закрываю глаза. Неужели я попала на «психа в танке»? По сведениям бабушки, таких мужчин из всего количества всадников приблизительно от восьми до двенадцати процентов. Монотонным голосом, выдерживая долгие паузы между словами, не открывая глаз, начинаю объяснения, постепенно сводя их к зловещему вою:

– Я живу на старом кладбище в старом гробу под покосившимся крестом. По ночам я выхожу из могилы, собираю у всех памятников цветы, плету венки. На кого я положу свой венок, то и будет моим су-у-уженым!

При попытке напялить сплетенный только что венок на голову водителя я чудом осталась жива. Потому что побледневший мужчина резко затормозил, нас вынесло на встречную полосу, вот я уже вцепилась в руль и пытаюсь выправить колеса, мужчина рядом кричит и матерится, я тоже кричу, чтобы он заткнулся, и давлю на тормоз поверх его ноги. Не знаю, что его успокоило, моя ругань или физическое присутствие моей кроссовки на его ботинке, так или иначе, но мы остановились, не свалившись в кювет. В нагрянувшей тишине, тяжело дыша, разглядываем друг друга.

– Извините, – решаюсь я. – Сами виноваты, пристали с этим кладбищем!

Мужчина нервно закуривает.

– Тебе куда надо вообще? – спрашивает он после второй затяжки. Странно, он совсем не злится. Выглядит удивленным, даже покорным, а злости нет.

– В Москву.

– Ну, в Москву так в Москву. – Он осторожно берет с места. Руки уже не дрожат.

Я жду.

– Понимаешь, – начал он метров через двести, – тут такое дело… Я экспедитором работаю, и, как еду по Ленинградке, стала ко мне уже с неделю подсаживаться девочка у кладбища. Куда едет? Туда – показывает пальцем. Маму ищет. Мама, говорит, потерялась, я ее ищу. То в одном месте попросит высадить, то в другом. Я уже еду и высматриваю ее. Платьице одно и то же. Волосики белые, как у тебя, только иногда выпачканы землей… вот тут. – Водитель трогает висок.

Я изо всех сил стараюсь сохранить серьезное выражение лица.

– А на прошлой неделе ночью было до нуля, я как ее увидел, елки-палки, в платьице! Предложил телогрейку, не взяла.

Нет, он не псих. Неужели мне попалось редкое исключение – актер-садист? Сначала он разыграет совершенно реальный спектакль, испугает меня, отвлечет внимание, потом у него что-то случится с мотором или скажет, что колесо спустило… А потом – иди сюда, девочка, а ну-ка, посмотрим, что у тебя под платьицем! Черт бы побрал эту конспирацию! Пошла бы на станцию, села в первую электричку, спокойно бы доехала! Подвигаюсь поближе к дверце, слежу за его руками, не отрываясь. Ну вот – тормозит!!

– Не останавливайся! – Я хватаюсь за руль и тут замечаю, что мужчина совсем белый и глаза вытаращены.

Поворачиваю голову. Смотрю вперед. У обочины стоит девочка. Не знаю, что он там называл платьицем, но на ней мой летний сарафан, я его отлично помню – тоненькие лямочки крест-накрест, выступающие ключицы тринадцатилетки… и вот же, на правой сандалии застежка оторвана!

– Сто-о-о-ой! – кричу я что есть силы, но водитель жмет на газ, и мы проносимся мимо девочки, мимо выступающих из тумана крестов кладбища, мимо оторванной застежки на сандалии, мимо заколки в жидких белых волосах в виде божьей коровки с черными крапинками удачи – на моей их было семь.

На ближайшей бензозаправке он остановился. Молча. Я вышла. Молча. Добрела до туалета. Никогда в жизни так не хотелось писать. Устроившись над унитазом, я поняла, что никак не могла рассмотреть в подробностях застежку на сандалии, не могла посчитать крапинки на заколке девочки на обочине. С чувством огромного облегчения вымыла холодной водой руки и лицо. Достала телефон. Набрала номер бабушки.

– Золя, – я вдруг обратилась к ней по имени, – мама в опасности. Или Лора. Лора похожа на меня? У нее белые волосы?

– Я поняла, – сказала бабушка. – Не беспокойся ни о чем. Пойду поколдую. – Она улыбнулась, и улыбка изменила тон ее голоса. – Забыла сказать. Ты знаешь, какое лучшее место для пряток? Это сон. Если почувствуешь, что Ханна достает тебя, если увидишь что-то странное или голоса будешь слышать, постарайся заснуть.

– Почему?

– Потому что мертвые живым не помощники. Они только силы высасывают, думают, могут что-то изменить здесь. А пока ты спишь, тебя никто не найдет.

Первое, что я сделала, усевшись в электричку «Москва-Владимир», – это подложила куртку под голову, чтобы удобней было спать, спать, спать…

Моя мама благополучно доехала до аэропорта. На светофорах она смотрела в зеркальце, убеждаясь, что темно-серая – «мокрый асфальт» – «девятка» не отстает, и нащупывала в раскрытой сумке два флакона синего стекла. Устроившись на автостоянке у аэропорта, она подождала минуты три в машине. Никто к ней не подошел, но мама отметила так, на всякий случай, что темная «Вольво» тоже ехала всю дорогу за «девяткой» и вот этот джип, выруливающий на стоянку, стоял рядом с ее машиной на светофоре. Мозги мамы были совершенно заняты одной-единственной мыслью – как бы не перепутать флаконы, поэтому анализировать сложившуюся ситуацию с автомобилями она не стала, вышла из машины, держа раскрытую сумку наготове, и пошла к светящемуся зданию, поправляя осторожными движениями чужие волосы на голове.

От трех автомобилей к ней двинулись мужчины, всего, как она потом посчитала, их было пять: один из «девятки» и по двое из «Вольво» и джипа. Мама занервничала, потому что на расстоянии сложно было прикинуть, кто подбежит первый, не говоря уже о том, что определение масти, как и пользование в такой напряженной обстановке духами из флаконов, крайне затруднялось.

Она остановилась и выделила сначала высокого мужчину в костюме, он бежал, посверкивая лысиной, на ходу что-то поправляя у себя на боку. За ним бежали двое в джинсах и коротких куртках, бежали быстро, нога в ногу, но расстояние между ними и лысым почти не сокращалось.

Пара из джипа разбежалась в разные стороны – один мужчина в длинном плаще бросился к правому входу в аэропорт, другой – к левому, и мама на некоторое время растерялась, потому что разбежавшиеся мужчины могли подобраться сзади в любой момент и оказаться за спиной настоящими брюнетами, или темными шатенами, или красно-рыжими!

– Стоять! – закричал лысый, выдернув наконец из кобуры оружие и направляя его на маму.

– Инга, ложись, ложись!! – закричал истошно Павел, это он бежал за лысым, но мама его не узнала, они и виделись-то пару раз в торжественной обстановке либо ресторана, либо театра. Когда Павел подбежал ближе, лысый перестал целиться в маму, резко развернулся и выстрелил.

На это сразу же среагировал тот, который тоже был в джинсах и бежал рядом с Павлом. Присевшая мама с ужасом увидела, что этот человек достал оружие – что-то покрупнее пистолета лысого – и начал палить короткими очередями. Мама присела и закрыла голову руками. Из открытой сумочки вывалились синие флаконы, паспорт с билетами, пудреница и блокнот.

Последняя пара из джипа, добежавшая до дверей в аэропорт, что-то кричала там в освещенный зал, и вот на их крики из дверей высыпали похожие на ставших на задние конечности жуков спецназовцы. В касках, с автоматами, они понеслись к маме, которая к этому времени настолько отчаялась и испугалась, что уже не могла ни о чем думать, кроме этих проклятых касок.

Она судорожно соображала, как определить масть мужчины, если на его голове каска, все тело тщательно упаковано в защитный костюм с бронежилетом, а пол-лица закрыто маской?! Наблюдая в отстраненном оцепенении, как огромный ботинок раздавил на асфальте ее пудреницу, мама бросилась на четвереньки, закрывая руками синие флаконы. Павел, который назвал ее Ингой и кричал, чтобы она ложилась, упал сразу же, как только начали стрелять спецназовцы. Его напарник из «Вольво», отстреливаясь, убежал на автостоянку, за ним ринулись все восемь спецназовцев, а мама подобрала флаконы и блокнот, посидела еще несколько минут на корточках и огляделась.

К ней шли двое из джипа. Высокий, в плаще, стал спрашивать на странном ломаном языке, не ушиблась ли фрау, при этом мама с огромным облегчением сразу же определила его масть – светлый шатен и решила воспользоваться флаконом, на рифленом боку которого была выгравирована буква S. Открыв дрожащими пальцами хорошо притирающуюся крышечку, мама медленно намочила подушечки пальцев – указательного и среднего, прикоснулась к ушам, лбу и подбородку, после чего сказала, что с ней все в порядке. У Ганса Зебельхера раздулись ноздри тонкого прямого носа, он чуть покачнулся и резким голосом, не отрывая от лица мамы глаз, приказал своему напарнику пройти к автостоянке и выяснить обстановку. После чего галантно предложил маме руку, медленным прогулочным шагом довел ее до дверей зала, а когда те автоматически распахнулись, сделал два-три движения, словно открывал эти двери и услужливо придерживал их, пропуская фрау вперед.

– Мне надо в туалет, – честно призналась мама, переступая с ноги на ногу. И Зебельхер тут же вцепился в первого попавшегося мента, требуя, чтобы ему показали женский туалет.

В холодном свете белого кафеля мама внимательно рассмотрела себя в зеркале, вымыла руки, лицо, принюхиваясь к запахам на ладонях. Сходила в кабинку, вернулась к зеркалу, хорошенько глотнула коньячку из плоской фляжки, дождалась ударной волны в голову, удовлетворенно кивнула и только собралась еще раз по новой освежить себя духами для немца, как застыла в ужасе.

В зеркале ей была хорошо видна открывшаяся дверца кабинки сзади и силуэт человека в джинсах и короткой куртке, который стрелял на площади из короткоствольного автомата, а потом убежал на стоянку.

Не поворачиваясь, мама наблюдала в зеркале, как этот человек обходит все кабинки, открывая дверцы ударом ноги. На его голове была тонкая трикотажная шапочка, но большие глаза и черные ресницы, легкий темный пушок над верхней губой – все свидетельствовало о масти брюнета, поэтому мама сразу же стала нашаривать в сумке другой флакон, с буквой F на граненом боку, а брюнет ее неправильно понял. Он перестал бить ботинком по дверцам, бросился к маме и схватил ее за волосы, не давая ничего достать из сумки. Волосы мамы, естественно, тут же слезли с головы, потому что это был парик, подобранный в цвет моих волос. От неожиданности человек с автоматом вскрикнул, и мама тоже вскрикнула, потому что голос показался ей женским.

Повернувшись, она рассмотрела лицо нападавшего вблизи, осторожно сняла с высокой Анны, или Вероники, шапочку и выпустила на волю собранные под ней черные волосы.

Женщина, убедившись, что перед ней кто угодно, но не Инга Викторовна собственной персоной, потеряла к маме всякий интерес. Она достала телефон и короткими предложениями отдала несколько приказаний на немецком. Мама в это время надевала парик, а когда вспомнила о раздавленной пудренице, огорчилась и рассердилась.

– Пудреницу растоптали, защитники родины! – Она собралась было попросить припудриться у странной женщины, предпочитающей мужскую одежду и короткоствольные автоматы, но с удивлением обнаружила, что та быстро раздевается, забрасывая одежду в урну.

Вот она уже в коротком облегающем платье, из маленького рюкзачка за спиной достала туфли на высоких каблуках, растрепала волосы, залезла без спроса в мамину сумку, порылась в косметичке, накрасила губы обнаруженной там помадой, на платье надела куртку, подмигнула маме и вышла, стуча каблучками. Мама старалась не смотреть в урну, но там поверх джинсов, свитера и кроссовок торчал вверх дулом короткоствольный автомат и притягивал к себе взгляд.

Она решила, что лучше ей выйти из туалета до того, как этот автомат обнаружат, и, пошатываясь, пошла к поджидающему ее немцу, на ходу открывая флакон с буквой S.

– Я… Мне надо… Я иду на самолет, у меня билет, – сказала она, как только расширившиеся на вдохе зрачки Ганса Зебельхера заполнили серое пространство радужной оболочки, сделав его глаза почти что черными.

– Айн момент, – встрепенулся Ганс и, совершенно невменяемый, крича и размахивая своим удостоверением, требуя главного администратора, ругаясь из-за каждой секундной задержки, за пятнадцать минут протащил маму в зал выхода к самолету. Потом он принес ей попить, потом почти сорок минут развлекал рассказами о своей маме и дяде Карле Шлице, советнике президента, да-да! Потом самолично провел к трапу самолета на Гамбург, потрясая удостоверением, потом, ругаясь со стюардессами, осмотрел салон самолета на предмет взрывчатки. Потом целовал руку, потом – другую, потом плакал и махал рукой с улицы, высматривая ее в иллюминаторе. Через полчаса его обнаружил поисковый отряд федералов, уже отчаявшийся найти немца живым. Он терся об мой красный старенький «Москвич» на автостоянке и выглядел совершенно слабоумным.

– Два чая… Нет, три чая и стограммовую бутылочку коньяку. Печенье, кекс, а это что? Сухари… Нет, сухарей не надо, дайте лучше орешки.

Сквозь сон слышу знакомый голос, но просыпаться не хочется. Может в моем вагоне сидеть Коля Ладушкин? Не может.

– Инга Викторовна, вам коньяк в чай налить или отдельно будете?

Приоткрываю глаза. Напротив, с той стороны выдвинутого столика, сидит инспектор Ладушкин и с издевкой таращится в мое лицо.

– В чай, – сдаюсь я. – Какими судьбами?

– Да случай, всего лишь счастливый случай, Инга Викторовна! Вы не поверите, но мне кажется, что я начал чувствовать вас на расстоянии, я слышу ваш запах, я знаю, когда вы спите, а когда испуганы. Занятно, да?

Он опять перешел на «вы». К чему бы это?

– Это все пирожки, – понуро киваю я. – На будущее будьте поосторожней, когда вас кормит женщина.

– Пирожки здесь ни при чем, – авторитетно заявляет инспектор. – Сами же заметили, что я талантливый розыскник.

– Черта с два вы бы нашли меня, если бы не пирожки! Посмотрите мне в глаза! Чувствуете?

– Чувствую, – кивает Ладушкин. – Чувствую, какой же я умный и сообразительный! Я два дня сижу на вокзале, два дня гуляю от электричек к автобусам на Владимир!

– Гуляете, значит, да?… – Я стиснула зубы, не в силах выдержать восторга Ладушкина и его упоения собственной персоной. – А почему, разрешите спросить, именно на Владимир?!

– Так я же знал, что вы туда поедете! Не во Владимир, конечно, я думаю, вы выйдете в Лакинске, а, Инга Викторовна?

Откинувшись на спинку сиденья, я глотаю горячий чай, поджигая язык разбавленным коньяком. Итак, Коля Ладушкин выследил меня вопреки всем ухищрениям с поправкой мамы в Германию. Бабушка не нашла в моей одежде посторонних предметов. Неужели прослушка была в ее доме?

– Как ваша нога? – невинно интересуюсь я, покосившись на вытянутую в проходе ногу Ладушкина.

– Болит! – радостно сообщает он. – Болит, зараза, но перелома, к счастью, нет. Полежите, сказал доктор, недельку, и все пройдет. А как тут полежишь, Инга Викторовна, сами понимаете…

– Вы задержали мою маму? – Я потрошу пакет с орешками. Арахис. Равнодушно отодвигаю.

– Не любите арахис?

– Не люблю.

– Учту. А про вашу маму я ничего не знаю. Я же отстранен от расследования, Инга Викторовна, как и весь наш отдел по особо тяжким. Теперь вами занимается исключительно отдел по борьбе с терроризмом ФСБ.

– То есть вы не следили за мной, не сидели в машине у дома бабушки, не шли по лесу?…

– Боже сохрани! Я два дня бегаю от автобуса к электричкам и обратно. Даже отчаиваться уже стал, думал, вдруг подвела интуиция? А потом смотрю – вы! Испуганная такая, бледная, идете по вокзалу – кроссовочки, рюкзачок, головка понурая, ну настоящая туристка после тяжелого похода!

– Ясно…

– Да ничего вам не ясно! – возбудился Ладушкин. – Пока этот немец, который Зебель и Хер, демонстрирует нашей Службе безопасности особенности профессионального розыска по-арийски, я пораскинул мозгами и решил выяснить, где предпочитала проводить свой отдых ваша ныне покойная любвеобильная тетушка. И что вы думаете?

Она не укорачивала жизнь богатым сердечникам на Кипре, не доводила до истерик своим внешним видом престарелых дам в Испании и даже не потрошила кошельки братков в Сочи или на Канарах. Подумать только, она ездила отдыхать в пансионат «Овечкино», что на реке Бужа, в восьми километрах от Лакинска!! Впечатляет, да? Особенно если учесть, что ездила она туда весной, летом, осенью и даже зимой. Комарье там, говорят, размером с майских жуков – болото! Места красивые, ничего не скажешь, но болото!.. Городишко убогий, правда, недалеко есть женский монастырь, церковь ничего себе, но болото!.. И вот я подумал, зачем такой женщине, как ваша тетя Ханна Латова, ездить туда, ну не грехи же замаливать! И еще я подумал, что вы непременно туда сунетесь, Инга Викторовна, непременно.

– И зачем же, по-вашему, я туда сунусь? – Прищурившись, я разглядываю упивающегося собственным умом и сообразительностью Ладушкина.

– Да за деньгами, Инга Викторовна, за деньгами! – дождавшись нужного вопроса, радостно орет Ладушкин, и на него тут же шикают разбуженные воплем пассажиры.

– Ну, раз вы такой хороший розыскник, то уж скажите на милость, сколько? – Я наклоняюсь через стол к Ладушкину и перехожу на шепот.

– Инга Викторовна, даже неловко это наблюдать, как вы из меня идиота делаете, ей-богу, – тоже шепчет Ладушкин. – Миллионов сорок-пятьдесят, я думаю, если, конечно, ваша тетя не разбазарила кое-что из кассы на себя.

– Кассы? – Я ничего не понимаю, поэтому изумление на моем лице совершенно искреннее, хотя инспектор снисходительной улыбкой показывает, что его не обманешь всякими там удивлениями. – Какой еще кассы? – Тут я представила, как Ханна грабит сберегательную кассу (именно такую кассу я сразу и представила), в черном чулке на лице, с водяным пистолетом, в мини-юбке и с убойным вырезом кофточки на пышной груди.

– Общак, ну? Понимаете? У нас это называется общак! – Ладушкин двигает бровями, очевидно, думая, что я начну лучше соображать. Теперь я представляю Ханну, увешанную ножами и кастетами, почему-то с выбитыми передними зубами, исполняющую «Мурку» на столе между пустыми бутылками и головами упившихся насмерть подельников.

– Прекратите нести всякую чушь. – Я расслабляюсь и смотрю в окно. – Вы показывали врачу шишку на лбу? Сказали, чем вас ударили?

– Сказал, – кивает Ладушкин. – Сказал, что женщина ударила меня урной в лоб по ошибке, сказал, что претензий к ней не имею, поскольку она находилась в состоянии аффекта и сильного испуга.

– И вам не написали в больничном «сотрясение мозга»? – участливо интересуюсь я, продолжая смотреть в окно.

– У меня в больничном уже стоит диагноз. Там было про сотрясение. И про смещение шейных позвонков. – Ладушкин трогает гипсовый воротник на шее.

– А вы не думаете, что неудачи последних дней, сотрясение, смещение, ушиб ноги, шишка на лбу – в общем, все это повредило вам рассудок?

– Ну что вы, Инга Викторовна, мой рассудок от всего этого пришел в состояние напряженного анализа! Хотите, поделюсь с вами результатами этого самого анализа?

– Не знаю даже, как сказать, но пока вы меня только утомляете необоснованными бредовыми фантазиями.

– А у меня есть факты! – Ладушкин достает из портфеля ксерокопии и раскладывает на столике.

– На немецком?

– Да. Это статьи из газет. Очень любопытно! Вы знаете, что этот самый Зебельхер ловил вашего дядюшку Рудольфа Грэмса три года? Ловил, ловил, а потом пристрелил раненого, в метро, во время операции по захвату террористов из Фракции Красной Армии.

– Коля, давай покороче, через полчаса я выхожу.

– Нет уж, Инга Викторовна, это вы напрягите свои мозговые извилины! Я вам говорю – пристрелил! Добил то есть!

– Ну и что? – Я честно ничего не понимаю. – При чем здесь деньги и моя тетя Ханна?

– Вы что, не представляете себе маниакальную аккуратность и педантизм немцев во всем, что касается профессиональных обязанностей? – От возмущения Ладушкин схватил меня за руку и притянул к себе. – Он, офицер из девятки, не арестовал раненого лидера террористов, не вылечил, чтобы допросить и устроить потом показательный суд, а добил его!!

– Ну и что? – Я дергаю рукой.

– А то, что все счета Фракции КА оказались пустыми! А денег там было достаточно, спонсоров у этой самой КА было немерено! Спрятал ваш легендарный дядя денежки. Снял или перевел!

– И вы думаете, что тетя Ханна знала, где деньги?

– От сорока до пятидесяти миллионов, – отпускает мою руку Ладушкин, откидывается на сиденье и уточняет, – немецких марок.

– И вы думаете, что я сейчас еду за этими самыми деньгами?

– За деньгами или за информацией о них.

– В дом отдыха «Овечкино», что на болотах под Неклюдовым? – уточняю я.

– А зачем вам еще туда тащиться? – не сдается Ладушкин.

– Минуточку, что там написано про Зебельхера? – Я показываю в листки.

– Да ничего там не написано. Это я по дружбе узнал у одного служаки из конторы имя офицера, застрелившего тогда раненого Грэмса в метро. Он еще пристрелил и женщину, напарницу Грэмса.

– Ее фамилия – Хогефельд. – Я смотрю на Ладушкина пристально, но его оптимизм непробиваем.

– А я что говорю! Ты же сама опознала ее сестру – Анну! – Инспектор опять перешел на «ты». – Теперь прикинь, зачем к нам сюда приезжать одновременно и Зебельхеру, и сестре террористки, убитой этим самым Зебелемхером?

– Ты думаешь, что за деньгами?

– Здесь написано, что деньги Фракции исчезли. Или были переведены на другие анонимные счета, или сняты и спрятаны. Допустим, я маньяк с тяжелыми последствиями сотрясения мозга. Допустим, этот Зебельхер приехал ловить сестру убитой им террористки, но она-то! Она?! Зачем она приехала, зачем пошла в квартиру твоей тетушки?! Что она искала? Ты вот только дурака из меня не делай, ладно?

Похоже, Коля устал. Дышит тяжело, оттягивает гипсовый воротник и осторожно промокает салфеткой вспотевшую багровую шишку на лбу.

– Ты по датам посмотри. Я все проверил. Ханна приехала в Германию устроить любовную интрижку со своим братом в восемьдесят девятом. С маленькой дочкой. У нее тогда брака с Рудольфом не получилось, она уехала. В девяносто четвертом, уже будучи замужем за Латовым, она приезжает опять. В девяносто пятом она приезжает на могилку любимого братца, знакомится с сестрой Бригит Хогефельд Анной, дерется с ней до крови в ночном баре и больше в Германию – ни ногой! И что случилось такого интересного в ее последний приезд? – азартно шепчет Ладушкин. – Так, мелочь одна. Под машину попал бывший сотрудник бригады GSG-9, напарник Зебельхера, а сам Зебельхер был ранен ножом в потасовке с ночным грабителем!

– Совпадение, – пожимаю я плечами.

– Именно, что конкретное совпадение по числам этих событий и ее пребывания там!

– Ладно. Если ты такой умный и сообразительный, расскажи, при чем здесь засушенный палец?

– Тут я пока пробуксовываю, – сознался Ладушкин, допивая свой чай и засыпая в рот полпакета арахиса. Поскольку после этого он некоторое время не мог говорить, потому что усиленно жевал, я попыталась объяснить свою точку зрения на происходящее.

– Плевать мне на деньги. Плевать мне на террористов. На Зебельхера, на ФСБ и на тебя, Коля Ладушкин. У меня дело в Овечкине, я его сделаю, потому что обещала бабушке. Ханну с мужем мог убить кто угодно – ревнивая жена одного из ее любовников, или несколько ревнивых жен сразу, бывшая жена Латова, сестра Бригит Анна в отместку за расцарапанную физиономию, мой дядя Макс, чтобы забрать себе дочь и привести мир хотя бы в относительное равновесие, моя мама в припадке ненависти, мой отец от любовной тоски, маньяк в лесу, поджидающий автомобильные парочки, да кто угодно!

– А как насчет тебя, Инга Викторовна? – приторным голосом поинтересовался Коля Ладушкин.

– Я не могла убить. Я не воин. Я, конечно, могу убить случайно, по необходимости при самообороне, да и то только предметом, имеющим отношение к хранительницам очага. Согласись, отрезание голов совершенно спокойно сидящим в машине людям не назовешь самообороной. Зачем это мне?

– Неполная семья, страдания матери, подростковый максимализм и страховка!

– Какая страховка?

– Жизнь Латова была застрахована на десять тысяч долларов.

– Ну что ты, Коля, все про деньги да про деньги? Добавь хоть какое-то разнообразие в свои ненормальные вымыслы. Кстати, бывшая жена Латова могла знать про деньги.

– Но страховку получат дети или их опекун! Латова с дочерьми и ты!

– Скучно, Коля. Давай, как в стандартном детективе, разложим все по полочкам.

– Да я вот тут уже все набросал на начальном этапе следствия. – Ладушкин подвигает ко мне листок. – Отсутствующие головы и кисти рук – это делают для затруднения опознания тел. Так… что там у меня дальше… Беспорядочные связи Латовой, но тогда бессмысленна смерть Латова. Если предположить, что убить хотели именно Латова, а жену за компанию, то страховка выходит на первый план. Если хотели убить Ханну, а Латов попал случайно, то на первый план выходят деньги Фракции КА.

– Вот тут у тебя написано «ритуальное убийство», это что?

– Наши аналитики просмотрели архивы. Некоторые секты используют в своих шабашах членовредительства и убийства. Но как только в Москву приехал Зебельхер, я все понял.

– Что именно?

– За сведениями о запрятанных деньгах охотилась Анна Хогефельд с напарником и Зебельхер. Лопес, кстати, никак не придет в себя, и я могу предположить, что Зебельхер приложит все усилия, чтобы оказаться у его больничной койки первым, если тот очнется.

– Охотились они, а еду за деньгами я, так, что ли?

– Точно. Все дело в тебе.

– Откуда я могла узнать про деньги? Моя тетушка Ханна была женщина умная, если уж и поделилась с кем, то не с дочерью своей припадочной сестры, у которой она увела мужа!

– Палец, – заговорщицки подмигивает мне Ладушкин.

– Палец?…

– Засушенный палец в сейфе. Я все понял. Монастырь, засушенные мощи, а? Вот тут, – он осторожно постучал себя по багровому лбу, – сейчас все сложилось в цельную картинку.

– Ладно. – Я махнула рукой и начала собираться. – Ты, Коля, со своими ушибами почти инвалид. Может, подождешь меня в Лакинске в гостинице? Я за день должна управиться, съезжу в «Овечкино» и обратно, сразу заберу тебя из гостиницы, вместе вернемся в Москву.

– А вот полного дурака из меня делать не надо, – зловеще пригрозил пальцем Ладушкин. – Не надо, Инга Викторовна, делать из меня идиота!

– Как хочешь, Коля, только не утопись потом от разочарования.

– А я, Инга Викторовна, оптимист! – объявил Ладушкин. – Любой опыт употреблю с толком! Только ты не спеши сильно, я быстро ходить не могу, сама понимаешь – нога не сгибается. Вот тут, над коленом, видишь, перевязка? Нет, ты пощупай, пощупай! Это же твой любимый оператор разводным ключом!..

– Мне пора, Коля, извини, сиделка из меня плохая.

– Ну как же такое может быть? – хромая, догоняет меня в тамбуре Ладушкин. – Сиделки из хранительниц очага должны быть отменные!

– Кто это сказал?

– Ваш дедушка, то есть который не дедушка, а брат бабушки, Питер Грэмс, инвалид второй группы. Он сказал, что если я на вас женюсь, то буду иметь примерную мать детей, отличную домохозяйку, медсестру и восторженную любовницу одновременно. Он сказал, что вы – настоящая дочь Вельды, хоть и не воин…

– Я дочь Марии.

– Мария – это потом, а сначала у Евы, той самой, первой, родилось семь дочерей, все на разные темы, вы из рода Вельды – правительницы, а вы и не знали? А все дочери Вельды – самостоятельные и волевые женщины, умеющие за себя постоять. Дочери Вельды славятся в основном как женщины-воины. А ваш дедушка, который брат бабушки, предпочитает иметь дело с хранительницами очага, женщин-воинов ненавидит всей душой, он сам признался, и бабушку вашу, воина, с трудом терпит, да… Куда же вы? Инга, вы не можете меня так просто бросить, посмотрите, какая высокая платформа? Помогите почти инвалиду!

С платформы я смотрю на взъерошенного Ладушкина, которого толкают выходящие из тамбура люди, на багровую шишку на его лбу, на гипсовый воротник и больше всего на свете в этот момент хочу стать воином. Воином, равнодушно пристреливающим раненых врагов, черт возьми! Перешагивающих через их отбитые ноги!

Глаза инспектора смотрят умоляюще, раздражение внутри меня сменяется сомнением. Кто знает, может, он ходит за мной, как привязанный, кормит орешками, поит чаем, развлекает бредовыми идеями из-за тех самых пирожков?! Вероятно, на всех мужчин эта начинка действует по-разному, и Ладушкин с сотрясением мозга пока никак не может понять, что мчится на встречу со мной не из-за профессионального рвения, а исключительно в силу зловещей, обманом навязанной ему сердечной привязанности! Сама виновата, не удержалась, проэкспериментировала!

Делаю шаг к вагону и подставляю под его огромную ладонь плечо.

Мама, долетев до Гамбурга, поехала на такси по указанному бабушкой адресу и два дня примерно сидела перед телевизором, никуда не выходила, развлекала беседами о Москве престарелую пару, уехавшую из России так давно, что некоторых слов мамы они просто не понимали, только улыбались грустно и кивали головами, как два седых болванчика.

На третий день мама решилась немного прогуляться. Вооружившись картой города, дошла до центра, выпила пиво из высокого тонкого бокала в уличном кафе, долго наблюдала за скворчащей сарделькой, но решила не рисковать здоровьем и ограничилась сухим соленым печеньем. Оглядевшись после этого, она обнаружила себя в совершенно чужом городе, среди совершенно чужих людей, которые, как бы ни перемешать их в пространстве незнакомых улиц или во времени суток, все равно никогда не бросятся к ней в восторге узнавания, не станут тормошить, припоминая унылые подробности чьих-то вечеринок, не спросят, почему она сегодня плохо выглядит.

Мама от этого приободрилась и решила рассмотреть мужчин поблизости. Не то чтобы она сомневалась в могуществе бабушкиных духов после показательного шоу в аэропорту, просто, в силу присущей ей стервозности, она любое, даже весьма опасное дело всегда доводила до абсурда. Присмотрев дружелюбно уставившегося на нее крупного блондина лет сорока, мама позволила себе слегка улыбнуться и только занялась поисками в сумочке зеркальца, как обнаружила блондина уже рядом, с двумя бокалами пива и широченной улыбкой на розовом лице. Они заговорили, мама, извиняясь за свой немецкий, перерыла сумочку, потом вспомнила про раздавленную ботинком пудреницу, еще раз придирчиво осмотрела блондина и достала синий флакончик. Как только она его открыла, немец спросил, отчего у фрау расстроенный вид? «О, это пустяки, один военный растоптал мою пудреницу». – «Как?! Военные в Москве топчут сапогами женские пудреницы?!» – «Иногда, – кивает мама, – хорошо, вот духи сберегла от ботинка». – «Немедленно, просто сию же минуту идем покупать новую пудреницу!» – возбудился немец.

Мама особенно не сопротивлялась, пока он не открыл тоненько звякнувшую дверцу ювелирной лавки. «Нет, что вы, я не могу этого позволить!» Мама с ужасом смотрела на цену золотой пудреницы, немец одной рукой доставал чековую книжку, а другой крепко держал маму чуть повыше локтя мягкой потной ладонью, словно опасаясь, что она исчезнет. Как на грех, обслуживающий их продавец оказался молодым человеком и совершенно классическим немцем – то есть тоже категорическим блондином!

Принюхавшись к беспокойной покупательнице, он тут же стал уверять ее спутника, что эта женщина заслуживает большего, заговорщицки подмигивал, куда-то звонил, и по напряженному лицу девушки у двери магазинчика мама поняла, что сейчас сюда доставят нечто до такой степени дорогое, что лучше ей сбежать еще до того, как она это увидит.

Выдернув руку, мама бросилась к дверям с колокольчиком, побежала по узкой улице, наугад свернула, кого-то толкнула, извинилась, рассмеялась и, совершенно обессилев, легла потом животом на бордюр обнаруженного фонтана, опустив в воду ладони и держа свое отражение подрагивающими пальцами, и не узнала веселого самодовольного лица в ладонях.

Проплутав еще с час, она угодила в ссору молодой пары. Девушка плакала в парке на скамейке, мужчина ходил рядом кругами, громко говоря и жестикулируя. Мама села напротив, скинула туфли, вытянула ноги, отметив про себя, что мужчина – брюнет, можно посидеть спокойно и расслабиться. Конечно, употребленные ею в уличном кафе больше двух часов назад духи должны были уже испариться и потерять свою силу, но кто знает!..

В какой-то момент девушка бросилась на мужчину с кулаками, он ударил ее по лицу, заломил руку за спину, бросил на скамейку, сам отошел и сел на другую.

– Я утоплюсь, – вдруг отчетливо сказала девушка по-русски. Мама вздрогнула. Закурила.

– Наплюй, – посоветовала она после второй затяжки.

Девушка посмотрела на нее сквозь пелену слез, неуверенно улыбнулась и покачала головой.

Мама обулась и перешла к ней на скамейку.

– Что у тебя в сумочке? – кивнула она на круглый замшевый рюкзачок, который девушка носила на груди – лямками на спине. – Высыпай на скамейку.

Подавив судорожным вздохом подступающие слезы, девушка прижала рюкзачок руками.

– У меня нет денег.

– Не нужны мне твои деньги. Знаешь, кто я?

– Не-е-ет.

– Добрая волшебница. Высыпай.

Не отводя глаз от маминого лица, девушка медленно стащила рюкзачок, открыла его и вытряхнула на скамейку. Мама разгребла небогатое содержимое. Выбрала тюбик туши для ресниц. Открутила крышку с кисточкой-елочкой. Понюхала тушь.

– Брюнет, значит? – спросила она в никуда и достала флакон с буквой F. – Ладно. Сейчас наколдуем.

Подмигнув открывшей рот девушке, мама отлила из флакона духи в тушь. Завинтила крышку. Взболтала. Дунула три раза и зачем-то щелкнула языком.

– Все! Крась.

– Да я же реву. – Девушка собирала вещи. Ее мужчина встал и прошелся возле них, что-то бормоча.

– Нервный, – кивнула на него мама. – Не хочешь красить – подушись, – протянула она пузырек. Девушка затрясла головой. – Слушай, это совсем безвредно, я бы тебе показала, но боюсь, он сразу набросится на меня!

Тяжело дыша, девушка смотрела то на маму, то на сердитого мужчину. Потом, решительно утерев щеку тыльной стороной ладони, открыла пузырек и провела по этой щеке кончиком пробки.

– Молодец! – похвалила мама.

Мама бежит по траве от двух рыжих спаниелей. За нею бежит хозяйка спаниелей, тщетно пытающаяся привлечь внимание своих собак. За хозяйкой спаниелей бегут мальчик и девочка с шариками, они думают, что тети так играют. Добежав до ограды, мама бросается вдоль нее, отыскивая выход из парка и размышляя над особенностями воздействия определенного типа запахов на эротические нервные импульсы блондинов и рыжих собак. Еще мама думает, можно ли назвать примирением молодой пары мгновенное совокупление их прямо на лавке, еще она думает, как ей повезло, что на нее, сдобренную колдовскими духами, мужчины все-таки реагировали более прилично… или не повезло? И вот тут в ней просыпается давно забытый профессиональный интерес к составу этих духов! Давно забытый, потому что, закончив Менделеевский, мама почти не работала по специальности, если не считать трех лет, когда она была технологом молочной промышленности.

Запыхавшаяся, пошатывающаяся от усталости, но счастливая, что с ходу смогла вспомнить кое-какие формулы ароматических углеводородов, мама бредет по вечерним улицам чужого города, никем здесь не узнанная и оттого совершенно свободная – она теперь больше всего озабочена только одним. Она думает, сможет ли создать подобные духи, не прибегая к употреблению снятой в полнолуние со спин земляных жаб росы, мочи девственницы, пыльцы цветущего папоротника, льняного семени, растолченного в серебряной ступке с цветами белладонны, подогретой смолы вишневого дерева… пота молодого мужчины после косьбы на клеверном поле… высушенного барсучьего помета… и… и!.. содержимого половых желез взрослого кота…

Я ясно вижу перед собой ее возбужденное счастливое лицо, съехавший набок парик, отсутствующий взгляд – ликующее вдохновение свободы – и думаю, как же хорошо, что она не знает и половины состава того, чем так щедро поделилась с несчастной девушкой.

Девушка страстно подвывает на скамейке. На траву вывалилось содержимое ее сумочки, она на ощупь нашарила тушь для ресниц и зажала ее в ладони с исступлением истинно верующего.

Мама обнаруживает на своем пути аптеку и решительно распахивает прозрачную дверь.

Бабушка печет пирожки с картошкой.

Дедушка Пит, проснувшись, задвинул под кровать плевательницу и опять спрятался под одеяло.

Натужно дыша под мышкой у хромающего Ладушкина, навалившегося на мое плечо, я медленно тащусь по унылому осеннему городку, и дует ветер, и моросит дождь, и на остановках люди скучиваются под навесами, как родные. Пахнет аптекой, пирожками с картошкой и тем особенным запахом одинокой старости, которым просквозились маленькие города далеко от Москвы.

А в гостинице нет мест. Собственно, это и не гостиница вовсе – обшарпанное здание бывшего общежития, но мест все равно нет, потому что там живут беженцы.

– Одноместный номер на ночь, – заговорщицки шепчет Ладушкин, протягивая администратору свой паспорт и сто рублей в нем.

– И не стыдно вам? – радуется возможности осадить наглого москвича румяная сероглазая женщина. Ее руки быстро и беспрерывно двигаются, мелькая спицами, и кусок чего-то, что скоро (и даже очень скоро, судя по тому, как вяжет она, не глядя и словно в забытьи, так некоторые вертят, забывшись, колечко на пальце) станет приятной теплой одежкой в красно-сине-зеленую полоску.

– Как вы разговариваете со служащим внутренних дел при исполнении! – возмущаюсь я.

– Да ладно! – улыбается женщина. – Ему комната нужна как раз для исполнения, да?

– Нет, – влезает Коля Ладушкин, – нам комната нужна исключительно для разврата!

– Ну-у-у так!.. – понимающе кивает администратор.

– Никакого разврата, – сопротивляюсь я и категоричным голосом приказываю: – Покажи ей удостоверение!

– Не покажу, – уперся Ладушкин. – Чуть что – сразу удостоверение! А может, я хочу с тобой провести ночь!

– Ты же хромаешь, – ужасаюсь я и внимательно оглядываю инспектора снизу вверх. – А лицо? Ты видел свое лицо?!

– Вы тоже не королева красоты, – успевает высказаться женщина за стойкой. А спицы – дзинь, дзинь…

– А при чем здесь вообще нога? – возмущается Ладушкин и добавляет, подумав: – Тем более лицо?

– У тебя гипс на шее, и ты полный идиот, – приговариваю я Колю.

Некоторое время он обдумывает ответ, нервно теребя собачку «молнии» на куртке.

– Скажите ей, что и гипс, и мозги в этом деле не помеха, – подсказывает ему женщина, на секунду откладывает вязанье и протягивает Ладушкину ключ с биркой из замусоленной картонки с полустертой цифрой 21. Ладушкин молниеносно цапнул ключ, забрал свой паспорт, уронив сотню на вязанье, и со словами «Сейчас я тебе покажу, что главное!..» обхватил меня за талию, поднял и, хромая, поволок к лестнице.

– Второй этаж, третья дверь налево! – благословила его на подвиг администратор.

Ладушкин проволок меня вверх по ступенькам, я честно висела на нем, расслабленно волоча ноги. Открыв дверь с номером 21, мы осмотрели чистенькую комнату, высоченную кровать с металлическими спинками и чудовищного размера подушками – горкой – под кружевной накидкой. Фикус в углу. Телевизор на тумбочке под еще одной кружевной накидкой. Веселенький букет из пластмассовых маков в вазочке на подоконнике. Пузатый графин на круглом столе, покрытом кружевной скатертью. Одновременно бросились к двери между комодом и фикусом и, только когда осмотрели ванную и унитаз рядом с нею, удовлетворенно ударили по рукам. Никогда еще я не радовалась при виде так называемого совмещенного санузла.

– Идиотом меня обзывать, кстати, особой нужды не было, – заметил, раздеваясь, Ладушкин.

– Извини. – Про себя я отметила, что небольшой спектакль, экспромтом разыгранный для вязальщицы, сделал нас почти родными.

– И не надо строить насчет меня больших планов…

– Извини.

– Не перебивай. Особого опыта эротического отдыха в подобного рода гостиницах у меня нет…

– Извини.

– За что?! – повысил голос инспектор, запутавшись с галстуком.

– За мой опыт эротического отдыха! – повысила я голос, запираясь первой в совмещенном рае.

Чистая, с мокрыми волосами, почти счастливая, я вышла из ванной и обнаружила Ладушкина, понуро сидящего на стуле в ожидании. Он основательно разделся. На нем остались только носки, семейные трусы в горошек и гипсовый воротник на шее.

– Могла бы и пропустить первым, – буркнул он. – Два дня жил как бомж.

Волоча сине-багровую, опухшую над коленом ногу, он дохромал до двери, закрыл ее на ключ и утащил его с собой в ванную.

Так, да? Ладно… Я осмотрелась. Ничего не стоит выбраться в окно (если удастся отколупать столетние залежи краски на рамах) и спуститься по водосточной трубе вниз. А зачем?

Раскидав подушки по кровати, я решила часик отдохнуть, дать просохнуть волосам и наметить план действий. Наволочки пахли хлоркой…

Проснувшись в сумерках, отыскиваю глазами на стене фотографию. Не обнаружив ее, долго изучаю картину-вышивку, на ней голубые лебеди плавают в пруду по багрово-красной полоске заходящего солнца на фоне коричневых руин замка. Вспоминаю, где я. Ищу источник странных звуков. Вот он, рядом. Разглядываю вибрирующую нижнюю губу Ладушкина, которая при вдохе, сопровождаемом мощным всхрапом, прилипает к зубам, а на выдохе дергается расхлябанным клапаном, издающим прерывистый свистящий звук.

Отследив с десяток всхрапов-выдохов, я проснулась окончательно, осторожно сползла с кровати и постаралась бесшумно одеться. Некоторое время занял приблизительный поведенческий анализ Ладушкина, спокойно храпящего на кровати. Куда он мог засунуть ключ от двери? Осторожно приподнимаю покрывало. Потрясающе. Он снял трусы! Теперь он совсем голый, если не считать гипсового воротника на шее. Иду в ванную. С мокрых трусов и носков капает. Он повесил их на перекладину для полиэтиленовой занавески, потому что веревка, натянутая над ванной, обрезана и болтается коротким концом вдоль стены. Осматриваю мыльницу и бачок унитаза. Потом – его туфли, брюки, пиджак. Так, на всякий случай, ощупываю куртку. О! Ладушкин прихватил пистолет.

