Нина Васина

Шпион, которого я убила

1. Учительница

Пятого сентября утро случилось тихое и теплое. После нескольких дней проливных дождей, после холодного пронизывающего ветра, испортившего московским школам праздник, сентябрь затаил дыхание, извиняясь и невесомо забрасывая аллеи и дворы кленовым золотом.

У въезда во двор школы № 1496 стояли «Скорая» и полицейская машина. Ева Николаевна прошла мимо слушающего музыку водителя полицейской машины, одним взглядом отметила пустое нутро «Скорой» и остановилась, оценивая обстановку издалека.

У левого крыла школьного здания метались несколько учителей. Задрав головы вверх, они дружно, словно по команде, бросались все вместе то в одну сторону, то в другую. За ними таскались два спотыкающихся санитара, волоча тяжелый спортивный мат. Школьники были организованно собраны подальше от здания и сдерживались полицейскими в форме. Ева посмотрела на крышу. Человек, устроивший все это безобразие, бегал по крыше и кричал. Именно отслеживая его перемещения, внизу бегала группа учителей, а за ними – санитары. Ева подошла поближе, к застывшему как в столбняке высокому худому мужчине, безошибочно угадав в нем директора школы. Она отметила про себя отличный покрой пиджака, стильно подобранный галстук – директор иногда касался его нервно подергивающимися пальцами с ухоженными ногтями, – а еще – итальянские ботинки и горький запах дорогого одеколона. Глазами, полными ужаса и муки, директор смотрел на крышу. Ева теперь хорошо разглядела юношу, бегающего там и выкрикивающего свои требования. Слово «фикус» повторялось чаще всего.

– Что ему надо от фикуса? – поинтересовалась Ева.

– Он требует, чтобы я его уволил. Сделайте же что-нибудь, Костя очень нервный мальчик! Он прыгнет, это не простые угрозы, он точно прыгнет! – Директор говорил шепотом, не поворачиваясь.

– А кто это – Фикус? – Ева решила выяснить все до конца.

– Это учитель физики. Да не стойте же столбом, он прыгнет в любой момент! Вы позвонили насчет брезента?

– А вы уволите Фикуса?

– Я ему уже сказал, что уволю всех учителей, только пусть слезет с крыши!

– Может, он не расслышал? Вы говорите погромче, даже я слышу вас с трудом.

Медленно повернувшись, директор уставился на стоявшую позади него женщину. Вероятно, он ожидал увидеть кого-то «при исполнении», в форме, поэтому, рассмотрев Еву, немного растерялся.

…это случилось, когда сентябрь уже повесил сушиться выстиранные медлительными дождями летние рассветы и сумерки…

– Что? – Она округлила глаза. – Я спрашиваю, понял ли вас этот Костя, а если понял, то почему он еще бегает по крыше?

– Он… Фикуса нет в школе, за ним поехали. – Директор заговорил нормальным голосом, и голос этот оказался приятным – низкий тембр, тщательно проговариваемые окончания. – Он требует, чтобы я при всех объявил Фикусу об увольнении. Вы из Службы спасения? Брезент привезли?

– Какой класс? – Ева обошла директора, прикидывая высоту здания. Четыре этажа.

– Одиннадцатый.

– Случайно не «А»?

– «А». Вы не из службы? Вы – родительница?

– Я тут подумала на досуге. Получается немного смешно, потому что мы все и родители и дети одновременно. А что вы думаете по этому поводу? Устраивает ли вас концепция Берна, который все свои психологические изыски основывал именно на сочетании родителя и ребенка в каждом индивидууме?

Директор пошатнулся и закрыл глаза. Поэтому Ева решила не продолжать беседу, а просто попросила подержать ее сумку. Попросила три раза, и только тогда директор, опять пошатнувшись, протянул руки и прижал к себе ее сумку. Ева подошла к зданию настолько близко, чтобы хорошо видеть мальчика на крыше. Он заметил ее, и некоторое время они рассматривали друг друга, и за эти секунды вдруг наступила полная тишина. Замерли ученики, остановились на бегу учителя, санитары бросили мат на землю, у входа в школьный двор двое полицейских сдерживали толпу зевак, и толпа эта тоже затихла.

– Если ты прыгнешь вниз, – Ева говорила медленно и громко, – то не разобьешься. Конечно, тебе может повезти, но только в том случае, если ты ударишься в конце полета головой в асфальт. Тогда – да. Тогда – мозги по окружности, рыдающие одноклассники, убитые горем родители и цветочки на этом месте месяца два, пока тебя не забудут. Во всех остальных случаях – гипс после переломов, сотрясение мозга или инвалидная коляска, если повредишь позвоночник. Ты приготовился? Если ты действительно хочешь умереть быстро и без боли, тогда слушай внимательно. Я тебе сейчас расскажу, как ты должен держаться в воздухе, чтобы попасть головой в асфальт. Слушаешь?

– Да! – высоким, сорванным от крика голосом ответил Костя. – Где Фикус?

– Не отвлекайся. Постарайся успокоиться. Посмотри, кстати, не загораживает ли моя машина проезд. С левой стороны сзади школы стоит мой «Москвич». Синего цвета.

Костя пропал. Возмущенно заговорили учителя, крикнула чья-то мама из толпы зевак, присели на мат санитары в белых халатах, опомнившийся директор подбежал к Еве и потребовал объяснений.

Показался Костя.

– Нормально! – крикнул он. – Но пожарная машина может и не проехать.

– Зачем нам пожарная? – удивилась Ева, не глядя отстраняя директора рукой подальше. – Ты что-нибудь поджег?

– Нет, – покачал головой Костя через несколько секунд тишины. – Пожарных вызывают, чтобы кого-нибудь снять с высоты.

– Ты хочешь, чтобы тебя сняли пожарники?

– Нет! – закричал мальчик и присел на корточки, так что теперь Еве была видна только его голова. – Я хочу, чтобы уволили Фикуса! А если не уволят – я прыгну!

– Вот и отлично. А то я не поняла, зачем нам пожарная машина. Значит, ты прыгнешь. Мы только что обсуждали, как ты хочешь закончить это свое представление. Мозгами в асфальт или просто поваляться с гипсом месяца два?

Мальчик молчал. За школой послышалась сирена.

– Я сейчас прыгну! – Костя встал и подошел к самому краю.

– Но ты не можешь прыгать, не определившись! – возмутилась Ева.

– Вы с ума сошли, что вы делаете, вы же его подстрекаете! – шипел ей в спину директор, потом закричал: – Кто пустил сюда эту женщину? Уберите посторонних!

Двое полицейских двинулись к ним по двору.

– Я прыгну насмерть, и пусть директора посадят! – заявил Костя с крыши.

– Ну вот и ладненько, – кивнула Ева. – Значит, насмерть. Тогда сначала сними пиджак.

– Зачем это?

– Чтобы не было парусности. Снимай, снимай.

Пока Костя неуверенно стаскивает пиджак, Ева делает полицейскому знак. Она очерчивает указательным пальцем две окружности в воздухе. Застыв, тот через пару секунд кивает, и они с напарником, не спеша и не оглядываясь, идут к зданию школы.

– Снял? Бросай вниз. И смотри внимательно, как он летит.

Под визг нервных учительниц и учениц пиджак летит на асфальт. Войдя в школу, двое полицейских, перескакивая через ступеньки, несутся по лестнице вверх.

– У нас две минуты, – выдыхает на повороте один.

– А если он оглянется… и прыгнет? – Второй не поспевает и начинает перескакивать через три ступеньки, стуча ботинками.

– Не оглянется. Видел ее? Наверное, психологическая служба МЧС.

– А если оглянется?..

– Заткнись. Сорок две секунды. Стоп, – полицейский останавливает своего напарника. – Пять секунд тебе, чтобы восстановить дыхание.

– Я думаю, что дыхание мы можем восстанавливать еще очень долго. – Полицейский поднялся по лестнице и уперся плечом в чердачную дверь. – Потому что выйти на крышу бесшумно не удастся. Паренек привалил сверху что-то уж очень тяжелое.

На улице Ева интересуется, хорошо ли Костя разглядел, как летел пиджак.

– Ну и что? – не понимает Костя.

– Он перевернулся в воздухе и сместился относительно тебя. Ты, конечно, тяжелей, но тоже не выдержишь сопротивления воздуха. Поэтому я сейчас тебе покажу, как надо будет размахивать руками, чтобы нырнуть вниз головой и в таком положении влепиться в асфальт. Не отвлекайся. Сними ботинки.

– Почему – ботинки?

– Потому что в идеале, конечно, прыгать лучше голым, но я не думаю, что ты захочешь раздеться догола.

В толпе учеников послышался нервный хохот. Директор метался между учителями и учениками и уговаривал всех не терять присутствия духа.

– Что ты задумался? Не веришь, что дополнительный груз на ногах может развернуть тебя в воздухе? Снимай. Сколько, по-твоему, они весят?

– Не знаю. – Костя садится на крыше и стаскивает ботинки. – А Фикуса привезут?

– Привезут обязательно. Ну так сколько?

Костя встал и неуверенно поднимает и опускает ботинки в правой руке.

– Приблизительно килограмм, – кричит он и бросает ботинки вниз.

В толпе учеников издевательский крик, потом нервный смех.

– Можешь рассчитать приблизительно, как ботинки на твоих ногах могли бы сместить центр тяжести и развернуть тело в полете?

– Обойдетесь! – Костя обиделся за смех.

– Плохо ты, Костя, знаешь физику, – не сдавалась Ева. – Теперь я понимаю, почему ты злой на Фикуса. Снимай галстук.

– А это зачем?

– Он у тебя красный. Мне не нравится красный цвет на бежевой в полоску рубашке.

Санитары на матах закрыли лица ладонями и мелко тряслись. Двое мужчин из учителей отошли, кусая губы, чтобы не вырвался неуместный смех.

– Костя, кончай цирк или раздевайся догола! – закричал кто-то из учеников.

– Ты же слышал, парусность, сопротивление воздуха, смещение центра тяжести! – подхватил другой.

– Мы повесим твои шузы в музее на почетное место!

– Смеетесь, придурки. – Костя не сдержал слез, но ничего не мог поделать с улыбкой. Она предательски растягивала рот. Чувствуя, что сейчас зайдется в истерическом смехе, он переступил ногами в носках и обратился к Еве: – Кто-то ломится в чердачную дверь. Наверное, ваши коллеги. А вы здесь по службе?

– Нет. Я пришла по делу. Если ты выгонишь Фикуса, никогда не узнаешь, как развернется тело при падении с высоты семнадцати метров и при скорости воздуха не больше двух метров в секунду. Оставь Фикуса в покое. Почему бы тебе не потребовать дополнительных специалистов в школу? Вот я, к примеру. Если ты благополучно спустишься с крыши, могу научить тебя стреляться из пистолета так, чтобы сразу насмерть и не испачкать ковер. Как закрепить веревку, если надумаешь повеситься, как быстро утонуть и правильно вскрыть вены. Спускайся, подружимся. Можешь махнуть рукой на Фикуса и потребовать меня в учителя.

– По физике?

– Нет. По выживанию.

– И что, вы придете к нам в школу?

– Клянусь! Сегодня же оформлю документы! Если благополучно спустишься.

Под радостные вопли учеников Костя подошел к пожарной лестнице и стал медленно спускаться, с трудом отцепляя от перекладин дрожащие руки. Сметая полицейских и кинувшихся к лестнице учителей, ученики сгрудились у высокой лестницы, и Костя, повисший на последней ступеньке, был подхвачен ими за ноги. Его оторвали от лестницы и понесли по двору к дверям школы, вопя и беснуясь. Но тут под вой сирены во двор ворвалась полицейская машина, из нее выбежал взъерошенный толстяк, судорожно поправляющий на лице очки. Ученики бросили Костю и кинулись к машине, подхватили размахивающего руками, упирающегося толстяка и тоже поволокли его к дверям, скандируя: «Фи-кус! Фи-кус!»

…в ожидании собственных переживаний жевать жвачку чужой мечты и прихлебывать пузырчатый искусственный напиток навязанного экраном возбуждения…

Молодая женщина с залитым слезами лицом подняла с асфальта пиджак и ботинки, подошла к Еве и, потрясая ими, пробормотала:

– Так нельзя! Это неправильно! Это возмутительно!

– Елизавета Сергеевна, успокойтесь, голубушка, я разберусь, я этого так не оставлю! – Директор погладил женщину по плечу и гневно заявил Еве: – Вы из какой организации? Я напишу жалобу вашему начальству!

– Странный вы какой-то, – пожала плечами Ева и попыталась вытащить из-под мышки директора свою сумку. – Отдайте сумку. Все живы, разве не так? И Фикуса не надо увольнять. Чем вы недовольны?

К ним подошли учителя.

– Вы молодец, – пожилой седой историк протянул руку, – психологическая обработка по высшему уровню. Вас этому обучают? Вы не слушайте Елизавету Сергеевну, она дама нервная и портящая учеников своими страхами больше, чем отсутствием художественного вкуса. Я хочу сказать вам спасибо. – Он пожал руку Евы, чуть подумал и накрыл сверху второй рукой. – Спасибо. За ученика и за учителя физики. Это было очень артистично. Спасибо.

– Викентий Павлович, не перегибайте! – не сдавался директор. – Я хочу знать ваше имя и… Документы, пожалуйста. Должен же я знать имя женщины, которая прибавила мне сегодня седых волос!

– Отдайте наконец мою сумку.

– Простите.

– Спасибо. Пройдем в ваш кабинет?

– Зачем это? – напрягся директор.

– Я должна написать заявление, показать свои документы, направление из роно… Что там еще делают при поступлении на работу?

Немая сцена, во время которой у Елизаветы из рук падают ботинки.

– Не хотите же вы сказать… – Директор чуть отходит и разглядывает Еву сверху вниз.

– Браво! – обрадовался Викентий Павлович.

– Я же обещала только что Косте, что буду у вас работать!

– Не будете вы у меня работать! Этого только не хватало! – заходится от возмущения директор.

– Спорим?

Женщина смотрит на мужчину насмешливо. Она высокая, темноволосая, красивые ноги откровенно открыты – короткая юбка. Длинный пиджак, туфли на высоких каблуках. Лицо загорелое, выступающие скулы, сдерживающие улыбку пухлые губы без намека на помаду. Мужчина теряется и вдруг обнаруживает, что не может выдержать взгляд ее глаз цвета разбавленных чернил. Он отворачивается, раздосадованный, замечает ботинки, выпавшие из рук онемевшей от этих невероятных событий учительницы русского языка и литературы, и вдруг кричит, удивляясь сам себе:

– Елизавета Сергеевна, да унесите вы обувь, в конце концов!

2. Балерина

Ненавидеть можно что угодно и сколь угодно сильно, но Наденька была уверена, что никто не может так ненавидеть музыку в сочетании с ослом и лошадью, как ненавидит она. Услышав партитуру «Дон Кихота», она могла запросто свалиться в импровизированном припадке минут на пять. Иногда это было не совсем искренне, иногда это наигрывалось с талантливым нахлестом истерики, но всегда к горлу комком подкатывала тошнота, всегда – по-настоящему, с сильным слюноотделением, хотя, к примеру, к ослам в зоопарке она отвращения не испытывала, а на лошади могла даже иногда прокатиться.

Стоя с сигаретой у открытых ворот подвального этажа, Наденька с мазохистским вниманием наблюдала отгрузку осла и лошади. Подкатили трап, из фургона кто-то невидимый уговаривал лошадь выйти, а когда показалась флегматичная сонная морда осла с полуопущенными веками и обвисшими ушами, Наденька нервно затушила сигарету о стену.

– Кормили осла? – Она подошла к сопровождающему неслышно, он вздрогнул, и, почувствовав его испуг, дернула поводья старая спокойная лошадь.

– Я дал ему печенье, – сознался сопровождающий, уставившись на Наденьку с некоторым испугом. – Я только перевожу их, ничего про кормление не знаю. Мне никто не говорил. – Он повысил голос.

– Ну и чего уставился? Печенье… – Наденька качнула тремя фиолетово-красными хвостиками волос на макушке. Глаз ее мужчина видеть не мог, потому что они прятались за круглыми черными стеклышками «слепых» очков, но ярко-малиновые губы поджались, демонстрируя достаточное для такого лоха презрение. Наденька раздула ноздри, вдыхая уже знакомый запах стойла, конского пота и чуть приторный – ослиной шкуры в тепле, и от этого вздоха шевельнулась серьга в ее правой ноздре.

Мужчина хотел что-то сказать, но по рельсам подкатили открытый вагончик, переместили трап, и ему надо было отойти, чтобы завести животных в вагончик и поставить поудобней. Оглянувшись, он незаметно сунул одно печенье в напряженные холодные губы осла, а другое – в теплые и мягкие лошади, спрыгнул, протянул администратору театра бумагу на подпись.

…она настолько не замечает себя в себе, что постоянно теряется, и только сильное физическое возбуждение заставляет ее вдруг обнаруживать-СЯ в потном угаре наслаждения и пугаться восторга собственного существования…

Наденька уходила по слабо освещенному коридору подвала с изгибающимися полосками рельсов. На повороте она попалась кому-то из рабочих, и слышно было, как человек вскрикнул, а потом ругнулся и сплюнул, упомянув черта.

Перед самым спектаклем она прошла вдоль сцены, проводя ладонью по опущенному занавесу. Этот момент она любила в театре больше всего. Занавес пошел от ее руки волной, словно тяжелая разноцветная вода. Затопал ногами и беззвучно заорал помощник режиссера с пульта сбоку сцены. Наденька показала ему язык, еще раз потрогала тяжелую ткань, успокаивая, приоткрыла, не сразу обнаружив, тонкую щель и глянула в зал. Словно из другого измерения, накатывающий ярким свечением люстры, позолотой и красным бархатом, на нее дохнул приглушенным разговором и запахом духов просыпающийся лев – капризное и жестокое животное, требующее развлечений. По приказу помрежа его ассистентка оттащила Наденьку от занавеса, заботливо заправила щель и сурово погрозила сухим искривленным пальцем, но глаза ее смотрели весело.

– Что ж ты, опять сегодня за уборщицу сцены?

Наденька промолчала, кусая губы. Сегодняшний спектакль был внеплановый, сорокапятилетняя Жизель подхватила насморк, потом кашель, «Дон Кихота» поставили третий раз за месяц. А Наденька соглашалась на уборку сцены, только когда «Дон Кихот» был не чаще двух раз.

– Не злись, может, сегодня у осла случится запор.

– А у лошади понос, да? – повысила голос Наденька, но смеха сдержать не смогла, обняла старую балерину, и они посмеялись вместе, в который раз поражаясь очередности извержения экскрементов: осел и лошадь делали это исключительно по очереди. Никогда – вместе. Но осел – чаще.

На сцену, постукивая пуантами, высыпали балерины. В пачках, с диадемами в подготовленных прическах, они смешно смотрелись, разогреваясь в шерстяных с накатом рейтузах. Прима не разминалась, была уже без рейтуз и, исследовательски уставившись в пол, мерила сцену мелкими шажками. У Наденьки сильней застучало сердце: она не просмотрела доски. Прима подняла два или три гвоздя, нашла в сумраке кулис глазами круглые черные стеклышки очков и, чеканя шаг, пошла жаловаться помрежу. В прошлом месяце балерина во время спектакля оступилась на упавшем после монтировки декораций гвозде. Шум поднялся страшный. Вся режиссерская бригада постановочной части по обслуживанию сцены была уволена. С тех пор уборщик сцены должен был, кроме необходимой уборки, обязательно просматривать сцену перед самым спектаклем. Наденька же предпочла пойти покурить и встретить фургон с лошадью и ослом. Прислушиваясь к потрескиванию в динамике, она ждала злобного шипения помощника режиссера – его пульт находился с той стороны сцены, но все было спокойно.

…зрелище искусственно до тех пор, пока не зацепит случайно или намеренным усилием таланта краешек вечности, тогда оно – не иллюзия, тогда оно уже замена жизни, но только для тех счастливцев, которые умеют воображать…

Второй звонок. Балерины и кордебалет уходят со сцены. Деревянный пол напрягается, Наденьке кажется, что, если приложить к нему ладонь, он завибрирует, он волнуется так же, как занавес, который нужно обязательно погладить рукой, успокаивая. Наденька приседает и кладет ладонь на затертые доски. У нее сорок-пятьдесят минут до окончания первого акта, можно пойти в кафе и сладострастно пообжираться пирожными, дразня запасных и свободных до второго акта балетных девочек, затравленных диетой. В темноте Наденька пробирается со сцены по винтовой лестнице вверх и на галерее натыкается сначала на шуршащую пачку примы, потом, не в силах мгновенно остановиться, выставляет руку, и пальцы упираются в жесткий накат бисера на ее груди. Прима молча протягивает руку, разжимает ладонь. Наденька сдвигает очки на нос пониже, наклоняет голову и поверх черных стекол разглядывает три искривленных гвоздя на сухой ладошке. Вздыхает, поднимает глаза и видит снизу вздернутую надменно голову, приоткрытый в волнении рот и беспокойные ноздри.

– Чему обязана?

– Сделаешь мне завтра после первого акта, – шепчет балерина и выбрасывает гвозди.

– А что у нас завтра? – Наденька поправляет очки и выпрямляется.

– «Лебединое озеро».

После первого акта, значит, эта шантажистка завтра будет черным лебедем.

– Хорошо. Я завтра по сцене не работаю, приходите ко мне в костюмерную.

Балерина отворачивается и спускается по винтовой лестнице на сцену, накрахмаленный капрон пачки трется о металлические перила. Пирожные есть расхотелось. Поднявшись еще выше, Наденька бродит на верхней галерее, оглядывая сцену. Потом она пробирается в осветительскую кабину и разглядывает зал.

– Чего маешься? – Осветитель предлагает Наденьке яблоко. – Кто сегодня убирает дерьмо? – Дождавшись грустного вздоха, осветитель смеется: – Неужели опять ты?! Ты же помощник костюмера!

– Деньги нужны, – пожимает плечами Наденька. – Помреж уговорил поубирать сцену два месяца. Клялся, что «Дон Кихот» будет всего четыре раза. Я после этих парнокопытных на два дня впадаю в депрессию, ничего не могу делать, а у меня костюмы на «Ромео и Джульетту» не готовы.

…вы уже поняли, что она суетлива, что она не чувствует и не замечает себя, пока в угаре страсти или испуга не обнаруживает собственное существование в зеркале, и тогда замирает в экстазе, виснет в пространственной ловушке, не в силах определить, кто из них настоящая Наденька – та, что трогает себя, или отражение?..

Занявшись фильтрами, осветитель переговаривается по селектору со своим напарником с другой стороны галереи. Забытая Наденька осматривает зал.

Двое мужчин в строгих черных костюмах, белых рубашках и одинаковых галстуках идут навстречу друг другу по проходу, напряженно глядя в разные стороны. Блондин и брюнет. Они были так восхитительно кинематографичны, так похожи на шпионов из сериала, что Наденька несколько секунд шарила по залу глазами в поисках видеокамер и съемочной группы. Она привстала, не сдержав улыбки, и старалась разглядеть ботинки мужчин. Нет, конечно, если у них еще и ботинки разные, а съемочной группой и не пахнет, то пора заплатить бешеные деньги за полтора часа барокамеры с успокаивающей музыкой и антидепрессивными ароматами. Ботинок не разглядеть. Наденька села, потом опять привстала. Встреча состоялась. Чуть поклонившись, мужчины подали друг другу руки, после чего блондин, осторожно оглянувшись, медленно убрал пожатую руку в карман и застыл на несколько секунд с удивленным лицом.

– Ну, так неинтересно. – Наденька села. – Что, и ни разу никто не выстрелит?

Осветитель задумался и заявил с умным видом, что стреляют в «Онегине», а в «Дон Кихоте» только размахивают копьем.

Блондин остановился у шестого ряда, еще раз медленно осмотрелся и задумчиво достал из нагрудного кармана платок. Он вытер лоб и стал очень грустным.

– Это он дал кому-то знак или заметил слежку и от страха вспотел! – злорадно сообщила Наденька.

– А я не люблю боевики, – откликнулся осветитель. – Я книжки читать люблю. Ну что, Надежда, «Не для меня земля сырая. А для меня твои улыбки…».

Медленно погружая зал в сумрак, от которого затихали все звуки, начал гаснуть свет, и Наденька досадливо прикусила губу и сдернула очки. Блондин дождался, пока пройдут все желающие в шестой ряд, осторожно присел на крайнее кресло, достал правую руку из кармана и взялся за подлокотник снизу.

– Я бы прилепила жвачкой! – возбудилась Наденька.

Осветитель пробормотал, что он, конечно, души в ней не чает и всегда рад видеть, но только если она замолчит, когда погасят свет. Уходя, Наденька увидела в почти темном зале, как на место блондина дежурная по залу привела женщину, блондин чуть поклонился, извиняясь, и поднялся на два ряда выше.

– Его зарежут ножом во время увертюры. – Наденька спускалась по лестнице, возбужденная. – Или потрогают за плечо: «Разрешите программку!» – и укол ядом!

Спустившись за кулисы, Наденька успокоилась и погрустнела. В антракте она пошла в гардероб и обсудила с Кошелкой последние сплетни. Оказывается, у вечной Жизели совсем не насморк. Оказывается, у нее аборт, и это в сорок пять! И это при отсутствии мужа и совершенно точных сведениях о пристрастии к женщинам! Кошелка доверительно шептала, склонившись к Наденьке, а глазами шарила по гуляющей публике, успевая вставлять в мыльную оперу своих предположений замечания о некоторых нарядах.

– Беременная лесбиянка, что же это такое, прости меня, господи! – шептала сорокапятилетняя Кошелка и механически крестилась.

– Да ерунда это все, – зевнула Наденька, – все они лесбиянками становятся, когда на гастроли ехать надо. А потом идут на аборты, когда начинается сезон. Сейчас следи как следует, сейчас трехдневные «насморки» пойдут один за другим. Разве что примы наши поостерегутся, боясь перейти в общий состав. – Наденька потянулась и вздохнула, вспомнив предложение на галерее в темноте и сухую ладошку с искривленными гвоздями.

– А как же с этим, как его… с сексуальной ориентацией? – гордо выговорила Кошелка и посмотрела, вздернув голову, на сидящую под стойкой Наденьку.

– Не читай подряд все газеты. – Надежда встала. – Это придумывают журналисты. Сексуальных ориентаций не существует. У тебя кобель какой породы?

– Этот, как его… эрдельтерьер, а что?

– Что… Наскакивает на тебя, когда ему припечет? Диван насилует? А ты говоришь – ориентация!

Стараясь не расхохотаться, Наденька уходит, оставив Кошелку в некотором остолбенении. Забывшись, она попадается помрежу, быстро закидывает в рот жевательную резинку и в который раз выслушивает, покорно опустив голову и поставив ступни в позицию «номер раз», что во время второго акта в целях предупреждения каких бы то ни было неожиданностей ей строго-настрого предписано находиться за левой кулисой сцены, а не шастать по театру.

– А что толку там находиться? – успевает вставить Наденька. – Если животное наложит, я же не выйду во время спектакля с совком и веником?

Помреж, пожевав губами, осмотрел внимательно фиолетово-красные хвостики на ее голове, вздохнул и закончил стандартно – обещанием строгого выговора, если она будет отсутствовать на рабочем месте во время спектакля. Его так раздражала эта противная расхлябанная девчонка, сейчас более всего напоминающая цирковую лошадь, украшенную разноцветными султанчиками, что он замирал внутренностями, сдерживая крик, говорил медленно и бесцветно, стараясь не сорваться, что для его администраторской должности было бы крайне нежелательно.

– Михал Петрович, – Наденька решилась и сдернула круглые черные стеклышки с носа, глянув на него чистыми невинными глазами, – может, все-таки решитесь ради эксперимента выпустить меня на сцену с этим треклятым ослом? Я буду стоять в сторонке в костюме крестьянки с метелочкой и совком и на пуантах, а?

– Прекратите эту песню. – Помреж закрыл глаза и покачался с пятки на носок.

– Вам вид мой не нравится? Я платочек надену, закутаюсь, а когда животное покакает, плавно пройду балетным шагом, соберу все в совочек, пока массовка будет меня прикрывать со сцены, и плавно уйду за кулисы. Никто ничего не заметит!

– От звонка до звонка – за кулисой, а при наличии… при наличии на сцене мешающих труппе органических выделений, как только закроется занавес, приступить к немедленной уборке!

Отследив каждое движение уходящего помрежа, Наденька не спеша и тщательно надевает очки.

…в возрастном несоответствии есть и прелесть и досада, но всегда – беспричинная, разделенная плохо уживающимися вместе периодами твоего детства и чьей-то старости, твоей юности и чьей-то восхитительно свободной и всемогущей зрелости, твоей зрелости и возмутительно свободной и всемогущей чужой юности. И-и-и, раз! – твоей старости и отталкивающей хрупкости детства, скорбным осознанием, что кто-то другой прочтет в первый раз эту книгу, увидит эту звезду и узнает ее название. Я всегда представляю себе маленькую девочку, разглядывающую упавший кленовый лист. Ее завораживает плавный переход красок, а меня – сочетание кожи ее ладошки и набрякших, застывших намертво, выступивших кленовых вен, убегающих от черенка в бесконечность неба…

Наденька прислушивается к себе. Наденьке жалко помрежа. Потому что, как только раздался звонок на второй акт, она несется по ступенькам на галерею, а оттуда – в будку осветителя, посмотреть на блондина.

В восьмом ряду блондина нет. Его кресло в красном бархате партера притягивает взгляд, словно пустая куколка улетевшего насекомого. Повертевшись минут десять, Наденька решила предпринять кое-какой поиск.

Сначала она спустилась в гардероб. Кошелка, не вняв ее советам, взахлеб читала газету, нацепив очки и шевеля губами. Нет, покачала она головой, не отвлекаясь от газеты, у нее никто в антракте плащ не брал, портфель не забирал. Выдернув газету, Наденька уговаривает Кошелку пройтись к другим шести гардеробщицам и спросить у них. Кошелка заинтригована. Наденька обещает все рассказать ей первой. Кошелка возвращается быстро и шепчет, оглядевшись, что ушла пожилая пара с ребенком и старик. А подозрительных пришло четверо, все мужики и все не по билетам, а по пропускам, выписанным у администратора.

– Что это значит? – не понимает Наденька.

Кошелка объясняет, что так приходит госбезопасность или какой-нибудь министр с охраной.

Наденька бежит к туалетам.

…я вообще так романтична, так легкоранима, меня всегда завораживали удачливые люди, не умеющие обижаться или избегающие опасности и невзгод только благодаря своей глупости либо невинному непониманию. Почему считается, что удачлив умный и предприимчивый? Неприятностей чаще всего можно легко избежать, глупо и бездумно подчиняясь интуиции и еще если поменьше насиловать воображение, не стараясь от скуки или отчаяния представить жизнь заведомо невозможной…

В женском – никого. А в мужском из-под закрытой дверцы выглядывают носки черных туфель. Наденька, стараясь не шуметь, становится на коленки и заглядывает в щель под тонкой дверцей. Она видит неподвижные ноги там, где кончаются брючины и появляется полоска носков. Встав и задумавшись, Наденька разглядывает себя в зеркале, потом некоторое время изучает писсуар. Решившись, она входит в соседнюю кабинку, становится ногами на унитаз и заглядывает за перегородку.

…смерть всегда неожиданна и почти всегда банальна…

Блондин смотрит в потолок мертвыми глазами, крупное тело сползло на унитазе, голова запрокинулась, рот приоткрылся. Стоя на цыпочках и задумавшись, Наденька машинально выдувает из жвачки пузырь, а когда он лопается, вздрагивает и чуть не соскальзывает с края унитаза. Очнувшись, она на цыпочках выходит из туалета и несется к входу в партер, скользя по натертому паркету. Пометавшись некоторое время, она прикидывает, какой именно вход ей нужен, приоткрывает дверь, путается в тяжелых плюшевых занавесках. На возмущенно вставшую было со своего места дежурную Наденька машет рукой и прикладывает палец к губам. Женщина узнает ее и укоризненно, как старая балерина недавно, машет пальцем. Наденька идет по проходу, пригнувшись, а потом становится на четвереньки. У шестого ряда она замирает, не в силах отвести взгляд от сцены. Там, сверкая латами, выезжает с копьем наперевес Дон Кихот. На лошади. Рядом с ним едет смешной толстяк на осле. Наденька садится на пол и с замиранием ждет. Массовка приветствует героя, на заднем плане декораций крутятся лопасти мельницы, под торжественные аккорды музыки осел приподнимает хвост и вываливает на сцену свой переваренный завтрак. Наденька стонет. Потом удивленно оглядывается и обнаруживает, что она сидит в зрительном зале у шестого ряда на полу. К крайнему креслу не подобраться, потому что на откидном стуле сидит зритель. Он уже давно с интересом всматривается в ползающую девушку, потом решается и, наклонившись, интересуется, чем может помочь. Наденька просит его поднять ноги, пролезает под ними и быстро шарит рукой под подлокотником кресла. Она нащупывает металлический небольшой предмет, отдирает его, засовывает в нагрудный карман рубашки, извиняется, выползая из-под ног зрителя, быстро объясняет, что потеряла здесь в антракте сережку, а теперь нашла – спасибо большое! – согнувшись, бежит к выходу и, только прислонившись спиной к обратной стороне двери в освещенном коридоре, достает находку и видит, что это изящная зажигалка, по виду золотая, что блондин прилепил ее к поручню жвачкой, которая отлипла вместе с зажигалкой и теперь уродливым белым образованием портит нежное свечение теплого металла.

Вспомнив угрозы помрежа, она несется за кулисы, попадается ему у самого входа в пыльный сумрак сцены, тяжело дыша, объясняет, что она была на месте, но наблюдать, как осел гадит на святая святых, больше не может, поэтому вышла на пять минут, чтобы с нею не случилось нервного срыва от вида его «органических выделений», и так далее…

– В театре представители органов безопасности, – бесцветно сообщает помреж. – Постарайтесь не вносить хаос в строго отлаженный механизм спектакля, ваше место за сценой, там и находитесь. Не исключено, что они заглянут и за кулисы. Ведите себя прилично, не позорьте коллектив, обслуживающий спектакль. – Он отвернулся, чтобы уйти, потом остановился и добавил с отчаянием в голосе: – Па-а-ажалста!!

Усевшись сбоку сцены на полу возле заранее заготовленного металлического совка с крышкой, Наденька опять достает зажигалку, осторожно отковыривает ногтем жвачку и выбрасывает ее в совок. Она рассматривает свою находку более пристально, зажигалка напоминает своими формами контуры женского тела, у включателя она более узкая, чем внизу, у нее есть «талия», переходящая в полукруглый изгиб «бедер», и «талия» эта удобно обхватывается ладонью. Поигравшись, Наденька зажигает ее на одну секунду, но этой секунды хватает, чтобы она, обжегшись накатившим страхом, быстро спрятала зажигалку и осмотрелась: на сцене категорически запрещено что-либо зажигать, курить, а за игры со спичками запросто могут уволить без предупреждения. Она усаживается поудобней, прислоняется спиной к колонне и смотрит в луче проходящего сквозь пространство сцены света, как от вращающейся совсем рядом балерины веером разлетаются капли пота, невидимые залу.

С громким топотом со сцены за кулисы вбегает массовка. Несколько шуточек запыхавшимися, прерывистыми голосами по поводу кучи ослиного дерьма. Дежурная за кулисами отгоняет балерин подальше, чтобы из передних рядов зала их не было видно, шепотом покрикивает на тех, которые цепляют занавес, и он колышется. Прислушавшись к музыке, Наденька подгадывает время окончания акта и, всячески доказывая свое усердие, держа в одной руке совок, а в другой веник, бежит за закрывающимся занавесом по сцене, навстречу воздушно улетающим за кулисы балеринам.

…если ты замрешь на несколько секунд над этой черной кучкой, если прислушаешься удивленно, я пойму, что ты меня чувствуешь, как чувствую тебя я, я помечтаю невинно, что ты – мой вымысел, что я тебя придумала в назидание собственному самомнению, тем самым обманувшись, поддавшись соблазну твоего случайного глупого везения и моего отчаяния…

Наденька, словно очнувшись, обнаруживает себя, задумавшуюся над кучкой ослиных какашек, она быстро открывает совок и зачищает доски сцены, брезгливо отворачивая лицо. Выпрямившись, замечает краем глаза, что за кулисы прошли двое незнакомых мужчин в строгих костюмах. Они разговаривают с помрежем, и тот, разволновавшись, что заметно по его беспокойно потираемым рукам, показывает кивком головы на Наденьку. Она отворачивается, прислушиваясь к шуму в зрительном зале за закрытым занавесом. Стуча башмаками, мимо нее пробегают монтировщики сцены с какой-то декорацией. Успокаивая вдруг застучавшее невпопад сердце, Наденька ходит, согнувшись, приготовив веник, изображая поиски мусора или затерявшихся гвоздей. Двое в штатском на сцену не идут, они терпеливо ждут, когда у нее кончится припадок профессионального рвения. В какой-то момент, повернувшись к ним спиной, Наденька приседает, выметая из досок затерявшуюся здесь пыль. Она так усердно метет, вглядываясь в пол сцены, что удивленный помреж, привыкший к ее скучающему хамству и вечному отсутствию на рабочем месте, озадаченно всматривается в спину молодой женщины, но не может заметить, как Наденька дрожащей рукой вытаскивает изо рта жвачку и мнет ее пальцами.

За кулисами ей показывают удостоверение и просят пройти в кабинет помрежа. Наденька хотела было поставить в угол совок и веник, но ей объявили, что это придется взять с собой.

– К вам в кабинет? – спросила она, уставившись на помрежа. Тот неопределенно пожал плечами.

Под удивленный шепот балетной труппы и монтировщиков сцены Надежду провели к лестнице. Она шла гордо, неся перед собой совок с ослиным дерьмом, а под мышкой – веник. В кабинете ее попросили вынуть все из карманов. Потом – распустить два разноцветных хвоста на голове и встряхнуть освобожденными волосами. Потом мужчины, позвонили по сотовому телефону и сели, скучая. Наденька потопталась-потопталась и решила поинтересоваться, чего все ждут. Оказывается, они вызвали для ее тщательного досмотра женщину из своей организации. Поскольку тщательный досмотр женщины может проводить только женщина, вот ее они и ждут.

– А что это такое – тщательный досмотр? – поинтересовалась Наденька.

Ей объяснили, что придется раздеться догола.

– Это я запросто, – объявила Наденька, – чего ждать? Я после второго антракта обычно уезжаю домой. Если не успею на последний автобус, очень на вас обижусь.

Мужчины переглянулись, потом посмотрели на помрежа. Седой помреж покраснел. Ему предложили выйти из кабинета, мужчины поставили стулья поудобней, и Наденька быстро разделась.

– Повернись спиной, – попросил один.

Наденька повернулась.

– Наклониться можешь? – попросил другой.

Наденька наклонилась.

– Одевайся. Ответишь на несколько вопросов.

– Запросто. – Наденьку трясло, но это могло быть и от холода.

Первый вопрос был про зрительный зал. Заходила ли она туда во время спектакля и зачем? Искала серьгу?

Наденьку попросили показать уши. Она показала, и мужчины уставились на нее тяжелыми взглядами.

– А что уши, что уши! – повысила голос Наденька. – Ну, не проколоты. Я серьгу ношу в носу! – Она покачала головой, потрясая серебряной серьгой в ноздре. – И на языке, – Наденька высунула язык и показала еще одну, крошечную, на кончике языка.

– А в пупке у тебя нет серьги, – с бесстрастным лицом заметил мужчина. Наденька внимательно всмотрелась в его глаза, выискивая иронию, и покачала головой.

– Точно. В пупке нет. Я не извращенка какая-нибудь.

Когда она потеряла серьгу? Вероятно, перед спектаклем. Она помогала сворачивать накидки с кресел. Почему пошла искать в темноте и во время спектакля? Потому что в антрактах ей строго-настрого приказано находиться на сцене и убирать ее, если понадобится.

В этом месте разговора мужчины уставились на совок и веник. Один встал, поднял совок с пола и осмотрел его. Открыл крышку и сразу же отвернулся от резкого запаха.

– Что это за дерьмо? – удивился он, закрывая нос рукавом пиджака.

Наденька злорадно объяснила, что это дерьмо искусства.

Тогда второй сдернул со стены яркую афишу. Посыпались на пол кнопки, и под совок легла глянцевая «Жар-Птица» с радостной улыбкой балерины Любочки. Совок открыли и потрясли им, высыпая содержимое как раз на детское лицо примы. Карандашом со стола помрежа мужчины разгребли образовавшуюся кучку. Подумали, стоя в молчании над этой кучкой, и, не попрощавшись, удалились.

Наденька, в изнеможении осевшая по стенке на пол, обнаружила, что вспотела. Вбежавший в кабинет помреж нервно интересовался, что «этим» было надо. Наденька попросила разрешения забрать рабочий инструмент и уйти. Ее рабочий вечер закончен. Не дожидаясь ответа, она взяла веник и совок и вышла из кабинета. Опомнившийся помреж выбежал за нею, крича, что на полу нужно все убрать. Медленно повернувшись и выдержав достаточную для глубокого внимания паузу, Наденька заметила, что не убирает в кабинетах. Только на сцене.

Поставив совок в углу за кулисами, Наденька смотрит на него задумчиво, вздыхает и уходит. Забрав свой плащ, она выбегает в прохладный вечер и тут же приглашается в большой серый фургон. Те самые двое, поскучневшие и даже вроде постаревшие, сообщают ей, что их сотрудница прибыла, и Наденьке придется пройти еще один, но более пристальный досмотр. Чтобы уж наверняка. Чтобы не досматривать весь театр с его углами и закоулками. Наденька не спрашивает, что они ищут, и мужчины интересуются, почему не спрашивает. Наденька вздыхает и выдает с ходу несколько версий. Версия первая. У кого-то из зрителей пропало дорогое ювелирное украшение. Она ползала в зале недалеко от этого зрителя или зрительницы, поэтому ее обыскивают. Версия вторая. У кого-то из балетной труппы пропало что-то аналогичное либо деньги.

– Нет, пожалуй, не деньги, – вздыхает Наденька, отследив расширившимися глазами, как «сотрудница» натягивает на правую руку резиновую перчатку и подмигивает ей, готовясь к «более пристальному досмотру».

– И что, – заинтригованы мужчины, – есть и третья версия?

Есть. Например, в память о ее прежних шалостях решено провести обыск на предмет дозы наркотика.

В фургоне светится экран компьютера. По нему мужчины делают запрос и выясняют, что все эти версии – не плод нездорового воображения Наденьки, а результат неприятных столкновений с законом. Да, она проходила по следствию о мелких хищениях в гостиницах и по хранению наркотиков. Срока не имела.

После досмотра, совершенно безрезультатного, мужчины стали еще более грустными, а возмущенная Наденька сказала, что она плохо прочла название организации в их удостоверениях и теперь хочет точно знать…

– Да! Я хочу точно знать, кто именно сегодня ковырялся в моей заднице!!

Тихим проникновенным голосом ей сообщили, что досмотр проводился работниками Федеральной службы внешней разведки.

От такого сообщения Наденька впала в оцепенение, ее потрясли за плечо, сунули в руки плащ и вывели из фургона.

Совершенно обессилев от невероятных приключений, Наденька спала крепким сном, пока ее не разбудил телефонный звонок. Мастер-костюмер сообщил, что она уже опоздала на работу на сорок минут, сколько ей нужно еще, чтобы наконец приехать сюда и заняться плащом Ромео?

Придя в театр, Наденька первым делом прошла на сцену за кулисы, некоторое время слушала репетицию оркестра, заблудившись глазами на покачивающейся где-то далеко вверху, под самым куполом, яркой красной тряпке. Потом очнулась, когда визгливо сорвалась скрипка, открыла совок, засунула туда руку, на ощупь нашла прикрепленную жвачкой зажигалку и отлепила ее от боковой стенки.

…гуляй, душа! Высыпай из водосточных труб бусины вчерашних дождей. Ты убежала по застывшим лужам, разбивая вдребезги утренние зеркала на асфальте, ты – ничья и нигде, как же я понимаю твой полыхнувший под ребрами восторг удачно сыгранной прятки!..

3. Учительница

Дойдя до своего кабинета, директор школы успокоился, собрался с мыслями. Учтиво пропустил Еву Николаевну вперед, предложил ей стул и зажигалку, включил кнопку чайника на маленьком столике у окна, уселся в свое кресло и задумчиво осмотрел женщину. Ева молчала. Зашумел чайник, потом грозно забулькал, клацнул и затих. В кабинет стремительно вошел запыхавшийся молодой человек, кивнул, пометался между стеллажами с папками и чайником, наконец освободился от кипы бумаг под мышкой, налил в чашку кипяток, и Ева вдохнула запах крепкого кофе. Еще через минуту степенно вошла женщина в возрасте, по внешнему виду – классический образец строгой Марьванны, села за стол напротив Евы, тщательно расправила юбку, потрогала очки и уставилась на Еву с пристрастием учительницы, категорически возмущенной поведением ученика.

– Кофе? – спросил директор, глядя на женщин по очереди. – Нет? Тогда приступим к обсуждению некоторых вопросов. Я – директор школы, это мой заместитель по воспитательной работе, Маргарита Францевна, – он кивнул на женщину, та не пошевелилась и глаз от Евы не отвела. – А это – заместитель по хозяйственной части Виктор Скатов.

Молодой человек, стесняясь, шумно привстал и поклонился.

– Ева Николаевна Курганова, отдел внутренних расследований ФСБ, – кивнула Ева.

Директор побледнел, переложил кое-какие бумаги на столе, поправил ручки и карандаши, Маргарита зловеще улыбнулась, Скатов приоткрыл удивленно рот и испуганно уставился на директора.

– В данный момент нахожусь в отпуске. – Ева говорила медленно, отслеживая глазами причудливый парок над кружкой с кофе. – В вашу школу пришла по определенному заданию с целью устроиться на некоторое время охранником. Вы заказывали через ведомственные структуры охранника?

Директор кивнул.

– А что это за определенное задание? – тихо, почти шепотом поинтересовалась Маргарита.

– Охрана объекта и выяснение общей обстановки.

– Ка… какого это объекта? – решился Скатов.

– В вашей школе находится человек, семья которого проходит в службе безопасности по программе охраны свидетелей. За всеми членами семьи установлено постоянное наблюдение.

– Это – ребенок? – с нескрываемым ужасом поинтересовался директор.

– Да. Это ученик вашей школы. Вот почему, наблюдая сегодняшнее шоу старшеклассника на крыше, я подумала, что в должности охранника, конечно, весьма вам пригожусь, но в должности учителя еще больше.

– Чему же вы собираетесь учить? – это, конечно, Маргарита.

– В силу профессиональной специфики я могу преподать курс основ безопасности жизнедеятельности, ОБЖ. Объясню. Наблюдая сегодняшнее поведение учеников и учителей на улице, я пришла к неутешительному выводу о полной психологической и физической непригодности и взрослых, и детей к суициду и к его предотвращению.

– Вы полагаете, – не сдавалась Маргарита, – что ОБЖ предполагает не только предотвращение, но и подготовку к самоубийствам?

– Я не знаю, что конкретно предполагает школьный курс ОБЖ, но для меня основы безопасности включают в себя полное представление, что именно может угрожать человеку, и разъяснение, как выйти из ситуации угрозы. Это не обязательно разъяснение поведения в момент опасности для жизни. Это может быть полный курс правильного вождения автомобиля, знакомство с оружием, с действием некоторых ядов, с психологическими нормами поведения при захвате в заложники, а также что надо делать, если окажешься с насильником в лифте, как помочь другу выйти из наркотической комы, как правильно вести себя в компании незнакомых агрессивных людей, что делать в давке на стадионе и так далее.

– Простите, но только знакомства с оружием нам здесь и не хватало. – Маргарита решительно встала, считая разговор оконченным. – Превращать школу в цирковой балаган? А как ходить по канату на высоте, вы не будете учить? Это тоже может пригодиться в жизни. Какой наркотик лучше употреблять, как правильно уколоть вену, да? Я слышала ваше выступление на улице. Вы еще обещали научить правильно топиться и прыгать с крыши, чтобы быстро – и насмерть. Внешне вы – женщина яркая, предлагаете вещи невероятные, если вы вот так же объясните старшеклассникам, что собираетесь преподавать, они все залезут на крышу и попрыгают оттуда, лишь бы вас приняли. А мы здесь, представьте себе, просто учим детей. Не готовим бригады захвата или бандитские группировки. Мы учим добру, справедливости и грамотности. Попрошу телефон вашей организации, чтобы убедиться в правдивости информации.

– Кто решает вопрос о приеме кадров на работу? – спросила Ева, доставая из сумки и протягивая директору визитку. Она обращалась к нему: – Вы лично? Или только втроем?

– А я – за! – не дал ответить директору Скатов. – Маргарита Францевна, сейчас такое время…

– Вопросы о приеме на работу решаю я, – перебил его директор.

– Тогда давайте продолжим наш разговор наедине.

Маргарита уходила, фыркнув, Скатов – вывернув голову настолько, чтобы видеть Еву до щелки закрывающейся двери.

– Не буду терять ваше время, – Ева раскрутила на полировке стола зажигалку …на обтянутый зеленой тканью стол в костюмерной Наденька осторожно положила другую зажигалку, сама легла головой рядом на подставленную ладонь и смотрела, пытаясь соотнести существование такого красивого предмета и необходимости чьей-то смерти… – и что-то доказывать. Я прекрасно знаю, насколько не подготовленными к самому факту жизни выходят из школ выпускники. Я также знаю, какой набор необходимых бумаг мне нужно собрать, чтобы их подписали в роно. Учебная разработка моей программы будет составлена лучшим психологом. Я сама имею высшее юридическое образование и опыт работы в экстремальных ситуациях любой сложности. Попробуйте отказаться от такого подарка судьбы!

– А… Вы действительно работаете в Федеральной службе?

Ева протянула удостоверение.

– Нет, я к тому, что удивлен желанием весьма серьезной структуры тратить время своих высокооплачиваемых сотрудников на охрану и работу в школе.

– Это не ваши проблемы.

– А я все равно удивлен. У нас работает представитель дорожной службы полиции. Вождение автомобиля. Правда, только теория и правила безопасности на дорогах. Но чтобы ко мне пришел человек с высшим юридическим и по званию…? – Директор задумчиво выдержал паузу. Ева вздохнула:

– Майор.

– Майор! Это что-то из области фантастики. И что, есть опыт работы с детьми?

– А это, я думаю, мои проблемы.

– Вот тут вы ошибаетесь. Мне сюрпризов не надо.

– Не любите сюрпризы? – Ева села удобнее, закинула ногу на ногу, и директор, сглотнув, не смог отвести глаз от показавшейся под натянутой юбкой ажурной резинки чулка. – Опыт работы с детьми? Странно слышать, что вы, по определению – самый осведомленный в школе человек, называете детьми вполне взрослый и даже слегка криминальный контингент. Две девочки из вашего одиннадцатого летом делали аборты. Две подрабатывают у гостиниц, еще две шьют на дому, чтобы содержать семью, а одна в свободное время дежурит в хосписе. Перейдем к мальчикам. Один из учеников, потеряв родителей, живет со своей теткой, воспитывая ее двоих детей, и зарабатывает тем, что нейтрализует антиугонные автомобильные системы. Трое задерживались в состоянии алкогольного опьянения. Двое – на стадионе с металлическими предметами и ножами. Один – за наезд на человека. Еще один дважды попадал в больницу в наркотической коме. Трое мальчиков – детей, как вы говорите, – подрабатывают по ночам, причем один из них – в морге. Двое потрошат файлы коммерческих фирм, имея над собой бандитскую структуру, и могут потрошить еще год, потому что, если их задержат, им как несовершеннолетним грозит только серьезное порицание – детки, не играйте в хакеров! Минуточку, – Ева остановила побледневшего директора, который хотел что-то сказать, – есть еще троица, которая пару раз удачно угоняла автомобили и даже не очень их разбила, нагулявшись.

– Это… Это все – официально? – после долгой паузы поинтересовался директор.

– Это просто статистика. Не заведено ни одного уголовного дела, вы же знаете. И несколько раз вы сами замяли инциденты.

– Вы неплохо подготовлены к работе с детьми, – невесело улыбнулся директор. – Но отсутствие педагогического образования и опыта…

– Не страшно. Наверстаю интуицией и психологическими опытами. – Ева медленным движением натянула юбку на резинку чулка.

– Понимаю, понимаю… Ваша поза – это своеобразный опыт. И как, позвольте спросить, я прошел этот тест?

– Несмотря на некоторую скованность и нервозность поведения, вы – совершенно нормальная мужская особь, не лишенная задатков правильного самоанализа и профессионального лидерства. Правда, наблюдается излишняя перестраховка при принятии решений, что вполне естественно для руководителя практически женского коллектива. Если я прошла собеседование, разрешите сегодня ознакомиться с одиннадцатым «А» классом, у них как раз четвертый урок пустой, заболела учительница. Завтра обязуюсь предоставить вам полную полугодовую разработку учебной программы.

– Полугодовую? Ах да, вы же здесь временно, на задании… А можно узнать, зачем вы выдали вот так с ходу информацию о себе? Об охране объекта и вообще?..

– Опасаетесь распространения нежелательных сведений?

– Скорей нежелательного ажиотажа вокруг этой охраняемой персоны. Я, конечно, не могу узнать, что это за ученик?

– Точно. Не можете.

– Зачем тогда в присутствии Маргариты и…

– Я никогда ничего не делаю просто так.

Ева встала. Директор, задумчиво разглядывая ее, дошел до насмешливых синих глаз под челкой темных волос и тоже поспешно встал.

– Понимаю. Вы заинтересованы в распространении информации.

– Так точно. Заинтересована.

Провожая женщину до дверей, директор неуверенно предложил Еве добавить к своему эксперименту в проведении курса обучения еще один класс.

– Возьмите и одиннадцатый «Б», чтобы учебная загрузка была нормальной.

– Нет. Спасибо. С загрузкой у меня все в порядке. Примите, пожалуйста, к сведению, что я попытаюсь проводить со всеми желающими подростками из этого класса и максимум своего свободного времени. Двадцати пяти человек вполне достаточно. Я могу сказать им, что принята на работу?

Директор развел руками.

– Меня зовут Ева Николаевна. – Женщина кивнула и закрыла за собой дверь.

Послонявшись по кабинету, он решился и набрал номер телефона. Память у директора была отличная, он и отдел, где работает эта женщина, тоже запомнил с первого раза. Ждать пришлось минуты три. Дважды переспрашивали название учреждения и его имя. Когда наконец соединили, директор удивился тонкому нежному голосу в трубке.

– Оставьте, пожалуйста, вашу информацию и номер контактного телефона. После анализа информации вам позвонят. Если не затруднит, объясните, откуда у вас этот телефон?

– Э… Сотрудница вашего ведомства пришла устраиваться ко мне на работу.

– Чем можем помочь? – Девушка на том конце была сама любезность.

– Я, собственно, хотел бы получить информацию… Да, – нашелся директор, – я бы хотел получить информацию с прежнего места работы Кургановой Евы Николаевны, как это и полагается. Послужной список, профессиональный рост, характеристику.

Его попросили назвать номер факса.

Потрогав чайник, директор неуверенно нажал кнопочку, потом выключил. Попробовал просматривать учебные планы, обнаружил, что не понимает ни слова. Перелопатил папки на столе, остановился на тарификационной сетке, прикидывая, куда поставить старую учительницу ОБЖ из одиннадцатого «А», чтобы не исправлять ее количество часов. Встал, открыл дверь кабинета.

– Что еще? – спросил он обеспокоенно у девушки-секретаря.

Та как раз шла к нему с безумным лицом и вытаращенными глазами.

– Вот, пришло только что. Ничего не понимаю. «На ваш запрос…»

Директор выдернул у нее из рук лист бумаги и стал читать.