Ладно, не следует отвлекаться. Пора убедиться, насколько я интуитивно подготовлена для жизни в условиях господства примитивных особей. Как только я увидела Ладушкина рядом с собой на кровати, то подумала, что ключ он засунет в гипс, а ванную и одежду осматривала на всякий случай.

Присаживаюсь на кровать и наклоняюсь над головой инспектора. Голова эта запрокинута назад, потому что на подушке Коле было бы лежать с гипсом неудобно. Осторожно просовываю палец в раструб гипса. Вот она! Поддеваю ногтем веревочку и тяну к себе. Думаю, назовет ли румяная вязальщица подобное обращение Ладушкина с веревкой из ванны порчей имущества? Коля перестал храпеть, и на несколько секунд мы оба замираем, не дыша, и голого инспектора отделяет от меня, нависшей над его головой, только накрахмаленная ткань покрывала. Потом Ладушкин счастливо улыбнулся и вдохнул с громким всхрапом, а я выдохнула с облегчением.

Стараясь не приводить в движение сетку кровати, нашариваю на полу сумочку, достаю маникюрный набор и разрезаю ножницами крепко завязанную морским узлом веревку. Снимаю ключ, сползаю с кровати, укрываю голые ступни Ладушкина краем одеяла. Удачу омрачает только оглушительное, как показалось в тишине, клацанье замка.

На улице, застыв в мелком моросящем дождике, я понимаю, что проспала почти три часа и время потеряно, а обстоятельства усложняются накатывающими сумерками, которые скоро перейдут в кромешную тьму, и отсутствием транспорта. Мои надежды на частников испарились, как только первый же остановленный автомобилист в ответ на предложение съездить в Овечкино и обратно покрутил пальцем у виска.

Минут двадцать я честно упрашивала всех попадающихся на дороге у гостиницы автомобилистов прогуляться в дождь по грунтовым дорогам к монастырю под Овечкином, потом озверела. Прислушавшись к нарастающему внутри себя напряжению, успокоив дыхание и перестав мысленно обзывать этих… всякими прозвищами, я деловым шагом прошла к автостоянке у вокзала. Выбор оказался более чем убогим. Шесть автомобилей и один дряхлый автобус.

Сначала я убедилась, что никто из владельцев двух «Запорожцев», старинной «Волги», послевоенной «Победы» и двух ржавых «Москвичей» не забыл впопыхах ключи в зажигании. И уже достала складывающуюся металлическую указку, как у подъехавшей «Нивы» открылась передняя дверца, выглянул веселый Ладушкин и назвал статью, которая полагается за угон автотранспорта.

Я понуро обошла «Ниву», села рядом с ним и поинтересовалась, как он себя ощущает без трусов?

Ладушкин задумался.

– Меня больше беспокоит отсутствие носков, – заявил он, перестав улыбаться.

– Где вы взяли машину? – Я старалась быть официальной, «ты» испарилось.

– Профессиональная взаимовыручка. Милиция есть везде. Я вам больше скажу, Инга Викторовна. Отделаться от меня вам так просто не удастся. Если я не верну машину до восьми утра, отряд особого назначения «Собинка» отправится по указанному мною маршруту на поиски в полном боевом снаряжении.

– Что вы говорите? – Я старательно изобразила ужас на лице. – «Собинка»?! Боже мой, я пропала! – И добавила устало: – Никто из боевых коллег не пожертвовал вам носки?

– Поймите. – Похоже, терпению Ладушкина нет предела. – Я ведь ринулся к вокзалу в чем был! Запасных трусов и носков с собой не ношу. А если бы я их не постирал в гостинице, с вами бы случился обморок, это точно. Два дня ведь бегал в поту! Стыдно, знаете ли, ложиться в таких трусах в постель с девушкой.

Тут я заметила, что по ходу нашей содержательной беседы мы уже проехали мост и выехали за город.

– Давайте говорить глупости, – предложил Ладушкин, тоже перейдя официально на «вы». – Во сколько лет вы решили заняться сексом с мужчиной?

Я фыркнула.

– Не хотите о глупостях? – не обиделся он. – Можем поговорить о деле. Вот, к примеру, мне очень интересно знать, когда вы познакомились со своим любовником и при каких обстоятельствах.

Я опять фыркнула.

– А вы знаете, что ваш женатый Ромео имеет двоих детей, место заведующего кафедрой в медицинской академии и чин майора? За особые заслуги перед Родиной три года назад награждался именными часами. А год назад серебряным портсигаром с зажигалкой в паре к нему.

– Ну и что? При чем здесь чины, работа, награды? Этот человек вызывает во мне самые пронзительные эротические фантазии!

– Не будем о глупостях. Фантазии… У меня он вызывает чувство брезгливости. Ваш любовник, не задумываясь, в перерывах между воплощениями ваших эротических фантазий обыщет сумочку или сделает слепок с ключа.

Я застыла.

– Видели это? – Инспектор протягивает руку. На раскрытой ладони лежит зажигалка. – Я подобрал ее в холле банка, как раз перед тем, как ваш оператор напал на меня на улице.

– Он… Павел не курит.

– А это и не обязательно. Не знаю, что там у него скрывается в портсигаре, а зажигалкой можете побаловаться. Смелее! Вы говорили, что умеете обращаться с фототехникой.

Осторожно беру зажигалку с его ладони. Разглядываю крошечный объектив. Поддеваю маникюрными ножницами корпус, открываю его. Закрываю с легким щелчком. На корпусе зажигалки выгравировано: «П.А. от напарников по службе и экстриму». Выдыхаю с отчаянием:

– Фотоаппарат…

– Но самое обидное не это, – продолжал Ладушкин, напряженно следя за дорогой. Мы тащимся не больше пятидесяти в час. – Обидно, что к сорока пяти годам почти все хорошо себя проявившие федералы в награду за профессиональное рвение вдруг получают задание, так или иначе связанное с большими деньгами. И что характерно! Дело это останется нераскрытым, уйдет в архив, а герой-федерал – на пенсию. А там, глядишь, домик построил, трем любовницам купил по машине и форму поддерживает на кортах – аренда по пятнадцать долларов в час.

– Ладно, – сдалась я. Меня добило его предположение о трех любовницах. – Он снял слепок с ключа от сейфа Ханны, который я спрятала в ванной на дне корзины с грязным бельем.

– А если я скажу, что он этим слепком поделился не только со своим федеральным начальством, вы не очень огорчитесь? – невозмутимо спросил Ладушкин.

– Нет. Я подумала в банке, что он передал фотографию этого слепка Лопесу с Хогефельд.

– Сначала – Лопесу и Хогефельд! – со значением повысил голос Ладушкин. – Значит, вы так подумали, и что? Никаких выводов не сделали?

– Каких именно? Что он козел поганый?

– Нет, – поморщился Ладушкин. – Вы должны были сопоставить время своего знакомства с Павлом Андреевичем со временем последней поездки вашей тетушки в Германию.

– Мимо! – Я злорадно развела руками. – Мы с ним знакомы всего полтора года!

– Так об этом я вас и спрашивал, Инга Викторовна, – Ладушкин потрясающе невозмутим, – во сколько лет вы решили заняться сексом с мужчиной?…

– Вы не там повернули. – Я ткнула пальцем в карту в десять часов сорок минут, после трехчасовой тряски по немыслимым дорогам.

– Куда вы сказали, туда я и повернул!

Глазастая «Нива» выхватывает фарами желтые пятна ночной реальности за пределами салона, а мы с Ладушкиным – в душном ее нутре – начинаем потихоньку ненавидеть друг друга.

– Остановитесь, – приказала я.

Ладушкин послушно заглушил мотор.

– Слышите? – Я подняла палец. В темноте хорошо видно, как светятся белки его глаз.

– Нет, – выдохнул Ладушкин после минутного оцепенения.

– Река шумит! Я слышу шум воды. Значит, мы недалеко от Бужи! Если поехать вдоль реки от Овечкина, то, не доезжая до Малахова, есть поворот налево, в болота, к Неклюдову!

– Я ничего не слышу, – зевает Ладушкин. – Мы заблудились. Предлагаю подождать, пока рассветет, произвести разведку местности и действовать потом по обстоятельствам.

– Пожалуйста! – Я решительно открыла дверцу. – Ждите себе. А я пойду. Даже если мы заблудились, вдоль реки можно пройти, здесь недалеко, километра два.

– Километра два до чего? – закипает гневом Ладушкин.

– До мостика! Я разве вам не сказала? Мы речку переехать не сможем, она переезжается вброд только в середине июля и в засушливый год, а в остальное время она бурлит! Придется бросить арендованную вами у коллег «Ниву» и топать пешочком по болотам!

Заметив, что в темноте глаза Ладушкина уже не просто светятся, а горят адским огнем ненависти, я на всякий случай поинтересовалась, действительно ли он в данное время все еще находится на больничном? Я хорошо запомнила, что желание поколотить меня было у него особенно сильным, пока он официально не при исполнении.

– Инга Викторовна, – подозрительно спокойным голосом попросил Ладушкин, – разрешите мне вас обыскать?

Поскольку я сразу же выразила категорическое несогласие и стала выбираться из машины, Ладушкин набросился на меня, схватил за ноги, я упала руками на землю и потащила его, извиваясь, за собой из машины. Оказавшись оба на земле, мы стали кататься, регулярно оказываясь один сверху другого. И если я при этом молчала, стиснув зубы, то Ладушкин мычал и даже кричал иногда от боли, в основном – оказавшись подо мной, когда моя коленка случайно (три раза) утыкалась в его отечную опухоль над коленом. Минуты через три упорной борьбы и катания туда-сюда по мокрой траве я поняла, что Ладушкин хочет раздеть меня до пояса. За секунду в голове пронеслись советы бабушки по упаковке некоторых особо ценных вещей не в карманчик внутри лифчика, поскольку почти все мужчины считают, что женщины именно в лифчик засовывают нечто драгоценное. Она посоветовала совсем другое место. Поэтому, оценив свои слабеющие силы и отчаянное упорство Ладушкина, я жалобным голосом пропела:

– Коля-а-а, я сама-а-а-а!..

И честно разделась, как только он с облегчением слез с меня. Продемонстрировав сидящему рядом инспектору внутренности моего бюстгальтера и даже вытерпев тщательное ощупывание грязными руками этого предмета, я не спеша оделась и поинтересовалась, что он вообще хотел найти?

– У вас… Инга Викторовна… – Отдышавшись, Ладушкин медленно стал на четвереньки, не сдержав стона. Потом встал на ноги и даже подал мне руку! – У вас должна быть карта, как добраться к монастырю или к другому месту нахождения денег. Ее я и искал.

– Ах, это!.. Что ж вы сразу не сказали! Вот она, эта карта, мне ее бабушка нарисовала. – Я выковыряла из разреза в поясе джинсов свернутую бумажку.

Руки Ладушкина дрожат. В слабом свете внутри машины мы изучаем карту. Заодно я внимательно изучаю его близкую щеку в подтеках грязи и царапину на виске. Интересно все-таки, почему организм Ладушкина не прореагировал на начинку пирожков? А что, если у него вообще основательно повреждены ударом урны в лоб рефлекторные центры, отвечающие за половую возбудимость?…

– Если допустить, что мы находимся здесь, – грязный палец показывает на изгиб реки, ближе всего подходящий к дороге, – то до моста идти километра два, а потом еще от реки четыре.

– Я вас просила, чтобы вы не насиловали свое увечное тело и подождали меня в гостинице.

– Если бы вы сразу сказали, что придется идти шесть километров по болотам! – закипает Ладушкин, и у него тут же сквозь грязь на скуле проступает румянец. – И вообще, мне в это не верится! Я не могу представить вашу тетю, шагающую по щиколотку в болотной жиже! Как же она добиралась?!

– Элементарно. – Я устало откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. – Она от Владимира ехала на такси до Неклюдова, а там до монастыря ходит автобус два раза в день для туристов.

– А почему тогда мы тащимся с другой стороны? – стонет Ладушкин.

– Мы должны попасть на хутор, а хутор позади монастыря, ближе к Овечкину, чем к Неклюдову. И вообще, бабушка предложила мне этот путь как особо трудный, если за мной кто-нибудь увяжется.

Мы молчим, и теперь шум воды чудится совсем рядом.

– Мы должны идти, – бормочет Ладушкин. – Если я не верну машину до восьми, меня будут искать, а вас объявят в розыск как особо опасного преступника. В монастырь нагрянет отряд…

– «Собинка», – подсказываю я.

– Да… Устроят переполох…

– Не спи, Ладушкин.

Где-то к часу ночи, мокрые снизу до пояса, мы добрались до глухого забора. Пошли вдоль него, с трудом передвигая ноги. Забор был составлен, как частокол, из заостренных вверху тонких бревен, и минут через десять ощупывания этих самых бревен на меня, вероятно, накатило мощнейшее дежа-вю, я представила, что за этим частоколом находятся мои близкие, моя семья, дети, а я только что выбралась из татарского плена, силы на исходе, а попасть к своим не могу…

– Стоять! – тихим голосом приказал Ладушкин, и от неожиданности я села на землю.

Он шел впереди и теперь что-то рассматривал, наклонившись. Я ничего не видела, кроме его едва различимой в лунном свете согнутой фигуры. Вот он, не разгибаясь, поворачивается, подходит ко мне и шепчет:

– Там приоткрытая калитка, а у калитки труп. Очень странный.

– Ка… Как это – странный? – перехожу и я на шепот.

– Там лежит монашенка в рясе и с автоматом в руках.

Подумав, я ползу вперед. Калитка вырублена в частоколе и имеет с той стороны мощный кованый засов под колоколом. Все это я ощупываю дрожащими руками, стараясь не наступить на женщину, раскинувшую ноги в кирзовых сапогах. Она лежит как раз в проходе калитки, сапогами наружу, вцепившись руками в автомат, и голые колени над голенищами кирзовых сапог кажутся на фоне задравшейся рясы верхом непристойности.

Снаружи у калитки свисает из отверстия цепь, если ее подергать, звонит колокол. Я не заметила и нечаянно задела цепь, застыв в ужасе от глубокого протяжного звука. Ладушкин тут же дергает меня за руку и тащит, пригнувшись, к ближайшему строению. Это сарай с высоченным потолком, перекрытым наполовину на высоте двух метров для хранения сена. В углу горит огоньком что-то похожее на лампадку или на висячую керосиновую лампу. В слабом ее свете наши тени на стенах кажутся уродливыми великанами. Я вцепилась в куртку инспектора обеими руками. Ладушкин достал пистолет. И тут я заметила, как с перекрытия, плавно кружась, опускается белое перышко. То ли от усталости, то ли от страха мне вдруг ясно почудилось хриплое ке-е-хр-р… соседского попугая, клянусь, я даже почувствовала его запах – теплых перьев, куриного помета и французских духов от рук хозяйки…

Ладушкин вскинул пистолет вверх на звук. Фантастической акробаткой свесилась с перекрытия головой вниз тоненькая девочка. Она качнулась, разгоняясь, ее перевернутое лицо, плавно взметнувшиеся волосы цвета моих волос… Я выпустила куртку Ладушкина и закрыла лицо ладонями и еще прикусила ладонь зубами, чтобы не закричать, и чтобы не увидеть заколку в виде божьей коровки, и не посчитать на ней черные пятнышки…

Раздался странный звук – то ли стук, то ли хруст. Только не это!.. Девочка, раскачавшись, стукнула лбом инспектора в лицо. Приоткрыв один глаз, я увидела, как Ладушкин падает навзничь на земляной пол. Девочка висит некоторое время, покачиваясь, потом подтягивается, влезает на перекрытие, и вдруг оттуда… Испуганно таращась огромными глазами, дрожа губами и почти плача, на меня смотрит темноволосый мальчик!

– Тетенька, – говорит он шепотом, – позовите милицию, тут бандиты!

Я смотрю на Ладушкина. Его лицо залито кровью. Я подбираю выпавший пистолет и пытаюсь затолкать его в карман куртки.

– Он на предохранителе, – вдруг буднично говорит девочка, опускает ноги, висит некоторое время на руках, потом прыгает на пол. Протягивает руки мальчику. Тот качает головой и начинает тихонько плакать.

– Прекрати ныть и немедленно слезай! – раздраженно приказывает она.

– Антон. – Я подхожу поближе и тоже протягиваю к нему руки. – Ты меня помнишь? Я Инга.

Снизу мне видно, как мальчик несколько раз про себя повторяет мое имя, шевеля губами, и вдруг спрашивает:

– А мама умерла?

– Началось, – вздыхает девочка.

– Опусти ножки, я тебя возьму за них, потом отпустишь ручки. – Я подошла еще ближе, как раз под испуганные глаза вверху.

– Ох ты пуси-пуси, – кривляется девчонка. – Сбрасывай свои ножки-ручки-попочки вниз, пока нас здесь не перебили! Быстро!!

Дрожа, Антон спускает ноги. Лора насмешливо наблюдает, как я обхватываю их и осторожно тяну к себе, и вдруг кричит:

– Вниз! Немедленно!

Антон отпускает руки, мы с ним падаем.

– Ладно, вы как хотите, а мне пора, – заявляет Лора, отряхивает сено с одежды и решительно идет к двери сарая.

У меня сразу прорезался громкий голос:

– Подожди, я приехала за вами!

– Если вы тут еще минут пять проваляетесь в припадке радостной встречи, нас точно убьют! Что это за мужик? – Она пнула ногой неподвижного Ладушкина.

– Инспектор милиции.

– Так ты привезла милицию? – с надеждой спрашивает Лора.

– Нет. Только одного его.

– Ты поехала за нами и взяла с собой только одного милиционера, да и то выбрала самого идиота из всех?!

– Он не идиот…

– Только идиот размахивает пистолетом, забыв снять его с предохранителя!

– Не кричи. Утром сюда нагрянет целый взвод спецназовцев.

– Теперь ты убила мента, – шепчет Лоре Антон.

– Я не убила! Я только сломала ему нос. – Она потирает свой лоб, вероятно, то самое место, которым и был сломан нос Ладушкина.

– Что значит – теперь? – интересуюсь я.

Антон тянет меня к себе за руку, я наклоняюсь, он обхватывает меня за шею и доверительно сообщает шепотом:

– Лора убила одного бандита. Насмерть. Он был женщиной.

– Где это? – спрашиваю я тоже шепотом.

– Там. – Указательный палец направлен в угол сарая.

– Не надо смотреть, – предупреждает Лора.

– Нет уж, я посмотрю! – Я решительно иду в угол, на всякий случай сжав в руке пистолет.

Пистолет не понадобился. Анна Хогефельд, она же Вероника Кукушкина, лежит в темном углу, проткнутая вилами. Ее глаза открыты. Меня затрясло.

– А как ты…

– Вилами. Сверху, – кивнула Лора на перекрытие. – Но не сразу. Сначала она бегала за нами по всему хутору! Хочу предупредить, если ты собираешься упасть в обморок!..

– Нет. Я в порядке. А почему ты решила ее…

– Она убила двух охранников и приказала нам ехать с ней. Что ты так смотришь? Да, представь себе, нас охраняли! Отличные тетки были, между прочим! У нее должен быть напарник. Еще просюсюкаем здесь – придется и с ним отношения выяснять!

– Нет напарника, напарник в больнице в коме, – пробормотала я и заметила, как впервые в глазах Лоры появился интерес ко мне.

– Тогда пошли? – Она сдернула висячую лампу и забросила ее на сено вверху. Пока я открывала рот от страха и возмущения, пока крохотный огонек набирал силу, Лора приказала: «Ко мне!» – как собаке, и Антон послушно побежал к ней, и я видела, как крепко-накрепко слиплись их ладошки друг с другом, и только тогда я обрела пропавший голос и закричала: – Ладушкин!! – и бросилась поднимать его за плечи.

Я и Лора кое-как погрузили постанывающего инспектора на тележку.

– Что с моим лицом? – поинтересовался он первый раз.

– Я разбила тебе нос, – честно призналась Лора.

Больше инспектор ничего не спрашивал. При попытке выбраться из тележки и двигаться самостоятельно он сразу упал в грязь, нам пришлось опять затаскивать его в тележку. Лора ругалась, Антон, кряхтя, держал оглобли, дождь усилился, вода заливала мое лицо, мне очень захотелось пореветь где-нибудь в тепле, в ожидании чашки горячего кофе и больших, добрых, успокаивающих ладоней…

– Не вздумай зареветь, – шепнула мне в лицо Лора. – Антон заведется тогда часа на два.

– Мы можем запрячь в тележку козла! – проявил сообразительность Антон.

Прищурившись, я посмотрела сквозь пелену дождя на дымящийся сарай. Представила, как Ладушкина повезет по городу козел, запряженный в тележку. Как мы втроем будем идти сзади, приплясывая и исполняя скоморошьи танцы. И закатилась хохотом.

– Если ты не успокоишься, придется дать тебе по физиономии, – устало развела руками Лора, подхватила у приседающего от натуги Антона оглобли, дождалась, пока я, икая, подойду, обреченно посмотрела на меня прозрачными светло-голубыми, как прихваченная первым ледком вода, глазами, и решила расставить все точки над i.

– Если тебе нужен этот мужик, – кивнула она на Ладушкина, – сама волоки его к реке. Я отвезу туда Антона на мотоцикле, встретимся на берегу у поваленной сосны, я покажу брод. Кстати, не говори бабушке про вилы, ладно?

– Вилы – инструмент хранительницы очага, – киваю я.

– Вот именно. Если бы у меня было оружие!.. Просила же мамочку, привези пистолет!

– Не оправдывайся, я все понимаю.

– Спасибо, что не читаешь нотаций, не говоришь о шести поколениях проклятых женщин. Кстати, телегу вброд не перетащишь, придется тебе по воде волочь его на себе. Ну? Что топчешься? Подтолкнуть?

Медленно, как привидение, Ладушкин сел и спустил ноги вниз.

– Если он еще раз встанет и шмякнется в грязь, я – пас! – процедила сквозь зубы Лора.

– Коля, – жалобно попросила я. – Не вставай, ты очень тяжелый. Опять свалишься, мы надорвались уже затаскивать тебя в телегу.

– Что с моим лицом? – спрашивает Ладушкин, кашляет и сплевывает сгустки крови.

– О господи! – стонет Лора, дергает за руку Антона и уводит его в дождливую темноту.

– Иди сюда, – попросил Ладушкин, приладил кое-как свое тело на моем плече и стал на ноги. Я присела. Через несколько шагов Ладушкин справился с равновесием, стало легче, и мы потащились к калитке в частоколе.

– Где мы? – спросил он, согнав ладонью с лица дождь.

– Мы на хуторе для послушниц монастыря.

– А где монастырь?

– Там… – Я махнула, не глядя, рукой.

– Зачем я тут? – Ладушкин решил выяснить все до конца.

– Ты потащился за мной, хотя я просила тебя посидеть в гостинице.

– Почему?…

– Ты думал, что я еду за деньгами. – Споткнувшись, я упала на колени. Ладушкин придавил меня сверху. Повозившись, он дернул меня за руку к себе, а когда я ткнулась лицом ему в грудь, ощупал мою голову с тщательностью нейрохирурга. Я терпеливо сняла с волос грязь и тину после его рук.

– Ты моя?… – Задумавшись, Ладушкин искал слово. Я решила сразу прекратить его страдания.

– Нет! Я не твоя девушка, не твоя жена, не твоя сестра и не твоя мама!

– А почему я тебя чувствую, как себя? Как будто ты родная?

– Это у тебя от очередного сотрясения мозга или пирожков с персиками, ничего страшного. – Я успокаиваю Ладушкина, как могу. – Понимаешь, тогда в банке ты меня очень сильно разозлил. И я скормила тебе свои фирменные пирожки. От этих пирожков… осторожно, кочка!.. – ты проникся мною насквозь, понимаешь? Правильно, не понимаешь. Никто не понимает, но это факт. Теперь ты везде ходишь за мной, пристаешь, набрасываешься, раздеваешь до пояса, ощупываешь мой бюстгалтер…

– Второй номер, – вдруг замечает Ладушкин.

– Что?

– У тебя второй размер, буква «вэ» и семьдесят! Если я знаю такие подробности, значит…

– Это ничего не значит! – закипаю я. – Ты рассматривал мое нижнее белье на предмет обнаружения в нем записки с картой! Увидел бирку и стал ее изучать!

– Что-то невероятное должно было со мной случиться, если я стал искать карту местности в лифчике девушки, – задумался Ладушкин.

– Да. Тебя замучила жажда наживы! Перестань вспоминать. Расслабься и начни жизнь сначала.

– А как это? – жалобно спрашивает Ладушкин.

– Спроси, куда мы идем!

– Куда… мы идем, черт бы побрал это болото?!

– Мы идем к реке. Встретим детей, перейдем речку, отыщем машину, вернемся очень быстро в Лакинск…

– У нас дети?… – тупо уточняет Ладушкин.

– Двое.

Все это случилось в ночь со вторника на среду. Вообще-то мы успели добраться в Лакинск к семи двадцати утра среды, и я честно звонила три раза по ноль-два и три раза спрашивала, с кем связаться, чтобы отменили выезд отряда «Собинка».

– Девочка, – пообещал дежурный после третьего звонка. – Если не прекратишь хулиганить, я привлеку тебя за телефонный терроризм!

Ладушкин вообще перестал соображать, и дышал он теперь только ртом. Но госпитализироваться в Лакинске отказался, поэтому, оставив «Ниву» и мотоцикл Лоры на попечение румяной вязальщицы, мы вчетвером сели в полдень в электричку до Москвы. И до пятницы не знали, что отряд «Собинка» прибыл к догорающему сараю ровно в девять утра, собрал по хутору трупы – двух охранниц в рясах, обгоревшее тело Кукушкиной-Хогефельд и неизвестного мужчины в обломках вертолета на пастбище для коров. После чего объявил инспектора Ладушкина в розыск.

В пятницу к инспектору, отдыхающему с повязкой на лице в полюбившейся ему Пироговке, вернулась память.

Кто не спрятался?…

А я, бабушка и Лора как раз в пятницу перед обедом обвязывали стволы яблонек-трехлеток еловыми ветками (иглами вниз!), чтобы обезопасить их от нашествия мышей под снегом, и укутывали в пластиковые мешки ветки, чтобы спасти от нашествия зайцев по снежному насту. Антон сидел на коленках Питера и слушал рассказ про сказочный город детства Питера и Изольды Грэмс. Дымились кучки листвы, из прихваченной первыми утренними морозами травы кое-где выглядывали оранжевые глазки припозднившихся ноготков, с глухим стуком добровольно падали на землю яблоки, которые не удалось снять с высоких веток.

– Я тебя люблю. – Антон обнял Питера и прижался щекой к его свитеру на груди. – Я бы тебя не бросил…

– Мама нас не бросила. Просто все дети ушли за Крысоловом. И мы с Золей тоже.

– Питер, – заметила бабушка, – прекрати развивать у мальчика неправильное отношение к родителям.

– Он про Кенигсберг рассказывает? – уточнила Лора. – Как же, я прекрасно помню это ужасное повествование еще с детства! Пришел Крысолов, и город расплатился за покорное рабство собственными детьми. Ну и бред!

– И я помню. – Я тронула Лору за руку и укоризненно посмотрела в ее холодные глаза. – Попробуй привыкнуть к тому, что твое личное мнение никого не интересует до тех пор, пока ты не научишься рассказывать свои истории и пока не найдутся желающие их слушать!

– Ладно, может, теперь мне откроют великую тайну нашего рода воительниц и расскажут, что же все-таки случилось с несчастными детьми города Кенигсберга?! – Лора рассердилась на мое замечание, глаза потемнели.

– Их всех увел Крысолов, – настаивает Питер.

– Из города ушли только подростки. Только те, которые могли сами, без помощи взрослых пройти несколько километров до ближайших деревень и спрятаться там, – тихо говорит бабушка.

– А я что говорю! – не унимается дедушка, ласково поглаживая темноволосую голову внука.

– Перед приходом в город военных жители собрали здоровых детей от восьми до шестнадцати лет и приказали им ночью бежать из города. Именно бежать, а не идти. В ближайших деревнях разрешено было оставлять восьми-десятилеток, чуть подальше, километрах в десяти, ребят постарше, и так далее, до двадцати километров. В одной деревне нельзя было оставлять больше трех-четырех детей, иначе это бы заметили власти. А города нам родители приказали обходить. – Бабушка, задумавшись, садится на лавочку и смотрит сквозь нас, сквозь сад, сквозь ветреную пятницу начала октября в далекую ночь ее убегающего из Кенигсберга детства.

– Ваша бабушка уже тогда бегала куда лучше меня, – улыбается Питер. – Мы бежали, взявшись за руки. Всем братьям и сестрам приказано было взяться за руки, а одинокие дети держались друг за друга, схватившись за одежду. Когда дети-одиночки уставали, они просто бросали подол платья или курточки своего напарника. А когда я останавливался и начинал плакать, сестра кусала мою руку. От боли я кричал и бежал дальше.

– Сколько тебе было лет? – затаил дыхание Антон.

– Я был почти как ты.

– И ты плакал?…

– Конечно. Вот, посмотри. – Питер вытягивает перед собой руку. На тыльной стороне ладони у большого пальца видны несколько шрамов. – Нам надо было пробежать почти тридцать километров, Золя кусала меня до крови три раза. Она решила, что чем дальше мы убежим, тем лучше. Она была права, только я чуть не потерял тогда по дороге свое сердце, оно почти выпрыгнуло из груди, и изрядно повредился разумом.

– А когда я плачу, Лора всегда смеется, говорит, что все мужчины – слюнтяи! – не выдержал наступившего молчания Антон.

– Заткнись ты, – перебила его Лора и спросила, с трудом подбирая слова: – А куда вы… куда надо было бежать?

– Мы добежали до богатого литовского хутора, спасибо Изольде, – вздохнул Питер. – Но не сразу. Пришлось отдыхать в стоге. Рука у меня была в крови, Золя оторвала полоску с подола платья и перевязала. Только неудачно получилось, рука потом еще гноилась больше недели. Зато после этого она поклялась научиться врачевать и готовить еду и стала лучшей целительницей из воинов в нашем роду. И отменным поваром… Правильно я говорю, сестричка? – зло спрашивает Питер, и бабушка грустно кивает.

– У меня тоже вся рука была в твоей крови, – шепчет бабушка, я подхожу и прижимаю к груди ее голову, – наши руки тогда слиплись. Я очень боялась выпустить его ладонь… Ты не представляешь, как сильно склеивает ладони кровь…

– Вы бежали, чтобы не остаться в городе, который занимали советские войска? – пытается расставить все точки над i Лора.

– Мы бежали, потому что так нам приказали отец и мать, – поднимает голову бабушка. – Они сказали, что в город придут чужие воины и жить в нем детям будет нельзя. Книги сожгут на площади, королевский замок разрушат, всех заставят говорить на другом языке, забыть бога и поклоняться искусственным идолам.

– Так все и было, – кивает Питер. – Так все и было… На Королевской горе взорвали замок и построили страшилище под названием Дом советов.

– Замок королей? Там жили настоящие короли? – не верит Антон.

– Там жили прусские короли, – демонстрирует свое знание истории Лора. – А мама твоей бабушки работала в замке привратницей. Правильно? – Она смотрит на бабушку.

Бабушка молчит.

– А почему вы не остались жить в Прибалтике? – Лора полна энтузиазма. А мне так грустно – впору зареветь в голос.

– Твоя бабушка вышла замуж за очень перспективного политического лидера и уехала в Ленинград. – Питер перестал злиться и тоже загрустил. – Потом я приехал к ней. Семья, которая нас приютила на хуторе, честно сказала, что до шестнадцати лет они нас выкормят, а учиться отправить не смогут, не на что.

– Мой первый брак, – усмехнулась бабушка. – Очень неудачный вариант трусливого воина-мужчины. А мне было всего семнадцать…

– Ты больше никогда не видел своих папу и маму? – Антон всматривается в близкие глаза Питера со страхом, что тот ответит «нет».

– Нет, – отвечает Питер.

Антон обхватывает его голову, притягивает к себе и шепчет в ухо:

– Кто тогда учил тебя быть настоящим мужчиной?

– Моя сестра, Золя.

– Сестра… – Мальчик, задумавшись, смотрит на Лору.

– У нее ничего не получилось. Воин из меня никудышный, я рос сентиментальным нервным мальчиком.

– А вот Лора очень упорная, – вздыхает Антон, – у нее может получиться…

– Ничего. Это ничего. Мы ее нейтрализуем.

– Как это?

– Тобой займется Инга. Хвала господу, случаются и среди женщин в нашем роду счастливые исключения. Инга – хранительница очага. Она не будет впиваться тебе в руку зубами, если нужно куда-то бежать. Она просто возьмет тебя на руки…

– Ну и глупо! – вмешалась Лора. – Далеко она пробежит после этого?! Мужчина должен быть сильным, решительным и развитым умственно ровно настолько, насколько это нужно для защиты и нападения.

– Не слушай ее. – Питер отвернул голову Антона, чтобы тот перестал смотреть на сестру. – Послушай внимательно и запомни на всю жизнь. Основное качество, которым мужчина должен обладать, – это снисхождение. Все. Научись проявлять снисхождение к слабостям других, и ты – настоящий мужчина. Ты – король. Научись проявлять снисхождение к самой жизни, к ее неразрешимым загадкам и горестям, и ты – настоящий король.

– Да уж, – фыркнула Лора. – Мне мама рассказывала, как вы учили ее проявлять снисхождение к вашим выходкам и вырабатывать в себе равнодушие!

– Помолчи, – заметила бабушка.

– Почему я должна молчать? Терпеть не могу, когда мужчина садистскими штучками пытается доказать свою правду жизни! А ты что молчишь?! – Лора вдруг набросилась на меня.

– Я?…

– Ты! Это же тебя добрый дедушка Питер учил хрупкости жизни, это же тебе закаливали сердце потерями!

– Заткнись! – повысила голос бабушка.

Лора смешалась и села рядом с ней. Тронула за руку.

– Ты сама говорила, чтобы я спрашивала, если чего не понимаю.

– Говорила. Но ты не спрашиваешь. Ты бездарно судишь. Не смей продолжать этот разговор.

– Какими еще потерями мне закаливали сердце? – Теперь я желаю продолжить разговор.

– Я подозреваю, – усмехнулся Питер, – что Ханна с восторгом рассказала своей дочери про урок, который я тебе преподал. С котенком. Белым пушистым котенком с черными лапками. Ты его очень любила. Когда котенок терялся, ты рыдала до судорог, до температуры и приступа астмы.

– Почему я ничего не помню? – Я беспомощно посмотрела на бабушку.

– Потому что я сочла этот урок Питера безобразным и помогла тебе все забыть.

– А я что говорю? Полный садизм! – подвела итог Лора.

– Хватит. – Бабушка встала. – Все идут в дом. Инга, останься.

Оставшись одни, мы молчим. Стукнуло о землю еще одно яблоко.

– Последнее время мне стало казаться, что я вообще не владею своей жизнью. Она существует помимо меня, как фильм, который долго не кончается. – Я беру бабушкину ладонь и глажу вздувшиеся вены. – Я всегда тебе доверяла. Не могу поверить, что ты решала, что мне стоит помнить, что забыть…

– Я не решала. Я тебя спасала. И ты все помнишь. Закрой глаза. Тебе было шесть лет, котенок белый с черными лапками, хвостик – загнутый кончик… Люди многое забывают в своей жизни, если это не боль.

– Я помню котенка… Я помню, что его укусила собака…

– Да. Его погрызла собака, он не мог ходить, ты плакала, и в глазах совсем не осталось жизни, одно безумие. Тогда Питер сказал тебе, что в этой жизни ни к чему нельзя привязываться сердцем намертво. Ты кричала, что уже привязалась, а Питер сказал, что котенок умрет и ты его забудешь через неделю. «Он не умрет!» – кричала ты. «Умрет», – приговорил Питер. – Бабушка задумалась.

– И что? – Я не выдержала молчания.

– Питер добил котенка.

– О господи…

– Его ошибка была в том, что он говорил с тобой как со взрослой. «Видишь, в этой жизни все недолговечно, береги свое сердце для живого, а не для мертвецов».

– А я что?

– Ты оцепенела часа на четыре, пока я не напоила тебя отваром, не спела песню.

– Это все?…

– Нет. Через неделю Питер принес тебе другого котенка. Совсем крошечного, он только что открыл глаза. И сказал, чтобы ты всегда помнила о смерти, которая ходит рядом, и не привязывалась намертво ко всему, что любишь.

– Почему он так сделал? Зачем?

– Он только что сам все объяснил. Котенок пару раз терялся, залезал на высокое дерево. Ты кричала, падала в рыданиях на землю, начинала после плача задыхаться, мы вызывали врача… Питер тебя почти вылечил. Когда второй котенок пропал, ты только вздохнула и сказала, что нужно завести кошечку, кошечка не бросает дом.

– Он… Он не имел права так делать! Так поступать со мной. Это моя жизнь!

– Прояви снисхождение. – Бабушка притянула мою руку к лицу и прижалась к ней губами.

После чая я, бабушка и Лора остались сидеть за столом.

– У нас две проблемы. Детей надо устраивать в школу, – начала бабушка.

– Я знаю английский, немецкий и французский, два года изучала латынь и историю христианства, обучена приемам восточных единоборств, стреляю, прыгаю с парашютом, умею водить машину, мотоцикл и катер! Это меня – в школу?! – тут же выразила свою позицию Лора.

– Хорошо. – Бабушка не удивилась. – Чем ты собираешься заниматься в жизни?

– Дотяну как-нибудь до совершеннолетия и пойду учиться в академию военно-воздушных сил США.

Мы с бабушкой, как по команде, начали вертеть на блюдцах пустые чашки. Пришел Питер, забрал чашки с блюдцами.

– Мне еще с тобой повезло, – сказал он бабушке. – Бог миловал, ты не пошла в военные летчицы и даже не стала простым снайпером!

– Оставь нас, – попросила бабушка.

– Могу поспорить, что она решила до совершеннолетия заняться проституцией и изучением реакции своего организма на некоторые виды наркотиков. Чтобы время зря не терять. – Питер старательно собирал салфетки.

– У меня рост метр семьдесят пять, талия – пятьдесят пять, длина ноги почти метр! Я собиралась поискать работу в модельных агентствах! – повысила голос Лора.

– Что я говорил, – кивнул Питер.

– Уйдешь ты или нет? – устало спросила бабушка.

– Оставь блюдце, я покурю. – Лора задержала свое блюдце.

– А по сопатке не хочешь схлопотать? – ласково спросил Питер. – А то давай проверим, как такая всесторонне развитая и в боевом отношении подготовленная пацанка справится со стариком. Учти, опыт усмирения зазнавшихся воительниц у меня отменный! И запомни на будущее. При Антоне не смей засовывать в рот никотиновые соски. Не порть мальчика. Хочешь пососать – иди в уличный нужник и запрись там как следует.

Я во все глаза смотрю на Питера. Он совершенно спокоен, только чуть тренькает чашка в горке грязной посуды у него в руках.

– Питер, тебе вредно волноваться, – улыбается бабушка.

– Да. Если ты не станешь засовывать в рот эту гадость из пачки в твоем рюкзаке и мы не будем драться, то я, пожалуй, пойду спать. Поздно уже. – Постояв рядом с Лорой и выждав полминуты, Питер кивает и уходит.

– Ненавижу зазнавшихся мужиков! – шипит Лора.

– Попробуй относиться к Питеру как к своему дедушке, а не как к мужику, – улыбается бабушка.

– Тоже мне дедушка!..

– Другого нет. Так на чем мы остановились? Так… Тебе не подходит общеобразовательная школа? Хорошо. Предлагаю платный колледж гуманитарно-исторической направленности. Обещаю, что таких, как ты, всесторонне развитых и даже утомленных различными удовольствиями юношей и девушек там предостаточно. Колледж для богатеньких воинов. В свободное время – корты, бассейн или тренажерные залы на выбор. Отдых – в странах Европы для лучшего закрепления языков.

– Это большие деньги, – начала было я, но бабушка махнула рукой:

– Не волнуйся. Ханна оставила много денег. Куда их тратить, если не на обучение детей?

– Много денег? – Я стараюсь не выдать голосом волнения. – Сколько?

– Точно не знаю. И некоторое время будут проблемы.

– Почему? – Я зажмуриваюсь на всякий случай. Так я делала в детстве, когда в фильме должны кого-то убить.

– Потому, что их еще нужно найти.

Этой ночью я сплю в одной комнате с детьми. Затаившись каждый со своими мыслями, мы напряженно прислушиваемся к дыханию друг друга. Первым не выдержал Антон.

– Почему мама умерла? – спросил он шепотом, как бы про себя.

– Потому что ее убили, – тут же разъяснила Лора.

– И папу убили?

– И папу убили.

– Зачем?

– Убивают не зачем. – Лора продолжала наставлять брата. – Убивают почему.

– Почему? – шепчет Антон, и я слышу подкатывающие к его горлу рыдания.

– За деньги, конечно, – как само собой разумеющееся, снисходительно объясняет Лора.

– Их ограбили?

– Может быть, еще нет. Но дело к тому и идет. Если не проявить решительности, ограбят уже нас с тобой.

– Кто тебе сказал о деньгах? – не выдерживаю я.

– Неважно. Я знаю, что дело в деньгах. Плакали мечты бабушки о колледже для богатеньких, – потягивается Лора. – Придется мне мыть посуду в кафешках и заочно кончать школу.

– Ничего не понимаю, – сознаюсь я. – Ты же только что собиралась стать фотомоделью! И почему это с колледжем не выйдет?

– Если моих родителей убили, значит, убийца узнал все, что хотел, о деньгах. И деньги теперь уже у него. Логично? Логично, – отвечает она сама себе. – Зачем убивать, если не узнал, где клад? А насчет фотомодели… Дедушке не понравилось. – Лора улыбается. – Дедушке Питеру моя идея не понравилась. Не будем огорчать дедушку!

Дверь открылась, в проеме возникла бабушка в длинной ночной рубашке и теплых шлепанцах (из шкуры козы, мехом внутрь).

– Две проблемы, – тихо сказала она, вошла и села в кресло-качалку. – Я говорила, что их две. Образование детей – первая. Деньги – вторая. Лора, говори.

– Мне нечего сказать. Мама про деньги упоминала, но лично я ничем помочь не могу. Это была запрещенная тема, беседы велись шепотом и всегда – на открытом воздухе. Самое смешное – она уверяла меня, что не знает, где находятся деньги. Она говорила, что Руди вредный мальчик, начитавшийся приключенческих романов. Он так исхитрился запрятать эти деньги, что, по-моему, сам запутался. Мама ничего толком от него не могла добиться, хотя кричала и визжала на славу. Папа был поспокойней, смеялся над ее страхами и обещал мне, что, если с ними что-нибудь случится, есть человек, который отгадает, где деньги.

– Да, я тоже помню. Папа говорил, что Инга отгадает любую головоломку, – подал тоненький голосок Антон.

Я медленно села на кровати.

– Ну вот, все и уладилось, – хлопнула бабушка ладонями по коленкам. – А теперь спите. Поздно.

– Минуточку, что уладилось? – просипела я. – Какую головоломку? Что все это значит? Мне Латов никогда ничего не говорил!

– Но он в тебя верил! – успокоила меня Лора. – Он говорил, что если моя мать действительно отменный экземпляр женщины-воина, то интуиции и сообразительности ей стоит поучиться у тебя – отменного экземпляра хранительницы очага!

– Чушь какая-то. – Я встаю и нервно хожу по комнате. – Какой сообразительности?! Я не могу даже ключ запрятать в квартире так, чтобы его не нашли с первого раза!

– Может быть, ты не умеешь прятать, но умеешь искать? – раскачиваясь, предлагает свою версию моей сообразительности бабушка.

Я смотрю на ее поднимающиеся в воздух при качке назад тапочки и решительно требую:

– Поговорим наедине!

– А я? – приподнимается обиженная Лора.

– Если вы хотите все уйти, включите свет, мне страшно! – потребовал Антон.

– Лора пойдет с нами? – интересуюсь я уже в дверях, пропуская бабушку и закрыв проем рукой перед Лорой.

– Последняя на данный момент молодая воительница в нашем роду, – вздыхает бабушка. – Она пока еще достаточно примитивна в своих поступках, но имеет право голоса.

Решительно оттолкнув после этих слов мою руку и фыркнув, Лора с гордым видом протиснулась мимо меня в дверь.

Спускаемся вниз. Садимся в темноте за большим круглым столом в столовой. В тишине, содрогнувшись, вдруг включился холодильник, нервы мои слишком напряжены, я чуть не полезла от страха под стол. Лора заметила мой испуг и не смогла сдержать покровительственной усмешки. Они вдвоем смотрят на меня с терпеливым ожиданием. Старый воин и воин-подросток… Прислушиваюсь к себе и отмечаю легкую неприязнь к обеим.

– Не нужно нас ненавидеть, – замечает бабушка. – Я, например, тобой восхищаюсь. Лора подрастет и тоже поймет, что бог уделил твоему уму и внутреннему содержанию больше внимания, чем внутреннему миру самой великолепной воительницы. А вот красоты он добавил зря. Это тебя будет всегда отвлекать от реальности.

Чувствую, что краснею, потому что так обо мне бабушка говорит первый раз.

– Царевна ты наша, лягушка, – шепчет Лора. – Давай колись, что знаешь!

– Мой любовник оказался федералом, – решаюсь я. – Он спал со мной, вероятно, только из-за информации о деньгах…

– Ну-ну, – успокаивает меня бабушка. – Не стоит так сразу все упрощать. Мужчину не заставишь из-за денег почти два года заниматься сексом по субботам.

– А из-за очень больших денег? – встревает Лора.

– Он стащил мой блокнот. Он носил с собой состав для снятия слепков с ключей, миниатюрный фотоаппарат-зажигалку…

– Не все так плохо. Ты же знаешь, мужчины-воины обожают обвешиваться дорогим снаряжением и фотографироваться, как только подвернется такая возможность, – успокаивает меня бабушка. – Не отвлекайся. Как там наш инспектор?

– Он… Он тоже считает, что Павел познакомился со мной по наводке. Счета Фракции Красной Армии оказались пусты. Немец Зебельхер из отряда по борьбе с терроризмом, который убил Руди и его напарницу Бригит в метро, сейчас приехал сюда, как полагает Ладушкин, в погоне за деньгами, которые Руди спрятал незадолго до смерти. Наши федералы пронюхали, что немец занят поисками денег, и начали прорабатывать русский след, подсунув мне Павла, а Ханне, вероятно, кого-нибудь еще в ее понедельный список любовников. Вот и все, что я знаю со слов Ладушкина. Можно включить лампу? – Это я в очередной раз дернулась, когда холодильник заурчал, врубаясь.

– Не надо. Посидим в темноте, так уютней, – вредничает Лора.

– Ладно. – Я решаюсь и спрашиваю бабушку: – Ты говорила Лоре о посылках?

Бабушка задумывается. Поскольку в наших логических построениях нет объяснения появлению отрубленных голов и кистей рук родителей Лоры и Антона, бабушка решается и все рассказывает Лоре. Та немедленно вскакивает, зажигает все лампы, залезает в кресло с ногами и еще укрывается сверху пледом.

– Маньяк! – выдыхает она после этого и косится на темное окно.

– Ладушкин сказал, – теперь я позволяю себе повредничать, – что на его памяти он не встречал маньяков, которые после совершения акта надругательства над телами выясняли местожительства детей жертв и отсылали им на дом посылки с частями тел родителей. Что бы ты сделала, если бы получила такую посылку и открыла ее?

– С головой мамочки? – уточняет Лора, задрожав. – Ну-у-у… Я бы подумала, что это предупреждение…

– О чем тебя должны были таким образом предупредить?

– Чтобы я чего-то не сделала… Или сделала?

– Давайте не будем это обсуждать, – предлагает бабушка и закрывает ладонями лицо. – Устала я. Больше не могу говорить. Простите меня…

– За что? – удивилась Лора.

– Что? – Бабушка убрала руки, и ее глаза посмотрели на меня и на Лору с испугом неузнавания.

Я подумала, что ей стало плохо после воспоминания о ночных бдениях и рассветном захоронении.

– За что простить? – настаивает Лора.

– А… За то, что похоронили мы твою маму, а ты с ней и не простилась… И Антон не простился…

– Для меня эти языческие штучки значения не имеют, – бесшабашно машет рукой Лора. – Я вообще не знаю, зачем моя мамочка рожала детей. Мы ей ну никаким местом!.. Я тебя и деда помню больше, чем ее.

– Спасибо, вспомнила. – В столовую заходит Питер. Он гасит все лампы, кроме ночника на полу. – Я пришел сказать, что забрал мальчика к себе в спальню. Нечего ему спать с женщинами в одной комнате. Тем более он боится темноты. И так как ты завтра уедешь, – Питер кладет мне на плечо руку, – я хотел бы поговорить о нем. Без этих кровожадных фурий.

Бабушка молча встает и уводит Лору. Лора корчит мне рожи и делает страшные глаза, кивая на Питера.

– Сиди. – Питер подтаскивает кресло к окну и усаживается лицом к темному стеклу. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Я не хочу сейчас говорить о котенке…

– Не перебивай. Не так уж много времени мне осталось разговаривать вообще, чтобы ты могла выбирать. Я хочу рассказать тебе о тебе. О тебе четырехлетней. На фотографиях твои волосы кажутся темнее. А они были белого цвета. Это был цвет не холодной платины, а белого молока. Вон там, у старой калитки, сейчас ее заделали, стоял уличный туалет. Ты запиралась в нем с двумя соседскими мальчиками, они были постарше, братья-погодки, и вы рассматривали друг друга в разных местах.

– Питер!..

– Не перебивай. Откуда я знаю, не стерла ли твоя расчетливая бабушка и это, постыдное с ее точки зрения, воспоминание? Так вот, вы запирались и рассматривали друг друга, пока стыд и страх не вырастали настолько, что не помещались в просвечивающихся досках туалетных стен, потом вы выскакивали, красные, возбужденные, и бегали по саду, крича «письки-попки!.. письки-попки!».

– Смешно… – Я не улыбаюсь, мне вдруг стало очень грустно.

– Когда тебе было шесть и ты, благодаря мне, уже сносно знала анатомию человека, мы частенько сидели вон под той яблоней. Закрывали тяжелый анатомический атлас, ты залезала ко мне на колени, волосы были еще теплее цветом, потому что уже с примесью желтого в молоке, и пахли сушеными грибами. Ты залезешь, мы обнимемся и замрем в благоговении перед совершенством человеческого тела.

– Я помню…

– Когда тебе было восемь, ты перестала садиться ко мне на колени. Я не обиделся. Я понял. Ты мне больше не доверяла. Знаешь, почему?

– Нет…

– Потому что, путешествуя пальцами по нарисованным кровеносным сосудам, отслеживая пульсацию и путь крови к сердцу и от сердца, я тогда по ошибке, только из самоуверенности в собственном могуществе, начал тебя убеждать, что в жизни нет загадки – это работа крайне беззащитного, но фантастически совершенного организма. И все. Ты решила, что я тебя обманываю. До того момента ты больше верила мне, а не бабушке. Изольда подкараулила этот момент. Можно сказать, она даже сладострастно его предвкушала. Она взяла тебя за руку, отвела в подвал и навсегда приворожила к себе, в двух словах объяснив, что ты сама и твое тело – это целая вселенная, повязанная жизнью и смертью с другими людьми, деревьями, животными и с самой Землей. Она купила тебя мечтой о бессмертии. И вот я спрашиваю себя… – Питер вдруг резко встал и повернулся ко мне. – Должен ли я отдать мальчика, как отдал без борьбы тебя?! Или я должен увести его, как Крысолов, от похоти и алчности вашего мира?!

– Дедушка!.. – Я тоже вскочила, не в силах вынести гримасы отчаяния и злости на его залитом слезами лице.

– Сиди! С тобой ничего не вернуть. Просто запомни этот разговор. Запомни котенка. Козлят, которых она резала и так вкусно готовила к семейным субботним ужинам. И когда тебе захочется поиграть в разнообразие других жизней или ты легко и самоуверенно решишь расстаться с любимым человеком, надеясь на призрак его любви в призраке твоего нового существования… вспомни дедушку Питера. Я, Питер Грэмс, говорю тебе, что все смертно. У тебя не будет других жизней, люби себя, теперешнюю, до самозабвения эгоизма, потому что ты, Инга, урожденная Грэмс, единственная, и никогда больше не будет такой. – Он покачнулся, нащупал спинку кресла и тяжело сел. – Мои уроки были жестоки, прости… Я хотел доказать тебе, что смерть существует. Я действовал неумело. Отчаявшись достигнуть понимания с собственными детьми, я в надежде обрести его посадил к себе на колени беленькую девочку-внучку… Впрочем, о чем я говорю? Да! Как только ты ощутишь собственную смертность, ты поймешь, что все смертны. Нет, я запутался… Устал… О чем вы тут шептались? Призрак огромных денег, да? О, это возбуждающее ощущение близкого богатства, свободы и всемогущества. Я за тебя спокоен. Тебя никакие деньги не испортят, а вот моя вторая внучка…

– Лора еще очень маленькая, не веди себя с ней как со взрослой.

– Заблуждение! – Питер ткнул в меня указательным пальцем. – Маленькой она станет годам к шестидесяти… если доживет! Когда устанет воевать, убивать, повелевать. Оглянется в припадке старческой беспомощности, начнет собирать цветочки на лугах, сочинять стишки, играть с кошечками-собачками. А сейчас она – в пике своего взросления. Она всемогуща! И потому опасна… Надеюсь… – Он уже шепчет, уронив голову на грудь и закрыв глаза. – Я надеюсь… ей не найти денег… Руди был не дурак…

– Питер. – Я трясу дедушку за плечо. – Откуда ты знаешь о деньгах?

– Деньги убили моего сына, – говорит он отчетливо и бесстрастно, не открывая глаз. – Деньги и блудливая сучка Ханна со своим мужем.

– Да Латов-то здесь при чем?

Питер усмехается и грозит пальцем, как будто я затронула запретную тему.

Рано утром к дому бабушки подкатили две «Волги». Молодой нервный федерал, тыча мне, бабушке, Питеру и Лоре в лицо бумажкой, сказал, что он имеет разрешение допросить детей. Этим самым разрешением он и размахивал. Допрос проводился в столовой и касался последних двух лет жизни Лоры и Антона Латовых в «частном секторе животноводческо-растениеводческого комплекса, принадлежащего женскому монастырю». Напарник нервного федерала, как только выпил предложенную чашку кофе и съел все семь бутербродов с тарелки (Лора заявила, что из всех завтраков у нее получаются только бутерброды, и, стеная, готовила их больше часа), включил магнитофон, и допрос начался.

Дедушка Питер в столовой не остался, он только погладил по голове Антона и пообещал ему, что после разговора с этими посторонними дядями они обязательно пойдут на речку.

Успокоившись, Антон вполне сносно ответил на вопросы, как часто к ним приезжала мама в гости, с кем она приезжала и не проводила ли она раскопок на территории животноводческо-растениеводческого комплекса.

– Проводила, – кивнул Антон. – Мама часто копала там землю.

– Отлично. Ты можешь показать эти места на плане? – оживились федералы и развернули на столе карту. – Вот, видишь, это речка, вот тут через лес тропинка, мы отметили ее карандашом, а это план животновод…

– Спросите, зачем мама копала землю, – сквозь зубы предложила Лора.

– Девочка, не вмешивайся, – рассердился главный, который нервный. – Тебя тоже спросят, ты все расскажешь.

– Мы хоронили ворон, – сообщил Антон. – Вот тут, тут и еще за теплицами.

– Отлично. Ворон хоронили, это отлично. Каких ворон?

– Мертвых.

– Отлично. Вы похоронили много мертвых ворон. Отлично. А где вы брали мертвых ворон?

– Их Лора отстреливала, – грустно заметил Антон. – Сначала она просто училась метко стрелять, а потом провела санитарно-гигуни… провела очистку местности от ворон, которые разоряли огороды. А то знаете, они даже клубнику клюют!

– Ага… – задумались федералы и уже через полминуты глубоких раздумий потребовали, чтобы Лора немедленно показала им, из чего убивала ворон.

– Сначала Аглая дала мне старый «макаров», – честно ответила Лора, – а через неделю я вполне управлялась с чешским «узи». Я могла обстрелять дерево на тридцать тушек сразу. Аглая стреляла лучше. Она иногда отстреливала с дерева по сорок пять тушек. И это в сумерках, – гордо заявила Лора. – Вороны к вечеру собирались на деревья спать, стрелять нужно было уже в сумерках!

– Аглая – это?… – уточнили федералы.

– Сестра Аглая, она меня охраняла.

– Значит, сестра Аглая охраняла тебя с оружием?

– Это же монастырь, – терпеливо разъясняла Лора. – Охранник должен быть женского пола. В монастыре маме сразу сказали, что у них есть свои отличные кадры с профессиональными навыками, а сраные федералы или охранные агентства только деньги дерут большие, а толку – ноль.

– Лора! – укоризненно покачала головой бабушка.

– А что я такого сказала? Если не веришь, спроси сама, сколько у них стоит один рабочий день женщины из отряда ОС?

– Минуточку, – возбудился нервный федерал, – я хотел узнать, зачем вас было охранять? И откуда ты знаешь про отряд охраны свидетелей?

– Наши жизни подвергались опасности, как только в Москву приехала Анна Хогефельд со своим другом Лопесом. Потому что ваше начальство, узнав об их прибытии, сразу же разработало свой план операции по обнаружению денег Фракции. А мама пошла искать нам с братом охрану. Она сказала, что от террористов и от федералов можно ждать только одного – неприятностей со смертельным исходом. Про отряд охраны свидетелей она узнала из Интернета. Он там указывается как наиболее подготовленный отряд охранниц от двадцати пяти до сорока лет.

Наступила тишина.

– Можно я уже пойду на речку? – не выдержал молчания Антон.

– Еще несколько вопросов о последнем дне вашего пребывания в комплексе.

– Это хутор называется, – фыркнула Лора.

– Ну да. На хуторе. Что случилось во вторник… числа октября месяца?

– Я совсем ничего не помню, – тут же заявил Антон. – Я сильно испугался, когда начали стрелять, и потом ничего не помню. Уже можно на речку?

– Сейчас пойдешь. – Федерал подвинул свой стул поближе к дивану и посмотрел на болтающего ногами Антона с веселым азартом. Как ему удалось сменить за несколько секунд выражение лица – оторопь и растерянность после слов Лоры на радостную готовность к подвигам, – для меня осталось загадкой. Вероятно, их этому специально обучают.

– Начни с самого утра, – предложил он. – Вот ты встал, позавтракал…

– Если бы, – вздохнул Антон. – В пять тридцать – пробежка вокруг хутора. Два круга. Два километра.

– А, ясно, в пять тридцать все бегут, это вроде зарядки!

– Нет, – совсем поник головой Антон. – Бегаем только я с Лорой и сестра Аглая с сестрой Ксенией. Они бы, эти сестры, тоже не бегали, но Лора меня вытаскивала на улицу утром в любую погоду, они привыкли потом и даже зауважали Лору. У сестры Ксении прошел геморрой…

– Ладно, ты побегал, потом завтрак?

– Нет, – качает головой Антон. – Потом я тридцать минут отвечаю Лоре неправильные глаголы, от этого зависит, получу ли я кисель…

– Ты любишь кисель? – спросил второй федерал и окинул Лору оценивающим взглядом.

– А там был или чай, или кисель. Кисель два раза в неделю.

– А много у нас неправильных глаголов? – уже откровенно посочувствовал федерал.

– Не у нас. У англичан.

– Ну а потом – завтрак? – не выдержал подсевший к Антону молодой мужчина лет двадцати семи с тщательно прилизанными назад ото лба достаточно длинными волосами, щедро смазанными гелем.

– Нет. В шесть тридцать я должен дать корм свиньям. У меня было шесть свиней на хозяйстве, я их кормил и чистил загон перед ужином. Лора сказала, что я должен за кем-нибудь ухаживать, чтобы выработать в себе ответственность и дисциплину. Одной свиньи мне было мало, потому что эту свинью я сразу полюбил, вымыл ее и повязал розовый бант. Она привыкла ко мне, откликалась на кличку, как собака. Чтобы со мной не случилось при ее зарезании на мясо нервного… Кризисного…

– Кризисного шокового состояния нервного перевозбуждения, – подсказала Лора.

– Да, чтобы этого не случилось, мне выделили шесть свиней. С ними, конечно, было трудно, я еле успевал убирать и кормить их и банты уже не повязывал.

– Значит, ты мог поесть, наконец, после обслуживания свиней?!

– А молитва? – удивился Антон.

Я глянула на бабушку. Она незаметно кивнула.

– Кто хочет кофе? – Я выставила на стол два блюда с пирожными.

– Уже можно на речку? – вскочил Антон.

Чуть не прослезившиеся от тяжелой утренней жизни на хуторе мальчика Антона федералы решили не выспрашивать дальше, что он делал до и после обеда, а также не касаться темы ужина, чтобы не прибить девочку Лору на месте. Они перешли к главному:

– А как ты очутился ночью в сарае?

– Мы с Лорой услышали стрельбу, я не испугался, потому что Лора, когда стреляла ворон, всегда заставляла меня стоять неподалеку и смотреть, как надо расправляться с отбросами общества, я уже даже уши не затыкал. Но тут она приказала залезть под кровать, а когда я не захотел, затолкала меня туда ногами и потребовала у сестры Аглаи оружие. Сестра Аглая сказала, что вороны – это одно, а убить человека – это совсем другое. Лора сказала, что бог простит, потому что она должна защищать свою жизнь и жизнь брата. А Аглая сказала, что сначала она, грешница, попробует защитить наши жизни, за что ей мама и платит достаточно денег, а вот если ее убьют, Лора может взять ее автомат и натешиться в свое удовольствие. Я под кроватью не плакал, только чихнул два раза. И Лора сказала потом, чтобы я вылез, потому что больше не стреляли. Я вылез, мы побежали. Я упал, Лора меня сильно ударила, чтобы я не падал, и я опять упал… Тут появился мужчина. Незнакомый. Он схватил Лору за руку, а я его укусил за ногу. Пришла тетька, ударила Лору по лицу, и нас повели к вертолету. Вертолет стоял на пастбище, он светил одной большой фарой…

– А в сарай как вы попали? – напомнил федерал.

– Мужчина залез в вертолет и включил его, и тут сестра Аглая стала стрелять из копны сена, она шла за нами, только я не заметил. Вертолет от страха взлетел, а в Аглаю стала стрелять тетька. Лора ударила ее, они обе упали и катались по траве, а я подобрал тетькин автомат, Лора кричала, чтобы я стрелял, а я побежал… Лора побежала за мной и кричала, чтобы я отдал автомат ей. За Лорой бежала тетька. Я бежал до самого колодца у сарая и сразу бросил автомат в колодец. Чтобы больше никто никого не убил. А вертолет упал. Аглая ему что-то прострелила. Лора оттащила меня от колодца и сказала, что пробьет мою тупую башку позже, как только разделается с террористкой. Но один раз она меня все равно ударила, и я упал…

– Мальчик, иди гуляй, – тихо сказал федерал с прилизанными волосами. – Иди на речку. Тебя дедушка ждет. – Он посмотрел на Лору пустыми глазами.

– Инфантилизм в стадии дебилизма. – Та пожала плечами. – Если бы он выстрелил или хотя бы отдал мне автомат!.. Нет, он с чисто мужским кретинизмом несется к колодцу, ничего не понимая, отключив рефлексы!!

– Чай или кофе? – Я вышла из столовой, догнала Антона, прижала к себе и похвалила: – Ты молодчина!

– Я все сделал правильно?

– Правильно, все правильно.

– Бабушка сказала, чтобы я рассказывал все подробно, что ел, что делал…

– Молодец, дай щечку поцелую!

– Она сказала, что можно говорить все-все про Лору! – уворачивается Антон. – И это не будет ябедничество.

– Не будет.

– Я все говорил как было. Только правду! А Лора не обидится?

– Но ты же – только правду!

– Да. Если бы они спросили про ту тетьку в сарае, пришлось бы сказать… Хотя я так испугался, когда она вошла за нами, а Лора нащупала вилы в сене. Я стал делать, как бабушка учила, – закрыл глаза, заткнул уши и думал про большую глыбу льда с пингвинами, как она плывет и тает в океане…

– Но они же не спросили, так ведь? Не надо ничего говорить, пока тебя не спросят.

– Да. Я это помню. Только то, что спросят, и с подробностями.

Я передаю Антона с рук на руки Питеру. Питер смотрит укоризненно.

Свой собственный допрос Лора разыграла в жанре бенефиса. Говорила только она. Упомянув еще раз про дебилизм собственного брата, исхитрившегося подобрать оружие, пока она расцарапывала лицо террористке, и выбросить его в колодец, Лора в дальнейшем об Антоне не упоминала, зато с подробностями прошлась по непрофессионализму Ладушкина.

Описав в подробностях «идиотское поведение» инспектора милиции, размахивающего не снятым с предохранителя оружием и не предупредившего о своем официальном статусе, Лора в подробностях рассказала, как она ударила Ладушкина лбом в лицо, как тот упал, как его затаскивали на телегу, как брат предложил запрячь в телегу козла… «Смешно, да?»

Грустные, с застывшими лицами федералы поинтересовались, откуда в сарае мог появиться неопознанный обгоревший труп? Заходила ли в сарай, к примеру, гражданка Германии Хогефельд после того, как Лора с братом там спрятались? До или после появления инспектора Ладушкина? Говорил ли инспектор с Хогефельд? На каком языке? Поняла ли Лора, о чем они говорили? Были ли еще посторонние мужчины на хуторе, кроме вертолетчика? Вот, пожалуйста, фотографии, узнает Лора кого-нибудь? Не узнает, какая жалость… Так что же, инспектор Ладушкин разговаривал с Хогефельд? Кто такая Хогефельд? А вот, пожалуйста, фотография. Понятия не имеете, разговаривал ли с нею инспектор? А, вы точно знаете, что не разговаривал. Почему?

– Блин, ну я же только что сказала, что не успел этот инспектор войти в сарай, как сразу же получил в нос! Ну что тут не понятно?! – Лора раскраснелась от возмущения.

Федералы сознались, что им ну совершенно непонятно, откуда в сарае взялся труп Анны Хогефельд, которая, по рассказу мальчика, бегала за ними до последней минуты.

– Вы сказали – труп? – поинтересовалась бабушка. – Попробуйте вот эти пирожные, семейный рецепт.

Федералы попробовали по пирожному. Потом еще по одному, потом еще. С полными ртами, они объяснили бабушке, что, по заключению патологоанатома, гражданка Германии Хогефельд, проживающая в России по поддельному паспорту на имя Вероники Кукушкиной, была мертва до того, как обгорела. Это все, что смог сказать патологоанатом. Поскольку при пожаре на тело Хогефельд упала балка перекрытия, можно было бы считать это несчастным случаем, но в силу сложившихся обстоятельств…

– Почему вы спрашиваете об этой несчастной мертвой женщине у детей? – поинтересовалась бабушка, заменив опустевшее блюдо другим, заполненным, и поправляя ложкой сползшую половинку иссиня-черной блестящей маринованной сливы с белоснежной пены взбитого белка в песочной корзиночке.

– Так ведь свидетелей происшедшего больше нет! На инспектора Ладушкина заведено дело об убийстве. А он ничего не помнил до сегодняшнего дня. Сегодня вспомнил, но путается в показаниях. Он все время говорит о вас, Инга Викторовна, так что не обижайтесь, но мы должны отвезти вас к нему в больницу и в присутствии его начальства из управления внутренних дел снять показания, так сказать, при очной ставке.

– Инга, – повернула ко мне бабушка спокойное лицо, – принеси еще печенья. В духовке подсыхает.

– Ты думаешь, – я внимательно посмотрела в ее чистые глаза, – что нужно принести печенье?…

– Да. Неси.

– То самое, которое мы делаем для особых случаев?

– То самое. У нас как раз особый случай – гости пришли, не со злом, а с заботой, так ведь?

Федералы усиленно закивали, да, именно что с заботой о попавшем под внутреннее расследование инспекторе Ладушкине.

Дождавшись, пока из вазочки исчезнет все печенье, уныло поглядывая на активно жующие рты федералов, я впала в сильнейшую апатию, и даже последующая реакция двух взрослых и профессионально обученных мужчин на бабушкино печенье меня не рассмешила. Мы сели в одну машину, а вторая поехала сзади. На вопрос, зачем она вообще была нужна, мне подробно разъяснили, что это на случай, если бы в ходе допроса несовершеннолетних Латовых выяснились чрезвычайные обстоятельства. К примеру, если бы пришлось задержать несовершеннолетнюю Лору Латову, ведь такая деваха запросто могла убить и Кукушкину-Хогефельд, и пилота вертолета…

– И пристрелить своих охранниц, если бы они вздумали ей перечить, – подхватил другой.

Далее они активно обсудили внешние данные Лоры и пришли к выводу, что по ее физически неразвитому телу трудно предположить наличие в ней такой агрессии и злобы. По их мнению, подобное поведение бывает только у зрелых и сексуально неудовлетворенных женщин, как, например, у старшего лейтенанта Масликовой из четвертого отдела внешней разведки, она когда долго не кончает, то в тире выбивает одни десятки, а на ковре в зале запросто может кости переломать…

Мне стало скучно. Я понимала, что нужно воспользоваться реакцией их организма на бабушкино печенье и что-то выяснить для себя, но скука и отвращение придавили меня.

– Сегодня суббота, – вдруг подмигнул тот, что с прилизанными волосами. Он вел машину.

Я посмотрела непонимающе.

– Как у вас с решением этих самых сексуальных проблем? – подхватил другой.

– Она еще не знает, – посмотрел на меня с жалостью любитель «мокрой» прически.

– Чего я не знаю?

– Сегодня ведь суббота, так? – опять подмигивает.

– Ну и что?

– Я к тому, что, если к вам в субботу не приходит любовник, как вы решаете эту проблему?

– Откуда вы знаете, что ко мне приходит мужчина только в субботу? Может быть, у меня каждый день недели разный!

– Нет, это на Ханну Латову работали четверо из восьмого отдела, – зашелся смехом федерал на заднем сиденье рядом со мной. – Ей сделали полный набор, вы бы почитали разработку психолога на эту тему!

Тут они слились в полном экстазе, взахлеб заваливая меня цитатами из разработки их штатного психолога. Впав в оцепенение, не веря своим ушам, я слушала, что «молодого застенчивого и стесняющегося агента – тип великовозрастного сыночка» должен был на следующий день сменять «крупный, тяжелого сложения агент лет пятидесяти, умудренный житейским опытом, немногословный и по поведению категорически надежный – тип папы, способного решить любую проблему». А его, в свою очередь, «нервный заводила, около тридцати, с замашками афериста, не брезгующего попросить денег – тип криминального красавца». После «криминального красавца», вероятно, чтобы успокоить нервы моей тети, предлагался «среднего достатка, пришибленный любовью до потери интеллекта, по-собачьи преданный, отслеживающий любые желания возлюбленной ее ровесник – тип многодетного научного сотрудника, застрявшего лет на десять на уровне защиты кандидатской».

– А вас как только Павел Андрееич увидел, сказал – она моя целиком. Я ее один раз в неделю сделаю счастливой на пять дней сразу! И выделил для обработки субботу.

– Субботу он выделил, потому что в пятницу крутил с Любочкой.

– Нет, не с Любочкой, а с этой, как ее!..

– С Любочкой, медиком из отдела фактурщиков!

– Почему не на семь дней! – закричала я, чтобы прекратить эту муку. – Почему на пять?

Обхохатываясь, мне объяснили, что на шестой день я должна уже была начать зреть, чтобы к седьмому дню желать своего возлюбленного до… Ну, до этого самого.

Я остужаю пламенеющие щеки холодными ладонями.

– Так что же вы теперь будете делать по субботам? – настаивает федерал за рулем.

– Я бы вас пригласил в пятницу поужинать, но вы не в моем вкусе, – сознается федерал рядом со мной. – Я грудастых люблю. И чтобы сзади тоже, вы понимаете?…

– Слушай, да она ничего не знает!

В маленьком зеркальце мне подмигивает веселый глаз, совершенно безумный от злоупотребления бабушкиной выпечкой.

– Ты скажи!

– Нет, ты скажи.

– Лучше ты.

– Я не могу, вдруг она заплачет, я ревущих женщин не терплю, так бы и пристукнул!

– Быстро говорите, что случилось! – закричала я.

– Ну, в общем, – начал федерал за рулем, – ваша мама, если вы в курсе, поехала на вашем автомобиле…

– И с вашим паспортом, и с билетом на ваше имя, который был куплен за два дня до этого! – горячо подхватил другой.

– Да, и с вашим паспортом, поехала в аэропорт. Ну вот, а за ней поехал один наш дежурный по слежке, то есть как раз была его смена до восьми утра. Еще поехал этот Ганс с сопровождающим из нашего отдела. А еще счастливчик, Павел Андреич, вот он поехал с лицом пока не установленным…

– По предварительной разработке, это была Хогефельд! – вступил федерал рядом со мной.

– Ну, допустим, Хогефельд. Уже в аэропорту, когда наш человек увидел, что за ним бегут четверо, достал оружие, и…

– Что с мамой? – всхлипнула я.

– С вашей мамой? Улетела она. Применила к Гансу какое-то психотропное оружие…

– Это потом наши медики определили, а у Ганса давление еще четыре часа скакало, зрачки расшились, и он… Он… – не сдержавшись, федерал рядом со мной захохотал с подвываниями, – такое вытворял с вашей машиной!.. Нет, мне рассказывали, я не поверил!

– Он находился в состоянии долго еще не проходящей эрекции, – осуждающе посмотрел в зеркало федерал за рулем.

– Что с мамой, черт бы вас побрал! – Я посмотрела на часы. Если учесть, что печенье они потребили не на пустой желудок, а сверху пяти-шести пирожных и большого количества чая, так… прибавим минут десять, получается, что приступ болтовни кончится через семь-десять минут.

– Ваша мама улетела в Германию по вашему паспорту, а вот Павел Андреич…

– Да. Павлу Андреевичу повезло меньше. Пристрелил его наш дежурный. Случайно. Не узнал. Говорит, он бежал, кричал ваше имя, а потом стал стрелять в дежурного, тот отстреливался.

– Кто его знает, как там все было, но пуля – его.

Ровно через четыре минуты и сорок шесть секунд – я отследила по секундомеру – после фразы о пуле радостное возбуждение и словоохотливость у работников Службы безопасности пошли на спад. За эти четыре минуты я узнала, что «Хирург почти вышел на деньги, но начальник отдела его подсек, он жук известный, своего не упустит», что «немец тоже не прост, и в отделе внешней разведки на него есть заведенное дело, и не задерживают его исключительно из азарта: начальство играет в тотализатор – кто первый найдет миллионы, которые спрятал террорист Грэмс». Что Кукушкина-Хогефельд и ее напарник прибыли к нам исключительно по заданию организации, чтобы, отыскав деньги, возродить почти уничтоженное движение и собрать его уцелевших членов, то есть по соображениям политическим, а немец – «настоящий ворюга и авантюрист». Что «Хирург мог запросто начать стрелять в аэропорту первым, он же думал, что это вы улетаете, решил, так сказать, что вы за деньгами в Германию рванули, и он с вами, обрубив концы»… Последние сорок шесть секунд они постепенно замолкали и с испугом прислушивались к себе, с трудом понимая, что такое с ними произошло. Да еще с обоими сразу.

Я не стала дожидаться, пока они начнут выяснять, у кого первого начался словесный понос. По их угрюмым, напряженным лицам я поняла, что меня вообще могут запросто пристрелить, чтобы никто не узнал о приступе внезапной болтливости у особо подготовленных агентов внешней разведки. Я задергалась, изображая рвотные конвульсии, и потребовала, чтобы меня высадили. Клятвенно обещала, что доеду до больницы еще раньше их, потому что троллейбусы из пробок кое-как еще выезжают, а мы застряли глобально. Сучила ногами и надувала щеки, как будто во рту у меня все содержимое желудка. Но тот, который сидел рядом, молча ухватил меня за руку и протянул полиэтиленовый пакет с застежкой, в который, вероятно, упаковывают обнаруженные на месте преступления улики.

Иду по длинному больничному коридору и прислушиваюсь к себе. Никаких эмоций. То ли я устала за последние дни от обилия невероятных приключений, то ли слишком рассержена на себя за любовь к Павлу, выполнявшему со мной по субботам задание отдела Службы безопасности. А я-то, дура, пирожки!..

– Вы уверены, что с вами не случится приступа рыданий в палате инспектора? Все-таки вы только что узнали о смерти любимого человека, – интересуется сопровождающий меня федерал с прилизанными волосами.

– Действительно, только что, из вашей болтовни в машине! – констатирую я мстительно. – Еще как случится! Вас что, психологической подготовке не обучают?

– Вы, Инга Викторовна, простите, что так получилось. Самое странное, что утром на инструктаже мне начальник приказал ни слова вам не говорить о смерти Хирурга…

– Ладно, не извиняйтесь.

– Сам не понимаю, что на меня нашло. Войдите в мое положение.

– Как это?

– Меня представили на повышение, а тут такой прокол. Если можно, изобразите удивление, когда вам скажут, что Хирург убит. Можете даже заплакать и покричать немного, тогда – пожалуйста.

И вот передо мной услужливо распахнута дверь больничной палаты номер шесть.

Вообще-то я подготовила небольшое представление, так, экспромтом, пока слушала извинительное бормотание федерала в коридоре. Но, увидев лицо Коли Ладушкина, совершенно искренне вскрикнула и бросилась к его кровати.

– Инспектор, что у вас с лицом? – Я подбежала, навалилась на край койки и осторожно потрогала пальцем странное сооружение у него на лице. Вместо носа – конструкция из металлических стержней, пластмассовых креплений и гипса-нашлепки.

Ладушкин испуганно отодвинулся, я устроилась поудобней.

– Ну как же, Инга Викторовна, – прогундосил инспектор, – вы же сами видели. В сарае. Меня ваша племянница ударила лбом в нос.

– Коля, а как нога? – Я схватила его через простыню за предполагаемое больное место над правой коленкой. Ладушкин взвыл.

– Пусть она слезет с моей постели, – потребовал он, глядя горящими глазами куда-то мне за спину.

– Садитесь, Инга Викторовна, – предложил незнакомый голос.

Я оглянулась. О! Да тут целый квартет из обаятельнейших молодых людей в строгих костюмчиках и с одинаковыми прическами.

– Коля, ты не представляешь! – сразу же начала я взахлеб, как только услужливо подвинутый стул коснулся моего зада. – Мне только что рассказали, как облапошились федералы! В тот день, когда мы с тобой тащились в Лакинск, моя мама поехала в аэропорт, чтобы слетать погулять в Германию. А за ней поехали гуськом, нет, ты только вслушайся, друг за другом – дежурный по слежке, – я загибаю пальцы, – немец Зебельхер с приставленным к нему соглядатаем и мой возлюбленный Павел Андреевич с террористкой Хогефельд! Подождите, не перебивайте, я Колю давно не видела, он же лежит тут и ничего не знает! – досадливо оборвала я одного из молодых людей, который осторожно попытался что-то мне сказать. – Так вот. В аэропорту с дежурным по слежке федералом случился нервный припадок, он стал стрелять в мою маму, в немца с приставкой и в Павла с Хогефельд. Отгадай с одного раза, кого он пристрелил? Правильно! – ору я в упоении. – Моего любовника, представляешь! Мне тут в машине два федерала такое рассказали! Оказывается, Павел специально занимался со мной сексом по субботам, у него было такое задание. Да не перебивайте же! Отойдите подальше, дайте поговорить. А четверо других из их отдела внешней разведки разобрали по дням недели мою тетю Ханну. Ничего себе работка на благо Родины, да?

Перевожу дух. Ладушкин смотрит застывшим, напряженным взглядом, словно пытается расшифровать, почему я все это ему кричу, такая веселая.

– Наши с тобой предположения оказались точными, – подвожу я итог. – Хогефельд с Лопесом пустили в страну, хотя они разыскиваются уже шесть лет Интерполом, потому что наши внешние разведчики решили, что так быстрее выйдут на след денег. Павел, обнаружив, что количество желающих обогатиться в его отделе достигло критической массы, решил помочь и другой стороне, чтобы дело пошло побыстрей.

Один из молодых людей в строгом костюмчике кивнул федералу, который меня привел, и они тихо вышли в коридор. Оба бледные.

– Инга Викторовна, – прогундосил Ладушкин, – выходите за меня замуж.

Я даже не стала это анализировать. Бесполезно! Все сроки действия пирожков прошли, а регулярно получаемые инспектором травмы и сотрясения кого хочешь с ума сведут. Я сразу же вежливо отказалась:

– Я не могу, у меня теперь дети на содержании. Видел бы ты мою приемную дочурку… Ах да, ты ее видел, это же она тебя в сарае…

– Инспектор Ладушкин ближайшие несколько лет может провести за решеткой, – оборвал нашу интимную беседу один из федералов.

– Я когда вас не вижу несколько дней, у меня наступает подсасывание в желудке, как от сильного голода или от недоброкачественной пищи, – не обращая внимания на слова федерала, подался ко мне Ладушкин. – Или вот, например, сяду посидеть с друзьями, посмотрю на их подружек, и такой меня испуг вдруг охватит!

– Разрешите начать официальный допрос, – опять перебил федерал. – Допрос проводится в палате лечебного комплекса хирургического отделения больницы имени… Время московское…

– А чего ты боишься, Коля? – не поняла я.

– Нет, Инга Викторовна, обижаться на жизнь или бояться ее не в моих привычках. Но сами посудите: если вы будете всегда рядом, это сколько же жизней и рассудков я спасу!

– Основной вопрос, который нам нужно разъяснить. – Федерал продолжал заниматься своим делом, не обращая на наш разговор никакого внимания. Вероятно, за последние дни они наслушались всякого бреда Ладушкина в беспамятстве. – Это вопрос с убийством. Поскольку обнаруженный в сгоревшем сарае труп оказался телом гражданки Германии Хогефельд, возникает вопрос, кем она была убита.

– Ты слышишь, Коля, труп оказался телом. – Я начинаю потихоньку смеяться. – Значит, инспектор, ты жертвуешь собой и своим уже достаточно поврежденным телом и рассудком ради спасения всех счастливых пар?

– Жертвую, – кивает Ладушкин. – Я все равно пропитался вами, как ядом.

– То есть, – заинтересовалась я, – у тебя ко мне никакого сексуального влечения, никакого желания сделать счастливой или защитить? Одна жертвенность?

– Ну какое сексуальное влечение, Инга Викторовна, я похож на маньяка? Что случилось с вашим возлюбленным, который вызывал эти, как их…

– Эротические фантазии! – подсказываю я.

– Гражданка Грэмс, что вы можете сказать как свидетель по поводу обнаруженного мертвого тела?

– Не знаю никакого тела, – отмахиваюсь я.

– Вот именно, – кивает Ладушкин. – Фантазии! Где он теперь, возбудитель фантазий? А-а-а! В очень любимом вашей бабушкой месте!

– А вы, инспектор Ладушкин, что можете сказать по поводу обнаруженного мертвого тела? Вы видели в ту ночь гражданку Хогефельд живой или мертвой?

– Он не видел, – не даю я сказать Ладушкину. – Он, как только вошел в сарай, тут же достал свой пистолет, а моя племянница Лора ударила его лбом в нос. Инспектор сразу упал и не приходил в себя, пока мы его не погрузили на тележку.

– Инспектор Ладушкин, отвечайте.

– Видел. Это я убил гражданку Хогефельд, труп которой обнаружен в сарае.

– Да врет он все! – возмутилась я.

– Гражданка Грэмс, помолчите. Инспектор Ладушкин, продолжайте.

– Я ее увидел, – задумался Ладушкин, – и… сразу выстрелил! Она упала…

– Вранье! – не выдерживаю я.

– Почему вы считаете это неправдой, Инга Викторовна? – вкрадчиво интересуется федерал, направив на меня магнитофон.

– Потому что Ладушкин не стрелял! Проверьте его пистолет, это элементарно.

– А как он ее убил тогда?

– Я ее задушил вот этими руками, – протягивает перед собой руки Ладушкин.

– А я вам говорю, что, как только инспектор вошел в сарай, сразу же получил в нос! Упал и потерял сознание.

– Инга Викторовна, как, по-вашему, погибла гражданка Хогефельд?

– Понятия не имею, но Ладушкин здесь ни при чем! Ее могла убить одна из охранниц детей. Перед тем, как побежать на поле к вертолету. Или другая, тело которой мы нашли у калитки.

– Нашим отделом, – вступил в допрос другой федерал, – сделана полная временная и расстановочная ориентировка, исходя из показаний свидетелей и детей, Лоры и Антона Латовых. По этой ориентировке получается, что Анна Хогефельд могла быть убита только после драки с одной из охранниц, когда погналась за детьми. Автомат, найденный нами в колодце, соответствует описанию того оружия, которое несовершеннолетний Антон Латов подобрал и бросил в колодец. Таким образом, в некотором временном отрезке в сарае оказались двое детей Латовых, Хогефельд, инспектор Ладушкин и вы, Инга Викторовна.

– Неужели я перегрыз ей горло? – не унимается инспектор. – Выйдешь за меня замуж, последний раз спрашиваю?!

– Отвечайте, Инга Викторовна, – требует федерал.

– Я не буду женой Ладушкина.

– Я предлагаю вам отнестись к допросу серьезно.

– Я хочу подумать. – Только теперь я поняла, что весь этот допрос затеян из-за меня. Не Ладушкина подозревают, а меня.

– Думайте, Инга Викторовна.

– Я вспомнил! Я ударил ее лопатой по голове! – нервничает инспектор. – И долго потом еще бил по всяким местам. Она же террористка в международном розыске, мне за это надо медаль дать!

– Ладно. – Я решаюсь. – Это сделала я.

– Итак, – выдохнув, федерал сбросил напряжение, – как именно вы это сделали, Инга Викторовна?

– В присутствии адвоката. – Я смотрю в холодные глаза рядом, потом на возбужденного Ладушкина со сложной конструкцией на лице.

– Если мы удовлетворительно закончим беседу здесь и сейчас, – предлагает федерал, – я вам обещаю, что, учитывая проступки гражданки Хогефельд перед законом, я буду ходатайствовать за меру пресечения до суда в виде ограничения вашего передвижения, не более. Но если вы хотите все это затянуть, то до появления адвоката и решения вашего вопроса на предварительном следствии вы будете задержаны.

– Не верь ему и прекрати выдумывать с этим убийством! – приказывает Ладушкин.

– Адвоката! – настаиваю я.

– Инга Викторовна, вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Германии Хогефельд. – Федерал встал, его напарники, пошептавшись, достали наручники.

– Это дело уголовное, так ведь? – не может успокоиться Ладушкин. – Пусть его ведет отдел по убийствам! Почему федералы?!

– Коля, прекрати, – усмехаюсь я. – Ну как я могу выйти замуж за человека без малейшей склонности к ориентировочному анализу, ну как?! Лопата, да? Лопата в сарае с сеном?! Что, больше вообще никакой фантазии? Как тебя только взяли в сыщики?!

– Пройдемте. – Федералы пропускают меня в дверях вперед и с сочувствием смотрят на беснующегося Ладушкина.