Ни грифов, ни названия организации не было. «На ваш запрос сообщаем, что Курганова Ева Николаевна, офицер службы безопасности, разведена…»

Нащупав первый же попавшийся стул, директор сел и перечитал еще раз бумагу. Тоскливо посмотрел в окно. Там вовсю светило сентябрьское солнце. Он думал – ну почему он? Почему в его школе вечно проводят олимпиады и тестовые уроки? Почему именно учитель физкультуры его школы сочинил какой-то немыслимый проект физкультурного образования, и теперь школе грозит строительство бассейна и кортов, а это – полная разруха года на два. Почему «Макдоналдс» выбрал именно его ничем не примечательную среднюю школу и объявил, что они выиграли конкурс по сочинениям об Америке, и теперь дети будут питаться по четвергам исключительно гамбургерами и кока-колой, а самые сытые потом будут сразу давать рекламные интервью в кинокамеру. Теперь четверг – травмоопасный день в школе, а пятница – день вставки стекол, мелкого ремонта мебели и столового помещения. Каким же несчастным директором надо быть, какими неисповедимыми должны быть дороги судьбы, чтобы занесло в его школу учительницу – «профессионального снайпера, начавшего свою карьеру следователем в органах внутренних дел». Она «считается в Службе лучшим аналитиком, отличается неординарными решениями проблем, предпочитает работать самостоятельно». Самостоятельно, потому что ко всему прочему «Е. Н. Курганова трудно уживается в коллективе, ответственна, требовательна к себе и к сослуживцам. Невыполненных заданий не имеет». И что уж совсем добило директора: «Имеет троих детей».

– Нет! – твердо отчеканил директор и шлепнул бумагой по столу. – В конце концов, кто в школе хозяин?!

– Вам звонят из роно. – Испуганная секретарша протянула трубку своего телефона.

Вежливый голос начальника роно поставил директора в известность, что в его школе в целях эксперимента офицер ФСБ будет проводить уроки ОБЖ, знакомить учеников старшего класса с поведенческими нормами в экстремальных ситуациях и пропагандировать патриотическое отношение к работникам правоохранных структур. В учебный курс включены также – знакомство с основами юриспруденции и изучение современного боевого оружия. Для наглядности и контроля на уроках офицера будут иногда присутствовать приглашенные для этого представители Министерства образования и учителя других школ.

– Валидолу мне, – простонал директор.

– Вас в комнате отдыха ждет участковый, – шепотом напомнила секретарша, осторожно укладывая трубку на телефон.

– Уволюсь! С завтрашнего же дня уволюсь. Что ему надо?

– Сначала приехала бригада из полиции, ну, когда наш мальчик залез на крышу. А потом сказали, пусть с этим участковый разбирается. Вы разговаривали, я его отвела в комнату отдыха.

Директор, пошатываясь, шел по коридору, отмахиваясь от налетающих с вопросами учеников: началась перемена. Подошвами башмаков он чувствовал, как вибрирует школа – все здание, оно, как живой и еще не совсем отлаженный механизм, гудит одной тысячью ста пятьюдесятью сердцами, дышит закаленными летним дыханием легкими. Но себя сейчас в этом шуме директор совершенно потерял. Открыл дверь, набрал воздуха и замер. На стуле у стены спал, уронив на пол с запрокинувшейся головы фуражку, молоденький паренек в полицейской форме. Двумя руками он прижимал к груди папку с заготовленным листком. И надпись на этом листке «Протокол», и валяющаяся фуражка, и капли пота над верхней губой рыжего паренька…

– Ну ладно, – шепотом сказал сам себе директор, поднял фуражку и уложил ее на колени участковому, – ладно-ладно, когда-нибудь и этот день кончится!

– Почему же учительницей? – удивленно спросил полковник К*!*у*!*шмар. – Вы же были направлены охранником на три дня в неделю?

– Так получилось, – вздохнула Ева. – Сама не знаю, что на меня нашло. Я приехала в школу, а там – по полной: полиция, «Скорая». Так все знакомо, так привычно. Знаете, как возле борделя в пять утра, когда обнаружат остывшего клиента.

– Преступление? В школе?

– Нет. Ученик залез на крышу и грозился прыгнуть. – Ева вздохнула и добавила: – Это был наш объект.

Кошмар посмотрел на Еву без удивления, только глаза сонно полуприкрылись веками.

– Ладно, допустим, это натолкнуло вас на мысль приблизиться к объекту поближе, так сказать. Но зачем было с ходу выдавать директору школы место вашей работы?

– Случай. Он пригласил меня в кабинет. Туда пришла женщина, которая меня знает.

Они помолчали. Кошмар разворошил носком ботинка кучку листьев, прошелся туда-сюда возле лавочки, на которой сидела Ева.

– Это все неприятности или еще будут?

– Есть еще. Это не просто случайная знакомая, проходящая по давнишнему делу. Это ясновидящая.

– Ясновидящая?

– Она значится в картотеке ФСБ, а год назад предложила свои услуги по поиску наших пропавших агентов. Помните ее?

Кошмар вспомнил. Эту женщину им предложили в отделе аномальных явлений. Экстрасенсов под наблюдением у них было десятка два, но практиковали постоянно несколько человек, и эта ясновидящая в том числе. За информацию о телах пропавших в Таджикистане агентов она запросила такую сумму, что Кошмар несколько дней проверял, не имеет ли она отношения к международным террористическим группировкам. Но ясновидящая оказалась скромной учительницей. В Таджикистан лететь с ней вызвалась Курганова, и Кошмар заподозрил у железной красавицы сильные угрызения совести: за две недели до исчезновения агентов она отказалась войти в их группу и выполняла задание одна. Кстати, успешно, чего не скажешь о двух профессионалах, которые тоже упросили Кошмара не навязывать им женщину.

– Она нашла тела, – сказал Кошмар, проследив глазами, как далеко на лужайке парка близнецы Кургановой бегают за большой собакой.

– Нашла, – вздохнула Ева. – Она чокнутая. Все время говорила только о смерти. Что есть в жизни интересного? Смерть. Ради чего люди живут на свете? Ради смерти. Что в начале всего? Смерть – после смерти рождается все. Что в конце? Смерть, смерть, смерть!

– Но она же нашла тела. Ее проверяли на сопричастность. Ничего.

– Да, и не просто нашла, а описала подробно, как мужчины умерли. Это было в ее шоу основным. Она корчилась на земле и закатывала глаза, уверяя меня, что чувствует в этот момент их конец, что смерть от медленной потери крови безболезненна и фантастична определенными видениями, что ради этих видений она и потащилась в такую даль.

– Это не помешало ей получить вознаграждение сполна. А по результатам анатомического обследования останков выяснилось, что они действительно умерли от потери крови.

– Это я могла предсказать и без показательных выступлений и вознаграждения. Их тела были найдены на территории Кровника. Вы хорошо помните эту дамочку?

– Невысокая флегматичная брюнетка лет тридцати.

– Браво, – вздохнула Ева. – Вы бы не узнали ее сейчас. Строгая учительница с надменностью авторитарного маразма в осанке и манере разговаривать. А на носу у нее очки с обычными стеклами.

– И все-таки, сразу про Службу… Это, мне кажется, было необдуманно.

– Она меня узнала. Зачем было усугублять и без того нервную обстановку враньем?

– Узнала, не узнала. Она давала подписку о неразглашении любых контактов во время «оказания информационной помощи Службе». – Кошмар укоризненно покачал головой.

– Я ее прекрасно помню. Эта женщина с ходу пойдет на шантаж, как только почувствует, что кто-то что-то скрывает. Может, хватит нотаций? – Ева встала.

– А что там с мальчиком? Какое первое впечатление?

– Пока воздержусь. – Теперь Ева раскидывала кучу листьев ногой. – Я его видела только на крыше, из школы он после этого ушел, и, хотя одноклассники высказали довольно много замечаний в его отсутствие, ничего для себя я еще не определила. Трудный объект, это да. Либо капризный и избалованный, либо одинокий и страдающий, но трудный, это точно.

– Завтра с утра прошу в мой кабинет на обсуждение полученной информации.

– Я должна быть в школе к восьми, – неуверенно заметила Ева.

– Значит, у меня – к шести.

Кошмар уходил, не попрощавшись. Издалека было заметно, что он чуть прихрамывает, Ева, задумавшись, смотрела ему след, пока

…черный силуэт не превратился в пятно на обоях из желтых и красных листьев. О, эти комнаты сентября, с холодными рассветами и первым ледком, эти комнаты осени, в которые она завлекает тебя красками, а прогоняет холодом, где все гостиные и спальни непредсказуемы, а все кухни – одинаковы, на всех плитах варится варенье и сушатся тыквы, заталкиваются в банки помидоры и вешаются связки лука. Неубедительно называть это жизнью, потому что сейчас все мы – только удачные или неудачные фантазии осени…

Две женщины и четверо детей в четырехкомнатной квартире. Сначала детей делили по комнатам: сын Далилы Кеша и старший приемный сын Евы Илия – в одной комнате, а четырехлетние близнецы – в другой. По комнате «мамам». Когда Еве или Далиле требовалось место для проведения личных встреч, они пользовались квартирой Далилы. Со временем Кеша, а за ним и Илия перебрались в самую большую комнату, к близнецам, по очереди рассказывая им на ночь сказки и дежуря во время болезни. Сделали они это спонтанно, ничего не обсуждая с женщинами. В одну особенно напряженную ночь, когда Илии не было, а маленькая Ива заходилась в жестоком кашле, Кеша спокойно, по-мужски закрыл собой дверь и не дал Еве войти. Он совершенно серьезно объяснил свое поведение: «Ты всегда должна быть добра, весела и готова к подвигам, – втолковывал он Еве, потерявшей от возмущения дар речи. – А как ты будешь готова, если не выспишься? И потом, знаешь, что я понял? Хоть ты и выдержанней мамы, но тоже особа нервная. А в экстремальных ситуациях требуется спокойствие и расчетливый мужской ум. Врача я вызвал, температура тридцать восемь и две, но она уже откашливается. Можешь войти, только не хватай ее на руки и – улыбайся! А тебя я не пущу точно! – Это матери, Далиле. – Ведь заревешь, как всегда». Через две ночи он растолкал мать, пробормотал: «Можешь подежурить вместо меня, так и быть…» – и свалился поперек кровати. Далила тихо стукнула в дверь Евы, вдвоем они осмотрели чисто убранную комнату близнецов, быстро взяли на руки – Далила горевшую огнем Иву, а Ева стойко не спящего Сережу – и до рассвета сидели у окна, прислушиваясь к дыханию задремавших на руках детей. Далила вытирала слезы, Ева чуть слышно пела, вдыхая запах Сережкиных волос, пока тихонько, установленный на минимум, не тренькнул телефон.

– Все будет хорошо, – сказал в трубку Илия, не здороваясь и ничего не спрашивая. – Завтра она заснет, вспотеет и начнет выздоравливать. Не плачь!

– Это Далила плачет, а я пою, – Ева улыбнулась. – Вот, даже улыбаюсь. Как там Италия?

– Мокнет.

– Нашел книгу?

– Нет еще.

– Сколько библиотек осталось?

– Две. И две в Генуе. Вы мне там Кешку нотациями не испортите, мамочки. Не подточите излишней нежностью его мужской максимализм.

Ева только вздохнула.

– Сколько ему лет? – спросила она за завтраком Далилу. Далила задумалась.

– Мне скоро двенадцать! – объявил с полным ртом Иннокентий.

– Это я слышу уже второй год, – Ева покачала головой, – не бери пример с Илии. Как ни спросишь, все ему «около пятнадцати», видишь, к чему это привело?

– К чему? – Кеша подвинул чашку, Далила, очнувшись, налила кипяток и в полной прострации наблюдала, как сын сыплет – ложку за ложкой – порошок из банки.

– А у тебя… – начала она, не выдержав, но Кеша перебил:

– Ничего у меня не склеится, а ты обещала Илии не делать мне замечаний!

– Это привело к тому, – Ева просто отодвинула банку с какао подальше, Кеша посмотрел укоризненно, – что уже пять или шесть лет ему все пятнадцать и пятнадцать. У других мальчиков уже выросли бороды и усы, а он так и застрял в своем пятнадцатилетии.

– Это все очень просто, – скучным голосом объяснил Кеша. – Другие жизнь прожигают, а Илия созерцает. Он созерцатель.

– Кто он? – Далила удержалась от зевка и, тараща глаза, разглядывала сына с изумлением.

– Созерцатель. Я тоже буду созерцателем.

– А… – начала Далила.

– Если получится, – успел предупредить ее вопрос Кеша. – Это трудно. Это практически невозможно. То, что для других людей – жизнь от детства до старости, для созерцателя – только короткий миг. Созерцатель не тратит нервы по пустякам, он наблюдает, а не вмешивается!

– Яблоко или банан? – спросила Ева.

– Яблоко. Вымыла? – Кеша пихнул яблоко в рюкзак. – Литературу я сегодня прогуляю, – объявил он с серьезным видом. – Поеду за бронхолитином в центральную аптеку, а там перерыв с часу, надо успеть до перерыва.

Ева молча стукнула по столу бутылочкой бронхолитина.

– Я вчера совещание прогуляла, – сообщила она загрустившему Кеше, – так что, уж будь добр, посети литературу.

– Так, да? А ведь я должен все время жить под давлением ответственности, чтобы закалять в себе мужественность и выносливость созерцателя!

– Вот и подойди к этому ответственно. – Ева подтолкнула его к двери. – Мужественно объясни учительнице перед уроком, почему ты не выучил домашнее задание, пообещай к следующему разу все подготовить и с минимумом подвижности и максимумом интереса на лице высиди урок. Это и будет самое большое давление ответственности на сегодня.

– А ты что молчишь и не заступаешься? – с обидой в голосе спросил он у Далилы, выглянув уже одетым из коридора.

– Я? Я созерца-а-аю… – зевнула Далила.

В обед полковнику Кошмару позвонили из Управления внешней разведки. Кошмар от встреч с коллегами по службе из других структур увиливал как мог, но в этот раз ему просто, без вопросов и вступительного трепа, назвали место и время.

– Я приеду со своим сотрудником. – Кошмар отложил нож, которым он чистил яблоко.

– А нельзя без баб? Знаем мы твоего сотрудника.

Некоторое время Кошмар обдумывал, идти на встречу или проигнорировать ее и дождаться приказа явиться на совещание к начальнику Службы, как это обычно случалось при нестыковке в действиях или конфликтах между подразделениями. Разгрызая яблочное семечко, Кошмар почувствовал во рту запах коры молодого деревца и решил, что на встречу пойдет, и пойдет с Кургановой. Он всегда с удовольствием слушал, как задорно она обороняется, ее здоровый женский экстремизм в подобных ситуациях часто гасил конфликты, направляя мысли мужчин-собеседников совсем в другое русло. Чтобы пойти на встречу, Курганову надо было подготовить. Кошмар вздохнул, предчувствуя трудный разговор, но делать было нечего.

Встретились на «выгуле детей». В этот день моросило, Ева и Кошмар сидели в полуразрушенной беседке в парке, а близнецы обследовали сломанную карусель неподалеку. Дул ветер, катая брошенный пластмассовый стаканчик на деревянном столе. Ева не хотела ни во что вникать. Она в отпуске «по уходу», она согласилась пойти в школу из-за мальчика Кости. Нет, она, конечно, понимает, что дело не только в программе охраны свидетелей, если бы дело было в этом, семью Кости просто бы отселили в безопасное и удобное для охраны место.

– А что вы предполагаете? – Кошмар в который раз поразился ее интуиции и чутью. Он действительно предложил ей выйти временно на работу, объясняя это необходимостью наблюдения за подростком в школе и установления круга его близких друзей.

– Я предполагаю, что Костю надо не столько охранять, сколько следить за его окружением либо ждать, не выйдет ли кто на контакт с ним. Но вникать во что-то по собственной инициативе не хочу, хватит с меня профессионального рвения, которое потом кончается выговором или отпуском без содержания, – вздохнула Ева.

– Можете не вникать, я все равно объясню. Потому что обстоятельства изменились.

– Ох уж эти непредвиденные обстоятельства! Я хочу предупредить. Если вы в затруднении и хотите втянуть меня в полное расследование, тогда начните с приказа о моем участии в этом расследовании.

– Завтра я с вами иду на встречу с разведкой. Неужели вы думаете, что я бы пошел без приказа на вас?

– И у меня будет полное право действовать по собственному усмотрению в затруднительной ситуации?

– Полное, – сдержал улыбку Кошмар.

– Давайте ваши непредвиденные, – с облегчением согласилась Ева.

– Пять месяцев назад Службой безопасности задержан американец Коуп за шпионаж. Перебивайте меня, если чего не поймете. Задержали его, по сути, случайно. Повезло. А повезло так. Научный сотрудник лаборатории одного закрытого института Академии наук, человек весьма в возрасте, а потому категорический патриот, сам обратился в Службу. Коуп интересовался новейшими разработками подводных и надводных торпед, я в тонкости именно разработок не вникал, но разведка наша внешняя обрадовалась. Быстро сварганила дело, что они якобы следили за Коупом давно, как только тот ушел из военной разведки в науку, описали, как вышли на него и уговорили нашего доктора наук сотрудничать, короче, подали полную развертку своей напряженной и опасной работы года этак за полтора.

– Не поняла, – перебила Ева. – Зачем это было варганить?

– За повышение в звании.

– Поняла.

– Хорошо. Доктор наук в какой-то момент их проверок не выдержал и сунулся в другую структуру, как бы он не понимает, почему его сначала два месяца отфутболивали, потом таскали через день то на детектор лжи, то на какие-то очные ставки. А ему, категорическому патриоту, приходилось в ожидании конкретных решений и приказов действовать на свой страх и риск: брать деньги у американца и всячески поддерживать отношения. Начальство, не долго разбираясь, отправило его жалобу в отдел внутренних расследований, то есть к нам.

– Скучно, – заметила Ева. – И доктор этот странный, может, он подал всю эту информацию продуманно, когда почувствовал, что засветился? Деньги-то брал.

– Пока было скучно, я вас не приглашал. Я это дело через два часа счел решенным. Написал докладную о волоките в структурах внешней разведки. Они, конечно, на мою докладную плевали, операцию свою разрабатывали и вели ее к запланированному концу. Доктору наук велели подготовиться к встрече. Описали подробно, что он должен делать, и намекнули, что данные для передачи будут специально подготовлены, так что ему ни о чем не надо беспокоиться. Коупу решено было подсунуть заранее подготовленную ложную информацию, не ставя в известность об этом профессора. Оформлена эта информация была на микропленке, но не настолько «микро», чтобы Коуп, почувствовав опасность, мог ее мгновенно и незаметно уничтожить.

– Скатали пленку рулончиком и засунули в авторучку? – предположила Ева.

– В зажигалку. Еще были две дискеты по общим данным.

– Все еще скучно.

– Не надо меня торопить. Работа наша рутинная и по самой сути своей скучна и грустна. Коупа арестовывают с поличным, то есть с пленкой в зажигалке. Все счастливы и веселы, пока случайно перед уничтожением пленки не просмотрели ее. Тут всю группу разведки прошиб пот, потому как никакой липы на пленке не было, а была полнейшая и точнейшая разработка торпеды.

– Неужели доктор так пошутил? – повеселела Ева.

– Уже не скучно?

– Ладно, не тяните!

– Меня не привлекали к расследованию инцидентов операции, пока официально не объявили об аресте Коупа. Доктора тоже задержали, что закончилось для него тяжелейшим инфарктом. Показания он до сих пор дать не может. Наш отдел отслеживает семейные связи. Вы пошли в школу, потому что на адрес внука профессора по Интернету стала приходить информация для деда. По этой информации американцы все еще пытаются продолжить сотрудничество с профессором или его командой. Разведка роет носом вокруг всех возможных контактов доктора, но находится в полной растерянности и потому по инерции продолжает уже три месяца ходить на «Дон Кихота».

– Куда? – не поняла Ева.

Для полуофициальных встреч Кошмар предпочитал так называемые явочные квартиры. От проверки на прослушку он отказался – пусть разведка беспокоится, ему скрывать нечего. Еву усадил так, чтобы на нее падал свет, сам сел к лампе спиной. Трое мужчин, потоптавшись в коридоре, разместились по комнате, как тут же определила для себя Ева, «с обреченной предсказуемостью». Самый молодой, застенчивый и полноватый брюнет, дольше всех тыркался со своим стулом.

Представившись, мужчины, по очереди продолжая рассказ, коротко описали условия проведения ареста американца в гостинице «Саяны» и изъятия у него дискеты и пленки. Пленка оказалась не той, которую заготовили для показательного ареста. Когда старик Дедов попал после допросов в больницу, на интернетовский адрес его внука пришло сообщение о продолжении контактов. Указывалось место этих контактов, поведение участников и условные отличительные атрибуты в одежде передающих пленку и получающих ее агентов. Когда дело дошло до отличительных атрибутов одежды секретных агентов, а также вынужденного приобщения к высокому искусству, Ева расхохоталась, естественно и самозабвенно. Смеялась она одна. Кошмар не смеялся, потому что почти все об условиях дальнейших контактов с курьером Коупа уже знал.

– Ничего смешного тут нет, – с угрозой в голосе заявил старший из трех офицеров. – С музыкой, правда, у ребят начались проблемы. Говорят, не можем больше слушать эту увертюру. Вы, Ева Николаевна, хоть и женщина, а должны понимать службу.

– Извините, я сейчас, я не специально. – Ева вытирала слезы, выступившие у нее от хохота.

– Ничего, извиняем, – ласково заметил очень худой. – Будете дальше веселиться или выслушаете доклад непосредственного участника событий?

Непосредственный участник событий – слегка испуганный молодой брюнет – тут же вскочил со стула и представился по всей форме.

– Я, пожалуй, сначала хочу выслушать предысторию поподробней, – задумчиво предложила Ева. – А уже потом доклад непосредственного участника событий.

– Разве полковник Кошмар не ввел вас в курс дела?

– Ввел. Но в какой-то момент нашего разговора его изложение мне показалось слегка… гротескным.

– Вот только этих словечек не надо, а? Мы все тут люди, отягченные высшим образованием. – Худой подумал, чуть растянул рот в улыбке и добавил: – А теперь еще и искусством.

Старший офицер вкратце описал предысторию. Разведка обнаружила настоящую пленку. Допросили профессора, отделом было проведено собственное расследование, которое ни к чему не привело. Старик заведовал научной лабораторией по ракетным двигателям и преподавал в Бауманском. Круг людей, с которыми он мог обсудить эту проблему, настолько велик, что всех сотрудников службы не хватит, чтобы вычислить насмешника.

– Насмешника? – удивилась Ева.

– Мы так назвали условный объект, который мог подменить подложную пленку настоящей. Профессор этого не делал, это понятно, хотя ему в какой-то момент показалось, что мы не очень торопимся, что мы…

– Что вы разгильдяйствуете, – подсказал Кошмар.

– Это не совсем то словечко, – начал было худой, но Кошмар перебил:

– Именно это слово доктор наук и употребил, когда описывал в своем заявлении на имя начальника ФСБ вашу неторопливость. Он сказал, что вы разгильдяйствуете, вместо того чтобы землю рыть на благо Родины. А все-таки мог ли профессор, зная, что предстоит захват шпиона и информация все равно к противнику не попадет, подменить вашу липовую пленку пленкой с подлинными чертежами?

– Не мог, – категорично заявил худой.

– Почему не мог? – Кошмар уставился на него полузакрытыми глазами.

– Не мог, и все! – настаивал худой.

– Ребята, – решила внести ясность Ева, – давайте без особой секретности. Это же вы пришли за помощью к нам.

– Ладно. Потому что старик вообще не знал, что мы подменили информацию. Он сказал, что Коуп подарил ему зажигалку, отдал нам эту зажигалку, а через день мы ее вернули уже с заготовленной пленкой и сказали, чтобы он ни о чем не думал, а просто отдал ее при контакте.

После продолжительного молчания Кошмар, не щадя офицеров разведки, небрежно заметил, что напутать что-то запросто могли они сами при подготовке пленки.

– Не могли, – с настойчивостью заевшей пластинки настаивал худой. Посмотрев на поскучневшие лица Евы и Кошмара, отчаянно выдал: – Подложную пленку готовили не мы, а спецы по военному оружию. Отдел разведки только курировал операцию.

– Минуточку, – оживился Кошмар. – В этом деле задействована военная разведка?

– Вот говорил же я, что ты все напутаешь! – вступил в разговор старший офицер. – Начни сначала и по порядку!

– А пусть меня не сбивают все время!

Начал он с момента задержания Коупа. Потом Ева с большим удовольствием и Кошмар, морщась, как от зубной боли, еще раз выслушали рассказ о необходимости посещать все постановки одного спектакля в предусмотренной паролем одежде. По условиям, предложенным американским шпионом, информацию надо было передавать в театре оперы и балета, и конкретно на спектакле «Дон Кихот». Идет этот спектакль не то чтобы часто, но пару раз в месяц всегда бывает…

– В этом месяце третий раз! – не выдержал брюнет.

В случае неявки на спектакль Коупа либо самого доктора был предусмотрен запасной вариант, когда приходит человек от того либо от другого, и этот человек должен быть определенным образом одет. Строгий черный костюм, обязательно белая рубашка и красный галстук с золотым серпом и молотом. В этом месте мужчины замолчали на некоторое время, дожидаясь, пока Ева Николаевна справится с накатившим смехом. Чтобы как-то прояснить обстановку с пленкой, оказавшейся с подлинными материалами, после ареста Коупа и инфаркта доктора решено было некоторое время посылать на каждый спектакль человека, одетого описанным ранее образом. Кроме этого конкретного человека в костюме и коммунистическом галстуке, два сотрудника должны были находиться для наблюдения в зале и еще один в фойе.

– А дальше, – кивнул худой, – доклад продолжит непосредственный участник событий.

– Это я был в костюме с галстуком, – торопливо вступил брюнет. – Я четвертый раз прихожу, и сопровождающая меня тройка тоже. Как нам заранее сообщил доктор, встреча происходит только в антрактах либо перед спектаклем. И в этот раз, позавчера, иду я на свое место после второго звонка, у меня, как полагается, в кармане та самая зажигалка, а в зажигалке, понятное дело, заправлена слегка подработанная пленочка. Иду я себе, и вдруг мне навстречу… – брюнет сглотнул и вытер быстрым движением ладони пот с виска, – мне навстречу идет ну точно такой же, как я, тоже в черном костюме, в белой рубашке и красном галстуке, но блондин! Я, конечно, тут немного растерялся, но зажигалку по инерции из кармана взял и протянул ему руку для пожатия. Он, надо сказать, на меня уставился тоже с некоторой оторопью, потрогал свой галстук, протянул руку, а когда я ему сунул зажигалку – вот сдохнуть мне на этом месте! – удивился. Я так в отчете и написал, что он удивился. Удивленный такой, пометался немного, сел на шестой ряд с краю и задумчиво сидел, пока не погас свет и его не попросили освободить место. Я дал наблюдателям знак, те с максимумом осторожности и минимумом присутствия должны были следить за блондином, что они и делали весь первый акт до чертиков в глазах. Перед самым антрактом я снял галстук, мы довели объект до туалета, посетили с ним место общего пользования и по четыре минуты каждый помыли руки, а он все из кабинки не выходит. Прозвенел звонок на второй акт. С одной стороны, у нас приказ его вести как можно дольше, чтобы связи определить. С другой стороны, не выходит же! Короче, дождались мы начала акта, вошли в туалет, а блондин уже застрелен на унитазе неизвестным и совершенно не замеченным нами объектом. Дальше события развивались так. Я остался в туалете. Мои коллеги доложили немедленно по телефону о чрезвычайном происшествии и распространились по зданию, проводя беглый осмотр. Спустя четыре с половиной минуты в туалет вошла молодая женщина. Я залез ногами на унитаз в последней кабинке и присел. Она кого-то искала, увидела ноги блондина, зашла в соседнюю кабинку и посмотрела сверху. Быстро выбежала. Как показало наблюдение, она прямиком отправилась в зал, в темноте проползла на четвереньках к крайнему креслу шестого ряда, ползала на полу, потом вышла из зрительного зала и проследовала на свое место работы – за кулисы сцены.

– Как вела себя эта женщина в туалете? – спросила Ева. – Когда увидела труп на унитазе?

– Она выдула пузырь из жвачки, и он лопнул. Ни визга, ни крика не было. А может, – предположил брюнет после некоторого раздумья, – она инфантильная?

Ева вскинула на него удивленные глаза. Брюнет покраснел.

– Это работница костюмерного цеха, которая подрабатывает иногда и уборкой сцены. Ее осмотрели почти сразу же. Сначала провели наружный осмотр, а потом, когда она уже уходила из театра домой, более тщательный в спецфургоне, – продолжил худой.

– А что вы искали? Зажигалку? – спросил Кошмар.

– В том-то и дело, что зажигалку мы уже не искали. Зажигалку мы нашли у мертвого блондина, как только разрешено было его обыскать. В данный момент личность убитого устанавливается.

– Ребята, а зачем вам отдел внутренних расследований? – не выдержала грустного вида разведчиков Ева.

– Ну, тут ведь как… Мы сначала были очень заняты телом, – словно нехотя, внимательно отслеживая выражение лиц своих напарников, заговорил самый старший. – А потом, конечно, просмотрели пленку в зажигалке блондина. Короче, не та пленка.

– Как это – не та?

– Подлинные чертежи торпеды. Просто чертовщина какая-то. Наше начальство обязательно напишет вашему начальству, то есть вам, товарищ Кошмар, докладную и предписание завести на нас дело. Я думаю, эта докладная уже лежит у директора Службы.

– А нам – впору пойти и застрелиться! – Брюнет не выдержал медленного и спокойного повествования старшего.

– Есть вопросы. – Кошмар встал и потоптался на месте, не обнаружив достаточно свободного места, чтобы пройтись туда-сюда. – Почему вы обсуждаете со мной предполагаемые действия вашего начальства?

– Так мы же со всей душой. Когда к вам в отдел внутренних расследований вот так приходили подколпачные? А мы пришли. Нас завтра, может, уже посадят под арест. Будете брать показания по всей форме. А пока мы разговариваем по дружбе.

– Мне это все равно – по дружбе или по службе, – заметил Кошмар.

– Э, нет, не скажите. Вам ли не знать про секретность? Как только нас арестуют, перечень закрытых тем будет тут же определен. А пока мы их не знаем, ответим на все вопросы. – Старший поджал ноги, чтобы Кошмар подошел к окну. – Занавесочку все-таки не открывайте, не надо.

– Как на вас вышла военная разведка?

– Разрешите? – Худой тоже встал и доложил: – По предписанию четыреста двенадцать дробь восемьдесят три, при необходимости участия в деле специалистов определенного профиля предпочтительно привлекать к разработке операции не штатских, а служивых людей. Военного специалиста затребовал наш отдел разработок. В план операции он посвящен не был, задание получил узкоконкретное.

– И получается, что и в первый и во второй раз у вас пропала пленка с узкоконкретными изменениями и появилась неизвестно откуда пленка с настоящими чертежами торпеды, – подвела итог Ева. – Что говорят ваши фактурщики?

– Что пленка и материалы, на ней отснятые, были подготовлены в лаборатории, по уровню оснащенности максимально приближенной к нашей. Отпечатков, естественно, никаких.

– Поподробнее с изготовлением подложной пленки. – Ева задумалась на несколько секунд, прикусив губу. – Сколько пленок приготовила военная разведка?

– Разрешите мне? – Теперь встал старший. – Всего подложных пленок изготовлено было минимум три. При изготовлении первой съемка велась с чертежей. Чертежи эти отрабатывались военными независимо от подлинных, то есть подлинников у них не было. При изготовлении двух других использовали копировальный метод. Изменяли настоящий материал, снятый на пленку. Итого в отделе военной разведки осталось две пленки: одна подлинная, с чертежами, предоставленная нам лабораторией профессора, и вторая подложная, с чертежами, которые предложили военные. Ну а те две, обнаруженные нами в ходе проводимой операции, которые по первому осмотру совпадают с профессорским материалом, естественно, сейчас изъяты как вещественное доказательство нашей безалаберности и буквально расщепляются фактурщиками Службы на молекулы.

– А где вы взяли такое количество зажигалок? – поинтересовалась Ева.

– Как только Коуп подарил профессору зажигалку, было выяснено, что это продукт не штучный. Точно такие продаются в ювелирном возле «Метрополя».

– Я надеюсь, излишне спрашивать, насколько ваш отдел отработал все версии о причастности сослуживцев, знакомых и членов семьи? – поинтересовался Кошмар.

– Восемь папок отчета после первого прокола, – доложил старший.

– Когда установят личность блондина? – спросила Ева.

– Нам могут об этом ничего не сказать, – вздохнул худой.

– Я его узнаю в любом виде, а фигуру отличу и в темноте! – заверил всех брюнет. – А главное, у него шрам вот тут, на большом пальце. Заживший, буквой Х.

В наступившем молчании все уставились на брюнета.

– Он умер, – сказал наконец худой. – Тебе, Костя, отдохнуть надо.

– Да, – кивнул брюнет совершенно бессмысленно, – умер, а я его все равно где хочешь узнаю. У него шрам вот тут…

– А если нас завтра не посадят под домашний арест, – перебил его и даже заслонил собой от Кошмара старший из офицеров, – так мы известно куда пойдем. Мы пойдем в театр. Потому как операция не закончена. Так что вы, ребята, помозгуйте как следует, а то ведь если это не раскрутить правильно, то для отчета об успешном расследовании именно мы пойдем под трибунал. Кто у нас в таких случаях крайний? Исполнитель…

– Да-а-а… – протянул худой. – Дураками никому быть не хочется.

– У меня отличная зрительная память, – не сдавался брюнет. – Я его всегда узнаю.

– Какая жалость, – заметил на это худой. – Тебе срочно надо отдохнуть, а завтра опять «Дон Кихот».

4. Балерина

– Что?! Второй раз за неделю? – хотела закричать Наденька, но обессилела от возмущения, и получилось шипение.

– Вы подписали договор на два месяца и проведены официально, приказом, – помощник режиссера по сцене осматривал Наденьку медленно, сверху вниз. Он дошел до полоски на животе между приспущенными джинсами и облегающей футболкой, застыл глазами на выпуклости пупка и как-то вдруг ослабел.

Наденька, призадумавшись, натянула футболку, закрывая живот. Они молча стояли так минуты три, ненавидя друг друга до накатившей тошноты.

– Разве вам не полагается рабочая спецовка уборщика? – Помреж опустил взгляд еще ниже и теперь смотрел на ее кеды.

– Полагается, так ведь сегодня не моя смена, сегодня я в костюмерной! – Наденька повысила голос.

– Вы на меня кричите?

– Что вы, как можно. Когда я закричу, упадет люстра.

Они оба подняли головы и посмотрели на махину люстры.

– Люстра не упадет, – авторитетно заявил помреж. – Меня уверили, что она отлично закреплена. Значит, не ваша смена. Тогда постарайтесь не вертеться у сцены, постарайтесь не покидать свое рабочее место в костюмерной. Что, например, вы сейчас делаете в партере?

– Ну-у-у, – задумалась Наденька, потом сдернула очки и прищурилась, – я стараюсь соотнести на пространственном уложении сцены взглядом из зрительного зала совершенно транссексуальное пурпурно-голубое пятно костюма Ромео с геометрической компоновкой декораций.

– Странно. Очень странно.

– Что именно?

– Вы пытаетесь соотнести транссексуальное пятно костюма из одного балета с геометрической компоновкой декораций из другого. – Помреж широким медленным жестом показал на сцену. – Сегодня «Лебединое озеро».

– Спасибо, что не «Дон Кихот»!

Наденька ушла в мастерскую. После второго звонка она быстренько сбегала к знакомому осветителю, осмотрела сверху партер, потом с биноклем – бельэтаж. Никто не привлек ее внимания.

– Ты опять сегодня за уборщицу? – удивился осветитель.

– Нет, – Наденька замерла, остановившись глазами на меркнущей люстре, – запарка у меня с костюмом. Сижу в мастерской от темна до темна. А вот завтра… – Она откровенно загрустила.

– Приходи. Пожалею.

Пробираясь в темноте вниз, она думает, сколько заплатит прима. Усевшись в костюмерной перед зеркалом, медленным движением оттирает с губ помаду, комкает окрашенные салфетки и поглядывает на часы. Потом она идет в гардеробную, минует длинные ряды стоек с костюмами, чихает от пыли и слышит, как кто-то еще пробирается между костюмами, стуча по полу пуантами. Наденька приседает, задерживает дыхание. Балерине пробираться в пачке трудно, она чертыхается. Наденька привстает и видит в соседнем проходе над стойками покачивающееся черное перышко. Она опять приседает, на корточках пролезает под костюмами и оказывается в другом проходе. Садится на пол, смотрит на часы, поглаживая рукой синий бархат висящего рядом длинного платья, кое-где изъеденного молью. Отследив минутную стрелку, Наденька встает и оглядывается. Балерина стоит через два прохода со стойками. Она растеряна. Увидев Наденьку, вздыхает и неуверенно улыбается. Глядя в глаза друг другу, женщины идут к выходу, разделенные стойками, причем Наденька идет на цыпочках и тянет шею с озабоченностью на лице, а балерина – возбужденно дыша приоткрытым ртом. Когда стойки с костюмами между ними кончаются, они неуверенно касаются друг друга кончиками пальцев, потом Наденька захватывает холодную тонкую ладонь и тянет за собой, раздвигая костюмы, в безопасный угол.

– Где ты была, антракт кончается?! – шепчет балерина, пока Наденька, присев, помогает ей снять пачку.

С трудом стащив вниз колготы, Наденька становится на колени, некоторое время смотрит перед собой на совершенно выбритый лобок, осторожно проводит по нему рукой, поглаживая, и вдыхает душный запах пудры и дезодоранта.

– Хочешь меня как-нибудь обозвать? – спрашивает она, медленно снимает очки и кладет их на пол.

– Да нет же, быстрей!

– Раздвинь ноги. Вот так. Мне раздеться?

– Господи, да шевелись, скоро выход! – Прима хватает Надежду за волосы и прижимает ее голову к низу живота.

Через пять минут Наденька помогает приме одеться. Балерина смотрит сквозь нее. На щеках горят красные пятна, она шумно дышит, уже полностью подготовив себя к роли, уже не человек, уже женщина-лебедь, удовлетворенная любовью и убирающая с дороги соперницу.

Отстучав пуантами, она убегает, так и не обнаружив Наденьку в угаре удовольствия и предчувствия тысячи глаз, которым она сейчас отдастся. Наденька поднимает с пола очки и пересчитывает деньги. Деньги пахнут дезодорантом и пудрой. Прибегают две девочки – помощницы костюмера. У «белого лебедя» оторвалась подвязка. Они шумно возятся с коробочкой «скорой помощи», выдергивая друг у друга изогнутую иголку.

Надежда уходит в туалет. Долго моет рот, губы, потом лицо. Разглядывая себя в зеркале, наблюдает, как сбегают по щекам капли воды. Вздыхает и идет на сцену за кулисы.

Она сидит у занавеса на полу, обхватив колени руками, смотрит снизу, как «черный лебедь» совсем рядом, в потоках яркого света крушит пространство своим пронзительным танцем. Замирают, забыв дышать от восторга, девочки из кордебалета, топчется за их спиной обслуга – монтировщики сцены, буфетчицы из кафе и помощники костюмеров. Открыв рот и распахнув глаза, рядом с Надеждой замерла, прижав к груди руки в перчатках, сегодняшняя уборщица сцены.

Пока восхищенный зал хлопает после па-де-па, люди за сценой медленно приходят в себя. Наденька встает и устало плетется в костюмерную.

– Вот это талант! – слышит она за спиной. – Глаз не отвести.

– Да. Она сегодня в ударе. Я ее в прошлый раз смотрела. Так себе. А сегодня она очень энергична, просто летает.

– Ой, девочки, я ведь умру, а так не станцую!

В мастерской Надежда, гордо вздернув подбородок, устойчиво устанавливает одну ногу и поднимает в стоячем шпагате другую. Захватив ее рукой, она заводит поднятую ногу за голову и смотрит на пожилого мастера в рабочем фартуке. Он стоит, косолапо расставив ноги в стоптанных тапочках, и укоризненно качает головой. Надежда опускает ногу и становится в кедах на кончики пальцев, подняв над головой напряженные руки.

– Балерина ты наша, – вздыхает мастер, – рукава готовы?

– Леон, как ты думаешь, что такое – транссексуал?

Мастер задумался.

– Сама придумала?

Наденька кивнула.

– Ну, что тут сказать. Во-первых, перестань меня называть собачьим именем. Леонид Львович, можешь запомнить? Во-вторых, если кто прискребется, сделай умное лицо и скажи, что это – сексуал в трансе или бисексуал и трансвестит в одном флаконе. Ну, поняла?

– Поняла-а-а, – тянет Надежда с восхищением. – А что такое сексуал?

– Занимающийся сексом саксаул. Хватит болтать. Берись за рукава, пока я тебе задницу не надрал.

– В конце получилось грубо, Леон…нид Львович.

5. Учительница

Четвертый урок оказался самым трудным. В этот день с самого утра закапризничали близнецы, отказываясь идти в частный детский сад. А Далила уже уехала. Кеша, конечно, тут же предложил прогулять школу, но Ева молча накормила его и вытолкала с рюкзаком за дверь. Она застыла перед шкафом с одеждой, вдруг обнаружив, что не знает, что надеть. Строгих платьев у нее сроду не было. Набор удлиненных свободных пиджаков, чтобы незаметно было оружие на поясе, предполагал снизу либо короткую юбку – в любой момент быстрый бросок ногой, – либо джинсы-резинки. И по поводу короткой юбки, и по поводу обтягивающих брюк она уже имела намеки, правда, ненавязчивые, а так, в виде дружеского совета от «коллеги» в школе.

– Там заставляют спать днем, – подошел к ней Сережа.

– А ты не спи, ты лежи и думай, – присела к нему Ева.

– Я не могу думать, когда много народу.

– Да вас всего там пятеро детей!

– И трое взрослых, – не сдавался Сережа. – Один взрослый плохо пахнет.

– Ну перестань. – Ева посмотрела на часы и сдернула с вешалки джинсы и длинный свитер. – Кто там может плохо пахнуть? У вас там нянечка, повар и воспитательница. Очень приличные молодые женщины.

– Плохо пахнет нянечка, – упорствовал мальчик, наблюдая, как Ева одевается.

– Хорошо. Давай договоримся так. Когда я вас сейчас приведу, я понюхаю нянечку, и если она плохо пахнет… – Ева задумалась.

– Что ты сделаешь?

– Я поговорю с ней. Обещаю.

– Ладно. Ты поговори, но забери нас перед сном.

– А если она ничем не пахнет?

– Тогда я попробую думать в тихий час, – вздохнул Сережа.

На улице оказался сильный ветер, Ева возвращалась в квартиру за шапками для близнецов, потом они ловили такси, потому что стоянка у школы вся занята и машину пришлось бы оставлять за квартал. И Ева совсем забыла, что нужно понюхать нянечку. Но Сереже даже не пришлось напоминать, потому что, когда молодая темноволосая женщина вышла к детям, Ева судорожно полезла в карман за платком, не успела и чихнула изо всей силы без платка.

– Извините. – Она закрыла нос, сдерживаясь, но опять чихнула. – Какие это духи?

– «Клима», – удивилась нянечка.

– Вы разбили флакон? – Ева терла нос, чтобы снова не чихнуть.

– Почему? – опять не поняла нянечка.

– Очень много вылилось.

– Вам не нравится запах? Или аллергия на духи?

– Мне-то что, я сейчас уйду, а вот молодой человек протестует. – Ева кивнула на Сережу, закрывающего нос рукой.

– Ничего, – заявил он, – я потерплю до обеда. Но спать тут не буду. Ты обещала.

– А мне нравится, – подошла Ива. – Немного пахнет мочой, немного цветами, немного лекарством. Мне не нравится, как пахнет пшикалка в туалете. Мальчики вчера ею брызгали на кровати.

– Освежитель воздуха. А пшикали потому, что нянечка пахнет! – объяснил Сережа.

Ева посмотрела на часы.

– Наш уговор в силе, – сказала она Сереже. – Я заберу вас с тихого часа, но все это время ты должен вести себя прилично. Обещаешь?

– А как это? – задумался Сережа.

Ева присела, обняла его и прошептала:

– Прекрати нюхать нянечку.

На своем первом уроке – уроке знакомства – Ева попросила разрешения называть учеников по имени и на «ты». Возбужденный недавними невероятными событиями класс тут же, скорее в насмешку, пробуя свою власть, чем из чувства собственного достоинства, заявил, что тоже будет с нею по имени и на «ты». Ева осмотрела юные заинтересованные лица и с грустью отметила оттенок наглости, растерянности и незащищенности на них.

– Я согласна. Только, чтобы уж совсем не шокировать педагогический коллектив школы и не выслушивать нарекания о моем потерянном авторитете, прошу при обращении ко мне называть еще и отчество.

– Потому что вы старше? – последовал вопрос.

– Нет. – Ева быстрым взглядом окинула массивную фигуру проверяющего из роно на задней парте. – Потому что я знаю и умею намного больше каждого из вас. Как только вы докажете свое превосходство, как только мы перейдем от взаимоподчиненных отношений к дружеским, я соглашусь без отчества.

– Поподробнее, пожалуйста, о доказательствах превосходства, – процедила сквозь зубы знойная красавица с первой парты. – Я не поняла, что надо доказывать.

– Конкретно тебе, – задумалась Ева, разглядывая темную полоску над верхней губой девочки, – придется доказать, что ты не только красива, но и умна, выдержанна и хорошо воспитана. – Ева заглянула в классный журнал. – Ты – Лейла?

Девочка брезгливо дернула плечиком.

– Лейла – победительница городской олимпиады по биологии, не думаю, что ей надо что-то еще доказывать, – не поднимая глаз, протараторила девочка рядом с красавицей. – Меня зовут Марина.

– Хорошо, – кивнула Ева, – появился первый вопрос для нашего первого урока выживания. Какого человека вы считаете умным? Чем помогает и чем мешает ум в жизни?

– Конкретно Лейле помогает, а конкретно мне мешает, – поднял руку самый высокий парень с последней парты.

– Отстань от меня, – процедила тихо Лейла.

– Умом она понимает, что красота – еще не все. Ей приходится напрягаться, чтобы стать личностью и не быть приложением к деньгам своего папы. Я же понимаю своим умом, что, сколько бы она ни тужилась, так и останется только приложением, с высшим образованием или без него.

– Замолчи, Гвоздь, – со второй парты обернулся назад выбритый налысо Дима Кунц. – Говори про себя. – Он развернулся к Еве: – Я, к примеру, стометровку беру за десять и пять. А вы?

– Я думала, мы говорим про ум. Ну ладно. Стометровку не бегала давно, со студенческих времен. А вот марш-бросок два года назад – пять километров в полной боевой экипировке – я провела показательно. Четырнадцать минут и двадцать одна секунда. И чтобы сэкономить ваше время, могу сразу заявить, что вам меня не перепрыгнуть, не перестрелять, не пересидеть под водой. Это не в плане хвастовства или демонстрации личного превосходства. Я хочу сказать, что все это совершенная ерунда, если не управляется умом.

– Ладно, Ева… Николаевна, – улыбнулся Дима Кунц, – ум, конечно, хорошо. Но пять километров мы сейчас не побежим, под воду не полезем. Чем вы собираетесь нас наглядно поразить? Неужели будем палить по нарисованной на доске мишени?

– Я просто отвечу на любой ваш вопрос.

– Коля Фетисов, – встал мальчик у окна. – Правда, что вы пришли в школу из ФСБ?

– Правда.

– Вы убивали людей? – тихо, почти шепотом, – Марина рядом с Лейлой.

– Да.

В наступившей тишине со среднего ряда поднялся сутулый худой подросток, сгреб в рюкзак несколько книжек с парты и молча пошел к двери.

– Это тоже поступок, – успела произнести Ева, прежде чем он взялся за ручку. – Ты можешь уйти молча, а можешь сказать свое имя, чтобы я в следующий раз не называла его по журналу.

– Меня зовут Игнат. И вы мне отвратительны.

– До свидания, Игнат, – развела Ева руками.

После минутной тишины вопросы посыпались со всех сторон.

– У вас есть дети?

– Зачем вы пошли работать в органы?

– Из какого оружия вы предпочитаете стрелять?

– Вас унижают мужчины на работе?

– Как лучше всего покончить с собой?

– У вас есть подруга или только «боевые товарищи»?

– Вы снимались голой в журналах?

В этом месте опять наступила тишина.

– Кто спросил про журнал? – Ева не хотела улыбаться, это вышло само собой.

– Я спросил, – откликнулся маленького роста черноглазый мальчик. – Я Скворец. То есть меня зовут Миша Скворец, но просто Скворец меня вполне устраивает, тем более что в классе есть еще один Миша.

– Журнал с собой? – поинтересовалась Ева.

– Что? Нет… Он у меня дома. Я сижу, смотрю на вас, и мне кажется, что уже где-то видел. Принести на следующий урок?

Вопрос задан самым невинным тоном, можно сказать, услужливо, а в глазах – откровенная наглость.

– Можешь принести на следующий урок, можешь сбегать за ним на перемене и пустить по рукам в классе. Мне все равно. Но с одним ты не можешь не согласиться. Я смотрюсь в «Плейбое» намного эффектнее девочек-манекенов с парафиновыми улыбками.

– Согласен, – подумав, кивнул Скворец.

С последней парты встал проверяющий из роно и, глядя в пол, быстро вышел из класса.

– Ну все, – вздохнул Дима Кунц. – Отвечайте побыстрее на наши вопросы, мне кажется, что это ваш первый и последний урок.

– Кто еще хочет уйти, я пойму. – Ева зашла за учительский стол и поставила на него спортивную сумку. – Вопросы… Если коротко, то получится так. В органы я пошла работать, потому что верила в справедливость закона. По специальности я – юрист. У меня трое детей, и все приемные, не самый счастливый вариант семьи, тем более что я не замужем. Оружие люблю все, оружием я очаровываюсь, как некоторые мужчины великолепными автомобилями. На захватах предпочитаю тяжелое – короткоствольные автоматы или полуавтоматические обрезные винтовки. С собой у меня всегда «макаров», не знаю почему, привыкла еще со времен работы следователем в отделе внутренних дел. Он устарел, но рука его хорошо помнит. – Ева завела руку за спину, почти незаметным мгновенным движением вынула оружие, достала обойму и стукнула по столу пистолетом. – Но самым совершенным считаю снайперское оружие. И раз уж пришлось к слову, обещаю, что на каждом уроке мы рассмотрим подробно, изучим, разберем и соберем по одному из видов оружия. – Она улыбнулась, оглядев задержавших дыхание детей. – Гранатомет не обещаю, тяжеловат. Сегодня, к примеру, я принесла двуствольный капсюльный пистолет девятнадцатого века, девятимиллиметровый. Настоящее произведение искусства, одна резьба чего стоит. – Ева открыла сумку. – Начнем, так сказать, с исторического прошлого оружия. Почти у каждого моего коллеги из внутренних дел или Службы безопасности есть такой вот экземпляр из прошлого. – Она аккуратно, без стука положила на раскрытый школьный журнал двуствольный пистолет с круто изогнутой рукоятью и курками сверху. – Кстати, что касается мужчин и унижения. Никто никогда не унизит меня безнаказанно, но попытки были. Здесь важно знать, что именно каждый из вас понимает под унижением. Что там еще из вопросов? Подруга есть. Одна. Мы живем вместе, вместе растим наших детей. На работе предпочитаю не иметь подруг. Покончить с собой лучше всего бесшумно, безболезненно и никого заранее не предупреждая. Если же надо поиграть в самоубийцу и испугать, я расскажу как на специально подготовленном для этого уроке. Ну что, остался журнал? Сегодня, я так полагаю, – Ева посмотрела на прячущего глаза Скворца, – вы рассмотрите мои фотографии в «Плейбое». Смотрите внимательно. И постарайтесь уяснить. Самое ценное, что есть у вас сейчас и останется, если вы сбережете, в будущем, это ваше тело и ваш ум. Разденьтесь дома перед зеркалом догола, оцените свое тело и постарайтесь его полюбить настолько, чтобы беречь и лелеять. Что касается ума, его беречь не надо, его надо закалять и испытывать при любой возможности. По крайней мере, эти фотографии наглядно покажут вам, как я ценю свое тело. По-моему, я ответила на все ваши сегодняшние вопросы. Кому интересно оружие не как средство уничтожения, а как произведение искусства, подходите, смотрите пистолеты. Я сейчас напишу на доске несколько авторов книг по истории оружия для тех, кому оружие интересно именно как средство уничтожения или охоты. А вам предлагаю первую тему нашего домашнего задания. – Ева написала большими буквами: «Почему, если оружие – средство убивать, его украшают?»

Замерший класс не двинулся с места. В полной тишине вдруг стукнула упавшая на пол сумка. Это встала Лейла.

– Меня зовут Лейла Алимова, – сказала девочка тихо, глядя на Еву. – Мне нравятся хорошие автомобили, турецкая кухня, мужчины старше сорока и сиамские кошки. Я мечтаю сняться в «Плейбое», открыть ген бессмертия и влюбить в себя сектанта Игната.

Она села.

Что тут началось!..

Девочки вставали одна за другой. Потрясенная Ева узнала, что почти все они хотели бы сняться в «Плейбое», познакомиться с агентом национальной безопасности (мужчиной), что некоторым не нравится марихуана, а некоторым ЛСД, некоторым – секс с презервативами, уроки в школе, китайская кухня и замученные родители. Нравится – море на закате (на рассвете), спать в лодке посередине реки, читать любовные романы, самой зарабатывать деньги, выбирать себе одежду и еду, высокие блондины, большие лохматые собаки, селедка с вишнями, ванильное мороженое и виски с мартини.

Мальчики пришибленно молчали.

Никто не слышал звонка на перемену. Дверь класса открылась, и в нее осторожно протиснулся толстяк в очках.

– Фикус, – простонал Дима Кунц, – ты, как всегда, не вовремя!

– Позвольте, я ждал за дверью, но уже прошло семь минут моего урока…

– Простите. – Ева убрала старинный пистолет в сумку, «макаров» за пояс, написала на доске номер телефона и оглядела класс. – Спасибо всем за урок. Кто хочет завтра пойти пострелять в профессиональный тир, запишитесь сегодня на листке бумаги и положите его на мою полку в учительской до конца уроков. С восьми до десяти вечера, если я дома, я всегда отвечу на ваши звонки и помогу, чем смогу. До свидания.

Как только Ева закрыла дверь, за нею началось что-то невообразимое. Класс взревел. Ева подумала, приоткрыла дверь.

– Ребята, – сказала она, – у вас есть прекрасная возможность потренировать свой ум под руководством педагога-профессионала. Перестаньте кричать и воспользуйтесь ею.

В учительской Еву встретила полная тишина. Женщины не сводили с нее глаз, мужчины как-то скученно вышли из кабинета. Ева положила журнал, огляделась, вздохнула, села за стол и предложила всем желающим высказаться, если они уложатся…

– …за шесть минут. У меня шесть минут, потом я должна идти к директору на ковер.

– С журналом… – замешкалась Елизавета Сергеевна, – с фотографиями – это правда?

– Правда. Еще есть вопросы?

– Вы принесли на урок оружие? – спросила молоденькая учительница младших классов и покраснела.

– Принесла. Еще?

– Вы рискуете, – это Маргарита Францевна. – Эти ваши игровые эксперименты, фотографии, оружие на столе учителя… Дети спрашивали, сколько человек вы уже убили?

– Дети, Маргарита Францевна, не так любопытны, как некоторые взрослые. Вопросы все? Тогда я пойду. – Ева вышла из учительской.

– Держу пари, что завтра ее здесь не будет, – проговорила в зеркало Лизавета, подкрашивая губы. – Проверяющий этот… из роно полпузырька валерьянки у меня выпил. Еле успокоила.

– Бывают же такие красавицы на свете, – вздохнула учительница младших классов.

– То-то и оно, – вздохнула Маргарита.

Директор сидел за столом, уставившись в одну точку. Напротив сидел завхоз Скатов. У двери стояла с приготовленным блокнотом секретарша.

– Вызывали? – Ева бесшумно прикрыла за собой дверь.

– Нет, – растерялся директор. – То есть да… Хотел вызвать.

– Приказ о приеме меня на работу написали?

– Нет.

– Понятно. Пока думаете?

– Думаю.

Они помолчали. Секретарша выразительно посмотрела на часы. Директор не поднимал глаз, изучая одному ему видимую точку на полировке стола.

– А как там мой учебный план? – поинтересовалась Ева. С каждой секундой на нее накатывала угнетающая скука.

– План? План хороший, идейно обоснован, но есть некоторые неувязки. У вас сказано «изучение оружия», но не сказано, что вы будете его изучать наглядно. Сказано – «навыки защиты и обороны», но не сказано, что дети будут посещать тир и упражняться в стрельбе. А что касается фотографий в обнаженном виде… Я вообще не могу это соотнести с вашим учебным планом.