Он как раз спрыгнул с кровати и бегает по палате босиком, в семейных трусах и футболке, сдергивая с шеи гипс.

– Вилами! – орет Ладушкин. – Я заколол ее вилами! Вилами! Вилами-и-и-и…

Эту ночь я ночевала в следственном изоляторе предварительного заключения ФСБ.

– Инга Грэмс, на выход!

Ко мне пришел адвокат.

В узкой длинной комнате окно под самым потолком. Закрыто решеткой. Стул привинчен к полу, на голом столе угнетает нервы унылым желтым светом настольная лампа. Я смотрю на старичка, копающегося в хозяйственной сумке. Он чертыхается, что-то бормочет в белые усы, достает платок, вытирает рот, убирает платок, копается в сумке, чертыхается…

– Вот!

Оказывается, он искал очки. Нацепив их и внимательно меня разглядев, старичок вздыхает.

– Никакого сходства, – заявляет он разочарованно.

– Простите?…

– Вы совсем на нее не похожи. Сколько вам? Двадцать пять?

Я с ужасом хватаюсь за щеки. Не скажу, что в семь тридцать утра я выгляжу превосходно, даже если высыпаюсь, а не кручусь волчком всю ночь на нарах, но никто еще не прибавлял мне годков, все только отнимали!

– Викентий Карлович, – кивнул старик. – Как вас называть?

– Инга… А на кого я не похожа?

– Ни на кого вы не похожи. Вы плохо выглядите. Впрочем, в этом заведении плохо выглядят все. Ваша бабушка И-золь-да… – с наслаждением продегустировав это имя, старичок прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся, – попросила меня с вами поговорить. Потому что ее не пустили.

– Вы адвокат, которого наняла для меня бабушка?

– Никудышный! – доверительно сообщает мне Викентий Карлович. – Ваша бабушка всегда, бывало, как сходит на мой процесс, поцелует меня потом в макушку и пожалеет. «Кенти, – скажет она ласково, – лучше бы ты занялся делом своего отца!»

– А каким делом занимался вам отец?

– Он делал отличную колбасу.

Я не понимаю, зачем бабушка наняла для меня самого плохого адвоката. Но, как всегда, полностью ей доверяю. Сын колбасника так сын колбасника, ей видней.

– Что будем делать? – бужу я задремавшего со счастливой легкой улыбкой старичка.

– У меня рост метр пятьдесят три, – сообщает он.

– Сочувствую…

– Ни в коей мере! – возбудился старичок. – Ваше сочувствие оскорбительно. Дело в том, что я обожаю высоких женщин, понимаете?

Мне подмигивают.

Я пожимаю плечами.

– Ну как же, количество женщин, высоким ростом которых я мог всю свою жизнь восхищаться, увеличилось многократно по сравнению с желаниями, например, мужчины среднего роста – от ста семидесяти до ста восьмидесяти!

– У нас время не ограничено? – интересуюсь я на всякий случай, потеряв всякую надежду угадать, зачем бабушка прислала этого смешного старичка.

– Да, вы правы, вы совершенно правы. Простите. – Он опять копается в хозяйственной сумке, достает потрепанный блокнот и начинает потрошить сумку снова в поисках ручки. Выудив огрызок карандаша, осматривает его, потом садится в позу примерного школьника, сложив руки. – Слушаю вас!

– Что?…

– Я вас слушаю!

– Я должна рассказать, как все было?…

– Да нет же. Вы должны рассказать мне, как все должно быть! Что именно передать И-золь-де… – полуулыбка на десять секунд, – чтобы она начала действовать!

– Ладно… – Я задумываюсь. – Начнем с агентов отдела внешней разведки, которые отрабатывали мою тетю Ханну.

– Тетю Ханну… Не спешите, пожалуйста, я не успеваю. – Старичок примерно записывает каждое мое слово.

Чтобы не тратить его усердие зря, я начинаю изъясняться более лаконично:

– Пишите. Четверг – молодой, застенчивый, тип великовозрастного сыночка – студент из Плехановской, имя, может быть, Костя. Пятница – надежный, в возрасте, умудренный жизненным опытом папочка, решал все проблемы, его точно звали Григорий Павлович. Понедельник и вторник делили: аферист, тип криминального красавца, скорее всего Эдуард, как сказала о нем соседка, – он был вне конкуренции, и по-собачьи преданный научный сотрудник среднего достатка, тип примерного семьянина, впервые изменившего жене. Его могли звать Владик. Так… Напишите, что имена могут быть подлинные, я так думаю, зачем им еще и имена придумывать, – бормочу я уже себе под нос, но старичок примерно строчит, повторяя:

– …им еще и имена придумывать. Точка. – Заметив мой сочувствующий взгляд, объясняет: – Мне Изольда сказала записать все в подробностях, до последнего слова, как вы скажете.

– Ладно. Напишите еще – картонка с адресом, почерк и газета.

– Газета…

– Газета, в которую была упакована посылка.

– Посылка…

– Мне эта газета показалась странной, если бабушка ее уже сожгла, пусть вспомнит, может быть, она заметила, в чем странность.

– Записал.

– Спасибо.

– Если это все, то я еще посижу несколько минут, чтобы вы хорошенько подумали. Вот, возьмите мой телефон, он здесь в изоляторе зарегистрирован как адвокатский. Но имейте в виду, все до последнего слова – слушают!

– Спасибо.

– Все. Молчим! Думайте.

Я откидываю голову назад, закрываю глаза и думаю.

– Вспомнила! Название странное, я такой газеты в Москве никогда не видела. «За кадры верфям».

– Минуточку… – Адвокат усердно копается в сумке, отыскивая провалившийся в ее недра карандаш, достает блокнот.

– Ну вот, теперь вроде все.

– Благодарю за доверие! – Старичок встает и церемонно подносит мою грязную ладонь к губам. – Звоните, не теряйте надежды, мы выиграем ваше дело!

Из допросной комнаты меня ведут не в камеру, а через другой коридор в комнату дежурного. Раскладывают целый ворох бумаг под копиркой и приказывают расписаться.

– Пока не прочитаю, не подпишу, – честно предупреждаю я, вспомнив Лома.

– Не подпишешь, и не надо, – отвечает мне шароподобная дежурная, с лопающейся на груди застежкой форменной куртки. – Это же не меня жених-милиционер забирает под подписку!

Быстро расписываюсь, не то что не читая, а просто зажмурившись и на ощупь перелистывая бумаги и копирки.

Не веря, что опять шагнула в жизнь, распахнув глаза во все появившееся за дверью солнечное небо, открыв рот для лучшего усвоения холодного октябрьского воздуха с привкусом выхлопных газов, я оказываюсь за воротами следственного изолятора, и даже вид топчущегося неподалеку от них инспектора Ладушкина с гипсовой пломбой на носу меня совсем не удручает.

– Лучше нам тут же и расстаться. – Я сразу же честно предупреждаю смущенного инспектора. – Как бы с вами опять не случилось чего непредвиденного. Какие еще части тела у вас остались неповрежденными? Подождите!.. Жених-милиционер, это… вы?!

– Инга Викторовна, пройдите в машину. У меня машина за углом, давайте в ней поговорим.

В машине Ладушкин, не щадя меня, рассказал, как ушел из больницы под расписку, как взял у бабушки мой паспорт (не международный, который был у мамы), а в изоляторе справку о задержании, как потом пошел в загс («Еле успел!»), как убеждал принять заявление регистратора…

– Я сказал, что вам грозит большой срок, мы можем больше никогда не увидеться. Я бы и сам по себе зарыдал, но врач запретил мне плакать и сморкаться еще несколько дней. Короче, мое… то есть наше заявление приняли, и уже как законный ваш жених со справкой из загса, пользуясь уважением некоторых весьма высокопоставленных чинов своего отдела…

– Ладно, чего ты извиняешься, ты вытащил меня из камеры в солнечное воскресенье, да хоть бы ты официально без моего согласия для этого зарегистрировал наш брак!

– Нет, вот брак без вашего присутствия не зарегистрируют.

– Короче, Ладушкин, спасибо большое, мне пора.

– Я должен передать вашей бабушке, что у нас все получилось, и вообще я за вас поручился до двадцати четырех часов…

– То есть я должна вернуться в камеру сегодня ночью?! И весь этот день провести с тобой?

– Извини, все, что мог, я сделал. Мне пошли навстречу, только учитывая годы безупречной службы…

– Да пошел ты со своей службой!

– Не надо злиться. Весь день впереди. Давайте проведем его с пользой. Вот ваш телефон.

Звоню бабушке.

– Детка, – говорит она усталым голосом. – Я не знала, удастся ли Коле тебя вытащить. Если Кенти доедет до меня целым и невредимым и не потеряет по дороге свои записи, то ты можешь гулять этот день на поводке, как веселая собачонка. Если он не явится в течение часа, я тебе позвоню. Как у вас получился разговор? Если его послушает человек посвященный, есть за что убить?

– Не думаю.

– Тогда спокойного тебе дня.

– Как там дети?

– Поехали к себе в квартиру. Потом обещали заглянуть и к тебе. Полить цветы.

– Отлично, – киваю я Ладушкину. – Поехали ко мне. Прослушаю автоответчик, может, привалила какая работа. Животных любишь? Коля…

По дороге мы с Ладушкиным заехали в маленькое кафе позавтракать. С ужасом я наблюдала, как Коля… Николай Иванович окунает в чашку с кофе длинный слоеный рогалик, а потом высасывает его с незабываемым звуком. И так несколько раз, пока кончик этого рогалика не размок до кашеобразной массы и не плюхнулся в чашку, забрызгав стол. Массу эту Николай Иванович выудил ложкой и с хлюпаньем съел. Стоит добавить, что все это он проделывал с открытым ртом, делая глубокие вдохи после заглатывания пережеванной массы и перед откусыванием следующего куска булки. Окружающие с напряжением закончили свой завтрак, и вскоре вокруг нас в радиусе шести столиков никого не осталось.

– Никогда не думал, что так трудно есть, когда нос не дышит! – поделился наблюдениями Ладушкин. – Если ты не хочешь печенье, я съем.

Потом мы заехали на рынок, я купила виноград, а Ладушкин соблазнился огромной туркменской дыней и нес ее перед собой в плетеной перевязи, как охотник удачно пойманную дичь.

Через два часа совместного мирного времяпрепровождения он осточертел мне до отчаяния, и даже мысль, что стоит воспользоваться случаем и вблизи понаблюдать за поведением взрослой особи не совсем удачного мужчины-воина, уже не помогала.

Мы притащились ко мне домой, я с облегчением заперлась в ванной. Сначала пела, потом молча обдумывала ситуацию. Старалась не поддаться отчаянию. Вера в бабушку сильна у меня с детства, дедушка Питер не понял тогда, почему я слезла с его колен. Не потому, что поверила в бессмертие, а потому, что испугалась своего тела. Этого совершенного, но беззащитного организма, который диктует мне свои законы и условия жизни. В страхе подчинения ему я и сбежала от дедушки с анатомическим атласом.

Стук в дверь ванной. Сейчас! Разбежался. Надеюсь, Коля Ладушкин не наметил на этот воскресный день чего-то вроде близкого знакомства жениха и невесты!

Более настойчивый стук. Нет, что он себе позволяет?! Разъяренная, вылезаю из ванны, заливая пол водой, и, даже не подумав одеться, щелкаю замком и выглядываю в образовавшуюся щелку.

Я не успеваю ничего сказать, потому что Коля с силой распахивает дверь и бросается к раковине. К его лбу прижато окровавленное полотенце, кровь залила глаза и гипс на носу, еще он разевает рот, как выброшенная на берег рыба.

Я выбегаю из ванной, хватаю швабру и обхожу квартиру в поисках врага, разбившего Ладушкину лоб. Никого.

Натягиваю халат на мокрое тело. Вывожу Ладушкина из ванной, укладываю на кровать, приношу миску с водой, разбавляю ее марганцовкой, убираю, преодолев сопротивление, полотенце со лба, осматриваю рану. Та-а-а-ак… Не иначе как Ладушкин в поисках истины, воспользовавшись моим отмоканием в ванной, решил провести экспромтом обыск и залез в поисках пятидесяти миллионов немецких марок в такое место… скорей всего куда-нибудь под раковину в кухне или – неудачно – на антресоли. Его лоб у кромки волос рассечен достаточно глубоко чем-то острым, края раны рваные. Как раз над багрово-синим пятном, которое осталось после шишки. Промокаю рану раствором марганцовки.

– Ну вот, – подмигиваю в безумные горящие глаза Ладушкина. – Ничего страшного. Незачем было рваться в ванную к голой девушке. Можно было бы обработать рану и на кухне, там тоже есть раковина, и аптечка, кстати, тоже там!

– Раковина занята, – глотая воздух, кое-как выдавил из себя Ладушкин, – там лежит ЭТО…

– Это?…

– Оно мертвое… Наверное. Оно напало на меня. Я хотел… чайник, а оно напало.

Прихватив швабру, иду в кухню на цыпочках. У раковины замираю со стоном отчаяния. Свернув набок голову, угодив розовым хохлом как раз в тонкую струю воды из крана, выставив наружу когтистые голые лапы… там лежит попугай соседки.

Я подняла его за эти скорченные коричневые лапы, поболтала в воздухе. Напоминает мокрую тряпку. Положила обратно. Помещается, только если хвост и лапы торчат наружу. Иду в комнату. Сажусь рядом с Ладушкиным и, сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, интересуюсь:

– А скажите, пожалуйста, инспектор… – Я начинаю тихим и спокойным голосом, но потом срываюсь и ору: – Какого черта ты убил дорогущего попугая соседки!!

– Не видел никакого попугая, – честно смотрит затравленным взглядом Ладушкин. – На меня напал кто-то огромный и черный. ЭТО орало, как укушенная гиена, я отодрал его лапы от головы – вот такие огромные лапы, и с когтями, похожие на драконьи, и стукнул несколько раз об стенку, а потом бросил на кухне в раковину. Что я, попугаев не видел?… Попугаи – они маленькие, голубенькие, с желтыми носиками, а что у этого страшилища должно быть на морде, чтобы раздолбить мне лоб до черепа? А вот, посмотри, это я лапы отдирал. – Ладушкин наклоняет голову. От уха идут три кровавые полосы. Ладушкин поворачивает голову. От другого уха идут почему-то четыре глубокие царапины. Несколько секунд я тупо разглядываю еще одну багровую полосу на его затылке.

Иду в кухню. Закрываю кран. Еще раз поднимаю попугая за лапы. Висит полным дохляком! С головы его капает, глаза закрыты. Тяжелый… Килограмма три. На душе у меня препаршиво, но чувство реальности побеждает. Нужно его похоронить. Зарыть где-нибудь на пустыре, а хозяйка ничего не должна знать. Улетел так улетел. Вот пусть убийца Ладушкин и закопает! Раскладываю на столе полотенце, шмякаю на него попугая. Мне захотелось уложить его поудобней, я подвернула топорщащееся крыло, пригладила хохол… И вдруг голубоватое морщинистое веко приоткрылось и на меня глянул изучающий глаз.

Я отшатнулась. Присмотрелась и потрясла попугая.

– Эй! Как там тебя зовут?… Ты жив?

Подула на перья. Почему-то мне показалось, что это должно быть щекотно. Точно! Попугай дернул лапой и скрючил посильней пальцы с когтями.

– Хватит притворяться! Вставай немедленно! А то закопаю.

Глаз опять открылся. Приподнялась голова. Попугай осмотрелся и обессиленно уронил хохлатую голову. Из дырки над его клювом, которая, вероятно, является ноздрей, вытекла капля.

– Ты еще зарыдай! – Я бесцеремонно взяла его и попыталась поставить на лапы. Попугай висел в руках мокрой тряпкой и падал, как только я отпускала руки. Приоткрыв чайной ложкой толстый мощный клюв, вливаю в него немного воды. Попугай немедленно реагирует: с возмущением трясет головой, и эта вода оказывается на моем лице. Ладно. Если бы меня взяли за ноги и стукнули несколько раз о стену, чего бы я выпила, когда пришла в себя?

Иду в комнату. Ладушкин на кровати стонет и просит чего-нибудь выпить. Он смотрит на бутылку коньяку у меня в руках и на чайную ложку.

– Я занята. У меня реанимация. Ладно, хлебни, только поскорей!

Настороженно следя за ложкой, Ладушкин глотает из бутылки, я выдергиваю ее и иду в кухню. Клюв даже не надо отворять. Он приоткрытый, вливаю туда осторожно пол-ложки коньяку и с удовлетворением наблюдаю за движением длинного горла. Ну-ка, посмотрим… Ощупываю горло. Точно. Под перьями нащупывается что-то, похожее на кадык. Попугай открывает клюв еще шире. Понравилось? Тогда еще ложечку. Не трясешь головой, нравится? Как бы выяснить, что у него сломано и разбито?

– Вставай. Больше не получишь, пока не пройдешь по полу два метра.

Ставлю попугая на пол. Покачавшись на лапах, он расставил крылья и оперся на них, чтобы не упасть. Так. Один почти в порядке. Возвращаюсь к Ладушкину.

– Вставай.

– Почему это?

– Поедешь сначала в травмпункт, потом в зоопарк.

– Зоопарк?…

– Тебе надо зашить лоб, а попугая отвезти к врачу. Орнитологи у нас только в зоопарке. Птица-то экзотическая, редкая.

– Я обойдусь пластырем, а твоего поганого зверя не обязательно везти к врачу, чтобы усыпить. Я сам с удовольствием сверну ему шею.

Я не слушаю. Я включаю автоответчик. Лом звонил три раза. При последнем сообщении в его голосе появились истерические нотки. Есть еще два предложения от старых клиентов. Но эти я вряд ли отработаю: нужно быть в ночном клубе любителей земноводных, пресмыкающихся и рептилий в половине третьего ночи и заснять танец двух юношей с двенадцатью алтайскими гадюками. Эти любители ночных танцев с гадюками платят отлично, и, считай, никакого монтажа не потребуется. Задумчиво смотрю на Ладушкина.

Словно почувствовав, о чем я думаю, инспектор отрицательно качает головой и говорит, что он от меня не отойдет ни на шаг и ровно в двадцать три пятьдесят пять сдаст дежурному изолятора. Ладно… Что делать? Срочно нужны деньги. Звоню Лому. Занято.

Звонят в дверь. Ладушкин довольно прытко вскакивает и крадется к двери, держа меня сзади на расстоянии вытянутой руки. Посмотрев в глазок, он отшатывается и начинает тяжело дышать. Ртом.

– Там эта… Твоя племянница, или кто она тебе?…

– О! Только не доставай оружие, я тебя умоляю! И вообще, может, спрячешься? Только не заводись, ладно?

– Я не педофил какой-нибудь, чтобы заводиться! Я… Я, конечно, не при исполнении в данный момент и вообще отстранен от расследования, но мне нужно поговорить с этой чумой.

– Ну-ну. – Я открываю дверь.

Антон в дверях протягивает синий воздушный шар. Лора, как ни странно, смотрит смущенно и виновато. Такое выражение лица я у нее вижу впервые, поэтому покосилась на Ладушкина, не его ли присутствие пристыдило бравую воительницу? Нет, она смотрит на меня – и!.. Обнимает!

– Зачем ты это сделала. – Откинув голову, Лора обеими руками нервно заправляет висящие у моего лица космы волос за уши. – Зачем ты сказала, что убила террористку? – Не обращая никакого внимания на встрепенувшегося Ладушкина, она тащит меня за руку в кухню, застывает на несколько секунд, рассматривая клацающего по линолеуму когтями попугая, но ничего не спрашивает. Словно обиженный недостатком внимания, попугай остановился, закинул голову, посмотрел на нас сначала одним глазом, потом другим, захрипел, словно собираясь кашлянуть, и побрел дальше, пошатываясь и опираясь о пол растопыренными крыльями.

Мы садимся за стол.

– Ты не должна была так делать. Я же несовершеннолетняя, мне ничего не будет!

– Будет не будет, а задержать задержат. Изолятор не лучшее место для девочки. Я так сделала, потому что ты защищалась. Ты защищала себя и брата. Если бы я успела раньше… Если бы мы с Ладушкиным появились на полчаса раньше, я бы не раздумывая воспользовалась…

– Брось, – перебивает меня Лора. – Кончай этот цирк. Ты не убьешь человека, а твой инспектор…

– Мы сейчас же поедем в отделение, и ты расскажешь, как убила Хогефельд, – требует появившийся в дверях инспектор с пластырем на лбу.

– Коля, иди полежи, тебе вредно громко разговаривать, – отмахиваюсь я.

– Я так и знал, что убила девчонка. Что, хочешь проявить заботу? Облегчить участь? Да ты же оказываешь ей медвежью услугу! Сколько таких маленьких, хорошеньких прошло по разным уголовным делам, знаешь? Так хочется помочь, наставить на путь истинный, уберечь от наказания, у них же вся жизнь впереди! И что? Что, я тебя спрашиваю? – Коля упирается руками в стол и нависает надо мной. – Они всегда возвращаются! Потому что, избежав наказания, обязательно опять преступают закон!

Лора резким движением ребра ладони подбила руки Ладушкина, он упал головой на стол. Схватив за волосы, она прижала его голову к поверхности стола, наклонилась и попросила:

– Не дыши мне в лицо!

– Ты пойми, – стиснув ладонь Лоры и с мучительным выражением лица отодрав ее от оцарапанной головы, Ладушкин продолжил мое воспитание, – подростки иногда делают что-то плохое не потому, что сволочи, а потому, что пробуют! Они пробуют, что можно, а что нельзя! Украл немного денег, не посадили, значит, можно!

Я вижу, как краснеет лицо Лоры. Ей больно. Отдираю пальцы Ладушкина и забираю ладошку Лоры себе. Выдвигаю ногой табуретку.

– Садись, Коля. Я тебе кое-что объясню. Я очень люблю свою бабушку и не хочу ее огорчать. Понимаешь, мне кажется, что вилы – это такая вещь… Словом, это не оружие воинов, мне так кажется. Если бабушка узнает, что единственная сейчас в нашем роду женщина-воин убила кого-то орудием труда, она очень огорчится, очень.

– Что? – не верит своим ушам Ладушкин.

– Если женщина-воин убьет кого-нибудь орудием труда, а орудия труда, или предметы искусства, или кухонная утварь, или металл для вязания-шитья – это все в ведении хранительниц очага, то шесть поколений женщин нашего рода будут прокляты. Я точно не знаю, как именно. Например, у них будут рождаться только мальчики, а воспитать из мальчика воина можно, только если он родится Стрельцом и в год Обезьяны, или…

– У тебя бред? – перебивает Ладушкин.

– Оставь этого тупого чиновника, – советует Лора и захватывает мою ладонь в свою. – Я же знаю, что ты не из-за бабушки.

Звонят в дверь.

– Сидеть! – приказывает Ладушкин, хотя мы не шевелились. Он идет на цыпочках в коридор, по дороге вскрикивает, чертыхается, что-то с грохотом падает, вероятно, бра у зеркала, и в кухню заползает попугай с хохлом, вставшим в боевую позицию.

– Я хочу что-то сказать тебе шепотом. – Лора обхватывает рукой мою шею и горячо выдыхает в ухо: – Прости меня… Если бы я могла, я бы сделала иначе, правда. Но я испугалась за Антона. Ты мне веришь?

– Верю, – шепчу я. – Ты ищешь маму, да?

– Она не попрощалась.

– Ты караулишь машины на дороге и ездишь от кладбища к кладбищу, и так каждую ночь?

– Откуда ты знаешь? – отстранилась Лора и уставилась в мои глаза с подозрением. – Мне это снится, а ты откуда знаешь?!

– Я тебя видела.

– А-а-а… – Она не понимает, но принимает объяснение как должное.

– Хочешь, поедем сейчас на могилу. Ты поплачешь, станет легче.

– Нет уж, – фыркает Лора. – Плакать мне не хочется совсем. Хочется подраться с кем-нибудь. Этот инспектор, ты только скажи, если он тебя достает…

– Не надо, – я умоляюще складываю ладони, – только не с Ладушкиным! Он уже получил свое.

Ищу глазами попугая. Вот он, под столом. Изучает мою ногу и вдруг кладет на голую ступню свою лапу. Несколько секунд мы с птицей смотрим друг на друга. Попугаю трудно задирать голову вверх, хоть он и упирается крыльями в пол. Я слышу, как лапа надавливает, и когти весьма ощутимо покалывают.

– Ладно, – киваю я ему. – Два метра ты прошел.

В этот раз потребление птицей коньяка из ложки проходит вообще показательно – ни одной капли не пролито, втянув коньяк в клюв, попугай задирает голову вверх, закрывает глаза и дрожит сладострастно горлом. Весь процесс снимает на камеру радостный Лом, это ему инспектор открыл дверь с оружием наготове.

– Привет, Лом.

– Ахинея, если бы ты знала, как я рад!.. – Та половина лица Лома, которая не закрыта камерой, светится счастьем. – Девочка, подвинься. Вот так… Хорошо! Кто покрасил курицу? Попробуй влить ей из бутылки, чтобы я снял крупно клюв и бутылку, потом смонтирую лапу, как будто она сама держит!

– А почему ты с камерой?

– Так ведь сегодня последний день. Фирма «Секрет» сказала, что сегодня последний день работы с животными-охранниками. Все, партия обучена, а ролик еще не снят, а ты обещала, – объясняет Лом. – У них каждый день оплачивается, потому как совместное с американцами предприятие. Американцы поставляют товар на заказ, наши недели две адаптируют охранников в условиях московского климата.

– Да, – вспомнила я. – Черт! Я же обещала сделать это без оплаты! Черт! Черт! Черт!

– А мне сказал по телефону их начальник, что аванс вполне вероятен, вполне. Я решил сам поехать, отснять как смогу, а потом бы ты разбиралась.

– Едем! – вскакиваю я. – Дети, хотите посмотреть на работу собак-охранников?

– Ахинея, я должен предупредить, что…

– Подожди. Ты поговорил с Ладушкиным?

– Я извинился, – пожимает плечами Лом, – но человек ведет себя неадекватно. Понимаешь, совсем неадекватно. Он обыскал сумку, потом поставил меня к стене, заставил расставить ноги и ощупал везде, в том числе и между ног.

– Я искал гаечный ключ, или гвоздодер, или что-то в этом роде, – объясняет Ладушкин.

– Видишь? – кивает Лом. – Гвоздодер – между ног! И я хочу сказать, он плохо выглядит. Что это у него на носу? – Лом неуверенно тычет пальцем в окровавленную гипсовую нашлепку на лице инспектора. – Бедненький!.. Тебя опять побили?

Антон дергает меня за свитер:

– Я хочу есть!

– Минуточку… Есть? – Я совсем забыла про мальчика, как только прикрепила его шарик к вешалке в коридоре.

– Дедушка готовит ему на ужин утку с яблоками, – ревниво замечает Лора. – А пока пусть грызет печенье. – Она протягивает Антону начатую пачку печенья. – Раз уж мы теперь не бегаем по утрам, не повторяем неправильные глаголы и не ухаживаем за братьями нашими меньшими, не смей ныть и просить! Мне приказали до вечера не испортить тебе аппетит, а то больше нас вдвоем гулять не отпустят!

– Хоть водичкой можно запить?

– Так. Лора, может, ты с Антоном поедешь смотреть, как готовят утку? Ладушкина с попугаем уложим в постель, как инвалидов, а мы с Ломом на пару часиков съездим поработать.

– Я хочу побыть с тобой, – категорично заявляет Лора и добавляет с убийственной логикой: – Вдруг тебя все-таки посадят? Когда еще встретимся? Не успела одну мамочку потерять, как другую тоже отнимут! Нет, я поеду с тобой, а Антона забросим к бабушке на такси.

– Инга Викторовна, если вы помните, если вы еще не забыли, то этот прекрасный день свободы подарил вам я. При условии, что глаз с вас не спущу и лично доставлю обратно до второго обхода, – заметил Ладушкин.

– Время, Ахинея, – постучал по часам Лом. – Еще добираться около часа. Это за городом.

– Ладно. Тогда поехали все. Станет скучно – сами разбежитесь.

Какое там – скучно!.. Думаю, этот вечер и я, и Лом, и инспектор Ладушкин никогда в жизни не забудем. Хорошо, хоть дети восприняли все происходящее с юмором растущих организмов, у них еще хватило сил хохотать до упаду, наблюдая за выражениями лиц таксистов, которых мы потом останавливали. Потому что Лом сказал, пусть его пристрелят на месте, но он не сядет в свою машину в таком виде и нам не даст в нее сесть.

Итак, мы поехали по Ярославскому, причем сначала Ладушкин сел сзади с детьми, но потом попросил меня поменяться с ним местами, я пересела, обняла одной рукой Антона, другой – Лору, и мы пели песню про попугая с Антильских островов – «Мы дрались там… ах да! Я был убит…», а настоящий попугай, завернутый в шерстяной свитер, должен был в это время лежать на полу на взбитой подушке и ждать завтрашнего прихода Лоры с кормом и бананами. На всякий случай я открыла форточку в кухне и в комнате, но надежды, что он захочет перебраться к хозяйке, было мало, и поэтому я закрыла свою кровать и пару кресел полиэтиленом и спрятала бутылку с остатками коньяка.

И вот мы едем по Ярославскому, поем, в какой-то момент я замечаю, что Лом неумело подпевает, и Ладушкин кивает в такт, и Антон прижался щекой к моей руке у него на плече, и Лора вцепилась в мои пальцы своими, и день показался мне удивительно счастливым, хотя скажи я это кому-нибудь – засмеют ведь. Едет себе девочка на работу снимать натасканных зверюшек-охранников, ее вытащили на день из следственного изолятора и туда же засунут до полуночи, пока машина не превратилась в тыкву, кучер – в крысу… Смотрю на Лома и понимаю, что из него получилась бы обаятельнейшая крыса.

И вот мы проехали в так называемую охраняемую зону. Пока дежурные на въезде связывались по селектору с пригласившими нас хозяевами особняка номер 144, дети восхищенно осматривали особняки с другими номерами, и Антон поинтересовался, кто придумывает такие дома?

– Франклин, – тут же съехидничал Ладушкин. – У кого больше этих франклинов, у того фантазия безумствует.

У особняка 144 нас ожидали двое в форме… правильно, черного цвета, с эмблемой ключей Тортиллы на груди. Меня удивила ограда вокруг участка – высоченный каменный забор, по верху которого идет колючая проволока, еще меня удивил проход к дому – он был изолирован от участка сеткой. Камер слежения я насчитала только во дворе пять, а в металлической входной двери оказалась внизу дополнительная квадратная дверца.

– Ух ты, – присела Лора. – Крупной породы ваша собака!

– Собак не держим, – ответил ей один сопровождающий, и Антон, спрятавшийся было за мою спину, вздохнул с облегчением.

– Да, Ахинея, – заметил Лом, возившийся на ходу с камерой, – я все хотел тебе сказать – это не собаки.

– Не собаки это, – задумался Ладушкин, измеряя растопыренной пятерней размеры дверцы.

Охранники в черной форме провели нас в просторный холл, рассадили по креслам и дивану, задумались, пошушукались, а потом сообщили, что уже больше четырех часов и каскадер ушел.

Я ничего не поняла, меня даже не насторожило это слово – «каскадер».

– Все, – поднялся Ладушкин, – каскадер ушел, кина не будет, все расходимся по домам.

Его вежливо попросили сесть и подождать десять минут. Через десять минут подойдет проживающий в особняке номер 132 директор фирмы «Секрет», это с ним я договаривалась о съемке, он все решит. А пока… Кофе, коньяк, минералка, яблоки, виноград, груши, киви, сигары, конфеты и небольшой стенд из редких видов оружия в кабинете рядом, если мужчинам это интересно, – охранник посмотрел на Ладушкина.

– Где? – вскочила Лора.

И вот через девять минут и тридцать восемь секунд… зловредный Ладушкин заявил, что ему в этом доме не нравится, здесь странно пахнет, антисептиком, как в морге, когда хотят скрыть неприятный запах, и если ровно через десять минут директор не появится, то он уходит и меня, естественно, забирает с собой. И начал отсчет времени. И на тридцать восьмой секунде после девяти минут влетел запыхавшийся директор «Секрета», лицо его было пунцового цвета, а волосы мокрые, оказывается, его выдернули из сауны, но он все равно был очень рад нас видеть, потому что сегодня последний день, когда можно сделать съемку… А каскадер ушел?… Ну ничего, это ничего, мы что-нибудь придумаем, знаете, как сделаем…

– Нет, – покачал головой один из охранников. – Я не могу. У меня дети.

– Минуточку, – насторожилась я. – Кого надо снимать?

– Я хотел тебе сказать, – опять начал Лом, но директор его перебил.

– Отличных натасканных охранников надо снять, всего-то съемок минут на пять-шесть, потом добавите текст, я приготовил. Еще эмблему нашу, я не знаю, как это правильно делается, чтобы было ненавязчиво. Вот вы, вы можете войти первым. – Директор взял Ладушкина за руку и осмотрел его лицо. Задумался. – Нет, – покачал после осмотра головой. – Вы войдете вторым, а первым войдет наш работник и сделает вид, что он собирается грабить комнату.

– Скажет мне кто-нибудь, наконец, кого мы собираемся снимать? – Я повысила голос. – Это пантера? Лев? Рысь?

– Ну что вы, это натасканные на охрану закрытых помещений животные, можно сказать, самые близкие человеку, уверяю вас, они не могут причинить увечья, если вы все делаете правильно.

– Мне это надоело, – заявил Ладушкин. – Я не боюсь никаких животных, я вообще никого не боюсь, кроме одного человека – женщины по имени Инга Грэмс, поэтому давайте побыстрей все закончим, мне с этой женщиной еще надо кое-что обсудить наедине.

– Да-да, время не ждет, – кивнул директор. – План такой. Мой человек входит в охраняемое помещение. С оператором, да, с оператором, вы оператор? Станьте сзади. Охранник… кого поставим? – спросил он и сам себе ответил – Матильду, конечно, она поспокойней. Охранник Матильда должна проявить все, чему ее обучали, вы только ведите себя спокойно, просто стойте и снимайте. Мой человек будет бегать по комнате, Матильда его нейтрализует. Вы все это снимаете и спокойно дожидаетесь сирены. После чего Матильда получает поощрение, ее уводят, вы выходите. Все ясно? Детей нельзя, – остановил директор Лору.

– Антон, спрячься тут где-нибудь, – приказала Лора, не поворачиваясь. – А я лично свою тетушку ни на секунду не оставлю с незнакомыми. Лучше расскажите, что должна делать эта Матильда.

– Она должна криками напугать постороннего, а если он не застынет на месте, то прыгнуть на него и нейтрализовать на некоторое время действием…

– У меня же… – начал было работник в черной форме, но директор отмахнулся:

– Получишь денежное вознаграждение, отправишь детей в зимний лагерь. Так вот. После нейтрализации постороннего Матильда должна вызвать по селектору полицию. В ожидании полиции она будет угрожающе себя вести, ходить вокруг постороннего с разъяренным видом и, может быть, повторяю, в исключительных случаях, демонстрировать свое отвращение и презрение, но это не всегда случается.

– Вы что, начали обучать приемам охраны психически больных? – не сдержал любопытства Ладушкин.

– Да нет же, – скривился директор. – Это всего лишь обезьяны.

– Гориллы? – шепотом спросила я.

– Ну что вы, милейшие шимпанзе. – Директор наклонился и ладонью показал от пола приблизительный рост милейших обезьянок.

– Я давно хотел тебе сказать, – опять завел свою песню Лом.

– Ну, с обезьяной я как-нибудь справлюсь, – усмехнулся Ладушкин.

– Подождите, – что-то меня в этой истории настораживало, но я не могла определить что, – а почему вы сказали, что сегодня последний день, когда можно делать съемку?

– Понимаете, шимпанзе, они, как и люди, различаются в актерском мастерстве. У нас была отличная пара актеров, самка и самец, разыгрывали нападение так артистично, что дух захватывало. Тут тебе и крики душераздирающие, и пластика движения, и агрессия! Но самца позавчера забрали, наняли на месяц охранять пустой дом. А сегодня поступил заказ и на Матильду. Хозяин сам приехал, посмотрел на нее в действии, остался очень доволен и оплатил заказ. Каскадер наш, который это обычно показывает, поехал после демонстрации домой… отдыхать, – определился после паузы директор, а его работник скривил губы в подозрительной ухмылке. – Я вам скажу по секрету… – Директор отвел меня в сторону и понизил голос. – Эта пара была, на мой взгляд, самой профессиональной, мне именно с ними рекламный ролик позарез нужен, а остальных обезьян мы подучим еще, поработаем над ними, понимаете? Но это между нами.

– Что это он надевает? – показала я пальцем на работника фирмы «Секрет», который, пока мы разговаривали с директором, натянул на голову плотную шапку, а на глаза надел водонепроницаемые очки ныряльщика.

– Не обращайте внимания. – Директор отвернул меня в сторону. – Вы, главное, сразу определитесь с кадрами, местом съемки. К сожалению, показать вам предварительно помещение не могу, только план. По условиям обучения обезьяна должна его воспринимать как лично ей принадлежащий объект, так что экскурсии исключены. Да! Чуть не забыл. Никакого оружия. Матильда все равно отнимет, если найдет, а она с оружием еще не очень хорошо умеет обращаться.

Ладушкин вытащил из-за пояса пистолет, директор протянул руку, но инспектор ограничился тем, что высыпал в его ладонь патроны.

– А эта Матильда сюда не выскочит? – спросил Антон.

– Нет, она пометила выделенное ей помещение и защищает только его.

И вот, пятясь позади работника фирмы «Секрет», который, вероятно, плохо видел сквозь запотевшие очки ныряльщика и ощупывал все, что попадалось на пути, вытянутыми руками, мы, крадучись, вошли в огромное – метров сорок – помещение и сгрудились у двери.

Перекрестившись, наш герой неуверенно двинулся по комнате, нащупывая кресло, потом журнальный столик, стойку с пластмассовой стилизацией под корешки книг. Ничего не происходило. Лом снимал осторожные передвижения работника фирмы сзади, я распрямилась, выглянула из-за спины Ладушкина и осмотрелась.

Если в этой комнате и была обезьяна, то она здорово замаскировалась. Лора показала пальцем в сторону окна. Я пожала плечами. Именно из-за оконной портьеры Матильда и выскочила, когда мнимый «вор» уже дошел почти до середины комнаты. Она свалилась темно-рыжим комом и с жутким воем покатилась по комнате. Волосы у меня зашевелились, побледневший Ладушкин рефлекторно сунул руку за пояс, вспомнил и отдернул ее.

Все, что попадалось обезьяне по дороге, она хватала и бросала в двигающегося мужчину. Пластмассовые книги, две керамические вазы, декоративные подставки под них и четыре диванные подушки. Присевший с камерой для более удобной съемки – вид снизу – Лом удовлетворенно мычал, «вор», закрыв голову руками, отползал к двери, Лора заслонила меня собой, а Ладушкин поднял подушку и закрыл ею голову. Тут Матильда настигла нарушителя, прыгнула сверху ему на голову, стала срывать шапку и что-то такое делать с его глазами. Вероятно, у каскадера (рабочий день которого уже кончился) на глазах обычно ничего не было, издав возмущенный вопль, Матильда нащупала резинку очков, сдернула их, а указательные пальцы – если, конечно, у обезьян тот, что первый от пятки, называется указательным – стала засовывать в глаза «нарушителя», сидя у него на голове. Теперь громко и страшно закричал «нарушитель», дергаясь и пытаясь сбросить обезьяну. Среагировала Лора. Она сняла туфлю и запустила ею в шимпанзе. Матильда удивленно посмотрела на нее, оскалила чудовищные желтые зубы, задрала хвост, и… Я не поняла, что это было, я только прикрикнула на Лома, потому что он отставил камеру и с открытым ртом уставился на свалившегося на пол «нарушителя» с задравшей хвост обезьяной.

– Боже мой! – закричала Лора, закрыла нос рукой и бросилась к двери.

Тут я поняла, что странная темно-коричневая струя, которой обезьяна облила врага, – это самый натуральный понос. Ладушкин поймал дергающуюся Лору и сквозь зубы напомнил ей, что приказано было не двигаться.

Поздно. Швыряние туфлей обезьяна восприняла как личное оскорбление. Она прыгнула на нас, и мне показалось, что надо мной зависла в воздухе огромная летучая мышь, – это Матильда оскалилась в полете и расставила в стороны лапы, натянув шкуру под мышками и в паху.

Через десять секунд все было кончено. Крики прекратились. Я, закрывшая меня собой Лора, Ладушкин, бросившийся сверху на нас, и Лом, выронивший камеру, чтобы закрыть голову обеими руками, оказались щедро облитыми страшно вонючей жидкостью практически с ног до головы. Опорожнившись, обезьяна одним прыжком оказалась на расстоянии двадцати метров от нас с пистолетом Ладушкина в правой ноге. Комната поплыла у меня перед глазами, я успела дернуться в сторону, и меня вырвало. Лом подхватил камеру и снял, как Матильда нажимает кнопки пульта на стене. Это она давала сигнал тревоги в отделение милиции. Сначала – четыре кнопки. Потом, после зуммера, еще две – подтвердила вызов. Потом еще одну, красную, и только после этого, усевшись на спинку дивана, она стала… разбирать пистолет.

– Это табельное оружие! – протянул было руку Ладушкин, но тут его тоже вырвало.

Послышалась сирена, как в боевиках, когда в конце заварушки прибывает полиция, и под завывания этой сирены вошел директор и лично вручил Матильде пакет сушеных бананов, а мимо нас, сидящих на полу, прошмыгнул, отвернув лицо.

И вот, когда нас кое-как оттерли, и отмыли головы (а что толку, одежду же не постирать!), и вручили чек, и поздравили с успешной и по всему весьма результативной съемкой, а потом объяснили, что, по законам жанра… я хотела сказать – по условиям обучения, обезьяна должна напасть на врага, нейтрализовать его, вырывая из головы волосы и надавливая пальцами на глаза, после чего опоносить его сверху донизу, забрать при этом имеющееся оружие, нажать на пульте кнопки вызова милиции, дождаться ее приезда и получить вознаграждение. Всего-то делов. И нам еще повезло, что у Матильды мы – вторая порция врагов за день.

– А откуда у нее столько этого… – начала было Лора, но я дернула ее, уводя, потому что надеялась, что на свежем воздухе меня перестанет тошнить.

Не перестало. Крепясь изо всех сил и стараясь вдыхать, отвернув голову в сторону, директор фирмы, готовящей такие потрясающие охранные системы, попросил меня подписать бумагу о неразглашении секретной информации. Наивный, он что, думает, я стану на тусовках всем рассказывать, как меня обделала мерзейшим поносом шимпанзе?… Ну вот, не стоило произносить это слово…

И я подписала бумагу, и мы пошли, пошатываясь, за идущим впереди на изрядном от нас расстоянии Антоном, и Лом заявил, что он в свою машину в таком виде не сядет, и нам не даст, и мы отправились на шоссе ловить машину, и машин этих в воскресенье вечером было как в часы пик на Кутузовском проспекте, и люди все такие отзывчивые попадались, тормозили, считай, через одного…

Лом уговорил дежурных охранной дачной зоны посмотреть за его автомобилем, а камеру потащил с собой, а Ладушкин забрал из багажника дыню, но даже такой великолепный вид нашей компании – с камерой и огромной дыней в перевязи – не помогал, и, затормозив, водители бледнели и дергали с места как ошпаренные.

Короче, когда мы дошли до поворота на проселочную дорогу, оттуда вырулил грузовик, и луна взошла в полном своем великолепии. Так удачно получилось, что грузовик этот днем перевозил навоз и чернозем, и нам разрешили забраться в кузов, и там на нас напал такой хохот, что водитель грузовика остановился и поинтересовался: «Чего ржете?»

А смеялись мы потому, что Ладушкин предложил съесть в кузове дыню. Он сказал, что времени у меня в обрез – хоть бы успеть до полуночи добежать до изолятора. А Антон удивленно спросил, как же мы будем есть дыню грязными руками? А Лора сказала, что как раз руки-то у нас чистые, а вот все остальное… Я предложила пригласить и шофера, Лом поддержал – что ему, шоферу, какой-то там понос обезьяны, если он весь день возил натуральное поросячье дерьмо! И вот тут нервы у всех сдали, и мы стали смеяться на пять разных голосов и довели друг друга этим разнообразием до полного истощения, а Ладушкин, разрезая дыню, умолял пожалеть его и кусал губы, чтобы остановить слезы, но слезы текли из его глаз и нарушали процесс выздоровления сломанного носа…

После моего появления в камере другие шестеро ее обитателей (назвать их всех «женщинами» я не могу, потому что двоих маленьких истощенных девушек можно было назвать только подростками, а еще одна… или один?… приказал называть его Викторией, «А кто назовет Виктором, тот получит, – как он выразился, бедненький, – по яйцам») организованно скучились в одном углу, а потом вызвали стуком в дверь дежурного. Они что-то кричали о правах человека и противогазах, но я уже не вникала. Я спала.

Этот понедельник начался у моей бабушки в четыре сорок утра. Она встала и, шаркая утепленными шлепанцами (из шкуры козы и… правильно, мехом внутрь), спустилась на кухню, чтобы поставить чайник. Потом она вернулась в спальню, села в кресло-качалку, укрылась пледом и стала ждать. Дедушка Питер услышал ее шаги, медленно сел в кровати, откашлялся, выдвинул ногой из-под кровати плевательницу, подумал, подумал, взял ее с пола и выплюнул все, что откашлял. Засунул ноги в свои утепленные шлепанцы, накинул халат, спустился в кухню, заварил травяной чай, окатил кипятком две чашки, поставил их на поднос, прислонил к горячему боку чайника и вышел на крыльцо.

В октябре в пять утра на дворе темным-темно, но Питер хищным взглядом оглядел клумбу за деревьями, хмыкнул и пошел по мокрой траве к кустику ярко-желтых ноготков-камикадзе. Они решили закончить свою цветущую жизнь этой осенью принципиально под снегом. Питер сорвал шесть цветков, общипал прихваченные холодной смертью некоторые пожухлые лепестки, и в маленькой глиняной вазочке рядом с чайником и чашками они засветились воспоминанием о солнце.

Питер поднялся к бабушке в комнату, она улыбнулась, дождалась, пока брат помешает ложкой в чайнике и разольет пахучую жидкость по чашкам.

– Спасибо, родной, – сказала она, принимая чашку и пряча глаза.

– Итак, ты решила ехать… – Питер сел на пуфик у трюмо, чтобы лучше видеть опущенное бабушкино лицо.

– Да. Вот выпью чаю и поеду.

– Не надо.

– Я поеду.

– Я тебя очень прошу не ехать. Я ведь редко тебя о чем-то прошу.

– Я все равно поеду, – монотонно повторила бабушка.

– Ты все знаешь?

– Я знаю все, что нужно, чтобы девочку освободили. Ей не место в тюрьме. Тебе меня не уговорить. Я знаю, ты всю жизнь боялся умереть, боли боялся, неприятностей, старости. Представь, что больше ничего не надо бояться.

– Ты говоришь, что мне больше ничего не надо бояться? – шепотом переспросил дедушка и потер грудь слева. – А Антон? Кто его сбережет?

– Антуан сильный мальчик и сообразительный. Инга поможет ему вырасти и полюбить жизнь. Нам с тобой в этих обличьях все равно не дожить до времени, когда мальчик вырастет.

– Сестра, – опять попросил Питер. – Я эту проблему решу сам. Не езди.

Бабушка встала, посмотрела на сгорбленного брата, погладила его по голове.

– Ксения звонила, – сказала она тихо. – Приглашала сходить на выставку немецких кукол. Я сказала, что ты точно захочешь пойти, а у меня дела. Она заедет после обеда.

– Вот она и позвонила, – кивнул Питер. – Ханны не стало, и она позвонила мне.

– Сходи. Посмотри, нет ли там куклы моей бабушки. Помнишь ее?

– Ужасная говорящая кукла? Хорошо. Посмотрю.

– Питер, – после этого спросит бабушка, – тебе не страшно? Ты стал Крысоловом.

В семь двадцать бабушка подъехала к приемной ФСБ, записалась у круглосуточного дежурного в огромном журнале и попросила показать ей, где находится отдел внешней разведки. Дежурный крепился изо всех сил, но улыбки сдержать не смог.

– Бабушка, – попросил он ласково, – лучше вам все вопросы решить у дежурного офицера по связям с общественностью. Он принимает, правда, с девяти часов, пока можете пройти в комнату для посетителей. А хотите, оставьте анонимное сообщение вот в этом ящике для писем, анонимные у нас быстрее всего рассматривают.

– Не могу, юноша, – просто ответила бабушка, достала блокнот и набросала несколько фраз. – Это срочная информация, – глядя в глаза улыбающемуся дежурному, растолковывала бабушка, – она имеет большое значение для отдела внешней разведки. Уверяю вас, юноша, как только начальник ее прочтет, он тут же захочет лично со мной встретиться. Я подожду в комнате для посетителей, но только надеясь на вашу порядочность.

– На мою порядочность? – растерялся дежурный.

– Да. Постарайтесь сделать так, чтобы как можно больше начальников узнало, что в этой записке написано. Тогда хотя бы один из них обязательно примчится в комнату для посетителей.

С удивлением дежурный прочел на листке в линейку:

«Деньги Рудольфа Грэмса в обмен на свободу Инги Грэмс. Информация для Ганса Зебельхера».

– Вы не подписались, это анонимка?

– Ну что вы. – Бабушка достанет очки и черкнет внизу листка изумительным почерком каллиграфа: «Изольда фон Штольге, урожденная Грэмс». – Вот. Пожалуйста. – Она отдаст листок и проведет некоторые разъяснения. – Фамилия моего отца была Штольге, но я предпочитаю называть себя Грэмс. Вы знаете, все женщины в нашем роду, особенно если они выбирали путь воинов, предпочитали оставлять фамилию матери. Мой третий муж…

– Пойдите сюда, пожалуйста. – Дежурный на входе с облегчением передал ненормальную старушку дежурному комнаты для посетителей.

Он сразу же позвонил по телефону и зачитал начальнику охраны содержание записки. Тот пустил поиск по указанным в записке трем именам и уже через пятнадцать минут обеспокоенным голосом приказал дежурному лично проследить, чтобы старушка не ушла, а если станет уходить, задержать ее. Бабушка предполагала быструю реакцию на ее сообщение, но представить, что начнется такой переполох, она не могла.

Через тридцать две минуты ожидания в комнату для посетителей пришли четверо и попросили бабушку пройти на второй этаж.

– Я хочу говорить или с немцем Зебельхером, или с начальником внешней разведки. Покажите документы. Ну?… Где тут написано, что вы работаете во внешней разведке?

Мужчины нервничали, убеждая бабушку, что их отдел внутренних расследований как раз ведет дело по убийству агента внешней разведки и убийство это напрямую связано с именами в ее записке, поэтому лучше ей проявить сознательность и пройти с ними.

– Пройти я могу куда угодно, но говорить буду только с начальником отдела внешней разведки, – развела руками бабушка.

Тут пришли еще трое мужчин и потребовали, чтобы посетительница Грэмс прошла с ними на третий этаж. Между первой четверкой и этими тремя произошел разговор на повышенных тонах, после чего все семеро потребовали, чтобы бабушка показала содержимое своей сумочки.

– Вы не поверите, – развела руками бабушка. – У меня нет сумочки! Паспорт я положила в карман пальто, еще взяла платок и футляр с очками. И все, больше ничего нет. На мне сегодня повседневное пальто, я его надеваю, когда предстоит трудная и сомнительная по чистоте работа, ну, там, на рынок съездить за мясом или на толкучку за вещами. Если бы я надела свое выходное белое пальто, вы бы не называли меня бабушкой! А персиковое – о-о-о! – послушайте, персиковое пальто без элегантной сумочки из крокодиловой кожи не смотрится, но в ней мало что помещается…

Сгрудившиеся вокруг сидящей бабушки мужчины терпеливо выслушали, что в крокодиловую сумочку не помещаются даже оба флакона, такая она маленькая, ей приходится брать один, наугад, она обычно берет духи для брюнетов, странно, да? Ей казалось, что брюнеты попадаются чаще, а вот сейчас, к примеру, из семи великолепных молодых мужчин перед ней пятеро – блондины, или светлые шатены, и это потрясающе! Еще они узнали, почему бабушка надела сегодня свое пальто для трудной и грязной работы. Потому что при неблагоприятном исходе ее разговора с начальником отдела внешней разведки ее могут задержать и поместить в изолятор, ну зачем же, скажите на милость, рисковать белым или, не дай бог, нежно-персиковым пальто, оно же насквозь пропахнет кутузкой, и в приличное место его потом не наденешь!

Вклинившись в подробные объяснения бабушки, одному из мужчин удалось спросить, где она припарковала машину, на что та развела руками и сообщила, что приехала на такси. Такси бабушка заказывала сначала по телефону, а потом присмотрела приличного шофера («Блондина, кстати!») и взяла его домашний номер и теперь при необходимости звонит сразу ему, так сказать, личному таксисту для непредвиденных обстоятельств или приятных прогулок.

В комнату для посетителей подошли еще двое, потом еще мужчина и женщина. Все они хором стали уверять бабушку, что лучший способ сберечь свое повседневное пальто – это пройти с нами… «Нет, извините, с нами!» – «Знаете что, лучше вам сразу здесь написать заявление о предоставлении охраны, как свидетелю…» – «А мы можем прямо здесь вас задержать и поместить в изолятор, пока не захотите говорить!» – заявила последняя парочка. «Это по какому же поводу?» – заинтересовалась четверка из отдела внутренних расследований. «За утаивание особо важной информации!»

Расталкивая ругающихся и размахивающих руками служивых, к бабушке пробрались двое мужчин, держа наготове раскрытые удостоверения и бланки с печатями. Из одного бланка бабушка, надев очки, выяснила, что перед нею заместитель начальника отдела внешней разведки, назначенный на эту должность два дня назад, номер приказа… подпись. А второй мужчина – бабушка подняла голову и внимательно рассмотрела нервно улыбающегося над нею немца – был не кто иной, как сам Зебельхер, уже много лет занимающийся делом террористической организации Фракция Красной Армии.

– Наконец-то! – Бабушка встала и любезно распрощалась с остальными, шепнув приглянувшемуся ей мужчине лет сорока, что теперь на пять блондинов семь брюнетов.

Бабушку вывели на улицу, посадили в машину, и в полнейшем молчании она ехала минут двадцать переулками, изучающе поглядывая на немца, игнорируя его удивленный взгляд и не опустив глаз, даже когда немец пронзительно посмотрел и они схлестнулись – взгляд на взгляд, кто первый отведет глаза.

Подъехали к двухэтажному особняку в заросшем деревьями дворике. Небольшая возня, возмущенные крики, и бабушка поняла, что опешившего немца не пускают внутрь.

– Послушайте, – заявила она в дверях заместителю начальника, – пусть он идет с нами. Вы что думаете, что я сейчас вам подробно опишу, где деньги лежат? Имея такие деньги, я бы вытащила свою внучку из тюрьмы без вашего участия! У меня есть информация, разобраться с которой могут только специалисты. Если наши не смогут, путь немец поможет.

Немца пропустили.

Начальника отдела, подполковника Негоднова, предупредили о «старушке», и он удивился, оглядев пожилую женщину с безупречной осанкой, копной небрежно уложенных в пучок вьющихся волос и гордой посадкой головы. Бабушка задержалась у двери, рассматривая начальника, потом кивнула, как будто таким себе его и представляла, позволила заместителю снять с нее пальто, вытащила и заново воткнула несколько шпилек, подобрав пряди седых с рыжиной волос от висков вверх, поправила перстни на пальцах, села за стол и попросила:

– Стакан воды, пожалуйста.

Она выпила несколько глотков, поднесла к губам руку и долго потом рассматривала прозрачную каплю на фиолетовом аметисте. Мужчины, рассевшись, терпеливо ждали.

– Если я предоставлю информацию, достаточную для определения личности человека, отрезавшего головы моей дочери и ее мужу, а вы за это отпустите мою внучку Ингу Грэмс, это будет справедливая сделка? – поинтересовалась бабушка.

– Да, да, да!! – нетерпеливо закивал головой немец.

Покосившись на него, кивнул и начальник отдела.

– Нет, подождите, – воспротивился его заместитель. – Давайте точно определимся, что нам это даст?

– Если вы приставили к моей дочери слежку, назовем это таким словом, значит, вы подозревали, что Ханна знала о деньгах Рудольфа Грэмса. Вы спросите у этого человека, где деньги, потому что, если он отрезал головы Ханне и ее мужу, значит, они ему больше не понадобились, он все узнал, так?

– Допустим, начинайте же! – торопит ее начальник.

– После похорон моей дочери прошло уже больше девяти дней, и я могу теперь разрешить вашим людям откопать могилы, – начала бабушка.

– Могилы? – опешил начальник.

– Да. Вы захотите их откопать, как только узнаете, что моя дочь и ее муж похоронены целиком.

– Целиком?… – Негоднов удивленно посмотрел на заместителя. Заместитель прикусил губу с досадой: бабушка совсем сбрендила, а немец теперь знает, где располагается штаб-квартира отдела. Жаль. Очень жаль.

– Моя дочь похоронена с головой и руками, и это даст ей возможность искать себя и с честью для воина пережить время поиска. Латов тоже похоронен с головой, хотя, по моему мнению, мужчине она совсем ни к чему. Его основной орган при нем, даже и не знаю, чтобы мы делали, если бы убийца оскопил зятя и прислал потом нам это… в посылке. Детям! Представляете?!

– Стоп! – стукнул ладонью по столу подполковник Негоднов. – Давайте сначала и по порядку. Вы что, хотите сказать, что кто-то прислал вам по почте голову вашей дочери?

– Ну да, я так и говорю, только не по почте, печатей не было, как это бывает, когда оправляешь посылку. И не мне, а детям прислали, понимаете, на два адреса.

Заместитель Негоднова налил в стакан из пластиковой бутылки и залпом выпил воду.

– То есть прислали в одной посылке одну голову, а в другой посылке – другую? – спросил он.

– Да. И на разные адреса. Одну посылку, с головой матери и кистями ее рук, дочери прислали, Лоре Латовой. Вторую прислали Антону на адрес бывшей жены Латова. Ему отправили голову отца и кисти его рук.

– И вы это… Положили в гробы?

– Конечно, – кивнула бабушка.

– Вы скрыли важные вещественные доказательства! – повысил голос заместитель.

– Я не скрыла. Я похоронила дочь целиком, подождала девять дней и сейчас говорю вам об этом. Конечно, положа руку на сердце, если бы вы не задержали по подозрению в убийстве внучку, я бы никогда не сказала о головах, но теперь мне приходится с вами договариваться, вот я и пришла.

– И что нам это дает? – задумался Негоднов. – Ну отроем мы эти головы, столько времени прошло, что нам это дает?!

– Не кричите, – поморщилась бабушка. – Если я объясню вам, кто отрезал головы, вам это поможет?

Немец, слушавший разговор с приоткрытым ртом, напрягся и затаил дыхание.

– Что это значит – объясню? – поморщился подполковник. – Что значит – поможет?

– Вы руководите всей нашей внешней разведкой? – прищурилась бабушка.

– Да. Всей, вашей. Я руковожу одним отделом, понимаете, одним из многих отделов внешней разведки, мой отдел ведет расследование по договору с немецкой GSG-9, потому что следы исчезнувших денег ФКА ведут сюда, в Москву. Достаточно этого или пригласить самого директора ФСБ?

– Именно вы мне и нужны, успокойтесь, директора не нужно. Это же вы разработали операцию по обслуживанию моей дочери ежедневными сексуальными партнерами?

– Послушайте, – наклонился через стол к бабушке Негоднов. – Я не знаю, откуда у вас имеется засекреченная информация, но в любом случае обсуждать мои методы работы сейчас не собираюсь.

– И не надо, – великодушно махнула рукой бабушка. – Если бы Ханна раньше знала о ваших засекреченных методах работы, это бы здорово облегчило ей поиски партнеров и решило бы многие проблемы. Скажите, а женщины у вас на такой секретной работе тоже работают?

– Вы пришли сюда насмехаться?

– Ну что вы, я жалею, что Ханну не взяли в военное училище, она хотела. Это решило бы многие проблемы.

– Давайте прекратим этот бессмысленный разговор. – Негоднов встал и прошелся по кабинету. – Вы похоронили своих близких с головами. Если не по почте, значит, головы были доставлены нарочным в посылочной коробке, я правильно понял?

– В картонных коробках, – кивает бабушка. – Получателя попросили расписаться. Обратного адреса не было.

– Вы хотите сказать, что был адрес получателя?

– Я это уже сказала. Они пришли на разные адреса. Причем, прошу заметить, это важно, посылка для дочери пришла на адрес соседки Латовых.

– Хорошо. На разные. И вы знаете, кто их прислал? Вы только что сказали…

– Я спросила, поможет ли вам имя человека, отрезавшего головы моей дочери и зятю.

– Ну да, отрезавшего. Вы знаете этого человека?

– Нет. Я его не знаю, но мы с вами сейчас выясним его имя. Это просто. Вот тут у меня записка… А, она в пальто, во внутреннем кармане, будьте добры, мой блокнот.

Заместитель Негоднова и немец бросились к пальто бабушки.

– Благодарю. Вот записка… у Кенти ужасный почерк… Да. Вот здесь написано, что понедельник и вторник делили криминальный красавец – тип афериста, живущего за счет женщин, и заурядной внешности научный сотрудник, по-собачьи преданный – тип примерного семьянина, впервые изменяющего жене.

– Где у тебя разработка по восьмому отделу? – повернулся к заместителю Негоднов.

– Все при мне. Вот, пожалуйста.

– Эти?

– Эти двое.

– Ну и что? – Негоднов смотрит на бабушку и стучит по папке с делом восьмого отдела пальцем. – Нашел я этих агентов. Что теперь?

– Мы должны узнать имя человека, отрезавшего головы. В моей записке сказано, что Ханне и соседке они известны как Эдуард и Владик. Тот из них, который приходил всегда по понедельникам, и есть искомое лицо.

– А по каким признакам вы это определили? – шепотом спросил заместитель.

– Он выдал себя адресом. Он на коробке с головой Ханны, той, что предназначалась для дочери Лоры, написал квартиру двадцать четыре. Понимаете?

Мужчины переглянулись.

– Не понимаете. Ладно. Объясню подробно. Соседка Ханны помогала ей в любовных развлечениях. Ну? Все равно ничего? Хорошо. Мне неприятно об этом говорить, но раз вы так плохо соображаете… По понедельникам Латов приходил домой с работы раньше, у него в понедельник ненормированный день. А соседка приезжала с дачи только к вечеру. И ваш агент, который обслуживал Ханну по понедельникам, скорей всего делал это в квартире соседки. Вот и все. Он запомнил номер квартиры соседки. Конечно, Ханна могла пригласить его пару раз и в свою квартиру, а при звуке ключа в замке заставить перелезть, голого, с одеждой в зубах, по балкону в квартиру рядом. Но я думаю, что этот мужчина чаще выполнял секретную работу именно в квартире двадцать четыре. Просмотрите его отчеты. Если не ошибаюсь, агенты должны писать подробные отчеты, там будет указан номер квартиры. Да, – бабушка подняла указательный палец вверх, – еще я думаю, что у него был напарник в этом деле.

– А почему вы думать, что его имеет напарник? – Пока начальник и заместитель переглядывались, решил кое-что разъяснить для себя и Зебельхер.

– Тела найдены в машине за городом. Я подумала, что вряд ли агент понедельника выполнял индивидуальную работу с Ханной и следил потом за ее передвижениями. Это должен быть другой человек, которого она не знала в лицо, так ведь?

Бабушка устала. Она не протестует, когда заместитель Негоднова берет ее блокнот и просматривает его, страницу за страницей, вчитываясь в заметки бабушки по хозяйству.

– Кто это – «Роза-16»? – интересуется он. – Здесь написано: «во вторник убила Розу-16»!

– Желтая «баккара», редкий сорт. Я это записала, чтобы потом сравнить с данными гороскопа на этот день. Все сошлось. Окучивала розу и нечаянно подсекла ей корни. А по гороскопу как раз было «потеря близкого друга». Сначала я думала, что роза шестнадцать – это Римма Кнохель, моя подруга, она умерла три месяца назад, я помогала с похоронами. Мы с друзьями устраиваем себе похороны в одном похоронном бюро, «Костик и Харон», но теперь мне кажется, что это была…

– Есть какие-то доказательства, что отделенные в ходе убийства головы появились у вас из посылок? – перебил бабушку Негоднов.

– Конечно. Когда я ходила на прием к начальнику другой правоохранной структуры, в милицию, я принесла с собой вырезанную картонку, на ней адрес написан от руки, что очень удачно для определения человека по почерку. Первую картонку сохранить не удалось, потому что внучка, когда взяла у соседки посылку, выбросила коробку в мусорник. Но она говорит, что…

– Где она? – опять перебил бабушку Негоднов.

– Она в изоляторе, вы ее задержали по подозрению…

– Где эта картонка?! – закричал Негоднов.

– Как только моя внучка выйдет на свободу, мы с нею сразу же поедем в Управление внутренних дел, кажется, это так называется, и привезем…

– Послушайте, вам что здесь – детский сад или бордель? – завелся Негоднов. – Что вы себе позволяете? Вы мне ставите условия?!

– Это вы хорошо сказали про свой отдел, мне понравилось, – улыбается бабушка.

– А если я вас сейчас задержу и отправлю отдохнуть к внучке на нары?!

– Ничего страшного, я так и думала, что разговор может принять плохой оборот, я уже говорила вашим людям из других отделов, что специально надела это пальто. Видите, оно у меня как раз на случай разной грязной работы, оно совсем еще не старое, но цвет…

Негоднов берет трубку телефона и раздраженно приказывает освободить Ингу Грэмс и доставить ее к нему в штаб-квартиру.

– Раз уж вы человек слова и отпускаете мою внучку, я могу сразу…

– Помолчите, – оборвал бабушку Негоднов. И сел, барабаня пальцами по столу.

– Пусть фрау скажет, – вступил Зебельхер. – Она плохо выглядеть, она может заболеть. У нас мало время.

– Говорите, – кивнул Негоднов.

– Пусть ваши люди сами заедут в Управление нашего района. На первом этаже в мужском туалете за металлическим шкафом с инвентарем уборщицы эта картонка и стоит.

– Нет, это просто бред какой-то! – шепчет заместитель Негоднова, записывая. – За шкафом в туалете! Да ее давно выкинули, ну почему вы засунули туда эту картонку?!

– Очень надежное место, уверяю вас, – успокаивает его бабушка. – У уборщицы плохой совок. Ручка почти отломалась. Если картонка кого и заинтересует, то только уборщицу, она может на нее мусор загребать, но потом обязательно поставит за шкаф.

– Да уж, конечно! В каком районе вы прописаны? У кого были на приеме? И число назовите!

– У меня еще есть газета, – замечает бабушка. – Скомканными газетами были заполнены пустые пространства в коробке. Чтобы голова не болталась, – добавляет она в напряженной тишине. – Это хорошая газета, в том плане, что она не московская. По ней можно вычислить, кто из ваших агентов или родных агентов ездил в прошлом месяце в Ленинград. «За кадры верфям». Я думаю, это был Мурманск или Ленинград.

– Газета тоже засунута за шкаф в туалете? – вкрадчивым голосом интересуется Негоднов. – Или вы ее для большей сохранности положили в сливной бачок унитаза?

– Нет. Я ее взяла с собой. Я ею обернула свой паспорт. Посмотрите, пожалуйста. В кармане пальто. Наружном.

Как только заместитель Негоднова достал газету и развернул ее на столе начальника, тот сразу же вызвал группу фактурщиков.

– Значит, если бы мы не задержали вашу внучку, плакали бы все вещественные доказательства, так? – В ожидании экспертов Негоднов нервно ходил по кабинету. – Да она убила такого зверя, что в сочувствии присяжных сомневаться не приходится. И самооборона к тому же, и дети в сарае. Она бы посидела только месяцев шесть-восемь до суда, и все!

– Именно эти шесть-восемь месяцев меня и беспокоят, – кивнула бабушка. – Здоровье, знаете ли, шалит, и память подводит. Вот сегодня, к примеру, забыла флакон с духами. Представляете? А вы такой категорический брюнет, – с сожалением качает она головой. – Что со мной будет через восемь месяцев? А дети? Кто будет с детьми?

Приоткрылась дверь, и заместителю Негоднова сказали, что привезли Ингу Грэмс.

– Ведите! – удивился тот.

– Никак нет, – докладывал вполголоса кто-то, невидимый бабушке, – она просит оставить ее на улице в силу… в силу особых обстоятельств.

Бабушка встала, отстранила от двери заместителя Негоднова и докладывающего и, не слушая криков Зебельхера, пошла по коридору на выход.

– Все в порядке! – помахала я ей рукой от фургона, в котором шофер как раз открыл все двери и окна для проветривания.

– Что это? – Она принюхалась подозрительно. – Над тобой там издевались?!

Даже на расстоянии я вижу, как бледнеет ее лицо.

– Нет, что ты. Это как раз защита от всяких издевательств в запертом помещении, мне Ладушкин ее обеспечил, такой дезодорант, называется «Понос шимпанзе». Ничего, да?

Мы доехали до моей квартиры в том самом фургоне. Бабушка крепко держала меня за руку, ее зрачки были расширены, как бывает от сильной головной боли. Как только я открыла дверь, бабушка прошла в комнату и легла на кровать, не раздеваясь. Я скинула все с себя в коридоре и наполнила ванну.

Через пятнадцать минут пришла к ней, замотанная в полотенце, погладила ее по голове. Лоб был холодный и потный.

– Эй, что ты делаешь? – спросила я шепотом.

– Я умираю, – ответила шепотом бабушка.

– Перестань меня пугать.

– Мы каждый день жизни приближаемся к смерти. Это естественно. Детка, посмотри, пожалуйста, что у меня под левым боком. Неужели это мое сердце выпало и дергается теперь на твоей кровати?

Осторожно поворачиваю бабушку за плечо.

– Это не сердце, – вздыхаю я, а в это время не сумевший освободиться от свитера попугай, придавленный бабушкой, судорожно дергает коричневыми скрюченными лапами. – Это птица.

– Птица счастья?…

– Ты полежи, а я схожу разберусь с этим счастьем.

Ставлю попугая на пол. Кое-как приглаживаю растрепанные перья. Промокаю носовым платком каплю, вытекшую из дырки над клювом.

– Ну-ка, пройдись, – предлагаю я, пока попугай рассматривает меня одним глазом.

Так, походка у него за ночь не улучшилась… Все также опирается на крылья. Еще он стал трясти головой и при этом падать на бок.

Опасаясь, что избитый Ладушкиным о стену и придавленный бабушкой попугай в любую минуту может свалиться замертво, я выношу его в коридор, не одеваясь, как была, в полотенце. Осторожно ставлю инвалида на пол у двери. Звоню.

Я приготовилась утешать заплаканную, потерявшую надежду найти попугая соседку и страшно удивилась, когда увидела ее, накрашенную, улыбающуюся, разодетую и залитую духами так, что сладкая удушливая волна просочилась сквозь дверь раньше, чем щелкнул замок, – со стуком ее каблучков.

– А я вот… Ваш попугай. – Я показываю рукой на раскорячившуюся у моих ног птицу.

Соседка с недоумением и брезгливостью разглядывает того, за чье возвращение она раньше титуловала меня «подарком господа».

– Послушайте, – прикрыв дверь, шепотом просит она. – У меня гости. А эта птица, даже когда была здорова, набрасывалась на каждого незнакомого мужчину, представляете?

– Еще как представляю!

– Вот и прекрасно, вы не могли бы пока взять его себе и положить… ЭТО куда-нибудь в тазик в ванной, а я позвоню попозже и узнаю, где их усыпляют. Ладно? Он же все равно какой-то покалеченный, да? Такие жестокие люди стали, такие жестокие!..

Тяжело дышащий попугай, опирающийся на расставленные в сторону крылья, и я с мокрыми волосами, кое-как обернутая полотенцем, застываем у закрывшейся двери.

– Пойдешь ко мне или сдохнешь здесь, под дверью, чтобы лежать немым укором? – интересуюсь я, покосившись на лифт. Он ползет вверх.

Потоптавшись, попугай медленно тащится к моей двери, я подхватываю его под брюхо и забегаю в квартиру.

– Инга! Иди ко мне. Сядь. – Бабушка похлопывает ладонью по кровати. – Я что-то тебе скажу. Ты не должна пугаться, если в ближайшем будущем останешься одна с детьми.

Я молчу.

– Мы с Питером скорей всего отправимся в дальний путь на следующей неделе.

Я молчу.

– Мое тело меня подводит, я стала забывчивой и плохо соображаю. Лучше не дожидаться, пока превращусь в требующее ухода растение.

– Я хочу, чтобы ты была рядом со мной в любом виде! – Мои нервы не выдерживают. – Я согласна кормить тебя с ложечки и возить в коляске сколько угодно времени!

– Не будь эгоисткой, детка. Ради собственного спокойствия ты предлагаешь мне утешать тебя еще лет десять видом собственной старческой беспомощности? Нет уж, уволь.

– Это ты эгоистка! – Я залилась слезами. – Хочу – живу, пока нравится, а надоело – покончу с собой, да?! Я тебе не позволю! Ты не имеешь права! Постой… Я знаю, что воины не могут покончить с собой! Ну да, я это помню! Они должны умереть либо в честном бою, либо от ран в собственной постели!

– Не реви. Я умру от ран в собственной постели.

– Убью любого, кто посмеет нанести тебе хотя бы одну рану! – заявляю я и добавляю самоуверенно: – Любым предметом.

– Детка, я получила свое за последние две недели. Мне уже не оправиться. Раны так глубоки и тяжелы, что лучше нам попрощаться, пока я в своем уме. Это то, что копошилось подо мной? – Бабушка показывает пальцем на залезающего на кровать попугая. Он ползет, хватаясь за матрац лапами и цепляясь клювом. Взобравшись, стоит несколько секунд, покачиваясь, и падает рядом с бабушкой на бок, поджав лапы к животу и скорчив длинные когтистые пальцы.

– Я всегда думала, что мое сердце белое и умеет летать. – Бабушка протягивает руку и трогает перья. – Видишь, что с ним стало… – Она закрывает глаза.

Я сижу рядом почти два часа, иногда задерживая дыхание, чтобы в тишине послушать ее, прерывистое. Проснувшись, бабушка угодила глазами в фотографию на стене, где долговязый подросток Питер держит на коленках веселую улыбающуюся девочку Золю с косичками.

– Мне пора. – Она села. Завозился попугай. Потягиваясь, он вытянул ноги и растопырил пальцы. Я пощекотала было твердокожую пятку, но попугай ловко ухватил мой указательный палец и слегка сжал его клювом, предупреждая дальнейшие попытки любой близости.

В ожидании вызванного такси мы пили чай на кухне, и бабушка развеселилась, глядя, как попугай, прохаживаясь туда-сюда по кухне, несколько раз наступил мне на ногу, а не получив внимания, стал дергать клювом за рубашку.

– В детстве ты подобрала раненую ворону. – Бабушка погладила мою щеку и подняла попугая с пола к себе на колени. – Лечила ей крыло, гуляла по двору. Это была огромная черная птица, и вы подружились, а когда ворона начала летать, она приносила тебе всякую всячину вроде высушенного солнцем черепа кошки, серебряную ложку, всю в земле, пятак прошлого века. Я думаю, это был ворон.

– Он улетел? – Я подвинула к краю стола печенье. Попугай поковырял его клювом.

– Нет. Он убил парочку цыплят, и Питер от него избавился.

– Тебя послушать, так дедушка Пит, совсем не воин, только и делал, что кого-нибудь пришибал!

– Я этого не говорила. Он действительно весьма далек от воина, но мужскую работу выполнять умел, этому я его обучила. Я вообще всему его обучила. – Бабушка загрустила и потерялась глазами в проеме окна – там, за стеклом, пошел снег.

– Мне пора. – Она встала на звонок в дверь, посадила попугая на стол, и тот сразу же полез клювом в ее чашку. – Поеду, а то как бы Питер не подрался с Лорой.

– Представляю. – Я фыркнула.

– Тебе нужно отдохнуть. Ты плохо выглядишь. Есть где отдохнуть?

– Да. Я поеду с тобой, заберу детей, и мы с ними завалимся в одно место отдохнуть.

– Ну что ж… Отдохнешь – и за работу.

– За работу?

– Надо найти деньги. У тебя неделя. Потом федералы поймут, что я их обвела вокруг пальца…

– Как? Разве ты сегодня не сделала все, чтобы федералы сами нашли деньги?!

– Я сегодня сделала все, чтобы ближайшую неделю они искали их до посинения. Они выяснят, кто из двоих – Владик или Эдуард – приходил к Ханне по понедельникам. Проведут допросы с пристрастием и выявят сообщника – человека из «наружной» слежки. Опять проведут допросы, потом опять… Но ничего не узнают.

– Почему?… – Я чувствую, как по спине ползут мурашки.

– Потому что те, кто отрезал моей дочке и зятю головы, не знают, где деньги. А федералы припишут их незнание скрытости и будут лезть из кожи вон, чтобы все выяснить.

– А зачем они тогда их отрезали? – В ужасе я смотрю, как бабушка надевает пальто в коридоре и буднично копается в карманах.

– Ну, они их отрезали, я думаю… Так, паспорт на месте, газету я отдала… Они их отрезали, чтобы отправить семье. В целях устрашения. Потому что, как ни крути, дети – единственный след к деньгам.

Я – за рулем, Антон и Лора ругаются на заднем сиденье, «дворники» не справляются с налипшим на стекла мокрым снегом, звонит мой мобильный, я все еще не купила наушники к нему, чтобы разговаривать за рулем, уже смеркается, а я плохо помню дорогу.

– Ахинея, только что узнал, что тебя выпустили! Подваливай на вечеринку в клуб сумо, повеселимся!

– Не хочу.

– Я сниму столько толстых задниц, что их хватит потом на весь архив! А ты видела когда-нибудь пальцы на ногах у борцов сумо?!

– Ни-ког-да.

– Ну вот! Сюда подвалила пятерка настоящих японцев килограммов по сто двадцать, где еще такое увидишь?!

– Ни-где.

– Что, тоска заела, я понимаю… Хочешь, подъеду и развлеку тебя? Могу даже отвезти к хозяйке Мучачос, тебе тогда понравилось!

– Лом, спасибо, что позвонил. По-моему, я пропустила поворот. После щита у бензоколонки второй поворот направо или третий?

– Ахинея, будь осторожна! – озаботился Лом. – Смотри, не поддайся его могучей природной силе!

– Его – это кого?

– Того самого умственно отсталого детинушки, который пугает лебедей по утрам на пруду.

– Лом, скажи по-хорошему, какой поворот, пока меня не остановил гаишник и не оштрафовал за разговор во время езды!

– Интуитивно – третий. Я смонтировал ночью фильм для агентства «Секрет», его забрали час назад с аплодисментами. Получил деньги по чеку. Звонил инспектор, ну этот, которого я стукнул, спрашивал, где его невеста. У меня спрашивал, представляешь? По-моему, он был пьян. Неужели нашлась идиотка, которая согласилась…

– До свидания, Лом!

Хозяйка Мучачос, не выразив удивления по поводу нашего прибытия, принесла в большую комнату на втором этаже чистое белье, блюдо с яблоками, огромный пирог с мясом, большой эмалированный горшок и персонально для меня – графинчик с крыжовенной настойкой.

– Удобства только на первом этаже. – Она кивнула на горшок и задвинула его ногой под кровать, которую ловко застилала. – А там сегодня у нас мероприятие, если хочешь, можешь присоединиться. Уложишь детей и приходи.

– Я как-нибудь сама уложусь, – тут же завелась Лора.

Антон откровенно зевал и одновременно поедал пирог.

– Ты, девочка, поспи лучше, – строго заявила Лоре хозяйка. – Это игры для взрослых.

– Покер или преферанс? Во что у вас тут еще по вечерам играют? – не унимается Лора. – В бутылочку на поцелуи?

– А баня будет? – интересуюсь я, зевая синхронно с Антоном. – Я к вам опять из тех же мест, что и в прошлый раз.

– Баня будет топиться всю ночь. Если заснешь, она и утром еще теплая, можешь помыться с утра. Я заметила, что ты не любительница первого пара.

– Я полежу полчасика и спущусь. – Пробормотав это, вдыхаю запах свежего постельного белья и моментально отключаюсь.

Проснулась я от странного звука. Кто-то крикнул, резко и страшно.

– Что тут?… – вскочила я в постели. Подо мной дернулась сетка, и несколько секунд я сидела в темноте, покачиваясь, как китайский болванчик.

– Свиней режут, – спокойно объяснила Лора.

Она забралась коленками на подоконник и разглядывала что-то внизу во дворе.

– Это и есть их интереснейшее мероприятие, представляешь?! Привели двух старичков, вероятно, профессионалов по закалыванию, поднесли им на подносе по рюмочке, развели костер, собрались всей кучей и режут! Правильно, чем еще заняться в глуши в ветреную холодную ночь? Уже двух зарезали. А если с первого раза правильно не попасть в сердце, раздастся такой свинячий вопль! – мечтательно вздохнула она, повернулась, посмотрела на меня, покачивающуюся на кровати, и с удивлением заметила: – Вот уж не думала, что ты так предпочитаешь отдыхать!

Подхожу к окну. Действительно лучше видно, если забраться на подоконник. Внизу у костра суетятся люди, подсвеченные ярким пламенем. Его текучее золото то припадает к земле, то взлетает вверх, высыпая в небо россыпь искр, и тогда все собравшиеся во дворе видны отчетливо. Три человека держат неподвижную тушу животного над огромным чаном, еще четверо несут кого-то брыкающегося, я вижу, как в свете взметнувшегося пламени судорожно, с обреченностью смерти, дергаются устремленные к костру копытца.

– Это они в чан кровь сливают, – разъясняет Лора. – Сольют из всех свиней и сварят кровяную колбасу. Вот в той кастрюле, видишь, старуха складывает кишки. В них набивают вареную кровь, а потом коптят в коптильне. Колбаса, кстати, получается вкусная, особенно если добавить шпика и чеснока.

Зажав рот рукой, я сползаю с подоконника на пол.

– А вообще, красиво все смотрятся. В духе Брейгеля-старшего. – Теперь Лора проявляет к происходящему интерес художника-постановщика. – Смотри, как все персонажи расставлены вокруг огня, какая шикарная подсветка, а кровь кажется черной в свете пламени. А вон там, видишь, кто-то огромный несет на плечах барана!

Поднимаюсь и рассматриваю живую картину огня, смерти и процесс приготовления кровяной колбасы.

– Вот это самец! – вдруг восторженно выдыхает Лора. – Голый по пояс, посмотри только, какая мускулатура!

– Как это – баран голый по пояс? – бормочу я, шаря глазами и уговаривая свой желудок спокойно продолжить переваривание вкуснейшего пирога.

– Да нет же, барана тащит на плечах потрясающий самец!

– А… Это сын хозяйки. – Я увидела Богдана, я его почему-то сразу узнала, когда он снимал барана с плеч и укладывал на землю. По узнанной мною наклоненной голой спине полоснул кроваво-золотой отблеск огня. Лора взвизгнула.

– Сын? Отлично, просто отлично! Теперь понятно, почему ты сюда приезжаешь отдыхать!

– Не кричи, Антона разбудишь.

– Его разбудишь! Это я слышу, как две мышки под полом анекдоты рассказывают, а у Антона чутье и слух, необходимые воину во сне, отсутствуют напрочь. Ты к нему приезжаешь, да? Как его зовут?

– Богдан. – Я отворачиваюсь от окна.

– А вы уже занимались сексом? А какого размера у него член?

– Ты что, с ума сошла?! – опешила я.

– А что тут такого? Моя мама говорила, что, по ее наблюдениям, у крупных мужчин члены совсем…

– Сейчас же замолчи! – прошипела я, косясь на спящего Антона.

– Вот только не изображай невинность, ладно? – тоже перешла на шепот Лора. – Видела я твои фотографии под бельем в шкафу! Кто тебя фотографировал в таком виде? Засланный фээсбэшник? Или твой оператор?

– Павел. – Я сажусь на пол, Лора тут же пристраивается рядом.

– Это Павел покупал такое белье? – спрашивает она, толкнув меня плечом.

Я молча киваю.

– Я сразу подумала, что он. У тебя фантазии не хватит соединить черное, красное и белое. Он был воин, этот твой Павел. Воины обычно не очень выносливы в сексе, им нужно это нечасто, но чтобы было нестандартно, понимаешь.

Поворачиваю голову и всматриваюсь в лицо Лоры. В темноте оно почти неразличимо, я пугаюсь самой себя в этой комнате и провожу по ее лицу пальцами.

– Нет, – говорю чуть слышно. – Не понимаю.

– Ну, это когда с разными причиндалами, извращениями, чтобы потом месяц было что вспоминать и содрогаться. Я в этом плане предпочитаю обделенных мышлением или детей природы. Чтобы без затей, но сильно и долго.

Простонав, я закрываю голову руками и покачиваюсь, пока не пройдет накатившее головокружение.

– Да не падай в обморок. – Лора опять толкает мое плечо своим. – Это же в воображении! Мне придется лет до двадцати только воображать или в крайнем случае утешаться онанизмом.

– Почему?…

– Мне еще расти и расти, – вздыхает Лора. – Я млею от крупных мужчин, но интуитивно понимаю, что для получения от них удовольствия недостаточно еще развита. А неприятные ощущения могут надолго отодвинуть естественный оргазм.

Она в подробностях объясняет что-то о необходимости подготовки женского организма к правильному сексу, а я, в полной прострации, еще ощущаю себя, сидящую на полу, но совершенно теряюсь во времени.

Нам восемь лет, в том июне на берегу моря, рядом – Лаврушка, она ест яблоко и рассказывает свои невероятные предположения о происхождении детей в животах женщин. Наплевав на мои грандиозные познания в области строения человеческого тела и его внутренних органов, Лаврушка с самоуверенностью восьмилетки заявляет, что мужчины засовывают женщинам члены в рот, им так больше нравится, а если женщина хочет ребенка, то сама засовывает себе внутрь крохотных эмбриончиков, которых выбирает, или ей делают их на заказ в клинике.

Я рисую палочкой на песке яйцеклетку и целую стаю головастиков рядом и отчаянно пытаюсь разъяснить процесс оплодотворения и роста клетки. Лаврушка, с каплями сока на подбородке, затирает ногой мой рисунок и смеется. Отчетливо помню отчаяние, накатившее от невозможности объяснить главную тайну жизни. Помню бессилие и стыд, впервые испытанные одновременно, под хруст откусываемого яблока, помню мое озарение – вдруг! – и жалость к Лаврушке, смешавшей в страхе познания мира успокоительные рассказы матери – «…ты не толстая, я сама заказала такую пухленькую девочку!» – и нечаянно подсмотренные любовные игры родителей.

– Лора. – Я притягиваю к себе девочку, кладу ее голову на колени и глажу. – Ты ужасная, непроходимая дурочка.

– Сама такая, – бормочет Лора, но голову не убирает. – Смотри не прозевай его. Слишком уж ты самоуверенна. Думаешь, он тут пасется себе по лугам в одиночестве? Таких неиспорченных детей природы любая умная женщина запросто, после двух бутылок, уложит в постель, так что он проснется уже в загсе.