– Ну, скажем, это может звучать так: «Воспитание у подростков уважительного отношения к здоровью, собственному телу и красоте обнаженной натуры вообще». Не пойдет? – Ева не сдержалась и зевнула. – Ладно, я подумаю на досуге, как это оформить понятно для чиновников из министерства. Но хочу заметить, что вы лично позволили по воскресеньям проводить в школе занятия по религиозным основам христианства. Сейчас, обсуждая со мной фотографии обнаженного тела, вы рискуете через полгода потерять души учеников, посещающих воскресную школу. Вы читали программу обучения батюшки, который, кстати, приезжает к школе на джипе «Тойота»? Очень интересно и показательно. «Аскетизм и любовь к своему телу, данному тебе в наказание». «Поклонение господу нашему в образах его». Ничего звучит, да? Не пугает?

– Вы не понимаете, – директор сжал виски ладонями и поморщился. – Любой родитель, посети он сегодня ваш первый урок, разнес бы мой кабинет в щепки.

– А откуда вы это знаете? Вы – тоже родитель. И я родитель. Хочу ли я, чтобы у моих детей была учительница, фотографии которой печатают в «Плейбое»? Да пожалуйста, если она профессионал в своем деле!

– Вы не профессионал.

– Согласна. Я не педагог. Я вообще все в своей работе и жизни делаю по наитию. Слишком самоуверенно сказано? Может быть, но кто из вас, учителей, учит не предмету, а жизни? Есть такие?

– Слишком много вы на себя берете, – вздохнул директор.

– Да нет же, я не собираюсь учить жизни, это вы мне предъявляете претензии, как будто собираюсь. Я только хочу им помочь выжить среди страшных, злых и глупых взрослых. Для этого я обязана делать ошибки, поражать воображение. Восхищать и вызывать ненависть.

– Я нужна? – не выдержала секретарша.

Директор посмотрел сквозь нее.

– Давайте сделаем так. – Он постучал кончиками пальцев по столу. – Еще парочка пробных уроков. Потом – моя докладная на эту тему в роно, мнение учеников и ваш учебный план, оформленный более развернуто.

– Принято, – встала Ева.

В коридоре она внимательно осмотрела проводку. Поверх оштукатуренных стен под самым потолком шли наложенные позже провода. Один из них – точно телефонный. Есть еще селекторный, по нему из кабинета директора можно вызвать учителя или ученика из кабинетов. В начальных классах – первый этаж – селекторов нет.

Ей пришлось вернуться к кабинету физики, где заканчивал урок Фикус. Дожидаясь звонка, она осмотрела дверь снаружи. Для этого Ева взяла стул в соседнем кабинете, где уныло писали контрольную работу трое учеников под бдительным оком закутанной в пуховый платок пожилой учительницы. Она скинула туфли и осторожно, стараясь не шуметь, встала на стул. Над самой дверной коробкой была просверлена маленькая дырочка, из которой выходил провод. Затем он прятался в коробке и уходил под плинтус. Ева вернула стул, подмигнула особенно грустному мальчику, загрызающему ручку, и поехала за близнецами в детсад.

– Тебя еще не выгнали с позором? – спросила вечером Далила.

– Что ты знаешь о сегодняшних школах? – ответила вопросом на вопрос Ева.

– Скука, – начала перечислять Далила, – отсутствие профессионалов, низкий уровень обучения, антисанитария, насилие, авторитаризм в стадии маразма у старшего поколения учителей и полный пофигизм у молодых специалистов, бессмысленность нищего образования как такового и кланы учеников.

– Ты неплохо осведомлена.

– Ну да, представляю! И вот приходишь ты, неотразимая внешне, невыносимая в своей профессиональной принадлежности, с пистолетом за поясом и с «Плейбоем» под мышкой! И ласково так говоришь: «Сейчас, ребятки, я вас научу стрелять, драться, правильно колоться, пользоваться средствами защиты в интимных отношениях и любить Родину». А все тетки в учительской падают замертво. Что, не угадала? Я тебя знаю как облупленную.

Ева смеется.

– Что творится в жизни, а? – Далила обнимает ее сзади и упирается носом в плечо. Они стоят у окна и смотрят на медленный полет во дворе раздутого ветром полиэтиленового пакета в вихре ярких листьев. – Ну какого черта тебя понесло в школу?

– А что ты скажешь как профессионал-психолог?

– Как профессионал?.. Учитывая твой внутренний разлад и проблемы с сильным полом, что я могу сказать? Тебе кажется, что жить осталось – всего ничего, что годы проходят, что чем выполнять приказы на благо условной безопасности Родины, лучше помочь выжить хотя бы горстке детей?

– Ну, ты уж слишком по мне прошлась. Я красива и полна сил, какие годы? У меня нет проблем с мужчинами, потому что сильный пол – это я, ты, Зоя Федан и девочка-гимнастка на канате в цирке позавчера! Где ты встречала мужиков, выращивающих четверых детей, при этом написавших пару диссертаций, полностью обеспечивающих себя и детей деньгами и удовольствиями?

– Смотри не превратись в мужененавистницу, – вздыхает Далила.

– Никогда, в том-то и проблема, – вздыхает Ева. – Мне не приходит в голову искать защиты или опоры на мужском плече. Скорее спрошу мужчину, чем я могу ему помочь.

– Бедные мы, бедные! – стонет Далила. – Кто будет готовить ужин?

– А если я скажу тебе, что пришла в школу по заданию?

– А если я тебе не поверю? Что еще за задание?

– Ну, например, по программе охраны свидетелей, – предложила Ева, а про себя подумала, что не видела охраняемого уже три дня.

– Тогда ты имеешь полное право оттянуться и навредить как следует всей системе образования своим самомнением, наглостью красавицы, профессиональной боевой подготовкой и маниакальной подозрительностью.

– Кстати, о подозрительности. Мне нужно срочно позвонить.

Ева позвонила Кошмару и узнала, что внутренний отдел Службы не ставил систему прослушек и записи в школе и что это вообще звучит смешно. Еще она узнала, что Костя Вольский с матерью дважды посетил деда в больнице, один раз бассейн и психиатра. По утрам он гулял с собакой, один раз ездил с домработницей в магазин. Трижды звонил одноклассникам, последний раз – полчаса назад.

– Значит, – улыбнулась Ева, – завтра он придет в школу.

6. Балерина

Первый раз Наденька воспользовалась золотой зажигалкой, чтобы прикурить, когда стояла на улице и наблюдала перемещение осла и лошади в открытый театральный вагончик. Зажигалка услужливо – оправдывая свою дорогую оболочку – откликнулась на движение большого пальца, оживив перед лицом Наденьки теплый огонек. На город опускались сумерки, высвечивая фонарями желтые круги на асфальте, и Наденька вдруг подумала, что ее хорошо видно издалека – фигура женщины в освещенном проеме открытых ворот и язычок пламени у лица. Она огляделась. После обыска Наденька всюду таскала зажигалку с собой, иногда разглядывая ее на сукне пошивочного стола, когда оставалась одна в мастерской. Она показала зажигалку ювелиру, тот подтвердил золотую родословную, указал на швейцарское качество и назвал небольшой магазин у «Метрополя», где продаются такие же. Сумма, в которую ювелир оценил зажигалку, если бы Наденька вдруг захотела ее продать, испугала до оцепенения. Ювелир это оцепенение понял по-своему, накинул еще полтысячи. Наденька обещала подумать.

Странно, но в этот день Наденька почти не думала ни про осла, ни про лошадь. Притихшая, она сидела на дощатом полу за левой кулисой, пугая своей неподвижностью рабочих сцены и помрежа, который уже несколько раз проверял ее присутствие на рабочем месте. После второго звонка, когда помреж больше не мог отходить от своего пульта за правой кулисой, Наденька, словно вспомнив что-то важное, понеслась по лестнице на галерею, оттуда – в осветительскую будку.

– Ну что, пожалеть тебя? – спросил осветитель Марат.

В будке жарко. Марат, как всегда, разделся по пояс, от вида его мощной мускулатуры Наденьку опять одолевает легкий испуг и стыд.

– Не надо. – Она сдернула очки и уставилась на неприкаянно бродившего по партеру высокого брюнета в черном пиджаке, белой рубашке и… Это был тот самый брюнет, который на прошлом «Дон Кихоте» встречался с блондином! Теперь, когда он поворачивался, оглядывая зрителей, Наденька заметила яркий красный галстук – такой же, как на мертвеце в туалете, и отливающий позолотой рисунок на нем. Она осмотрела весь партер и некоторые ложи, но других мужчин с таким же галстуком не заметила.

– Хочешь бинокль? – Марат улыбался, протягивая ей большой бинокль.

– Ого! – опешила Наденька, сдергивая очки. – Это военный?

– Полевой.

В бинокль Наденька разглядела рисунок на галстуке, пока брюнет продвигался на свое место в партере. Серп и молот. Сдохнуть на месте! Она попробовала вспомнить, какой рисунок был на галстуке мертвеца в туалете, но не смогла. Красное пятно под чуть отвалившейся челюстью – это все, что она в тот момент заметила сверху.

Люстра меркла.

– Я тебе дам еще яблоко и конфету, только сиди тихо и молчи, – попросил Марат, поворачивая стойку и настраивая свет на занавес.

Наденька, убедившись, что брюнет устроился на третьем с краю кресле восьмого ряда, съела конфету и ушла вниз на сцену. В конце первого акта она уже неслась наверх. Когда глаза привыкли к темноте, Наденька вытаращила их и растерянно осмотрела сначала третье пустое кресло с краю, потом весь восьмой ряд, потом седьмой и девятый. Брюнета не было. Она понеслась вниз, металлическая лестница дребезжала под ней, с галереи хорошо был виден задний левый угол сцены. От невидимого перемещения воздуха чуть колыхались полотна декораций. Протянув руку, Наденька могла бы успокоить прикосновением ближайшее полотно, но она не стала этого делать, хотя рука потянулась к нервному полотну сама собой.

Испугав Кошелку безумным видом и странным вопросом про высокого брюнета в красном галстуке, Надежда бросилась в мужской туалет, с разбегу опустилась на четвереньки и проползла по полу. Нигде не торчали ноги. Отдышавшись, она медленно открыла двери кабинок. Пусто. Наденька мыла руки, задумавшись, стоит ли осмотреть мужской туалет для персонала театра внизу, в подвале? Решила, что не стоит, после звонка осмотрела сцену и ушла в костюмерную. Она хотела покурить потихоньку в мастерской, но пришлось ждать, пока убегут за кулисы возбужденные девочки – помощницы костюмера. Третий звонок. В полумраке костюмерной стойки с костюмами кажутся строго выстроенными в ряды театральными персонажами, безголовыми и забытыми старым колдуном. Наденька прикурила от золотой зажигалки и затянулась, задержав в себе дым. Свет был только у стола мастера. Она сняла очки, засунула их дужкой в вырез клетчатой мужской рубашки, села на пол и стала думать, куда мог подеваться брюнет. Вдруг осознав огромность здания театра, запутанность его переходов, темные кладовки с декорациями давно не ставленных спектаклей, всеми забытые помещения, где вполне мог поместиться не один колдун со свитой, Наденька поняла, что исчезнуть в театре можно глобально.

Ее отвлек от размышлений булькающий звук. Слух у Наденьки был отличный, за три года она привыкла к разным невероятным звукам в театре, но этот был посторонним. Еще не испугавшись, заинтересованная, она прошла к стойкам с одеждой. Раздвинув душные платья, она сначала не поняла, что это белеет на полу. Присела и тут же вскочила. Из-под стойки торчали две ноги в носках. Иногда они дергались, и раздавался тот самый булькающий звук. Еще ничего не понимая, Наденька раздвинула платья пошире и чуть не подавилась своей сигаретой.

На полу лежал крупный мужчина в одних трусах и носках. Иногда он приподнимал голову и сучил ногами, потом обессиленно ронял голову, выпуская изо рта красные пузыри.

Наденька опустилась на колени. Дрожащей рукой затушила сигарету о пол. Посмотрела в вытаращенные глаза мужчины. На всякий случай огляделась. Одежды не было. Или он пришел сюда в трусах и носках, что, конечно, невероятно, или одежду унесли. В тусклом свете от далекой лампы на столе мастера кровь у его рта кажется черной. Вот он опять приподнимает голову и силится что-то сказать. Надежда сдергивает с себя рабочую куртку (костюмы в любом состоянии и при любых невероятных событиях – неприкосновенны!) и подкладывает ее под голову мужчины. В этот момент из его рта вываливается что-то, что Надежда сначала принимает за большой сгусток крови. Потом она сдерживает дыхание, пальцем трогает на груди мужчины блеснувший бок вывалившегося металлического предмета. Со стуком на пол падает зажигалка. Наденька, не помня себя от страха, несколько секунд думает, не мог ли мужчина стащить у нее ее золотую зажигалку, раздеться до трусов и носков, засунуть эту зажигалку в рот и начать умирать в костюмерной? Рука судорожно нащупывает зажигалку, от которой она недавно прикуривала, в кармане рубашки. Так, можно перевести дух. Это другая зажигалка, такая же, но другая. А мужчина… Надежда напрягает глаза и наклоняется ниже к бледному искаженному лицу. Сомнений нет. Это – брюнет, который исчез в первом акте из партера.

– Что? – спрашивает Наденька, наклонившись еще ниже. – Я сейчас врача, я сейчас быстро, не умирайте! – Она оглядывается и с отчаянием смотрит на нависающие с боков тяжелым бархатом платья, уже решившись сдернуть одно из них и накрыть замерзающего брюнета, и за эту секунду ее раздумий становится тихо. Так тихо, что Наденька леденеет в сумрачной пыльной тишине.

– Эй… – она трогает безжизненную руку и смотрит в вытаращенные глаза, пока не понимает, что глаза эти – мертвые.

…дунь перед собой осторожно, прогони нежным зонтиком одуванчика его душу вверх, а то она заблудилась в этом анахронизме условной вечности.

Наденька с шумом выпускает из себя забытый вздох.

…молодец.

Наденька опять оглядывается, ей кажется, что кто-то шепотом – в самое ухо – назвал ее любимый театр «анахронизмом условной вечности». Она встает и сдвигает над брюнетом костюмы. Идет к столу и некоторое время думает, кого же позвать, чтобы унесли тело и вызвали милицию? Телефон в костюмерной есть, но местный. По нему можно позвонить на вахту и попросить вызвать милицию… Или сначала предупредить помрежа? Как только Наденька представила бледное возмущенное лицо Михал Петровича… Хороша она будет, когда начнет объяснять, как нашла это тело и что делала в костюмерной! А осел или лошадь уже точно успели нагадить на сцене, и она по правилам должна сидеть за кулисой и готовиться к марш-броску на сцену с веником и совком! Помреж отпадает. Тогда – кто? Наденька представила себе лица допрашивающих ее мужчин и щелкающий звук резиновой перчатки, когда ее натягивают на руку для более тщательного досмотра… Ни. За. Что.

Она решила перетащить брюнета в тот самый угол, где вчера подготавливала приму для успешного выступления. Просто чтобы никто не споткнулся о его торчащие ноги в носках. Потом она решила завернуть тело в полотно и, с трудом затащив мертвого мужчину на развернутую старую декорацию, закатала валиком. Изо рта мужчины все вытекала и вытекала кровь небольшими порциями на потрескавшиеся краски старого полотна с кое-где еще видными листьями условного дерева. В это время Наденька совершенно ни о чем не думала, разве что о некоторых удобствах или неудобствах. Так, тело она закатала в декорацию, чтобы кровь больше ничего не испачкала и чтобы закрыть беззащитное свечение бледной кожи и густой поросли волос на груди. Она села на пол рядом с закатанным телом, отдышалась. Пошла к стойкам и нашарила на полу под костюмами липкую зажигалку. Спокойно вымыла ее в служебном туалете. На пятна крови на полу вылила пузырек нашатырного спирта, а когда пузырьки с шипением угасли, промокнула лужицу туалетной бумагой и спустила ее в унитаз. Пошла в пошивочный цех. Села за стол. Две зажигалки на зеленом сукне светились золотом и раздражали своим повторением друг друга. Наденька осмотрела пошивочный инструмент. Взяла самую большую иглу и вскрыла первую свою находку. Разглядывая внутренности зажигалки с исследовательским интересом, она сопоставляла взаимосвязь этих завораживающих переходов и устройств подачи топлива. Маленький черный цилиндр ни с чем не взаимосвязывался, поэтому Наденька поддела его иголкой, и он вывалился на сукно. Цилиндр этот был тяжелый, из темного металла, и его Надежда решила расковырять в спокойной обстановке. Она вскрыла вторую зажигалку и усмехнулась, обнаружив еще один такой же цилиндр. Вот они уже лежат рядом, чуть в стороне от вскрытых зажигалок, похожих в разобранном виде на препарированных больших жуков. Надо спешить, Надежда закрывает зажигалки, дождавшись уверенных щелчков. И тут же она понимает, куда можно их спрятать. Вдевая в иголку толстую золотую нитку, Надежда некоторое время смотрит на цилиндры, прикидывая, куда деть их, и, пока накладывает быстрые стежки, придумывает.

Она бежит за кулису, хватает веник и совок, когда две половинки занавеса уже соприкасаются под шум хлопающего зала, и, не поднимая головы, бежит на сцену. Первый раз она загребает веником на совок экскременты, совершенно не обращая внимания ни на их вид, ни на запах, более того, потом Надежда подумала, что так и не обратила внимания, кто же их выложил! А это крайне важно для проводимого ею наблюдения определенной очередности в испражнениях лошади и осла.

За кулисами ее встречают трое в штатском и озабоченный до синевы под глазами и дрожащих рук помреж. Наденьку ведут к нему в кабинет. Ничего не спрашивая, она идет с совком. Она очень устала, поэтому странно тиха и грустна. Она готова ко всему, но ей не предлагают раздеться догола. Просто проводят руками по телу и, чуть хлопнув по коленкам, чтобы она расставила ноги, – по джинсам между ног.

– Более тщательного досмотра не будет? – слабым голосом интересуется Наденька и просит разрешения сесть. Она садится на пол, хотя один из мужчин встал и лихо раскрутил в руках стул, предлагая его.

– Да мы просто на всякий случай, это, так сказать, отголоски прошлого раза. Несколько вопросов разрешите, Надежда… как вас по отчеству?

– Я вас умоляю, – Надежда закатывает глаза.

– Хорошо. Просто Надежда. Позвольте поинтересоваться, где вы были перед началом второго акта?

– Я… – Наденька косится на помрежа, но он уходить не собирается. – Я смотрела в зал из осветительской будки.

– Смотрели в зал. И что вы там высмотрели?

– Ничего. Смотрела на публику. На наряды женщин, еще на это… На оркестровую яму. Я люблю смотреть на оркестровую яму сверху.

– Понятно. На наряды женщин – в бинокль?

– А как вы смотрите на сцену из зала?

– Ладно. А во время второго акта где вы были?

– Зашла в костюмерную. – Надежда старается не смотреть на помрежа, но его злость и раздражение чувствует на расстоянии. – Я работаю вообще-то в костюмерной, а сцену убираю ради дополнительного заработка.

Мужчины встали.

– А что, проверять содержимое совка сегодня не будете? – поинтересовалась Надежда.

Очень худой мужчина, с аскетическим лицом и веселыми глазами, посмотрел на Наденьку и подмигнул.

– А как же! – Он сдернул со стены афишу и под удивленными взглядами своих коллег вытряхнул на нее содержимое совка.

«Сегодня сходила лошадь», – автоматически отметила про себя Надежда, вставая.

– Прошу! – Ее галантно пропустили в дверях вперед, а она замешкалась, повернувшись к помрежу:

– Михал Петрович, можно забрать совок или вы потом сами принесете за кулисы?

– Ну что, – сказал худой за дверью, не заботясь о том, что уходящая Наденька может их слышать. – Ты – еще раз по туалетам, а ты – выясни, забрал ли он свой плащ из гардероба.

– Плащ он оставил в фургоне.

– Ладно. Может, ему по пейджеру позвонили и он рванул домой?

– Не мог до окончания последнего антракта.

– Ну, ребята, я не знаю. Он же специалист, в конце концов, куда он денется?

– Без оружия, – уточнил старый.

– Ну и без оружия. На кой ему оружие, он что, на схватку шел? Он шел на передачу.

– Не нравится мне это, – сопротивлялся старший.

– И мне не нравится. Такое здание не обыщешь и за несколько суток. Я не буду останавливать спектакль, допрашивать толпу зрителей и обслуги, вызывать собаку и взвод спецназа для осмотра, пока не узнаю точно, что он пропал.

«Боже мой, еще и собака!»

Наденька неслась по галерее, стучала ногами по железным ступенькам. Собака, конечно, тут же унюхает, где тело. Странно, но вместо того, чтобы прокручивать варианты срочного захоронения мертвеца, ее мозг напряженно прокручивал вопрос, нагадит ли собака в театре.

Забившись под костюмы для «Жизели», Надежда скорчилась и затаилась для обдумывания. В пыльной полутьме она сначала не поняла, что именно стоит на полу, потом присмотрелась. Ботинки. Черные ботинки большого размера! Подползая поближе, Наденька краем глаза заметила странную груду одежды недалеко от ботинок, сначала подумала, что упал костюм со стойки, а когда подняла пиджак, белую рубашку и брюки, поняла, что это костюм брюнета и что не хватает красного галстука. Она огляделась и даже пошарила руками в особо темных закоулках под стойками. Задумавшись на минуту, сняла с плечиков платье с вышивкой и пышными рукавами и повесила рубашку и пиджак. Аккуратно расправила брюки и засунула их в перекладину плечиков. Расправив пышную юбку, натянула поверх мужского костюма платье. Ее вдруг осенила догадка, и Надежда уже роется в коробке с нитками, резинкой и тесьмой. «Где же это, ну где это?!» «Это» оказывается в коробке с клеями. Маленький пакетик с табаком. В костюмерной давно не пользовались нафталином, предпочитали некоторые платья посыпать от моли нюхательным табаком. Надежда щедро посыпает желтой крошкой женское платье, под которым висит костюм брюнета. Потом она долго думает, что делать с ботинками. Оперная обувь хранилась в запертом сейчас хранилище, а к пуантам и балетным тапочкам ботинки сорок пятого размера не подкинешь. Поэтому Надежда просто выкинула ботинки в мусорный контейнер костюмерного цеха, взяв их аккуратно, через тряпку, чтобы не прикоснуться к коже: призрак служебной собаки не отступал.

К концу третьего акта она точно знала, куда надо запрятать тело, но не знала еще, хватит ли ей на это сил. В костюмерном хранилище были только маленькие подвальные окна под потолком. В душной темноте Надежда почувствовала окончание спектакля по еле ощутимой вибрации – зрители толпой двинулись в гардероб. Она высидела еще полчаса, затаив дыхание, когда вдруг услышала, как кто-то ходит по хранилищу, потом этот человек шуршал костюмами, потом погас свет на столе мастера в пошивочном цехе, и стало тихо. Надежда выдохнула страх и встала. Переходы из одного помещения в другое здесь были устроены так, чтобы удобно было провозить стойки на колесиках с костюмами. Один оперный костюм мог весить до пяти килограммов. Надежда сняла платья из «Кармен» и поместила их на соседнюю стойку, а освобожденную пустую покатила в заветный угол. Стойка дребезжала, казалось, что все здание замерло, вслушиваясь в этот металлический лязг. Потом, спустившись в кладовую монтировщиков декораций, она отрезала веревку. Портняжные ножницы жевали скрученные волокна, болели от напряжения пальцы. Отрезав два куска необходимой длины, Надежда вернулась в костюмерную, обвязала с двух сторон скатанное полотно веревками, перебросила свободные концы через верх стойки, подтянула сначала один конец, потом, напрягая живот и застонав от напряжения, другой. Стойка выдержала, но верхняя часть ее прогнулась под тяжестью мертвого брюнета, который медленно болтался – что-то похожее на огромную конфету, – зловещий реквизит спектакля под названием Смерть. Проверив прочность узлов, Надежда обнаружила, что ее ноги дрожат, а в горле пересохло. Она попыталась расслабить сковавшее плечи и спину напряжение и только медленно вдохнула воздух и согнулась, чтобы его сосредоточенно выдохнуть, как вдруг услышала голос, от которого ее волосы встали бы дыбом, если бы и так не торчали вверх тремя разноцветными хвостами.

– Что это вы делаете здесь в такое время?!

– Ми…михал Петрович? – просипела Надежда, всматриваясь снизу между ног в знакомый силуэт, подсвеченный сзади аварийным светом из коридора.

– Я вас спрашиваю, что вы делаете?!

Надежда разогнулась, выдохнула и сказала, показывая рукой куда-то в пространство:

– Я… костюмы… Мне надо было остаться, кое-какая работа…

– Театр закрыт десять минут назад, все ушли. Как, интересно, вы собирались отсюда выйти?

– Что вы говорите?! – ужаснулась Надежда, лихорадочно соображая, рассказать ли про свой «запасной выход» – узкое полуподвальное окно, у которого давно расшаталась и вышла из пазов решетка. Решила, что не стоит, потому что окошко это, в которое надо было протискиваться долго и при минимуме одежды на теле, могло еще послужить ей в тяжелые моменты пряток или невозможности где-либо переночевать. – Какой вы молодец, что пришли сюда, меня что – заперли? Ужас! Я ведь страшно боюсь, когда здесь одна, я просто не переношу одиночества в темноте, я…

– Идите за мной, – беспрекословно потребовал помреж, скользнул безразличным взглядом по покачивающемуся на стойке тюку и, не дожидаясь, пока Надежда закроет рот, пошел к стойкам в гардеробной. Надежда двинулась за ним сомнамбулой, не чувствуя своих ног. Но когда помреж уверенно обошел одну стойку, другую, сердце ее упало.

Он подошел к той самой, под которой она нашла брюнета. Мгновенно сменяющимися картинками перед ней пронеслось: вываливающаяся изо рта умирающего зажигалка, кровавые пузыри, застывшие глаза.

– Что это такое?! – зловещим шепотом спросил помреж, раздвинув платья и показывая рукой на пол.

– Эт-то, это, понимаете…

– Не смейте мне врать! – закричал вдруг помреж. Надежда обмерла. – Это вы курили!

Как при медленной настройке резкости, из расплывчатого тумана на нее надвинулась потерянным кадром одиноко скорчившаяся на полу затушенная сигарета.

– Я, – выдохнула Надежда, еще не успев поддаться накатившему облегчению.

– И не смейте врать! – не слышал ее помреж. – Это ваша рабочая куртка, вот, полюбуйтесь! – Он поднял с пола свернутую куртку и гневно потряс ею, показывая на закрепленную прищепкой карточку в пластике с фамилией и инициалами Надежды.

– Михал Петрович, миленький, простите меня, пожалуйста, я больше не буду, – скороговоркой пробормотала Надежда, цепляясь руками за бархат ближайшего камзола, чтобы не свалиться в обмороке.

Помреж поправил очки и пристально уставился на бледное лицо Надежды.

– Пожарная безопасность для театра – это все равно, что забота о собственном здоровье для человека, – проговорил он уже спокойным голосом. – Поднимите немедленно окурок.

Надежда упала, больно стукнувшись об пол коленками. Она нашла окурок на ощупь, потому что ослабела до тошноты и пелены перед глазами.

– Заберите свою рабочую одежду.

Кое-как встав на ноги, Надежда прижала к себе куртку.

– Идите за мной.

– А… А почему вы пришли сюда? Вы меня искали? – поинтересовалась она, обнаружив, что они идут запасными коридорами самого нижнего подземного яруса к пожарному выходу.

– Да, представьте себе, именно вас.

– А почему мы идем к этому выходу, он же заперт?

– Потому что и у главного входа в театр, и у служебного вас ждут те самые мужчины, которые в очередной раз вывалили в моем кабинете ослиные испражнения.

– Лошадиные, – автоматически поправила Надежда. – А почему…

– Замолчите и делайте, что я скажу. Я сейчас выйду первым, подгоню свою машину, а вы закроете дверь на два оборота и быстро проберетесь на заднее сиденье.

– А…

– Молча! – повысил голос помреж.

Надежда так устала, что перестала что-либо понимать. В накатившем безразличии она видела себя словно со стороны: вот медленно, как будто обкурившись травки, она проделывает два оборота старым тяжелым ключом, вот, еле двигая непослушными ногами, она тащится к подъехавшему «Москвичу», вот пытается открыть дверцу и не может, а когда та наконец открывается, заползает в машину, как в нору – на четвереньках, а потом ложится на спину.

Помреж первым делом забрал у нее ключ от пожарного выхода. Потом в нескольких словах объяснил, куда они едут. Надежда хотела удивиться, но от слабости не смогла: они ехали к нему домой.

– Меня… меня укачало, – сказала она через несколько минут и добавила, подумав: – Наверное…

– Уберите ноги с сиденья, сядьте к окну и откройте его! – Он заметил, что руль испачкан, удивленно разглядел свою правую ладонь. Включил свет. – Странно, кровь… Ну вот, я из-за вас, вероятно, порезался.

– А может, мне лучше выйти тут? – неуверенно предложила Надежда, вдруг поняв, что ее увозят все дальше и дальше от театра, а мертвый брюнет еще не спрятан настолько надежно, чтобы не быть обнаруженным собакой.

Помреж промолчал, тормозить он и не думал, поэтому, когда Надежда опустила стекло, в лицо ей холодной сильной ладонью наотмашь ударил ночной ветер.

7. Учительница

Костя Вольский в школе был, а на урок ОБЖ не остался.

– Он вас боится, как своего ночного кошмара, – предложил версию Скворец. – Знаете, некоторые люди всю жизнь избегают тех, кто был свидетелем их унижения. А уж если кто унизил принародно!..

– Вы считаете, что я унизила Костю? – стараясь изобразить искреннее недоумение на лице, спросила Ева.

Класс загудел.

– Хорошо, давайте по порядку. Кто считает, что своим поведением в школьном дворе я унизила находившегося на крыше Костю Вольского, поднимите руки.

Почти полкласса.

– Спасибо, – сказала Ева, улыбаясь. – А теперь те, кто считает, что я сделала это правильно.

Три человека опустили руки. Интересно.

– Вы, трое, которые не считают мое поведение правильным, пожалуйста, пройдите за эти свободные парты.

– Зачем это? – подозрительно поинтересовалась полная девочка с волосами, затянутыми в тугие стоячие косички.

– Вы будете оппозицией.

Пошептавшись, тройка пересела.

– Спасибо. Итак, у нас пятнадцать минут. Мы рассматриваем экстремальную ситуацию, когда рядом с вами знакомый вам или совершенно незнакомый, но оказавшийся рядом настолько, чтобы задеть, человек пытается громко шантажировать окружающих, угрожая самоубийством. Ваши действия? – Ева расчертила доску таблицей.

Человек пять из класса решили в такой ситуации наблюдать со стороны и ни во что не вмешиваться. Еще двое сказали, что останутся только потому, что всегда носят с собой фотоаппараты и снимают экстремальные случаи. Шестеро – четыре девочки и два мальчика – сразу бы ушли подальше и постарались забыть этот спектакль. Четыре человека были уверены, что Костю надо было немедленно спасать любыми способами, применяя силу, пожарные машины и вертолеты. Одиннадцать учеников почти единодушно заявили, что человек волен делать что ему угодно, и если своими требованиями он не угрожает чьей-то жизни, то их надо выполнить, чтобы те, к кому были обращены эти требования, не «потеряли лицо». Следующая тройка предложила такой вариант происходящего: как только Костя начал «гнать волну», все должны были вместо «тупого базара» разойтись подальше, чтобы не находиться в поле его видимости, и от скуки, оставшись один, он бы наконец слез с крыши сам. Тройка оппозиции, выбрав «тугие косички» своим глашатаем, сообщила, что своим поведением Ева Николаевна провоцировала несчастье, особенно когда заявила про несовместимость цветов галстука и рубашки. Костя мог уловить иронию, и у него не осталось бы выбора.

Таблица заполнилась.

– Подведем итоги, – предложила Ева. – Тридцать два процента учеников вашего класса считают, что в предложенной для рассмотрения ситуации мое поведение оправдано. Еще восемь процентов согласны с этим с некоторыми оговорками. Двадцать пять процентов считают, что я вела себя неправильно, тринадцать процентов категорически осуждают мое поведение. Двенадцать уверены, что человека нужно оставить в полной изоляции, и девять – что он волен покончить с собой, как только ему этого захочется.

– Вы хорошо считаете, – пробубнил в тишине Коля Фетисов, – но делаете не всегда правильное округление по десятым.

– И что это все значит? – поинтересовались «тугие косички».

– Это значит, что на примере вашего класса мы лишний раз убедились, что вы соответствуете приблизительным социологическим нормам по исследованию подобных случаев в службе МЧС. Вы – случайно подобранный вариант социума, ужившегося в навязанных вам условиях школьного распорядка. Если понятней, то по процентному раскладу ваш школьный коллектив стандартен в проявлениях одобрения, неодобрения или неожиданных действий при оговоренной нами ситуации.

– Это что получается, мы – стандарт? – поинтересовался кто-то со среднего ряда.

– Это получается, что поведение вашего коллектива предсказуемо в определенных ситуациях, как если бы вы были просто незнакомыми друг другу людьми, просто толпой на улице.

– Ну и что? – Лейла изогнула бровь. Класс явно ничего не понимал.

– Внимание! Объясняю. Сам по себе предмет по основам безопасности жизни условен, потому что никто еще не делал на эту тему специальных разработок для школьников, никто не написал учебника. Я пыталась выяснить, насколько к вам подходят или не подходят условные навыки, выработанные лучшими аналитиками по экстремальным ситуациям. Как бы вы ни были сейчас категорически самонадеянны, как бы вы ни считали себя умудренными некоторым опытом, в экстремальной ситуации вы – просто набор случайных людей, толпа, поведение которой поддается изучению, анализу и определенному контролю.

– Получается, что вы просто проверяли, насколько мы уже взрослые, чтобы оттянуться на нас по полной программе! – ехидно заметил Дима Кунц.

– Нет. Я должна была узнать, насколько вы предсказуемы, чтобы определиться с методами подачи материала. Так вот, вы предсказуемы.

– А давайте еще что-нибудь на эту тему! – попросила Марина.

– Эту тему мы закруглим. Если вы – хорошо предсказуемая в своем поведении толпа, то пусть хотя бы один человек из разных представленных здесь групп, – Ева показала на таблицу на доске, – расскажет нам, что, по его мнению, строго запретно как неблаговидная информация о самом себе. Например, я никогда не отвечаю на вопросы, сколько человек убиты мною при выполнении особых заданий.

Ева посмотрела на часы. Пять минут тишины. Первым не выдержал Скворец:

– Тут наши дамы на прошлом занятии уже столько о себе выдали, что, вероятно, теперь придется начать говорить мужчинам. Я никогда не скажу ни слова о своем здоровье.

В следующие одиннадцать минут Ева узнала, что сильный пол 11-го «А» класса никогда никому ничего не скажет: о некоторых способах зарабатывания денег, о разбитой машине, о ломке – «если бы она со мной приключилась», о том, что можно делать на даче, если родителей не будет неделю, о пробитой голове брата, о соседской кошке с котятами, о неудачах с презервативами, о деньгах в большой китайской вазе, об умершем друге, о случайном выстреле, об отрезанных волосах воспитательницы детского сада, о ссорах родителей и большом кухонном ноже, о чужом мотоцикле, о таблетках бабушки и некоторых ядах вообще, о последнем отдыхе на море, о цвете «ее глаз» и о лаборатории в подвале.

Ева вздохнула. Нормальные дети, хотя и изрядно напуганные жизнью. В классе поднялся шум. Девочки обсуждали друг с другом информацию о мальчиках. До конца урока осталось двадцать шесть минут.

– А какое сегодня будет оружие? – скучным голосом спросил Дима Кунц. Он выбил последний раз в тире восемьдесят из ста.

– Сегодня мы поговорим о некоторых видах прослушивающих устройств. Не будем касаться профессиональных, когда можно прослушать разговор, например, установив сложную аппаратуру, отзывающуюся на вибрацию стекла в комнате. Остановимся на, так сказать, бытовых, не очень дорогих или вообще кустарных. Как вы относитесь к прослушке в быту?

– А никак. Какие еще прослушки? – удивился большеголовый мальчик, весь урок откровенно читающий какую-то толстую книжку. Это он сказал о таблетках бабушки и ядах вообще.

– Например. Ваша мама или отец разговаривают по телефону, и вы знаете, что на том конце провода – учительница по математике, а вы только что организованно прогуляли контрольную. Сколько из вас захотели бы взять трубку параллельного аппарата?

Класс возбудился.

– Ребята, минуточку. Мы все достаточно взрослые, чтобы понимать бессмысленность обсуждения – прилично или неприлично нормальному человеку подслушивать вообще. Мы просто берем за основу условие, что подслушивают в некоторых обстоятельствах практически все, в зависимости от степени важности момента. Спасибо. Шестеро из вас трубку не взяли бы.

– А это наши отличники по математике, – подсказал Скворец. – Вы спросите их про что-нибудь еще!

– Это не важно. В силу тех или иных причин почти весь класс хотел бы услышать, что говорит о вас учитель родителям.

– А я еще хочу знать, кому отец звонит каждый вечер по часу из ванной! Ну и что? – Марина пожала плечами. – Что из этого?

– Мне нравится ход ваших мыслей. Значит, вы совершенно не удивитесь, если я скажу, что в этом кабинете физики, который числится за вашим классом, установлено подслушивающее устройство. – Оглядев застывших учеников, Ева кивнула. – Я вам сейчас объясню, где кончается просто аморальное поведение и начинается грань уголовной ответственности за несанкционированное прослушивание. Если вы поднимете трубку телефона, подгадав момент, вы можете объясняться со своей совестью или устроить скандал домашним. Но если вы запишете телефонный разговор для последующего нажима или шантажа, вы будете объясняться с представителями правоохранительных органов.

– А зачем в этом кабинете может стоять такое устройство? – шепотом спросила Лейла.

– Давайте для начала обнаружим его. Это может быть самая последняя усовершенствованная модель – крошечная пуговка с антенной, которую найдешь только при помощи сканера. А может – полный анахронизм с проводами и кустарной выработки. Минуточку. Я приглашу на несколько минут специалиста по волновой физике. Прошу. – Ева открыла дверь, и в класс боком, напряженно выпучив глаза, прошел учитель физики.

– Фикус, – разочарованно протянули ученики.

– Здесь надо знать, – сразу заговорил Фикус, не обращая внимания на шум, и, схватив мел, стал чертить на доске, – что если прибор имеет небольшой усик, то проблема решена. Звук передается этой антенной-усиком на стационарную антенну, находящуюся на крыше здания, например, или во дворе, и уже оттуда фиксируется звукозаписывающими приборами. А если это просто пуговка, как только что заметила Ева Николаевна, то потребуется антенна для передачи. Тогда пуговку крепят на что-то металлическое, к примеру, на трубу батареи, что наиболее удобно, но и легко обнаружимо. Этот металлический предмет и служит своеобразной антенной, он должен иметь определенные размеры, чтобы быть подходящим по длине волны передатчиком. Если вам это действительно интересно, – Фикус недоверчиво осмотрел застывших учеников, – я сейчас напишу формулы, и мы можем вычислить размеры предполагаемого металлического предмета, а Ева Николаевна укажет нам частоту мегагерц, на которой работает аппарат, и способ модуляции.

– Большое спасибо. Попрошу вас вычислить это к следующему уроку. – Ева записала рядом с формулами несколько частот. – Давайте исходить из того, что современное совершенное средство вещь довольно дорогая, общей антенны у вас на крыше школы нет, поэтому предположим, что прослушивающее устройство, которое установлено в этом кабинете, примитивно. Что это – просто микрофон, от которого отходит провод. Провод соединен где-то с записывающим устройством. Как найти прослушку?

– Элементарно, по проводу! – возбудился Скворец.

– Вперед! – улыбнулась Ева. – У тебя не более минуты.

Скворец вскочил и с умным видом стал разглядывать розетку.

– Электропроводка скрытая, идиот, – вздохнул Дима Кунц и медленно вышел из класса.

– Шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать, – отсчитывала Ева вслух оставшиеся секунды. Некоторые ученики, возбудившись, стали разглядывать пол у плинтуса. И только Лейла задумчиво подошла к двери и уставилась на закрытое сеткой отверстие воздуховода в углу.

– И что будет, когда время кончится? – заинтересовалась девочка с тугими косичками.

– Нам больше не дадут искать, – ответила Ева.

Дима Кунц, задрав голову вверх, открыл дверь класса и только радостно поднял руку, чтобы показать на отверстие воздуховода, как кто-то подтолкнул его сзади.

– Два… один… ноль! – Ева развела руками.

В класс вошел запыхавшийся директор. Он подтолкнул Диму подальше от двери. В полной тишине на него смотрели застывшие ученики. Все стояли.

– Займите, пожалуйста, свои места, Ева Николаевна, прошу, – директор отдышался, поправил галстук, посмотрел на свои безупречно чистые ботинки. – Я пришел сказать, что ваш учитель заболел, поэтому последнего урока не будет. Вы можете идти домой. Что? Что случилось? – Директор удивленно оглядел класс, заметил, что все ученики повернулись назад и смотрят в угол. Он привстал на цыпочки и только было собрался хлопком в ладоши привлечь внимание, как увидел Фикуса, растерянно протиравшего очки у стенда с формулами.

– Я здоров, благодарю вас. Прекрасно себя чувствую, – растерянно пожал плечами Фикус.

– Что? А, да… Эти постоянные перестановки, учителя болеют, понимаете… У вас что, последняя – физика? Как неудачно получилось…

– Вам нехорошо? – шепотом спросила Лейла.

– Садитесь, – Ева выдвинула стул.

– Хотя, – задумался Фикус под тяжелым обреченным взглядом директора, – сейчас мне кажется, что действительно… Что-то не в порядке с моим… С моей…

– Да. Вам лучше полежать пару дней дома. А вы все свободны. – Директор достал платок и промокнул лоб.

– А можно нам заменить этот урок другим? – невинно поинтересовался Скворец. – Раньше всегда подменяли.

– Вы хотите… Вы не хотите идти домой, а хотите, чтобы вам заменили урок? – растерялся директор. – Я посмотрю по расписанию, то есть нет, все учителя сейчас заняты, навряд ли вас устроит преподаватель рисования из младших классов. Что? – Он заметил прокатившееся по классу возбуждение. – Вы хотите что-то предложить?

– О-о-о-о-Бэ-э-э-э-Жэ-э-э-э!! – взревел класс.

Ева закрыла уши. Директор поднял руку, призывая к молчанию.

– Я сейчас переговорю с Евой Николаевной, – сказал директор, дождавшись тишины. – А вы посидите в кабинете. Посмотрю, что можно сделать. Ведите себя тихо. Ева Николаевна, прошу. – Он открыл дверь и дождался, пока Ева выйдет в коридор.

Прозвенел звонок на урок. Они встали у окна, мимо проносились запоздавшие ученики. Ева приказала себе молчать. Директор внимательно оглядел стоящую перед ним женщину.

– Да вы опасны, – сказал он наконец, сантиметр за сантиметром ощупав ее лицо глазами. – Красивая женщина – глаз не отвести. Рискованная специальность, неплохие заработки, так ведь? Почему вам нужно разрушить именно мою работу? Почему – именно мою?

Ева молчала.

– Как вы узнали про микрофон? У вас что, словно у собаки, уже выработано чутье на эти штучки?

– Нет. Простой анализ. Я пришла вчера к вам в кабинет сразу после урока, на котором присутствовал проверяющий. Он ушел задолго до конца урока, а вы стали говорить про оружие, которое я принесла в класс. Это было уже после его ухода. Я вернулась к кабинету физики и осмотрела дверную коробку. Повезло. Нашла лишний провод. У вас такие устройства проведены в каждый кабинет? – Она распахнула глаза, сдерживаясь, чтобы не нагрубить.

Директор наконец отвел взгляд.

– Нет. Только в кабинет физики. Можете проверить.

– Микрофон соединен с магнитофоном, а магнитофон стоит в вашем кабинете? Это делал Скатов?

– Что? – Директор удивился и опешил одновременно. – Откуда вы?..

– Он сидел с вами в кабинете и присутствовал при нашем разговоре. Вы тогда еще вызвали секретаршу, чтобы написать на меня докладную, так? Перестраховаться хотели? Зачем вам микрофон именно в кабинете физики? Это касается одиннадцатого «А»?

Директор молчал.

– Вы что, тянете время, разговаривая со мной, а Скатов пока прячет магнитофон? Но он не успеет расковырять плинтус с первого на второй этаж и вытащить лишний провод. То-то старшеклассники возбудятся, дойдя по нему до вашего кабинета!

– Вы мне угрожаете?

– Зачем вы подслушиваете одиннадцатый «А»?!

– Потому что… Это звучит глупо, но это так. Потому что они готовят государственный переворот!

Несколько секунд Ева, опешив, смотрит на уставившегося в окно ужасно серьезного и даже испуганного директора. Потом, пряча улыбку, она достает из кармана джинсов небольшой нож, и директор дергается после негромкого щелчка и застывает, не в силах отвести глаз от выскочившего на него лезвия.

– Пойдемте со мной.

Вдвоем они доходят до поворота в коридоре. Ева становится на колени, поддевает ножом плинтус, вытаскивает желтый провод и разрезает его.

– Есть листок бумаги?

Директор, очнувшись, достает из кармана пиджака блокнот. Ева отрывает от листка узкую полоску, пишет на ней: «Кунц, ты победил!», обматывает бумажкой конец провода и загибает его. Прилаживает на место плинтус.

– Я могу идти? – Она встает, убирает нож.

Директор разводит руками, потом естественным жестом продолжает движение рук вверх, поднимает их настолько, чтобы в отчаянии потрясти ими, призывая небо в свидетели. Слов у него нет.

Ева подходит к кабинету физики, дает себе пару секунд, чтобы избавиться от улыбки, и с совершенно серьезным и озабоченным лицом открывает дверь.

– Вот!! – кричит Лейла. Она стоит ногами на стуле, глаза ее горят, сетка на отверстии воздуховода сорвана, Лейла тянет на себя черный маленький микрофон с проводом. Возбужденные ученики столпились рядом, грустный Фикус сидит на стуле возле доски.

– Уже можно выходить? Он ушел? – Из класса готовы выскочить на поиски владельца микрофона четверо бравых мальчиков. Ева отходит от двери и просит остальных подождать, потому что идут уроки и нужно соблюдать тишину. Некоторые особо любопытные высунулись из двери, из их восклицаний Ева поняла, что складной нож оказался в наличии только у Димы Кунца, и он теперь руководит отдиранием плинтуса.

– Так нельзя, – качает головой и тихо говорит ей Фикус. – Это неправильно, это может привести к плохим последствиям.

– Все нормально. – Ева кладет руку ему на плечо и слышит слабый запах валидола.

Разочарованная четверка возвращается.

– Так нечестно, – с обидой говорит Дима Кунц и рвет полоску записки. – Это вы все сами подстроили?

– Нет, – Ева жестом предлагает классу сесть, – это все подстроил директор. Он прослушивает всю школу, особенно мужские туалеты, записывает разговоры на пленку, а ночью слушает их перед сном.

Недоверие на лицах сменяется улыбками. Юноши полунамеками напоминают друг другу, о чем они в последние дни говорили в туалете. Начинается хохот.

– Ну, теперь я за вас спокойна. – Ева собирает со стола свои вещи. – Как только устроитесь на работу, внимательно осмотритесь на предмет прослушек. Не доверяйте также гостиницам и заранее заказанным столикам в кафе. Я прощаюсь. Вот последний номер «Телохранителя» с фотографиями новейших средств подслушивания. На следующий урок обещаю принести оружие невиданной красоты.

Класс удивлен. Они уверены, что уже отвоевали у директора еще один урок ОБЖ.

– Таблица на доске. Профессиональный физик перед вами. Приступайте к расчетам и изучению волновой физики. Кстати, вы знаете тему защиты диссертации вашего преподавателя? Да-да, он пришел в школу из НИИ, а вот тема диссертации у него была, как это вы говорите, – зашибенная!

– Можно? Извините, я опоздал, – в класс входит Игнат. – А, вы еще здесь? – Он поворачивается к классу и торжественно сообщает: – Я видел, что она с директором ковырялась в плинтусе! – В Еву направлен длинный палец. Ева вздыхает и отводит его спокойным движением ладони. – Может, нам проверить этот кабинет на всякие там прослушивающие устройства?

В два часа тринадцать минут ночи прозвенел звонок телефона. Ева нащупала трубку, а потом включила свет.

– Это правда, что вам можно звонить в любое время дня и ночи, если… – юношеский голос, возбужденное дыхание, – если вопрос идет о жизни и смерти?

– Правда. Кто ты и что случилось?

– Я Костя Вольский. Я взял ваш номер телефона у Скворца. Ничего, что я не хожу на ваши уроки?

– Ничего. Спасибо, что позвонил. Что случилось?

– Вы обещали… Вы говорили, что расскажете, как правильно застрелиться или предотвратить…

– Так. – Ева села в кровати и приладила под спину подушку. – Сегодня ты хочешь застрелиться? Из чего, можно спросить?

– Это «браунинг» старого образца. Но я не собираюсь стреляться. Это мой дед. Он ушел под расписку из больницы, взял оружие и заперся в своем кабинете. Сначала звонил по телефону, а теперь там тихо. Он никогда не брал в руки оружие, он его даже боится. Как мне уговорить его открыть дверь? Он не отвечает.

– Костя, кому он звонил по телефону? – Ева прижала трубку щекой, встала и начала быстро одеваться.

– Ну, я не знаю…

– Говори быстро, кому он звонил, если хочешь, чтобы твой дед остался жив.

– Он звонил своему адвокату. Мой дед влип в историю на своей работе, может быть, вы в курсе, и у него теперь есть свой адвокат.

– Что он хотел от адвоката?

– Я только поднял трубку в столовой и услышал, что он приглашает его приехать. Больше ничего не слышал, потому что дед сказал: «Положи трубку и перестань подслушивать». Я положил.

– Все нормально. Адвокат приехал?

– Нет еще. А вдруг он сделает это до приезда адвоката?

– Не сделает. У нас есть время.

– Вы правда сможете приехать? А вы можете никому об этом не говорить?

– Могу. Слушай меня внимательно. Если адвокат соберется уходить, а меня еще не будет, скажи ему про оружие деда. Если адвокат не отреагирует, иди к деду и заведи разговор о чем-нибудь, не оставляй его одного.

Ева, одеваясь на ходу, включила вход в систему по срочному контакту. Монитор голубовато светился в темной комнате, на шум заглянула Далила.

– Спи, – сказала Ева, – через пару часов вернусь.

Она набрала сообщение в отдел внутренних расследований и нажала «отбой». Когда въезжала во двор старой «высотки», ей навстречу выехала темная иномарка. Ева записала номер. У подъезда двое дежуривших ее не остановили, а вот на лестничной клетке ей пришлось показать удостоверение и дождаться, пока они переговорят с начальством по телефону.

В профессорской квартире огромными стеклянными лилиями светились у зеркала в коридоре бра. Пахло рассохшимся полированным деревом. Исхудавший, с синяками под глазами Костя молча провел ее по длинному, с несколькими поворотами коридору и показал на дверь кабинета.

– Один? – спросила Ева.

– Один. Адвокат только что ушел, а дед вытолкал меня из кабинета силой.

– Ясно. Где кухня?

– Кухня?..

– Кофе, коньяк, поднос, чашки, рюмки!..

– И роза в стакане, – кивнул Костя. – Я принесу через минуту, а вы сделайте пока что-нибудь.

Ева постучала и хорошо поставленным голосом предложила кофе с коньяком.

– Кто вы? – послышалось через полминуты из кабинета. – Кто это еще?

– Учительница вашего внука. Мне нужно срочно поговорить с вами, у него проблемы.

Двустворчатая дверь так резко распахнулась, что Ева отшатнулась. Выражение растерянности на ее лице, вероятно, успокоило высокого старика, и он, осмотрев коридор за Евой, хмыкнул и впустил ее. Еле передвигая ноги, профессор добрел до кресла, а Ева, оставив дверь открытой, прошла к длинному кожаному дивану. Вошел Костя с подносом.

– Последняя роза, да? – Профессор кивнул на белый бутон в стакане, дождался, пока Ева сядет, потом сел сам.

– Нет. Есть еще одна. Желтая.

– Спасибо, родной. Это – действительно твоя учительница?

Костя кивнул.

– Красавица. Просто удивительно, что ты все дни сидишь сиднем дома, вместо того чтобы собирать макулатуру или металлолом под ее одобрительным оком.

– Дед, – вздохнул Костя, – уже давно никто не собирает макулатуру.

– Жаль. – Старик повернулся к Еве. – Чем обязан?

– Ваш внук пытался на днях покончить с собой.

– Это правда? – Профессор, не удивившись, посмотрел на Костю, налил коньяк, привстал и галантно поклонился Еве, приглашая и ее взять рюмочку.

Костя опять кивнул, хотя и зыркнул перед этим на Еву с нескрываемым раздражением.

– Это я так, понарошку. Я угрожал прыгнуть с крыши.

– По каким соображениям, разреши узнать?

– По политическим мотивам, – тут же уверил деда Костя. – Я выдвинул политические требования. Я требовал убрать из школы одного из учителей. А она пришла, обсмеяла меня, ну я и слез.

– Обсмеяла?! Тебя?! – Тут профессор так удивился, что Ева заподозрила неплохой актерский наигрыш.

– Ну да. Применила правильный психологический прием, или как это называется.

– Голубушка, что же вы хотите от меня? Я – старый человек со своими трудными проблемами. Я могу объяснить внуку неприглядность подобного шантажа, но не более того. Он – личность самостоятельная, сильная и хорошо умственно развитая. Вам нужно обратиться к его родителям. Это, по крайней мере, остудит ваш гнев по поводу его поведения, поскольку они относятся к тому типу родителей, которые свято соблюдают ритуалы поведения. Если к ним придет учительница с жалобой, она тут же будет удовлетворена полноценно разыгранным спектаклем возмущения, стенаниями на тему «А мы все для тебя сделали, а ты – неблагодарная скотина!..» и уверениями в немедленном ограничении ребенка в просмотре телевизора, в карманных деньгах. Вам это требуется?

– Нет, – Ева улыбнулась и покачала головой.

– Тогда что же вы хотите от меня в три часа ночи? – Старик вздохнул. – Давайте поговорим откровенно, уже действительно поздно. Это мальчик вас позвал? Глупо, ей-богу, глупо. Чего ты испугался? – спросил он у внука.

Костя посмотрел на стол. Ева поняла, что «браунинг» лежит под раскрытым журналом.

– Знаете, почему я стала говорить с вашим внуком, когда он залез на крышу и угрожал прыгнуть? Потому что он не собирался этого делать. Он шантажировал директора своим поведением, я помогла директору. У меня есть некоторые принципы на этот счет. – Ева встала и прошлась по кабинету, разглядывая книги в шкафу. – Они заключаются в том, что человеку никогда нельзя мешать покончить с собой. Мы приходим в жизнь, не выбирая своего места и времени рождения. Человеку надо дать воспользоваться возможностью выбора хотя бы в смерти, если он этого хочет. Желание человека покончить с собой священно, даже если оно накатило вдруг, в момент сильной депрессии, или случайно, от нестерпимой обиды. Скажу больше, если человек действительно хочет покончить с собой, он сделает это тихо, не привлекая внимания и с минимумом шума и грязи.

– Что это значит – грязи? – заинтересовался профессор.

– Это значит, он никого не оповестит, не воспользуется своей смертью как местью и не забрызгает мозгами дорогой ковер. – Ева остановилась позади профессора и потрогала толстый ковер на стене. Ее палец утонул в мягком ворсе, как в раскрывшейся головке хлопка. – Отличная вещь. Китай?

– Ручной работы, – кивнул старик, не поворачиваясь. – Старый Китай. Вы правы. Мозги на таком ковре – ни к чему.

– Даже очень умные мозги. А если пальнуть из этого в голову, так и получится. – Ева быстрым жестом достала из-под журнала «браунинг» и осмотрела его. – Заряжен, но неухожен. Не любите оружие, профессор?

– Не люблю. Тут вы правы. Это ирония судьбы, учитывая специфику моей профессии, но знаете, как это бывает в жизни? Открытие – вещь непредсказуемая. Трудно предсказать будущее и то, как это открытие будет использовано. Выйди, Костик.

– Дед!..

– Выйди. Мне нужно поговорить с этой… учительницей. – Старик дожидается, когда Костя прикрывает за собой створки двери, и смотрит на усевшуюся напротив него с другой стороны стола Еву грустно и устало. – Вы верите в вечность? – спрашивает он вдруг.

– Нет. Я не верю в то, что не могу представить. Я верю в себя, разве это менее важно?

– В себя, в партию, в идею. Это чушь. Если человек не верит в вечность, его существование бессмысленно, поскольку ему кажется, что жизнь кончится вместе с ним. Видели людей в подъезде?