– Да откуда ты такого нахваталась? – Я смеюсь и, шутя, таскаю ее за уши.

– Но говорить с ним бесполезно, такие крупные обычно – молчуны. – Лора продолжает меня наставлять. – Надо действовать!

– Это точно, говорить совершенно бесполезно. Он глухой и немой… – добавляю я неуверенно.

– Ну-у-у?! – Она подняла голову и восторженно развела руками. – Ну полный улет! Такой самец – и глухонемой?! Бывают же у природы гениальные произведения!!

Заснуть мне больше не удалось. Чуткая воительница, как только добрела до кровати, заснула и тут же стала бормотать во сне и иногда всхрапывать. Вероятно, в эту ночь ей не нужно было спать чутко… или мышей не было… или анекдоты не пошли…

Повертевшись, обнаруживаю на часах половину третьего. Подхожу к окну. Костер затухает. Вокруг него сидят несколько мужчин, курят и переговариваются. Над углями остался закрепленный огромный чан с кровью. В чане мешает длинным половником согбенная старуха, еще две женщины моют в кастрюле, вероятно, кишки, и отжимают их, и полощут, как белье… Что же мне так беспокойно?… Прошлась туда-сюда по комнате. Вытащила было горшок, потом решила, что лучше схожу на улицу.

Сначала я угодила на веранду, залитую светом множества ламп, и вовремя уцепилась руками за перекладину двери и не упала: здесь несколько мужчин и хозяйка разделывали туши убитых животных. Пришлось быстренько развернуться и пройти из кухни в другой выход. Очутившись в совершенно темной холодной пристройке, я на ощупь нашла дверь и, только когда вышла на улицу, пожалела, что не накинула кофту.

Трясясь в трусиках и рубашке, пробежала к сараю, из которого, помнится, выглядывал любопытный бычок. Огляделась. Присела и тут же вскочила. Не знала, что крапива так жалится, даже присыпанная снегом! Кое-как справившись, я хотела уже бежать к дому, предчувствуя тепло перины на покачивающейся сетке, как услышала рядом шаги.

Опять присела. Шаги затихли. Дурацкая ситуация. Еще минуту посижу, и придется встать, чего сидеть, стук моих зубов будет слышен на весь двор. И тут я поняла, что шаги приближаются, только они стали более осторожными. В квадрате света, падающего из окна веранды, я увидела рядом с собой огромного размера сапог. И вдруг так заколотилось сердце, что пришлось прижать его рукой.

Меня подняли вверх из положения сидя, согнувшись. Сначала, обхватив рукой под живот, пронесли несколько шагов, потом перевернули в воздухе, и вот я уже в знакомой позе – сижу, свесив ноги, на сгибе руки немого сына хозяйки Мучачос, обхватив его за шею.

– Добрый вечер. – Я ничего лучше не придумала, как поздороваться. – Я вышла по необходимости, ты меня испугал. Надеюсь, мы идем не в пруд купаться, я и так замерзла до посинения… – Тут я обнаруживаю, что вся горю огнем. Но в пруд все равно не хочется. Куда же мы тогда идем, удаляясь от дома? А… В баню, конечно. Как там Лора приговорила? Обделенный мышлением крупный великолепный самец – дитя природы, обнаружив меня, полуголую, в три часа ночи у сарая, тащит в то самое место, куда уже носил однажды, куда еще меня нести, в самом деле…

Нет, только не это… Не надо так делать! Но трусы уж точно не надо снимать, нет!! Послушался. Я стою в предбаннике в одних трусах, закрыв грудь руками. Что он себе позволяет, в конце концов?! Ему, вероятно, мамочка так объяснила процесс ухаживания, или выхаживания зашибленных следственным изолятором девушек. Интересно, он понимает по губам? Резко дергаю его за руку и говорю, показывая пальцем на свой рот:

– Не надо меня раздевать, я сама! – и обнаруживаю, что ору и жестикулирую.

Мужчина протягивает руку и нежнейше захватывает пальцами мои губы. Потискав их немного, опускает пальцы на подбородок, потом ниже, надавливает указательным пальцем на впадинку внизу шеи. Ноги мои слабеют, в слабом свете лампы я вижу, как краснеет у него лицо. Когда он убрал палец с шеи, меня как будто отключили, я почувствовала, что падаю. Не упала. Меня несут вниз головой в следующее помещение. Я даже не пытаюсь найти объяснение накатившему на меня инфантилизму, я приготовилась уже сказать кое-что, но поняла, что, пока вишу вниз головой, он все равно не видит моих губ, да и что тут можно сказать!.. когда тебя сажают в корыто с водой!

Устраиваюсь поудобней, укладываю голову, свешиваю ноги наружу. Что?… А, трусики. Ладно, снять так снять. Я показываю пальцем на его широченные холщовые штаны. Он молча кивает и стаскивает их, бросает в угол. Сюрприз: он без трусов. А Лора уверена, что таких великолепных самцов можно уговорить только с двумя бутылками. Ничего подобного, достаточно побегать по двору в холодную ночь поздней осенью в одних трусах и рубашке. Интересно, как на него, сына природы, действует забой скота? По крайней мере в данный момент особого эротического возбуждения не наблюдается. Натер лохматую мочалку и намыливает мою ногу. Намылил. Смыл. Еще раз намыливает. Теперь – руку. Нет, так не бывает. Я представила, как он ставит меня в корыте и намыливает все остальное, и вдруг поняла, осмотрев его близкий спокойный член, что он моет меня, как ребенка!

Так оно и было. Меня поставили, намылили, смыли, потом еще раз намылили. Потом отнесли в парилку, слегка похлестали вениками, окатили холодной водой, потом горячей, потом опять – холодной. Стало скучно. Пока меня, обмотанную простыней, тщательно промокали, я потаскала его за нос, потом зажала ноздри. Стоя на скамейке (после тщательного мытья меня обмотали простыней, перенесли в предбанник и поставили на скамейку), я обнаружила, что наши головы находятся на одном уровне, и постаралась запомнить его лицо, с открытым ртом – нос я все еще зажимаю, с веселыми глазами, широкими густыми бровями, вдруг сердито нахмурившимися, чтобы ребенок не баловался, и глаза тут же показали, что это в шутку. Передний зуб у него чуть-чуть сколот. Оставляю в покое нос и трогаю пальцем скол. Мужчина тут же услужливо ощерился и продемонстрировал остальные зубы. Зубы у него в порядке. Вздыхаю. Кому рассказать – не поверят! Неужели Лом был прав и он – умственно отсталый? Все. Процесс вытирания закончен, меня посильней заматывают в простыню, теперь обе руки укутаны, не пошевелить, а его большая ладонь захватывает мой затылок, приближает лицо к губам, и губы эти осторожно трогают мои щеки, веки, нос и вдруг замирают у моих губ. Так близко, что я слышу их жар и цепенею. Больше всего на свете я хочу, чтобы меня наконец размотали и…

Не размотали. Замотанную в простыню, меня несут теперь по-другому – как младенчика, у груди, покачивая, но без «баюшки-баю». Описать, что я в этот момент чувствую, невозможно, краем сознания иногда отмечаю, что навстречу попался кто-то из команды забойщиков скота, потом – мамочка Богдана, она велела, чтобы сын надел штаны и прекратил шляться по дому без дела. В четыре часа ночи. То, что он, голый, тащит меня в простыне на второй этаж, – это так, шатание без дела и без штанов.

Совершенно изнемогшая от ненормальности происходящего, озверевшая от подобного обращения и незавершенности самой великолепной любовной игры, в которую мне приходилось играть, я поворачиваю голову и впиваюсь изо всех сил зубами в грудь мужчины. Остановился. Напряг мышцы груди и покорно ждет. Он что, думает, я решила так поужинать? Я уже собралась заорать во все горло от отчаяния и желания прибить этого идиота, но он закрыл мой рот губами. Поцелуя как такового не получилась, потому что я почувствовала соленый привкус, отстранилась и обнаружила, что его рот в крови. Облизываю свои губы. Я прокусила ему грудь. Что со мной происходит, черт возьми?! Где я и что вообще делаю?

Мне стало так жалко себя, замотанную в простыню и дрыгающую ногами, укусившую до крови идиота, намылившего меня во всех местах, облитую вчера поносом шимпанзе, меня, которой, вероятно, скоро предстоят очередные и самые страшные похороны, проспавшую две ночи в тюремной камере, подставившую себя двум потерявшимся детям – детей мне тоже стало очень жалко, и бабушку, и даже замученную дрессировкой шимпанзе – так жалко, до истерики и ведра слез. Все кончилось хорошо – я зарыдала, обильно поливая слезами полоску стекающей крови на груди сына хозяйки. Меня уложили на перину, укрыли одеялом и даже покачали прогнувшуюся сетку. Дети, конечно, от моих криков и рыданий проснулись, Лора, правда, почти не участвовала в утешении, она глаз не могла отвести от голого Богдана, но все равно, даже не глядя, нащупала мою голову и гладила по волосам, а когда Богдан ушел и Антон, поплакав со мной немножко, тоже угомонился и лег в кровать, она легла рядом со мной и немедленно стала выяснять, как именно у меня с Богданом все было. Узнав, что ничего не было, прижала мою голову к себе и разрешила:

– Тогда, конечно, плачь!

Я проснулась, как от толчка. Нащупала на стуле свои часы. Около семи. Ладно, если уж я проснулась, надо все основательно проверить. Натягиваю на себя свою одежду, еще прихватываю в коридоре чей-то ватник, одалживаю сапоги. И вот, с трудом передвигая ноги в огромных сапогах, я иду к пруду и на фоне светлеющего неба и тонкой розовой полоски у горизонта выгляжу на пригорке, вероятно, как навозный жук, ползущий куда-то на задних лапах.

У пруда стоят двое мужиков, курят и переговариваются. Один из них держит сапоги, другой – ворох одежды. Я осматриваю серую поверхность воды, и в это время Богдан выныривает на середине пруда. Мужики загалдели, один что-то доказывает, другой категорично требует: «Проиграл – плати!»

Плетусь к дому. Итак, он купается, похоже, в любое время года. Зимой, вероятно, приходит на пруд с ледорубом, чего еще ждать от мужика, вытворяющего такое в бане с голыми девушками.

Хозяйка позвала меня в кухню и вручила огромную чашку кофе. Она варит его в кастрюле. Еще бы, я насчитала семь… девять человек за столом. Стараются откровенно меня не разглядывать, а те взгляды, которые я отлавливаю, какие-то жалостливые.

– Я как раз рассказывала, что ты взяла на воспитание детей своей тетки. – Хозяйка подвигает ко мне кувшин со сливками. Я уже знаю, что они не льются, и ищу глазами чистую ложку на столе. – Как жить-то будете? Ты небось своими фильмами на троих не заработаешь. Девчонка опять же с причудами. Мальчик, я думаю, неприятностей не доставит, а девчонка – огонь!

Место ее сына не занято.

Весь дом пропах кровью. Или сырым мясом. Опускаю нос в чашку и с наслаждением вдыхаю запах крепкого кофе. Именно в этот момент я решила, что она мне нравится. Хозяйка мне нравится. Мне нравится, как она курит и разговаривает одновременно, как варит кофе, как почувствовала с одного взгляда детей, мне нравится ее посуда, занавески на окнах, холодная зелень ее глаз, и черные волосы, и профиль постаревшей персидской княжны.

Пока она вынимает из духовки пирожки, я жадно ее разглядываю и вдруг ловлю себя на сравнении. Ксения и Ханна… Свекровь и невестка. Из отрывочных разговоров я поняла, что привязанность их была такой сильной, что в один прекрасный день Ксения честно сказала мужу, что любит Ханну и спать с ним будет уже как бы изменяя той. Они с Ханной понимали друг друга с полуслова, не просто с жеста, а с намека на жест.

Когда бабушка сердито выговаривала своей дочери, чтобы она прекратила портить жизнь свекру («…ты только представь меру своей стервозности! Ты, похотливая кошка, не можешь залезть в постель к Питеру и отнимаешь у него жену!!), Ханна смеялась. „Мама, – смеялась она, – да ты испорченней меня! Нам просто нравится запах друг друга, и жесты, и голос! Какая постель? Нам нравятся одни и те же книги, песни, цвета и духи, и все! Я – это несвершившаяся Ксения!“

– Называй меня Мариной. – Хозяйка уже ставит на стол блюдо с пирожками. Она по-своему поняла мой застывший, заблудившийся взгляд. – Это мой свекр, – кивает на огромного широкоплечего старика, – Богдан в него пошел. Это сват, это сватья, это племянник с женой, это сосед, это дочка соседа, она помогала с колбасой. Сохнет по Богдану, но он на нее не западает. Да ладно краснеть! – прикрикнула Марина на заалевшую тихую женщину. – Мы, считай, родные. Если ты приглянешься Богдану, – кивает мне хозяйка, – она тебя постарается убить, не смотри, что тихоня, она сильная и себе на уме. Ну что, по рюмочке и за работу?

Все загалдели – пришел Богдан. Рядом с тарелкой и чашкой на столе его красные обветренные руки кажутся чудовищно огромными. Чтобы не смотреть ему в лицо и, чего доброго, не заалеть, как дочка соседа, шарю глазами по кухне и натыкаюсь на веселый взгляд хозяйки. Она кивает. Беру свою чашку и иду за ней в комнату.

Меня Марина усаживает на диван, а сама приседает напротив и внимательно вглядывается снизу в мое лицо.

– Я тебе понравилась, – констатирует она. – Наконец-то я тебе понравилась! Слушай, что скажу. Не обижайся на него. Он не дурак, просто с принципами.

– Да-а-а?…

– Он тебя пальцем не тронет, пока не обвенчаетесь. На руках затаскает, заласкает, убаюкает, но не тронет.

Вот это называется – влипла.

– А венок невинности, – я очерчиваю над головой круг, – венок невинности при этом должен быть?

– Не смущайся. Что я, современную молодежь не знаю? Какой венок? Ты же жила без него как-то, и дальше жить будешь, если удерешь. Это я так называю – венчание. А для него это – обещание, зарок, ну, понимаешь? На всю жизнь, значит, и в горе, и в радости. Можете в чулане запереться и друг другу в этом поклясться. Какая разница? Это вы мне сердце согреете, если в церкви кольца наденете.

– Послушайте, Марина… У меня сейчас очень все сложно, проблемы, неприятности, я не знаю…

– Неприятности лучше преодолеваются, если ночью с кем-нибудь любишься. Тогда с утра жизнь пьется в охотку.

– Я должна буду жить с детьми, я…

– А что плохого в детях? Кто скажет – чужих двое, так ведь своих будет еще четверо.

– Я не умею жить в деревне, я никогда не убивала животных для еды, даже кур…

– А кто тебе позволит убивать? На это есть мужчина. Богдан у меня, слава богу, рукой тверд, нож и ружье держит, как настоящий воин, и просто кулаком зашибить может, если сильно рассердить. Ты пей кофе, остынет. Вот так…

Я поспешно заглатываю кофе, смотрю в зеленые глаза хозяйки и замираю, пока она осторожно вытирает мне губы салфеткой.

– Ты многое не понимаешь, вот, к примеру, кухня… Готовить умеешь?

Вспоминаю количество народу за столом, процесс приготовления кровяной колбасы и в ужасе трясу головой, потом вспоминаю о своих кондитерских экспериментах и прячу глаза.

– И не надо. Кухня – моя. Выбери Богдан дочку соседки – мне придется уйти, иначе мы с ней друг друга сковородками поубиваем, а ты мне по сердцу, оттого что не полезешь на мою кухню. И стряпня тебя моя радует, и не осудишь ты меня, если что, у самой нос в пушку, так ведь?

Трогаю нос. Вспоминаю черно-красно-белое белье с кружевами, длинные перчатки и туфли на тончайших шпильках к ним в пару.

До обеда Лора отстреливает из охотничьего ружья жестяные банки на поваленном дереве в лесу, Антон вертится на кухне, я каждые полчаса дегустирую очередное колбасное изделие – «эту еще попробуй, кажется, чеснока переложили… закуси огурчиком, а то шейку не распробуешь…» – и к полудню понимаю, что если немедленно не уехать, то распухну от обжорства и соглашусь на любые клятвы и обещания, потому что видеть, как он колет дрова во дворе, больше не могу – по пояс голый, замирающий с поднятым колуном и вдруг переводящий глаза на окно, за которым я затаилась, борясь с отрыжкой и изнемогая от самой настоящей похоти.

– Мне надо уехать. – В ужасе я смотрю, как хозяйка накрывает стол к обеду.

– Ты же и не ела ничего. Хотя бы пообедайте.

– Нет! Только не это.

– Ладно. Иди полежи в закутке, а я покормлю детей. Приспичило тебе, да? А ты хочешь подумать на расстоянии, все прикинуть. Я понимаю.

– Не то чтобы приспичило… Но что-то со мной не так.

– Это понятно, что не так, он кого хочешь доведет. Красивый, да?

– Красивый? – Я удивляюсь, потому что такое прилагательное последний раз применила, когда мы с Ломом разглядывали южноафриканского таракана. – Да он просто невозможный. Он!..

Я бы назвала его извращенцем, но вовремя одумалась. Все-таки мы с Мариной еще не настолько близки, чтобы обсуждать эротические экспромты ее сына.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивает женщина, оглядывает меня с ног до головы и усмехается.

– Что? – тут же завожусь я. – Что смешного?!

– Да нет, ничего. Ты сегодня очень хороша, горишь просто.

В машине Лора потребовала немедленного объяснения столь поспешного отъезда.

– Мы только нашли с ним общий язык, – заныла она. – Я сбила шесть банок из девяти…

– Никаких общих языков. Никаких заигрываний. Это мой мужчина, запомни.

– Класс! Он будет называть меня доченькой и сажать на колени?

– Жеребенок, – шепотом говорит Антон. – Рыжий жеребенок, он настоящий.

– И что? – не может успокоиться Лора. – Вырастет в лошадь, будут на нем навоз возить или дрова из леса!

– Не будут! – тут же покупается Антон. – Я не разрешу!

– Ох, простите, ваше величество, я и забыла, что вы у нас все решаете.

– Он будет мой, если Инга захочет там жить. Инга, тебе ведь все равно, где жить?

В зеркале я вижу умоляющие глаза мальчика.

– Что плохого, если лошадь что-то привезет. Это же деревня. Если ты хочешь там жить, должен понимать, что любимую свинку на зиму зарежут на мясо, жеребенка заставят привезти дрова из леса, а пописать ночью придется в горшок.

– Подумаешь, – не сдается Антон. – Я уже три года писаю в горшок, видел на монастырском хуторе, как режут свиней, но Богдан мне сказал, что жеребенок будет мой.

– Прекрати. Он не мог ничего тебе сказать.

– Он показал, – шепчет Антон. – Я спросил, сколько стоит такой жеребенок, а он показал на тебя.

– Правильно, продай любимую тетушку за коня! – взвилась Лора. – Мужики такие сволочи!

– Лора, не доводи брата, – пресекла я начало ссоры. – А ты должен понять, что все имеет свою цену. Если я приравниваюсь по стоимости к жеребенку, мне и решать.

– Я не поменяю тебя на коня. Я только хочу его купить! – Антон отчаянно старается не заплакать, в зеркале я вижу его напряженное лицо и понимаю, что в данный момент по всем статьям проигрываю жеребенку, и он это понимает, и ему ужасно стыдно.

– Богатенький Буратино, – шепчет Лора. – Где же ты зарыл свои денежки?

– Ребята, соберитесь, нас ждут великие дела. Мы сейчас поедем к вам домой, осмотрим квартиру, и вы мне расскажете все, что вспомните, о любом следе этих денег. У нас неделя, если не уложимся…

– Надоело, – громко заявляет Лора. – Мне надоело постоянно говорить о деньгах. Создавалось такое впечатление, что мама вообще перестала думать о чем-то еще. Деньги, деньги! Что мне говорил Руди тогда, в четверг, когда мы катались в парке на пони? Что он мне подарил? Куда мы ходили? Показать на плане Мюнхена все эти места и нарисовать крестик!! – Лора стучит кулачком по сиденью. – Я стала серьезно думать, что мамочка сбрендила. Чем больше она пыталась разгадать, куда Руди дел деньги, тем сильней впивалась в меня, твердо уверенная, что именно мне дядюшка подал какой-то знак, оставил код, только запрятал его так, что не найти!

– Не кричи!

– А ты что тут развалился? – набрасывается Лора на брата. – Тебе Руди подарил больше вещей, чем мне!

– Мой свитер с оленями уже весь растрепали, робота разобрали на части, а рюкзак изрезали на кусочки, – вздыхает Антон.

– Мою косметичку тоже, – кивает Лора. – Набор теней расковыряли, тетрадь мама просветила какой-то лампой, потом макала в раствор, книжку изодрала на страницы, страницы разложила на полу, и мы два дня искали ключевые слова!

– А куклу помнишь? – подсказывает Антон.

– Куклу я отстаивала не на жизнь, а на смерть. Мы с мамой подрались. Она, конечно, обещала, что купит такую же, как только найдем деньги, но я знала, что она врет!

– Почему? – Я удивилась, когда заметила, что Лора еле сдерживает слезы. – Если кукла из Германии…

– Да такую куклу купить невозможно! Ее сделал кукольник Фрибалиус! Это кукла моей прапрабабушки, у нее были деревянные руки и ноги, но они сгибались в коленках и локтях, представляешь?! Еще она стояла, сама!

– Она ночью спускалась со шкафа и ходила по комнате, – заявил Антон, понизив голос до шепота. – Точно! Еще у нее были настоящие человеческие волосы, это правда, Лора, скажи! Мы подожгли один волосок у нее и у Лоры, пахло паленой шерстью!

– Да, и волосы настоящие, и платье с баварскими кружевами, которым больше ста лет, а башмачки?! Ты помнишь ее башмачки на каблучках?! Она ночью ее всю разобрала, всю, пока я спала! Она сошла с ума, она выдергивала у куклы волосы и считала волоски!

– Лора, успокойся, это всего лишь кукла, по-моему, ты никогда не играла с ними, я не помню…

– А я с ней не играла! – кричит Лора. – Она жила у меня временно, Руди отдал, сказал, что это семейная реликвия, чтобы я ее берегла! Как я могла играть с куклой Энгельгарды?!

– А кто это, Энгельгарда? – интересуюсь я осторожно.

– Да что с тобой разговаривать, – отворачивается Лора.

– Это бабушка нашей бабушки, страшная женщина была, мне Питер говорил, – объясняет Антон. – Он говорил, мужиков перебила – не сосчитать.

Лора прикусывает нижнюю губу, чтобы не снизойти до скандала или объяснений.

Так, с перекошенным злостью лицом и прикушенной губой, она и вошла в квартиру своих родителей. С порога прошла в комнату, села в кресло и застыла. Антон, напротив, снял ботинки, разделся и прямиком отправился в спальню.

– Посмотри вокруг, – попросила я Лору. – Здесь провели много обысков, рылись в личных вещах, что-нибудь не так?

– Откуда я знаю, как должно быть? Я знаю, какие у матери были наряды, она приезжала каждый раз в новом платье или костюме. Я знаю несколько ее украшений, бриллианты, рубины.

– Никаких бриллиантов, – удивилась я. – Была шкатулка в шкафу, но там только бижутерия. Неужели твоих родителей убили, чтобы ограбить?…

– Она не держала это в шкафу. Это было в тайнике.

– В сейфе?

– Нет, здесь в квартире. – Лора встает и идет в кухню. Приседает. Берется за плинтус внизу выступа воздуховода, тянет его, и плинтус оказывается краем выдвижной полки. Вытаскивает фанеру, засовывает два пальца в образовавшуюся щель, что-то подвигает, и вдруг нижняя часть стены воздуховода открывается дверцей примерно восемьдесят на восемьдесят сантиметров. В темноте воздуховода, в пыли, на сетке стоит металлическая коробка с крышкой.

– Замок, – озадаченно говорит Лора. – Не помню про замок. Если есть замок, значит, должен быть ключ…

– Был тут один ключ, но он от сейфа, – бормочу я, разглядывая небольшой навесной замок.

Мы застываем, присев у металлического сундучка, потому что раздается страшный грохот.

– Антон! – закричала я, бросилась из кухни и была сразу же повалена на пол. Я примерно закрыла голову руками, как мне и приказали страшным громким голосом, и, пока лежала, успела сосчитать шесть пар ног в омоновских ботинках. Когда рядом положили Лору, она посмотрела на меня странным застывшим взглядом. Я не знаток условных взглядов женщин-воинов и на всякий случай приказала ей глазами лежать спокойно и не делать всяких глупостей, типа нападения на спецназовца с целью завладеть его оружием.

– Можете встать, – раздался рядом спокойный, уверенный голос. – Полковник Негоднов. Вас беспокоит отдел по борьбе с международным терроризмом УПС… ФСБ. – Он назвал еще столько букв аббревиатуры, что я бы не запомнила их, даже если бы смогла расшифровать, а закончил знакомым словом: – России. – Перед моим носом развернулось и тут же схлопнулось красной бабочкой удостоверение. – Девочка, не бойся, – он похлопал по плечу трясущуюся от ненависти и унижения Лору, – мы не страшные. Мы умные. Имеете ключ от ящика?

Я покачала головой. Не имеем, значит. Лора сцепила зубы и стиснула пальцы, вероятно, чтобы не дать им расшалиться.

– Вскрывай!

Легким движением большого ножа с зазубренным лезвием мужчина в пятнистой форме сдернул дужку замка. Открыли крышку. Первое, что я увидела, была маленькая лысая головка из странного, похожего на розовый воск, материала с кое-где свисающими прядями светлых волос. На меня смотрел полуприкрытый нежно-голубой искусственный глаз, вспухшие, словно выставленные для поцелуя губки с облупившейся краской, вздернутый носик с отбитым кончиком и пустой провал второго глаза.

С обеденного стола все убрали, и вот содержимое металлического ящика равномерно распределено по его поверхности. С изумлением полковник Негоднов трогает пучок шерстяных ниток – все, что осталось от свитера Антона. Пустые металлические поддончики, в которых когда-то были тени, с остатками разноцветной пыльцы, рассыпались в разные стороны. Перекореженная тетрадь, по виду как после стирки в стиральной машине. Листки книги, с вырезанными кое-где словами, и вырезы эти вызвали у полковника и его команды оживленный интерес. Распотрошенные картонки переплета. Дорогая брошь – серебро – и огромный рубин в россыпи мельчайших бриллиантов вокруг. Серьги старинного вида, угрожающе пронзающие свет лучами прозрачных камней. Пучок свалявшихся светлых волос, его удивленно потрогал кто-то из команды, под ним оказались два перстня, явно на мужские пальцы, один – печатка. Рядом – два крошечных бархатных башмачка на деревянной подошве, с каблучками, один – разодран, а каблучок расщеплен. Два капроновых чулка, кожаная перчатка, флакон духов синего стекла с выгравированной буквой F, пистолет, запасная обойма, тюбик губной помады, записная книжка с золотым карандашиком на веревочке, несколько крупных жемчужин, а также части рук, ног, тело и голова старинной куклы в обрывках шелка и кружев.

– Та-ак, – удовлетворенно кивает Негоднов. – Описать, упаковать, передать фактурщикам!

– Там есть очень дорогие вещи, – решилась я. – Пригласите понятых, пожалуйста.

– В целях безопасности обойдемся без понятых. Распишитесь вы. Я бы на вашем месте вообще поменьше людей привлекал к этому делу, вы меня понимаете? Столько желающих вертится вокруг, кто знает, может, за дверью сейчас стоит тот, кто поставил, к примеру, вот этот жучок. – Полковник подходит к выключателю на стене и ловко поддевает ножом то, что я приняла за шуруп. Протягивает мне на ладони крошечную металлическую кнопку и, честно глядя в глаза, заявляет: – Это не мой отдел ставил. Это не наши системы, вы меня понимаете?

Я смотрю сквозь коридор, в открытую дверь, и, вероятно, мое лицо захлестывает такое отчаяние и желание кого-нибудь побить, что даже Лора, любительница выяснять отношения именно таким образом, предостерегающе берет меня за руку.

Мы молча наблюдаем, как сотрудники Негоднова загружают все вещи обратно в коробку, с максимумом предосторожностей, и только я вспомнила об Антоне, как люди у стола дернулись и схватились за оружие. Потому что раздался громкий возмущенный вопль.

Бегу в комнату и вижу беснующегося в руках двоих здоровенных мужиков Антона. Он почему-то весь в грязи, висит между ними, исступленно дергает ногами и кричит так, что Лора затыкает уши.

– Ключ! – кричит он, захлебываясь. – Мой ключ! Отдайте немедленно! Отдайте мой мизинец! Вы сволочи, это мой мизинец! Не трогайте меня!

– Поставьте мальчика, – приказывает Негоднов. Антона ставят на пол, и он сразу же бросается на полковника, колотит его кулаками и кричит.

– Мальчик. – Полковник старается захватить грязные, в земле, руки Антона. – Мы сейчас успокоимся и скажем тихо и внятно, что нам надо, ладно?

– Мой палец, – тяжело дыша, требует Антон. – Верните мизинец бога! Он мой!

Я смотрю в открытую балконную дверь и вижу засыпанный землей пол балкона, и перевернутый цветочный ящик, и кота соседки, с буддистским спокойствием сидящего на перекладине, защищенного от нашего шумного мира светом прозрачнейших желтых глаз.

– Выпей еще. – Лора протягивает мне рюмку, я отвожу ее руку. От запаха валерьянки меня уже тошнит. – Пей, а то у тебя сердце не выдержит!

– Выдержит.

– Не выдержит. Мне мама говорила, что ты умница, только сердцем слабая, пускаешь в него всех подряд.

– Выдержит!

– Давайте вызовем милицию, – предлагает все еще возбужденный Антон. – Это же просто ограбление какое-то!

– Вообще-то да, – кивает Лора. – Драгоценности ушли.

– При чем здесь драгоценности? Они забрали мой мизинец бога!

– Да отвали ты со своим мизинцем, – отмахивается Лора. – Заколебал. Нормальные маменькины сыночки должны собирать марки или железную дорогу. А ты? То заспиртованная лягушка, которая, кстати, жутко воняла, то наколотые жуки, теперь еще мизинец. Ты знаешь, что это такое? – спрашивает она меня. – Это настоящий засушенный палец!

Я киваю:

– Да. Это я нашла ключ в цветочнице на балконе. Извини, Антон, все с этим ключом так завертелось… Они думали, что Ханна держит что-то важное в сейфе, захватили банк, была перестрелка…

– Вот идиоты, – не выдерживает Лора. – Ну и как, их рожи здорово перекосило, когда они открыли этим ключом сейф?

– Не то слово, – вздыхаю я.

– Жаль, мама не видела, – вздыхает Лора.

– А они могут мне вернуть мизинец бога, если он им больше не нужен? Это же не брошка дорогая, не кольцо, он нужен только мне!

– Грязный вонючий палец дохлого лонгобарда, – констатирует Лора. – И после этого ты уверяешь меня, что боишься ночью спать без света? Ты куклу видела? – поворачивается она ко мне. – Видела, что сделала моя мамочка? Они чокнутся разбирать последствия ее шизофренических припадков, эти шерстяные нитки свитера, мы их раскладывали по порядку: желтый – к желтому, синий – к синему и так далее. Ведь мы их измеряли! Длину каждой нитки разного цвета! Записывали цифры и сидели потом долго, думали, куда эти цифры приткнуть. Мама все записывала в блокнотик, приблизительно так: «44Ж, 75С и 8 по 12К и Кор». «Кор» – это коричневый, коричневый и красный на одну букву, поэтому «К» – красный, а «Кор» – коричневый. Теперь их шифровальщикам будет чем заняться!

– А мне нравилось, – вступается за мать Антон. – Она сказала, что мы ищем клад, и я разматывал свитер. Рюкзак, правда, жалко, но мама сказала…

– Размеры лотков из-под теней, ширина, длина и высота в миллиметрах, – перебивает Лора. – С буквами, обозначающими цвета, опять – «Ж», «Г», и так далее! А все маркировки со свитера, рюкзака, теней! Они в блокноте идут отдельной статьей. А какое счастье навалилось однажды субботним вечером, когда мы узнали, что если расположить все эти «Ж» и «К» в алфавитном порядке с приставленными к ним цифрами – метражом ниток, и сложить, и поделить на количество цветов, то получится число, в которое Руди родился, а год, в который он родился, получится, если это все сложить и умножить на восемь. – Лора ложится на белый ковер и раскидывает руки в стороны. – Вот дурдом был, еще тот. Привезет сюда на побывку на субботу и воскресенье, а выйти никуда нельзя, чтобы нас не увидели.

– Меня она возила под сиденьем, а Лору в багажнике, – кивает Антон.

– А что все это время делал Латов? – возмутилась я. – Он что, с вами считал?

– Нет. Папочка наблюдал со стороны и посмеивался. – В голосе Лоры чувствуется напряжение, когда она говорит об отчиме. Не просто раздражение, как на мать, а именно подавляемое напряжение.

– Папа говорил, что, когда понадобится, ты все найдешь. – Антон подошел и положил руки мне на плечи, потом сел рядом на ковер.

– Но с другой стороны, его можно понять, – продолжила Лора. – Мамочка, ранее не обращавшая на нас никакого внимания, стала проводить с детками все свободное время. А что она там расковыривает, делит, умножает, а нехай ее! Субботу и воскресенье мы распарывали, ломали, измеряли и считали. «Так, дети, свитер истребован до нитки, теперь займемся рюкзаком Антона! Мы найдем это число, мы его найдем!!» А все остальные дни недели мы должны были вспоминать, что Руди нам говорил, куда возил, чем кормил.

– Но она же не всегда была такая чокнутая, – тихо замечаю я.

– Не всегда. Слава богу, пока Руди не убили, мамочка не обращала на нас никакого внимания, – вздыхает Лора. – Так что мое раннее детство можно даже назвать счастливым в своей стандартности.

Лора показывает пальцем на торшер. Осторожно встает, крадется на цыпочках и щелкает ногтем по подозрительной кнопке на ножке лампы.

– Я где-то видела в кино, у слухача от такого в ушах страшно грохочет! – замечает она удовлетворенно и, спохватившись, закрывает рот рукой. – Разболтались, – кивает укоризненно, – надо было пойти в ванную и включить воду!

– Пусть слушают. Нам нечего скрывать. Собирайте необходимые вещи, – встаю я. – Поедем ко мне. Или здесь останемся?

– Не-е-ет!

Хором.

Первое, что мы увидели, открыв дверь моей квартиры и включив свет, – это гордо прохаживающегося по коридору попугая. Он явно требовал похвалы.

– Смотри! – присел Антон. – Такие же кнопки, как у нас!

На полу валялись четыре металлические утолщенные кнопки и одна пластмассовая, с усиком.

– Неужели все прослушки нашел и отковырял? – присела Лора. – Ну ты силен, Одиссей.

Попугай прошествовал в комнату, забрался на стул, и я отметила, что он двигается гораздо лучше. Со стула – на сервант. Сердце мое замерло. Он подергал клювом слегка выдвинутый ящик и издал победный крик. Лора подошла и дернула ящик на себя.

– Ты только посмотри, что эти нахалы засунули сюда…

– Это мое, – подбежала я и задвинула ящик с отверстием для мини-камеры.

Объектив этой камеры был направлен на мою грандиозную кровать, камеру принес Павел, он говорил, что это – подарок благодарного военного за операцию. Перегонять потом наши записи путем компьютерной обработки на нормальную кассету мне приходилось самой, не Лома же просить. Монтировала подобную развлекаловку для своего возлюбленного я тоже сама, за полтора года интересных кадров набралось на час тридцать пять. Добавила интимные подробности процессов размножения у китов и слонов, подработала наложения, получилось два десять, и теперь, если эту кассету обнаружат коллеги Павла по секретной работе в отделе внешней разведки, жена или его возлюбленная Среда (реакция Пятницы меня почему-то совершенно не интересовала), будет стыдно. И Ладушкин уже с полной уверенностью запросто припаяет статью по изготовлению порно безо всяких вопросов после этого слова. Но особенно меня удручало, что об этой кассете могут узнать дети.

Я решительно открыла ящик, выдернула камеру, пошла в кухню и с силой бросила ее в мусорное ведро.

Процокавший за мной когтями по полу попугай издал удивленное квохтанье.

– Ты проявил чрезмерное рвение! – шепотом объяснила я.

Попугай задрал голову вверх. Я тоже подняла голову и посмотрела.

– Не может быть!.. Но как ты туда добрался?

Гордо прохаживаясь передо мной туда-сюда, изредка бросая быстрые взгляды, попугай намекал, что одну из прослушек он снял с позванивающего металлического «ветерка», свисающего с потолка недалеко от форточки.

– Телефон! – кричит Антон.

Я не виновата!.

– Я слышал, – сообщает в трубку Ладушкин, – что тебя отпустили. Могла бы и позвонить. Еще я слышал, что федералы наконец-то нашли тайник в квартире Латовой и этот тайник им сдала ты. А еще я слышал, что теперь у них в отделе по международному терроризму восемь фактурщиков работают с вещественными доказательствами и шесть кодировщиков с записями в обнаруженном в тайнике блокноте. А еще…

– Хватит уже, – перебиваю я Ладушкина. – Скажи что-нибудь интересное.

– Я у твоего подъезда. Можно подняться?

– Нельзя. Я устала.

– А я уже при исполнении и спрашиваю так, для проформы. Так что, Инга Викторовна, не отлучайтесь из квартиры, уже бегу.

Иду к двери, распахиваю ее и с удивлением слышу, что действительно бежит по ступенькам! Пожалуй, инспектор восстанавливается быстрее зашибленного им попугая. Попугай еще не летает.

– Все в сборе, – потирает Ладушкин руки. – Садитесь. Рассказывайте.

Я и дети молча смотрим на инспектора. Стоим.

– Ну что же вы. Разве мы не друзья? Разве нас всех вместе не облила поносом поганая обезьяна? Сообща преодоленные трудности укрепляют дружбу!

– Вкусная была дыня, – заявляет Лора, прищурившись, – а вообще, я вас плохо помню, дяденька!

– Зато я тебя запомню на всю жизнь, – трогает Ладушкин свой нос.

От всех его увечий остался небольшой пластырь на лбу. Ищу глазами попугая. Не нахожу. Хорошо, конечно, если он только спрятался при звуках голоса инспектора, а не сидит в засаде, чтобы внезапно напасть.

– Мальчики-девочки, – спрашивает Ладушкин, заискивающе поглядывая на детей, – а вы вообще гулять ходите?

– Они никуда не пойдут. – Я обнимаю Лору и Антона за плечи. – Одни – никуда!

– Но где-нибудь вдвоем нам можно уединиться?

– Выбирай, кухня или ванная?

– Кухня, – сразу же решает Ладушкин.

– А я очень умная и много всего знаю, – предлагает Лора свое присутствие.

– Не сомневаюсь! – Инспектор захлопывает перед ней дверь кухни.

Он проводит ладонью по столу, оглядывается в поисках тряпки, не находит и протирает стол полотенцем. Открывает портфель, достает бумаги, ручку и калькулятор.

– Садитесь, Инга Викторовна.

Мне предлагается табуретка рядом с ним. Вздыхаю и сползаю спиной по стене на пол.

– Спасибо, мне так удобнее.

– Если вы поможете следствию и обнаружите, где находятся деньги ФКА, то получите вознаграждение в размере восемнадцати процентов от суммы, – объявляет Ладушкин.

– Если я обнаружу, где находятся эти деньги, я получу их все.

– Зря, – осуждающе смотрит на меня Ладушкин. – Ничему-то мы не учимся, выводов из сложившейся ситуации не делаем, ну почему мы такие бестолковые, а?

– Уж какие есть!

– А сколько людей уже погибло, считали? Вы что думаете, они были глупее вас?

– Они были воины, а Руди прятал деньги с расчетом на будущее. А будущее у нас, лонгобардов, обеспечивают хранительницы очага.

– Ну и что? На какое будущее? – не понимает Ладушкин.

– В роду осталось двое мужчин. Мой отец не в счет. Дедушка Питер и сын Ханны Антон. Если моя тетка, исключительный воин, не смогла найти эти деньги, значит, Руди хотел, чтобы она их не нашла. – Я задумываюсь, вытягиваю ноги, расставляю в стороны и шевелю пальцами. – А это значит… Он не мог их запрятать так, чтобы вообще никто не нашел, правильно?

– Неправильно! Случай, дорогая Инга Викторовна, может играть большую роль в этом деле.

– Поставьте себя на его место. Вы прячете деньги, скорей всего это вклад в банке. Вы не можете не учитывать реального фактора своей внезапной смерти, значит… Значит, кроме вас, должен иметь возможность снять эту сумму в любой момент кто-то еще, кто об этом до определенного времени знать не должен. – Я задумываюсь.

– Тогда я вас огорчу: это будете не вы, не ваша бабушка, не ваша мать, не ваш отец и не дети!

– Почему?

– Потому, – азартно объясняет Ладушкин, – что на все перечисленные мною имена нет ни одного вклада ни в одном банке мира! – Он победно смотрит на меня. – Хотя на имя Рудольфа Грэмса денег тоже нет.

– Конечно, это должен быть анонимный вклад! – Я снисходительно смотрю на задумавшегося инспектора.

– А если он анонимный, как вы о нем узнаете? Как вы докажете, что вы – это вы?! То-то же! Вы должны быть в курсе!

– Что это такое – восемнадцать процентов? – спрашиваю я устало.

– Это… – Ладушкин занялся калькулятором, – это приблизительно девять миллионов немецких марок, очень даже неплохо, соглашайтесь.

– На что?!

– На то, чтобы добровольно помогать органам в поисках денег. Или вы, или ваша бабушка, или девчонка должны знать что-то конкретное о деньгах.

– Пошел к черту! – Я прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза.

– А что, федералы вам этого не предлагали?

– Еще нет.

– Ничего, они дня три покопаются в сундуке с хламом, потом предложат. Знаете, почему вас выпустили?

– Чтобы следить, прослушивать, подглядывать!..

– Нет, это зачем, а я знаю почему. Потому что ваша бабушка обменяла вас на кое-какую информацию. Я думаю, что информация эта сплошная липа, так, время оттянуть, поэтому и пришел к вам с конкретным предложением. Я буду в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки. Еще четверо охранников, транспорт. Соглашайтесь.

– Ладушкин, – я присмотрелась повнимательней к инспектору, – а на кой черт тебе это надо? Допустим, я получу свои восемнадцать процентов, а ты почему из кожи вон лезешь?

– Ну как же, Инга Викторовна, – нагло ухмыляется Ладушкин, – я же почти что ваш муж. Заявление в загсе, забыли?

– Издеваешься…

– Нет, ну вы подумайте, не спешите, подумайте. У вас есть еще два дня.

– А что будет через два дня?

– Зебельхер нас покидает. Улетает он через два дня.

– Без денег? – удивилась я.

– Инга Викторовна, я даже и не знаю, как сказать потактичней, чтобы вы ничем не запустили в мою многострадальную голову. Может быть, конечно, он улетает без денег. А может, он успел договориться с вами или с вашей мамой, которая теперь на него работает в Германии.

– Бред!..

– Не бред, потому что они провели очень напряженные полчаса в аэропорту. И после этого получаса немца едва отходили врачи, вот в чем дело. Говорят, он был совершенно невменяемый, пускал слюну и говорил только о ней, о вашей маме. А вы ей позвоните, – кивает Ладушкин на телефон на стене.

– Моя мама отправилась в Германию с единственной целью – прогуляться. Она отбыла с моим паспортом, с билетом на мое имя, чтобы и милиция, и федералы помчались за ней в аэропорт. И только умный и сообразительный инспектор милиции Коля Ладушкин выследил меня на вокзале и не дал в одиночестве съездить за детьми! – Я хлопаю в ладоши. – Браво! Правда, этот инспектор думал, что я еду за деньгами, вот незадача! Теперь он предлагает мне восемнадцать процентов…

– А Зебельхер обещал половину? – подался ко мне Ладушкин. – Не верьте ему!

– Проехали, – вздыхаю я устало и встаю. – Чай будешь?

– Попозже, у меня еще не все. – Коля разложил на столе бумаги и предлагает мне их посмотреть. – Ваша тетя с мужем в вечер перед убийством посетили маму, то есть вашу бабушку. А вы не знали? Удивлены? Это официально, из протокола наружной слежки федералов. Их видели отъезжающими несколько свидетелей. Еще есть свидетель – официантка придорожного кафе, в этом кафе через час после отъезда из дома бабушки ваша тетя поила изо рта своего мужа шампанским, этакая, знаете ли, прелюдия любовной игры.

Вот тут я набросал план местности, где был обнаружен автомобиль вашей тети. Вот дорога. Автомобиль стоял в сотне метров от дороги среди деревьев лесополосы. На расстоянии сорока метров от него стоял фургон с аппаратурой для слежки и прослушивания. В фургоне должны были быть двое федералов. – Коля рисует два кружочка на фургоне. – Но, как теперь выясняется, один из слежки договорился со своим напарником, что эту ночь он прогуляет, а на следующую, соответственно, прикроет друга. Смотрите, что было дальше. Со слов федерала, тут нужно иметь в виду, что это были его первоначальные показания, около четырех ночи он почуял неладное, вышел из фургона, дошел до автомобиля, – Ладушкин чертит ручкой линию, – и обнаружил там два трупа без голов. Так? Так… – отвечает инспектор сам себе. – Что делает федерал? Он срочно звонит своему напарнику и ждет час двадцать семь минут, пока тот подъедет.

Посовещавшись, они передают на пульт, что потеряли автомобиль Латовой на полчаса, а когда нашли его по сигналу встроенного маячка, обнаружили пассажиров мертвыми и без голов. На место выехала команда их криминалистов, быстренько все осмотрела, засняла и отбыла, как здесь у меня указано, включив фары автомобиля с трупами! Понимаете, значит, фары автомобиля были выключены. Это важно. Они включили фары, машину вскоре обнаружили, и на место происшествия, естественно, приехал кто? Я, отдел убийств Юго-Западного УВД. Мои ребята установили, что убийство произошло не в машине. В траве неподалеку. А потом тела были перенесены. Вот, собственно, и все, что я вам хотел сообщить.

– Ты пьешь с сахаром? – Я помешиваю заварку.

– Вы меня хорошо слушали, Инга Викторовна?

– Сколько ложек?

– Три. Я все это рассказал, исключительно чтобы вас напугать.

– Ой!

– Да. Сейчас отдел внутренних расследований федералов точно выяснил, почему эти двое из слежки так себя вели.

– Чтобы скрыть факт отсутствия на рабочем месте. – Я пожимаю плечами.

– Нет, – злорадно усмехается Ладушкин, – налицо криминальный умысел!

– Коля, ты пей чай, а я пока расскажу тебе, как все было, хорошо? – Я сажусь рядом с Ладушкиным, похлопываю его по правой ноге и отмечаю, что он не дергается, как раньше. Заживает бедро у Коли. – Так вот. Секретный агент, который обслуживал Ханну по понедельникам, сговорился с агентом из наружной слежки, и они вели практически круглосуточное наблюдение. Я предполагаю, что у них был координатор, старый профессионал, но это только предположение, а про двоих я знаю точно.

– Откуда знаешь? – напрягся Ладушкин.

– Мы с бабушкой вычислили агента понедельника по номеру квартиры на посылке. Ты видел вторую посылку, а на первой была указана квартира двадцать четыре. Номер квартиры соседки. Да ты от нее знаешь, что получила посылку она.

– Сопоставил! – радостно кивает инспектор.

– Эти двое по собственной инициативе проявляли чрезмерное сыскное рвение и в рабочие часы, и сверхурочно. Я думаю, либо хотели получить медаль, либо, что более вероятно, выйти первыми на деньги. Не скажу точно, был ли с ними в сговоре хирург Павел Андреевич, это федералы сейчас выясняют. Но кто-то же отделил, и весьма профессионально, головы и кисти рук.

– И ты, конечно, знаешь зачем! – не удивился Ладушкин.

– Да. Они положили их в две коробки и отправили по адресам Ханны и Латова. Написали имена детей. Я думаю, что за полтора года слежки и прослушек ребята окончательно чокнулись, поскольку Ханна искала след денег с исступлением маньячки. Представляешь, слушать ее, находящуюся в припадке розыска по нескольку часов в день, от такого кто хочешь свихнется! Мы с бабушкой приставили головы и кисти к мертвым телам и срочно устроили похороны.

– Подумать только! Я же чувствовал, я чувствовал, что с той посылкой что-то не так! Срочные похороны, это, чтобы… ладно, не буду отвлекаться. Почему и Латова? – задумался инспектор.

– Это просто. Я теперь уже почти уверена, что Ханна всем делилась с мужем, если не сказать больше. Ребята в ходе прослушки это тоже поняли. Муж всегда был в курсе, а о поисках денег в доме Латовых последние два года говорили без конца, а уж когда приезжали в гости дети, это вообще напоминало шизофренический массовый припадок.

– Ты хочешь сказать, будто два федерала в лесу узнали все, что хотели, и убили супружескую пару, чтобы никто больше не узнал?

– Давай на этом и остановимся, – с облегчением предлагаю я.

– Ничего не выйдет.

– Почему? Неплохая версия.

– Потому что на последующих допросах многое разъяснилось. Теперь, по второй версии, один клянется, что обнаружил два мертвых тела на траве неподалеку от автомобиля. Вызвал отсутствующего напарника и того, кого ты назвала координатором. А пока ждал их больше часа, хорошо подумал. Провел осмотр местности в радиусе трехсот метров и, как он уверяет, обнаружил следы постороннего присутствия. Второй федерал полностью подтверждает рассказ первого. Он приехал, два тела с перерезанным горлом на траве. Первый предлагает ему свою версию происходящего. Координатор, которого на допросе федералы скромно называют Хирургом, – многозначительно посмотрел на меня Ладушкин, – отделяет головы и кисти рук. А обезглавленные трупы переносят в автомобиль и усаживают на передние сиденья.

После такой ночной развлекаловки, чтобы руки не дрожали, ребята распили на троих полуторалитровую бутылку чистейшего виски, но Хирург, как замечено в протоколе, пил мало. Кто из них конкретно предложил отправить отделенные части семьям убитых, я не знаю, но думаю, что это сделали двое молодых сотрудников.

– Почему не он?… Не Хирург? – шепотом спрашиваю я.

– У него двое детей, я думаю, что он оставил отсоединенные части для последующего захоронения молодым коллегам, не учитывая количество выпитого ими на килограмм тела. И ребята, подумав, решили действовать методом устрашения и упаковали и развезли посылки по предполагаемым адресам проживания детей. По моим предположениям, федералы знали, что детей нет в Москве, и надеялись на устрашение всех остальных членов семьи. Они решили, что, получив посылки с расчлененкой, не охваченные еще слежкой родственники запаникуют и выведут их на след денег, потому что захотят немедленно бежать из Москвы. Так или иначе, мы точно знаем, кто отсоединил головы у трупов, но не знаем, кто убил. Автомобильный маньяк, выслеживающий парочки?

– С маньяком сомнительно, – качаю я головой.

– Почему? Твоя тетя, судя по отчетам наблюдений, должна была заниматься сексом в среднем по три раза в день. Представь, они с мужем съехали с дороги в лесок, вышли из машины и именно этим и занялись.

– Холодно в сентябре на земле валяться. Это раз, – загибаю я пальцы. – И Ханна знала множество интересных способов заниматься любовью в автомобиле – это два. Она любила совокупляться именно в машине.

– Ну тогда есть только одно объяснение, – разводит руками Ладушкин. – Некто, не замеченный наружной слежкой федералов, прихвативший с собой прибор ночного видения, совершенно бесшумно подъехавший к Латовым в совершенно невидимом автомобиле, попросил их выйти или дождался, пока они выйдут сами, перерезал обоим горло безо всякого сопротивления с их стороны и исчез. Ни следов, ни мотива. Что? О чем ты думаешь?

– Так. – Я поежилась и постаралась, чтобы в глазах, поднятых к Ладушкину, не было и намека на ужас. – Испугалась просто.

– Чего ты испугалась?! – настаивает он. – Ты что-то поняла, да?

– Уходи, Ладушкин.

– Уходить? Я зачем тебе это все рассказываю, а?! – Инспектор раздраженно стучит по столу. – Я хочу объяснить, что лезть в это дело в одиночку бесполезно и опасно! Если даже ты что-то знаешь и хочешь взять все деньги, ты не проживешь после этого и дня!

– Я не знаю, где деньги, уходи. – Я сдергиваю Ладушкина со стула и толкаю его в коридор.

– Что ты вспомнила? Скажи, я боюсь за тебя! Ну не будь дурой!

– Уходи!..

– Я хочу помочь, скажи, чем тебе помочь? Чего ты испугалась только что, ну скажи, ведьма проклятая! Я хочу вычеркнуть из жизни день, когда впервые увидел тебя в морге! Плевать на службу, если не скажешь – я тебя сам убью! – Ладушкин трясет меня за плечи. Я закрываю глаза и вытираю с лица брызги его слюны.

– Оставь ее, ты, умник! – выскочила на шум заспанная Лора. – Помочь он хочет! Только тронь еще раз ее пальцем, только попробуй! А хочешь помочь, верни брату его талисман!

– Какой еще талисман? – Тяжело дыша, Ладушкин вытирает пот со лба.

– Я хочу побыть одна. – Я закрываю ладонями уши, иду в ванную и запираюсь.

– Верни брату засушенный палец Фридриха Молчуна! – кричит Лора. – Это его любимая игрушка!

– Чокнутая семейка, вас всех надо лечить!

Я открыла кран с водой, чтобы не слышать их громкие препирательства, но это и так пришлось бы сделать, потому что меня стошнило. Усевшись на край ванны, я сосчитала, что за последнее время меня трижды тошнило по самым разным поводам. От ужаса, когда обнаружила голову Ханны в морозилке. От невыносимого запаха, когда меня облила поносом шимпанзе. И вот только что от разгадки, кто убил Ханну и Латова.

– Он ушел?

– Ушел. Обещал принести Антону палец.

– Иди сюда. – Я хлопаю по кровати.

Лора укладывается рядом со мной. У наших ног спит счастливым сном Антон. Улыбается во сне.

– Какой размер этой кровати? – раскидывает Лора руки.

– Три двадцать на три.

– К психиатру не обращалась?

– Не ехидничай.

– Нет, я совершенно серьезно спрашиваю. Ты же знаешь, в нашей семье психиатр – любимый доктор. Меня лично обследовали дважды, даже назначали лечение. После того, как я откусила ухо одному мальчику в детском саду.

– Засушила?… – Я начинаю засыпать.

– Что?

– Ухо откушенное засушила?

– Очень смешно!

– Ты же знаешь, в нашей семье… это дело обычное, засушивать все, что дорого…

– Четыре, пять… На этой кровати вместе с тобой может поместиться еще четверо крупных или шестеро мелких мужчин.

– Это тебе надо к психиатру…

– Ты еще себя не знаешь, мамочка!

– Не называй меня мамочкой…

– Хоть кого-нибудь в этой жизни я могу называть мамочкой? С моей ведь дело доходило до истерик, если я ее публично так обзывала. Только по имени!

– Давай закончим день чем-нибудь полезным. – Я заставляю себя открыть глаза и сесть. – Пока мы не забыли, что было в конфискованном ящике. Итак, я видела нитки, разобранную куклу, драгоценности, остатки чего-то из косметики, оружие, чулки, губную помаду, блокнот. Чего там не было?

– От распоротого рюкзака остались две бирки, еще бирка от свитера и вырезанный кусочек из косметички. Они должны быть там.

– Не заметила.

– Это все теперь выглядит как набор маленьких грязных тряпок с полустертыми надписями. Правда, на рюкзаке название фирмы было исполнено на куске кожи металлическими буквами.

– Можешь перечислить все, что вы с братом получали в подарок от Руди?

– Когда я была маленькая, он подарил мне водяной пистолет, игрушечные наручники и пластмассовый нож в ножнах. А Антону две мягкие игрушки – кошечку и собачку. Потом он стал дарить одежду и полезные вещи. Мне – комбинезон строителя, кожаные брюки и ошейник металлиста, еще косметичку, Антону – свитер из шотландской шерсти и рюкзак. Комбинезон я забыла в Германии, брюки, когда приехала в Москву, подарила подруге, а рюкзак был добротный, тянул на полста долларов, ему бы сносу не было, зря Ханна его раскурочила.

– Если в этих бирках и заложен какой-то смысл, то теперь они у федералов, и мы ничего поделать не можем, – зеваю я.

– Почему не можем? Я помню все наизусть, сейчас изображу. – Лора сползает с кровати и садится на колени у журнального столика. – Вот! – прыгает она через пять минут на кровать.

Сделанный на заказ дорогущий матрац от ее прыжка содрогается и плавно покачивается. Мы замираем и смотрим на Антона – разбудили? Спит. Улыбается.

На листке в линейку четыре прямоугольные рамки, в которых Лора изобразила по памяти надписи на бирках. Итак… Эта, похоже, от свитера – шерсть 100 %, условия чистки, в треугольнике буква Р, на утюге число 400, вверху название – «Гербердорф». Вот еще одна бирка с одежды – полиэстр 20 %, коттон 80 %, на утюге 60, фирма «Санна». Дальше – разъяснительная надпись: «Кусок тканого гобелена с закрепленной металлической пластинкой, остатки косметички». Подчеркиваю – «Эбелькадер», 65487, а под цифрами выдавлен трилистник. Подчеркиваю на рисунке и трилистник. От рюкзака осталась причудливой конфигурации нарисованная рамка, стрелка внутрь и объяснение Лоры – «кожа». Крупными буквами по кругу – «Хенгель / Круз», WI, 888 23.

– Давай телефон, попробуем что-нибудь выяснить, – киваю я удивленной Лоре.

Почти полчаса дозваниваюсь в Германию. Мою мамочку не так просто застать дома. Она, оказывается, устроилась на работу. Не верю своим ушам, отставляю трубку и смотрю на нее, чтобы не забыться в удивлении. Да, она теперь работает в парфюмерной фирме, туда можно позвонить. Звоню! Чтобы лишний раз не демонстрировать свое разочарование в немецком, лаконично требую:

– Мария Грэмс, битте!

– Я-я-а-а? – раздается в трубке голос моей мамы.

– Что ты делаешь в парфюмерной фирме?

– Инга? Я тебе звоню, звоню, а никто не берет трубку. Где ты шляешься?

– Пару дней провела в тюрьме, съездила в баню, а так я всегда дома.

– Детей привезла?

– Привезла.

– То есть, – уточняет моя мама, – свою часть этого важного мероприятия я выполнила?

– Отлично выполнила, спасибо. Теперь помоги мне кое-что установить. Есть на чем записать?

– Записываю.

– Значит так, записывай строго в той последовательности, в какой я говорю. Готова? Гербердорф, 100 Р 40, дальше, Санна, 20 60 80, дальше – Эбелькадер 65487, еще Хенгель и Круз, дубль вэ, ай, три восьмерки двадцать три. Записала? Для начала выясни, что из наименований является названием какого-нибудь банка. Их три. Потом обратись в этот банк или сразу в три, скажи, что имеешь там вклад и назови код. Код – это цифры после слов. Все.

– А меня не пристрелят? – интересуется мама. – Что-то мне все это не нравится. Я подумала вдруг, уж не занялась ли ты поисками несуществующего вклада Руди Грэмса? На этой почве, если не ошибаюсь, совершенно сбрендила Ханна.

– Ты только узнай, и все.

– То есть мне не нужно тащить с собой в банк дорожную сумку или рюкзак на восемьдесят литров?

– Зачем?

– Чтобы унести пятьдесят миллионов, зачем же еще?!

Ну вот, пол-Москвы уже знают про пятьдесят миллионов, а теперь еще и пол-Гамбурга!

– Не нужно. Я тебе перезвоню сама. Что ты делаешь в парфюмерной фирме?

– А как ты думаешь? Я сочиняю духи!

Смотрю-смотрю-смотрю в окно. Идет дождь. Дождь уничтожил все следы пребывания снега на асфальте, а крыши сами стекли грязными потеками еще до него. Вечереет. Думаю о маме, сочиняющей духи. С одной стороны, меня пугает ее позднее взросление, но немцы, как уверяла Ханна, вымирают в инфантилизме и равнодушии благополучной жизни. Им не помешает вдруг выплеснувшаяся энергия заблудившейся в отрочестве девочки из России сорока трех лет…

С другой стороны, мне не придется рассказывать тайну употребления серебряной ложки при приготовлении еды, чтобы намертво привязать к ней папочку… Я выпила две рюмки текилы, бокал мартини с соком, клубничный ликер – полбокала, потом Лора предложила добавить еще пива, я добавила пива, но лучше не стало. Прислушиваясь к бурчанию в желудке, смотрю на желтоватую жидкость в тонком стакане, которую мне от всей души протягивает Антон.

– Что это? – икаю я.

– Это молоко с желтком и немного коньяку. Пей, вкусно.

– Нет, только не молоко.

– Лора, – кричит он, – она не хочет!

Подходит Лора, подливает в бокал коньяку. Коньяк размывается в бокале среди взбитого желтка с молоком плавными струями темно-коричневого цвета.

– Вишенку! – требую я.

– Принеси компот из холодильника! – приказывает Лора.

Антон бежит в кухню. На мои колени взбирается попугай, властным жестом обхватывает своими когтистыми пальцами мою руку с бокалом и тащит к себе. Нюхает. Отодвигает. Сползает на пол.

– Это даже попугай не пьет! – икаю я, пока Лора достает из банки с компотом вишенки и булькает их мне в бокал.

– Попугай, как ты знаешь, дурак. Пей!

Пью. Ничего себе. Очень даже вкусно.

– Больше не надо, – прошу я Лору.

– А ты не запрешься в ванной с лезвием? – прищуривается она подозрительно.

– Нет.

– Не повесишься в туалете?

– Господи, нет!

– Не выпрыгнешь с балкона?

– Лора, у меня третий этаж, это смешно! Не выпрыгну. Я не дойду до балкона, я больше не могу двигаться.

– Тогда еще бутылочку пива!

– Сначала – пописать.

Держась за стенки, тащусь в туалет.

– Я позвонила твоему оператору! – кричит Лора под дверью. – Он приведет с собой Матрешку!

– Лаврушку, – поправляю я, не в силах встать с унитаза. – А зачем?

– Я испугалась, я еще маленькая, хотела вызвать психушку, но подумала, что тебе больше нужна помощь друзей, которых ты знаешь с детства.

Пришли друзья, которых, как заметила Лора, я знаю с детства. Лаврушка, конечно, сразу бросилась плакать. Лом с умным видом полез в аптечку на кухне и стал ее потрошить.

– Что у вас случилось? – поинтересовалась я.

– Не у нас. У тебя. – Лом, шевеля губами, читает надписи на лекарствах. – Ты собралась покончить с собой и даже не позвонила попрощаться? После всего, что между нами было?!

– Инга-а-а-а, – рыдает Лаврушка, – не делай этого, я не смогу без тебя-я-а-а-а…

– Вы что, сбрендили? – Я совершенно искренне удивлена. Я бы наорала на них как следует, но количество выпитого спиртного затормаживает все реакции.

– Твоя племянница позвонила. Она, кстати, называет тебя мамочкой, – многозначительно уставился на меня Лом. – Сказала, что ты наглоталась снотворного. Собираешься покинуть этот мир. Объяснила почему.

– Почему? – Опять икаю.

– Она сказала, что к вам завалился инспектор милиции, этот, как его?… Лапушкин? Провел допрос с пристрастием и без свидетелей. Требовал, чтобы ты сдала клад за восемнадцать процентов от суммы. Ты отказалась. После его ухода провела собственное расследование, позвонила матери в Германию. Ты узнала, где лежат эти деньги, и от груза ответственности, и в предчувствии смертельных неприятностей решила покончить с собой. Твоя племянница считает, что сожительницы… как это? – повернулся Лом к Лаврушке.

– Хранительницы очага, – всхлипывает та.

– Да. Хранительницы очага иногда ломаются от нагрянувших на них проблем и предпочитают смерть унижениям или резким переменам в жизни.

– Я хотела выпить две таблетки снотворного, чтобы спрятаться! Какого черта вы устраиваете этот балаган?

– Что это значит – спрятаться?

– Когда я сплю, меня никто не сможет найти! Лора!! – кричу я.

Лаврушка и Лом смотрят на меня с жалостью.

– Я решила, что лучше тебе напиться до бесчувствия, чем травиться, – оправдывается Лора в дверях.

– Ты что, вообще не веришь мне? Ни одному слову?

– Я верю, но импульсы…

– Плевать на импульсы. Говорю тебе раз и навсегда: что бы ни случилось, я должна помочь вам с братом вырасти. Пока вы сами меня от себя не прогоните, я никуда не уйду! И второе. Ты подслушала наш с Ладушкиным разговор?

– И что? – Лора сразу же выставляет колючки.

– Если ты слышала все, говори, что думаешь на эту тему?

– Я думаю, что ты поняла, кто убил мою мамочку и Латова. Я думаю, что ты знаешь, где находятся деньги.

– Почему-у-у?! – Схватившись за голову, я со стоном падаю на кровать.

– Потому что ты умная!

…Давным-давно жил на свете великий воин по имени Фридрих. Фридрих был могучим, прекрасным мужчиной и слов на ветер не бросал. Можно даже сказать, что и в полное затишье он никаких слов не говорил. Он был молчун, и все звали его Фридрихом Молчуном. Разговаривал он только в бою, а весь мир считал своей собственностью. Он мог убить одним ударом кулака коня, если бил по черепу над глазом…

– Что за садистские подробности? – морщится Лаврушка, мы шипим на нее, и Антон продолжает сагу о великом лонгобарде Фридрихе:

…Он любил почти всех женщин, которых встречал на своем пути, потому что считал женщину сосудом для продолжения жизни и хотел, чтобы его кровь продолжалась во многих женщинах и во многих поколениях. Все на свете он измерял собой. Его дворец имел по периметру оборонительной стены две тысячи пятьсот Фридрихов, ложе – два с половиной Фридриха на три…

В этом месте Лора ткнула меня в бок локтем. Я не осталась в долгу и тоже ткнула ее. Нечего издеваться, ну люблю я большие кровати, люблю!

…а земли его пахотных полей в Лонгобардии тянулись в одну сторону на одиннадцать тысяч взятых по тысяче Фридрихов, а в другую…

– Я как-то посчитала, – шепчет Лора, – мужичонка этот был так себе, плюгавенький, метр шестьдесят, а сколько амбиций!

…боевых собак он мерил своей ладонью по спине от морды до обрубленного хвоста – у боевых собак лонгобарды отрезали при рождении хвосты, а женщин – от макушки до пяток. Если ему приводили женщину меньше восьми ладоней, он от нее отказывался, отпускал, чтобы еще подросла…

– Обрати внимание, – шепчет Лора, – ладонь у этого Молчуна была ничего себе, в растопырку – от кончика среднего пальца до кончика большого – почти двадцать один сантиметр. Сам он – метр шестьдесят, а женщин ему должны были поставлять не ниже метра семидесяти!

– Да чем он прославился, этот Фридрих? – не выдержал Лом. – Кроме того, что ввел свои единицы измерения?

…Фридрих Молчун – единственный лангобард, не покорившийся Карлу Великому, сыну проклятого Пипина. С остатками войска лонгобардов он ушел в горы и оттуда по ночам нападал на вражеские лагеря, уничтожив таким образом больше половины войска Карла. После смерти Фридриха не было больше ни одного настоящего воина-мужчины в роду лонгобардов, и само это племя было рассеяно по земле…

Антон закрыл тонкую книжку в кожаном переплете.

– Откуда ты знаешь, какая у него была ладонь? – потихоньку интересуюсь я у Лоры.

– Копье в подвале видела? Дедушка говорил, что оно – девять ладоней Фридриха. Я посчитала. Двадцать один сантиметр получается. – Лора растопыривает ладонь и показывает сначала на кончик среднего пальца, потом – большого.

– Это копье Фридриха Молчуна? – удивлена я. – Тяжелое…

– Он, конечно, был силен. Кинжал великого Фридриха хранился у Руди, в нем больше двух килограммов веса!

Лом с вытаращенными глазами и Лаврушка с таким выражением лица, как будто то, что она разглядывает в коробочке, сейчас прыгнет на нее или по крайней мере само поднимется и погрозит, склоняются над засушенным пальцем Молчуна, который исхитрился раздобыть и доставить Ладушкин.

– А что он измерял своим мизинцем? – шепотом интересуется Лаврушка, решается и осторожно прикасается к пальцу.

– Да! – оживляюсь я. – Что он измерял этим мизинцем?

– Дедушка говорит, что мизинцем Фридрих Молчун мерил небо.

Некоторое время мы сосредоточенно соображаем, как именно нужно мерить небо, почему – мизинцем, а не целыми Фридрихами, потом устаем от абстракций и включаем музыку.

– Дедушка сказал, что только одно существо может измерять небо своим мизинцем! – Антон взволнованно пытается вернуть наше внимание. – Это может делать только бог!

– Пусть он покажет из книжки картинку с гравюры, – злобствует Лора. – Покажи, каким этого Фридриха представляли его современники! Ничего себе бог – пузатый коротышка с клещеобразными руками и кривыми ногами! Ногами он ничего не мерил? Двадцать две пятки Фридриха, сто сорок три ноздри! – Она бегает по комнате от Антона, потом разворачивается, валит его на пол и умело, за две секунды, скручивает его руки сзади и захватывает в кольцо голову, выставив острый локоть.

Заметив мой взгляд, отпускает брата, ставит его на ноги, отмахивается от его кулаков, вытирает ему салфеткой нос, разворачивает и толкает ко мне.

– Иди к мамочке, поплачь, она тебя утешит.

Я обнимаю Антона, укладываю его голову на колени и глажу волосы.

– Семь сантиметров… полных, – замечает Лом, с сосредоточенным видом прикладывающий линейку к пальцу в коробке.

– Не трогай палец бога! – придушенно приказывает Антон, не поднимая головы.

– Я не трогаю. Еще не хватало! Я пытаюсь определить универсальное число. Число, которое лежит в основе измерения Вселенной. Но есть проблема. Палец слегка скрючен. Ты не пытался его разогнуть?

Лаврушка закрывает рот рукой и бросается в туалет.

Антон вскакивает, хватает коробочку и прячет ее за спину.

– Нет, не подумай чего, – успокаивает его Лом, – это исключительно для чистоты эксперимента. Нужно ли учитывать миллиметры? Или только полные приближения? Ахинея, только представь на минуту, что живешь в мире, где все по отдельности измеряется относительными частями тела бога. Расстояния – длиной тела, женщины и собаки – ладонями, а Вселенная – мизинцем! Нет общей меры, есть условная единица – длина его мизинца или ладони. Это же страшно поэтично!

– Он не разгибается. – Антон доверился восторгу Лома и ставит коробочку на стол.

Появившаяся было в дверях Лаврушка от его слов опять бросается в туалет.

Вечером Ладушкину в награду за доставленный мизинец бога было позволено меня выгулять.

– Ваша мама, – вкрадчивым голосом объявил он, – посетила филиал швейцарского банка в Гамбурге, назвала там пароль, и ее любезно приняли.

– Какой банк? – напряглась я.

– Вы же сами по телефону назвали банк – «Хенгель и Круз».

Я лихорадочно соображаю, почему мама не звонит.

– Она не может вам дозвониться, – подстерег мои мысли инспектор. – Предприняты некоторые попытки, чтобы ей это не удалось, пока федералы обрабатывают полученную информацию. Еще не желаете перейти к более близким отношениям?

– Прямо здесь? – обалдела я.

– Я имею в виду следующую стадию дружеских отношений между нами – доверие и откровенность.

– Я не сказала ей по телефону ничего такого, чего не могли знать эти ищейки! Я просто зачитала надписи на бирках, эти бирки у них!

– Нет у федералов никаких бирок. Вероятно, ваша тетя запрятала их в другом месте. Когда отыщете еще чего, – Ладушкин остановился и заботливо запахнул мой воротник, – не кричите громко, будьте так добры, постарайтесь выработать в себе и своих родных умение делать важные дела молча! Молчание, если вам знаком этот штамп, действительно иногда дороже золота! Итак, – подхватил он меня под руку и поволок от фонаря к фонарю, – подведем итоги. Ваша тетушка обнаружила на вещах, подаренных детям Рудольфом Грэмсом, название банка и номер счета. Так?

– Не знаю, что удалось вычислить Ханне. Я зачитала маме несколько надписей на бирках. Та, что была выполнена металлическими буквами на куске кожи, оказалась названием банка и, как вы утверждаете, номером счета! Вот и все! Что теперь будет?… Она сняла деньги?

– Ну что вы. Не так все просто. Эта бирка… с чего она, кстати?

– С рюкзака, – шепчу я, стараясь унять дрожь.

– С рюкзака… Не доверяете маме?

– Доверяю.

– А почему тогда трясетесь?

– Холодно. И страшно.

– А вот я вас обниму, Инга Викторовна, прижму к себе, да не дергайтесь вы, расслабьтесь, я вам что-то скажу на ушко.

– Зачем – на ушко? – оглядываюсь я. – Нас что, могут подслушать на совершенно пустой улице? Смотрите, ни одной машины!

– Это чтобы вы лучше уяснили. А подслушать, кстати, они могут где угодно. Так вот. Ваша мама назвала номер счета, но не назвала пароль.

– Пароль?…

– После того как она написала на бумажке номер счета, ее попросили назвать число. Она назвала. Это число оказалось неправильным. Теперь она звонит вам, звонит, чтобы, вероятно, узнать это число. Что вы пропустили, Инга?

– Длину всех синих ниток, поделенную на количество рядов вязки, – бормочу я.

– Как вы сказали? – интересуется Ладушкин, чуть касаясь губами моего уха.

– Нет, ничего. Я представила, как федералы делят и умножают цифры из блокнота Ханны… Щекотно.

– Знаете, что я думаю? – мечтательно спрашивает Ладушкин. – Я думаю, что федералам это число не выяснить, даже если они заново свяжут из распущенных ниток детский свитер и посчитают на нем всех оленей.

– А они вяжут?… – Я отстранилась и посмотрела в веселые глаза инспектора.

– Пригласили двух пожилых женщин из пропускника, но это государственная тайна! – Ладушкин прижал палец к моему рту. Потом провел им по нижней губе, оттягивая ее. Я клацнула зубами. Инспектор очнулся и убрал палец. – Как только свитер будет связан и олени посчитаны, или что там можно еще реанимировать и измерить? Куклу, кстати, пытаются собрать, да… как только они убедятся, что дальнейшее копание в сундуке вашей тети чревато всему восьмому отделу конкретным диагнозом, они включат связь, мама вам позвонит, вы радостно проорете ей в трубку заветное число, федералы придут в банк раньше ее, и все – игра окончена.

– Не знаю больше никакого числа. – Я вырываюсь из крепких объятий Ладушкина.

– А где вы взяли предыдущие три на выбор?

– Лора нарисовала по памяти оторванные бирки! Пустите, Ладушкин.

– Зря. Зря отказываетесь от моих надежных рук, Инга Викторовна.

– На сколько тянет убийство в состоянии аффекта? – интересуюсь я.

– Хотите меня убить? Глупейшая идея.

– Ладушкин, у вас мания величия какая-то!

– А, вы о своем деле хлопочете? Ничего вам не будет, самооборона и защита жизней несовершеннолетних в условиях, когда можно спастись только путем нападения.

– Что это значит – спастись… путем нападения?

– Это значит, что, имея дело с террористкой, которая прошла боевую подготовку, вы могли обезопасить свою жизнь и жизни детей, только напав первой.

– А я напала первой? – интересуюсь я озадаченно.

– Если вы заявите, что сопротивлялись ее нападению, запутаетесь. Потому что по отчетам наших экспертов и аналитиков Службы получается, что вы проткнули террористку вилами, находясь от нее на расстоянии восьмидесяти сантиметров и на высоте двух метров десяти сантиметров. Сила удара и его направление вычислены. Поэтому, чтобы не ошибиться и не рассказывать, как вы боролись с профессионалкой, подпрыгнули в воздух в стиле ниндзя и убили ее подвернувшимися под руку вилами, лучше сразу придерживайтесь правильной версии. Вам что, племянница не рассказала, как все было? Говорите, что вы знали, с кем имеете дело, запрятались на сеновале и, ни на что не надеясь, бросили вилы сверху вниз, как только она подняла вверх глаза и заметила вас и детей. Нечаянно попали… Взгляд – затравленный, вот как сейчас, одежонка затрепанная, но с изысками – сама шила, никакой косметики. И все будет в ажуре.

– Спасибо…

– Кушайте на здоровье.

– Спасибо, но я спрашивала не о себе. Я спрашивала вообще. Как у вас осуждают за убийство в состоянии аффекта?

– Ну что тут сказать… По закону беременная женщина, совершившая убийство в состоянии аффекта…

– Ладушкин! – Я потрясла его за плечи. – Не надо на мне испытывать ваши методы допроса! Я не беременна!

– Так вы же не о себе спрашивали, – хитро улыбается Ладушкин.

– Тем более!

– От трех до восьми, если без отягчающих.

– Отягчающие – это?…

– Это, к примеру, когда обвиняемый в состоянии аффекта убивал тещу заранее заготовленным топором или выслеживал жертву с оружием в руках.

– Восемь лет… Для него это равносильно смерти…

– Что вы сказали? Для него?

– Ничего, так, прикидываю.

– Чувствую, что вы готовите себя к веселой жизни. И мне в ней места нет? – серьезно спросил инспектор, и в глазах его была почти мольба.

– Всегда рада буду вас видеть, – открыто заявляю я, честно глядя в эти глаза. – А теперь мне пора.

– Да. – Ладушкин посмотрел на часы. – Вы за сколько шарфик вяжете?

– Если фильм интересный, могу за фильм связать. Потом, смотря какие нитки.

– Тогда уже можете сесть на телефон. За полдня две вязальщицы успели справиться с детским свитером, как вы думаете?

Мама позвонила через час моего напряженного гипнотизирования телефона. Чтобы не тратить времени и не выслушивать ее рассказ о посещении банка, я сразу же спросила:

– Чего ты не знала?

– Если бы я знала, чего не знаю, я бы сказала! – с ходу завелась мамочка. – Только представь себе, в этом банке действительно есть вклад, что-то из перечисленного мною оказалось номером счета! Но снять его, как мне объяснили, можно только в Швейцарии, в главном офисе, и только после определенной проверки получателя.

– Слушаю тебя. – Я сдалась. Мне стало все равно, что нас могут подслушивать, я была просто раздавлена недавним своим открытием, от которого вполне можно свихнуться, и так устала, что заочно прокляла эти деньги.

– Слушай, слушай! – многозначительно заметила мама. – Внимательно слушай. Я назвала первое попавшееся на язык число, и тогда они попросили меня пройти в соседнее помещение. И там!..

– Какое число ты назвала? – удивилась я.

– Я сказала – тридцать три.

– Почему – тридцать три?…

– Во-первых, это возраст Христа, во-вторых, оно состоит из двух троек, а шесть – мое любимое число, понимаешь?

– Нет, но это неважно. Число не подошло?

– Они сначала не знали и стали это проверять!

– Не тяни!..

– Они сделали со мной то, что мы делали с тобой по ночам в апреле в первый день полной луны, между кухней и коридором, помнишь? Ну, я еще ставила тебя возле…

– Все! – крикнула я так громко, что прибежали дети. – Прекрати говорить всякую ерунду. Я тебя понимаю, но нечего другим людям знать, чем мы занимались по ночам в апреле в первый день полной луны!

Я стараюсь унять дрожь. Теперь я вовсе не хочу, чтобы мама подробно объясняла всем подслушивающим, что именно мы делали каждый апрель, пока мне не исполнилось восемнадцать.

– Если ты понимаешь, думай дальше сама. А за мной тут ходят по пятам два совершенно андрогированных блондина! По очереди! Так что я пользуюсь бешеным успехом у представителей родных секретных служб и местных властей и потому серьезно подумываю, не остаться ли мне здесь навсегда, тем более что я определила формулу духов, которые одинаково действуют и на блондинов, и на…

– До свидания, мамочка! – кричу я. – Нечего разбалтывать семейные секреты!

Кладу трубку и интересуюсь у Лоры:

– Что такое андрогированный блондин?

– О-о-о-о! – стонет Лора. Без объяснений.

Самая страшная ночь в моей жизни.

Я подготовилась, как могла.

Сначала я думала, не пустить ли все на самотек, загрузиться снотворным и проспать сутки, спрятавшись от всех?

Все, что можно было разгадать, я разгадала.

Никакой радости мне это не принесло.

Деньги? А как их забрать? Куда девать? Как тратить? Нет, пусть подождут.

Я читала, что некоторые люди растут до двадцати восьми лет.

Часам к девяти вечера я вдруг поняла, что бабушка знает. Она же умней меня, и потом, это ее дочку убили!

К половине десятого я подумала, что она сама все сделает, но так, что мне придется подготавливать к захоронению в подвале дома сразу двоих.

К одиннадцати я подъехала к дому бабушки, вышла из машины и посмотрела на темное окно комнаты Питера. Помахала рукой. Зачем ему свет? Он видит в темноте…

И вот я сижу в темной комнате Питера, а он все смотрит в окно, мы молчим так долго, что у меня начинает закладывать барабанные перепонки, я придерживаю сердце ладонью, чтобы оно не выскочило из груди и мне не пришлось ловить его в темноте на полу.

– А ты не мог иначе? – спрашиваю я шепотом.

– Нет! – тут же громко отвечает Питер, словно уже давно ждал этого вопроса. – Я не мог больше смотреть, как она приговорила моего сына, а потом стала морально уничтожать детей. Такой человек не должен жить на свете. Я не мог просто отнять у нее Антона, что мне было делать?!

– А Латов?…

– О, этот ваш добряк Латов! Вы все здорово заблуждались на его счет. Ханна во всем ему подчинялась, и идея найти деньги Фракции КА – его идея. Латов – вариант вымирающего воина из рода пожирателей мертвечины. Он свои руки никогда не запачкает, он все сделает чужими! Падальщики стравляли племена друг с другом, а потом приходили на поле пожирать мертвых врагов. «Будущее всех воинов, – как-то походя, за обеденным столом, заметил Латов, – принадлежит Востоку, Европа, испорченная цивилизацией, свои террористические кланы похоронила». Это с подачи Латова и, конечно же, под впечатлением телесных прелестей Ханны Руди перевел деньги всей организации на анонимный счет. Мой мальчик был бы жив, если бы не эти деньги! Ты… – Питер задумался, – ты давно узнала?

– Нет. Недавно. Я думала, думала, все пыталась представить, чем ты убивал, и вдруг вспомнила то, что постаралась стереть из моей памяти бабушка. И котенка, и ворона ты прирезал. Ты перерезал им горло. И ты видишь в темноте.

– А ты очень умна. Жаль, что ты рождена женщиной.

– А каково было тебе, мужчине, который не воин?! – Сглатывая подступившие слезы, я одновременно стараюсь сдержать бешенство и не разреветься от жалости. – Тебе, которого сестра учила, как правильно перерезать горло козам? Ты что, желаешь мне такой же участи заблудившегося и иссушенного нереализованной любовью мужчины?! Спасибо, я хочу быть женщиной! Я женщина, и я говорю, что ты – убийца. Банальный убийца.

– Ну уж, сразу – банальный… Твоя бабушка выразилась более романтично. Она назвала меня Крысоловом. Ты не можешь не отметить некоторый артистизм и аккуратность моего убийства, взять хотя бы, к примеру, тот факт, что целый отдел профессионально обученных розыскников не может меня вычислить. Я же тогда, в лесу, оказался полнейшим невидимкой. И как я только попал в этот лес, под бдительным наблюдением федеральных агентов?… – хитро интересуется Питер.

– Ты залез в багажник автомобиля Ханны, когда она с Латовым заехала навестить бабушку. Как только машина остановилась в лесу, ты постучал или еще как-то привлек их внимание способом достаточно бесшумным, чтобы на это не обратили внимание федералы.

– Я постучал условным знаком, – кивнул Питер. – У Ханны было три условных стука. Для родственников, для любовников и для мужа. Поразительно, да? Как-то я оказался свидетелем забавного сюжета. Я заглянул к ней в гости, она открыла мне на условный стук для родственников. Пока мы пили чай, в дверь постучали по-другому, это был любовник, его она сразу же провела в спальню. А когда я уходил, в дверь постучал Латов условным стуком мужа, Ханна заметалась по квартире…

– Почему Латов не защитил жену? Почему он позволил тебе убить ее?… – перебиваю я Питера.

– Я постучал условным стуком мужа! Ханна стала смеяться. Когда Латов открыл багажник, я показал ему знаком молчать. Вылез, мы отошли от машины. Темень стояла, на мое счастье, беспросветная. Я сказал, зачем поехал с ними и что он сейчас умрет. Латов, он же дурак, он же привык плести паутину говорильней. Стал шепотом разъяснять мне глупость создавшейся ситуации, с ним я справился просто.

Потом дождался, когда Ханна выйдет из машины искать мужа. Вот с ней я должен был быть начеку, если бы она догадалась об опасности, мне бы конец. Но эта дура стала раздеваться на ходу, думая, что Латов так играет в прятки. Я зашел сзади… Потом я положил их рядом, надел на Ханну блузку и застегнул ее. Ушел лесом, поймал попутку, еле успел вернуться до того, как твоя бабушка пошла ставить чайник. Я едва смог встать в то утро. И только в морге я увидел, что Ханна и Латов без голов. Такой поворот сюжета меня очень позабавил. Очень. Пока я не узнал о посылках. Видишь, нашелся еще какой-то падальщик, отрезал им головы, и игра, заверченная Латовым, кончилась для его мертвого тела полнейшим фарсом.

– Я бы не называла это фарсом. Что ты теперь будешь делать?

– Золя встанет пораньше, отравит наш чай, принесет мне в комнату, и мы выпьем его в полнейшем молчании, как всегда. Золя знает. Она тоже очень умна, она все поняла раньше тебя. Ты обмоешь нас в подвале и проводишь в последний путь. Извини, ничего ценного, кроме опыта заблудившегося среди охотников философа, я тебе оставить не могу. Да! Будь осторожна с мужчинами, в глупости и в любви они очень опасны. Если не научишься проявлять снисхождение, ты погибнешь. Всегда прощай мужчинам все, что бы они ни делали, или сразу уходи.

– Ну почему с бабушкой, почему вдвоем?! – Я прикусила трясущуюся руку, чтобы не закричать и не броситься на Питера. – Оставь ее мне!..

– Радость моя единственная, я в этом ничего не решаю, прости, если можешь. Она так решила, я знаю, она уйдет со мной. Мы возьмемся за руки, перед тем как выпить чай. Я посажу ее на колени, как тогда, у фотографа, и жизнь вылетит птичкой… Пших!.. – хихикает Питер.

Я встаю и начинаю ходить по комнате, вцепившись руками в волосы. Я оттягиваю их с неистовой силой, я готова выдрать все волосы из головы. Что же придумать?… Что?!

– Знаешь основное правило Крысолова? – интересуется Питер. Я молчу, он и не ждет ответа. – Предусмотрительность и справедливость. Он увел детей из города в отместку их жадным родителям. Я думал, думал… С таким же успехом он мог сесть на лодочку и увести за собой в море под воду всех взрослых!

– А Зебельхер завтра уезжает, – говорю я, бросившись на колени перед Питером. – Так и отпустим убийцу твоего сына?