Ева кивает.

– Если вас пропустили ко мне, значит – вы одна из них. Ко мне пускают только дочку с зятем, адвоката, домработницу и шофера. Что вам надо?

– Сейчас скажу. Сначала вопрос. Почему Костя живет с вами, а не с родителями?

– Дочка считает, что я – старый маразматик, которому не помешает общение с внуком. Зять надеется, что я оставлю в завещании все Косте. Домработница считает, что Костик сбежал от замучивших его нотациями родителей. Сам внук использует деда, как он выражается, «по полной программе» и вдобавок к этому учит меня жить. Я, оказывается, этого не умею. Мнение шофера вам тоже интересно?

– Нет. Вы так и не сказали своего мнения.

– Почему он со мной? Это банально. Я его люблю. Он – мое продолжение. Так что же вам надо?

– Я хочу узнать почему.

– Что – почему.

– Просто – почему?!

– А-а-а, почему – вообще?.. Хороший коньяк, да?

– Хороший, – соглашается Ева.

– Потому что не понимаю, правильно ли делаю. И чтобы больше этого не делать, хочу все прекратить.

– Очень туманно, – вздыхает Ева.

– Ну, извините.

– Чего вы боитесь?

– Я боюсь сделать больше, чем надо в жизни. Вот все боятся чего-то не успеть, а я – переборщить. Все. Разговор окончен.

– Можно это забрать? – Ева встает и показывает на «браунинг».

– Вам – можно все. Меня что, так ценят в этом вашем ведомстве, что прислали вас? – Профессор уже борется с дремотой.

– Я учительница вашего внука. – Ева берет плед и укрывает его.

– Тогда я – фонарный столб, – бормочет еле слышно старик.

В коридоре Ева говорит Косте, что оружие заберет с собой. Костя пожимает плечами.

– Знаете, – вдруг начинает говорить он, торопясь и сбиваясь, – есть такой вид существования – виртуальный. Например, вам показывают по телевизору определенный подбор кадров и информации, предлагают в магазинах определенную еду, набор предметов в квартирах – тоже определенный, отступить от этого навязанного существования невозможно – прослывешь сумасшедшим. А мой дед всю жизнь выбивался из навязанной определенности, как бы это объяснить…

– Говори, я понимаю. – Ева накинула куртку и присела на тумбочку для обуви у зеркала.

– Я всегда мог на него положиться. Какой бы фортель я ни выкинул – для него я оставался нормальным мальчиком, просто пробующим жизнь. Я только хочу сказать, что одну и ту же вещь разные люди могут понимать по-разному. Он что-то там нарушил или передал секретную информацию, я знаю, но это все не так. Я не могу сейчас объяснить, но это не так. Вы живете в своем мире, в нем свои законы, а мы с дедом – совсем в другом.

– Так не бывает, – покачала головой Ева.

– Ну вот, и вы не поняли, – вздохнул Костя.

– Я не знаю, насколько ты в курсе происходящего, но твой дед передал особо секретную информацию агенту американской разведки.

– Ну и бред! – Костя вдруг захохотал, а когда ему не стало хватать воздуха, Ева ударила его по щекам.

– Ты меня ударила!.. – Он очнулся и уставился на Еву, схватившись ладонями за щеки.

– Я хочу осмотреть твою комнату.

– Это еще зачем?

– Мне ваша семейка кажется несколько, как это сказать… беспокойной, что ли. Где твой дед взял оружие?

– Не знаю.

– Вот именно. Пошли к тебе?

Ева бегло осмотрела большую – метров двадцать восемь – комнату с явными признаками проживающего здесь бунтаря и борца с любыми навязанными нормами.

– Где ты спишь?

Костя дернул за свисающий у двери шнур. Откуда-то сверху свалился и повис в воздухе большой гамак.

– Не нравится? – поинтересовался он ехидно, заметив ее удивление.

– Как тебе сказать… Мои нормы относительно этого предмета должны предусматривать хоть иногда наличие партнера. Согласись, что вдвоем в гамаке трудновато. Или для тебя эта тема еще не подлежит изучению?

Она посмотрела в полыхнувшее лицо мальчика открытым длинным взглядом.

– Если ты скажешь, есть ли еще в доме оружие, это сэкономит твое и мое время.

– Вы же только что заявили, что не мешаете самоубийцам!

– Да. Не мешаю. Но только если это не перепуганный насмерть старый человек.

На улице у подъезда Еву встретил полковник Кошмар.

– Жив? – спросил он.

– Жив. Выпил грамм сто пятьдесят коньяка. Надеюсь, спит. Кстати, что там говорят врачи относительно его здоровья? Коньяк – можно?

– На пределе.

– То есть, – вздохнула Ева, – ему вообще ничего нельзя.

– Профессор вызвал к себе адвоката. В его присутствии он написал заявление, что отказывается от всех ранее данных им показаний. Что показания эти были даны им под давлением. Вот тут, Ева Николаевна, начинается то, что я иногда с благодарностью встречаю в своей профессии. Начинается интереснейшая партия, начинается загадка.

– Я ничего не понимаю, – уставилась на него Ева. В сумраке отступающей уже ночи лицо мужчины рядом с ее лицом вдохновенно светилось глазами и улыбалось. – Кошмар, вы же знаете, что я не дам себя подставить.

– Подставить? – искренне удивился Кошмар.

– А как еще я должна понимать весь этот балаган с арестом Коупа? Эти подводные торпеды производят с середины восьмидесятых. Последние два года их успешно продают. В продаже и дальнейшем усовершенствовании участвует совместное русско-американское предприятие. От русской стороны – научная лаборатория под руководством профессора Дедова. А от американской – некий бизнесмен Эдвард Коуп, работающий у нас в стране уже почти два года. Старик Дедов и бывший разведчик военно-морских сил США Коуп стали коллегами, у них один бизнес, и вот эти два старика, чтобы разыграть передачу секретной информации, встречаются в номере гостиницы? Да это же смешно! Коуп мог получить, что хотел, просто в процессе работы!

– Вы не правы. – Кошмар берет Еву за руку, призывая ее замолчать. Ева удивленно смотрит на руку, обхватившую ее кисть. – Во-первых, – скучным голосом говорит Кошмар, – работа – работой, а денежки, то бишь секретность, как говорится, врозь! Предприятие было совместным, да, но вот научные разработки проводились исключительно российской лабораторией.

– А финансировали эти разработки – американцы! Вы прочтите контракт! По документам этой совместной фирмы, американцы должны были инвестировать в научные исследования лаборатории миллион долларов! – Ева выдергивает руку и потирает ее. – Подумайте – миллион, а мы копаемся в деле о получении профессором Дедовым пятнадцати-двадцати тысяч?

– Я предлагаю вам покопаться в деле об убийстве. Кому было нужно убрать прямо во время встречи в театре предположительно курьера от американцев? Куда делся офицер Кабуров? Если вы еще не в курсе, пропал один из наших знакомых офицеров из отдела внешней разведки. Им последнее время с искусством категорически не везет: он пропал на спектакле. Уже завтра, нет… сегодня с утра нам грозит осмотр всех помещений театра.

Ева всматривается в сонные глаза Кошмара.

– И вы меня не подставите как нерадивого специалиста, завалившего важное государственное расследование?

Кошмар удивлен.

– Ладно, – задумалась Ева, – и не запечатаете это дело штампом секретных материалов, не спрячете под особую секретность, если я раскопаю что-то уж очень интересное?

– Ева Николаевна, – ласково говорит полковник, – это зависит не от меня. Гарантирую вам всяческую помощь, никакой утайки информации и полную безопасность со стороны внутренней службы.

– Мне нужен доступ к руководству военной разведки. И тот специалист, который готовил подложную пленку.

– А вот тут ничего не выйдет. Не помню точно, что вы им там устроили года четыре назад, но при вашем имени это самое руководство военной разведки хватается за кобуру и совершенно неадекватно переходит на ненормированную лексику. Так что взаимопомощи не будет, но некоторую информацию я могу получить неофициально, так сказать, в узком кругу.

– В бильярдной, – уточнила Ева.

– Точно. Ну а вообще, как профессор, на ваш взгляд?

– Тяжелый случай. Помогите с независимой комиссией.

– Та-а-ак, – удивился, а потом задумался Кошмар. – Начинаете нагнетать обстановку?

– Нет. Я хочу, чтобы независимая комиссия ученых подтвердила, что в передаваемой профессором информации есть элемент секретности. Что вообще устройство этой торпеды является военным секретом. И чтобы мне это сказали не военные, не специалисты Службы, а именно ученые-аналитики, которые хорошо знают расклад на военном рынке всех стран. И хочу я этого потому, что сомневаюсь как в вине профессора, так и в его невиновности. Он так странно со мной разговаривал, как с маленькой глупой девочкой. А с другой стороны – он испуган и дошел в своем отчаянии до попытки самоубийства.

– Ладно, – согласился Кошмар. – Будет вам эта ученая комиссия. Все равно, если дело дойдет до суда, без нее нам не обойтись. Подвезти вас?

– Спасибо, нет. Я знаю место, где готовят хороший глинтвейн ночью.

– Спасибо, нет, – чуть поклонился Кошмар, повторяя ее отказ. – Общественных мест не посещаю. Не знаю, как вы, а я не хочу, чтобы меня пристрелили ночью в кафе. Это неэстетично.

– Где вы хотите, чтобы вас пристрелили? – заинтересовалась Ева.

– На кладбище. Исключительно на кладбище. Я туда езжу каждую неделю и по полчаса гуляю между могилами.

– А вас никто не называл…

– Называл. Мой шофер называл меня извращенцем. Он позавчера сказал своей жене: «…Этот извращенец опять гулял по кладбищу. Не иначе, присматривает там себе молоденьких вдовушек».

Ева посмотрела на веселого Кошмара с нескрываемой грустью и поинтересовалась:

– В этом месте я должна рассмеяться?

– Боже упаси! Как вы уговорили старика не стреляться?

– Забрала оружие, когда он заснул после коньяка. А почему вы не вмешались? Ведь его квартира прослушивается, вы должны были знать о звонке Кости ко мне?

– Я очень рад, что вы со мной работаете, – заявил Кошмар. – Очень. Потому что вы не только умны, чувствительны, как, впрочем, и полагается женщине, но и логичны. Ваши действия подчиняются особой здоровой логике. А действия начальства Службы – нет.

– Вы хотите сказать…

– Да. Я хочу сказать, что руководство отдела внешней разведки с удовольствием бы поставило точку в этом расследовании именно пулей из «браунинга», выпущенной профессорской рукой. Это многое бы упростило и всех устроило. Но, естественно, до того, как Дедовым был подписан отказ от показаний.

8. Балерина

У входа в подъезд Надежда настолько ослабела от потуг мысленно решить проблему со скорейшим возвращением в театр, настолько устала, представляя покачивающегося на стойке упакованного брюнета, что стала падать, предупредив в накатившей пелене бесчувствия:

– Сейчас потеряю сознание…

Помреж подхватил ее сзади и держал, прижав к себе, пока нажимал кнопки на двери. Лестница извивалась зловещими клавишами, множась стократно, и Надежда не попадала ногами на ступеньки. Тогда помреж вдруг взял ее на руки, подкинув для более удобного уложения, и Надежда спокойно констатировала: «Так не бывает!..» – и повторяла эту фразу про себя, пока ее не усадили на пол в прихожей.

– Раздевайтесь, – приказал помреж.

Надежда сидя стала расшнуровывать кроссовки. Потом стащила куртку. Она осторожно поднялась с пола и заглянула на шум в кухню. Помреж возился у стола. Он был в фартуке. На фартуке устрашающе розовыми мордами скалились три поросенка.

– Можете осмотреть квартиру, – сказал он.

Надежда осмотрела две комнаты, посетила таулет и пересчитала бутылочки с шампунем, банки с кремами, гелями, ароматическими солями, пеной для ванн, тюбики с кремами для и после бритья. Всего двадцать шесть. На зеркале – ни пятнышка.

– Большая ванная, ты заметила?

Надежда уставилась на помрежа, пытаясь понять, что означает это «ты».

– Я говорю, что ванная большая, потому что сделана некоторая перестройка. Вот эта стена выдвинута в комнату. Комната, правда, стала на полтора метра меньше. Не шестнадцать квадратных, а четырнадцать и три. Ты меня понимаешь?

«Ничего не понимаю!» – с отчаянием подумала Надежда, но послушно кивнула.

– Ты можешь переночевать в этой комнате. Я сплю в большой. Но сначала сделаешь мне кое-что.

– Что?

– Сними свои идиотские очки.

Надежда сняла очки. Теперь глаза прятать стало трудней.

– Теперь сними резинки с хвостов.

Надежда освободила волосы. Помреж осторожно погладил ее рукой по голове – совершенно естественным жестом. Голубовато-синие, оранжевые и зеленые концы смешались, и казалось, что каштановые волосы просто отливают неестественными цветами, как в ярком свете уличных реклам.

– И что теперь? – вздохнула Надежда.

– Иди в ванную и вымой ноги.

– Ноги?..

– Да. Именно ноги. Потому что именно твои ноги мне нужны.

Пошатываясь, Надежда бредет в ванную. Она пытается обдумать, какой такой вид сексуального извращения предполагает участие только ног. Но ее воображение, вероятно, от сильной усталости, полностью атрофировалось. Не вытираясь, босиком, с закатанными у щиколоток джинсами, она ищет помрежа и обнаруживает его лежащим на полу в большой комнате. Он лежит на животе, чуть расставив руки в стороны и повернув голову набок.

– Ты должна стать мне на спину и потоптаться там. Пятками вдоль позвоночника, с двух сторон. Ты меня понимаешь?

– Не-е-ет…

– У меня очень болит спина, если ты по ней не потопчешься, я не смогу двигаться, потому что ущемился нерв. Это понятно?

– Я что, должна стать на вас ногами?!

– Именно ногами. Ты весишь не больше пятидесяти килограммов, ты ничего не повредишь.

– Откуда вы знаете, сколько я вешу?

– Я тебя только что тащил на руках. Приступай.

Кое-как определившись с равновесием на узкой белой спине помрежа, Надежда осторожно переступила пару раз ногами с расставленными в сторону носками.

– Ближе к позвоночнику. Хорошо. Теперь попрыгай. Хорошо. Теперь топчись туда-сюда, как будто ты давишь виноград.

– Что я давлю?

– Виноград!

– А вы живете один?

– Один. Не волнуйся. Я совсем один.

– Я не волнуюсь. Я просто думаю, кого вы обычно зовете потоптаться на спине?

– Никого не зову. Вызываю «Скорую», они меня увозят в больницу и лечат уколами. Я первый раз решил так попробовать, мне врач советовал, но пока не попадался никто подходящий.

От нереальности происходящего кружилась голова, но уже через десять минут Надежда, подпевая себе и балансируя, топталась в ритм и даже плавно играла руками чуть слышную мелодию, откидывая и притягивая ее к себе, словно невидимую волну.

– Спасибо. Очень хорошо, – пробормотал еле слышно помреж.

Надежда спрыгнула на пол.

– Можно я пойду, если это все? – поинтересовалась она робко.

– Нельзя. – Помреж медленно сел, вслушиваясь в себя с каждым движением. – Сейчас будем есть. Потом я тебе подробно объясню, зачем привел к себе домой.

Наденька уныло посмотрела на напольные часы. Почти час ночи. А ей, оказывается, еще не сказали, зачем она нужна.

– А можно – наоборот? Сначала вы скажете, зачем я здесь, а потом – еда.

– Можно. Садись, – пальцем помреж показал на кресло у окна. Надежда тут же села на пол. – Тебе двадцать один год. Ты три года живешь после детского дома в комнате в коммуналке и работаешь после училища в нашем театре в костюмерном цехе. Я проверял по документам и посылал запрос в архив детского дома. Ты не брошенный ребенок, ты совершенно одинока. Твои родители погибли, а бабушка, которая пыталась тебя растить после их смерти, умерла, когда тебе было пять лет. У тебя, – со значением проговорил помреж, уставившись в Надежду немигающими глазами, – совершенно никого нет.

Надежде стало страшно. Она пыталась вспомнить, на сколько замков закрывалась входная дверь, но не смогла. Испуганно колотилось сердце, ей даже стало себя жалко: для одного дня и труп, и маньяк-убийца одновременно – это чересчур.

– Твое одиночество губительно сказывается и на характере, и на образе жизни. – Помреж встал и теперь ходил туда-сюда по комнате. – Ты боишься окружающего мира, и мир это чувствует. Ты постоянно влипаешь в невероятные истории и вытворяешь разные странности, чтобы доказать самой себе принадлежность к этой жизни. Сколько раз ты задерживалась полицией? Кого в первую очередь приглашают на допрос в туристической гостинице, если у постояльцев что-то пропало? А знаешь, как тебя прозвали в театре?

Надежда ничего не ответила. Она нащупала очки в кармане рубашки и быстро надела их.

– Ты достаточно пластична и хорошо чувствуешь музыку. За твои экспромты со шпагатами, пируэтами и танцами в самых неподходящих местах тебя называют «балериной». Грустная шутка, не так ли? Они же не знают, что с восьми лет ты обучалась в балетной школе и не поступила в балетное училище из-за травмы колена. Но меня огорчает не это прозвище, а другое. За твой определенный вид заработка тебя еще зовут «сосалкой», ты обслуживаешь балерин, когда у них возникает внезапная потребность в сексуальных отношениях, а мужское общество недосягаемо либо в силу боязни забеременеть, либо в силу непреодолимой грубости этого самого общества. Балерины – народ особый, у них фантазии сильней реальности, как, кстати, и у тебя.

Силы покинули Надежду окончательно. Она легла на ковре на спину и почти перестала дышать. Представить, даже приблизительно, что нужно Михал Петровичу, она не могла, а предположить, что он притащил ее к себе домой, заставил вымыть ноги и топтаться на нем, чтобы потом прочесть очередную нотацию насчет ее возмутительного поведения, уже просто не хватало фантазии. Той самой, о которой он сейчас говорит.

– Ты думаешь, что мне от тебя нужно, зачем я все это говорю? Я это говорю потому, что мы с тобой очень похожи, как это ни странно звучит. Мы похожи категорическим одиночеством. Только ты влипаешь во все неприглядные истории, которые случаются в радиусе километра от того места, где ты остановилась, а я неплохо справляюсь с трудностями судьбы и работы.

– Мы не можем быть похожи, – пыталась возразить Надежда. – Вы же мужчина!

– Ты думаешь? – задумался помреж, и Надежда от удивления села.

– Вы не можете быть женщиной, – сказала она, внимательно осмотрев его с ног до головы, – у вас же борода и усы!

– Очень смешно. Я не это имел в виду. Просто уже очень давно никто из женщин не говорил мне, что я мужчина.

– Да вы просто слепы, как, впрочем, и все мужчины! – возбудилась Надежда и тут же, заметив, как он поправил очки, понизила тон: – Извините, я имела в виду не зрение. Я хотела сказать, что наша Людмила Андреевна, например, глаз с вас не сводит. Она вообще млеет от инфантильных мужиков, у нее сразу срабатывает рефлекс перевоспитания их в сексуальных монстров… Ой, извините, я опять сказала не то…

– Перестань сводить все отношения между мужчиной и женщиной к сексу! Я сейчас с тобой разговариваю, совершенно не воспринимая тебя как женщину, но это не значит, что я не хочу, чтобы ты думала обо мне как о надежном защитнике, опоре в жизни или хорошем советчике. Именно это я имею в виду, когда говорю «мужчина»!

Надежда с сомнением посмотрела на помрежа и завелась:

– Да вы меня достали своими придирками! Какой защитник, какая опора?! В прошлом месяце вы не смогли удержать декорацию, когда упала стойка!

– Ты опять ставишь на первое место мускулы, а не ум.

– Это вы – умный?! Да вы только и делаете, что портите всем настроение своими нотациями! Вместо того чтобы договориться с мужиками-декораторщиками, вы сначала долго объясняете, что они делают неправильно, а потом еще переходите на лекцию о вреде алкоголя и никотина. Они бегают от вас, как от чумы! А художница позавчера? Она же разревелась после беседы с вами, вы думаете, что ревущая женщина лучше исправит тени на декорации? Наши примы, когда вынуждены выходить на сцену со стороны кулисы, где ваш пульт, берут в рот щепку!

– Зачем? – опешил помреж.

– Чтобы вы не навлекли на них несчастье во время выступления, потому что ваш торжественно-унылый вид и замечания собьют с творческого настроя кого хочешь! Если не верите, посмотрите у себя за пультом! Там запрятана рассохшаяся доска, она вся ободрана! А я потом эти щепки подбираю в антрактах!

– А я заказал крысиный яд, я думал – это крысы… – развел руками помреж.

– На здоровье, он вам понравится, – не может успокоиться Надежда.

– Прекратите на меня орать, – тихо, почти шепотом говорит помреж. – Постарайтесь помолчать некоторое время, потому что ваши необычайные способности изгадить свою жизнь везде, где только это удается, мне и так известны. Я вас пригласил не ругаться. Вы видели мою квартиру? Вы хорошо ее рассмотрели? – Так как Надежда, то ли от испуга, то ли послушавшись его совета, не раскрывала рта, помреж кивнул, как будто получил утвердительный ответ. – Отличная квартира, сделана продуманная перепланировка. Здесь запросто может жить семья с ребенком, и всем хватит места. Машину вы тоже видели. Еще у меня есть достаточно много акций одного строительного комбината, но это сомнительный способ заработка. Отличная библиотека, коллекция старинных монет и один золотой слиток весом в двести граммов.

– Вы просто завидный жених, – не выдержала Надежда.

Не обращая внимания на ее слова, помреж, медленно выговаривая каждое слово, объяснил оторопевшей Наденьке, что все это он перечислил, поскольку решил написать на нее завещание. А завещание он решил написать, потому что у него не совсем здоровое сердце и уже был один инфаркт.

– Сколько вам лет? – удивилась Надежда.

– Пятьдесят один.

– Да вам еще жить и жить, успеете с завещаниями! Какой вы странный все-таки. Мне казалось, что вас от меня тошнит. – Надежда откатала низ у штанин, достала из кармана носки и стала сосредоточенно их натягивать. – Все-таки ваше поколение совершенно чокнутое. Представляю, что вы потребуете от меня за это завещание!

– Ничего. Если вам надоело ругаться с алкоголиком в коммуналке, переезжайте сюда.

– И про алкоголика знаете? Да вы навели справки не только в детдоме! Вам странно, что я не удивлена? А потому что уже слышала подобные предложения. Нас, работящих детдомовских девушек, даже подлавливают после восемнадцати лет некоторые одинокие старушки и старички. Мы же опекали дом для престарелых, этакий, знаете, союз никому не нужной детдомовской юности и одинокой старости. Ничего в этом плохого нет, только вот моя подруга через год такой перспективной и сытой жизни оказалась в психушке. Очень уж любвеобильная старушка ей попалась, все хотела наставить на правильный путь.

– Подождите, не уходите. Да, мне странно, что вы не удивлены. Я ничего не планировал заранее, ничего не обдумывал. Когда вас повели на обыск в мой кабинет второй раз, я подумал, что вы обречены, и почему-то еще о том, что мне нужно срочно написать завещание.

– А вы заметили, что опять перешли со мной на «вы»?

– Не перебивайте. Вы обречены вечно быть козлом отпущения.

– Козой, – быстро поправила Наденька.

– Что бы ни случилось, вас обязательно поведут на обыск и на допрос. Что-то в вас есть ненормальное, затаившийся испуг или какая-то внутренняя глупость, но вас обязательно выдернут из толпы для показательной порки. И я подумал, что вы обречены, а я совершенно одинок, но имею в жизни все, что хотел, кроме беззащитной идиотки, которой нужна помощь и совет.

– Да не нужна мне ваша помощь! – Наденька обиделась за «идиотку».

– Нужна. Взять хотя бы последний случай. Ну, в первый раз, я понимаю, вы ползали во время второго акта в зале именно в том месте, где сидел этот их секретный агент. Но сегодня! Вы же никаким боком, они что-то там потеряли, а вас опять ведут на обыск! А вы заметили, что стоит вам подойти к моему пульту за сценой, как он ломается?

– Нет, – улыбнулась Надежда.

– Ломается, это факт. И стойка с декорацией стала тогда падать – куда? На вас. Я как раз подумал, что она плохо стоит, но, если вас не занесут черти за мою кулису, до конца акта достоит. А вы пришли, и она стала падать!

– Михал Петрович, миленький, мне правда пора. Спасибо большое.

– За что?

– За все. За науку, за приют. Я побежала. Ой, а где я? В смысле, какой это район?

– Почти два часа ночи. Куда вам нужно бежать?

– Раз уж мы почти что родственники, я скажу честно. Мне нужно в театр.

– Вот сейчас, в два часа ночи, вам нужно в театр?

– Да. Мы же перешли как бы на доверительные отношения, я честно вам говорю, мне туда надо.

– Хорошо, – спокойно заявил помреж. – Я вас отвезу.

– Ну что вы, – всполошилась Наденька, – это совершенно ни к чему, вы только скажите, где я нахожусь, мне нужно прикинуть, сколько денег приготовить на такси. Вы что, одеваетесь?! Зачем вы это делаете?

– Чтобы не вызволять вас завтра из милиции. У вас есть с собой документы?

– Есть, пропуск в театр.

– Ну вот. В театр нам и позвонят, когда вас задержат за очередное правонарушение.

– Да почему вы думаете, что меня обязательно задержит милиция?! Как-то же я жила без вас!

– Да. Как-то в прошлом году вы пошли на Горбушку. И не ночью, и не по делу, а на концерт. После концерта случилась там небольшая заварушка с милицией. Из восемнадцати задержанных подростков только вам было предъявлено обвинение в оскорблении действием полицейского при исполнении.

– Да эта сволочь!..

– Не важно, – перебил ее помреж. – Это не важно, что случилось, важен результат.

– Вы серьезно собираетесь меня отвезти в театр?

– Совершенно серьезно.

– И подождете меня на улице?

– Если вам не нужна моя помощь, могу подождать на улице.

Надежда задумалась. Помощь, конечно, не помешала бы, но не случится ли с помрежем второго инфаркта, когда она ему объяснит, что именно и куда нужно запрятать? Впервые в жизни Надежда вдруг подумала, что стоит все рассказать и выслушать совет пожившего человека на предмет дальнейших действий. Что бы он посоветовал ей? Но стойкое, закаленное годами и неприятностями одиночество победило.

– Не нужна. Помощь не нужна. И вы ни о чем потом не спросите? – Она подозрительно уставилась в дужку очков на переносице помрежа.

– Чувствую, что надо бы спросить, но не спрошу, так и быть.

Во дворе он сел на водительское место, потом вышел из машины и открыл перед ней дверцу. Надежда смутилась. Она забралась на заднее сиденье, дождалась, пока мотор перестал напрягаться, и заявила:

– Называйте меня на «ты», Михал Петрович. Мне нравится, как это у вас выходит!

– Убери ноги с сиденья, – сказал помреж.

Когда глаза привыкли к темноте, Наденька поняла, что все равно ничего не увидит. Сцена лежала в полнейшей тьме, как застывшее в вечности море. Где-то за левой кулисой слабо светилась крошечная красная лампочка у пожарного щитка, от ее светлячкового света тьма на сцене сгущалась до осязаемости прикосновения. Надежда отошла спиной к кулисе, установила дыхание и взмыла после третьего прыжка в затяжном шпагате, оторвавшись из темноты в темноту. Еще, и еще, до разноцветных кругов перед глазами, из одной диагонали в другую, и ни разу не сбившись, не ударившись в занавес, не упав. Потом она легла на пол сцены, щекой на отполированное дерево, и его тепло так нежно согревало, так убаюкивало ее. До заколдованности сна. А спать нельзя. С лязгом Надежда закатила на сцену стойку с висящим на ней мертвым брюнетом. Наугад поставила приблизительно посередине. И вот уже в полнейшей ватной тишине дребезжат металлические ступеньки. С закрытыми глазами – так лучше ощущать в темноте ступеньки и перила – она понеслась на галерею, потом – еще выше, потом по монтировочным лестницам под самый купол сцены. Несколькими поворотами огромного рычага опробовала лебедку вверху. Потом разматывала тяжелый канат, кольцами сонного удава сбрасывала его вниз, потом скользнула, вцепившись в канат, из темноты в темноту, раздирая кожу на ладонях и замирая внутренностями, как на качелях в невесомости взлета.

9. Учительница

После получения шести папок с документами дела Коупа Ева Николаевна обложилась справочниками по военной технике, техническим словарем и журналами «Военный парад» за последние полгода. Она начала с журналов и уже через полтора часа просмотра была ошеломлена. Тактические данные подводной ракеты «Штурм» были приведены в одном из номеров, более того, в журнале присутствовал и чертеж наружного корпуса ракеты с характеристиками скорости – сто метров в секунду и дальностью поражения – от десяти до пятнадцати километров. Ева взглянула за стеклянную перегородку, соединяющую ее кабинет и секретаря – она сидела в звукоизолированной кабинке, воспользовавшись этим местом для особо напряженной работы первый раз, хотя в Службе многие аналитики предпочитали умственно напрягаться именно в таком помещении. Молодой офицер за стеклом ковырялся во рту зубочисткой. Ева нажала кнопку вызова.

– Вы свободны, – сказала она в равнодушное лицо вытянувшегося у двери молодого мужчины.

Он кивнул, вышел и снова сел за стол, посмотрев в нее долгим взглядом через уплотненное стекло. Ева еще раз нажала кнопку.

– Вы свободны, – повторила она, спокойно отметив про себя, что зубочистку он запрятал в кулаке.

– Виноват, но мне приказано находиться здесь и отвечать на все ваши вопросы, если понадобится.

– Отдел?

– Отдел ноль-двенадцать внешней разведки. Специальность – оружие.

– Вы – Осокин? – Ева быстро просмотрела одну из папок, в которой указывались фамилии участников группы, разрабатывающей дело Коупа в самом начале, как только поступило первое заявление профессора Дедова.

– Так точно, майор.

– Садитесь рядом, – Ева выдвинула стул. – Я нашла в журнале подробное описание ракеты и ее технических данных. Есть даже чертеж.

– Совершенно верно. Это было сделано в целях рекламы. Ракета дорого стоит, ее продажа зарубежным партнерам выгодна.

– Вот я и не понимаю. Если эту ракету можно купить, зачем американскому агенту платить за чертежи профессору Дедову?

– Ее можно купить и поражать цель, не более. Ее нельзя произвести серийно, потому что, как только кто-то захочет исследовать внутренности торпеды и разберет корпус, основные узлы самоликвидируются. Получается, что каждую новую ракету придется опять покупать у нас. Посмотрите папку номер четыре, девяносто восьмой год, проект «Оборона». Разработки по некоторым видам подводных и надводных ракет вообще перестали получать финансирование, и военным руководством решено было ввести этот проект, чтобы новые разработки можно было продавать и таким образом поддерживать новейшие. А чтобы их продавать, нужно было полностью обезопасить внутренности торпед от исследования. Как видите, военным специалистам это удалось.

– Лаборатория Дедова получила в девяносто восьмом году государственный заказ. На что?

– Было решено изменить составляющие топлива и усовершенствовать некоторые узлы ракеты. Топливо, кстати, это вторая составляющая тайны «Штурма». А уже потом, в конце девяносто девятого, его лаборатория вошла в промышленно-военный концерн «Прогресс», в нее добавили электронщиков по изготовлению более усовершенствованных микросхем.

– А Дедов – специалист по топливу или по микросхемам? – поинтересовалась Ева.

– Он заведующий лабораторией, тема его диссертации, крайне трудно произносимая, указана в папке номер два, но защищал он ее давно, за последние двадцать лет перешел из секретного исполнительского звена к руководящему. Он всегда был выездным, даже когда состоял в секретном исполнительском составе.

– Дедов работал на органы?

– Он отказался подписать договор о сотрудничестве еще в молодости, но потом своим комсомольским усердием достаточно продвинулся по партийной линии и был принят в секретную военную лабораторию. А когда защитился, полностью перешел в теорию разработок, сам подобрал себе научных сотрудников и открыл лабораторию при институте Академии наук.

– Коммерческая фирма Коупа подписала договор о сотрудничестве с концерном «Прогресс»? Если предположить, что и подписание этого контракта, и обещанная выплата миллиона долларов на исследования были предприняты только с целью получения информации, то какой именно?

– Основной секрет – технология изготовления тех самых самоликвидирующихся узлов, – кивнул Осокин. – Ракета после запуска достигает очень высокой скорости. Вокруг ее оболочки образуются так называемые вакуумные каверны, получается, что ракета мчится, практически не соприкасаясь с водой, то есть не издавая характерного шума, по которому и засекается подобное оружие. А высокая скорость достигается благодаря…

– Составу топлива?

– Так точно.

– С топливом все понятно, другое не зальешь, а вот получение сведений о внутренних микросхемах управления ведет к тому, что торпеду смогут делать в любой стране, так? Чем мы рискуем, кроме потери «ноу-хау»?

– Основная проблема заключается в том, что, как только эти микросхемы станут доступными, американцы смогут создать защиту. То есть наши торпеды уже не будут считаться оружием, они станут бесполезны, так как их действие будет нейтрализовано полностью и на большом расстоянии ультразвуковым сигналом определенной частоты.

– Когда зафиксированы первые данные об интересе к ракете иностранных спецслужб?

– Это началось не вчера, – улыбается Осокин. – В период «холодной войны» их интерес выражался в высказываниях о невозможности такого оружия. Не может быть таких вот необнаружимых торпед, и все! А поскольку военных действий с применением «Шторма» не велось, все свои предположения они могли строить только на данных от проводимых регулярно нашей страной учений. Нам известно, что они только в восемьдесят пятом подобрали двенадцать оболочек от учебных торпед.

– Благодарю за информацию. Я знаю, что нельзя выносить эти папки из Службы, может быть, я могу поработать дома на компьютере? Назовите мне имя файла по этому делу. Я надеюсь, мой доступ к особо секретной документации устроит отдел внешней разведки?

– Вполне, – еще одна легкая улыбка чуть дернувшимся левым уголком рта, – но эти данные не занесены в общий компьютер Службы. Со вчерашнего дня это дело квалифицируется как закрытое и имеет гриф «Государственная безопасность».

– Почему сведения об устройстве единицы вооружения, уже представленной для продажи, помещаются в госбез? Кто это предложил и что случилось вчера?

Офицер Осокин задумался.

– Лейтенант, – тихо произнесла Ева, зацепившись взглядом за звездочку на его погоне, – отвечайте на мои вопросы, раз уж вы для этого приставлены.

– Слушаюсь, отвечать на вопросы. Вчера после тщательного обыска помещений театра оперы и балета, а также после отработки всех точек предположительного местонахождения старшего лейтенанта Кабурова он был признан пропавшим, и дело профессора Дедова переместили в госбез. Предложено это было представителем военной разведки, их ведомство потребовало просмотра всех материалов, как только Эдвард Коуп был задержан.

Ева сразу вспомнила лейтенанта Кабурова – полноватого брюнета с явно выраженными психосоматическими проблемами. Она подъезжала утром к театру, но, обнаружив там машины от трех разных ведомств – полиция, Служба безопасности и военный джип с большим чином внутри, – в театр заходить не стала. Она только несколько секунд смотрела, как отряхивается и потягивается огромный самец немецкой овчарки, выскочивший из фургона Службы, как нетерпеливо он топчется на заваленном листьями асфальте и лукаво отворачивает черно-рыжую морду от металлического намордника.

Вечером ей позвонил дежурный Службы и передал срочное сообщение. В театре во время обыска были обнаружены ботинки, черные, кожаные, сорок пятого размера, производство Италии, предположительно принадлежащие старшему лейтенанту Кабурову. Ботинки находились в мусорном баке с отходами пошивочной продукции, бак этот стоял в подсобном помещении театра, а именно – в костюмерной. Работники костюмерной опрошены, их показания зафиксированы, Ева Николаевна может ознакомиться с ними по компьютеру, об этом побеспокоился полковник Кошмар. Никаких других следов пребывания в театре старшего лейтенанта Кабурова не обнаружено, группа, находящаяся с ним вчера вечером на задании, тоже дала подробные показания. В данный момент эти трое офицеров находятся под домашним арестом, и разрешение на их допрос нужно получать у начальника отдела внешней разведки. Сам же начальник – полковник Кнур – обещал побеспокоиться, если майору Кургановой захочется поговорить с ними лично.

Полковник Кнур, обаятельный толстяк из разведуправления. Хотя и шантажист. Ева задумалась. Почему ботинки старшего лейтенанта оказались в мусорном баке? Потому, сказала она себе через пару минут, что ботинки, вероятно, не сгорают быстро и бесследно, как одежда. Итак, брюнета, психически неуравновешенного от невыносимого сочетания балетного искусства и смертельной опасности, вероятней всего, нет в живых. Допустим, но зачем его раздевать? Есть ли в театре топка? Если есть, что в ней сжигают, насколько она велика? Кто имеет к этой топке доступ? Нет, не пойдет. Если в ней можно было сжечь тело, то ботинки бы сгорели запросто. Костюмерная… Помещение, где висит много-много костюмов. Ботинки – в бак, а костюм на вешалку. Это банально, это проходят еще на первом курсе основ криминалистики. Где лучше всего запрятать предмет? Среди таких же предметов.

– Далила! – крикнула Ева из ванной, набирая номер телефона приходящей няни. – Хочешь пойти в театр?

Они успели до начала спектакля. Возбужденная Далила, выяснив у театра по афише, что идет, тут же стала, захлебываясь, объяснять Еве, что сейчас они услышат великое контральто.

– «Кармен»! С Барычевой! – мечтательно стонала она, раздеваясь в гардеробе, и успела сесть на предложенное по контрамарке место до полного затухания люстры.

А Ева пошла за кулисы.

Она мысленно похвалила себя, что не поддалась на уговоры Далилы надеть вечернее платье и пришла в джинсах и свитере. На нее почти не обращали внимания, только высокий нервный очкарик, колдующий у пульта, прошипел, что посторонним вход за кулисы запрещен, и подозрительно уставился на нее длинноносым бледным лицом. Ева спросила, кто он, шепотом сказала, что пришла по службе, показала удостоверение и поклялась не мешать и не путаться под ногами.

– А где мне найти девушку?.. – Ева не успела назвать имя, помреж перебил:

– Надежда сегодня выходная. Оставьте ее в покое. С утра допрашивали больше часа, отвяжитесь от нее наконец!

– А Кошелкина П. М., из гардероба, – Ева очертила пальцем у себя на груди предполагаемую пластиковую карточку с именем, – сказала, что Надежда здесь, помогает натягивать декорации. Так где именно она помогает их натягивать?

Помреж побледнел еще больше и уставился на другую сторону сцены. Первые аккорды увертюры. Ева поймала девушку в рабочей одежде, та сбивчиво объяснила, как пройти за другую кулису.

– А пробежать быстренько по сцене нельзя? – Ева мечтательно посмотрела вдоль занавеса.

– Петрович вас прибьет, и еще это плохая примета.

В поисках прохода Ева заблудилась. Она пошла на громкие голоса и обнаружила в открытой двери раздевалки крупную полную женщину с ярким цветком в иссиня-черных волосах, которую под ее громкий мат и просто обидные ругательства затягивали в корсет четыре молодые женщины. Женщины, судя по одежде, на сцену не собирались, а толстушка имела на себе красное длинное платье с пышной юбкой. Шнуровку корсета этого платья и затягивали четверо женщин, причем двое из них пользовались для более сильного натяжения ногами – они скинули по туфле и упирались в полную спину ступнями. Прима вдруг взяла профессиональным громким голосом низкую ноту.

– Можно сильней, – сказала она женщинам, набрала воздуха и держала его в себе, пока женщины затягивали сильней, а Ева ошарашенно оглядывалась: ей показалось, что от голоса примы завибрировало здание. Глубокий длинный выдох и уже тихий мат. Ева пошла крадучись за этой группой, и они привели ее за левую кулису.

Там, чертыхаясь и шепотом переругиваясь, трое мужчин и высокая худенькая девушка возились возле сложного деревянного устройства. Сзади это строение имело ступеньки со стороны кулис, вверху – небольшую площадку, едва видную со сцены, и еще были обтянутые бархатом ступеньки, спускающиеся на пол сцены из разреза декорации и хорошо видные из зала. Девушка уговаривала мужчин не забивать больше гвозди, она уверяла их, что гвоздей уже достаточно. Мужчины, не видя приму, стоящую в тени сзади, спорили с девушкой, описывая габариты и вес солистки в таких выражениях, что Ева обеспокоенно посмотрела на певицу. Та как раз начала откашливаться и плевать на пол. Мужчины замолчали. Отплевавшись, она попробовала ногой первую ступеньку и заявила, уставив в них палец с длинным красным ногтем:

– Упадет эта хреновина – всем яйца оторву!

– Что это такое? – шепотом спросила Ева у девушки, показывая на сложную деревянную конструкцию.

– Это башня с лестницей, – нормальным голосом ответила девушка. – Да вы не шепчите, за занавесом ничего не слышно. Барычева сейчас взберется на площадку вверху, а когда занавес откроется, она сбежит по ступенькам на сцену с легким приятным смехом.

– Как? – не поняла Ева.

– Вы что, не видели «Кармен»?

– Нет. Но мне уже стыдно.

– Это первая сцена спектакля – цыганка Кармен сбегает по лестнице вниз и смеется хорошо поставленным оперным распевным смехом. В прошлый выход под ней провалилась ступенька, вот она и предупреждает. Сейчас мы ступеньки приколотили, что называется, с запасом. Авось пронесет. Это самый опасный для обслуживающей группы момент в опере. Ну! Скрестим пальцы?

Когда Барычевой осталось преодолеть еще две верхние ступеньки, она задержалась на секунду, чтобы опять сплюнуть, и двое рабочих у стоек, поддерживающих башню, отпрыгнули, чтобы не попасть под ее плевок. Именно эти, оставшиеся без присмотра ноги башни и поплыли в сторону, как только прима ступила на верхнюю площадку. В полнейшей тишине, под последние аккорды увертюры, башня медленно кренилась набок. Барычева вцепилась в перила, разразилась громким матом и гневно топнула ногой. Не стоило ей этого делать, потому что под ее башмаком тут же провалилась доска. Все за сценой охнули и бросились к стойкам, пытаясь всей кучей поддержать падающую башню. Зависнув, та задержалась на мгновение, но потом медленно свалилась набок за кулисы. Дернувшийся было занавес замер. Увертюра началась снова. Появился бледный уже до синевы помощник режиссера по сцене. Он извлек орущую и брызгающую слюной певицу из кучи бросившихся для спасения примы рабочих сцены. Те трое, на которых Барычева упала, долго не поднимались, уже послышались предложения вызвать «Скорую», но прима пресекла их гневным матом, рассматривая ссадину на икре. Никто не посмел возразить, что врач может понадобиться бросившимся под нее рабочим. Очнувшийся от ужаса помреж быстро сплотил непострадавших монтировщиков, сам схватился за молоток, и они попытались соорудить хоть какое-нибудь возвышение, с которого можно будет сбежать на сцену по уже весьма пологим ступенькам.

Прима продолжала ругаться и ударила по лицу девушку, которая бросилась с аптечкой к ее ноге. Она грозилась всех уволить, вспомнила и про яйца монтировщиков. Тогда помреж гневно отложил молоток и бесстрастным голосом поинтересовался, будет ли она выступать или можно вызвать из раздевалки уже одетую на случай разных непредвиденностей молодую певицу.

– И тебя уволю! – шипела Барычева и кричала девушке, успевшей-таки смазать ранку йодом: – Дуй! Дуй, лахудра!

Но мат употреблять перестала и через минуту уже стояла на заметно опущенной площадке, а еще через тридцать секунд выбежала, возбужденно-радостная, на сцену, начав спектакль низким призывным смехом.

Никто не остался за сценой смотреть. Пошатываясь, ушли женщины-костюмерши. Покачивая головами, собрали свой инструмент и ушли монтировщики. Ева огляделась. Девушка, которая была с ними, исчезла.

– Где Надежда? – приставал ко всем помреж. – Где она?

– Да спряталась где-нибудь, – сказал пожилой рабочий. – Совсем ты девчонку затравил. И вот что, когда будешь нам премиальные вычеркивать, не забудь, что сегодня не моя смена. Я сегодня подменяю больного, я не выспался и не поел еще как следует. Так что сначала подумай. Все-таки сто восемь килограммов, знаешь ли… Послушайся моего совета, закажи металлический сборный каркас.

У пожилого рабочего Ева узнала, как пройти в костюмерные цеха. Надежда сидела на столе, болтала ногой и пила молоко.

– А что, свет здесь не включается?

– Включается, – ответила Надежда. – Есть щиток за дверью, его включают, когда инвентаризация или профилактическая обработка. Вы из санэпидемстанции?

– Нет, Наденька, я из Службы безопасности.

– Ну-ну, – покачала головой совершенно не удивившаяся Надежда. – Будете проводить досмотр с пристрастием?

– Как это? – не поняла Ева.

– Если дадите перчатку, наклонитесь и спустите джинсы, я могу показать, – схамила Надежда.

– Включи свет, – вздохнула Ева.

– Не могу. Зажжется шестьдесят пять ламп дневного света. В мастерской защелкает счетчик, мастер прибежит разбираться, потому что с прошлого года театр платит за свет сам, а он ответственный за электроэнергию в мастерских и костюмерных.

Ева подошла к столу и присела рядом с Надеждой. Та тут же предложила недопитый пакет молока. Ева отказалась, достала шоколадку, они разломили ее в две руки. Получилось поровну.

– Это ты нашла в туалете труп?

– Я просто зашла в мужской туалет. Увидела на унитазе мертвого мужика. Убежала со страха. Это все.

– А как же ботинки в мусорнике?

– А, это… Ваши люди сегодня нашли ботинки вон в том бачке. Сразу же повели меня на обыск, но сегодня не к помрежу, а в раздевалку. Обыскали, как полагается. Уже третий… или четвертый раз за последнюю неделю. Ничего не нашли, извиняться не стали, но и тетеньки в перчатках тоже не было, спасибо большое.

– А собака здесь была?

– Была. Собака обнюхала весь театр. Бедная, – вздохнула Надежда. – Лаяла на сцене минут пять, не понравилась ей наша старая сцена. Еще ваши люди с зеленой лампой осматривали пол во всех помещениях.

– У меня в отчете указано, что в одном месте собака стала чихать. Не знаешь, где это место?

– Не знаю, – тут же соврала Надежда.

– Тогда включай свет, – кивнула Ева. – Я сама найду.

– Ну-ну!

Прищурившись от резкого неживого света, Ева оглядела огромные пространства, переходящие одно в другое открытыми арочными сводами и уставленные стойками с костюмами.

Весь первый акт она обходила эти помещения, согнувшись, внимательно осматривая пол под костюмами. Потом они выпили с Надеждой по банке пива – Ева дала деньги и попросила купить что-нибудь попить в кафе. Надежда с удовольствием наблюдала за ее действиями, сидя на полу. В одном месте Ева заметила очерченные мелом пятна. Здесь брали пробу с пола. Предположительно, как записано в отчете, пятна крови. Одно из пятен – точно засохшая кровь. Именно замытую кровь и искали сегодня по всему театру со специальным прибором. Таких подозрительных пятен было обнаружено шесть. Три – в зрительном зале на ковровом покрытии, одно – в мужском туалете, одно – в костюмерных цехах и одно на бетонном полу подвала. Ева осмотрела висящие над пятнами костюмы. Перебрала один за другим всю стойку, заглядывая внутрь плечиков. Выпив пиво, которое она не очень любила, поинтересовалась, почему Надежда не на сцене за кулисами.

– Сегодня не моя смена подметать. Что вы ищете?

– Место, где собака стала чихать.

– Зачем?

– В этом месте должен висеть мужской костюм. Черный, приблизительно пятидесятого размера. Там еще может быть белая рубашка и красный галстук с серпом и молотом.

– Галстука не было, – сказала Надежда.

Ева посмотрела на нее. С кольцом в ноздре, тремя разноцветными хвостами на макушке и в черных очках с круглыми маленькими стеклами, Надежда невозмутимо пила пиво из банки. Допила, вытерла рот, встала:

– Пошли.

Она подвела Еву к стойке и показала пальцем на платье с вышивкой. Ева заглянула под стойку, потом осмотрела платье.

– Не ищи. Я смела табак щеткой, как только они увели собаку.

– Ясно. – Ева осторожно заглянула под платье, потом сняла его. Под черным пиджаком висела рубашка, а на перекладине – аккуратно свернутые брюки.

– И ты просто нашла это, валяющееся на полу, решила впотьмах, что костюм театральный, и повесила его на плечики, да?

– Точно. А как ты догадалась?

– Потом ты повесила поверх костюма женское платье, а потом посыпала все это табаком? Очень интересно.

– Это от моли, – уточнила Надежда. – Я всегда так делаю.

– Где лежал костюм?

– Да прямо здесь, – Надежда показала пальцем. – А собака ваша тупая, если она искала именно его.

– А ботинки тоже стояли здесь?

– Ботинки?.. Нет, никаких ботинок не знаю. Обувь у нас хранится в другом помещении.

Ева достала полиэтиленовый пакет. Попросила Надежду помочь, и вдвоем они упаковали костюм и рубашку.

– Ты должна поехать со мной и дать показания.

– Я ничего не знаю. Я не сделала ничего плохого. Я нашла на полу костюм, вы же видите, как здесь темно, я думала, что он упал, повесила на плечики, посыпала табаком от моли, а потом кто-то повесил сверху платье из «Орландо». Плечиков всегда не хватает. Если бы ваши коллеги сказали, что именно они сегодня ищут, я бы показала костюм и им. Но они решили просто молча еще раз меня обыскать. Который худой, с острым лицом, он мне даже нравится, а другой – полный дуболом. Вот вы мне сказали, что ищете, я сразу помогла. Можно мне никуда не ездить?

– Надежда, – вздохнула Ева, – ты после училища живешь одна в коммунальной квартире…

– Одна, и что? – перебила ее Наденька. – Надеюсь, у вас все в порядке с сердцем и вам есть на кого написать завещание?!

– Да я просто хочу дать тебе свой номер телефона. Мне кажется, что ты играешь в опасные игры. Звони, если чего-нибудь испугаешься.

10. Антракт

Ева выбирается в ярко освещенный вестибюль. Впечатление такое, что она вышла из старинного, украшенного бархатом сундука прошлого в яркое пространство настоящего. Привыкнув к свету, Ева застывает на месте, не поверив своим глазам: за одним из столиков сидят Далила и броско одетая женщина, украшенная ярко сверкающим ожерельем. Они пьют шампанское и смеются.

– А я за рулем, – вздыхает Ева, подсаживаясь к ним. – Здравствуй, Маргарита… как там?.. Еще отчество было, я точно помню, сейчас… Францевна!

На смуглой шее Маргариты ловят свет люстр и перемалывают его в острые лучи настоящие крупные бриллианты.

– Девочки, а вы заметили, что Кармен хромает? – Маргарита хитро смотрит на Еву.

– Она провалилась на таком сооружении, вернее… сооружение упало, а Кармен провалила ногой площадку. – Ева с удивлением чувствует, что ей не хватает слов, и голова словно окутана тонкой щекотной паутиной.

– Наверняка ведь поранила ногу. Икру, да? – не унимается Маргарита.

– А ты не говорила, что у тебя есть знакомая ясновидящая, – упрекает Еву Далила. – Я ее как-то затащила к экстрасенсу, ну или к ясновидящей. – Теперь Далила обращается к Маргарите. И по блеску ее глаз, и по количеству шампанского в бутылке Ева понимает, что Далила уже достаточно расслабилась. – По глупости хотели узнать, как мы умрем.

– Вас действительно это интересует? – оживилась Маргарита.

– Да. То есть уже нет, – махнула рукой Далила. – Еву должны были запереть в сундуке и утопить в море.

– Не надо, – слабо просит Ева.

– Не мешай. Только представьте, Марго, ее ведь действительно упаковали в сундук, сундук заперли и бросили в море! Так и было!

– К смерти это не имело никакого отношения, – улыбнулась Маргарита.

– Конечно, не имело, вот же она!.. – Далила показала широким жестом на Еву и опрокинула бокал. – Вот же она, сидит тут и злится на нас, потому что любит шампанское.

– А вы? – Маргарита повернулась всем телом к Далиле. – Что сказали вам?

– Меня сожрут мертвецы, – вздохнула Далила.

– Девочки, а вообще, как вы тут собрались вместе? – вмешалась Ева.

– Это я подошла к Далиле Марковне и сказала, что мы с вами коллеги и старые знакомые. – Маргарита покопалась в сумочке, достала огромные очки с обычными стеклами, нацепила их на нос, вздернула голову вверх и спросила строгим монотонным голосом: – Или вы, Ева Николаевна, скрываете от своей лучшей подруги, что опустились до преподавания в общеобразовательной школе?

На Еву теперь смотрела совершенно незнакомая женщина с опущенными уголками яркого рта. И помада, и легкий макияж на этом надменном лице смотрелись вызывающе уныло, дорогое ожерелье потускнело. Ева вдруг заметила, что глаза за стеклами – светло-коричневого цвета. Цвета не очень крепкого чая.

– Браво! – захлопала в ладоши Далила.

Маргарита сняла очки, легкой улыбкой красиво очерченного рта вернула лицу сообразность макияжа и прически, а бриллиантам – блеск.

– После педагогического института два года курсов при Щукинском, я помню, – вздохнула Ева. – Зачем тебе это?

– Разве я плоха как актриса? – удивилась Маргарита.

– А разве этому можно научить?

– О, из того болота комплексов и психологических проблем, которые меня одолели в детстве и юности, выбраться можно было только таким образом. Играть, играть и еще раз – играть! Почему Барычева играет Кармен в ее возрасте, при ее комплекции и с таким голосом? А вы через десять минут забываете и про возраст, и про комплекцию? Потому что она страстная стерва. Из всех певиц этого театра она самая страстная и самая стерва. А именно это и составляет основу образа Кармен.

– Кстати, про Кармен. – Далила огляделась, и глаза ее округлились. – Почему-то никого нет. – Она осмотрела вестибюль – совершенно пустой. У столиков буфетчицы собирали грязную посуду. – Как это?!

– Уже двенадцать минут идет спектакль, – посмотрела на часы Маргарита.

– Не может быть, а почему я не слышала звонков?

– Далила, вы же сами сказали: «Пойдемте посидим за бутылочкой шампанского, чтобы нам никто не мешал», – улыбнулась Маргарита.

– Ева! – Далила в испуге вцепилась в ладонь Евы на столе. – Я оглохла?!

– Оглохла, ослепла и потеряла ориентацию. Не пей с незнакомками шампанское.

– Я…

– Ладно, пошли. Я тоже немножко потерялась во времени.

– А я допью. – Маргарита вылила в свой бокал шампанское из бутылки.

Дело было в том, что Ева не переносила театр ни как средство подачи определенной энергии, ни как демонстрацию красоты. Ни разу еще ни один спектакль не убедил ее в искренности напрягающихся до сильного крика, слюно– и потоотделения актеров. Она никогда не могла отстраниться от жалости к актерам, играющим жизнь, в то время как жизнь вертит ими, безропотными, в своем одиночестве заблудившимися среди множества условных судеб. Ее завораживали танец и музыка, но ровно настолько, насколько хватало собственного внутреннего ритма, внутреннего ощущения соответствия этой музыки и этого танца тому, что чувствует она. Иногда Ева просто стыдилась удовольствия, получаемого от совпадения своего ритма и ритма движения или музыки, наигранной музыкантами, потому что рядом были посторонние люди со своими восторгами. А восторг, как считала она, – дело сугубо интимное.

– Ты не можешь представить себе, что огромная толпа совершенно разных людей, затаив дыхание, слушает одного певца? – интересовалась как-то на эту тему Далила.

– Могу. Но это же какое насилие над толпой, какая искусственная сублимация восторга!

– Это не насилие, это просто в одном месте собрались единомышленники, и восторг – один на всех!

Ева попросила не трогать ее личный восторг и не распределять его общественно.

Сейчас, сидя рядом с Далилой, она расслабилась и занялась анализом имеющихся в ее распоряжении фактов.

Итак, агент нашей разведки приходит на «Дон Кихота» с подработанной пленкой. Чтобы отследить потом связи агента американской стороны и условия дальнейшей передачи, ведь высокопоставленному чиновнику Коупу уже предъявлено обвинение. Агент «А» – брюнет, обменивается рукопожатием с агентом «Б» – блондином, после чего блондина убивают в туалете. При нем обнаруживается пленка, но совершенно не та, которую ему передал агент «А». На сцене танцует Хосе. Интересно, были ли в те времена у мужчин, да еще служащих в подобном государственном учреждении, такие же облегающие рейтузы, как на этом танцоре? Ева представила себе современную тюрьму и выход охранников в облегающих рейтузах, высоких сапогах, вышитых камзолах… Блондин, получивший пленку, был одет в точности так же, как и агент разведки. Получив пленку, он удивился, в растерянности побродил по залу, сел не на свое место, его потом согнали. Работница театра, «Н», забегает в мужской туалет, обнаруживает мертвого блондина и тут же, во время спектакля, пробирается именно на то место, где сидел агент «Б», объясняя это поисками сережки. Если предположить, что разведка действительно передала блондину подработанную пленку, а у него впоследствии обнаружили пленку с совершенно другими чертежами и формулами, то получается, что пленок было две. Куда-то делась пленка с подработанными чертежами, заготовленными разведкой.

На сцене теперь – тореадор, весьма артистично управляющийся со своим плащом, красной тряпкой и «разъяренным быком», которого… Ева отбирает у Далилы бинокль. Точно! – танцует женщина, в какие-то моменты игриво прикладывая к голове выставленные указательные пальцы, что должно, вероятно, изображать рога. Ева начинает смеяться. Далила толкает ее в бок локтем. Кармен рядом с новым своим возлюбленным – тонким, словно устремленным вверх изящным тореадором – кажется глыбой. Ева вздыхает, косится на Далилу, чтобы определить, насколько та отстранилась от размеров и возраста Кармен, чтобы впасть во всеобщий экстаз от ее голоса.

Женщина-бык на арене, напрыгивающая на изящного тореадора. Это красиво! Второй агент разведки, брюнет, вероятно, мертв. Трудно представить, что он жив и находится где-то в одних плавках и носках. Предположим, на него было совершено нападение. Раздели агента, чтобы быстро и тщательно обыскать одежду. Что именно искали, это понятно, искали пленку. Пленку, упрятанную в золотой зажигалке. Итого, у внешней разведки пропало уже две подработанные для передачи американцам пленки. И совершенно неожиданно появились две, в точности воспроизводящие усовершенствованные чертежи узлов и формулу топлива: одну отобрали при задержании у Коупа, другую нашли у мертвого блондина. Пятна крови в костюмерной находятся на расстоянии нескольких метров от того места, где работница театра «Н», если верить ее словам, обнаружила ворох одежды. Если это кровь брюнета, то либо он отполз уже раздетый, либо его убили в одном месте, а оттащили раздеть в другое, что странно.

Хосе и Кармен ссорятся. Как здорово было бы, если бы все поссорившиеся пары пели о своих проблемах, а не просто орали друг на друга. Итак, работница театра «Н». Предположим, она не просто искала сережку под креслом шестого ряда в первый раз и не просто нашла ворох одежды во второй. Она могла заметить передачу зажигалки – трудно не заметить двух одинаковых индюков, да еще в красных галстуках! – из любопытства проследить за блондином, а когда нашла его мертвого в туалете, пошарила под креслом. Но ее обыскивали. Один раз в театре и второй раз вне здания, дождавшись, когда она, уже успокоившаяся после обыска в кабинете помощника режиссера, могла вынести зажигалку на себе. Прошлое Надежды проверили почти что понедельно. Вся жизнь – на виду, с пяти лет в детском доме. Предположить, что ее завербовали в американскую разведку до пяти лет, конечно, можно, особенно вот на таком спектакле, но Ева делать этого не стала. Ладно, Надежда не дотрагивалась до мертвого блондина в туалете, она могла только обыскать то кресло в шестом ряду, на которое он как бы в рассеянности сел после получения пленки. Допустим, она нашла зачем-то оставленную там блондином зажигалку. Она поняла, что зажигалка золотая, и по-сорочьи не смогла с нею расстаться. Допустим, она более умна, чем кажется, и спрятала эту зажигалку, предполагая несколько обысков. Тогда получается… Тогда получается, что …блондин избавлялся от врученной ему зажигалки?!

С сегодняшнего утра за работницей театра «Н» решено установить круглосуточную слежку, то есть не спускать с нее глаз. И вчера, после пропажи брюнета, агенты разведки караулили Надежду у центрального, служебного и запасного выходов до половины первого ночи, когда в театре погасло все, кроме ночной подсветки на улице. Она не вышла, но с утра приехала к театру на трамвае. Чем объяснить эти прятки? Предположим, Надежда находит в костюмерной – она ведь именно там и работает, кому еще суждено его найти! – мертвого, живого или раненого, но раздетого до трусов и носков брюнета. Вариантов два. Если он жив, она надевает на него любой попавшийся под руку костюм и прячет агента. Если он мертв…

Ева вдруг представила, как крупный брюнет в длинном тяжелом платье (а, судя по габаритам Кармен, на него вполне можно было бы найти платье большого размера) бежит с Надеждой по темным переходам театра, путаясь в юбках. Кстати, Хосе тоже ничего себе, упитанный. Надежда вполне могла подобрать для брюнета и мужской костюм. Вот он бежит в обтягивающих рейтузах, рубашке с широкими рукавами… Если он решил спрятаться, значит, он прячется от своих. Комнату Надежды и дачу какой-то старушки за городом, куда Надежда иногда приезжает с гостинцами и книгами, обыскали. Все связи брюнета отработаны, все предполагаемые места его пребывания осмотрены. Остается – театр. Мертвый или живой, он должен быть здесь.

Если он мертв… Куда она, черт возьми, могла деть тело?! И откуда, кстати, она осматривает партер? Из-за кулис? Нет, оттуда видна только маленькая часть. Ева подносит бинокль к глазам и медленно, метр за метром, перебирает левую часть бельэтажа. Потом – правую. Потом – выше, до закрытого шторками нависающего балкона осветителя. Теперь – с другой стороны. Она замирает. С правой стороны в будке осветителя шторки раздвинуты. Видны стойки с осветительными лампами, и!.. Голый (по крайней мере, по пояс, это Еве видно хорошо!) мужчина смотрит в ее сторону в огромный бинокль. Ева опускает свой, вглядывается, напрягая глаза, в будку осветителя и понимает, что у нее не галлюцинация. Там действительно кто-то голый по пояс смотрит в партер. Ева быстро прижимает театральный бинокль к глазам, напряженно крутит колесико резкости и задерживает дыхание. Ощущение, что темноволосый мужчина смотрит в большой бинокль именно на нее, усиливается, когда она видит, как тот делает ручкой.

– Куда ты смотришь? – шипит Далила и пытается отнять бинокль. Ева не дает. – Отдай сейчас же! – Далила выдернула бинокль и направила его вверх, пытаясь найти, что именно заинтересовало Еву. Она нашаривает линзами человека на балконе осветителя, тот делает ручкой и ей.

– Голый мужик! – шепчет она. – Наверное, единственный здесь голый мужик, и ты с ним перемигиваешься, да?

На сцене Хосе зарезал Кармен, и она теперь умирает.

– Мне срочно нужно уйти, – шепчет Ева, поднимаясь. – Жди меня на улице в машине.

– Ка-а-анечно, срочно, я понимаю!

Ева выбегает в коридор, следуя указателям на стене, поднимается в бельэтаж, потом – выше, на балкон. Восторженный зал уже хлопает, когда она пытает дежурную у дверей, как ей попасть в будку осветителя, а дежурная после долгих поисков очков медленно читает надписи в удостоверении и, все еще сомневаясь, неуверенно показывает на лестницу вниз, объясняет, что в осветительскую можно попасть только изнутри, из галереи за кулисами. Чертыхаясь, Ева спускается вниз, пробирается за кулисы сцены, там стоит страшный гвалт, потная Кармен перед выходом на поклон обтирается мокрым полотенцем, пока ее обмахивают огромным веером. Ева находит глазами Надежду и просит показать, как подняться в осветительскую будку.

– Слева!.. Нет, справа, если из зала, то справа! – путано объясняет она.

Задумчивая Надежда ведет Еву на галерею, потом они проходят винтовую лестницу, потом еще одну. В сумраке закулисья Еве вдруг становится все равно, кто смотрел на нее из будки голый, осветитель или спрятавшийся там брюнет. Ей кажется, что время остановилось, что они заблудились в переходах старого здания навсегда и время, застыв, водит их по кругу. Вот эту щербинку на металлическом ограждении она уже видела, она почувствовала ее рукой – странная выбоина, словно след от влепившейся пули. И эти две кривые ступеньки тоже уже были.

– Мы заблудились? – спросила она, задержав Наденьку рукой.

– Ну что ты, как я могу заблудиться… Хотя да. Сначала заблудились. Вот сюда, и еще один поворот. Пришли!

– Я же просила правую осветительскую, – Ева устало оглядывает небольшое помещение. Пожилой мужчина в синей рабочей куртке вынимает фильтры из потушенных ламп. – Вон ту, – она показывает на противоположную сторону.

В той осветительской уже темно. Кто-то невидимый задергивает изнутри шторки.

– Значит, я не поняла, – вздыхает с облегчением Надежда. – Заблудились!

– Это ты – заблудилась? – оборачивается осветитель. – Да она все переходы в театре знает, как линии на своей ладони, – улыбается он Еве. – Что это такие красавицы пришли сегодня к старику? Надежда наша все больше у Марата сидит, – он кивает в будку напротив.

Внизу пустеет партер.

Через двадцать минут от центрального подъезда театра отъезжают последние машины. Надежда стоит у дверей на сильном ветру и смотрит через почти пустую площадь на двоих мужчин у новых «Жигулей». Худой и длинноносый, с которым они так хорошо поняли друг друга последний раз при обыске в кабинете помрежа, запахивается в пальто и машет рукой. Его напарник идет медленно… медленно идет… идет к дверям.

– Ступай к машине, – слышит Надежда сзади и вздрагивает от голоса помрежа, потому что голос этот сейчас отдает напряжением и непререкаемостью. – Садись и жди меня.

Надежда не двигается, тогда Михал Петрович выходит вперед, готовый заслонить ее собой. Но агент разведки, широко улыбнувшись, отстраняет его, потом – досадливо – Надежду. Он протягивает руку совершенно незнакомой женщине. Женщина отшатывается, как если бы ей подсунули змею. Агент силой берет руку в перчатке, укладывает на свою, согнутую в локте и прижимает к телу свернувшийся маленький кулак.

– Ну что вы, ей-богу, Маргарита Францевна. Что вы так испугались? Думали – не найдем вас? Прошу. Вот тут осторожно, ступеньки!

Надежда бредет к машине помрежа. Помреж сосет валидол. Агенты усаживают грустную Маргариту в «Жигули». За двумя отъехавшими друг за другом машинами гонится некоторое время ветер – то ли рыжим псом, то ли сбившимися в кучу листьями.

11. Дочь мясника

– Ну что, Марго, – спрашивает худой, остановив машину в ближайшем темном дворе, – поговорим?

– Я не знаю, что вам нужно, и разговаривать не буду.

– Будешь, Марго, – ласково произносит его напарник. – Ты же у нас девочка нервная, крови не любишь. – Он проводит рукой по блестящему меху короткой шубки, Марго отодвигается. – Шантаж, Марго, – дело грязное, а ты у нас такая чистенькая, сытая, так хорошо пахнешь. Что же с тобой случилось?

– Ничего. У меня все в порядке. Отвезите меня домой.

– Ну что ты, как можно? Мы же еще не поговорили.

– Я просто хотела помочь, извините, я не должна была звонить, – скороговоркой бормочет Маргарита, наблюдая застывшим взглядом, как рядом с нею мужчина играет ножичком с выкидным лезвием.

– Помочь, да? За две тысячи баксов? Знаешь, кто ты, крошка?

– Я ясновидящая, – шепчет Марго.

– Ты самоубийца, – улыбается худой, развернувшись к ней с переднего сиденья. – Мы прогнали по тебе все, что нашли в архивах. И знаешь, что мы с напарником думаем на эту тему?

– Знаю, – шепчет Марго.

– Действительно, ты же все знаешь. Ну-ка скажи, чтобы мы не сомневались в твоих способностях.

– Вы думаете, что я каким-то образом причастна к мертвым телам, которые помогла найти. Но вы не можете ничего доказать, потому что это люди совершенно для меня посторонние, потому что у меня всегда алиби на день их смерти, потому что я помогаю полиции и вашей службе, когда вы бессильны.

– За деньги, – уточнил мужчина рядом с Марго.

– Да. А зачем бы иначе мне это делать?

– Какая ты, Марго, меркантильная, – укоризненно покачал головой худой. – А скажи, почему ты обратилась именно к нам? Почему не позвонила, как раньше, в приемную Службы?

– Я никогда не звоню ни в какие приемные. Меня приглашают.

– Где ты взяла мой телефон?

– Узнала по справочной вашей службы. Я видела вас на «Дон Кихоте». Посмотрела по удостоверению фамилию и отдел.

Худой переглядывается с напарником и судорожно лезет во внутренний карман куртки. Со вздохом облегчения достает свое удостоверение, отвернувшись от Марго, смотрит в него.

– Ну и что написано у меня в удостоверении?

Марго устало откидывает голову на спинку сиденья, расслабляется, закрывает глаза, и…

– Вверху – Федеральная служба безопасности, слева – фотография, первая строка – буквы прописью – Кушель Анатолий Григорьевич… – Она монотонно перечисляет все в подробностях, до надписей на полуразмытых печатях, до оторванного правого уголка.

– Ну, дает! – восхищается мужчина с ножичком и начинает рыться у себя в карманах. – А теперь… Теперь давай такой фокус со мной! Ну, цирк!

– С вами сейчас не получится, потому что вы забыли удостоверение дома в кармане пиджака. Когда жена вешала его полтора часа назад на плечики, то нашла в правом кармане в носовом платке презерватив в упаковке, разбила вазу, собрала вещи и уехала к подруге.

Мужчина, открыв рот, застывает в немом столбняке.

– Слушай, а как ты это делаешь? – спрашивает худой.

– Я это вижу, как в кино. Только все плоское. Нет верха и низа. Все плоское и слегка размытое, словно размазано по мокрому холсту.

– Ладно, Марго, говори, где тело Женьки Кабурова?

– Так его зовут?

– А что, к нему в удостоверение ты не заглядывала?

– Нет, – пожала плечами Марго. – Мне это было ни к чему. Он раздражал меня два дня. Я везде на него натыкалась. Он был очень беспокойный кафар.[1]

– Кто он был?

– Кафар. Я так их зову. В предчувствии смерти они ищут меня, задают вопросы.

– Что, Женька и сейчас здесь? – с усмешкой огляделся худой.

– Нет. Они бывают рядом несколько дней, пока не умрут. За эти несколько дней я многое про них узнаю. Это очень утомительно.

– А почему ты ему не сказала, когда и как он умрет? Этому… живому Кабурову?

Марго удивленно посмотрела сначала на одного мужчину, потом на другого.

– А какой смысл? Все равно они умирают.

– Ну ты, Марго, гадюка! Да, может, человек успел бы сделать что-то очень важное перед смертью! – возбудился мужчина на заднем сиденье.

– Если бы я так делала, начался бы хаос. Вы – мужчины. Мышление у вас, естественно, на уровне примитивных инстинктов. Давайте не будем обсуждать мое поведение и моральные устои. Насколько я знаю, денег у вас с собой нет, и вы ничего не предприняли, чтобы их раздобыть. Более того, вы не приехали в театр сегодня, как я просила, не встретились со мной в антракте, вместо этого вы копались почти три часа во всех архивах в поисках информации обо мне, то есть потратили время зря. Уже поздно, банки не работают, и вы, – она ткнула пальцем в худого, – не успеете взять залог под загородный домик, а вы, – теперь она повернулась к мужчине рядом, – продать свой мотоцикл.

– Так нечего было сидеть и ждать нас, если ты такая ясно видящая! – хохотнул агент с ножичком. – Ты должна была предвидеть, что мы не придем, и эту нашу встречу! Правильно?

– Нет. Неправильно. Есть множество вариантов поведения. Это долго объяснять, – устало вздохнула Марго, – особенно мужчинам с установившимися рефлекторными навыками.

– Слушай, чего это она нас все время обзывает? – обратился к худому напарник.

– А вот если бы вы приехали на встречу в театр, – продолжила Марго, – даже без денег, вы бы провели сегодняшний вечер не так, как это случится теперь.

– Она мне надоела, кликуша какая-то, несет не пойми что! Если бы продали да заложили! А вот это видела? – К лицу женщины приближается крупный кукиш. – Щас! Разбежались!

– Вы не пришли с деньгами, вы не пришли без денег, все определено. А еще удивляетесь, почему я не предупреждаю!

– А что такого с нами может случиться теперь? – озаботился худой. – Ну, не пришли. Скажешь, где Кабуров или его тело, мы соберем тебе деньги завтра, возьмем в Службе.

– Поздно.

– Можно, я ей слегка врежу? – шепотом спрашивает мужчина, сидящий рядом с Марго.

Марго подтягивает к себе ноги и забивается в угол.

– Постой… Ты все про нас знаешь, это значит… Это значит, что мы тоже тебе надоедаем последнее время?

Марго, ничего не говоря, смотрит в лицо худого застывшим взглядом широко распахнутых глаз.

– Ну и когда, по-твоему, мы умрем?

– Сегодня, – буднично произносит Марго.

– Нет, я ей точно сейчас врежу!

– Спокойно, Серж. Сегодня? До конца этого самого «сегодня» осталось меньше двух часов. Мадам, приглашаю вас на шоу наших последних мгновений.

– Кушель, давай отвезем эту суку в нашу предвариловку и запрем там до выяснения обстоятельств! – Серж на всякий случай запрятал нож от греха подальше.

– Поехали ко мне домой, ребята уже ждут, карты готовы. Чего вечер портить? А ее прихватим с собой до двенадцати ночи. Во-первых, – подмигнул худой, затем отвернулся и завел мотор, – проверим уровень ее способностей, а во-вторых, сосед мой просил познакомить его с приличной женщиной. Как ты думаешь, в таких мехах и бриллиантах она выглядит прилично?

– Нет, для того чтобы твой сосед проникся к ней доверием, ей нужен длинный махровый халат и бигуди на голову.

– Ладно. Дома переоденем, но бигуди у меня нет. Марго, без обид? – Он опять подмигнул, уже в зеркальце. – Посидишь с нами до полуночи, а я тебя потом, после игры, подброшу домой. Только ты, уж будь добра, скажи, где тело Кабурова!

– Скажет она, как же! А мы ее тогда с утра – в предвариловку! – не унимается Серж.

Было восемь бутылок пива, одна – водки, рыбная нарезка, полная миска винегрета и целая корзина яблок с дачи – той самой, под залог стоимости которой Кушель не успел взять в банке ссуду. Сосед Кушеля – медлительный добродушный толстяк – испугался Марго до потери речи, поэтому женщину, тоже изрядно напуганную, решено было усадить на кухне резать колбасу и хлеб.

Игра все никак не начиналась – то Серж хватался за телефон, разыскивая жену, то Кушель что-то обдумывал до полного отстранения от действительности. Наконец кое-как сели.

– Чего ты дергаешься? – спросил Кушель, приоткрыв свои карты.

– Никто не берет дома трубку.

– Тебе же сказали – уехала. К подруге. Завтра с утра этой подруге и позвонишь, если жены дома не будет.

– Да это ладно. А если серьезней?

– Поверил, да? – спросил, усмехнувшись, Кушель. – Говорил – «кликуша», а сам поверил?

– Да черт его знает, как-то мне не по себе. Если она видит на расстоянии, как моя жена копается в пиджаке, это же получается, что и жена моя – как это, кафар?.. Нет. Не буду думать, ерунда все это.

– Слушай, а что такого с этим презервативом? Не использованный же, – хохотнул Кушель.

– А… Это большая подлянка. Дело в том, что мы с женой договорились пока не иметь детей. Ну, сложное положение в стране, работа – сам знаешь… Кто сдает?

– Работа, и что?

– Спираль у нее стоит.

– Да-а-а, – покачал головой Кушель, – круто Марго тебя сделала. А для кого тогда ты резинку таскаешь?

– Для кого, для кого!.. У этой спроси, если она все знает! Вот же сука! Ты подумай, если ей верить… Ладно, хочешь, скажу самое смешное?

– Давай.

– Для той, к которой сейчас поехала плакаться жена.

Кушель оглушительно хохочет. На кухне Марго испуганно роняет нож, смотрит на него, воткнувшегося кончиком в линолеум, становится возле ножа на колени и утыкается лбом в пол рядом с покачивающейся тяжелой черной ручкой.

– А ты, как последний осел, все время носишь это с собой, да? – Кушель вытирает глаза. – Постой, мысль одна мелькнула. С собой – всегда… Ребята, одну минуту, ну простите, мне нужно срочно позвонить по делу!

…Беги, пока смерть входит в подъезд. Задень ее рукавом шубки, но не смотри ей в лицо. Это даже не гротеск, это – отблеск чужой сказки, когда Золушка успевает добежать до последнего удара часов, но теряет туфельку. На сером камне ступенек лестницы в подъезде изящная черная туфелька с тонким каблуком уже не светится хрусталем, и женщина, прыгающая на одной ноге – вся в черном, и рука, которой она подбирает туфельку, – дрожит. Цокая по холодному асфальту, пошатываясь, она потом идет в ночном сентябре, пока желтая тыква такси не тормозит рядом, тогда мир приобретает очертания сиюминутной реальности. И самое приятное в ней – смешной резиновый пупсик, болтающийся на веревочке у стекла. Раскрученный щелчком шофера, он вращается сначала быстро, мелькая выпуклым задиком, потом – медленно, потом останавливается и улыбается ощерившимся круглым ртом с длинными клыками вампира…

Ночь. Все спят. Дремлет в кресле перед «снегом» на экране телевизора запутавшийся в сегодняшней действительности старик-миротворец. Его породистая рука, удерживающая плед под подбородком, сползла и расслабилась на крупных черно-красных клетках.

В соседней комнате спит в гамаке, забыв снять наушники, под легкий шелест остановившегося диска Костя Вольский – внук старика. Звук в колонках компьютера выключен, и Костя не слышит характерного удара гонга – так у него обычно идет предупреждение о поступающей электронной почте. Костя ждал это сообщение, но забыл включить колонки. На полу под гамаком две пустые бутылки от кока-колы и потрепанный старый «Плейбой». В верхнем ящике письменного стола – небольшой плюшевый мишка с глазами-пуговками еще советского исполнения, коробка с патронами, дорогая ручка «Паркер» и свалка крошечных копеечных монеток.

Спит на черных шелковых простынях круглой кровати Маргарита, устав от своих мертвецов до необходимости смешать спиртное со снотворным. Ее вечернее платье и черное шелковое белье валяются на полу. Сверху – яркой лужицей, подстерегающей всполохи случайных окон в доме напротив, – бриллиантовое ожерелье. В этой спальне одна стена зеркальная. Остальные стены – белые, без единого пятнышка фотографии или повесившегося цветка. На белой-белой шкуре предположительно медведя – огромная разинутая пасть с устрашающими клыками уставилась с пола сама на себя в зеркало – валяются чулки и туфли. На черных-черных простынях, сбросив покрывало, женское тело с тонкими щиколотками худых ног, острыми коленками, длинными кистями ухоженных рук и жалобно выступающими ключицами кажется беззащитным, если не смотреть в лицо. Даже спящее, оно – повелевает.

Обмотав голову полотенцем, спит Далила, исступленно прижав к себе раскрытую толстенную книгу. От вымытых недавно волос промокла подушка. На тумбочке у кровати – альбом Бердслея, учебник английского с заложенной тетрадкой, где на обложке имя «Иннокентий» написано с одной «н», большая заколка для волос на стопке журналов «Психология», в тонком высоком стакане – алая роза, которая в свете забытого ночника отбрасывает на стену диковинную тень.

Спят близнецы, повернувшись головами так, чтобы, засыпая, видеть друг друга. Девочка устроила ладошки под пухлой щекой, а мальчик зажал свои между коленками. Им снится один сон. Они бегут за радугой, отталкиваясь от земли голыми ступнями, и оттого Земля вертится все быстрей и быстрей.

За ширмой на тахте спит Кеша, благоразумно запрятавший под подушку и еще под простыню «Декамерон» Боккаччо. Его что-то отвлекло, когда он был в ванной, и теперь там на раковине засыхает полоска зубной пасты на щетке.

Никто не спит в кровати Илии. Он беспокойно ворочается на неудобной влажной постели в далеком сумрачном городе на воде. Ему снятся убегающие к радуге близнецы.

Никто не спит в кровати Евы. После спектакля ее вызвали в отдел внутренних расследований. В связи с внезапно изменившимися обстоятельствами. Через сорок минут бесполезных переговоров с военными Ева стала повышать голос, требуя доступ к информации о производстве подложных пленок, и к ней в срочном порядке вызвали офицера Осокина. Сейчас она устала ругаться и требовать, на пару секунд сложила руки перед экраном монитора, а на них – уставшую голову, и сон похитил ее мгновенно, как когда-то сказочную принцессу, уколовшуюся веретеном.

Раскручивая себя на полшага то влево, то вправо, рядом со спящей Евой вертит кресло офицер Осокин. Он не спит или почти не спит, разглядывая сквозь устало прикрытые веки уснувшую женщину. Вот женщина пошевелилась, и с тонким звоном упала на пол шпилька. Медленной волной сползли на лицо темные волосы, закрывая от взгляда Осокина длинные ресницы на щеке, небольшой, чуть вздернутый нос, выступающие скулы и невозможно притягательный рот – пухлые полуоткрытые губы без намека на помаду.

Половина третьего ночи.

Спит помреж Михаил Петрович, накачавшись успокоительными. Несколько раз он просыпался от одного и того же кошмара – со страшным треском под певицей Барычевой, почему-то выбежавшей в балетной пачке и на пуантах, проваливается сцена. Он садился в кровати, смотрел на часы, вставал, шел сначала в коридор, потом – к двери другой комнаты. И стоял несколько минут, прислушиваясь, а потом, зажав рукой то место под ребрами, где не помещалось сегодня сердце, на цыпочках шел обратно к себе. Наконец он забылся сном без кошмаров, лицо его было напряженно-сердитым, а руки крепко сжимали одеяло.

За той дверью, у которой он прислушивался, спит Надежда. Без снов. Провалившаяся в спасительную тишину, как в темноту сцены недавно. Она устала вздрагивать от каждого шума в своей квартире, подпирать дверь наклонным стулом (это от алкоголика в соседней комнате, которому часто приспичивает занимать деньги часа в три-четыре ночи) и выглядывать в окно (ей стало казаться, что за ней следят). И сейчас, поверив в свою неуязвимость, она спит крепче всех на чистейших белоснежных простынях, и на наволочке под ее щекой вышиты бледно-розовым крестиком чьи-то инициалы.

Во дворе, в небольшом сером фургоне, спит один человек из слежки за Надеждой. Второй – бодрствует, засунув в служебный компьютер диск с неприличным фильмом и напряженно уставившись в маленький экран.

Больше всего суматохи в старой «хрущевке» на третьем этаже. Представители Службы из отдела внешней разведки спорят с опередившей их полицией, доказывая, что это дело семейное, касается только Службы, а полиция в лице тучного лейтенанта настаивает на протоколе и осмотре места происшествия. Во всех комнатах горит свет. В большой – это оранжевый абажур с бахромой над круглым столом с вышитой скатертью. Под его теплым светом спят без дыхания и толчков сердца, качающего кровь, находящиеся в данный момент под домашним арестом трое офицеров из разведки. Их беспробудный сон и есть те самые «изменившиеся обстоятельства», из-за которых Еве Кургановой приказано было срочно явиться в отдел внутренних расследований. Двое лежат головами на столе, и худой уцепился напряженной рукой в мобильный телефон на поясе, и рука эта сжалась и застыла в судороге смерти на аппарате. Еще двое мужчин в смерти упали на пол, причем один – вместе со стулом, навзничь, и его расставленные в стороны ноги на весу в домашних мягких тапочках мешают снующим в тесной комнате фактурщикам.

– Покер, – кивает один из них на стол с рассыпанными картами.

– Коньяк, – говорит другой, осторожно перемещая початую бутылку со стола в пластиковый пакет.

12. Балерина

Помреж Михаил Петрович открыл глаза в без пятнадцати шесть утра, открыл он их, испугавшись чужого присутствия рядом. На полу, устроив голову на краю его тахты, сидела Надежда и исследовательски изучала вблизи лицо мужчины «в полном расцвете сил».

– Вы беспокойно спите, – сказала она, заметив его испуганный взгляд. – И морщины вот тут, – Надежда ткнула себя в лоб над переносицей, – не разглаживаются.

Михаил Петрович приподнял голову, оглядел совершенно одетую и даже в куртке Надежду, посмотрел на часы и пожал плечами:

– Если бы я так сидел у твоей постели, когда ты просыпаешься, что бы ты мне сказала?

– Я? Кофе, сказала бы, и побыстрей. Двойной, без сахара.

– Кофе, – сказал помреж, – двойной, с сахаром. В синюю чашку.

– Ладно, согласна, я попалась.

Надежда скинула куртку и уныло побрела в кухню. Помреж очень быстро встал и оделся.

Бодрый и порозовевший после холодного душа, он с удовольствием вдохнул запах из синей чашки, устраиваясь за столом напротив Надежды.

– Плохо спалось на новом месте? Почему так рано вскочила?

Надежда пожала плечами. Она не стала говорить, что встала, как только рассвело. Бесшумно оделась, сварила в пузатой турке кофе на кухне, по наитию безошибочно определив, где что в заставленных банками и баночками кухонных шкафах. И в пять двадцать уже прикрывала за собой щелчком дверь квартиры помрежа. Выбежав из подъезда, она минуты две оглядывалась, соображая, в какую сторону – к метро, и тут перед нею возник из молочной мороси холодного сентября высокий мужчина с бесстрастным лицом, ткнул удостоверением в лицо и попросил пройти с ним в фургон.

В фургоне был еще один представитель Федеральной службы безопасности. Они потребовали выложить все из карманов на стол, а потом провели наружный обыск. Мужчины в раннее утро были сурово сосредоточенны, а Надежда решила, что и ее терпению должен прийти конец, и потребовала бумагу и ручку, чтобы написать заявление. Мужчины услужливо подставили раскладной стул, достали бумагу, щелкнули ручкой и заинтересованно пристроились рядом, ожидая добровольного признания. Прочитав заявление Надежды, они разочарованно переглянулись и сказали, что предоставят объяснительную немедленно.

Этот листок сейчас лежал скомканный в кармане ее джинсов. Надежда смотрела, как помреж пьет кофе, и думала: показывать – не показывать?

– Вот, – решилась она, выбросив бумажку на стол.

Помреж разгладил листок и, ничего не понимая, прочел:

«Объяснительная гражданке Булочкиной Н. Н. Поскольку гражданка Булочкина Н. Н. косвенно или напрямую, по роду своей деятельности или в силу намеренного умысла оказалась причастна к криминальным событиям в Театре оперы и балета и факт ее физического присутствия в местах совершения преступления ею не отрицается, она будет подвергаться обыскам и досмотрам одежды в любой момент, как только это покажется вполне оправданным обстоятельствами либо необходимым для расследования убийства и исчезновения в театре личностей, находящихся при исполнении ими служебных обязанностей».

– Ничего не понимаю, – уставился в бумажку помреж. – Где ты это взяла?

– Я хотела утром уйти пораньше, чтобы… Чтобы вас не беспокоить. Вышла на улицу, а там у подъезда – фургон. Обыскали, как всегда. Я написала прямо в фургоне заявление на имя начальника их службы.

– Заявление?

– Да. Я написала: «Прошу ограничить количество обысков до двух в неделю и объяснить их необходимость письменно».

– Ну? – не выдержал наступившего молчания растерявшийся помреж.

– Они и написали, – кивнула Надежда на бумажку.

– Да ерунда все это, здесь и подписей никаких нет!

– Михаил Петрович, а что вы сделаете, если я… если я сейчас зареву?

– Это пожалуйста, сколько хочешь! Конечно, поплачь, ведь такого даже самый фанатичный оптимист не перенесет. Ты плачь, а я тебе буду рассказывать что-нибудь про театр. Вот, возьмем, к примеру, оперу «Кармен». – Помреж встал и отошел к полкам, чтобы Надежде удобнее было плакать перед пустым столом. Он сполоснул турку, насыпал туда кофе от души и стал разогревать порошок всухую над синим огоньком плиты. – Эта постановка мне перестала нравиться после приезда к нам шведа со своей труппой. Швед показал свою «Кармен-сюиту», и его постановка, скажу я тебе, все во мне перевернула. «Кармен» Матса Эка – вся одна животная страсть! Понимаешь… – Помреж замолчал, пока наливал в шипящую раскаленную турку кипяток и сыпал сахар. – …Иногда надо на привычную вещь посмотреть чужими глазами, а глаза этого шведа, скажу я тебе, просто ранят!

– Эт-то же не опера, – Надежда выдохнула слезы. – У него же балет…

– Правильно. Но уже не имеет значения, голосом тебе передают боль и радость или движением. Понимаешь, ощущение ритма и судьбы одинаково, потому что музыка одна. Кстати, мне приснился кошмар. Наша Барычева в балетной пачке…

– Да уж, это кошмар так кошмар, – неожиданно для себя улыбнулась сквозь слезы Надежда.

– Нет, не в том смысле, что она – в пачке и это кошмар. Она провалилась на сцене! Понимаешь, сцена рухнула под ней.

– Я видела сцену снизу. Все крепления. Она не провалится, – испуганно уставилась на помрежа Надежда.

– А теперь попробуй мой кофе. Потому что твой, скажем прямо, полная бурда.

– Сладкий…

– Кофе должен быть сладким. Любишь сцену?

– Я люблю ее дерево. И простор.

– И тем не менее наша старая сцена – анахронизм. Да-да, анахронизм. Будущее за линолеумом. Потому что на нем можно ползать, лежать, по нему можно тащить актрису без страха ее занозить, на нем можно танцевать босиком и даже голым. Ты заметила, что в классике танцоры редко садятся, а уж если ложатся, то с медлительной помпезностью. Потому что деревянный пол всегда был проблемой. А ведь танец красив и своим приближением к земле. Я сам видел, ты часто лежишь на сцене.

– Так ведь я лежу щекой на дереве! Дерево имеет память, запах и звук, оно теплое. Какой, к черту, линолеум! Вы прямо как наш мастер-обувщик! Он тоже хвалит линолеум на новой сцене, потому что там, видите ли, у балерин туфли не так снашиваются!

– Ты тоже права. Дерево живое, линолеум искусствен, а туфли – ерунда. Если нужны деньги, они лежат в тумбочке в прихожей. Если нужно провести здесь время с кем-нибудь, меня сегодня не будет допоздна, ключи я тебе дал…

– Михал Петрович, вы что это? Приедем после «Лебединого» вместе.

– Я думаю, – заметил со значением помреж, – что тебе не надо сегодня идти на «Лебединое». Отработаешь в костюмерной – и погуляй.

– Мы же договорились, – укоризнено уставилась на него Надежда. – Никакого насилия, никто не вмешивается в личную жизнь другого!

– А я и не вмешиваюсь. Более того! Я хотел тебе сказать, что ты можешь приводить к себе домой, то есть в эту квартиру, человека, которого считаешь… который возлюбленный или возлюбленная…

– К чему вы это? – напряглась Надежда. – Ну вот, все испортили! Я никогда, понимаете – никогда! – еще ни с кем утром так хорошо не разговаривала, как сегодня! А вы все испортили.

– Да я просто к тому, что не стоит тебе оставаться сегодня вечером в театре. Не твоя смена убирать сцену! А если ты соглашаешься на подобные контакты из-за денег, то я могу взять тебя на полное содержание.

– Михал Петрович! – зловеще проговорила Надежда, открыв входную дверь.

– Ну?

– Да пошли вы!..

13. Учительница

Офицер Осокин, подследив дрожание ресниц и изменившееся дыхание, смотреть на Еву Николаевну перестал и очень внимательно стал листать документы на столе. Ева потянулась, улыбнулась Осокину, и у того задержалось с ударом сердце.

– Извини. Я отдохнула. Не хочешь прилечь?

– Нет. Я в порядке. Сейчас должна подъехать ваша бригада фактурщиков. Вы так переживаете, почему не поехали сами посмотреть эту квартиру?

– Я не оперативник. Я аналитик. Выезжаю на осмотр в исключительных случаях.

– А мне говорили, что вы начинали именно на оперативной работе в полиции.

– В милиции. Тогда была милиция. Я действительно работала некоторое время в отделе убийств и считала своим долгом лично увидеть место преступления. Осокин, у тебя нет ощущения необходимости беречь время и эмоции?

– Нет, – добросовестно прислушался к себе Осокин. Нахлынувшие на него в данный момент эмоции он кое-как пока прятал, но беречь не собирался. Наоборот, лихорадочно соображал, как бы потактичней их выразить. А о времени вообще не думал.

– Понятно. Старею, что ли… Сколько тебе лет?

– Двадцать… шесть, – прокашлялся Осокин. – Я умею делать взбадривающий массаж по тайской методике.

– Какое место надо массировать? – невинно поинтересовалась Ева.

– Плечи, – совсем смешался Осокин, – и это… шею. Еще за ушами.

– Поня-а-атно. Осокин, а почему ко мне приставили именно тебя?

– У меня, это самое… Связи налажены с военным ведомством, я с самого начала курировал это дело, как только к нам обратился профессор Дедов. Я и сейчас настаиваю на совместной разработке с военными. Они же заинтересованы больше нашего.

– Это точно. И смотри, что получается. Военные подготовили подложные пленки. Сколько?

– Точно не скажу.

– Ну а все-таки? Три? Четыре? Если учесть, что три пленки пропали – две при передачах и одна исчезла вместе с агентом разведки Кабуровым…

– Мы все-таки считаем причастной к этому работницу театра Булочкину.

– Мы – это?..

– Отдел внешней разведки и военная разведка.

– Еще есть пленки?

– Что?

– Я спрашиваю, есть еще подложные пленки? Я хочу их видеть.

– Минуточку, – задумался Осокин. – Я выясню, если это для вас так важно.

– Очень важно. Не «для вас», а для нас. Для разведки Службы, военной разведки и отдела внутренних расследований. Вперед, Осокин!

– Сейчас? – удивился офицер.

– А что мешает?

– Да нет, ничего. – Осокин, неуверенно потоптавшись, сел к компьютеру. Теперь Ева сидела совсем рядом – плечо в плечо. – Я должен набрать код, – он покосился на Еву и покраснел.

– Не переживай, код я могу набрать сама, я его знаю, вот только общаться со мной военные отказываются. Пожалуйста. – Чуть подтолкнув его плечом, Ева набрала код, и удивленный Осокин шепотом повторил знаки и буквы. Сделав запрос на информацию, Ева с удивлением посмотрела на табличку на экране.

– Это еще что?

– Они не будут общаться по связи. Только по телефону, – объяснил Осокин, доставая мобильный.

– Как это понимать?

– Дополнительная защита. Мой голос у них занесен в «бочку», на «бочке» стоит сигнализатор и расслаиватель звука, за десять секунд аппарат определяет, что говорю именно я.

– Ничего себе! И давно такая защита?

– С самого начала, как только они приняли участие в деле профессора Дедова.

– То есть как только они принялись за изготовление подложных пленок?

– Так точно. Звонить?

– И побыстрей!

Осокин минут пять ведет переговоры. Выключает телефон.

– Последняя пленка уничтожена.

– Когда? – Ева не удивлена.

– Три часа назад. Когда узнали о пропаже агента внешней разведки Кабурова, посещения театра решено было прекратить до полного выяснения обстоятельств. Военные решили, что пленка уже не понадобится, и уничтожили ее.

– Садись ближе, Осокин, я кое-что покажу. – Ева открывает на экране документы. – Внимательно смотри. Вот наша сегодняшняя ночь. В двадцать три часа пятьдесят восемь минут агент разведки Кушель нажал на своем телефоне кнопку срочного вызова. В ноль пятьдесят две мне поступил вызов уже после осмотра тел в квартире старшего лейтенанта Кушеля. Предварительный диагноз – отравление. Вот это лейтенант Кушель, если вы не знакомы. – Ева открывает следующую страницу. Худое тонкогубое лицо, длинный нос, внимательный взгляд. – В квартире агента Кушеля четыре трупа. Он, его напарник, сосед Кушеля и еще один напарник из «наружки». Вот оперативная съемка, так… Стол, карты, коньяк. – Ева прибавляет звук в колонках, и становится слышно тяжелое дыхание пожилого фактурщика, его самого не видно, только рука в перчатке осторожно берет бутылку, и кто-то рядом говорит: «Покер».

– Приблизительное время смерти с ноля часов до ноля пятнадцати, – читает на экране Осокин. – Это фактурщики передали, как только осмотрели тела. Что у вас завязано на времени?

– Вот это. – Ева открывает следующую страницу. – Это звонки агента Кушеля за последние пять часов. Меня интересует этот, в двадцать три ноль пять. Кушель звонил в отдел разработок и попросил изъять у военных последнюю подложную пленку для ее анализа. Поскольку он сам находился под домашним арестом в связи с расследованием исчезновения напарника, он попросил пленку эту отдать в отдел внутренних расследований, в научную лабораторию. Странно, да?

– Я пока ничего не улавливаю, – сознался Осокин.

– Ну как же, лейтенант? Кушель звонит в двадцать три ноль пять с просьбой изъять пленку. В двадцать три пятьдесят восемь он последней предсмертной судорогой нажимает кнопку на телефоне. Вот его рука, обрати внимание. Видишь?

– Ему стало очень плохо, он хотел вызвать «Скорую», – предположил Осокин.

– Или срочно попросить помощи, поняв, что его отравили. Или сказать, почему отравили!

– Ну, допустим, и что?

– А военные, получив запрос на подложную пленку, тут же ее уничтожили! Как это может быть?

– Да как угодно. Нестыковка, не дошло сообщение, и потом, там же приказывают совсем другие люди. Ева Николаевна, расскажите мне свою версию, а то я не совсем врубаюсь. У вас такой вид, как будто вы что-то поняли.

– Да, – кивнула Ева. – Две вещи. Первая – я связываю напрямую запрос агента Кушеля и его с напарником смерть. А это значит, что военные начали свою игру.

– Да они здесь никаким боком, – покачал головой Осокин. – Они же по нашей просьбе стали делать пленки! А что вы еще поняли? Номер два?

– Три офицера внешней разведки попросили защиты и подробного расследования в отделе внутренних расследований. В живых не осталось ни одного. Не осталось также материалов, заготовленных для передачи американцам военной разведкой. Вывод? Бодрящий массаж мне ты не сделаешь!

– Что? Почему? – опешил Осокин.

– Потому что я не позволю тебе стать сзади и положить руки мне на шею. Я тебе не доверяю.

Осокин вскочил, потом вдруг резко наклонился, поднял шпильку и протянул ее не глядя.

– Вы потеряли.

– Спасибо.

– Если я отойду от вас подальше, а вы не будете на меня смотреть… Извините, понимаете, у вас странный цвет глаз, он меня…

– Я понимаю. Я отвернулась.

– Спасибо. – Сделав несколько шагов по комнате, лейтенант успокоился и заговорил, глядя в стену: – Если это не просто отравление недоброкачественным спиртным, то ваше предположение должно предусматривать в квартире наличие еще одного человека. Там должен был находиться тот, кто отравил коньяк и подал его игрокам в карты. Пятый.

– Наша бригада уже перегнала всю съемку. Давай осмотрим квартиру в подробностях. – Ева развернулась к экрану.

– Это также предполагает, что человек этот либо должен был присутствовать в квартире с самого начала и получить приказ о ликвидации по телефону, либо, не находясь в квартире, получить приказ о ликвидации и войти в квартиру около двенадцати ночи.

– Очень интересно. – Ева прикусила губу, напряженно всматриваясь в экран. – Я ничего не нахожу. Черт! Придется ехать в квартиру. Хотя… В ванной кое-что есть. И вот это в кухне.

– Я ничего не вижу. – Подошедший сзади Осокин всматривается в экран.

Ева, резко развернувшись в кресле, подбивает ногами его ноги, и он с грохотом падает на пол.

– Не подходи сзади. – Она протягивает руку. – Отбил копчик?

– Боже мой, вы сумасшедшая!.. – Осокин с опаской косится на близкую ладонь и становится на четвереньки.

– Нет. Я в порядке. Просто не подходи сзади.

В комнату шумно ввалились фактурщики.

– Нашли следы пятого? – спросила их сразу Ева и улыбнулась, видя, как замолчавшие мужчины переглянулись.

– И шестого, непоседа ты наша! – Пожилой поставил на стол коробку с пиццей. – Потому и задержались. Пока отвезли все в лабораторию, пока прогнали экспресс-анализ на отпечатки. Был пятый, и был шестой! Хотели тебя порадовать, а ты уже в курсе. Главное, следы одного в кухне и в ванной. А вот другого только в одном месте.

– Он прокололся в туалете. – Второй фактурщик режет пиццу и раздвигает ножом куски. – Два смазанных отпечатка на держателе туалетной бумаги. Даже на сливной кнопке ничего нет, а на держателе есть.

– Значит, женщина в кухне отпечатки свои не вытирала. – Ева приближает на экране часть кухонного стола. Увеличивает. – Жена соседа? Знакомая Кушеля?

– Почему – женщина? – отойдя на безопасное расстояние, спрашивает Осокин.

– Вот. – В очерченной рамке увеличенный фрагмент: краешек раковины, часть стола, на нем – высокий тонкий стакан с еле заметным полукруглым пятном. – Это, если не ошибаюсь, губная помада?

– Точно. Яркая, специфический оттенок для брюнеток. – Пожилой фактурщик встал позади Евы. Он жует пиццу и роняет на пол крошки.

– Тот отпечаток в туалете мог быть старым?

– Скажу завтра, я не всемогущ. Но по жировой отслойке на первый взгляд – свежий. Нам повезло в каком-то смысле: хозяин тщательно убрал квартиру перед приемом гостей, везде протер пыль. Ну что, по домам? Результаты по вскрытию подвалят не раньше чем через сутки.

– Вы свободны, – кивает Ева. – Спасибо, что заехали.

– Да я подумал, что вы тут оголодали, вот, купил по дороге. – Фактурщик смотрит на оставшиеся два куска пиццы.

– Я сегодня не ем мучного, – улыбается Ева, заметив его взгляд.

– А я вообще не ем ночью, – сообщает Осокин.

– Придется нам в машине доесть, – быстро забирает коробку фактурщик. – Счастливо вам тут осматривать место преступления!

Шумно переговариваясь, они уходят. В наступившей тишине Осокин смотрит на Еву. Ева смотрит на Осокина.

– Я тут подумал, – говорит он, громко сглотнув, – вы, конечно, мне не доверяете, я понимаю, я сам долго привыкаю к новым знакомым, но есть такой вид массажа… Это можно спереди.

– Неужели? – Ева выключает компьютер.

– Массаж ступней, – решается Осокин.

– Ступней?! – Она поворачивается и смотрит, не мигая.

«Как ей это удается?»

Ева искренне удивлена, и хотя губа прикушена, чтобы не улыбаться, но брови подняты, она смотрит с пристальным интересом, и лейтенант Осокин тонет в фиолетовом тумане и дергается, заблудившись, когда густые ресницы медленно прикрывают ее глаза цвета слегка разбавленных чернил.

– Этот пистолет из коллекции человека, никогда не стрелявшего. У него все оружие, как он сам говорит, – произведение искусства. Итак. Пятиствольный капсюльный пистолет, сделанный во Франции в девятнадцатом веке. Обратите внимание на пять круглых стволов. Они вращаются на продольной центральной оси. Если посмотреть на пистолет анфас, то кажется, что вы заглядываете в цветок. Это ощущение усиливается еще и потому, что ось продлена и по центру стволов ввинчено металлическое копье-штык десяти сантиметров длиной. Окончание этого маленького штыка обработано в виде четырехгранной стрелы, и это также усиливает его сходство с пестиком цветка. Теперь посмотрим в профиль. На каждом стволе в пяти миллиметрах от дульного среза крепятся мушки. Вот это – плоский самовзводный курок, весьма оригинально выполненный и находящийся сверху. Против каждого ствола в специальном углублении стержень для капсюля. Рукоять изогнута и тонко гравирована. Она переходит в металлический корпус с изящной резьбой, а под ним держатель для пальца, составляющий с красиво загнутым спусковым крючком законченную композицию. И спусковой крючок, и держатель-ограничитель – плоские изогнутые полоски металла, совершенные в своем сочетании, как загнувшийся, причудливо удлиненный листок.

– А зачем этот пестик… штык? – спрашивает шепотом Марина.

– Чтобы сначала застрелить противника, а потом еще и заколоть его! – тут же реагирует Скворец.

– А он тяжелый?

– Килограмм. Калибр – тринадцать миллиметров. Со следующего урока мы перейдем к современному оружию. Я хочу, чтобы ощущение красоты оружия у вас не пропало, но этот пистолет со штыком, как никакой другой пистолет, устрашающе прямолинеен в своей красоте. Действительно, им можно и застрелить, и заколоть. Теперь подведем некоторые итоги. И у вас, и у меня есть некоторые долги. Не все сдают в срок сочинения, или эссе, как вам угодно.

– А вы еще не рассказали, как правильно застрелиться! – Это, конечно, Костя Вольский.

– Ты пропустил прошлое занятие, а мы отрабатывали массаж сердца при оказании первой помощи. Так вот, если ты сомневаешься в том, что можешь правильно отсчитать ребра и определить месторасположение сердца, то малокалиберным пистолетом в рот.

– А утонуть?

– Выдохнуть воздух, согнувшись, в течение пяти секунд, и нырнуть как можно глубже. Минуточку, тихо. Тихо, пожалуйста. Я хочу объяснить главное, для чего я вообще здесь. Я здесь для того, чтобы вы осознали свою уязвимость. Вы все – уязвимы, как бы самонадеянно вы ни думали обо всех своих удавшихся приколах и экспериментах с жизнью.

– Ну вы прямо как наши черепки! – возмущается Гвоздь. – Те тоже все время – побереги себя, не делай этого! Меня от них тошнит.

– Не волнуйся так, это просто гормоны, – успокаивает его Ева и пережидает грянувший хохот.

– А вот все говорят – гормоны, гормоны! Ну, выросли у меня усы, и что? Почему я из-за этого перестал понимать отца? – Коля Фетисов говорит тихо и серьезно.

– У меня небольшой опыт насчет усов, – улыбается Ева. – И со своим отцом я так мало виделась, что все его приезды становились праздником, было не до выяснения отношений. А потом он погиб, чем сразу же превратил себя в навеки любимого. Но, основываясь на некотором опыте воспитания своего старшего сына и лекциях моей подруги – психолога, я поняла следующее. Ты сначала перестал понимать себя, а потом отца. В твоем организме произошли изменения, в том числе и с психикой. Ты стал чужим себе. И все люди вокруг стали чужими. К себе ты кое-как привыкаешь, а к другим пока не хочешь. Тебе кажется, что тебя должны понимать с полуслова, что зловредный прыщ испортит тебе вечер, хорошо, чтобы его никто не заметил, а мамочка по пять раз на день советует, чем смазать. Ты катаешься на роликах по проезжей части, потому что это «клево», и все разговоры об опасности вызывают у тебя скуку. Еще ты завидуешь взобравшимся на вершину горы скалолазам, потому что это – правильное и нескучное времяпрепровождение. Еще хорошо жить в Африке и дружить со львами, купаться в водопаде и летать на дельтаплане.

– Да не хочу я летать на дельтаплане! – возмущается Коля.

– А я – хочу!

– А я летаю! И это клево!

– Да ладно, – усмехается хитро Скворец, – вы тоже, наверное, были еще та девочка! Небось всех птиц из рогатки перестреляли в детстве.

– Нет. К птицам я ничего не имею, хотя стреляю с пятнадцати лет. Научилась у отца. Но впервые осознала, что этим можно зарабатывать на жизнь, на последних курсах института.

– А что делать, если родители запрещают прыгать с парашюта?

– О, на это есть вполне определенный тест. Такой же, как с моей стрельбой. Определись, насколько твое новое экстремальное увлечение способно принести выгоду. Выгода – лучший детектор и для объясниловки родителям, и для самопознания.

– Да какая может быть выгода от катания на роликах?

– Самая минимальная – та, что ты развиваешь ноги и мышцы спины, разумеется, при условии, что катаешься в безопасных местах.

– А парашют?

– Особо выносливым и правильно ориентирующимся в воздухе и на местности прямая дорога в воздушный десант или в Службу спасения. И прошу учесть желающих летать девочек, что самые лучшие фотографы-топографы – женщины. Поймите! Только если вы сможете объяснить сами себе хотя бы примитивную выгоду вашего экстремала честно, по-деловому, а не просто на уровне «я хочу, потому что клево», вы сумеете осознанно управлять ситуацией и своими желаниями. А это – уже вполне определенные условия безопасности жизни.

– Да плевал я на выгоду, – заявляет Дима Кунц. – Должен быть праздник и для души!

– Душа, она хитрая. – Ева удивлена таким заявлением Кунца. – У нее праздники – вещь непредвиденная. И не всегда они бывают от экстаза пережитой бессмысленной опасности. Знаете, чем мы сейчас с вами занимаемся?

– Е-э-э-рун-дой! – кричит класс.

– Правильно. Уяснили. Второй день большую часть урока занимаемся ерундой. Я понимаю, вы просто хотите узнать обо мне побольше, а я – о вас. Но это действительно ерунда, потому что опыту – не учат. И это хорошо видно на примере ползунков, то есть только что научившихся ползать детей. Как только им сказать «не трогай – горячо!», они тут же хотят попробовать, чтобы выяснить, что это такое – горячо. Давайте-ка для пользы дела быстро пробежимся по непредвиденным ситуациям с вашими знакомыми, родными, близкими. Кто-нибудь кого-нибудь спасал?

– Я спасал свою тетку, когда она застряла рукой в батарее.

– Почему в батарее?

– Вытаскивала черепаху. Я сначала смазал руку вазелином, чтобы вытащить, а когда не смог, потому что она уже отекла, вызвал врачей и Службу спасения, а пока ждали, сорок минут рассказывал анекдоты и поил чаем.

– Браво, Мятушкин. Ты – Мятушкин, я правильно сказала?

– Я – Святогор Мятушкин.

– А где были твои родители в это время, Святогор?

– У меня нет родителей. Я с теткой живу и ее двумя детьми. Я ее еще один раз спасал, когда она хотела избавиться от ребенка.

– Что?!

– Нежелательная беременность, – вздыхает Мятушкин, – а что тут странного, это у женщин на каждом шагу.

– И как ты… Сколько лет твоей тете?

– Двадцать. Да запросто. Когда она стала кричать от вида крови, я вышел во двор и угнал машину нашего соседа с третьего этажа. Он только поставил на нее звуковой сигнал, так что для меня это было делом чести. Я изучил за год почти все звуковые сигналы и способы их нейтрализации. Потому что малые просыпались по нескольку раз за ночь от сирен. Первый этаж, – он пожимает плечами. – За семь минут вскрыл, она и не пикнула. Отвез свою дуру тетку в больницу…

– «Мицубиси-Монтеро» девяносто девятого года?

– Точно. Это машина соседа. А откуда вы знаете? – Мятушкин белозубо улыбается. – С соседом, правда, нехорошо вышло. Ему машину не отдавали, когда нашли, еще месяца три. Что-то там отрабатывали по преступлениям. А потому что кровь была на заднем сиденье. Это моя вина, сознаюсь. Не предусмотрел. А потому что спешил ведь! Сейчас вот отдали. Извиниться, что ли?

– Не стоит, – быстро говорит Ева.

– Не буду, – улыбается Мятушкин.

– Заткнись, Гор, – вдруг громко приказывает Костя Вольский. – А вы что, ему верите? Давно не слышал такого подробного трепа. Ну-ка, изобразите жалость и любопытство, спросите, где его родители, а после поинтересуйтесь, откуда у его тетушки к двадцати годам двое детей! Лучше заткнись, Гор, пока мы все не засахарились от жалости к тебе.

– Не приказывай мне, умник. Что хочу, то и говорю. Следи за своим языком. Меня зовут Святогор!

– Святогор… – Ева задумчиво осматривает невысокого русого паренька. – Ты пробовал наркотики когда-нибудь?

– Пробовал. Покурил пару раз. Мне не понравилось.

– А чем ты будешь заниматься после школы?

– Мне придется жениться, – вздыхает Святогор.

Класс хохочет.

– А потому что детей на кого бросишь? И тетка еще сама несмышленая. На ней придется и жениться. Заодно и вопрос с армией будет решен: с двумя малыми в армию не берут. А работа, она у меня уже есть.