– Моего сына убили алчность и похоть Ханны. Если бы он не перевел деньги…

– Его пристрелил, раненного, в метро немецкий офицер! И он завтра уезжает! Придумай что-нибудь, Питер, ну пожалуйста! – Вцепившись в твердые выступающие колени, я трясу их, а потом обнимаю, уткнувшись лицом.

– Не плачь, подожди. Есть у меня одна мысль. Так сказать, запасной вариант. Я нанял брейкера, или хакера…

– Хакера? – Я удивленно поднимаю голову.

– Да, который вскрывает коды и продает информацию из Интернета. У меня на руках досье Зебельхера. Знаешь, за что его уволили из GSG-9? Он там занимал хороший пост, а его уволили, когда свои навыки ликвидатора он применил, чтобы убрать с дороги личного врага. Было расследование, его не стали судить, просто уволили. Пойдем.

Ничего не спрашиваю. Мы пришли в гараж. Питер одним рывком сдергивает брезент, я удивленно ахаю. Его старый «Опель», которым, по словам бабушки, Питер не пользовался уже лет двадцать, светится, как новая копейка.

– Мне его привели в порядок в прошлом месяце. Красавец, да?…

– Куда поедем?

– Всегда мечтал разогнаться на нем как следует и сорваться с обрыва в море. Чтобы не нашли мое тело. Улететь и утонуть одновременно. Но я трус в плане болезненных ощущений. И потом, вдруг не сразу умру…

– Нет, я так не играю. – Вздохнув, я присаживаюсь на светящийся начищенным мельхиором капот. – Здесь нет подходящего обрыва, нет моря, до утра осталось шесть часов.

– Ты ничего не понимаешь. – Питер достал коробку и роется в каком-то хламе. – Вот. Тетрохлорид углерода! – С торжественным видом он потрясает запыленной бутылкой.

Поскольку я ничего не понимаю, он подходит к дверям гаража, оглядывается, закрывает двери и понижает голос:

– Я добавлю это в горючее, разгонюсь на самой большой скорости и направлю машину с моста в реку!

– Потрясающе, – киваю я. – Просто зашибенно! А нельзя придумать что-нибудь попроще? До реки еще ехать часа полтора. И при чем здесь горючее?

– А кто, ты думаешь, подготовил твою мать к поступлению в вуз? – возбудился Питер. – Думаешь, легко прожить всю жизнь изображая идиота-неумеху, а ведь я химик! Я мог бы защитить докторскую, если бы не женился на Ксении!

– Она не дала?

– Как же! Она только об этом и талдычила с утра до вечера, она так меня заела этой докторской, что я больше не мог заниматься наукой! А уж когда она защитилась и ее научные амбиции в нашей семье преобразовались в этакую форму снисхождения и жалости к мужу-неудачнику, тут уж мне пришлось отвоевывать место под солнцем, не до науки стало.

– Питер, пойдем в дом, мне не по себе.

– Сосредоточься! В досье Зебельхера написано, что он предпочитал скрытые формы убийства и применял новейшие достижения науки для маскировки их под самоубийства! В машине последнего убитого им шведа обнаружены слабые остатки фосгена. Фосгена, понимаешь! Это было не самоубийство, как вначале предполагалось, а убийство! И если я добавлю в горючее тетрохлорид углерода, я ничего не почувствую, это быстрое отравление, а ты настоишь потом на тщательном расследовании моей гибели, то Зебельхера прижмут, это же элементарно.

– Конечно, – понуро киваю я. – Это элементарно, но я ничего не понимаю.

– Тетрохлорид углерода при нагревании выделяет фосген, ну?! – Питер напряженно ловит в моих глазах проблески научного понимания.

Закрываю глаза и думаю.

– Ты нальешь эту жидкость в горючее, горючее при работе двигателя нагреется, выделится фосген, фосген тебя отравит. Все правильно?

– Правильно! – Питер удовлетворен. – На Зебельхера за время его службы дважды падало подозрение, а тетрохлорид углерода вообще его любимый материал для инсценировки самоубийств.

– Питер, это очень сложно, давай придумаем что-нибудь попроще.

– Попроще – это две чашки чаю в пять утра! Я хочу умереть в машине на полном ходу! Имею право сам выбрать способ самоубийства!

– Это твое «попроще» кажется мне каким-то извращенным изыском! Если ты отравишься фосгеном и умрешь в «Опеле» при скорости километров в восемьдесят, то от тебя ничего не останется! Машина врежется во что-то и сгорит на месте. А другие люди? Вдруг кто-то еще будет на дороге в столь торжественную минуту?!

– Хочу! Имею право! Но если машина сгорит, сгорят и вещественные доказательства участия в моей смерти Зебельхера. А это будет обидно… Неужели придется остановиться и с работающим мотором таращиться в надвигающийся рассвет?…

– Делай что хочешь, я ухожу.

– Ты сама попросила меня умереть как-нибудь пооригинальней, а теперь бросаешь одного?!

– Я не знаю, что должен делать мужчина, перерезавший горло своей племяннице и ее мужу. По мне, так пусть все решает суд. Я только не хочу, чтобы в этот раз ты применил свое правило Крысолова к судьбе сестры! Пусть она останется. Вот и все.

– Я тоже в этот раз хочу прогуляться один! Я уже взрослый!

– Как же, один?! А чего ты тогда ждал до этой ночи? Почему не прогулялся вчера, позавчера?! – Я со злостью вытираю выступившие слезы. – Я больше тебя не чувствую, Питер. Ты стал чужим. Твои методы воспитания меня достали! Кого ты спасал в этот раз от чрезмерной привязанности? Что сделает Антон, когда узнает, что ты убил его маму, да еще в воспитательных целях?!

– Я спас Антона, его матери он был безразличен, ей все были безразличны, пока не появлялись деньги или хороший повод повоевать! Она бы угробила мальчика, сделала бы из него жалкое посмешище, морального урода! Подожди, не уходи! – просит Питер, как только я открыла двери и подставила лицо холодному ветру. – Давай попрощаемся.

– Прощай. – Я не поворачиваюсь и не двигаюсь с места.

– Насчет денег… Я не уверен, что правильно поступаю… дело в том, что я знаю, как их найти, и знаю, как определить число, но я тебе не скажу.

– И не надо.

– Ты сама никогда не догадаешься, и это к лучшему…

– Куда уж мне! – Я закрываю глаза.

– Я решил, пусть эти проклятые деньги не достанутся никому, и прошу у тебя за такое решение прощения.

– Бог простит.

Я плетусь по лестнице на второй этаж. Открываю дверь бабушкиной спальни. Кровать пуста. Я обошла весь дом. Ее нет. Стало страшно. Вдруг она решила обыграть Крысолова? В подвале я забилась в угол, закрыла глаза, расслабилась и постаралась представить бабушку. Я так устала, что уже не молила, чтобы она осталась жива, а молила, чтобы я быстро нашла ее тело и не пришлось бы вызывать посторонних людей для поиска и все объяснять…

Звук мотора. Дедушка Питер готовится отправиться к обрыву над морем. Море шумит, врезается в берег волнами, катает гальку, сердится… Обрыв высокий, машина падает на полном ходу…

Я дернулась, просыпаясь. Цементный пол холодный, стены кажутся влажными, выступившая из облаков луна заливает стеклянным светом металлическую поверхность стола. Я слышу шаги и вжимаюсь в угол.

Не включая света (зачем ему свет, он отлично видит в темноте!), дедушка Питер проходит по подвалу, кряхтя, поднимает что-то и тащит к лестнице. Я в оцепенении смотрю на его темную фигуру с чем-то длинным в руке, шаги Питера по ступенькам медленные, вдруг он остановился и прислушался. Увидел? Нет, уходит, ничего не сказав.

И я понимаю, что он приходил за копьем. Мое неуемное воображение тут же стало насиловать и без того уже порядком издерганную нервную систему самыми невероятными предположениями об использовании чудовищно тяжелого копья для сведения счетов с жизнью. Дойдя до хищных зарисовок в стиле Гойи – дедушка Питер прыгает с дерева на подставленное снизу копье, космы его длинных волос развиваются, рот открыт в последнем крике, – я дернулась и застонала, обнаружив, что уже не сижу, а лежу на полу. И когда мои глаза оказались у самого пола, я наконец-то увидела огромную крысу. Крыса сидела как раз там, где раньше стоял ящик с углем. Она чуть двигала носом в мою сторону, а одну переднюю лапу поджала, и казалось, что она прижимает ее к себе с мольбой. Ладно, ничего не поделаешь, придется идти на кладбище.

Я поднимаюсь в дом, из окна кухни видны зажженные фары машины, в голове моей шумит, и так не хочется идти на кладбище, хоть плачь! Но я должна найти бабушку, должна как-то довязать этот день, и спицы мои – копья, а ночной воздух пахнет фосгеном – хотя фосген не имеет запаха… Одеваюсь и очень быстро иду по дороге к кладбищу. Среди могил я сначала заблудилась, пошла не в ту сторону и, только заметив крошечный светлячок керосинки, перестала бояться, успокоила дыхание и пошла на огонек.

Бабушка стояла с керосиновой лампой у могилы Ханны, рядом с нею стояла женщина в белой меховой накидке, они о чем-то тихо говорили и смеялись, и когда женщина закидывала голову к небу, на ее шее становилась заметной черная полоса, и только я подумала, что надо бы спрятаться, как она подняла руку и, помахала в мою сторону. И я не потеряла сознания, пока не увидела, что еще от нескольких могил мне машут женщины, а одна – так вообще в латах и шлеме, и свет луны поглощается этим шлемом, как чистый дождь застывшей поверхностью холодного озера…

Бабушка стоит надо мной, согнувшись, упираясь в колени руками, свет от лампы рядом на замерзшей траве – желтый теплый кружок, и это радует, оказывается, я не переношу свечения полированного металла.

– Зачем ты тут? – удивляется бабушка.

– Я тебя искала… Я испугалась, что тебя нет.

– Вставай, у нас мало времени.

– Да. – Я оглядываюсь. – В этом месте времени вообще нет. Оно отсутствует как таковое.

Мы идем по дороге, обнявшись, и лампа освещает нам путь, ветер утих, где-то далеко звонит колокол – в холоде ночи его звук долгий и чистый, как будто только для нас двоих на земле. И бабушка спрашивает:

– Ты все узнала?

– Все.

– Тебе нужно спрятаться, а то ты совсем ослабла.

И мы спрятались вместе под шерстяным верблюжьим одеялом часа на четыре, и я держала ее за руку, и поэтому услышала, как она потихоньку встает, и пошла за нею на кухню, подсмотрела, как она готовит чай, и успела пройти в комнату Питера до того, как бабушка начала собирать на подносе чашки, и легла на его кровать, и дождалась шарканья по ступенькам шлепанцев (из шкуры козы, мехом внутрь) и испуганного вскрика в комнате.

И тогда я встала и опрокинула чашки, и чай вылился на пол, и бабушка села в кресло и застонала, покачиваясь, и я сказала, что дедушка Пит поехал кататься на своем старом автомобиле. Один. И бабушка велела:

– Тебе необходимо срочно выйти замуж. Сможешь до субботы?

От лужи на полу пахло миндалем и чуть-чуть спермой. Это и есть запах цианида? Цианидом опрыскивают осиные гнезда… Я не была в тот момент уверена, что мне нужно срываться с места и бежать искать подходящего мужа. Но бабушка придерживалась другого мнения:

– Жена Латова написала много заявлений, обошла все инстанции и собирается забрать мальчика. Главный ее козырь – ты не замужем. Одиноким редко разрешают усыновление, а уж двоих сразу…

– Успею, – говорю я. – До субботы – успею. Собирайся.

– Куда? – спрашивает бабушка бесцветно.

– Поедем к детям, они в маминой квартире с Лаврушкой.

– Я не могу пока к детям, можно я побуду у тебя? Пару дней.

– Конечно. Там твое сердце как раз тренирует выздоровевшие крылья.

Мы одеваемся, не спеша обходим дом. К утру подморозило. Бабушка запирает двери и выключает фонарь над крыльцом. После его света стало совсем темно, и я с ходу ударилась обо что-то, напоминающее кол.

– Что-то торчит из земли, – предупредила я бабушку сзади.

Она отодвинула меня в сторону. Вдвоем несколько минут мы рассматриваем, что это, пока в порыве узнавания не хватаемся за руки.

Сбоку от тропинки из земли торчит под углом копье. Его наконечник ушел в землю сантиметров на тридцать, и это кажется мне фантастически невероятным, учитывая вес и длину копья. Пока я с натугой пытаюсь не то что вытащить – хотя бы его расшатать, бабушка отмеряет шагами расстояние, уходя в глубь сада. Она находит место, откуда Питер его метнул, и зовет меня, показывая примятую кругом траву в проталинах вчерашнего снега. И следы, уходящие потом к гаражу. Бабушка приседает и закрывает ладонями один след. Когда она убирает руки, отпечатка на корке льда нет, остался только теплый след ее ладоней – заснувшая до весны трава.

Утром я отвезла Антона в колледж и сдала его дежурному учителю. Лора ждала на улице. Она сказала, что от школ любого направления и уровня ее начинает сразу же тошнить. Еще она сказала, что лучшее воспитание и образование – монастырское. Потом она долго упивалась всякими нагрянувшими на нее идеями о внедрении повсеместного церковно-приходского и монастырского образования, поскольку именно при монастырях, по ее мнению, растущий организм может познать одновременно и близость к природе, и обреченность одиночества, и необходимость послушания и противления насилию одновременно. Когда она перешла к обсуждению особенностей религиозного онанизма Достоевского в его романе «Братья Карамазовы», я переполнилась ею, как только что выловленный утопленник водой и тиной.

– Скажи, что я тебя достала, что я несу всякую чушь, что лучше мне заткнуться, пока окружающие не повесились от тоски, – вдруг завелась она. Вероятно, выражение моего лица не оставляло никаких сомнений в отношении моего самочувствия.

– Напиши мне письмо, – предложила я. – Мне очень интересно все про Ивана Карамазова, напиши это на бумаге.

– Письмо? Зачем, я же рядом!

– Тебя пятнадцать лет твоя мама унижала пренебрежением и раздражением. А моя меня – постоянными нотациями и нравоучениями. Мы еще долго не сможем поговорить. Для меня лучший собеседник – Лом, он был единственным любимым сыночком у матери, всю себя посвятившей этой любви. Он может слушать что угодно и в любых извержениях, потому что смотрит на жизнь распахнутыми от счастья и интереса глазами. А мы – сквозь опущенные ресницы недолюбленных дочерей.

– Неправильная теория! – фыркнула Лора. – Именно у нравственно угнетенных детей, в силу противостояния обстоятельствам жизни в одиночку…

– И про это напиши. – Я перебила ее. – Извини, я держусь из последних сил.

– Ладно, могу тебе помочь. Не изводись и не переживай. Мою мамочку и Латова убил дедушка Питер.

Я затормозила и еле успела уйти в сторону от вишневой «шестерки» сзади.

– Спасибо, – кивнула я, когда убедилась, что хоть и въехала на тротуар, но никого не задела, и машина цела. – Ты мне здорово помогла. Мне теперь намного легче! И зачем он это, по-твоему, сделал?

– Все затем же. В целях воспитания в любимом внуке отстраненного отношения к жизни. Меня-то воспитывать бесполезно, я насчет мамочки иллюзий не питаю с восьми лет. А Антон…

– Прекрати говорить всякую чушь!

– Это не чушь. Я сложила некоторые факты, все так и получается. Котенка – прирезал, – загибает она первый палец. – Вороне вообще голову отрезал. Видит в темноте. И еще, это он научил мою маму правильно скрючиться, чтобы поместиться в багажнике, он так бабушку украл из психушки!

Смотрю на ее четвертый загнутый палец. Обшариваю глазами панель машины.

– Что? – наклоняется ко мне Лора. – Что ты ищешь?

– Ладушкин был прав, – бормочу я, откинув голову на спинку сиденья и закрыв глаза. – Он просил не выбалтывать громко все, что придет в голову!

– А пусть попробуют доказать! – повысила голос Лора. – Это просто мои фантазии, так сказать, неудачные сопоставления фактов из жизни с предполагаемым образом врага!

– Да почему ты считаешь Питера врагом?!

– Он враг, я это чувствую, – переходит на шепот Лора. – Тебе разве не встречались такие мужчины – предельно самоуверенные, объясняющие любой свой неприглядный поступок только им доступной моралью? Женщина никогда не прирежет раненого котенка только для того, чтобы преподнести ребенку урок о бренности всего живого! Он, видите ли, закалял твое сердце!

– Я хочу, чтобы ты перестала говорить о старом и больном человеке в таком тоне.

– Ох уж эти наши любимые больные старички! Давайте их пожалеем! Они так одиноки, так беспомощны! – кривляется Лора. – А никому в голову ведь не приходит спросить, почему этот старик одинок? Почему от него отвернулись его близкие? Почему с Питером не разговаривает сын Макс? Почему от него удрал Руди, когда ему было еще пятнадцать? Я бы менялась стариками, которым больше шестидесяти лет, – заявляет Лора. – Я согласна взять любого чужого и ухаживать за ним, потому что ничего о нем не буду знать! А моего умного, образованного дедушку Питера пусть себе возьмет на сохранение семья, которая не знает, как он закалял сердце своей маленькой внучке! Как он наказывал Руди, запирая его в подвале со страшной крысой и вот такой летучей мышью, обучая его противостоянию «бабскому эсктремизму» – его термин!

Я кое-как завела машину и выехала на дорогу. Руки на руле тряслись.

– А бабушка? – спрашиваю я тихо.

– А бабушку я лично на руках в рай внесу!

От такого заявления пришлось опять затормозить.

– Выходи!

– Ты меня выгоняешь?! – со злорадным удовлетворением спрашивает Лора.

– Нет. Я бросаю машину. Дойдем пешком, тут недалеко, километров пять. Я не могу вести, я угроблю нас обеих.

– А можно я поведу? – умоляюще смотрит Лора. – Я тебя так довезу, ты даже ни одной выбоинки не заметишь! Я не скажу больше ни слова, клянусь!

Стою, держась за открытую дверцу машины. Ноги подкашиваются.

– Ладно. Открой мне заднюю дверцу.

Кое-как заползаю на сиденье и ложусь, поджав ноги.

– Лора, – я решаюсь сделать заявление лежа, когда мы уже подъехали к подъезду, – я ничего не смыслю в воспитании детей…

– И слава богу! – радуется она.

– Ты обещала молчать. Давай просто попробуем жить вместе и не навредить друг другу. Ты не трогаешь Антона и не развиваешь в нем чувство неполноценности ни устно – категорическими заявлениями, ни физическим воздействием – рукоприкладство и опробование на нем приемов восточных единоборств отныне запрещены. Я со своей стороны обещаю никогда не делать выводов и не принимать поспешных решений, не обсудив все с вами обоими. Школу, одежду, еду и способы проведения свободного времени выбираешь ты. Новых друзей, которые хотят войти в наш дом, обсуждаем втроем. Способы заработать деньги, собственного мужа и стариков, которых нужно сохранить, выбираю я.

– А ты совсем дохлая стала, – задумчиво замечает Лора, повернувшись ко мне. – Тебя что-то мучает? Напиши-ка мне письмо, мамочка…

«…Здравствуй, Инга, здравствуй, дочка. Вот, решила рассказать тебе кое-какие подробности собственного подросткового периода, так, на всякий случай, вдруг забуду в угаре счастливой жизни или что-то изменится на расстоянии времени.

Случай первый. В самых потайных уголках моей памяти он остался как недописанная новелла под названием «Полет летучей мыши в лунную полночь июня». Мне было пятнадцать, я панически боялась подвала, и, чтобы меня туда заманить, бабушка просила то занести вниз корзину яблок, то поискать какую-то баночку с мудреной надписью на латыни. После таких ее просьб я обычно с полчаса стояла на солнцепеке, потому что Руди – мы были погодки – имел собственный секрет противостояния подвалу.

По его наблюдениям, чтобы вынести в подвале ужас часа в полтора и остаться живым и невредимым, достаточно было прожариться как следует на самом солнцепеке, смотреть при этом нужно было на раскаленный диск солнца, чтобы все мертвецы, подготовленные к захоронению на легендарном металлическом столе, не высосали твои зрачки. После жаркого солнца первые десять минут находиться в подвале было даже приятно.

Однажды бабушка попросила меня спуститься вниз не днем, когда можно было облиться солнцем, а поздним вечером, и уже не помню точно, за чем именно, помню только накативший на меня ужас и холод, коснувшийся моих ступней, как только я ступила на лестницу. Я спускалась осторожно, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна ступенька. Я сдерживала дыхание, щипала себя за руку, пока подкрадывалась к выключателю. Зажегся свет. И тут я вижу, что в углу, у старинного копья, того самого, которое до сих пор лежит вдоль северной стены, стоит Руди, испуганный и бледный.

Оказывается, Питер заставлял его спускаться в подвал каждый вечер, и каждый вечер он должен был пытаться поднять копье. Я подошла. Вдвоем мы смогли приподнять тупой конец, и Руди сказал, что нужно выключить электричество. Он сказал, что при лунном свете копье легчает, он так и сказал – «легчает», и мы выключили свет, и Руди отставил меня в сторону и склонился над копьем, расставив ноги, и в это мгновение над нами что-то пролетело со свистом рассекаемого воздуха и странным писком, так взвизгивает щенок, если нечаянно наступишь ему на лапу.

Мы присели, закрыв голову руками, потому что больше всего на свете я тогда боялась, что летучая мышь запутается в моих волосах, и меня пугала не столько перспектива отрезания пучка волос с запутавшейся мышью, сколько само пребывание ужасной твари на моей голове, ее когти, ее оскаленная морда, ее перепончатые крылья!.. Мышь села на копье. Руди прогнал ее, а она опять села. Я предложила немедленно убежать из подвала, по лестнице вверх, а Руди отказался. Он сказал, что уже второй месяц тренируется с гирями, что он поднимет это проклятое копье и вытащит его на улицу. И отец больше не отправит в подвал поднимать копье никого из моих сыновей, когда они у меня родятся, или сыновей Ханны. А мышь все сидит на самой середине копья!

Лунный свет из окошка под потолком падал как раз на нее, я вспомнила все, что знаю об этом куске железа, и попробовала отговорить Руди, а он сказал, что надорвется, но вынесет копье на улицу, и у Питера больше не будет предлога загонять его в подвал. Сначала мы приподняли тупой конец, подложили под него бревно, потом приподняли конец с заточенным острием, а мышь сидит! «Не прогоняй, – остановил Руди мою руку, – она мне нравится». И тут случилось невозможное. Руди убрал свои руки, и оказалось, что я легко держу конец копья! Он подошел к тупому концу и тоже очень легко поднял его. Мы сделали один шаг. «Этого не может быть! – шептала я. – Его никто не может поднять!» Мы пошли к лестнице – я впереди, и тут я услышала, как Руди сзади сказал: «Спасибо». Я оглянулась. Мышь вцепилась лапами в копье в самой его середине и размахивала крыльями. Это она тащила копье. Или сделала так, что копье стало легким. Ты можешь не верить, но мы выволокли копье на улицу, и мне еще пришлось уговаривать Руди не запускать его в черное небо, чтобы сбить самую большую звезду.

Мы уложили копье вдоль стены дома, и Руди пнул его ногой, а мышь улетела, посвистывая, и тогда Руди попросил принести из дома его рюкзак. Я побежала в дом, в столовой сидела мама у телевизора, она спросила, не поворачиваясь, не видела ли я Питера, и я честно сказала, что дядя Питер летает на улице и свистит. Я принесла рюкзак, Руди взял его, дернул меня за нос и ушел. В рюкзаке у него было двенадцать рублей денег, выкраденное свидетельство о рождении, одна рубашка, один свитер, две пары носков, одни трусы, тетрадка в клеточку, карандаш, шарф, который связала моя мама, и подарок его матери Ксении – маска для ныряния с трубкой.

Я увидела его потом только через пятнадцать лет, а в ту ночь, когда он ушел за калитку, я бросилась к копью и убедилась, что не в силах даже сдвинуть его с места. Я встаю поздно, ты же знаешь, и следующий день был единственный, когда я пожалела об этой своей привычке, – я все проспала!

В двенадцать часов дня, разогревшись как следует под солнцем, я спустилась в подвал, чтобы отнести туда две банки только что закрытого варенья, и обнаружила копье лежащим на своем старом месте – вдоль северной стены. Помню, что я присела на корточки и заплакала. Я плакала о Руди, который ушел, о моих будущих сыновьях, которых Питер заставит поднимать копье (на то, что у меня родится такая прекрасная дочь, я и не надеялась!), и потом никогда уже не боялась спускаться в подвал, хотя при любой возможности старалась перед этим подставить лицо солнцу и вспомнить странствующего двоюродного братца.

Случай второй. Приехала на выходные Ханна, она уже была замужем за Максом, мы спустились в подвал, чтобы покопаться в сундуке, и Ханна запустила кочергой в крысу, которая вышла к нам. «Я подбила этой гадине заднюю лапу! – торжествовала Ханна. – Почему здесь не положат отраву?» Крыса убежала, я расстроилась. Потому что крыса мне была симпатична, она так жалобно поджимала лапку к сердцу, как будто оно у нее болит! Когда мы поднялись в столовую, бабушка перевязывала ногу у щиколотки, сказав, что у нее вывих, а я видела, как на бинте проступила кровь.

Не бойся крысы, бойся летучую мышь, она летает в темноте и может управляться с копьем!

Надеюсь, ты получишь мое письмо вовремя.

Я придумала новые духи, называются «Натурал». Ты будешь смеяться, но немцы расхватывают пузырьки с запахом навоза, свежескошенной травы, давленых листьев черной смородины, прелого сена, спила молодой сосны и так далее – все о деревне и природе. Если есть идеи, подкинь!

Твоя мама, которая начала взрослеть».

Я уже собралась позвонить маме и предложить ей свой вариант дезодоранта для подследственных – легкий оттенок запаха поноса шимпанзе Матильды, но пришли двое в штатском и с угрюмыми лицами потребовали моего и бабушкиного присутствия для опознания тела, найденного в автомобиле марки «Опель» на 65-м километре Симферопольского шоссе.

Мы с бабушкой поехали в морг, морг был тот же, и патологоанатом тот же, и инспектор Ладушкин суетился в коридоре, что-то доказывая трем представителям Федеральной службы безопасности (отдел номер восемь).

Прежде чем санитар сдернул простыню с тела на каталке, я быстро осмотрела контуры этого тела и вздохнула – голова угадывается. Не то чтобы я всерьез предполагала, что дедушка Питер исхитрится доехать до того самого места, где были убиты Ханна и Латов, залить в горючее тетрохлорид углерода, включить двигатель, а перед отравлением еще отрезать себе голову в припадке раскаяния. Просто накатило вдруг… Нервная беспричинная злость и отчаяние.

– Это мой брат Питер, урожденный Штольге, после восемнадцати лет он взял себе фамилию матери – Грэмс, – спокойно заявляет бабушка, наклоняется и целует Питера в лоб.

Я выхожу в коридор, выбираю из трех представителей Службы самого нервного – он невысок, все время потирает руки, возбужден и громко говорит – и отвожу его в сторону.

Понизив голос, но достаточно его напрягая, чтобы все мною сказанное смогли расслышать его коллеги, вытянувшие шеи, и побледневший от моей активности Ладушкин, я ухватываю пуговицу на кителе (вторую сверху) и доверительно обращаюсь к вытаращившему глаза младшему лейтенанту:

– Судя по цвету лица и состоянию слизистой, мой дедушка был отравлен?!

– М-м-м… – растерянно оглядывается федерал.

– Мне кажется, что такие признаки отравления бывают при вдыхании фосгена, а вы как думаете? – Я достаю платочек и вытираю им виски и шею. Конечно, мне же дурно!

– Э-э-э…

– Вам не кажется странным, что дедушка приехал на то самое место, где убили его племянницу с мужем?

– Это да, – кивает молодой мужчина. Брюнет. Глаза – карие. Губы мокрые, нос картошкой. Нос как раз принюхивается к запаху от моего платочка. – Он приехал в то самое место. Он позвонил незадолго до смерти, сказал, что за ним кто-то следит.

– Куда позвонил? – искренне удивилась я.

– У него была карточка с номером телефона нашей Службы, ребята оставили ее после допроса на случай, если дети что-то вспомнят.

– Он должен был с кем-то встретиться? Не скрывайте от меня правду, прошу вас, его убили те же люди, что и тетю Ханну?

– Ведется следствие. – Федерал убирает мою руку от пуговицы и ощупывает ее, не отводя взгляда от моего лица. – Я не уполномочен…

– Его отравили газовым баллончиком? Или бросили в машину гранату с газом?

– Нет, по предварительному заключению и по анализу количества отравляющего вещества в салоне автомобиля можно предположить, что газ выделялся в процессе работы двигателя, это все, что я могу сказать. Остается только догадываться, почему ваш дедушка поехал именно в это место, так как специального наблюдения за ним не велось…

– А где был немец Зебельхер в момент смерти Питера? – осенило меня.

И после этого вопроса, победоносно осмотрев растерянные лица стоящих в сторонке федералов и удивленно-напряженное – Ладушкина, я решила, что пора удалиться со сцены, чтобы не испортить все дело чрезмерной сообразительностью. Я убрала платочек, тяжело вздохнула и поинтересовалась, когда можно будет заняться похоронами? Оказалось, что очень и очень не скоро. После всех экспертиз, после всех анализов, после…

– Что же это творится, маньяк охотится за членами моей семьи?! Вы отыщете убийцу?

– Конечно, отыщут, – заверили меня подошедшие поближе федералы, на мою удачу – тоже брюнеты. И только Ладушкин остался на прежнем расстоянии, и это хорошо, потому что он светлый шатен.

Я не знаю, применил ли Питер какие-то ухищрения, или так вышло само собой, и Зебельхер по наитию поехал тогда за дедушкой, но федералы доподлинно установили, что немец околачивался на предоставленном ему служебном «мерсе» неподалеку от того места, где Питер остановился отдохнуть и уйти навсегда. Его задержали в тот же вечер, за три часа до отлета самолета в Мюнхен, и немец удивил меня несказанно. На предложение предоставить ему государственного адвоката он потребовал свидания со мной. В пять утра следующего дня, предварительно позвонив по телефону, меня самым любезным тоном попросили оказать содействие следствию.

Я взяла трубку не сразу, хоть и не спала. Проснувшись впервые в жизни в такую рань, я смотрела на фотографию на стене. В темноте на ней ничего не было видно, и, чтобы новый день не проявил на куске картона под стеклом знакомые силуэты сестры и брата, я вскочила, сдернула фотографию со стены, забросила ее под кровать и только тогда подошла к телефону.

И вот, в шесть с минутами, я подъезжаю к знакомому следственному изолятору. Легким ознобом, приподнявшим дыбом волоски на руках, прикоснулось ко мне воспоминание о ночах в камере. А вдруг – опять посадят? Разглядываю участливые улыбчивые лица рядом. Нет, не похоже. Очень уж сладкие. «Извините за беспокойство» сказали раз тридцать. «Спасибо за содействие следствию» – двенадцать раз. На что они надеются? Что Зебельхер проведет со мной беседу о своих достижениях в области обнаружения банковского вклада Руди, а я – о своих? Как ни странно, но именно о деньгах Зебельхер и заговорил, как только мы уставились друг на друга через стол.

– Вы не иметь достаточно опытности, чтобы влиять на обстоятельства, – заявил немец.

– И не говорите! – тут же согласилась я. – Какая опытность? Верчусь как белка в колесе, двое детей, попугай при смерти, инспектор милиции отнес от моего имени заявление в загс, дедушку убили, у бабушки – сердце, мама меня бросила, а отец бросил еще раньше!..

И вдруг – заплакала, с ходу и от души. А что, все так и есть! Мама – бросила. Отец вообще неизвестно где и с кем. Дедушка в морге. Бабушка лежит, не вставая. Дети?… Дети, конечно, поводов поплакать пока не дают, но ничего, поплачу на всякий случай в счет будущих проблем!

– Перестать играть! – стукнул Зебельхер по столу ладонью. Звякнули наручники. – Вы не справляться с деньгами, если даже будете знать, куда их находить!

Плакать расхотелось. Я постаралась сосредоточить взгляд на пигментных пятнах под глазом у Зебельхера.

– Я заиметь хороший адвокат, я платить и выходить через год, я вам не давать проходить по жизни! Со мной хорошо дружить, Инга, давайте дружить и работать вместе. Половина.

– Половина? – удивилась я искренне, потому что Ладушкин угадал про эту половину заранее.

– Ладно, – по-своему понял мое удивление Зебельхер. – Шестьдесят – вам.

– Адвокат… – задумалась я. – У меня есть хороший адвокат.

– Я знать, что вы умный и смелый, – скривился в улыбке немец.

– Его зовут Викентий Карлович Неймарк.

– Он немец? – заинтересовался Зебельхер.

– О да. Он сын колбасника, лучший адвокат в Москве.

– Я вам доверять. Ней-марк, Ней-марк… Я запомнить и требовать Неймарк.

– Желаю удачи.

На улице ждал Ладушкин. Я сразу же предупредила его, что очень спешу, мне нужно срочно ехать в деревню за мужчиной, нужно успеть еще до вечера подать заявление в загс, чтобы нас поженили в субботу, поэтому не надо на меня смотреть умоляющим взглядом, хватать за руку, обещать вечную любовь и дружбу до гроба и восемнадцать процентов от пятидесяти миллионов немецких марок.

– Только одно, – грустно попросил Ладушкин. – Я – пас. Мне тебя не одолеть. Ты ведьма, и здесь ничего не поделать. Я хочу знать только одно!

– Коля, милый, отпусти меня, опаздываю!

– Только один вопрос! Что вы делали с мамой по ночам в полнолуние между… между кухней и коридором?… В апреле… Да, в апреле по ночам в полнолуние! – Ладушкин от напряжения сглатывает, я смотрю на дернувшийся кадык, вспоминаю вдруг Павла, его кадык…

– А Павла правда застрелили?

– Застрелили, застрелили, говори, что вы делали?

– Значит, в апреле в полнолуние, ночью, между кухней и коридором?… – Минуты три я усиленно «вспоминаю». Потом на лицо мое накатывает просветление и – одновременно – легкий стыдливый румянец. – Ладушкин, – говорю я укоризненно, – это же секрет, мужчинам это знать неприлично!

– А помнишь, тогда, в гостинице? – бежит за мной инспектор и не дает открыть дверцу автомобиля. – Я лежал голый, а ты наклонилась близко-близко, а я был без трусов, потому что постирал их?…

Удивленно смотрю в его возбужденное лицо. Ведь только что я покраснела именно потому, что вспомнила голого Ладушкина с гипсом на шее. Получается, что он в это время вспомнил о том же!

– Прости. – Я убираю его руку. – Прости за пирожки.

Марина поехала с нами, и сват тоже, и до пяти вечера мы успели в загс, а бабушка, которая там «наводила необходимые для взаимопонимания мосты», уже ждала нас и, увидев Богдана, застыла в восхищенном удивлении, потом ощупала плечи будущего члена семьи и опять застыла, глядя снизу вверх, как, вероятно, смотрела бы только на Фридриха Молчуна и только если бы присела.

Не знаю, в какую сумму ей обошлись эти самые «мосты», но нас пригласили на завтра, в субботу, к десяти утра прибыть для бракосочетания. Марина попросила высадить ее где-нибудь у ювелирного магазина, бабушка стала объяснять, что свадьбу сейчас справлять нельзя, потому как в семье траур и покойник не захоронен, и тогда Марина взяла ее руки в свои и доверительно поделилась сокровенным.

– Не надо свадьбы, – сказала она. – Пусть только сегодня вечером наденут кольца друг другу и устроят первую ночь. Ваша внучка горит огнем, как бы не наделала глупостей и сама бы от них не пострадала. А свадьбу потом как-нибудь, сами!..

Лора топала ногами, кричала и даже изобразила довольно неумелую попытку зареветь, но ей это не помогло. Ее для проведения моей первой брачной ночи в деревню не взяли.

Мы вообще с Богданом оказались в доме совсем одни. Марина ушла к свату, на белом покрывале кровати лежали два золотых кольца, я нервно ходила туда-сюда по комнате, слушая, как за окном завывает ветер, и под его завывания на меня накатывал приступами страх – во сколько нужно встать утром, чтобы накормить скотину? Боже, я не умею готовить… Я совсем не знаю этого мужчину, если не считать подробного разглядывания его на фоне лебедей во время купания. Где он, кстати?

Шаги на лестнице. Ну вот, я уже узнаю эти шаги, неплохо для невесты. Могу поспорить, я знаю, что сейчас будет! Спорить было не с кем, а жаль! Потому что все было по накатанному сценарию: меня взяли под мышку, снесли по лестнице. На улице – посадили на сгиб руки. И?… Естественно – в баню. Раздели, помыли, вытерли, замотали в простыню, отнесли обратно в дом. На этот раз все мои попытки раздеть Богдана в бане ласково пресекались. Но в комнате он разделся сам, стащил с меня простыню, и мы застыли, как два голых изваяния на белом покрывале кровати, и Богдан первый надел на меня кольцо, и кольцо было велико, тогда он снял его и надел на средний палец. Моя свекровь приобрела кольцо с запасом, эта надежда на долгое супружество согрела меня и расстроила одновременно…

Все было неудобно и стыдно. Часа через два мы немного привыкли друг к другу. Впервые в жизни я проводила курс обучения такого большого мужчины любовным играм и вдруг заметила, что он старается изо всех сил не сделать мне больно, не прижать телом. Я захотела есть, мы спустились в кухню, и после съеденной половины копченой курицы из рук Богдана на меня вдруг напала жуткая болтливость. Говорилось легко, свободно, Богдан иногда поглядывал на меня с улыбкой, пусть улыбается, ему можно сказать все, что угодно, вот это удача!

– Я должна обязательно рассказать тебе, что мы делали с мамой в полнолуние каждый апрель, пока мне не исполнилось восемнадцать. Это важно, я должна это рассказать тебе, пока со мной не случился очередной приступ болтливости и я не выболтала это кому-нибудь еще, кто отлично слышит!

Богдан протягивает мне на ладони половинку яблока.

– Мы меня измеряли. У меня день рождения в апреле, а бабушка сказала, что рост нужно измерять именно в полнолуние, и вот каждый апрель мы с мамой шли к притолоке в коридоре, я вытягивалась изо всех сил, прислонялась спиной и пятками к стене, мама шутливо шлепала меня по макушке. Чтобы не случился лишний сантиметр…

Откусываю кусок курицы – ем, можно сказать, из рук моего завтрашнего мужа…

– У меня сейчас рост метр шестьдесят восемь, это двадцать четыре мизинца бога, но я могу еще подрасти, некоторые люди растут до двадцати восьми лет, я читала. Мою маму можно было и не измерять, она сказала в банке – тридцать три, хотя даже на глаз видно, что у нее рост намного меньше двух метров, правда, я не знаю, нужно ли при этом предъявлять сам мизинец бога…

Теперь из бокала, который мне поднесли к губам, я пью терпкое вино, потом мне промокают губы. Богдан укладывает голову на стол и смотрит мне в лицо, а я не могу остановиться…

– Мое число двадцать четыре, а Руди молодец, он так сделал, что любой из нашей семьи смог взять деньги, если бы догадался! Нужно только знать свое число, понимаешь? Не понимаешь… Если я приду сейчас в банк, я скажу – двадцать четыре, это мои сто шестьдесят восемь сантиметров, деленные на длину пальца бога! А Лора… – Я делю в уме ее рост, метр семьдесят пять на семь… – Лора скажет – двадцать пять! А мама… Какой у нее рост, она почти с меня?… Таким образом, любой из нас, угадавший, что в основе измерений лежит засушенный мизинец Фридриха Молчуна, поделив свой рост на семь сантиметров, может назвать пароль и номер счета и снять деньги! А вот интересно, каким образом в швейцарском банке могут измерить рост человека?

Решив, что поздний ужин окончен, мой муж берет меня на руки – теперь как младенчика – и несет в спальню. Приходится говорить на ходу, но его лицо все еще улыбается мне сверху отрешенной улыбкой совершенно глухого ко всему мирскому человека.

– И если я потом подрасту, как поступить? Сейчас все деньги брать нельзя, а вдруг я еще подрасту и число может измениться… Как все это странно и нереально, как все перепуталось!.. Но я знаю! Я знаю свое число… Этого не может быть, я все угадала, это невероятно!..

Меня укладывают на кровать, у которой изголовье – сложная резная конструкция с выступающими деревянными частями. В комнате полумрак, единственная свеча в подсвечнике едва облизывает темноту острым оранжевым язычком. Пока я ощупываю пальцами сложные выпуклости резной картины, меня так же, на ощупь, любит мужчина с большими руками и с запахом винограда и молока.

Я открыла глаза и уставилась на стену. Огромная голова оленя. С рогами. На панели темного дерева. Закрыла глаза. Опять открыла. Рогатая голова не превратилась в фотографию.

Свеча догорела и оплыла причудливыми подтеками по металлу подсвечника.

Открылась дверь.

Сквозь ресницы разглядываю, что мой муж принес в восемь тридцать утра (пора в загс собираться!) на подносе и поставил рядом со мной на одеяло. Так… Бокал с темно-красной жидкостью. Пахнет малиной. Нарезка из розового мяса. Пахнет чесноком. Кусок черного хлеба. На нем – чуть поменьше – желтый кусок сыра. Пахнет кислым молоком. Два моченых яблока. Пахнут мочеными яблоками. Одно – разрезанное пополам – свежее, краснобокое, пахнет летом и теплым дождем. В вазочке – маринованные сливы. А где же?… Ага, кофейник он поставил на стол. Улыбается. Заметил, что я подглядываю.

Потягиваюсь и осторожно, чтобы не задеть поднос, вываливаюсь на кровати, постанывая.

– Девочка, – вдруг отчетливо услышала я.

Я замираю и оглядываюсь. В комнате, кроме нас, никого.

– У нас теперь будет ребенок. Девочка.

От неожиданности я дернулась, приподнимаясь, и стукнулась затылком о выступ в изголовье.

– Ты!.. Ты что, разговариваешь?! Этого не может быть! Ты же не…немой!! – Потирая затылок, я смотрю во все глаза на снисходительно улыбающегося голого мужчину.

– Я – твой, – объявляет мужчина. – Навсегда – твой.

Эпилог

Чтобы приготовить восемь пирожков Инги Грэмс, необходимо в один из последних двух дней месячного цикла раздеться догола, убедиться, что в кухне ты одна, что стол чисто вымыт (например, от помета попугая), после чего взбить три чуть подогретых желтка со ста граммами масла и полстаканом сахарной пудры. Добавить соды на кончике ножа – тупой закругленный кончик, например, и витиеватый рисунок по ручке – виноградная лоза с зародышами гроздей. Перемешать полученную массу с мукой, не доводя тесто до крутого, при этом рекомендуется облизывание пальцев и несколько сентиментальных (но не трагических!) слезинок. Раскатать тесто толщиной в сантиметр, вырезать кружочки и наполнить их начинкой.

Маринованные персики, конечно, подходят для начинки в случае непредвиденного аврала, но лучше использовать свежую клубнику, слегка размятую серебряной ложкой. Аккуратно защипить тесто с начинкой, запечь в духовке до нежного румянца, вынуть и украсить каждый еще горячий пирожок пеной из трех взбитых белков с полстаканом сахарной пудры и лимоном. Перекрученный в мясорубке небольшой лимон с кожурой аккуратными движениями – снизу вверх – перемешивается с пеной той самой серебряной ложкой, которой перед этим накладывалась начинка. А вот что нужно сделать перед этим с ложкой в темном помещении, думая о возлюбленном мужчине, смотри выше по тексту и будь счастлива после этого… Если сможешь.

Content

Нина Васина
Правило Крысолова

Раз…

Два…

Три…

Четыре…

Пять! Я иду искать…

Кто не спрятался?…

Я не виновата!.

Эпилог