– Это ты делаешь микросхемы нейтрализаторов по сигнализациям? – вздыхает Ева. – Три дубль вэ – точка – антиписк – тире – гор – точка – ру. Твой адрес в Интернете?

– Я этого не говорил. Но машину могу починить любую. Не пропаду.

– Подойди ко мне, Святогор Мятушкин.

Мятушкин, покосившись на одноклассников, неуверенно подошел.

Ева ласково поправила русые волосы и поцеловала его в макушку.

– Спасибо тебе, Мятушкин. Ты очень показательно все нам объяснил. Можешь называть меня на «ты».

– У-у-у-у! – гудит класс. – Ну, Мятушкин, ну, тихоня!

– Нет, – улыбается Мятушкин. – Не буду. Вы намного старше меня и больше умеете.

– За эту четверть у тебя зачет по безопасности жизни. Ты можешь совершенно спокойно прогуливать мои уроки. Звони, если будут проблемы.

– Ладно. А как насчет снайперской винтовки «Взломщик»? – спрашивает Мятушкин. – Реально ее посмотреть? Меня, собственно, интересует не сама винтовка, а электронный датчик учета скорости ветра.

Ева тащит в кабинет биологии резиновый мужской торс в натуральную величину с болтающейся головой. Рот у головы приоткрыт. На торс натыкается задумчиво прохаживающаяся по коридору Маргарита Францевна, вскрикивает и бледнеет.

– Что это такое?!

– Здравствуй, Маргарита. Это – муляж для отработки искусственного дыхания и массажа сердца. Одолжила на работе. Посмотри только, какой мужчина. – Ева устанавливает муляж на подоконнике и раскрывает створки грудины. – Если ему подуть в рот, вот эти «легкие» увеличатся в объеме. А это – сердце. Смотри, какие у меня ребята старательные. Сломали два ребра и свернули «пострадавшему» шею. Это было очень показательно. Отличный пример, когда излишнее усердие может стоить человеку жизни. Видите, Маргарита Францевна, я стараюсь.

– Ева Николаевна, ведите себя прилично.

– Что такое?

– Вы смотрите на меня насмешливо и издеваетесь.

– Ну, это вы зря. Какой у вас предмет? Кажется, «Человек и общество»?

– Я – историк, – с достоинством произносит Марго. – Веду в старших классах «Человек и общество».

– Ни за что бы не согласилась преподавать такое. Это в сто раз труднее языка или физики и в тысячу раз бессмысленнее, чем «Основы безопасности жизни».

– В вашей работе, Ева Николаевна, тоже есть элементы, несопоставимые с логикой и жизненным опытом. Я имею в виду вашу основную профессию.

– Какую именно?

– Вы – снайпер.

– Хорошо сказано, – кивает Ева, обхватывает муляж, потом, передумав, оставляет его и спрашивает в спину уходящей Марго: – Кто принес коньяк?

Марго оборачивается. На ее лице совершенно искреннее удивление.

– Куда?

– К Кушелю домой. Вам плохо, Маргарита Францевна? У меня с собой нашатырь. Я всегда ношу с собой. А на прошлом уроке мы с ребятами как раз отрабатывали оказание первой помощи потерявшему сознание человеку. Ну что, Марго, вынести тебя на воздух, уложить на земле, расстегнуть верхние пуговицы на платье?

– Это не я, – шепчет Марго, удержавшись за подоконник.

– Ясно, что не ты. Бутылку протерли основательно, а ты не вытерла свои отпечатки со стаканов. А на одном даже оставила следы губной помады. Откуда такая беспечность? Ты же должна знать, что твои отпечатки есть в банке данных Службы.

– Зачем? – шепотом.

– Для исключения их в ходе отработки места преступления. У всех работников Службы берут отпечатки.

– Я не… я не работник этой вашей Службы.

– Сколько трупов ты нашла?

– Где? – ноги Марго подкашиваются.

– Помогая органам, сколько ты нашла тел?

– Один… Одиннадцать.

– Ничего себе! Молодец. Ну вот, находишь ты труп, а специалисты потом отрабатывают это место по уликам. Отпечатки служащих должны быть исключены.

– Я не…

– Уже слышала. Ты не работник Службы.

– Нет! Я не помню, чтобы у меня брали отпечатки! – к Марго вернулся голос.

– Их взяли анонимно. Понимаешь, когда для раскрытия преступления пользуются услугами экстрасенсов или ясновидящих, то определяют процент их принадлежности. Ну, к примеру, когда ты первый раз находишь исчезнувшее тело, процент твоей принадлежности к этому преступлению почти сорок восемь. Когда второй, процент уменьшается. И так далее. Согласись, это разумно, хотя бы потому, что ты берешь за свои услуги бешеные деньги. Настолько большие, что Служба никогда не привлекала тебя к помощи при поиске рядовых пропавших.

– Да. Я всегда искала или агентов, или осведомителей.

– Настолько большие, что тебя можно сразу же заподозрить, как сторону заинтересованную.

– Да. Я знаю. Мне уже говорили всякие гадости и глупости, в том числе и предположения о моей заинтересованности сначала в смерти человека, а потом в обнаружении его исчезнувшего тела.

– Марго, если ликбез закончен, скажи, кто принес коньяк.

– Так… Подожди, я подумаю. – Она закрывает глаза и сдавливает указательными пальцами виски. – Высокий мужчина лет двадцати восьми – тридцати в кожаной куртке. Все. Я могу идти?

– Смешно. – Ева качает головой. – Ладно. Возьми, – она достает из сумки и протягивает Марго бумажку. – Школа – неподходящее место для таких бесед.

– Повестка? Меня вызывают на допрос? Подожди, я же ответила на твой вопрос, а больше ничего сказать не могу! Они встретили меня у театра, силой затащили в машину…

– Кто – они?

– Этот… Анатолий Кушель и его коллега по работе, хам необразованный. А я же всегда готова помочь, я всегда говорю правду. И им сказала, что они могут не дожить до завтрашнего дня. А они возбудились, говорят, до завтра осталось два часа или меньше, почему бы не проверить мои способности на практике. Повезли в квартиру, там было еще двое мужчин… Мне плохо, подожди… Только не эта гадость! – Марго задерживает руку Евы, когда та полезла за нашатырем. – Все было так грубо, так тяжело. Я сидела на кухне и резала колбасу… А минут за десять до полуночи мне стало плохо. Знакомые ощущения – тошнота, боль в глазах. Я просто выбежала в коридор, схватила свою одежду и – на лестницу. Я все время видела их перед глазами – как эти парни умирают – жесты, последнюю судорогу. Сосед Кушеля падает со стулом. Они еще были живы, а я видела это, как бесконечно прокручивающуюся пленку. Пять, десять раз одно и то же!

– Марго, – устало спрашивает Ева, – кто принес коньяк?

– Я уже сказала!

– Если ты видела мужчин мертвыми, то должна знать, кто принес коньяк.

– Это мог сделать только тот, высокий, в кожаной куртке. Он попался мне навстречу на лестнице. На улице я вспомнила, что не захлопнула дверь в квартиру, – совсем тихо говорит Марго, потом с отчаянием хватает Еву за руку. – Я так старалась уйти тихо, не хлопнуть!

– Не кричи, – освобождает руку Ева. – Ответь, пожалуйста, коротко и ясно. Зачем Кушель и его напарник тебя встретили?

– Они хотели, чтобы я помогла найти их сослуживца.

Ева задумывается.

– Ты знаешь, где он?

– Вы все, оставьте меня в покое!

– Зачем же они повезли тебя с собой? Странно получается.

– Они мне угрожали. Они сказали, что если я не покажу им, где тело, то с утра буду сидеть… как это называется? В месте предварительного заключения!

– То есть у тебя были все основания предложить им отравленного коньячку, – улыбается Ева. – Эй, подожди, я пошутила. – Она подхватывает пошатнувшуюся Марго и хлопает ее по щекам. – Марго, – шепчет Ева в близкое маленькое ухо в завихрении пушистых кудряшек, – ты позвонила в Службу и узнала номер телефона Кушеля. А Кушель находился к этому времени под домашним арестом. Знаешь, что это такое? Поскольку он с напарником находится под следствием, его телефон прослушивается. Или ты была в курсе, или вообще всегда очень осторожна, но говорить на его мобильный не стала и потребовала, чтобы он перезвонил тебе из автомата. Получается, что это ты назначила встречу, Марго.

– Оставь меня в покое! – Марго закрывает лицо ладонями, готовясь к мокрой истерике.

– Я тебе верю. – Ева забирает мужской торс с подоконника, обхватывая его сзади. – Если это ты принесла бутылку коньяку, то почему так глупо оставила отпечатки на кухне? Но если ты не говоришь, кто этот человек, лишь для того, чтобы его шантажировать, то не советую этого делать.

– Я встретила мужчину на лестнице! В кожаной куртке! Куртка была расстегнута, он спешил – перескакивал через две ступеньки, во внутреннем кармане у него была плоская небольшая бутылка с завинчивающейся желтой пробкой! От него пахло одеколоном и собачьим дерьмом! Одеколон редкий – «Прощай, оружие!». Все! Подожди. Я знала, что они умрут. Я знала, что они умрут до полуночи. Я видела заранее, господи… как бы это объяснить? Я видела заранее все их последние моменты и эту бутылку!.. Но когда мы пришли в квартиру, там было только пиво и водка – никакого коньяка! И мне стало страшно.

– Если ты видела заранее, как эти ребята умрут, то ты видела и человека, который их убьет?

– Да нет же! Заранее я вижу только обреченных, и даже если вокруг них находится целая толпа, я вижу только их, причем изнутри, как будто они смотрят сами на себя, это трудно объяснить! Я сидела на кухне. Я посчитала мужчин – четверо. Я поняла, что сейчас придет убийца, а так как он совершенно не был помечен смертью на ближайшие дни, я его не вижу! Но он бы не оставил свидетеля в живых! Вот я и побежала на лестницу.

– А что ты делала, когда выбежала из подъезда? – Ева выглянула из-за резинового плеча и вдруг увидела, как Марго покраснела – кровь прилила даже к ушам.

– Я? Мне стало плохо, я присела за углом… Давление подскочило. А потом я пошла по дороге, пока не подъехала тыква.

– Тыква?

– Да. Такси, в смысле. Желтое такси. Все! Я больше не могу разговаривать. – Она прижала ладони к щекам и быстро пошла по коридору.

– У вас сейчас сердце вывалится, – сказал кто-то рядом. Ева не видела кто. Она нащупала створки груди муляжа и закрыла их.

14. Балерина

На репетиции оркестра Надежда заснула. Она сидела в оркестровой яме, позади дирижера, на полу, и долго потом не могла понять, как ей вообще удалось заснуть под жуткую какофонию все время повторяющихся «начал» и «середин последнего акта».

Вечером давали «Годунова».

К двенадцати дня Надежда решила взбодриться кофейком, но мастер окликнул ее, на цыпочках пробирающуюся между костюмных стоек к выходу.

– Балерина, это к тебе!

Выпрямившаяся Надежда разглядела у его стола, ярко освещенного лампой в огромном полутемном помещении, двоих в штатском. Знакомого худого среди них не было. Эти были совсем молоденькие. Надежда про себя послала мастера в грязную задницу дохлой гориллы и вышла, волоча ноги.

Сначала ей предложили ознакомиться с предписанием и сунули в лицо бумагу из тонкой прозрачной папки. Надежда таращила глаза и честно пыталась понять, что там написано, но глаза притягивались двумя устрашающими печатями внизу. Оказывается, по этой бумаге, представителям Службы в лице… разрешено осмотреть рабочее место Булочкиной Н.Н. Да запросто! Надежда широким жестом обвела огромное пространство со стойками, а мастер под большой лампой кивками головы подтвердил: да, это все – ее рабочее место.

– А где конкретно стол? – поинтересовались служивые.

– Вот вам конкретно стол, – кивнул мастер. – А вот конкретно костюмы, в натуре, которые она без базара должна осмотреть на предмет повреждений и заранее подготовить на отдельную стойку, чисто по сегодняшнему спектаклю.

– Леон, ты только не волнуйся, – забеспокоилась Надежда, видя, как краснеет лицо мастера.

– А чего мне волноваться? Смотри, какие молодые да исполнительные ребята. Главное в их деле – чистоплотность, хотя они ее понимают, как чисто – массу на чисто – объем.

Задумчиво выслушав все это, агенты Службы поинтересовались, не собирается ли мастер чинить им препятствия при осмотре.

Леон развел руками. Когда стол был осмотрен со всех сторон, перед тем как заглянуть под столешницу, один агент долго осматривался, потом взял со стола мастера газету, постелил на пол и только после этого стал на газету коленками – началось ощупывание. Каждый сантиметр стола был ощупан, ножки простуканы, места креплений ножек изучены в подробностях с фонариком, после чего агенты впали в оцепенение обдумывания. Они осмотрели помещение со стойками, переглянулись.

– Что, личный досмотр? – поняла Надежда. – Куда пойдем? Ваши коллеги для этого всегда вели меня в кабинет помрежа.

Один из агентов ушел искать Михаила Петровича, второй остался для наблюдения за объектом обыска.

В кабинете Надежда привычно разделась догола, сама повернулась к сидящим за столом помрежа агентам спиной и наклонилась. Агенты задумчиво потупились. Бледный Михаил Петрович потребовал дать ему немедленно телефон их руководства и тут же был силой усажен на стул, чтобы не мешал ощупывать одежду, сброшенную Надеждой на пол. Помреж, застывший было в столбняке возмущения, очнулся, накинул на Надежду свой пиджак, после чего, пока один агент заканчивал ощупывание джинсов, второй осмотрел и пиджак, не снимая его, правда, с дрожащей девушки.

Наденька оделась. Помреж, когда попал наконец руками в рукава отданного ему пиджака, потребовал предписание, которое изучал с маниакальной медлительностью и тщательностью минут двадцать. Агенты терпеливо ждали, разглядывая афиши на стенах. Потом предписание аккуратно засунули в папку, вытащили другую бумажку и поинтересовались:

– Михаил Петрович К. – это вы? Тогда ознакомьтесь, пожалуйста, с разрешением на обыск вашей квартиры. Поймите правильно, никаким боком вы у нас не проходите, но уже несколько дней подряд вы входите в тесный контакт с наблюдаемой и предоставляете в ее распоряжение свою квартиру. Так что… Валидольчик или валерьянки?

Еще Михаилу Петровичу стоило иметь в виду, что если и в его квартире предмет поиска не будет найден, то в ближайшие дни агенты Службы будут вынуждены осмотреть все помещения в театре с металлоискателем. Все! И во время, удобное агентам. Независимо от распорядка дня в театре.

Михаил Петрович, катая во рту валидол, заявил, что в данный момент он находится на рабочем месте и покидать его не собирается, на металлоискатель плевал с высокой колокольни, тем более что в театре металла всякого – завались, год можно рыться. А вот если по их вине сорвется спектакль, то он напишет жалобу министру культуры. Тогда ему было предложено во избежание повреждений двери и замков отдать ключи от квартиры, которые после осмотра будут ему привезены на рабочее место. Помреж встал, удержал повелительным движением руки кинувшуюся было к нему Надежду и сказал, что он поедет и со всем разберется.

– По закону, – заявил он на лестнице, – вы должны объяснить человеку, подвергающемуся обыску, что именно ищете. На вашей бумажке стоит вверху номер дела и отдел Службы, который это дело ведет. Но нигде не написано, что именно вы ищете, раздевая ее каждый день.

– Да! – прорезался голос и у Надежды. – Может, эта ерунда какая, может, я ее сама добровольно вам отдам!

Агенты остановились и задумались. Потом достали телефоны.

– А можно и мне позвонить, у меня вот тут есть карточка работницы вашей Службы, она ее дала и разрешила звонить?! – возбудилась Надежда. – В прошлый раз я сама ей показала, где нашла костюм!

Ее отстранили подальше властным жестом, но на карточку Е. Н. Кургановой посмотрели внимательно. Дозвонившийся агент отошел на пару шагов, доложил, что он звонит из театра по делу Коупа, можно ли провести с объектом наблюдения Булочкиной Н. Н. доверительную беседу? «Так точно. Понял. Так точно». – Он убрал телефон и показал жестом идти к выходу.

– Только после всех предписанных обысков, – объяснил он.

– А подробней всего у нас объясняют, чего надо, вообще после задержания! – хохотнул другой.

Отчаявшаяся Надежда шла за помрежем и его сопровождающими до дверей служебного входа. Потом она потыркалась по театру и набрела на лихо размахивающую в вестибюле шваброй Кошелку.

– Ох, Надежда, и невезучая ты. Опять в кабинет водили? И чего они к тебе прискрыбались? Нашли, на кого скинуть все, да? Думают, как ты сирота, так никто и не заявит, если что с тобой случится?

– Господи, – Надежда сползла по стене на пол и обхватила голову руками, – что делать? Как же я устала!

– Их можно нейтрализовать только гласностью! – заявила Кошелка. – Как только хоть одна газета напечатает компромат, они тут же перестанут тебя таскать в кабинет. Так что, если ты чего знаешь, – иди в газету. Выбери, какую посерьезней, и иди. Слушай, а ты с нашим Петровичем серьезно или просто для разврата?

– Дура ты, Кошелка!

– Я-то дура, только меня, дуру, не раздевают догола каждый день в кабинетах! Так что послушай дуру. Если стащила чего, выбрось, а если обнаружила компромат, отдай в газету. Сразу прекратятся все обыски.

15. Учительница

– Какие у тебя возникают ассоциации, когда ты слышишь «массаж ступней»?

– Ну-у-у, – задумалась Далила. – Тарантино, твист, наркотики, укол в сердце и обритый налысо Брюс Уиллис.

– И это все – «массаж ступней»? – поразилась Ева. – Ничего себе, а что я пропустила?

– Ты не смотришь фильмы.

– То есть если человек предлагает тебе помассировать ступни, то это значит?..

– Ох, я не могу объяснить подробно, в фильме это разжевывают минут двадцать. Ну, короче, это связано с чем-то сугубо интимным и эротическим. За массаж ступней, если я правильно помню, нужно выбрасывать в окно с двадцатого этажа. Проблемы с подрастающим поколением?

– Нет, но…

– Но ты чувствуешь себя отсталой. Как будто что-то пропустила, все смеются, а ты не слышала начало анекдота? Давай уже достанем, он так пахнет!

Ева задумчиво смотрит сквозь стекло духовки на пирог.

– Рано. Я не чувствую себя отсталой. Просто мне еще никто не предлагал на второй день знакомства сделать массаж ступней. У меня это вызывает чувство неполноценности, как будто что-то не так с моей походкой или с ногами!

– Ах, это! С тобой все ясно.

– Что тебе ясно?

– Ясно, что человек сначала предлагал что-то совершенно понятное и приличное, но ты его отшила, и он в отчаянии… Я его знаю?

– Нет. – Ева выключает духовку. – Черт с ним, с этим массажем. Давай, что у тебя есть по родителям.

– Родители Кости Вольского. Одногодки. Классический брак по необходимости: девушка забеременела на четвертом курсе от однокурсника. Вход в профессорскую семью для мальчика из Подмосковья был трудноват, количество незнакомых приборов за обеденным столом угнетало его до глупого противостояния. Но глава семьи, то есть дед-профессор, достиг с молодыми взаимопонимания, когда купил им отдельное жилье, потребовав взамен предоставить льготы при воспитании внука. Он помог и дочке и зятю материально, делал все, чтобы они завязли по уши в науке, – аспирантура, диссертация у каждого, хорошее место зятю в научном центре и кафедра дочери. А сам потихоньку переселил к себе внука, обеспечив ему сначала няню, потом воспитателя и учителей на дом с пяти лет. Занятые наукой родители иногда делали попытки восстановления полноценной семьи и даже пытались спорить с дедом о методах воспитания, но, когда мальчик стал просить разрешения выйти из-за стола по-французски, а «Алису в стране чудес» цитировал по-английски, они сдались.

– Ты с ними говорила?

– Я все сделала, как ты велела. Я провела показательные психологические тесты, выслушала их жалобы на возникшие в связи с «плохим поведением профессора» неприятности и ограничения по перемещениям за границу. Поинтересовалась, не повлияла ли ситуация с задержанием дедушки и последующая жизнь под надзором на прочность их семейных отношений, и выслушала длительнейшие уверения, что с их браком все в порядке. Хотя, по всем показателям, брак давно условен, вернее, это то, что называют свободным браком. Мужу разрешено иногда «оттягиваться» на стороне, а жене – проводить отпуск одной и ничего потом не рассказывать. Последние пять лет юноша из Подмосковья стал вести жизнь довольно расточительную, а профессорская дочка серьезно увлеклась спиртным. И еще. Не знаю, нужна ли тебе эта информация, но у меня сложилось впечатление, что они избегают контактов с собственным сыном. Можно даже сказать, что они его побаиваются.

– Отвыкли?

– Не то. Это не защита от возможных неприятностей со стороны подростка, выросшего с дедом. Это уважительная боязнь. Они биологи и о сыне иногда говорят словно о редком, вдруг появившемся виде, выжившем вопреки всем показателям и теперь распространяющемся с устрашающей быстротой.

– Как отнеслись они к предложенной беседе с психологом? – Ева достала пирог и накрыла его салфеткой.

– С естественностью людей богатых, у которых в представление о правильном образе жизни, кроме здорового питания, кортов и сауны, входят еще и профилактические посещения дантиста и психолога. Я тут подготовила отчет, как ты просила. Если в двух словах, то тест на криминальную инициативную активность у этой пары отрицательный. Они не нарушат закон, потому что категорически сытые и ценят установившийся быт и окружение.

– Ладно, – вздохнула Ева, – вопрос о вдруг да выжившем вопреки всему этому благополучию юношеском авантюризме я тебе задавать не буду. Никакой авантюризм не выживет при условии исполнения всех желаний. Давай – по мальчику.

– Сын, в отличие от родителей, личность более сложная. Он с детства был полностью обеспечен, поэтому для него обеспеченность – это не то, к чему нужно в жизни стремиться. Хочу тебе сказать, что выросло новое поколение – поколение обеспеченного детства. Они более устоявшиеся, чем молодежь, только мечтающая о богатстве. Настолько более, что с царской снисходительностью проживут и в нищете, они приспосабливаемы, как действительно редкий вид. Их не привлекает существование рядом с себе подобными в богатых странах, предопределенно скучных в своей правильности и законопослушности. Побывав за границей множество раз, к восемнадцати годам они хотят учиться там, а работать и жить здесь, в России. Это тип золотой молодежи, которая считает лучшим оттягом в жизни преодоление трудностей. Физически здоровы, хорошо образованны, к пятнадцати годам уже знают, чего хотят.

– Чего же они хотят? – улыбнулась Ева. – Только не говори, что они хотят стать созерцателями!

– Да Кешка от неустроенного своего детства с матерью-одиночкой впадает в крайности, это у него такая защита от ужаса надвигающегося мира взрослых. Он, видите ли, созерцает, ни во что не вмешивается, ничего не делает, только копит в себе эмоции. Костя Вольский не созерцатель, он собрался по меньшей мере переделать мир под себя и себе подобных. На вопрос, что самое ценное есть сейчас у человечества, вот, пожалуйста, – «способы передачи и употребления информации». Люди делятся на «творцов», «исполнителей» и «посредников между творцами и исполнителями».

– Бедный Кешка, – вздохнула Ева, – в мире Кости Вольского нет места созерцателям.

– В инциденте с учителем физики и крышей школы Костя сознается, что вел себя глупо, но с полным отсутствием логики во многом винит деда, который отказался помочь.

– Да его дед тогда лежал после инфаркта.

– У меня здесь со слов Кости записано, что дед отказался походатайствовать об увольнении учителя. Он выразил уверенность, что его внук достаточно умен, чтобы решать свои проблемы сам, если это не проблемы денег. Костя с большой неохотой в двух словах объяснил суть конфликта. Учитель на уроке выразился пренебрежительно и даже с достаточной долей презрения о людях, производящих оружие массового истребления. Костя возразил, что все это – только игра. Когда страны объединятся и границы станут условными, войны все равно сохранятся, например, религиозные. Потому что, с его точки зрения, развитие человечества – это развитие оружия и главные игры человечества – это войны. Учитель указал всем в классе на глупость Кости. По его мнению, говорить о войне с почтением может только человек, никогда в войне не участвовавший и собирающийся избежать армии любой ценой. Костя написал заявление на имя директора школы.

– Оно у меня есть, – полезла в сумку Ева. – Я отксерила. Так… «Прошу уволить учителя физики Фикуса К. П. за пренебрежительное отношение к предмету, который он преподает. За отсутствие здоровой логики, унижение отечественных достижений в области создания военных технологий и полную бесперспективность его представления о развитии науки вообще. Такой преподаватель не может в полной мере внушить ученикам уважительного отношения к науке. Человек, с раздражительной ненавистью отзывающийся о достижениях Эйнштейна и Нильса Бора, не может не то что привить любовь к физике, но даже требовать к ней просто уважительного отношения при поверхностном изучении». И так далее, еще на полстраницы. Странный слог.

– Это компьютерная компоновка. Открываешь файл, нажимаешь задание – к примеру, написать заявление с претензией. Тебе предлагается несколько стилей – сугубо деловой, жалоба и так далее. А потом предлагается образовательный уровень. Костя выбрал «высшее образование» и «заявление с предложениями выйти из спорной ситуации», особенности – «обоснованный нажим с определениями конкретных требований». А чего ты глаза вытаращила? Ты же не выезжаешь иногда на место преступления. Твой подчиненный таскает с собой профессиональную видеокамеру и перегоняет с места событий напрямую все изображение с нее на компьютер. А ты сидишь у монитора и нажимаешь клавиши. Увеличиваешь или отдаляешь обзор, делаешь тут же снимки. А Костя всего лишь пользуется в Интернете обзором стилей, отработанных стилистами-психологами по деловой переписке. Скоро без этого железа люди не смогут существовать вообще. – Далила кивнула на ноутбук, лежащий на кухонном столе, рядом с пирогом, истекающим ароматом печеных яблок. – Кешка опаздывает, – покосилась она на часы на стене.

– Он сказал, что заберет близнецов. Потащит их, конечно, пешком. Через десять минут будут.

– Ты ведешь дело об этом больном раком американце, которого наши службы арестовали и держат в заключении?

– Вроде того. Я веду дело об исчезновении агента разведки в Театре оперы и балета. Не смешно.

– Судя по газетным объяснениям, наш президент человек трудный и закомплексованый, – заявляет Далила и добавляет: – Это я говорю как психолог.

– И что ты имеешь к президенту как психолог?

– В одной газете прошло сообщение, что американские власти официально обратились к руководству России с просьбой отпустить Коупа как больного человека из страны, не имеющей возможности создать ему необходимые условия содержания. Ничего, кроме дополнительного обследования Коупа врачами, они не добились. Тогда за американца попросило частное лицо.

– Откуда ты это знаешь? – напряглась Ева.

– Да из тех же газет! И реакция президента на эту просьбу говорит именно о его закомплексованности. Теперь он Коупа навряд ли отпустит, чтобы не поползли слухи. Он считает, что не может в силу своей должности выполнять просьбы частных лиц. Вот если к нему обратится какой-нибудь комитет! Да что я тебе объясняю, он же, так сказать, почти твой коллега! Разве твои коллеги, занимающие высокие посты в Службе, не боятся открытых одолжений кому-то? Потихоньку, чтобы никто и никогда, это можно. Еще можно – по-семейному. В нем не умолкает метроном ответственности, раскачанный присягой и долгом. Отсюда и комплексы безупречности поведения, уничтожение на корню малейших слухов, закрытость образа, никакого допуска в прошлое и личную жизнь и почти детская компрометирующая растерянность и обида, глупые и двусмысленные ответы на простые вопросы.

– Это ты все наработала из газет? – Ева поражена. – Ну, психолог, я от тебя такого не ожидала! Да наша пресса создаст какой угодно образ и охватит тебя своей навязанной реальностью за несколько дней! Они же все говорят только то, что предопределено политически!

– Я внимательно отслеживаю все его выступления по телевизору. Никогда не видела более закомплексованного и испуганного начальника.

В квартиру шумно ввалились дети.

– Пирог! – угадал Сережа.

– С яблоками! – поддержала маленькая Ева.

– Раздевайтесь быстрей, – Далила включила чайник, – заждались уже.

– Кеша, – спрашивает Ева, развешивая детские вещи, – что тебе приходит на ум, когда говорят «массаж ступней»?

– Да это уже старье! Ну, там музыка ничего себе, клевый негр и карманные часы в заднице. Хватит?

– Хватит, пожалуй.

– Ты отстала. Тарантино иссяк. Если хочешь уписаться от хохота, посмотри «Танцующую в темноте». Все – или смеются, или блюют. Я думаю, что ты, как специалист по преступлениям, будешь хохотать. А вообще, твой возраст смотрит сейчас торчок «Между ног». Рекомендую.

– Какой еще торчок между ног? – Оторопевшая Ева идет за ним в ванную.

– Фильм называется – «Между ног».

– А ты? Что смотришь ты?

– Мне смотреть придуманную реальность некогда. Разобраться бы с запоминанием настоящих моментов существующей!

– Но ты же читаешь сказки. – Ева выглядывает на Далилу, разрезающую пирог на кухне, и понижает голос.

– Какие еще сказки? – Кеша искренне удивлен.

– Сказки для взрослых. Такие как раз и писал Боккаччо.

– А вот вмешательство в личную жизнь!.. – возмутился было Кеша.

– А у созерцателей не может быть личной жизни, – перебивает Ева. – И если ты такой целеустремленный, застилай свою постель сам, не проси близнецов! Им понравились картинки, и они с полным знанием дела решили потащить книгу с собой в сад.

– Ну, в общем, ты права, конечно… – Кеша задумчиво вытирает руки. – Но я же еще не совсем созерцатель. Я еще только учусь.

В пять сорок Ева была приглашена на комиссию. Поднявшись на второй этаж в кабинет Кошмара, она была удивлена количеством присутствующих. Человек двенадцать! Кроме своего начальника, она знала хорошо полковника Кнура, семейную пару аналитиков («сказочников», как они себя назвали) – Зою и Аркадия Федан и специалиста по массажу Осокина. Остальные были ей незнакомы. В мужском обществе, кроме Зои, которая ответила на кивок Евы холодным взглядом, яркими костюмами выделялись две женщины. Ева, скрывая любопытство, старалась осторожно присмотреться и определить для себя уровень их подготовки при явном переборе с макияжем, но уже через десять минут беседы потеряла к женщинам всякий интерес: секретарши-делопроизводительницы, хотя и в военном чине.

Полковник Кошмар в двух словах объяснил создавшуюся ситуацию: он начал расследование по собственному почину, поскольку к нему анонимно обратились агенты внешней разведки, обнаружив в выполняемом ими задании странные сложности. Но потом, после исчезновения одного из офицеров, участие отдела внутренних расследований в деле Коупа было определено приказом по Службе.

Один из военных потребовал объяснить, что это были за сложности. Кошмар, понуро уставившись на лист бумаги перед собой, монотонным голосом выдал информацию о пропаже в ходе ареста Коупа заготовленной военными пленки и появлении пленки с подлинными материалами по ракете «Штурм».

– При повторной встрече в театре агента разведки Службы и неизвестного, одетого в соответствии с установкой пароля, подложная пленка, переданная неизвестному, пропадает, сам он обнаруживается мертвым и при нем – пленка с подлинными чертежами.

Совсем обессилев, Кошмар по ходу дела интересуется, сколько вообще подложных пленок было заготовлено. Встает еще один военный чин и, твердо глядя в глаза Кошмару, заявляет:

– Три!

Ева наклоняется и смотрит вдоль стола на полковника Кнура из внешней разведки. Кнур сидит от нее через четыре человека, замечает Еву и подмигивает.

Кошмар просит уже голосом умирающего, чтобы руководитель отдела внешней разведки Кнур сказал, сколько же было в работе подложных пленок. Кнур бодро и громко говорит:

– Не меньше четырех! Но последняя была уничтожена сегодня ночью, как только находящийся под домашним арестом офицер внешней разведки сделал по телефону запрос и попросил о передаче этой пленки на изучение в отдел внутренних расследований.

Военные взволновались. Они захотели лично услышать эту информацию от офицера, сделавшего запрос. Офицер мертв? Предположительно – отравление? Какая досада. В негромком гуле голосов переговаривающихся военных Ева улавливает и сожаление, и досаду, и ностальгические воспоминания о временах строгого контроля над коньячно-водочной продукцией. Невысокий военный с одутловатым красным лицом тихо говорить отвык, мощным раскатистым голосом, со знанием дела, он «шепчет» своему коллеге рядом:

– А коньяк подделывают на чае!

Ева поворачивается и смотрит на полковника Кошмара рядом с ней. Кошмар поворачивает уставшее лицо с полузакрытыми сонными глазами и смотрит на нее.

– Кто передал военным отчет о месте происшествия? – спрашивает Ева, стараясь не шевелить губами.

Кошмар медленно качает головой:

– Никто. Закрытая информация до результатов всех анализов и отработки отпечатков пальцев. – Он поднимает руку, призывая к вниманию, и интересуется, кто в военной разведке отвечал за поступившие вчера вечером запросы.

Встает одна из женщин. Впечатывая каблучки в ковер и прилично опустив глаза, она подходит к Кошмару и кладет перед ним лист бумаги, окинув сидящую рядом Еву хищным взглядом.

– Здесь написано, – вздыхает Кошмар, – что дежуривший вчера вечером офицер принял запрос старшего лейтенанта Кушеля по телефону, передал его в бригаду разработчиков информации по делу Коупа. Бригада разработчиков к этому времени уже получила приказ об уничтожении последней подложной пленки и задерживаться с выполнением приказа могла только в случае «другого приказа про отставку»… предыдущего, да, тут так написано. По-моему, что-то с падежами и окончаниями не то, но по смыслу все понятно.

Военные предлагают времени зря не тратить, потому что все и так понятно. Шпиона Коупа посадить в тюрьму с конфискацией имущества. Расследование пропаж подложных пленок закрыть, потому что они пропали явно в результате преступной беспечности агентов внешней разведки, потерявших их в ходе проведения операции, хотя, конечно, о мертвых…

– Разрешите сейчас провести просмотр пленок. Так называемых подлинных, – встает Ева.

– Курганова Ева Николаевна, аналитик отдела внутренних расследований, – покопавшись в бумагах, громко представляет Еву своим подчиненным полковник из оборонки. – По мнению Евы Николаевны, мы должны сейчас потратить по крайней мере около часа на рассматривание пленок с информацией, в которой могут разобраться только специалисты определенного профиля. А вот тут у меня есть отчет об этой самой информации. Отчет написан учеными, если не ошибаюсь, именно отдел полковника Кошмара этих ученых и привлек для анализа данных на пленке и выяснения, насколько эти данные представляют секретную и государственно важную информацию. И в этом отчете ясно написано, что информация на пленках является особо секретной и передача ее представителю другой державы должна рассматриваться как преступление перед государством и нарушение его интересов.

– Мы с удовольствием бы все это обсудили с очаровательным аналитиком, – не сдается военный, – если бы было с чем сравнивать! Ведь зажигалки с подложными пленками исчезли, как же можно делать выводы? Прошу аналитика Курганову высказываться строго по существу.

– Есть по существу. Выводы делать рано, но некоторые несоответствия мною замечены. Так называемая «подлинная информация» на пленках, изъятых у Коупа при задержании и у неизвестного, погибшего в театре после обмена зажигалками, все-таки отличается от полученной мною из научной лаборатории непосредственно от разработчиков ракеты. Посмотрите, пожалуйста, страницу восемь предварительного отчета. Ученая комиссия подтвердила, что информация на «подлинных» пленках заключает в себе детальную разработку самоуничтожающихся узлов и формулы топлива. А в отчете по последним разработкам из лаборатории некоторые формулы и схемы отсутствуют. Если предположить, что на пленках самая полная информация о торпеде, то отсутствие документации и отчета о ней в лаборатории ставит расследование просто в тупик.

– Внутри самой лаборатории могла быть засекреченность? – оживился полковник Кнур.

– Даже если представить, что кто-то довел разработки ракеты до совершенного уровня и спрятал эту информацию как засекреченную, то почему она всплыла на пленках, которые у нас в деле проходят в качестве подлинных? Отсутствие логики, как вы меня когда-то учили, – кивнула Ева Кнуру, – является сигналом об опасности.

Военные попросили выразиться поконкретней.

– Не могу, – пожала плечами Ева. – Не могу представить себе, что кто-то в лаборатории под руководством профессора Дедова тайком от сослуживцев, без отчетности довел изобретение ракеты до ума, а потом именно эту информацию решил продать американскому шпиону. Эта группа не может состоять из двух-трех человек. На странице девять по моей просьбе приведен список ученых, лаборантов, консультантов по производству ракеты. Шестнадцать человек, не считая участвующих в промышленных разработках. Топливом, например, занимаются шестеро только по отчетам. Трудно представить, что кто-то один крадет групповую разработку. Трудно также представить, что при этом он уничтожает в лаборатории всяческую отчетность по этой разработке. У меня пока все.

Лейтенант Осокин вкратце описал карьеру Эдварда Коупа. Военная деятельность, потом – дипломатическая, потом вдруг – научная. Лейтенант указал, что наукой Коуп решил заняться три года назад, совместил научные разработки с коммерческой деятельностью, в Россию приехал уже как финансовый представитель американской фирмы, готовой подписать с Министерством обороны договор о финансировании некоторых видов разработок военного оружия. И договор этот был подписан. На миллион долларов. Но деньги деньгами, а в тайны изготовления «Штурма» американец, по мнению докладчика, соваться не имел права.

Представитель военных привел цифры упущенной выгоды, если бы разработка ракеты попала к американцам, особенно учитывая количество уже подписанных на нее договоров о продаже.

Полковник Кнур сообщил, как продвигается дело с поисками одного пропавшего офицера и расследование гибели троих ребят из его отдела. Откровенно загрустив лицом, заметил, что личность убитого в театре не установлена, работа ведется, его отдел обратился за помощью в розыске к Интерполу.

– У меня вопрос к руководителю отдела внешней разведки, – подняла руку Ева.

А все вопросы, тут же взволновались военные, аналитик отдела внутренних расследований и руководитель разведки могут обсудить, не тратя время других специалистов. И если полковник Кошмар со своими подчиненными будут продолжать копаться в деле после приговора суда Коупу, значит, слухи о мобильности и самых лучших аналитиках отдела внутренних расследований сильно преувеличены. Да, подтвердили они, именно о сроках и идет речь. Хватит тратить деньги налогоплательщиков на внутриусобную возню в Службе. Управление делами президента считает, что дело Коупа должно быть закрыто после приговора суда.

После этого заявления военные дружно встали, считая заседание комиссии законченным.

Остальные присутствующие остались на своих местах. Когда военные покинули зал, Кнур подсел к Еве с готовностью ответить на все ее вопросы.

– Как жизнь вообще? – спросил он, разглядывая женщину вблизи. – Короткие юбки, высокие каблуки, оружие за поясом, и как высшее проявление самонадеянности – никакой косметики. Осторожно, Ева Николаевна, не поддавайтесь привычкам, предсказуемые люди более уязвимы. Чаще меняйтесь!

– У меня губы накрашены и брови подведены, так что ваше замечание об отсутствии косметики принимаю как комплимент правильного ее употребления. А что касается перемен, я и тут стараюсь вовсю: сейчас, к примеру, временно работаю учительницей в школе.

– Повезло ученикам, – засмеялся Кнур, – и не повезло школе. Чем могу помочь?

– Почему рядовое дело об американском шпионе доводят до показательного суда? Я просмотрела документы по всем задержанным вашей службой шпионам. Никогда еще не было такого громкого ажиотажного процесса. Почему не отдают Коупа?

– Это сложный вопрос. Если я скажу, что всему бывает конец и нашему государству пора цивилизованными правовыми мерами бороться со шпионажем вместо проводимых ранее обменов резидентами и закрытых расследований, вы мне поверите?

– Нет.

– Правильно. Вы умница, Ева Николаевна.

– Ладно, я умница, а почему все-таки больного Коупа не выпускают даже под надзор американского правосудия?

– Брови и губы, говорите, – задумчиво осмотрел ее лицо Кнур. – Совсем не заметил.

– Что у вас за дела с полковником Кнуром? – спросил Кошмар, провожая глазами направляющегося к дверям начальника разведки.

– Одно дело. И то в прошлом.

– Вы вывезли из России в нейтральную страну для задержания там курдского террориста Фархада.

– Все знаете, – вздохнула Ева. – А то, что я делала это совместно с американской шпионкой, знаете? Нас просто остановили на дороге, посадили в машину, отвезли за город и предложили на выбор: арест или выполнение особо важного государственного задания. Прятавшегося в России Фархада нужно было без шума вывезти в любую страну, которая не имеет обязательств перед Турцией, а там его задержат доблестные американские военные. Нет, Кнур, конечно, описал в подробностях необходимость этого задания и политически, и с точки зрения безопасности страны в целом. Но все равно больше всего эта беседа напоминала шантаж. И вот я думаю, не согласись тогда на эту работу Полина, или как ее еще – Черри Сноут, которую Кнур все-таки выслал через два года из страны как американскую шпионку, что бы было? Устроили бы ей показательный суд? А ведь она была не так безобидна, как старик Коуп. Она за неделю уничтожила физически целый отдел по космическим разработкам и связям.

– Странные у вас знакомства, майор Курганова.

– Вы про Полину или про Кнура? Зачем они держат Коупа? Зная хватку начальника разведки, я могу предположить только одно: он не выпустит шпиона и никогда его не обменяет, если шпион имеет информацию, порочащую нашу разведку и основы так называемой государственной безопасности.

– Мне нравится ваш здоровый оптимизм, – вздыхает Кошмар. – Действуйте! У вас времени – навалом. Целых две недели.

– А что будет через две недели?

– Заседание суда по делу Коупа.

– Разрешите начать действовать? Я опаздываю в театр.

– Неужели «Дон Кихот»? – посмотрел на часы Кошмар.

– Точно не «Дон Кихот», потому что сегодня – опера. Не расследование, а полный парадокс. Никогда бы не подумала, что с утра буду опаздывать на урок в школу, а вечером – в театр на оперу.

– А что именно вы хотите обнаружить в театре?

– Следы спрятавшегося агента Кабурова или его убийцы.

16. Балерина

За двадцать минут до начала спектакля помреж Михаил Петрович понял, что троих заболевших из хора никто не заменит. Он метался между телефоном и сценой, а тут еще мастер доложил о пропаже одного костюма из «Годунова». Помреж приказал позвать к нему Надежду, но ее, естественно, нигде не нашли, хотя «вот только что тут видели».

Наденька сидела в осветительской и рассматривала в бинокль партер. Рядом раздевался Марат. Аккуратно повесив рубашку и джемпер на плечики, он протянул Надежде конфету.

– Что ты все разглядываешь? – спросил он. – Сегодня же не «Дон Кихот».

– Они везде, – пробормотала Наденька, осматривая шикарную блондинку с длинными прямыми волосами, – они всегда… Видишь женщину, вон туда смотри!

Задержав дыхание, Наденька отдает бинокль и косится на мужское плечо у лица.

– Высокая блондинка?

– Да, – рассеянно отвечает Наденька и осторожно касается пальцем кожи на вздувшемся бицепсе. – А мышцы почему такие твердые? Ты же сейчас не напрягаешься.

– Перекачал. Не нравится?

– Не знаю, – отодвигается Наденька. – С нею в прошлый раз была брюнетка. Она мне карточку оставила. Можешь представить, что такие женщины работают в органах?

– Да ладно тебе, – усмехается Марат, продолжая разглядывать блондинку.

– Клянусь! Брюнетка после спектакля захотела срочно на тебя посмотреть. Попросила отвести ее в осветительскую. Я металась по театру, сколько могла, потом привела ее в кабину напротив.

– Надежда, ты с мужиками гуляешь? – спрашивает вдруг Марат, не убирая бинокль от лица.

– Нет, – вздыхает Надежда. – Что ты, конечно, нет. Я с ними или работаю, или трахаюсь. А гуляю я с собакой бабушки Веры, когда приезжаю к ней за город.

– У тебя есть бабушка? А мне говорили…

– Это общественная бабушка, – перебивает Надежда. – Старая одинокая пенсионерка. Она попросила меня помочь ей вырваться из дома престарелых, когда дочка, которая сунула ее туда из-за квартиры, попала в катастрофу и погибла. Я помогла, теперь вот по субботам и воскресеньям гуляю с собакой и кушаю пироги с капустой.

– А со мной, получается, ты работаешь? – убрав бинокль, Марат смотрит на сидящую покрасневшую Наденьку с улыбкой.

– Я с тобой не трахаюсь и не гуляю. Это точно. А насчет работы…

– Покажи карточку.

– Что?

– Ты сказала, что меня разыскивала женщина и она оставила карточку.

– Зачем тебе?

– Да просто так.

– А-а-а… Вот.

– Тут только номер телефона и имя. Ох и выдумщица ты, Надежда.

– Я не выдумщица! Думаешь, она так просто на визитке напишет номер убойного отдела, да?

– Вот тебе еще конфета. Мне пора работать, так что установим полную тишину, идет?

– Идет, – вздыхает Надежда, убирая карточку. Она смотрит в бинокль. Гаснет люстра. В партере рядом с шикарной блондинкой пустое место.

Надежда медленно спускается за сцену и натыкается на возбужденного помрежа. Михаил Петрович просит ее и еще одну девушку из костюмерной стать во втором акте на сцену с хором.

– Вы только будете рот открывать, ничего делать не надо. Будете стоять в последнем ряду и открывать рот. У меня недокомплект певцов. Надежда, подбери костюмы и проследи, чтобы не было недоработок.

– А если я засмеюсь? – спрашивает Надежда.

– Смейся, только рот открывай. А вообще ничего смешного в этом нет.

– Что там было в квартире? – шепотом интересуется Надежда.

– Ну что, – вздыхает помреж. – Нашли мой слиток золота и две упаковки неизвестного порошка. Золото описали, порошок взяли на анализ.

– Это не мое! – обеспокоилась Надежда. – Я клянусь, я ничего!..

– Я знаю. Это слабительное. Купил давно и оставил в кухонной полке. А все равно ничего не поделаешь. Они, как нашли, очень возбудились, стали сразу же кричать, чтобы я только не уверял их, что это слабительное или снотворное. Я и не стал уверять. Пусть изучают.

– Вам нехорошо?

– Сердцу тесно. Ничего, пройдет. Пожалуйста, не пропадай. В антракте чтобы стояла вот тут, полностью одетая.

– Михал Петрович, это же придется на сцене минут двадцать стоять и рот открывать!

– Двадцать семь. Сосредоточься.

Надежда пошла сосредоточиться в костюмерную. Там они с девушкой включили магнитофон и затеяли грандиозную примерку под музыку и так увлеклись, что прозевали окончание первого акта. Кое-как наспех закрепив на голове девушки кокошник, Надежда только собралась заняться собственным внешним видом, как услышала, что между стойками кто-то ходит. Она тут же залезла под раскроечный стол и затаила дыхание. Через две минуты любопытство победило страх. Надежда осторожно выползла, путаясь в длинном подоле русского сарафана, и пробралась в темный угол. Припала головой к полу и увидела под висящими костюмами чьи-то ноги в кедах. Она подползла поближе, опять прижалась к полу и рассмотрела еще одни ноги. В лодочках на низком каблуке. Кеды уходили. Лодочки догоняли. Кеды побежали между стоек. А лодочки… А лодочки невидимая женщина скинула и взяла в руки. Надежда, прижимаясь иногда к полу, передвигалась за ступнями в чулках через стойку от нее и чуть не потеряла кеды из вида. Наступил такой момент, когда кеды должны были вот-вот выбежать из-за стойки, и Надежда увидела бы их владельца, но вдруг с хрипом ожил селектор, и по нему придушенным голосом на сцену потребовали Булочкину в костюме. Кеды остановились и… исчезли. Надежда вскочила, подхватила подол сарафана, побежала за стойки и на полном ходу столкнулась с женщиной, которую она вчера успешно запутала в переходах подсобных помещений.

– Боже мой, – простонала Ева, едва успев повернуться к налетевшей Надежде боком и избежать лобового столкновения, – какого черта ты здесь делаешь?!

– Я… – Наденька упала на спину и теперь, лежа, с изумлением смотрела на женщину перед собой, в облегающем коротком платье, с туфлями в руках. – А что это тут? Кто это тут ходит?..

– Призрак оперы, – вздохнула Ева, надевая лодочки. – Голый по пояс. Кто у вас в спектакле сейчас должен быть голым по пояс?

– Никто, – пожимает плечами Надежда и, всполошившись, поднимается и бежит за головным убором.

– А кто тогда может ходить по театру голый?

– Да кто тут может ходить голый?! – Кое-как закрепляя надо лбом невысокий кокошник, Надежда бежит из костюмерной. – Тут холод собачий, какой дурак разденется? Второй звонок был?

Ева пробирается на место в партере, когда свет уже погас. Она безоговорочно отбирает у Далилы бинокль и осматривает правую осветительскую будку. Занавес открывается. Ева не смотрит на сцену еще минут пять, она старается заметить малейшее движение в осветительской. Но когда по залу прокатился легкий шепот, когда Далила стала вырывать бинокль из ее рук, Ева уставилась на сцену.

На фоне декораций по сцене расхаживал солист в богатом княжеском одеянии, красных сапогах на каблуке и в шапке, украшенной камнями и мехом. В левом углу сцены расположился хор – три ряда стоящих друг за другом мужчин и женщин, подпевающих в нужные моменты и тоже одетых в национальные русские костюмы, но попроще. В заднем ряду хора, выступая сбоку и видная не только головой, но и левой частью тела, стояла… Надежда. Над низким головным убором торчали три разноцветных хвоста. Из-под сарафана выступала сине-красная кроссовка. В носу светилась серьга. Но больше всего внимания на лице русской «крестьянки» привлекали, конечно, черные очки с круглыми маленькими стеклышками.

Передние ряды партера заволновались. Послышались негромкие смешки. Солист не понимал, в чем дело. Он вопросительно поглядывал в суфлерскую будку и пел, расхаживая большими шагами по сцене.

Далила затряслась от тихого хохота. Ева отняла наконец бинокль и внимательно рассмотрела лицо Надежды в очках, серьгу в носу. И тоже засмеялась, когда увидела, как Надежда наклонила голову и посмотрела поверх очков на солиста, а потом поправила их медленным жестом. Минут через десять она, видимо, поняла, в чем дело, и постаралась спрятаться за спинами хористов. Теперь весь компромат составляли только торчащие над головой стоящего впереди нее мужчины три хвоста – зеленый, оранжевый и синий.

В секундной паузе, когда солист набирал воздух, передние ряды услышали странный звук – как будто рядом со сценой упало что-то тяжелое. Скосив глаза и привстав на цыпочки, Надежда проявилась еще раз для зрителей лицом, отягченным серьгой и очками. Она разглядела, что это свалился навзничь за кулисой, вероятно, в глубоком обмороке, помреж Михаил Петрович.

Когда «Скорая» наконец уговорила помрежа поехать в больницу, зареванную Надежду догнал на улице Марат.

– Не убивайся, – сказал он, обхватив ее за плечи. – Может, выкарабкается?

– А если нет? – глотала слезы Надежда.

– Тогда, боюсь, у нас в театре будет другой помреж.

– Заткнись, придурок! – вдруг неожиданно для себя обозлилась Надежда.

– Ого! Иди сюда и сама заткнись. – Марат дернул ее за руку, притянул к себе, и каким-то странным образом Надежда оказалась головой у него под мышкой. – Спать сегодня собираешься?

– Я… Я, наверное, поеду в больницу.

– Тебе же только что русским языком сказали раньше семи в больницу не соваться. Все равно ночью не пустят.

– Я на улице постою.

– Простынешь. Сляжешь. Кто будет тогда помрежу передачки носить? Так собираешься поспать или нет?

– Собираюсь, – задумалась Надежда, – наверное… А что?

– Я с тобой.

Надежда остановилась, выбралась из-под мышки Марата, отступила на два шага и внимательно рассмотрела мужчину.

– Ну? Сгожусь?

– Какой ты большой, – пробормотала она.

– Большой – не маленький! – многозначительно заявил Марат и протянул ей мотоциклетный шлем. – Куда поедем?

Надежда думала минуты две. Ей очень хотелось оказаться в тишине и чистоте квартиры помрежа, но вести туда Марата?..

– Комната четырнадцать метров тебя устроит?

– Ты сильно преувеличиваешь мои размеры! Я вполне могу выспаться на четырех квадратных метрах.

– Ладно. Поехали, – понуро согласилась Надежда, вспоминая, есть ли у нее дома чистое постельное белье.

– Чую, чую стойкий дух коммунального жилья! – закричал Марат, как только они открыли входную дверь.

– Тише! – Надежда даже присела от неожиданности.

– Почему? Кто-то спит в такую рань? Всего лишь полдвенадцатого!

– Да нет же! Потому что никто не спит! Не надо привлекать внимания.

– А так нечестно. Я – высокий, красивый, добрый и голодный. Почему я не могу привлечь внимание? Я же просто находка для одинокой женщины.

– Не сюда! – оттащив Марата за куртку, Надежда толчком указала ему на другую дверь, быстро отперла ее и подтолкнула мужчину в комнату. – Я думала, что ты хочешь спать, а не есть!

– Я всегда хочу есть. Где тут кухня?

– Не надо, – испугалась Надежда. – У меня и холодильник пустой!

– Холодильники не ем, – подмигнул Марат, уже выходя, – сиди спокойно и не дергайся. Я все сделаю сам!

Он нашел кухню по свету. Пробираясь в длинном коридоре, громко пел. В кухне быстро раскрыл створки всех полок, осмотрел, встряхивая, закупоренные банки, а в сахарницу на столе залез пальцем.

– Какой мужчина! – В дверях, покачивая бигудями, образовалась женщина почтенного возраста.

– Какой-какой… Голодный! – Марат, не обращая на нее внимания, открыл один холодильник, потом другой. Встряхнул пакеты с молоком.

– У Надежды пусто, тут вам не повезло. А у меня супчик есть грибной.

– Грибы не ем. – Марат стал спешить. Холодный супчик на плите он помешал половником. Огляделся.

– А я ем все! – Покачиваясь, в кухню вошел опухший невысокий толстяк.

– Хорошо, что у девочки наконец появилось что-то серьезное. – Старуха вытолкала толстяка и поспешно закрыла дверь. Толстяк корчил рожи за дверью, расплющивая красный нос и губы о стекло и барабаня в него пальцами.

– Неужели ничего съедобного? – бормотал Марат, вываливая теперь из стола посуду и ощупывая его изнутри.

– Я ведь уже стала беспокоиться, – доверительно сообщила соседка. – Сейчас такое время, понимаете, когда молодежь сбивается с правильного пути не по собственной безалаберности, хотя, конечно, и поэтому… А в большинстве просто следуя моде!

– Что вы говорите!..

– Ну да. Эти балерины, они же все лесбиянки! – соседка перешла на шепот. – И шастают сюда, и шастают! Молодой человек, – озаботилась она, наблюдая, как Марат залез под раковину и обследует там чистящие средства, – если уж такие проблемы с желудком, так и быть, я сварю вам яйцо!

– Спасибо, – Марат встал с колен и огляделся, – чайку достаточно. А вам Надежда случайно не отдавала на сохранение цветок?

– Цветок?!

– Ну да. В горшке, например?

– Что вы. В прошлом году у нее здесь в квартире потерялась черепаха. Скажу вам по секрету, черепаха заползла зимой ко мне в комнату и застряла там за батареей. Я не стала ничего говорить Надежде, куда ей следить за животным или цветком! Летом черепаха оттуда выпала и спряталась где-то в неизвестном месте. Может, заползет опять за батарею, когда затопят.

Марат присел, ощупал кухонную батарею снизу, потом внимательно осмотрел всю чугунную гармошку.

– Пожалуй, – задумчиво покивал он головой, – я запрусь в ванной минут на пятнадцать.

Послушав у дверей ванной минуты три, соседка на цыпочках пробежала по коридору, ворвалась к Надежде, быстро закрыла дверь и подперла ее собой.

– Надежда! – торжественно заявила она. – Ты жизни не знаешь, я понимаю, от него не отвести глаз – красавец, но он мент!

Опешившая Надежда села на тахту с ворохом грязного белья в руках.

– Поверь, я на свете пожила, многое повидала. Сколько, ты думаешь, мне лет?

– Милена, вы себя хорошо чувствуете?

– Прекрасно! Мне семьдесят лет! Почти.

– Ну что вы, Милена, а выглядите на шестьдесят девять…

– Здоровое чувство юмора – признак ума. Твой гость только что обыскал кухню, теперь потрошит в ванной коробки со стиральным порошком и роется в моем замоченном белье!

– Бред…

– Моего мужа, царство ему небесное, он был старше меня, расстреляли энкаведисты, уж я-то обысков в своей молодости накушалась, поверь. Он – мент!

– Марат – осветитель в нашем театре. Милена, вы никогда не рассказывали…

– Не отвлекайся! Может быть, он и осветитель, а все равно мент!

– Милена!..

– Докажу, не сомневайся. Что это тут у тебя? – Палец с длинным наманикюренным ногтем указывает на подоконник.

– Затрапезус уныниус, – автоматически отвечает Надежда, потом шумно выдыхает воздух и бросает ворох белья на пол. – Черт возьми, это цветок, восковой плющ, это зеркало, это…

– Ставлю пятьдесят на то, что твой красавец уронит горшок с цветком на пол!

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, нет ли чего в земле! Я же тебе говорю, – Милена прислушалась и перешла на шепот, – он обыскивает все то, что, по его мнению, здесь плохо обыскала команда гэбистов в среду! Может, он его и не уронит, – Милена подходит к окну и рассматривает горшок с плющом, ковыряет землю под полусгнившим окурком, – но обязательно покопается! Он только что спрашивал, не отдавала ли ты мне на хранение цветок!

– Я ничего не понимаю, но все равно спасибо.

– Надежда!

– Ну что? – жалобно спрашивает вздрогнувшая Наденька.

– Не отдавайся ему сразу!

– Не буду…

17. Учительница

– Марат Устинов, двадцать семь лет, москвич. После приборостроительного техникума – армия, остался в войсках спецназначения, отвоевал полтора года в Чечне, комиссован по ранению. Офицер запаса.

– Что, и звание имеет высокое? – интересуется Ева, разглядывая на экране фотографии осветителя Марата анфас и в профиль.

– Проблемный был молодой человек, поэтому дальше старлея не дослужился. – Осокин сидит рядом с Евой, на экран не смотрит, смотрит в свои записи. Ева берет у него из рук бумажку.

– Что ты все с бумажками, с записочками? Не доверяешь технике?

– Я по вашей просьбе нашел человека, который служил с Устиновым, был его начальником, – комбат Юрга. Он сначала отмалчивался, а когда догадался, что я не хвалебную статью в газету планирую про Устинова, а компромат на него ищу, так разговорился – не удержать. Попробуйте найти такое в компьютере.

– «Спокойно пристрелил раненую лошадь», – читает Ева с листа, – «изнасилованная девочка», «десять дней голода». И что это значит?

– Хладнокровно пристрелил в ухо раненую лошадь – любимицу батальона, а потом еще и приготовил кашу с кониной. Когда ребята из отряда развлекались в перерыве между стрельбой с малолеткой, пустил над ними несколько очередей так, что «состриг» у некоторых волосы с головы. После чего «за халатное обращение с оружием» был посажен на гауптвахту. В знак протеста объявил голодовку. На войне такие меры не проходят. Хочешь голодать – голодай, никто корреспондентов не позовет, силой трубки не вставит. Юрга решил подождать, пока Устинов не свалится от слабости, и уже тогда в бессознательном состоянии отправить его с оказией в госпиталь. Но через десять дней комбат не выдержал, сам пошел в карцер и получил от Устинова удар в челюсть. Дело дошло до командующего. По всем показаниям свидетелей, Устинов – вроде даже герой, пострадавший за справедливость. Если бы не сломанная челюсть Юрги, его бы, наверное, наградили. Как раз тогда один наш генерал придушил во время забавы девушку-чеченку, в войска полетели предписания о более внимательном отношении к мирному населению.

– Сколько он работает в театре?

– Восемь месяцев. По документам, до этого год отработал в частной кинокомпании.

– Я вижу, что этот осветитель нравится тебе в качестве подозреваемого больше всего. Осокин, говори, ты подозреваешь военных в исчезновении и убийстве агентов Службы?

– Давайте по конечному результату – что пропало? Подложные пленки, заготовленные оборонщиками. Надо сказать, что Устинов больше всего подходит на роль тайного агента военной разведки.

– Уже понял, что могут иметь военные против Службы в этом деле?

– А вы? – волнуется Осокин.

– Данных слишком мало. Кто еще из обслуживающего персонала театра работает чуть больше полугода? – задумалась Ева.

– Есть такие. Семь человек. Пять девушек, истопник и осветитель.

– Давай, что там по истопнику.

– Шестьдесят два года, мастер с завода. Отработал в театре десять лет, уволился, потом опять вернулся. Перед возвращением работал два года в муниципальной кочегарке и полгода сторожем в магазине.

– Что делает истопник в театре?

– Мне тоже стало интересно, – строго заявил Осокин. – Половина театра – новое здание с новой сценой – обогревается центральным отоплением, а половина – через газовую котельную. В подвале есть котельная, которую раньше топили углем, а теперь перестроили под газ. Истопник должен следить за показателями давления в котле.

– Нет, – устало откинулась на спинку кресла Ева. – Это невозможно… Сто сорок человек обслуживающего персонала, триста пятьдесят – актерский состав театра, а прибавь еще сюда зрителей!.. А уволившиеся, которых проводят без билета бывшие коллеги?!

– Простому зрителю трудно попасть в подсобные помещения и ориентироваться там, – возразил Осокин.

– Не скажи. Я же попала. Что это у тебя?

– Я составил список. В нем мужчины из обслуживающего персонала от восемнадцати до шестидесяти пяти лет. Пятьдесят шесть человек. Вот эти. Обведенные кружком, так сказать, наименьшая группа риска.

– Почему?

– Работают по двадцать лет и больше, ни в чем порочащем не замечены, никогда не имели проблем с законом.

– Смешно, Осокин. При чем здесь стаж и законопослушность? Человека могли купить, убедить идейно, я не знаю, пригрозить, в конце концов, жизни близких!

– Тоже верно, – скучнеет Осокин.

– Давай пойдем с другого конца, – предлагает Ева. – Из чего застрелили блондина?

– Австрийский, двадцать пятый калибр.

– Личность установлена?

Осокин качает головой.

– Сейчас отрабатываем последнюю зацепку. У убитого шрам на руке у большого пальца. Рентген показал, что это послеоперационный шрам. Удаление нароста на кости. Прорабатываем по медицинским архивам.

– Что с одеждой лейтенанта Кабурова?

– По данным экспертизы, в человека, носившего эту одежду, стреляли. Выстрел был произведен в область шеи. Вот так, – Осокин указал пальцем чуть пониже уха. – На воротнике остались следы пороха и несколько брызг крови. Фактурщики рассчитали предполагаемую схему нападения, получается так. – Осокин вызвал на экране паролем папку номер десять.

– Человек стоял сзади Кабурова, воткнув ему в шею дуло?

– И правая рука жертвы заведена назад. Вот схема. При вывернутой назад руке положение воротника рубашки чуть меняется. Кроме того, жертва еще напрягла шею и отвела голову в сторону. Нападающий стоял сзади, угрожая воткнутым в шею дулом пистолета. Классическая поза при захвате заложника.

Два человечка на экране сцепились и замерли. Близким накатом выбранного отдельного кадра увеличилась та часть картинки, на которой условная рука условного нападающего держала прижатый к шее жертвы пистолет. Потом раздался хлопок – нападающий стреляет, жертва падает.

– Итак, Кабуров скорее всего мертв, – кивнула Ева. – Его убили, а потом раздели. До носков и трусов. Если искали зажигалку, то нашли. Что обнаружено в одежде?

– Удостоверение. Носовой платок. Авторучка. Мобильная рация. Две конфеты – леденцы «Театральные».

– «Театральные», – шепотом повторила Ева. – А оружие?

– Было оставлено лейтенантом в служебном фургоне.

– Служебное оружие? Почему?

– По совету сослуживцев, в частности, старшего лейтенанта Кушеля, который отметил нервозность в поведении Кабурова. Он докладывал, что Кабуров на грани нервного срыва.

– Давай посмотрим, что наработали фактурщики по вариантам выстрела. – Ева нажала клавиши.

Вариантов было четыре. В зависимости от роста нападавшего пистолет мог быть направлен в шею жертвы под разными углами. В варианте три, если нападавший был ниже жертвы на семь-восемь сантиметров, пуля могла застрять в основании черепа. Вариант четыре предполагал еще более низкого нападавшего, тогда пуля пробивала черепную коробку жертвы, и при выстреле с такого расстояния возникал сильный взрывной эффект – то есть череп разлетался. Пуля навылет исключалась на основании того количества крови, которое удалось определить на воротнике жертвы. Был еще один вариант. Когда нападающий выстрелил не в жертву, а совсем рядом, почти по касательной, и тогда наличие небольшого количества крови могла вызвать царапина.

Осокин взволновался. Он встал, достал свое оружие, прислонил дуло к шее чуть ниже уха:

– А если вот так – и пук! Написано же – «на грани нервного срыва»! Сам пальнул рядом с шеей, потом разделся, потом…

– Тяжело с тобой, Осокин, – вздохнула Ева. – Постарайся не поддаваться воображению. Поосторожнее с ним, поскольку слишком много людей, всегда готовых отработать любую версию. Руководитель должен распрощаться с воображением, потому что воображение – это участь аналитика. Если я правильно поняла, ты сейчас выдвигаешь версию про спятившего на девятом просмотре «Дон Кихота» агента внешней разведки?

– Ну, я…

– Он выстрелил рядом со своей шеей, потом разделся до носков и трусов и спрятался в таком виде, забрав с собой только зажигалку?

– Он мог надеть что-нибудь из артистического, раз его одежда валяется в костюмерной театра.

– Да-а, – кивнула Ева, – я уже представляла, что конкретно. Давай оставим эту версию напоследок. Сконцентрируемся на поисках тела. Можно из театра вывезти тело?

– Можно вывезти что угодно. В подвале есть рельсы, по ним ездит вагончик с особенно тяжелым реквизитом. Из ворот подвала можно попасть на хозяйственный двор. Именно к этим воротам и подвозят животных. Лошадь, например, или осла.

– Как ты сказал?

– На «Дон Кихота» привозят осла и лошадь.

– Осла и лошадь? На балет?!

– Ева Николаевна, – потупился Осокин, – приглашаю вас в театр. Через три дня обещают «Дон Кихота». У меня есть строгий черный костюм. Возьму красный галстук у разведчиков. А хотите, вы наденьте галстук! – возбудился Осокин. – Проведем, так сказать, разведку боем, заодно посмотрите на лошадь и осла в балете!

– Осокин, ты – коварный тип, – качает головой Ева.

– Я подумал, что в мужском костюме вы будете неотразимы. То есть вы, конечно, и так… Я хотел сказать, что строгий черный костюм на женщине возбуждает, нет, не то… Не смотрите на меня так! У вас глаза ненормального цвета!

– А ступни? Как тебе мои ступни? – сбрасывает туфли Ева.

18. Балерина

В полчетвертого утра Марат Устинов подошел к окну, потянулся, зевая, и сбросил на пол горшок с «затрапезусом уныниусом». Надежда пошевелилась во сне, но не повернулась. Марат зажег ночник и в его голубоватом свете расковырял землю на полу. Кое-как собрав все в горшок, он поставил его на подоконник, еще раз потянулся и босиком, не одеваясь, пошел на кухню поставить чайник. Услышав возню в коридоре, выглянул и обнаружил, что сосед стоит у дверей комнаты Надежды и тихонько стучит. Марат подкрался, взял алкоголика поперек тела, закрыл ладонью рот и отнес того на кухню.

– Я только на стаканчик, я десяточку, – шепотом сообщил сосед, пока Марат мыл руку. – Она девушка добрая, ты ее не обижай… Ты с этим поосторожней, она совсем еще неиспорченная. – Сосед заторможенно уставился на голого Марата, показывая пальцем ему между ног. И вдруг спросил: – Не опасно с таким большим?

– Ничего. Справляюсь. Так что тебе было надо?

– Я же говорю, я только на стаканчик, десяточку на сто двадцать грамм пластмассовых в киоске у дома.

– Она к тебе в гости приходит?

– Ну, ты скажешь! Клянусь! Я с этим завязал давно, она девушка неиспорченная…

– Веди в гости.

– Что, ко мне? Это пожалуйста, – лопочет сосед, пришлепывая старыми тапками за Маратом. – Это халат Милены, – тычет он пальцем, пока Марат пытается натянуть на себя первый попавшийся халат в ванной. – Я жидовский халат ни за что не возьму, а Надежда, она добрая душа…

В четыре двадцать утра в клубе анонимных сексопатов Далила отплясывает на пару с длинноволосым аспирантом с кафедры прикладной психологии университета. На вращающейся площадке для танцев их только двое, остальные сексопаты спят вповалку в разбросанных по залу подушках, не выдержав шестичасового танцевального марафона. Заснул у пульта диск-жокей, за стойкой бара дремлет бармен, и фигурки мужчины и женщины на площадке в свете мерцающих разноцветных огней кажутся ему мистическими.

Ева, получив полный сеанс массажа ступней, напевая, едет домой по пустым улицам.

Приглашенная на эту ночь к детям няня, поклявшись собственной жизнью, что не проговорится, играет с Кешей в карты на раздевание. Кеша грустный: на нем осталась футболка, трусы и носки. На восемнадцатилетней девушке – студентке медицинского колледжа – тоже всего немного, но Кеша грустит потому, что в последний проигрыш она вынула из волос заколку, засчитав ее предметом одежды, и таких заколок он насчитал еще три.

Полковник Кошмар только что удачно закончил партию в бильярд.

Сосед Надежды стучит в окошко едва освещенного киоска у дома. Он постарался одеться для выхода на улицу, но забыл про старые шлепанцы. Шлепанцы промокают в холодной луже.

Осветитель Марат, приняв душ после обыска небольшой захламленной комнаты и одевшись за тридцать секунд, послушал равномерное дыхание Надежды, укрыл ее голое плечо и теперь катит на мотоцикле, обгоняя редкие автомобили, и за стеклом шлема его лицо нельзя назвать счастливым. На полном ходу он тормозит у автозаправки, зацепив краем глаза силуэт женщины рядом с колонкой. И, только подъехав совсем близко, понимает, что ошибся: женщина, несмотря на короткую юбку и высокие каблуки, действительно заправляет свою машину, а не подрабатывает, как он подумал сначала. Что-то мешает Марату уехать, он терзает мотор, раздумывая и оценивая свои шансы, потом выключает его и снимает шлем.

Ева смотрит на вдруг появившегося рядом с нею осветителя на мотоцикле. Когда он выключает мотор, Ева расстегивает пуговицу пиджака. Ни слова не говоря, задержав дыхание, они смотрят друг на друга. Потом женщина медленным движением расстегивает кобуру на поясе. Мужчина, удивленно вытаращив глаза, сначала поднимает руки, потом опускает их на руль. Не включая мотор, разворачивает мотоцикл, отталкиваясь ногой, потом крутит газ и рвет с места, как сумасшедший.

Лейтенант Осокин занимается онанизмом в служебном туалете.

Надежда стучит в комнату Милены, а когда дверь открывается, молча протягивает пятидесятку.

На больничной койке не спит помреж Михаил Петрович. Ему слышится странный шорох, скрежет когтей, накатывающий ужасом совершенно непонятный звук. В потуге выяснить, кто это скребется, он приподнимает голову, видит капельницу рядом с собой, и трубочку, воткнутую в вену на руке, и едва освещенный стол с читающей медсестрой. Девушка поворачивает голову и слабо улыбается ему. Эта улыбка прогоняет страхи, Михаил Петрович расслабленно опускает голову и закрывает глаза.

Маргарита, вдруг проснувшись, садится в своей черной шелковой постели. Она видит мужчину в серой больничной рубахе. Мужчина осматривается с видом потерявшегося человека и доверительно обращается к ней.

– Это черепахи идут, – говорит он шепотом. – Я упал на сцене, какой позор!

Во всем городе, скрежеща когтями по линолеуму, по крашеным доскам, по жестким ковролинам, идут к батареям черепахи – заблудившиеся в поисках тепла слуги вечности. А батареи холодные. Их просто проверяли и включили на полдня. Отопительный сезон еще не наступил.

19. Учительница

В кабинете директора разговаривать не хотелось, в пончиковую, где директор обычно перекусывал во время большой перемены, Ева идти отказалась и предложила ему небольшое кафе у метро. Директор уважительно вдохнул крепкий запах молотого кофе и минуты три наблюдал, как молоденькие девушки выжимают сок из грейпфрутов.

– Я угощаю, – предупредила Ева, как только директор начал изучать цены в меню.

– С чего это?

– Я заинтересована в нашей беседе, я вас пригласила, – пожала плечами Ева.

– А я – мужчина, – не сдавался директор.

– А мне нужна от вас информация.

– Ну, если информация…

– Отлично. Хотите хорошенько заправиться или чуть-чуть перекусить?

– Это, Ева Николаевна, зависит от важности интересующей вас информации, сами решайте. – Директор устроился поудобней.

– Что это такое? – ткнул он через несколько минут вилкой в непонятное блюдо.

– Желе с фруктами в винном соусе.

– Ну, знаете!.. Я всего лишь директор средней общеобразовательной школы, вы меня ни с кем не путаете?

– Нет. Именно вы мне и нужны. Расскажите подробно про угрозу государственного переворота. Вы обещали побеседовать с Фикусом. Побеседовали?

– Побеседовал. Он, как ни странно, перед вами уважительно робеет и верит всему, что вы говорите. Так что навешиваю на вас с полного его согласия эту тайну. Некоторые ученики одиннадцатого «А» проходили практику в компьютерном центре Института тонких технологий.

– Это, конечно, были самые отличившиеся по матобеспечению и программированию?

– Можно сказать и так, но лично я считаю, что степени умения в данной области больше зависят от наличия самой современной дорогой техники у ученика дома, а не от того, насколько он успевает по предмету. Если вы еще не в курсе, ученик этого класса Мятушкин представил свою разработку по охранным системам в патентное бюро…

– Я в курсе, – улыбается Ева.

– А ученик Вольский победил в конкурсе, проводимом в Интернете Всемирной ассоциацией «Ученые XXI века за мир и экологию». Так вот, курировал их практику в институте преподаватель физики, известный вам Фикус. Наши компьютерные гении прошли курс переподготовки программистов руководящего звена, а на предпоследнем, восьмом, занятии что-то Фикуса насторожило, и он попросил работающих в центре специалистов подключиться к их контактам. Программист института перевел на свой компьютер все разработки, которыми мальчики обменивались с отечественными и иностранными респондентами. Информация была закодирована, попала к Фикусу именно в зашифрованном виде, и вот в конце августа перепуганный Фикус звонит мне домой ночью. Он расшифровал коды, отпечатал полтора десятка страниц, я эти страницы просмотрел, и потом мы с Фикусом часа два по очереди уговаривали друг друга не звонить в органы.

– Да не пугайте вы меня! – засмеялась Ева, наблюдая, как директор неуверенно потрогал коричневую палочку на тарелке. – Это сухарики. Засушенный шоколадный бисквит, полейте их вишневым соусом. Сейчас-то вы чего волнуетесь?

– Ну как же, – директор вытер лоб салфеткой и неуверенно взял соусник, – я ведь сейчас как раз разговариваю с представительницей тех самых органов, к которым мы с Фикусом договорились обратиться только в крайнем случае. Вы зря смеетесь, потому что первая информация, которую мальчики предоставили на рассмотрение в Международный валютный фонд, да-да, именно туда, это информация о хранящихся на складах одного уральского завода двух десятках атомных бомб.

– Ничего не понимаю, – созналась Ева, выдержав многозначительный взгляд директора.

– Это был доклад по использованию валютных поступлений в нашу страну, а вернее, предоставление фонду порочащих нашу страну данных о финансировании оборонных предприятий. – Директор понизил голос до шепота. – Представляете, в каком столбняке мы с Фикусом все это переводили с английского?! По докладу наших гениев, получалось, что несколько лет назад этот завод, так же как некоторые другие, помимо государственного оплаченного заказа, выполнил еще свой личный, так сказать, сугубо индивидуальный. Расчет завода прост: государство не откажется оплатить уже изготовленные атомные бомбы и шума не поднимет. Денег по госзаказам все меньше и меньше, вот заводу и приходится использовать труд своих специалистов высокого уровня в целях некоторого шантажа. Выполняют госзаказ, а потом еще столько же, а потом подают в комиссию по оборонке доклад с требованием оплатить выполненную работу и забрать изделия. Наши гении на этой простой схеме объяснили иностранным инвесторам, куда пойдут их деньги: на так называемые долги по оборонным предприятиям, и рассказали подробно, как эти самые долги сами же оборонщики и изготавливают. Но дальше – больше! Они представили схему, по которой государству выгодно отчитываться именно по долгам оборонным предприятиям, потому что, как объяснено у юношей, это не в чистом виде оплата, а игры с облигациями, переводами долга и так далее. А в конце – подробные схемы и графики – кто, как, когда и насколько может обогатиться, просто играя в переводы денег из одной фирмы в другую и проводя это по отчетам о выплате военным заводам.

– Где этот доклад? – только и смогла спросить ошарашенная Ева, забыв про стынущий кофе.

– Мы сожгли, – оглянулся директор.

– Послушайте, может быть, вы с Фикусом что-то не так поняли? Иногда в американских экономических колледжах студенты играют в обучающие игры. В игре предлагается придуманная ситуация и способы выхода из нее, а студенты анализируют все, подсчитывают процент убытков и выгоды. Может быть, мальчики вошли в систему связи какого-нибудь университета и поучаствовали в игре? А то, что вы перевели потом с английского, – заключительный доклад по условной ситуации экономического кризиса в России?

– То есть, – подозрительно уставился на Еву директор, – вы про этот уральский завод ни слухом ни духом?!

– Поймите, я не специалист по оборонке или по финансам. Я работаю в другой области. Как мне посмотреть доклад? Вы после этого решили прослушивать кабинет физики?

– Да нет, – пожал плечами директор и принялся за кусок торта. – Мы решились на это после того, как наши юноши предложили свою версию гибели подводной лодки и отправили в газету снимки с норвежской верфи.

– Не может быть, – прошептала Ева.

– Ну хорошо, хоть вы про это знаете, а то мне уже стало казаться, что наши секретные службы так же виртуальны, как мир этих учеников. От такого же любителя поиграться в государственные интересы они по Интернету получили со спутника снимки американской подводной лодки, пришвартованной в Норвегии. И послали их в московскую газету и в некоторые информационные сайты. Норвежцы попробовали было заикнуться, что это старый снимок, прошлогодний, тогда юноши прислали такой же, но с цифровой маркировкой времени съемки со спутника. Все точно, американская лодка снята в Норвегии через два дня после гибели нашей.

– Но этого не может быть!..

– Что вы говорите? – уныло заметил директор. – Нервы у Фикуса не выдержали, первого сентября он провел патриотическую беседу. Костя Вольский в конце этой беседы почувствовал себя глубоко оскорбленным человеком, написал мне заявление, а потом забрался на крышу. Его, видите ли, оскорбила недальновидность преподавателя, а также поверхностно-отстраненное отношение того к науке. По идее Кости, границы скоро исчезнут вообще, а войны будут программироваться, как грандиозные живые игры. И наука, естественно, должна быть общей. Кстати, на эту тему он написал блестящий доклад по истории создания атомной бомбы, продемонстрировав документально всем сомневающимся, что атомное чудо было создано в СССР исключительно благодаря шпионам всех стран, передающим друг другу новейшие разработки. – Директор наклонился через стол и прошептал: – У вас кофе остыл и мороженое растаяло. Когда вы пришли в школу, я подумал, что органы отследили утечку государственно важной информации и начали расследование, но вы устроили мне показательную порку с обнаружением проводов под плинтусом, а потом еще и посмеялись!.. Как это все странно, вам не кажется?

– Странно? Что именно?

– Вы, работник Службы безопасности, работаете учителем и ничего не видите под носом. Я, работник образования, расследую утечку государственной тайны за границу.

– Подождите минуточку, – Ева взялась пальцами за виски. – Я работаю в отделе внутренних расследований. За последние годы мною сделано все, чтобы не иметь отношения ни к каким государственным тайнам.

– Понятно, – усмехнулся директор. – А в школу вы пришли поразвлечься со скуки.

– Вы женаты? – вдруг спрашивает Ева.

– А это к чему?

– Вы имеете абсолютно ухоженный вид. Либо вы женаты и жена ваша не загружена работой, либо вы категорический холостяк и ваш великолепный внешний вид – это заслуга любящей мамы.

– Второе, – серьезно заявил директор. – Любящая мама.

– Армани? – кивнула Ева на галстук.

– Шанкло, – совсем загрустил директор и, видя, как Ева удовлетворенно кивнула, повысил голос: – Да, я жертва одинокой женской старости, и что? Моя мама – заслуженный художник, и не надо меня проверять на сопричастность! У нее сдвиг, что я должен выглядеть как плейбой, не самый противный сдвиг, кстати, хотя она и тратит на меня все деньги от продажи своих картин. У некоторых старых художниц бывает куда хуже с жизненными устремлениями! Вы не там роете, напарник! Так, кажется, говорят в боевиках? Вы думаете, наши гениальные юноши все делают из меркантильных соображений? А вот и нет. Они создают угрозу национальной безопасности в силу политической недоразвитости и возрастного максимализма. А может быть, это просто игра в объединение мира. Я все съел. Это будете? – директор кивнул на сок в стакане, Ева покачала головой, и директор засосал сок через трубочку. – Раз уж вы перешли к обсуждению внутрисемейных проблем, я хотел спросить, действительно ли у вас трое приемных детей?

– Да, есть такое счастье, – улыбнулась Ева.

– Вы разведены. Значит, содержите детей одна. Ориентируетесь в этом кафе запросто, значит, часто здесь бываете. Мне тоже интересно, неужели сейчас в органах так хорошо платят, что можно содержать одной троих детей и перекусывать вот в таких местах? Почему вы взяли приемных детей?

– Старшего я, можно сказать, выкупила из рабства. Младшие – дети умершей при родах подруги. А деньги… Вы же слышали про журнал. Позирую, когда хандра накатит.

– Раз уж вы меня так накормили, разрешите и личный вопрос. Что это был за мужчина, который позволил себе развестись с вами?

– Все очень просто. Это его дети остались сиротами, он хотел отдать их в дом ребенка, я пригрозила пистолетом. Так, под дулом, он и пошел в загс. А через шесть месяцев еще раз под дулом пошел в суд отнести заявление на развод.

– Действительно, – побледневший директор поправил галстук от Шанкло, – проще не бывает. Можно я заплачу за себя сам?

Директор пошел расплатиться к стойке. Там узкоглазая девушка наливала в половинку выдавленного апельсина, в расправленные прозрачные перепонки, кофе из турки.

– А какое блюдо здесь самое дорогое? – поинтересовался он, пораженный белыми хлопчатобумажными перчатками на ее руках.

– Тыквенные семечки, – улыбнулась девушка, – вываренные в кокосовом молоке. Суфле из свежих персиков с красным вином. Глинтвейн из французского полусухого и армянского коньяка. Приходите еще!

20. Балерина

В больнице Надежда полчаса просидела возле бледного и испуганного помрежа, а потом ревела в коридоре. Михаил Петрович требовал немедленной выписки, кофе и приличный кусок зажаренного мяса.

– Мы от него устали, – жаловалась молоденькая врачиха. – Ему действительно лучше, но наблюдаются некоторые галлюциногенные реакции, поэтому рекомендую вам понаблюдать его у психиатра.

– А что с ним?

– Он стал разговаривать сам с собой.

– А, – Наденька вздохнула с облегчением, – это ничего, у меня такие реакции почти каждый день случаются.

– Если подпишет заявление о добровольном уходе, если есть кому за ним смотреть дома, забирайте. Инфаркта не было. Сердечный приступ. Нервное истощение, бессонница.

Надежда опять заплакала. Умылась в туалете, удивляясь сама себе. Такого количества слез у нее не случалось с далекого детства, когда было еще для кого плакать.

– Михал Петрович, – шептала она у кровати с забытой капельницей, – потерпите до обеда, я заберу вас, клянусь, только до обеда. У меня дела! Я кое-что улажу и приду!

– Принеси сюда мою сумку с одеждой. Поставь под кровать. Жду до половины третьего. Оставь денег. Если не придешь, поеду тебя искать на такси.

Надежда кинулась домой. В кухне сосед с собутыльниками приканчивал под пиво вторую бутылку водки, расписывая в самых понятных выражениях общий вид и размеры полового органа «Надькиного мужика». Надежда заехала соседу хозяйственной сумкой по голове.

Милена курила ментоловые.

– Ты, Надежда, жизни не бойся, – сказала она, усадив гостью в старое кресло и подставив пепельницу поближе. – Я, пока боялась, поседела. К двадцати восьми годам уже имела волосы востребованного сейчас пепельного цвета. Зачем тебе журналист?

– Мне нужен человек из приличной газеты, который не будет задавать вопросы.

– Будешь продавать?

– Что? – не поняла Надежда.

– Компромат продавать будешь или мстишь кому?

Надежда задумалась.

– Продавать не буду. И месть тут ни при чем. Я просто хочу, чтобы от меня отстали. И Петровича не трогали. Они меня достали своими обысками, блин!

– Значит, в целях личной безопасности! – подвела итог Милена. – Сейчас посмотрю. Приходил тут один, писал статью о жертвах репрессий. Я все подробно рассказала. Особенно понравилось, как мужу моему его дознаватель на допросах вырезал на спине символы. Про это он расспрашивал целый час.

– Какие символы? – поспешно затушила сигарету Надежда.

– Советские. Звезды там, серпы с молотом. Вырезал и раскладывал вырезанную кожу сушиться на батарее. Вот! Нашла. Чего спрашивать? – Милена подняла трубку телефона.

– Я сама, – протянула руку Надежда и, как в бреду, плохо понимая, что делает, спросила, куда прислать бандероль.

– Если с нарочным, – повторила она Милене, – то через два часа доставят лично курьером. Если заказным, получит в течение трех дней.

– А чем ты не курьер? – подвела итог Милена. – Вон и курьерский экипаж подкатил, – кивнула она в окно.

Надежда, удивившись вдруг застучавшему сердцу, посмотрела через стекло во двор. Марат установил во дворе мотоцикл и снимал шлем. Снял, пошел к подъезду, зажав в зубах стебель красной розы.

– Ишь, цветок привез! – покачала головой Милена. – Видно, не нашел еще, чего искал.

– Пойду, – заволновалась Надежда.

– Ты только не бойся. Страх пахнет. Гэбисты всегда имели хороший нюх.

– Я не буду бояться, – стучала зубами Надежда.

– Ты хоть понимаешь, чего делаешь? Может, расскажешь?

– Потом.

– Ну и спаси тебя господь, – Милена тычет щепоткой пальцев в воздухе.

Распахнув дверь, Надежда угодила лицом в розу.

– Покатаемся?

– Нет, дела. – Надежда хотела обойти Марата, но он ловко подхватил ее под мышки и поднял в воздух, приблизив глаза девушки к своим.

– Обиделась? Сама же сказала – месячные. Я ушел тихо.

– Правда, дела. Я подрабатываю курьером. Мне еще в одну редакцию заскочить надо.

– Так это же ерунда! Заскочим – и по пиву?

– Еще в театр за кроссовками.

– Тогда – за кроссовками, и по пиву?

– А ты правила дорожного движения нарушаешь? – прищурилась Надежда.

– А надо?

– Может понадобиться. – Надежда потерлась щекой о розу.

– Запросто. Что сначала? Театр, работа или нарушение правил?

– По пиву.

– Вот это дело!

Ее поставили на пол, вручили розу, потом яблоко, потом конфету, потом пропустили в дверях, потом дали порулить, и Надежда тоже зажала толстый стебель в зубах, катая круги по двору. А когда устроилась за широкой спиной, когда спряталась от резкого ветра, выхватывающего ее волосы на поворотах, то отщипывала у розы губами лепестки и отпускала их в полет, словно тонкие лоскутки своего сердца.

У театра Надежда грустно посмотрела на подкативший за ними серый фургон. Достала из кармана очки. Не спеша нацепила их. Достала из кармана заколку с болтающимися цветными шариками. Приладила под красным хвостом. Достала еще одну. С желтыми продолговатыми камушками на красной веревочке. Приладила под синим хвостом. Покачала головой. Шарики застучали о камушки. Марат с интересом наблюдал за ее приготовлениями.

– А еще у тебя сердце стучит, – наклонился он близко к ее лицу. – Всю спину отбило. Нравлюсь?

Надежда приоткрыла рот и провела по губам языком.

– Что ж ты так вчера не сделала? – Покрасневший Марат не мог отвести глаз от тонкого серебряного колечка на кончике языка. – Мы бы приспособились как-нибудь. Что тебе надо в театре?

– Холодно в кедах, – кивнула Надежда на свои ноги. – Возьму кроссовки и мигом обратно. Жди меня у служебного входа. Не выключай мотор.

Марат выпрямился и посмотрел на серый фургон.

– Да я тебя сейчас умчу за секунду от этих обыскивающих. Садись!

– Холодно в кедах. – Надежда повернулась и пошла к ступенькам входа.

Из фургона вышли двое мужчин и не спеша двинулись к театру.

Спокойно пройдя двери, Надежда бросилась опрометью по вестибюлю, вырвав по дороге у Кошелки газету.

– Задержи мужиков сзади! – крикнула она открывшей рот гардеробщице.

В костюмерной, запыхавшись, достала толстую иголку. Вдела в нее яркую, переплетенную золотом веревочку. Уставившись поверх очков, за этими приготовлениями следил мастер, вручную подшивающий подол камзола.

– Ты же взяла отгул? – удивился он. – Как там Петрович?

– О-го-хо, – кивнула Надежда, потом достала изо рта мешающий предмет, продела сквозь небольшой черный цилиндр веревку и уточнила: – Хорошо, после обеда заберу домой. Инфаркта не было.

– Так посиди с ним дома, не скачи, стрекоза!

Он смотрел, как Надежда подвязывает эту свою болтушку на веревочке к заколке, прилаживает заколку в волосах и подмигивает ему. Мастер закатил глаза и тяжело вздохнул.

– Ты что, за этой ерундой прискакала?

– Ой, спасибо, что напомнил, мне еще надо переобуться!

Разбросав кеды, кое-как нацепив кроссовки, прислушиваясь к звукам в костюмерной, Надежда изобразила воздушный поцелуй.

– Пока, Леон! Меня здесь не было!

И исчезла, не завязав шнурки.

Подумав немного, мастер отложил камзол и, тяжело поднявшись, пошел к стойкам с одеждой. Он нашел костюм Ромео и задумчиво ощупал распоротый рукав.

Петляя по дворам, Марат подкатил к двенадцатиэтажному зданию. По количеству вывесок у входа это был еще тот гадюшник: кроме трех журналов и шести газет, здесь располагалась инспекция по делам несовершеннолетних и выставочный зал «Голубая луна». Читая вывески, Надежда достала из кармана куртки конверт, помахала им Марату и исчезла за дверью.

В лифте она опустилась на коленки, положила конверт на пол и быстро подписала его. Потом сдернула с головы заколку и положила пленку в конверт. Вынимать золотую веревочку было некогда. Поэтому, когда она с трудом нашла нужного человека в комнате с шестнадцатью столами, в телефонных страданиях и стойком сигаретном дыму, когда отказалась отдать письмо, пока ей не покажут удостоверение, когда наконец прочла это удостоверение, вглядываясь в фотографию и сравнивая с лицом усталого мужчины, а потом протянула конверт, выдернула в последний момент и протянула опять, когда он наконец получил это письмо, не понимая, почему нельзя просто расписаться, то первым делом заметил, что письмо не заклеено, а потом уже с удивленным видом вытащил пленку на яркой веревочке.

– А ты давно работаешь курьером? – поинтересовался Марат на улице.

– Да нет, неделю. Выгонят меня, скорей всего. Не успеваю. Опять что-то напутала.

– Ты потеряла заколку. – Он провел рукой по ее распустившимся волосам. И вдруг застыл, глядя на вывески.

– В кармане, – тихо испугалась Надежда, доставая заколку.

– А что в другом? – Марат прижал ее к себе и ощупал быстрыми руками.

– Си… Сигареты, зажигалка. Не надо… – Она цепенеет от сильной ладони между ног.

– А я не курю, – задумчиво сообщил Марат, рассматривая дешевую пластмассовую зажигалку. – Курить – здоровью вредить. И шнурки у тебя развязаны. – Он присел и силой поднял ногу Надежды. – Давай завяжу, и носочек поправим.

Похолодевшая Надежда почувствовала, что ее разувают. Марат снял левую кроссовку, потряс ею, потом надел и тщательно завязал шнурки. Она сама покорно подняла правую ногу.

– Если хочешь, – прошептала Надежда, когда вторая кроссовка была зашнурована, – пойдем в подъезд. Там можно раздеться и провести обыск с пристрастием. – Она застыла и замолчала, испугавшись его холодных глаз.

– Это очень сексуально, но мне пора, – улыбнулся Марат. – Куда подбросить? Надежда, я…

– Что? – подалась к нему Наденька.

– «…вернусь к тебе, не для меня земля сырая, а для меня твои тревоги!..» – пропел Марат, надевая шлем. – Уделала меня, да?

– Я… Я не…

– Говорила – месячные, а ходишь без прокладок.

– Тампоны «Оби»… – Надежда передумала ехать, отошла на безопасное расстояние и громко закончила: – …надежны и удобны в употреблении! «Оби» – окей!

21. Учительница

К четырем часам дня Ева Николаевна, лейтенант Осокин, официальный хакер Миша Январь, которого полгода назад уговорили-таки применять свои необыкновенные способности взломщика любых кодов на благо Родины, и аналитик Службы Зоя Федан перестали кричать друг на друга, отпечатали совместный доклад, выпили по шесть чашек кофе и впали в полную апатию, честно поделив ее на четверых.

Миша Январь задумчиво констатировал, что растет новое поколение умных мальчиков, потребляющих слишком много молока, и ему до них уже не дотянуться.

Зоя Федан устало поинтересовалась, при чем здесь молоко.

– Я читал в газете, что сейчас мальчики потребляют слишком много молочных продуктов. Происходит женская гормонизация мужских организмов, в результате чего мальчики предпочитают заниматься умственными потугами, а не физическими. Накачка мышц отходит на задний план, накачка умов превалирует.

– Спасибо за комплимент, – вяло отреагировала Ева.

– А где тут комплимент? – не понял Осокин.

– Что с докладом будем делать? Я помогла, чем могла, – засобиралась Зоя.

– Найди адресата в Америке, этого, как его… Тугодума, – протянула ей бумажку Ева.

– Всего-то?

– Не заводись. Тугодум переслал нашим ребяткам снимки подводной американской лодки. Если это просто шалости такого же перепившего молока юноши, это одно. А если на наших гениев вышла организация, которой выгодно, чтобы снимки с норвежской верфи попали в русские газеты именно в момент официального расследования гибели нашей лодки, то это, как ты сама понимаешь, твой материал.

– У нас есть два адресата. Тугодум и Гор. Доклад в экономическую комиссию ООН был послан просто на адрес электронной почты. На практике в институте школьники при переписке пользовались двумя десятками адресов. – Январь встал и потянулся. – Почему они засветили эти?

– Я думаю, что Гор, точка ру – это адрес ученика Мятушкина, он уже больше года успешно принимает по этому адресу заказы на изготовление нейтрализаторов по антиугонным системам. Если не ошибаюсь, в Службе он зарегистрирован? – повернулась Ева к Зое.

– Да. Я проверила. Полтора года контроля. Над ним стоит довольно мощная бандитская организация.

– И чего ждете? – усмехнулась Ева.

– Чего, чего… Совершеннолетия, чего же еще!

– А я помню по кодексу, что можно засадить и в четырнадцать! – оживился Январь.

– Доказательная база на нуле. На физические контакты он никогда не идет сам, Гор у них – мозговой центр. Угон иномарок за последние полтора года возрос в два с половиной раза. А может, мы ждем его восемнадцати, чтобы предложить хорошо оплачиваемую работу с перспективами роста, а, Январь? Хочешь молодого помощника с гормональным перекосом в гениальность?

– Надо его предупредить, – грустно улыбнулась Ева. – А то мальчик собрался косить от армии путем скоропалительного брака с собственной малолетней теткой с двумя детьми.

– Это хорошо, – зевнула Зоя. – Женатые в таких ситуациях предпочтительнее.

– А я бы на вашем месте поторопилась. Мальчик на последнем занятии по ОБЖ интересовался электронным индикатором направления и скорости ветра на снайперской винтовке.

– А ты не на моем месте. А я – не на твоем. – Зоя решительно начала одеваться. – Место, как говорится, выбирает человека.

– Неужели опустишься до проявления низменных женских инстинктов? – повеселела Ева.

– Нет. Это ты у нас вся такая непредсказуемая, вся такая ранимая, вся на инстинктах!..

– Зоя, перестань.

– Тебе не нравилось, что наш отдел на все твои раскрытые дела шлепает штамп с грифом «Совершенно секретно», а от слов «государственная безопасность» тебя просто перекашивало! Что же ты делаешь теперь?

– Я не знала, что мой уход в отдел внутренних расследований так тебя рассердит.

– Рассердит? Да ты притягиваешь к себе проблемы или создаешь их из ничего, из пустяка! Спорим, твое элементарное расследование исчезновения агента разведки выльется в невероятное шоу с истерическими призывами к обнародованию? Ты же опасна для Службы, как чума! У тебя ведь ничего не кончается просто раскрытым убийством или раскрытым исчезновением. Обязательно появятся совершенно опасные для государства тайны, которым место только в секретных материалах. А если – вдруг! – не обнаружится особой секретности, бывает иногда и такое в твоей практике, то ты всегда готова побаловать нас аномалиями! Вы куда? – закричала Зоя Январю и Осокину, которые друг за другом на цыпочках шли к двери.

– Когда старшие по званию дерутся…

– Стоять!

– Зоя, – Ева попыталась обнять раскрасневшуюся маленькую женщину, та отбивалась, – не кричи. Хочешь, я ради твоего спокойствия дам обет?

– Ничего мне от тебя не надо! Какой еще обет?

– Если я в этом примитивном деле с исчезновением агента Службы найду нечто, что подорвет мои представления о Службе вообще…

– Это если ты перейдешь к истерическим призывам к обнародованию?

– Да. Если я опять влипну в эту самую строго засекреченную государственную тайну, то клянусь, я уйду из государственной службы навсегда. И больше не буду тебя раздражать своим профессиональным рвением.

– Тебя сразу же ликвидируют, идиотка, – успокаивается Зоя.

– Видишь, тебе уже лучше.

Зоя Федан ушла и увела с собой Января.

– Осокин, – устало прилегла головой на подставленную руку Ева, – давай коротко общий обзор, и по домам.

– Если вы чувствуете тяжесть в плечевом поясе и головную боль…

– Нет, – перебила Ева. – Я чувствую глубокую грусть, и никакой массаж этому не поможет.

– Лейтенант Кабуров порочащих связей не имел, родственники живут в небольшом городке на Волге, в Москве – сестра с семьей. На контакт с нею последние дни не выходил никто, телефон прослушивается. Подводные торпеды продаются с девяносто шестого. Коуп начал интересоваться наукой с девяносто восьмого. До этого американцы разобрали и изучили все, что смогли, у приобретенных торпед. В этом году американская фирма подписала договор с нашим концерном «Прогресс» о совместных разработках и финансировании. При показательном аресте Коупа и задержании профессора Дедова в номере гостиницы была обнаружена пленка и не обнаружены деньги, которые в таких случаях передачи-покупки информации обычно должны присутствовать.

– Перевод на банковскую карточку?

– Не отслежено. У профессора есть счета в двух иностранных банках, а вернее, в их московских филиалах. По поводу каждого поступления Дедов дал объяснения. На первом допросе он заявил, что должен был получить за информацию четырнадцать тысяч долларов, но объяснить отсутствие денег при передаче и отсутствие поступлений на счета не смог. В дальнейшем использовал это как еще одно доказательство своей невиновности.

– А что говорит на это Коуп?

– По первоначальным показаниям, Коуп утверждал, что помогал материально профессору Дедову в целях поддержания уровня жизни, соответствующего житейским трудностям. В дальнейшем отказался от каких-либо денежных отношений с профессором.

– Давай еще раз по задержанию.

– При проникновении в номер гостиницы агентов подразделения спецслужб велась оперативная съемка задержания. Все присутствующие в номере были обысканы, после задержания номер тщательно осмотрен, тогда о содержании пленки, находящейся у Коупа, агенты еще не знали, просто так полагается при задержании. Когда же на пленке обнаружился материал, соответствующий последним разработкам по торпеде, номер был обыскан еще раз, уже более тщательно, но подложная пленка не была обнаружена. Кроме пленки, в номере находилась папка с документами и несколько дискет. Весь материал проанализирован, и написано заключение. Все это – рабочий материал по торпеде.

– А если еще раз с самого начала?

– Службой безопасности по подозрению в шпионской деятельности было установлено наблюдение за гражданином США…

– А если еще дальше, совсем к началу?

– Ну, если совсем, – задумался Осокин. – Заявление профессора Дедова об интересе американского гражданина к секретной информации концерна «Прогресс» в отделе внешней разведки Службы отсутствует. О нем мы узнали только тогда, когда профессор написал жалобу на бездействие органов. Жалоба эта была отправлена к вам, в отдел внутренних расследований. В ответ на жалобу отдел внешней разведки написал докладную, где подробно перечислил все действия, предпринятые им для предотвращения шпионской деятельности Коупа и поимки его с поличным.

– Но ведь Дедова приглашали на беседы, если я не ошибаюсь, его проверяли на детекторе лжи! Как же отдел внешней разведки объясняет эти свои действия?!

– Исключительно профилактическими мерами по предотвращению утечки секретной информации.

– А ты, Осокин? Как ты это объясняешь?

– А я не имею права обсуждать действия своего начальства.

– Ладно. Проехали. Что там по материалам следствия?

– Сменился третий государственный обвинитель. Адвокат Коупа протестует, американская сторона требует выдать Коупа им, так как в наших тюрьмах нет условий для содержания больных раком заключенных. В средствах массовой информации прошел слух, что Коупу грозит пожизненное с конфискацией. Я проверил источники этих своего рода угроз американцу, но чего именно хотят от него добиться, непонятно.

– Источники?

– Здесь надо заметить, что информация…

– Источники! – повысила голос Ева.

– Закрытая информация.

– Осокин, ты же знаешь, что я это все равно теперь буду узнавать, любой ценой. Но уже с другим консультантом.

– Я вам скажу не потому, что боюсь плохого рапорта или увольнения. Просто меня удручает ваш азарт таким способом. Коупа пугают представители Министерства обороны. Видите, вы тоже разочарованы, это нам ничего не дает. Им положено пугать шпиона, который хотел похитить разработки секретного оружия.

– Но почему тогда это закрытая информация?!

– Бардак, – пожимает плечами Осокин. – Перестраховка.

– Нет, Осокин, это наша первая ниточка. Это и отсутствие денег при передаче.

– Вы что-то нащупали?

– Занозы. Первые занозы, которые не дают мне покоя. Их три. Почему не было денег, зачем пугать Коупа и исчезновение подложных пленок.

В шесть вечера Ева раздавала наушники своим ученикам в тире, направляла руки, объясняла, как целиться. Потом они – десять человек – ввалились в пончиковую, спорили о жизни и смерти. Мальчики и девочки таскали близнецов на руках. Ева показывала на пальцах и ладони характерные «натоптыши» от оружия, ребята хохотали, слово показалось им смешным, Костя Вольский старался незаметно коснуться Евы плечом, ногой под столиком, но под ее внимательным взглядом стушевался. На улице Ева сама взяла его под руку, и он полчаса молча спотыкался рядом с нею в парке, пока все остальные азартно спорили о любви. Девочек больше всего волновал вопрос, когда нужно показать свое согласие. Мальчиков – как преодолевать несогласие девочек. Наступил момент, когда ученики настоятельно потребовали от учительницы немедленно рассказать, был ли в ее жизни опыт любви-недотроги, когда – только чувства, и никаких поцелуев.

– Был, – загрустила Ева. – Мы катались на роликах…

«Да, – кивала она, вдруг потерявшись глазами в кронах деревьев, – он был очень красив. Конечно, блондин, конечно, высокий и стройный». – «Офицер?..» – «О, еще какой!» – «И что, традиционной ориентации? – интересовались мальчики, косясь на коленки учительницы. – Тогда почему же?.. И чем кончилась эта восторженная влюбленность?»

Пока Ева, задумавшись над ответом, разглядывала возбужденные детские лица, неуемный Скворец, хохотнув, предположил:

– Неужели вы не выдержали и пристрелили его?

В веселом хохоте, в распластанных крыльях испуганных шумом голубей побледневшая Ева Николаевна и прижавший к себе ее руку Костя Вольский грустны и одиноки, как брошенные на произвол судьбы загаданные впопыхах желания.

Приглушенные сигналы мобильного телефона. Четверо учеников и очнувшаяся Ева копаются в сумках и карманах, смотрят друг на друга и опять хохочут.

– Это мне, – отходит Ева в сторону. – Январь, чего забыл?

– Хотел спросить, – неуверенно бормочет Январь. – Что там Далила поделывает? Вспоминает меня?

– Нет, и это для тебя более чем позитивно. Она не анализирует, не делает выводов, значит, еще помнит и переживает.

– Ева Николаевна, устройте нам встречу.

– Это как?

– К примеру, я могу прийти сегодня вечером в гости, а вы ей об этом не говорите. Главное, когда позвоню, чтобы к двери подошли вы. А то ведь не откроет…

– А если она будет не одна?

– Справлюсь.

– Даже с аспирантом МГУ?

– Да запросто. Я не бесплатно. У меня для вас информация.

– А почему ты думаешь, что информация именно для меня?

– А Зоя Львовна спрятала один файл, как только мы вернулись в аналитический центр.

– Это меня не касается, – категорично заявляет Ева. – Приходи бесплатно.

– Теперь уже не могу. Даже если это вас не касается, это может касаться той темы, которую сегодня обсуждали. О юношеской гениальности.

– Январь, ты что, хочешь выдать мне информацию по телефону? – перешла на шепот Ева.

– А что тут такого? Эта информация шла у нас открыто. Пока Зоя Львовна Федан не поругалась с вами сегодня, она ее не прятала. Сведения о контактах наших и зарубежных хакеров. В этом файле коды и имена из архивов Пентагона и нашей СБ. Взломщиков, банковских воров – поздравьте, я там по списку четвертый – и так называемые сомнительные контакты. Вот именно сомнительные контакты Зоя Львовна и стиранула в секретность. Ну, Гор вам известен, Лис занимается контрабандой программ, Умник покупает-продает ноу-хау в науке и оборонке, Тугодум тоже известен – еще тот провокатор, раз в год обязательно вытащит что-нибудь громкое на свет. Кстати, это внук нашего бывшего президента. Удивлены?

– Я уже ничему не удивляюсь. Кто там еще?

– Фа-ля – по музыке…

– Стой. Подожди, – перебила Ева. – Дай подумать. – Она прошлась туда-сюда возле скамейки, по которой прыгали близнецы. – Все. Подумала. Повтори имена.

– Гор, Лис, Умник…

– Последнее – по буквам.

– Три дубль вэ, точка, Утоли Мою Нежность Ивушка Кудрявая, точка, ру.

– Спасибо. Это береза кудрявая, а ивушка – плакучая.

– Ладно. Я могу прийти вечером?

– Можешь. Более того, обещаю, что после десяти буду подбегать к двери на каждый звонок лично.

– Это значит – угадал? Ваша тема?

– Не столько угадал, сколько угодил. Спасибо, Январь. Ребята, мне пора!

– Я провожу, – сделал шаг вперед Костя Вольский.

– Нет, Костя, мне надо забросить детей домой, потом еще работа. Извини, в другой раз.

– Мне нужно поговорить.

– Позвони вечером, поговорим.

Костя делает шаг назад. Смотрит вслед уходящим одноклассникам.

– Ева Николаевна! – кричит он в спину Еве, которую тащат за руки близнецы. – А вы его правда пристрелили?

– Костя, прекрати истерику, – поворачивается Ева, и близнецы в перекрестье рук смеются и тащат ее в легкую полупрозрачную дымку осени – все, что осталось от сожженных листьев.

К восьми вечера Ева и Осокин, подключившись к главной базе данных Службы, вытащили по Умнику все, что могли.

– Ну вот, – возбужденно заявил Осокин, – вы читали мою первую докладную по этому делу? Я подозревал, что у профессора и Коупа был посредник! А мне не верили. Не такой старик человек, чтобы просто продаться.

– Он не просто продался. Ответ Коупа на послание Умника номер шесть. Нашему профессору, если бы он обнародовал формулу стратегического топлива, могла грозить Нобелевская.

– Так это если бы можно было обосновать необходимость применения этого топлива в мирных целях! Подсчитать выгоду для всего человечества, потом внедрить…

– Осокин, успокойся. Попробуем подвести итог. Что мы обнаружили? Что некто Умник вел переговоры о ракете «Штурм» с фирмой Эдварда Коупа с девяносто девятого года. Как этот Умник договаривался с профессором Дедовым, если договаривался, мы не знаем. Можно ведь предположить, что и не договаривался вовсе. Просто передал американцу данные, кто, где и насколько продвинулся в исследованиях в области подводных торпед. А Коуп сам вышел на Дедова, после чего был подписан договор о сотрудничестве с концерном «Прогресс».

– Ева Николаевна, как вы вышли на Умника?

– Это просто, – отвела глаза Ева. – Я вспомнила, что последние два года американцы ведут почти легальную слежку по всем интернетовским контактам. У них своя база данных, зарегистрировано почти три сотни подозрительных адресатов. Это сделано было после Югославии, когда студенты вскрыли коды Пентагона и слегка поиграли в войну, отдавая приказы командному составу войск НАТО. А уж о наших системах слежки в Интернете я тебе говорить не буду, сам знаешь, как обстоит дело. В аналитическом отделе Службы есть несколько досье на потенциальных будущих специалистов-электронщиков, если, конечно, этих юных гениев удастся завербовать при поступлении в вуз или подловить на серьезном правонарушении. Так просто они на службу государству не пойдут. Про некоторых известно почти все, некоторые – анонимы, пока не отслежены. Корреспонденцию свою они кодируют, знаешь, при высоком умственном потенциале код может быть смешным – пишут русский текст английскими буквами и слова – в зеркальном отображении.

– Это как? – задумался Осокин. – Это, к примеру, vbkfz vjz, то есть еще в зеркальном будет: zjv zfkbv? – набросал он на клавиатуре.

– Приблизительно так, «милый мой» Осокин.

Осокин краснеет.

– Не отвлекайся, – улыбается Ева. – Итак, если исходить из того, что Умник первым вышел на Коупа, то этот Умник должен был знать, что именно Коупа интересует.

– Это могли знать близкие коллеги профессора, потому что, вот, папка номер четыре… В приглашении на Всемирную конференцию девяносто четвертого в числе приглашающих – мистер Коуп, тогда еще офицер военно-морских служб США. А вот официальное приглашение на заседание Всемирной ассоциации «Ученые – за мир», март девяносто восьмого. Коуп уже подписался как атташе по межнациональным вопросам. Они знакомы давно, они могли обсуждать эту тему, а потом профессор делился результатами обсуждений!

– Пункт первый. С коллегами. – Ева открывает на экране список ученых и лаборантов, работающих над ракетой с Дедовым.

– Пункт второй, с домашними!

– Ну, с домашними, по идее, он не должен быть говорить о закрытом проекте.

– А о том, что может получить премию, если проект удастся, мог! – не успокаивается Осокин. – А уж о том, что ему светит Нобелевская, если этот проект можно будет использовать на благо, так сказать, развития всей науки?

– А вариант, что Дедов и есть Умник, рассматривать не будем? – задумывается Ева.

– Этот вариант, – сникает Осокин, – конечно, самый рациональный. Но как-то не очень верится. Зачем профессору вести такие беседы по Интернету?

– А как? По телефону?

– Тоже верно. Хотя в девяносто девятом они могли просто поговорить об этом за чашкой чая. Знаете, зять профессора часто бывал за границей. Я с ним беседовал, странный тип. На первый взгляд слишком неуверенный, чтобы устроить такие перспективы своему тестю, а там кто знает…

– Ладно, не будем зацикливаться. Я смотрела почту и ничего не поняла. Блондин опознан?

– И да, и нет, – вздыхает Осокин. – У этого человека три года назад на суставном хряще правой руки была сделана очень сложная операция, установлен пластиковый имплантат. Подняли на ноги почти всех известных хирургов. Все открестились и в один голос заявили – не наш клиент. Вчера выяснили: такие операции делает один хирург в швейцарской клинике. Сегодня пришли данные. В клинике этот человек был зарегистрирован как Йохан Лайске, немец, проживающий в Латвии. Но такого человека, естественно…

– Не существует, – закончила Ева. – Человек от Коупа? Военный разведчик? Осокин, что ты спишь, давай версии!

– Я не сплю. Застрелен именно там, где и обнаружен, – на унитазе в мужском туалете. Документов при нем не было, вообще ничего не было! Носовой платок, конфетка какая-то, зажигалка и аэрозоль в рот.

– Как ты сказал? Только что!

– Аэрозоль в рот. Освежитель воздуха.

– Нет. Про конфетку!

– Ириска или барбариска…

– Карамель «Театральная»?

– Точно.

– Будем звонить, – засуетилась Ева.

– Будем. А куда?

– Ты узнай у фактурщиков, не находили ли они при осмотре одежды отравленных в квартире Кушеля сосательных конфеток, а я позвоню в отдел внешней разведки. Узнаю у этих конспираторов, были ли предусмотрены в их пароле наряду с коммунистическими галстуками еще и леденцы. Осокин, мы вязнем в этом деле, как в болоте. За столько дней первое совпадение, и то, ты только подумай, – сосательные конфеты!

– А может, это не совпадение, может, агенты купили их в буфете театра, там такие дают на сдачу. И мне давали.

– Агенты не могли взять их в буфете. По условиям контакта, встречи должны были происходить только в антрактах, то есть им предписано было категорически находиться в зрительном зале либо в фойе. А во время спектакля буфеты не работают.

– Работает один буфет внизу, для персонала. Я как-то пил там кофе вместе с уже одетыми для спектакля актерами. Запоминающееся зрелище – вымазанный черным Отелло с курящей Дездемоной за столиком.

В одежде отравленных агентов Службы и гражданского лица – соседа Кушеля «никаких кондитерских изделий не обнаружено».

Второе сообщение рассмешило обоих: «Условные атрибуты опознавания лица, идущего на контакт, не предусматривали употребления сторонами в момент контакта леденцов, карамелей, шоколадных конфет, печенья, вафель и любых других продуктов питания, но не исключали их до запрета употребления». Прочитав это, Осокин схватился за голову и тихонько завыл. Ева позволила себе слегка улыбнуться.

– Что, – толкнула она подвывающего Осокина плечом, – не привык еще к особенностям производственного сленга?

– Январь говорил про чрезмерное употребление молока. Он связал это с повышением умственного потенциала у мужчин. Я считаю, все наоборот. Народ тупеет, и это мягко сказано.

– Осокин, главное, чтобы ты сберег свой живой ум и интуицию и с годами службы не исключил их до «запрета употребления».

– Не знаю, как там дальше пойдут дела, а пока что я умный и наблюдательный. Давайте посмотрим папочку номер семь. Первый обыск гражданки Булочкиной Н., работницы костюмерного цеха. Второй обыск. Вот перечень предметов, обнаруженных у этой самой гражданки Булочкиной. Обратите внимание на номер шесть: «конфета сосательного назначения». Это Кушель так поиздевался. У него резинка для волос записана как «предмет, предназначенный для удержания волос в состоянии хвостовой стоячести», подождите, есть еще перл: «на теле обыскиваемой находятся два кольцеобразных, предположительно серебряных украшения, закрепленных в нетрадиционных местах».

– И что это было? – смеется Ева.

– Серьга в носу и на языке. Почему не реагируете на «конфету сосательного назначения»?

– Ты же сам сказал: дают на сдачу в буфете.

– А вот и нет. Булочкина Н. получила эту конфету, вот, сейчас зачитаю, это после третьего обыска. Кушель писал веселей, чем этот… Нашел: «Проверяя содержимое предмета, на внешний вид напоминающего конфету в фабричной упаковке, мною этот предмет был развернут и осмотрен. Сосательная конфета „Театральная“, которую Булочкина, с ее слов, получила в подарок от коллеги – осветителя Устинова М.». Ну?! – радостно посмотрел на Еву Осокин.

– Смешно, – вздыхает Ева. – Слушай, а почему они так дотошно все описывали?

– Приказ был. Искали ведь зажигалку или пленку из нее. Пленка в кассете, кстати, это цилиндр, размером чуть больше карамели, так что волнение наших с вами коллег при обнаружении конфетки обосновано. Вы слышали? Получила от коллеги!

– Осокин, по-твоему, этот осветитель убил двоих агентов разведки, а чтобы им было не так обидно, угостил перед этим конфетой?

– То есть оснований для задержания осветителя Устинова недостаточно? – удивился Осокин. – Вчера, кстати, он опять провел с гражданкой Булочкиной больше двух часов. Катал ее на мотоцикле. Ушел от слежки в районе Дома печати.

– Если найдешь хоть какие-нибудь сведения, привязывающие Устинова к военной разведке, я смогу с ним побеседовать. Задержание исключено. А если он военный разведчик? Мы катаемся за Булочкиной в сером фургоне, а он на мотоцикле.

– Ладно, он – военный разведчик. Что нам это дает?

– Это значит, что военные тоже с ног сбились – ищут пленки, ими же заготовленные, и вот это – самое интересное. Они уничтожили все оставшиеся подложные заготовки и пасут Булочкину с той же целью, что и мы. Цель – пропавшие пленки.

– А если эта женщина просто позарилась на дорогую зажигалку? Нашла ее, давно продала и – ни сном ни духом про какие-то там шпионские игры?

– Две зажигалки, Осокин. Ее обыскивают везде, где она только попадется под руку. И наблюдение установлено почти сразу после убийства в театре блондина. Хотя ты можешь быть прав. Продать любую золотую вещь сейчас можно даже в переходе метро за две минуты. Если эти пленки не всплывут, дело будет вечным висяком. И мне кажется, что военная разведка делает все, чтобы пленки не всплыли.

В десять вечера – минута в минуту – Ева впустила в дом Января. Далила разбила несколько тарелок о его голову, а потом опрокинула торшер и снесла крутым бедром вазу в углу коридора с засушенными зонтичными, когда убегала от раздевающегося в пылу погони Января. Ева с детьми закрылись в детской, и Кеша максимально доступно для детей дошкольного возраста объяснил необходимость подобного проявления мужских инстинктов для продолжения человеческого рода на Земле вообще и для успокоения нервов Далилы в частности. «А что касается присутствия некоторого насилия в сексуальных играх взрослых, – назидательно вещал он, расхаживая перед открывшими рот близнецами и остолбеневшей Евой, – то в данном случае совет вашей мамы Евы, который она подарила Январю – быть более настойчивым в выражениях чувств, был не совсем удачен. Поскольку мы, мужчины, сначала освобождаемся от нахлынувших инстинктов и только потом позволяем себе расслабиться до какого-то выражения чувств».

– Да где ты этого набрался? – очнулась Ева.

– Мировая литература свидетельствует, что никакой опыт развития человечества не искоренит в людях примитивных инстинктов размножения!

В одиннадцать позвонил Костя Вольский. Он спросил, почему такая женщина, как Ева Николаевна, живет в России и работает на безопасность страны воров и дебилов.

– Какая – такая? – завелась с пол-оборота Ева.

– Тебя даже придумать невозможно, сколько ни думай, такую – не придумаешь, – перешел на «ты» Костя. – Какой длины имеешь ноги? – Он икнул в трубку.

– Не измеряла. Ты что, пьян? Ты один дома?

– Я тебя моделирую на экране. У меня загвоздка с ногами. С длиной. Скажи, пожалуйста, какой у тебя рост?

– Метр семьдесят девять, и это не предел – я еще расту!

– При таком росте в условиях идеальных пропорций длина ноги должна быть не меньше девяноста пяти и не больше ста четырех сантиметров. Знаешь, как нужно измерять? Сейчас я тебе объясню… Нужно сесть на пол, расставить ноги в стороны и приложить один конец линейки к…

– Костя, ложись спать.

– Нет, сначала я докажу, что ты непропорционально сложена. Тут вот у меня по журналу видно, что объем груди…

Ева отключила телефон.

В полдвенадцатого полусонный Сережа сходил в туалет, потом забрел к работающей за компьютером Еве. Она посадила его на колени.

– Они все еще размножаются, – доложил Сережа. – А сколько детей родится? Не слишком много?

– Детей много не бывает, – прижала его к себе Ева, укачивая.

Она забыла про отключенный телефон, после полуночи ушла спать к детям, и колокольчик электронной почты звенел и звенел в пустой комнате с половины шестого до семи часов. Поэтому Ева Николаевна узнала о напечатанных в газете документах только в полвосьмого утра. Статья называлась: «Наука – в нокауте, оборонка – в ауте, а все мы – по уши в Коупе» и содержала хорошо отпечатанные снимки. Военная разведка к десяти часам напряженных переговоров признала их теми самыми, ею же заготовленными на подложных пленках, которые «были утеряны агентами разведки Службы в ходе операции по задержанию Коупа» (цитата из докладной записки руководству Службы). Особенно огорчил военных комментарий ученого, приведенный в статье, из которого следовало, что научные данные в этих документах «достаточно убоги, чтобы представлять какую-нибудь ценность для иностранной разведки, хотя бы в силу того, что это устаревшая информация, которую можно при желании получить в научных журналах и вестниках вооруженных сил» (цитата из газетного комментария). Общая же направленность статьи носила, по мнению военных, провокационный и антигосударственный характер, поскольку журналист, ее подготовивший, в самых въедливых выражениях намекал, что Россия дошла в своей государственной тайне до полного абсурда: «…у нас в стране теперь засекречиваются не достижения науки и техники, а ее отставание и провалы в исследованиях» (цитата из статьи).

– Я пытаюсь с тобой связаться с пяти утра, – укоризненно заметил полковник Кошмар. – Военные почти сдали нам своего человека в театре.

Сдавали военные Марата Устинова так. Сначала начальник военной разведки провел за закрытыми дверями срочное совещание с представителями Министерства обороны, на которое начальника отдела внутренних расследований Кошмара не пустили. Потом он провел в запертом кабинете совещание один на один с начальником отдела внутренних расследований Службы полковником Кошмаром, на которое не пустили начальника отдела внешней разведки полковника Кнура. Потом начальник отдела внешней разведки полковник Кнур был вызван на ковер к директору Службы безопасности, а начальник отдела внутренних расследований Кошмар на партию в бильярд с замминистра. К вечеру этого напряженного дня все так перепуталось, что ни один адъютант не мог точно ответить, где находится его начальник, а секретарь замминистра по ошибке даже заказал на бильярд шесть бутылок французского белого вместо грузинского полусухого урожая восемьдесят седьмого года.

Виновник этого переполоха благополучно «отсветил» в театре «Евгения Онегина», в антракте спустился на сцену и с удивлением увидел, что ее после «дуэли» Онегина с Ленским подметают четверо уборщиц. Три из них сновали достаточно активно. Одна – это, конечно, была Надежда – сгребала в совок дуэльный «снег» с такой медлительностью и вниманием к каждой крошечной бумажке, как будто решила пересчитать «снежинки».

Марат стоял в темноте за занавесом и смотрел на полусонные движения костюмерши Наденьки с безразличием приговоренного. Он вспомнил – минуту за минутой – вчерашнюю их поездку, и переобувание кедов на кроссовки, и стучащие друг о друга болтушки на заколках, и импровизированный обыск, и даже тампоны «Оби». Девчонка проделала все артистично. До последней минуты он ничего не заподозрил, сам угнал ее от слежки, сам подвез к редакции газеты, в которой сегодня напечатали выдержки из особо секретного материала, утечку которого в театре ему так и не удалось отследить.

Он спустился в костюмерный цех. Прошел вдоль стоек с костюмами. Его услышал и окликнул Леон:

– Кто это шастает в темноте? Выходи, шастают тут!..

Марат вышел на свет у раскроечного стола.

– Чего бродишь? Девчонке мозги пудришь, а с какого интереса?

– Значит, есть интерес.

– Знаю я твой интерес кобелиный, – покачал головой Леон.

– Я больше не буду, – поник головой Марат. – Я вообще скоро уволюсь.

– Что, работа не нравится?

– Работа нравится. А может, и не уволюсь. Может, наоборот, останусь здесь до пенсии. Ты сколько в театре?

– Столько, сколько ты еще не надышал. Больше тридцати.

– Столько я не выдержу, – покачал головой Марат. – Это же я все спектакли выучу наизусть. Озверею. А где ее рабочий шкафчик?

– Балерины? Вот там, за стойками справа. С птичкой. Тебе зачем?

– Положу шоколадку, – вздохнул Марат. – Она заслужила.

Шкафчик с полустертым желтым попугаем был заперт на маленький висячий замок. Остальные четыре тоже. С чебурашкой, кошкой, ромашкой и серпом с молотом.

– Детский сад какой-то, – бормотал про себя Марат, ковыряясь в замке проволокой. Он спешил. Ощупывая рабочую спецовку Надежды, роясь в ее косметичке, поглядывал на символ единения рабочего и крестьянки в каком-то заторможенном удивлении. Потом решился и потрогал замок на последнем шкафчике. К его удивлению замок тут же открылся, освободив изогнутую дужку. Марат открыл дверцу. В глаза сразу бросилась залапанная фотография на внутренней стороне дверцы – улыбающаяся молодая женщина с двумя детьми на фоне старинного замка. А с верхней полки свисал красным треугольником небрежно закинутый туда галстук. Оглянувшись, осветитель потянул галстук на себя, тот скользнул дорогим шелком вниз, и свечение позолоты на серпе и молоте, как блеснувшая чешуя змеи, заставило Марата застыть и задержать дыхание.

– Это ты, пацан, напутал со шкафчиком, – сказал ему в затылок мастер, появившийся сзади совершенно бесшумно в своих стоптанных тапках. – Я же сказал – птичка!

– А это чей шкафчик?

– Истопника. Положи на место. Чужое. – Леон вытащил из рук Марата галстук и повесил на перекладину. Между синим рабочим халатом и старым пиджаком на плечиках.

22. Дочь мясника

Девочка Рита в тринадцать лет была восторженной голенастой тихоней. Любила мушкетеров Дюма, вареники с творогом, сливовый сок с мякотью, ей нравилось заниматься на скрипке, вязать крючком под скучный производственный детектив по телевизору, забившись с ногами в угол дивана, и приносить домой тайком бездомных кошек. Кошек было чем кормить – папа работал в гастрономе мясником. Рита стеснялась его профессии и совершенно не могла себе представить, как ему удалось пятнадцать лет назад очаровать маму – солистку филармонии, натуру утонченную, читающую Шекспира и Камю в подлинниках и падающую в обморок от неприятностей, крика, протечки унитаза, порванных колготок и кошачьего дерьма в кресле. «А она обожает пельмени!» – объяснял папа – огромный здоровяк, посадив дочку на ладонь и поднимая к потолку, чтобы она могла протереть пыль на плафонах люстры. Девочка Рита еще долго ломала бы голову над такой насмешкой судьбы – союзом нежной лилии и медведя, если бы, как это случается во многих семьях, где родители физически обожают друг друга, случайно не вернулась домой раньше обычного. За пятнадцать минут безумных стонов родителей запрятавшаяся под висящую одежду в коридоре девочка Рита поняла, что главное в союзе мужчины и женщины – влечение полов. Влечение побеждает все семейные проблемы, разницу в возрасте и мировоззрениях. Ошарашенная Рита смотрела, как голый отец пошел на кухню, а голая мама – в ванную. В кухне над сковородой взметнулось пламя – отец готовил любимый мамин бифштекс, заливая в раскаленную сковороду вино. Через минуту они, пожирая друг друга глазами, кусали непрожаренные куски мяса, Рита вышла – вытаращенные глаза, косички вокруг ушей, прижатый к груди портфель, – слабо помахала им, застывшим от неожиданности, рукой. Голые родители попытались прикрыться скатертью и кухонными полотенцами, но Рита смотрела на розовую сукровицу у рта матери, на подтекающие кровью бифштексы на тарелке. Ее стошнило там, где она стояла, и матери было чем заняться, когда она набросила халат.

С неделю пришибленная увиденным Рита плохо понимала, что ей говорят, прогуливала школу и внимательно осматривала каждую особь мужского пола, попадающуюся ей на глаза. В субботу она пришла на работу к отцу. Сидела сначала за прилавком, разглядывая огромную разрубочную колоду, осыпанную осколками костей. Потом ушла в подсобку, где отец легко расправлялся с мертвыми тушами. Именно в подсобку и приходили те, которые покупали мясо «по блату». Отец уважительным шепотом разъяснял – «это домработница Ковалева, это – артист Михайлов, это – жена начальника милиции…». Четвертым пришел мужчина в кожаной куртке. Рита сразу почувствовала странное напряжение, как только увидела его обветренное лицо – смуглая кожа, натянутая на череп, веселые глаза цвета льда на солнце, тонкие губы и словно нарисованная аккуратная полоска усов.

«А что здесь делает хорошенькая нимфа? – спросил мужчина. Присел к застывшей Рите и приподнял ее голову за подбородок. – Ого, какие глаза! Да ты ведьма, крошка!»

Рита глаз не отвела, как под наркозом, она смотрела, не мигая, в светло-голубой лед, и мужчина первый засмеялся и отвел взгляд.

«Как тебя зовут?» – Он дернул ее на себя за руку, Рита встала и теперь смотрела в лицо мужчины снизу.

«Маргарита».

«Пощади, Марго, – засмеялся мужчина, – не смотри на меня так, а то я сомлею. Ну и дочка у тебя растет, – это он отцу, – просто чаровница какая-то!»

Мужчина расстегнул куртку и достал с шеи медальон. Рядом с металлической полоской, на которой были написаны буквы и цифры, болталась смешная крошечная птичка из разноцветных перьев. Он дернул и оторвал птичку. Протянул на ладони Рите.

«Вот тебе в память о нашей встрече. Вернусь из полета – обязательно приду свататься».

«Ты девчонке-то голову не мути, свататься он придет! – Отец размахнулся и одним ударом топора перерубил тушу посередине. – Ей тринадцать только!»

«А мне и нужна такая, чтобы вырастить свою судьбу. Чтобы с малолетства меня ждала, – подмигнул мужчина уже совсем успокоившейся Рите. – Возьмешь? Это не игрушка. Это была настоящая птичка, только маленькая очень».

Рита протянула руку и взяла чучело колибри. Она медленно закрыла пальцы, сжимая птичку сильней и сильней, пока вдруг с нею не случилось что-то странное. Перед глазами, как после долгого давления на веки, вдруг поплыли красно-синие круги, и птичка из ладони – живая, быстро-быстро мелькая крыльями, зависла у большого цветка, чуть касаясь его середины вытянутым клювом.

«Она не может сесть на цветок, у нее нет лап», – Рита перевернула птичку, рассматривая живот.

«Не нравится? Я тебе могу альбатроса привезти. Размах крыльев – три метра!»

«Нравится. Не надо альбатроса».

Отец шлепнул по металлическому столу пакетом с вырезкой. Мужчина уходил, оглядываясь.

«Военный летчик. Брат нашего председателя исполкома. Ты с летчиками поосторожней – летуны».

На следующий день с Ритой случилось то, что, как поняла она намного позже, все называют «оргазмом».

Игры с птичкой к вечеру стали грустными, потому что, повисев у цветка, птичка оказывалась в тонких силках. Марго выпускала чучело колибри из рук, отвлекалась на несколько минут, потом опять брала цветной комочек перьев, сжимала в кулаке, ожидая красивой картинки перед глазами, но, повисев минуту у цветка, птичка каждый раз оказывалась пойманной в тонкую сетку. И смуглая детская рука невидимого ей ребенка вынимала испуганную колибри и зажимала ей шею двумя пальцами, пока крошечное сердце не останавливалось. С каждым видением добавлялись новые детали. Царапины на смуглой руке, подробности устройства силков для ловли колибри, внутренность цветка, подтекавшего в глубине розовой чашечки каплями тягучего сока, и смутные очертания незнакомого города вдали – невысокие здания в утреннем тумане и бирюзовая кромка воды у белого песка.

Когда рука умертвила птичку в пятый раз, Рита затосковала и попробовала перестать думать про птичку. Она понюхала ее, поднеся к лицу, уверенная, что перья, провисев на груди военного летчика, должны сохранить в себе его запах. Закрыла глаза… И выпала из времени почти на полчаса.

Она увидела летное поле, странные самолеты с острыми загнутыми носами, оранжевую заправочную цистерну и совсем испугалась в беспамятстве, когда за стеклом шлема летчика, разворачивающего самолет на взлет, обозначилась тонкая полоска усов.

Как Рита поняла из переговоров с землей, самолет выполнял самый обычный тренировочный полет. Тело ее постепенно затекло жаром до состояния неподвижности, заныл низ живота, потемнело перед глазами. На двадцать четвертой минуте полета, плохо понимая, что говорит летчик в микрофон, Рита каким-то внутренним чутьем поняла, что сейчас он умрет. Несмотря на приказы старшего на земле, брат председателя исполкома, пахнущий острым потом и одеколоном «Саша», рискнул перелететь через границу и сделать «заскок на чужую территорию для проверки антирадарных систем». Он летел на предельно низкой высоте. Противовоздушные силы Голландии обнаружили самолет только тогда, когда у него произошла какая-то поломка и самолет взвыл предсмертным воем, катастрофически снижаясь над небольшим населенным пунктом.

«Они не успеют, – сначала прошептала Рита. – Они даже не успеют подняться в воздух, – прошептала она через тридцать секунд. – Они не будут взрывать самолет над городом».

Оцепенев в этом живом кино, Рита краем сознания понимала, что на самом деле она сидит на диване у себя дома, что на стене тикают ходики и играет с шариками от заколки для волос котенок-подросток. Но она слышала все, что пытался передать летчик, его сорванный криком голос звучал в ней сильно, до содрогания от страха и восторга. Восторг накатывал, ей казалось, что еще немного – и она умрет вместе с летчиком, вместе с любопытным мальчиком в ухоженном голландском дворе у длинного каменного дома с красной черепицей. Мальчик смотрел в воющее небо, прикрыв глаза от солнца козырьком ладони, и тоже не почувствовал ничего, кроме удивления и восторга от вида огромной надвигающейся махины. Рита услышала и мальчика в себе, он затаил дыхание и был уверен, что на него опускается космический корабль пришельцев. До последнего мгновения он ждал, что эта огромная воющая махина зависнет над ним, откроется люк… А последнего мгновения не было, его украла смерть, совершенно безболезненная, потому что была быстрей всех мгновений и мгновений мгновений… Раскрошенная черепица сыпалась и сыпалась с неба еще долго после падения самолета.

Риту обнаружила мать. Девочка лежала на диване, тяжело дыша, не откликалась и бессмысленно двигала закатившимися зрачками полузакрытых глаз. Ее ладони были зажаты между ног, врачи «Скорой», с трудом освободив руки Риты, сначала испугались странного пятна, а потом рассмотрели, что это просто игрушка – сплющенная птичка из ярких перьев.

В газетах, естественно, тишина, что и понятно для семьдесят девятого года, но отец вдруг сказал, что председатель исполкома закупает много мяса на поминки.

«Не придет твой летчик свататься», – грустно кивнул он за завтраком вдруг повзрослевшей и замкнувшейся в себе дочери.

«Я знаю», – сказала Рита.

Этот припадок кончился для Маргариты первым посещением психиатра. Пронаблюдав девочку две недели, психиатр – пожилая вздорная женщина – попала в аварию на дороге, а у Риты случился настоящий шизофренический сдвиг. И последующие два года ее лечили сначала в клинике, потом амбулаторно. Врачи бывали разные, профессионалы и люди случайные в психиатрии, но всем вместе им все же удалось убедить девочку, что она не является «смертельно заразной». К этому времени Рита уже поняла, что умирают не все, с которыми она в жизни встречается, а только некоторые, причем многие из этих людей ей совершенно не знакомы. Они приходят, маячат рядом несколько дней и пропадают. Она научилась не разговаривать с ними вслух, если рядом были люди, которые не видели кафаров. Она научилась отличать их от видений. Сначала кафары были очень реальны, некоторые дрались с нею до глубоких царапин и ссадин, которые врачи потом объясняли членовредительством больной девочки. Наступило время, когда Рита поняла, что чучело колибри изменило ее жизнь, и если она не справится с этими изменениями сама, то проведет остаток жизни со справкой об инвалидности или в психушке. Все надежды на профессионализм и опыт врачей иссякли. Последний – доктор наук, милейший старик – посоветовал ей записывать все, что говорят «эти невидимые люди», и Рита добросовестно составила целый сборник рассказов из особенно запомнившихся историй кафаров.

«Очень пессимистично, – проговорил доктор наук. – Для вашего юного возраста слишком много ярких подробностей взрослой жизни. Вот вы тут описываете, как мать постепенно травит своего ребенка. А девочка знает об этом и подкладывает свою еду бабушке. Почему не матери?» – с интересом сверкал стеклышками очков доктор.

«Потому что она любит мать».

«Нелогично, – покачал головой доктор, – как может она ее любить, ведь она знает, что мать собирается ее убить! Здесь у вас ходы не до конца просчитаны. И знаете, ребенку шесть лет, а ее манера разговаривать и поведение словно у взрослого. Поработайте над образом подробнее, вспомните себя в шесть лет!»

«Не могу поработать над образом подробнее, – замкнулась в себе Рита. – Не могу вспомнить себя в шесть лет».

«Ну почему?» – недоумевал доктор.

«Потому что девочка уже умерла. И бабушка умерла. А я в шесть лет жила счастливо, запоминать было нечего».

В двадцать два года Рита уговорила свою единственную подругу поступить в медицинский. Шутя, за бутылкой вина в летний теплый вечер, они подписали договор, по которому подруга обязалась закончить институт и стать практикующим психиатром, а Рита обязалась оплачивать обучение и проживание подруги в Москве. То, что это не шутка, подруга поняла уже на следующее утро. У дверей стояли чемоданы, у подъезда – такси, ошалевшую подругу Рита почти силой отвезла на вокзал. Так, не веря и слабо сопротивляясь, подруга через три месяца обнаружила, что учится на дневном на факультете психиатрии, живет с Ритой в комнате в коммуналке, что на столе всегда есть дорогая еда, что проректор института часто здоровается с нею первый и интересуется успехами в учебе.

– Откуда у тебя такие деньги? – не поняла подруга.

– Я же дочь мясника, помнишь?

На пятом курсе подруга Юля, осмотрев купленную ей однокомнатную квартиру в центре Москвы, наконец спросила, почему Рита все это делает.

– У тебя появился молодой человек, нам вместе жить неудобно, – пожала плечами Рита.

– А вообще – почему?

– Я хочу, чтобы ты поставила мне диагноз. Ты – психиатр, которому я доверяю безоговорочно. Мы выросли рядом, вместе живем уже пять лет, я тебя люблю, ты все обо мне знаешь. Я хочу, чтобы меня лечила ты, если это необходимо. Я не доверяю другим людям.

А через месяц зимней ветреной ночью Рита позвонила подруге.

– Твой мальчик у меня, – сказала она, – сидит на кровати и говорит безостановочно.

Ворвавшаяся в комнату в коммуналке Юля одним взглядом охватила полутемное пространство, очерченную ночником часть кровати и скорчившуюся на ней уставшую, с воспаленными глазами Риту.

– Это шутка?

– Нет. Он здесь.

– Как же ты меня… Минуточку, – подруга достала магнитофон. – У тебя опять бред?

– Что-то вроде этого.

– Ты не волнуйся, я все запишу, а завтра обработаю. Давай-ка измерим пульс, так… Нормально. Поводи за моим пальцем глазами. Вытяни руки вперед. Дрожат.

– У меня всегда дрожат руки, когда я говорю с кафаром.

– Ладно, давай теперь расскажи, что ты видишь и слышишь.

– Он говорит, что вчера вы купили кресло, привезли его к тебе в квартиру, а в кресле между сиденьем и спинкой есть тайник, он его нашел случайно, когда снимал полиэтилен. В тайнике в кожаном мешочке лежит камень, он не знает, что это за камень, решил тебе пока не говорить, хотел сделать сюрприз.

– Отлично. Давай логически свяжем. Почему он теперь это говорит?

– Потому что вы больше не увидитесь. Он думает, что это изумруд, если ты дашь мне его подержать потом, даже не изумруд, а мешочек от него, я смогу точно описать человека, который его туда положил.

– Не отвлекайся. Говори о нем!

– Он говорит, что хотел отдать оправить его в серебро. Ты любишь серебро? Я не знала. Но побоялся подлога в мастерской. Он говорит, что ты любишь салат из кальмаров, а он терпеть его не может, и его тошнит, когда он открывает консервную банку. Он не хотел детей, пока не устроится, а теперь жалеет, он говорит, что ты любишь, когда тебе это делают сзади, стоя, ты опираешься о стол…

– Прекрати, – подруга Юля раздраженно щелкнула магнитофоном.

– Извини. Просто поверь мне.

– Я пытаюсь! Но пока все это смахивает на эгоистично-любовную привязанность. Тебя удручает наше расставание? Ты что, установила подслушивающие устройства в квартире, которую купила?

– Посмотри на меня, – встала Маргарита. В ночной рубашке до пят, едва сдерживая дрожь, изможденная и словно подожженная изнутри огнем, она едва сдерживала слезы. – Я разговариваю с ним давно. Я думала – звать тебя, не звать? О какой эгоистично-любовной привязанности ты говоришь? Не надо приписывать мне скрытое лесбиянство, я тебя люблю, как жизнь, понимаешь, как возможное исцеление, как что-то настоящее и самое дорогое, что у меня осталось. Я физически ничего к тебе не испытываю!

– Хорошо, успокойся…

– Сама успокойся! Я тебя позвала, потому что ты не совсем понимаешь, что именно со мной происходит. А ты заткнись, видишь, она не понимает! – закричала Рита вдруг в угол комнаты, и Юля испуганно зажгла верхний свет.

– Сядь, – сказала Рита.

Юля послушно нащупала стул позади себя и села.

– Вот газета. «Аварии и катастрофы». На пятой странице подробное описание, как в семьдесят девятом на дом в Голландии упал наш «МИГ-29». Погиб мальчик-подросток. И все, кто были в истребителе, естественно.

– Подожди, ты хочешь сказать…

– Мой первый оргазм. Я его так и назвала, оргазм «МИГ-29» по названию самолета. Я тебе рассказывала про его падение много раз. А ты вежливо слушала и теперь, выучившись, поставила диагноз?

– Ты хочешь сказать, – перешла на шепот Юля, – что при этом ощущаешь оргазм?

– Что, тяжелый случай?!

– Рита, – застыв на стуле, белая как мел Юля указала кивком головы на темное окно. – Я его вижу. Я вижу его отражение.

– Поздравляю, – устало вздохнула Рита. – А я уже не вижу. Он уже ушел. Твоего студентика больше нет.

Громко закричав, Юля бросилась на кровать, забилась в угол и стала тащить на себя одеяло.

– Я ничего не вижу, ну не кричи. – Рита упала сверху, преодолевая сопротивление рук, обняла подругу и закрыла ее собой.

Выглянув из-за ее плеча, Юля смотрела в темное стекло, пока костяшки пальцев с той стороны не приблизились до узнавания, до тусклого отблеска на сжатых пальцах. В окно сильно постучали, задрожало большое стекло.

Тут Рита и Юля заорали так громко, что в квартире послышались ругательства. Дверь в комнату открылась, заспанный детина в майке и семейных трусах удерживал позади себя худую старуху со всклокоченными волосами.

– Вы что, – спросил он удивленно, окинув взглядом комнату и разглядев девушек на кровати, – охренели совсем? Третий час ночи!

– С-с-стучат, стучат… – дрожащей рукой показала Юля на окно. – Стучат в окно, откройте, нам страшно.

Набычившись, не сводя глаз с девушек, словно ожидая подвоха или веселого прикола, сосед подошел к окну и посмотрел в него. Ухмыльнулся, покачал головой.

– Восьмой этаж, – сказал он, сдерживая зевок и подталкивая к двери прошмыгнувшую за ним старуху. – Психушку вызвать?

Юля пришла через два дня. Молча выложила на стол кожаный мешочек. Мешочек стукнул весомой тяжестью.

– Автомобильная катастрофа, – проговорила тихо Юля. – Умер сразу. Не мучился.

– Я знаю. Так и было.

– А тут, – кивнула Юля на мешочек, – зеленый камушек. Кто-то запрятал в кресле. Даже странно. Какая-нибудь княгиня, верно, или ювелир спрятал от жены. Мы купили кресло в комиссионке. Я думала о тебе все эти дни. Я тогда так перепугалась, когда он…

– Брось. Это, наверное, ветер, поднял с земли газету и швырнул ее нам в окно.

– Когда он постучал, – продолжила Юля. – Я знаю, как тебе помочь. Я уже достаточно выучилась, спасибо тебе, и могу сказать, что надо делать.

– Может, сейчас не время? – осторожно перебила ее Рита.

– Ты обладаешь редким даром ясновидения. Плохо то, что твои страдания от такого предвидения истощают жизнь. Если ты зациклишься на излечении, ты погибнешь. Я предлагаю тебе единственный выход из этой ситуации. Научись из всех своих видений получать выгоду.

– Выгоду?

– Да. Именно выгоду.

– Какая же тут может быть выгода? – лениво поинтересовалась Рита.

– Вот такая, к примеру, – кивнула Юля на мешочек с камнем. – Что они тебе еще говорят? Наверняка много такого, из чего можно извлечь выгоду.

Рита усмехнулась, взяла в руки мешочек и смяла его, нащупывая камень.

– Это не княгиня и не ювелир. Камень утаил от хозяина слуга.

– В прошлом веке? – подалась к ней Юля.

– Нет. На прошлой неделе. Слуга запрятал камень в кресло, а хозяина убили в перестрелке на Кутузовском. Вдова срочно избавилась от двух квартир и мебели в них, чтобы перевести деньги в иностранный банк, не дожидаясь описи имущества. Потому что, – вздохнула Рита, – когда стали расследовать убийство, всплыло много интересного. Деньги в банке, вдова на Кипре, а слуга, угрожая пистолетом продавцу в мебельном магазине, уже узнал, кому продано кресло.

– И что это значит? – побледнела Юля. – Ты сейчас видишь слугу? Ты с ним разговариваешь?

– Нет. Я вижу, но очень смутно, продавца из магазина. У него случился сердечный приступ, он умрет.

– А этот, которого ты называешь слугой? Он что, полезет ко мне в квартиру?

– Скорей всего, да, – Рита кивает и улыбается.

– И что теперь делать? Позвонить в милицию? А может, просто дождаться этого слугу и отдать ему чертов камень?!

– Позвони в магазин, – Рита подвинула телефон. – Скажи, что кресло не подходит к твоему комоду восемнадцатого века по фактуре отделки. И ты хочешь от него избавиться. Назови цену. Завысь ее, но не катастрофично. Слуге тут же позвонят, он все поймет. Даже если он не оставил свой номер телефона в магазине, радостно открывай дверь всем незнакомым мужчинам, изображай идиотку, разговаривай, как будто к тебе пришел грузчик из магазина, говори, что обещали заплатить за кресло. Как только он его ощупает – а он ощупает! – он заплатит и уйдет с креслом или не заплатит – не понравилось – и уйдет с незаметно вытащенным камнем. У тебя не будет неприятностей, если ты побыстрей засунешь этот мешочек на место.

Пока Юля судорожно ковырялась в сумочке в поисках записной книжки, Рита смотрела на нее насмешливо и грустно. Поймав удивленный взгляд подруги, развела руками.

– Теперь видишь?

– Что? – не поняла Юля.

– Как я извлекаю выгоду. Я уже научилась ее получать. Но за совет специалиста по психиатрии все равно спасибо. Значит, я на правильном пути?

– Получается, что твой автомобиль, квартира мне и отдых – это…

– Да, где-то так, – кивает Рита. – Кое-как приспособилась, чтобы совсем не свихнуться. Я стала расчетливой, меркантильной и обучилась некоторым приемам дилетантского сыска. Теперь с интересом выслушиваю все их бредни, от которых раньше сходила с ума. А ты думала, откуда у меня деньги?

– Ты же сама говорила – дочь мясника…

23. Учительница

– Допрос начат в тринадцать часов двадцать две минуты. Присутствуют: полковник Службы безопасности Кошмар, отдел внутренних расследований, полковник Службы безопасности Кнур, отдел внешней разведки, майор Службы безопасности Курганова, отдел внутренних расследований, майор Лепестков, юридический консультант военной разведки Воздушно-морского флота. Допрашивается старший лейтенант военной разведки Воздушно-морского флота Устинов. Все присутствующие предупреждены о секретности данного дела и подписали обязательства неразглашения. – Ева поправила магнитофон на столе и подняла глаза. Лицо Марата Устинова напротив, застывшее в нарочитой насмешливости, удивило ее здоровьем и внутренней силой. Она выдержала паузу, разглядывая подробно щеки, глаза, рот, потом – волосы. Марат убрал с лица усмешку и тоже внимательно рассмотрел лицо Евы.

– Это же ты была на бензоколонке! – вдруг радостно объявил он. – А я подумал, что с женщинами стало? Чуть что не так – выдергивают оружие! – громко обратился он к удивленному юрисконсульту.

– Вы знакомы? – оживился скучавший Кнур.

– Нет, – отвела глаза от Марата Ева.

– Нет-нет, – убедительно покачал головой Марат. – Я просто видел ее ночью, случайно, понимаете, я ехал на мотоцикле…

– Постарайтесь не отвлекаться и просто отвечать на вопросы, – тихо и значительно проговорил Лепестков. – Если вам не нравится состав этой комиссии, вы можете подать прошение…

– Она мне очень нравится, – серьезно кивнул Марат и добавил услужливо: – В смысле, и комиссия нравится, и лично майор Курганова. Как вас зовут? – вдруг резко подался он к Еве. – Что вы делаете сегодня вечером?

Полковник Кнур медленно оглядел всех присутствующих и спросил, проходил ли допрашиваемый медицинское обследование.

– Иду в театр с лейтенантом Осокиным, – послушно ответила Ева.

Майор Лепестков полистал бумаги и заметил, что последний раз Марат Устинов был на обследовании три месяца назад.

– Я здоров, – повысил голос Марат Устинов. – Мне просто женщина очень нравится, у вас что, так не бывает? – Он заговорщицки подмигнул полковнику Кнуру.

– Если хотите изобразить психические отклонения, то должны знать, – назидательно заметил Кошмар, – что лучше всего и нагляднее сразу перейти к буйному припадку.

– Это, если я сейчас накинусь на нее, то?..

– Не советую, – перебил Лепестков. – Ева Николаевна начала свое продвижение по службе, именно провоцируя сексуальные нападения у недостаточно справедливо осужденных, с ее точки зрения, правонарушителей. Стреляет она метко, как и полагается профессиональному снайперу, кроме этого, обучена приемам боевых искусств, а ее хладнокровию позавидовал бы любой мужчина.

– И что? – подался теперь к Лепесткову Марат.

– Всегда – точно между глаз.

Ева не выдержала восторженного взгляда Марата и опустила глаза, удивляясь сама себе.

– Не рекомендую, – сказала она тихо, – пользоваться советами юриста Лепесткова. Этот так называемый страж закона исхитрился приписать мне четыре года назад убийство секретного агента военной разведки, совершенное по телефону и с расстояния более четырех километров.

– Не буду! – горячо заверил ее Марат. – Не буду пользоваться его советами. Вас зовут Ева? Красиво.

– Или вы будете отвечать на наши вопросы, или допрос придется отложить, и что-то мне подсказывает, что в другой раз меня на него не пригласят. – Ева внимательно посмотрела на застывшего с идиотской улыбкой на лице Марата.

– И черт с ним, встретимся вечером и поболтаем с глазу на глаз!

– Допрос закончен в… – начала говорить Ева.

– Ладно, – откинулся на спинку стула Марат. – Спрашивайте. А если я буду послушным и хорошим?

– Вам могут задержание сменить на подписку о невыезде за пределы города, и вы еще отработаете несколько спектаклей до окончания расследования, – разъяснил Кошмар.

Ева смотрела на сидящего напротив мужчину, отдавая должное его искренности. Он, конечно, валял дурака, но валял от души, с чувством и мерой. Не преступая границ, не вызывая злобного раздражения, просто забавлялся, как человек, совершенно ни в чем не виноватый. В последующие двадцать минут Марат Устинов с патриотической решительностью во взгляде и категорической твердостью в голосе доходчиво рассказал о полученном им задании. Через неделю после задержания американца Коупа, по приказу отдела военной разведки, он зачислился в штат Театра оперы и балета осветителем. Трудился без выходных – старался не пропустить ни одного спектакля. Его пост наблюдения, естественно, был в осветительской будке. Старший лейтенант Устинов должен был отслеживать все возможные контакты людей от Коупа. Американец уже на первых допросах описал отличительную атрибутику в одежде курьеров. Устинов был в курсе, что в театр на определенный спектакль всегда направляется группа из внешней разведки Службы с теми же самыми отличительными признаками в одежде, поэтому первое время фотографировал всех мужчин и женщин в строгом черно-белом прикиде с любым красным пятном на шее – будь то платок, жабо или галстук. Первый контакт разведчиков и предполагаемого курьера Устинов заснял в подробностях и передал снимки начальству. К убийству курьера не имеет никакого отношения. К мертвому блондину в туалете не подходил, одежду не обыскивал, золотую зажигалку или пленку из нее не находил, и это могут подтвердить дальнейшие распоряжения агенту Устинову от военной разведки. После пропажи пленки ему было приказано осмотреть в театре все возможные помещения, где пленку могли запрятать, и разработать план обнаружения похитителя пленки.

После длительной разработки возможных перемещений служащих театра во время спектакля разведчик Устинов пришел к выводу, что это могли проделать четыре человека. О чем у его начальства есть докладная. Ему лично было приказано сделать разработку по служащей костюмерного цеха Булочкиной Надежде, и эту разработку он с треском провалил, оказавшись в глупейшем положении – сам подвез Булочкину к издательству газеты, в которую она и передала злополучную пленку.

Присутствующие тут же поинтересовались, откуда у Устинова такая уверенность, что пленку передала именно Булочкина. Выслушав сбивчивый рассказ про смену кедов на кроссовки, про количество заколок на голове у девушки, про маршрут на мотоцикле и уход от слежки Службы – серого фургона, мужчины загрустили, а Ева развеселилась.

– Она прятала пленку в театре, это уже ясно. Я лично провел несанкционированный обыск у нее в квартире. Ничего. Вчера обыскал рабочий шкафчик и ощупал тридцать шесть из шестисот пятидесяти театральных костюмов. – Марат не сводил глаз с Евы.

Ева уговаривала себя относиться к допрашиваемому беспристрастно. Спокойным, безразличным голосом она спросила:

– По-вашему, это Булочкина убила курьера от Коупа?

– Ну что вы, – улыбнулся Марат во весь рот. – Надежда – авантюристка, но не убийца. Я думаю, она просто нашла пленки.

– Невинная авантюристка, позарившаяся на золото, вдруг, почему-то с огромными предосторожностями, способными обмануть даже такого профессионала, как вы, вынимает из зажигалки пленку и отвозит ее в редакцию газеты. Странно как-то получается, вам не кажется? – вкрадчивым голосом поинтересовался Кошмар.

– Мой прокол, – согласился Марат. – Если рассмотреть это с психологической точки зрения, то такой поступок может означать и некий бунт. Вы не считали, сколько раз ваши люди ее раздевали и щупали за последний месяц? Тут любой взбунтуется.

– Вы сказали про четверых подозреваемых. Кто еще трое? – поинтересовался Кнур.

Марат с показной учтивостью доложил, что все его наработки по этому делу находятся у начальника разведки, которому и решать, кому и когда их показывать.

– Отказываетесь сотрудничать, – вздохнул Кнур.

– При чем здесь сотрудничество? Разве меня не подозревают в двух убийствах? – честно удивился Устинов. – Я так понимаю сложившуюся ситуацию. Вы все уверены, что военная разведка что-то напутала с подложными пленками и захотела их изъять из дела, когда профессор Дедов отказался от своих первоначальных показаний. Для этого в театр был направлен я, могучий и ужасный, и стал мочить всех, кто рискнул нацепить на себя красный галстук с серпом и молотом, и отбирать у них подложные пленки. Сами видите, такая версия рассыпается после публикации в газете документов по торпеде.

– А что могла напутать разведка? – заинтересовалась Ева.

– Я не специалист, – напрягся Марат.

– А все-таки. Зачем было уничтожать все оставшиеся пленки, как только Кушель позвонил и потребовал их передачи в Службу безопасности?

– Это не в моей компетенции.

– Кушель открыл вам дверь, потому что вы сказали, что привезли ему пакет?

– Ничего не знаю. Никто не открывал мне дверь, – пожал плечами Марат.

– Правильно. Дверь была открыта, да? – Ева подалась вперед, поймав взглядом потемневшие глаза Марата. – Молчите? А зря. Есть свидетель.

– Это вы бросьте, Ева Николаевна, – напрягся Марат. – Вы начинали в полиции? Как это называлось тогда – Министерство внутренних дел? Или были следователем прокуратуры?

Кнур собрался было что-то сказать, но Ева толкнула его под столом коленом. Кнур громко выдул воздух и закрыл рот.

– А что, это важно? – спросила она у Марата.

– Да нет, просто чувствуется крепкая хватка полицейского допроса. Свидетели, дверь открыта – смешно.

– Не смешно. Я нашла отпечаток вашего указательного пальца в квартире, где были убиты трое агентов службы и один мирный житель.

– Мирный житель, – усмехнулся Марат. – Разговариваете, как будто только с войны. А я вам почти верю.

– Ну как же. Вы принесли в квартиру Кушеля бутылку коньяку во внутреннем кармане куртки. А у подъезда наступили в собачью неожиданность, что и обнаружили только в квартире. Вы посетили туалет. Оторвали полосу туалетной бумаги. Ваш указательный палец прикоснулся к держателю.

Марат, застыв зрачками на лице женщины напротив, напряженно думал и почти перестал дышать.

– Вы вытерли край ботинка, выбросили бумагу в унитаз и смыли ее, ударив по рычагу ребром ладони. Вы видели, как эти люди умирали?

– Не отвечайте, – предложил очнувшийся Лепестков.

– Нет, – ответил Марат. – Я не видел.

– Мне надо позвонить. – Лепестков встал с заготовленным телефоном.

– Сидеть, – тихо приказал Кнур, и Лепестков, потоптавшись, неуверенно сел на место.

– Поймите, Устинов, – расслабилась Ева и обхватила себя руками за плечи, – вы здесь находитесь потому, что ваше начальство вас сдало. Это значит, не просто указало имя своего человека в театре. Военные рассказали нам то, что вы, возможно, можете и не знать. Вы называете человека, от которого получили приказ отвезти в квартиру Кушеля выданную вам бутылку коньяка. Я проголосую за ваш домашний арест вместо задержания.

– Я протестую, – лениво пробормотал Лепестков. – Не было договоренности, что полковник Кнур будет посвящен в подробности. Министр…

– Лепестков, – перебил его Кнур, – я посажу человека, отдавшего такой приказ, чего бы тебе ни пообещал министр обороны.

– Да я совершенно не горю желанием узнать, почему мне было приказано отвезти эту бутылку по определенному адресу, – вступил в разговор Марат и спросил, глядя на Еву: – Вы что, никогда не убивали по приказу? Не выезжали со снайперской винтовкой по звонку?

– Сынок, – подался к Марату Кошмар, – Ева Николаевна хотела тебе кое-что разъяснить. Тут дело получилось грязное, сам посуди. Когда профессор Дедов слег с инфарктом, твое начальство решило взять игру в свои руки, но забыло предупредить об этом Службу безопасности. Ты, конечно, просто исполнитель. И она, – кивнул Кошмар на Еву, – бывает просто исполнителем. Но только до тех пор, пока есть смысл в этой исполнительности, и называется этот смысл государственными интересами. Все другие смыслы – дерьмо.

– И я по уши в этом дерьме, так? – усмехнулся Марат.

– Назови имя.

– Не имеете права пользоваться нажимом, – сопротивлялся Лепестков. – Что вы хотите доказать? Меркантильный интерес? Это же смешно. Дальше ошибки в исполнении пленок дело не пойдет.

– Если все так, как вы говорите, то я невиновен. – Марат подвинул к себе листок бумаги и взял ручку.

– Тебе решать.

– Ладно. Для лучшего уяснения. – Марат не стал писать, но ручку не отложил, вертел в пальцах. – Некто из моего руководства после ареста Коупа не ограничился просто помощью отделу разведки Службы и слишком глубоко копнул. Вел ли этот человек свою игру, доказать будет трудно, а вот сделать меня козлом отпущения легко и просто. Что вы называете настоящими пленками? И что тогда отображено на той, которую обнаружили у убитого блондина, а, Ева Николаевна? Есть еще один маленький вопросик: кто убил ваших агентов?

– Ева Николаевна, – тихо приказал Кошмар, – выключите магнитофон.

Лепестков вздохнул с облегчением.

– И не прикидывайтесь простым исполнителем. – Кошмар подвинул к Марату прозрачную папку. – Ваша разработка?

Марат посмотрел одним взглядом, вздохнул.

– Да уж, сдали меня по полной.

– Ну вот, прикидываетесь мальчиком на побегушках, а, оказывается, вы кое-что смыслите в оборонительных системах. Кто отдал вам приказ провести анализ противоторпедных систем? Это тот же человек? Вот вам ответ на первый вопрос – зачем. С его точки зрения, если ракету нельзя воспроизвести, можно указать на отдельные слабые места для успешного ее уничтожения. В этой газете, – Кошмар постучал пальцем по злосчастным газетным снимкам, – как раз эти места и опубликованы. Вам не показалось странным, что после вашего общего обзора и анализа вы вдруг были направлены на ту самую исполнительскую работу, которой только что тут нас всех упрекали? Этот человек использовал для своей задумки только одного офицера – вас. Или вы называете имя, или как главный и единственный исполнитель идете под суд за убийство агентов Службы и за попытку использовать разработку разведки Службы в личных целях.

– Можно просьбу? – сдался Марат.

– Но только одну! – ерничает Кнур.

– Я хочу видеть материалы на так называемой подлинной пленке, – Марат быстрым решительным почерком пишет на бумаге имя и бросает ручку.

– Обойдешься, сынок, – устало вздыхает Кошмар, подвигая к себе лист бумаги.

Ева разводит руками, вынимает из магнитофона пленку и демонстративно бросает ее в урну.

– Какое оружие имеете в своем распоряжении? – спрашивает она Марата.

– Служебное. И это не малокалиберный австрийский пистолет.

Все присутствующие удивлены таким ответом.

– Господа офицеры, я думал, что вы в курсе, – объясняет Марат свою осведомленность. – Вчерашний бильярд с министром обороны был актом примирения и обменом информацией.

– Сам невзначай вывернешь карманы, – встал Кнур, – или подождешь полчасика, пока я принесу оформленные бумаги по задержанию тебя под стражу?

Марат послушно выворачивает карманы брюк, снимает куртку и выгребает из нее все на стол.

Ева подвигает к себе ручкой сосательную конфету.

– Вы как хотите, Ева Николаевна, – вздыхает Кнур, – но я не играю в бильярд, поэтому возьму этого исполнительного осветителя под стражу.

– Не надо. Это будет глупо, – замечает Марат. – Дайте хотя бы пару дней. Мне осталось ощупать еще шестьсот двадцать костюмов.

– Я пошел за постановлением. – Кнур направился к двери. – Сутки мы его подержим, а потом сдадим военным, они все равно не отстанут. А мне и суток хватит.

– Подождите. В рабочем шкафчике истопника висит галстук вашего пропавшего агента, – решился Марат.

– Подумаешь, – Ева встала и прошлась, сделав Кнуру знак, – в мусорном баке лежали его ботинки, а вся одежда – кучей под стойками с костюмами. Ты угощал пропавшего офицера конфеткой?

– Нет. Не угощал. Когда я потерял его из вида, я сразу пошел в костюмерную.

– Ну вот, почему в костюмерную?! Почему же не в мужской туалет? – повысила голос Ева.

– В фойе дежурили ваши. В зале его не было. Мне приказано было отработать версию по Булочкиной, где ее еще отрабатывать, как не на ее рабочем месте? И я угадал. Только опоздал. Ваш человек умирал под стойкой с костюмами.

Кнур вернулся на свое место и сел с тяжелым вздохом.

– Пулевое ранение в области шеи. Выходного отверстия не было. Я раздел его за полминуты. Осмотрел тщательно всю одежду. Я искал зажигалку. Ее не было. Он еще дышал, когда я побежал звонить. Потом забежал в медпункт и забрал аптечку скорой помощи. А когда вернулся в костюмерную, его уже не было. Я не поверил, обшарил все ползком под стойками, думал, он отполз. Одежда была, а его не было. Думать было некогда, меня могли хватиться на рабочем месте. Я еще раз позвонил к себе в отдел, сказал о пропаже раненого, вернулся в осветительскую. Решил осмотреть более тщательно все помещения внизу после спектакля. Но это сделать не удалось, потому что после спектакля в костюмерной оказались Надежда Булочкина и помощник режиссера по сцене. Поскольку шума никто не поднял, я решил, что вашего агента обнаружили напарники и тихо вывезли из театра. В три утра мне было приказано проникнуть в театр и провести тщательный обыск всех помещений, поскольку поступили официальные сведения об исчезновении вашего агента и назначенном на утро обыске помещений театра агентами Службы. С трех часов пятнадцати минут до пяти тридцати я и еще восемь человек обшарили в ускоренном темпе все предполагаемые места в подсобных помещениях театра, где могло поместиться тело крупного мужчины. Без десяти шесть приехали искать ваши люди.

– Есть какие-нибудь соображения, где тело? – поинтересовалась после долгой паузы Ева.

– Были, – кивнул Марат. – Но после осмотра опорного пространства под сценой и котельной версий у меня нет. Котел на угле в этом году еще не растапливали. Работает только газовый. Под сценой ничего подозрительного не обнаружено. Во время обыска мои ребята нашли другой выход из театра – старый пожарный. Об этом выходе ваши сотрудники не знают и не ставили там слежку. Есть еще легко открывающееся окошко в одном из подвальных помещений, но в него крупному человеку не пролезть. Я не розыскник. Я исполнитель. Вам видней, кому выгодно было убрать вашего агента.

– Выгодней всего это было человеку, который должен был отобрать зажигалку с пленкой. То есть на данный момент вам, – ткнул пальцем в Марата Кнур.

– Я не убивал. И я не находил пленку.

– А можно мне побеседовать со старшим лейтенантом наедине? – спросила Ева.

Мужчины выходили неохотно.

– Кофе хочешь? – спросила Ева, когда они остались одни.

– Подойди.

Ева подошла к сидящему на стуле Марату.

– Ближе. Хорошо, – сказал он, когда они соприкоснулись коленками. – Ты почему в Службе?

– Больше ничего не умею. А ты почему в военной разведке?

– Больше ничего не умею, – улыбнулся ей Марат. – Проблемный я. Ты тоже?

Ева кивнула.

– Хочу посмотреть близко в глаза, – потянул ее за руку к себе Марат.

– Ты с этим осторожней, – шепотом предупредила Ева, наклоняясь.

– Я уже попался. Что теперь осторожничать. Где взяла такие синие? Подожди, не дергайся. – Марат взял ее за другую руку и с силой сжал запястья. – А можно – прямо здесь, на полу?

– То-то полковники повеселятся! – Ева кивнула в угол комнаты, Марат не отвел зрачки от ее глаз, но понял, что она имела в виду видеокамеру.

– Сколько тебе лет? – спросил Марат одними губами.

– Я старше тебя, – улыбнулась Ева.

– А как ты будешь уходить из Службы, майор Курганова? Или надеешься выслужиться до персональной пенсии?

– А почему это тебя интересует, старший лейтенант Устинов?

– А-а-а-а, потому что персональных пенсионеров в Службе очень мало. Ты поинтересуйся на досуге. Все больше простые исполнители, они доживают, а вот на проблемных инициаторах Служба экономит. Но памятники на кладбище ставит неплохие. У нас, у военных, еще проще. Могут запросто уложить в общую могилу, а матери прислать медаль с запиской: «Пропал без вести при исполнении особо важного задания».

Ева внимательно посмотрела в глаза мужчины. Они все еще представляли собой сложную скульптурную композицию – он сидел, крепко держа ее за запястья, она стояла, чуть наклонившись и вглядываясь в глаза сидящего.

– Пошли покатаемся? – предложил Марат, разжав ладони. – Обсудим детали. Если ты еще не поняла, то я предлагаю тебе возможность уйти из Службы живой.

– Лихо.

– Вдвоем мы раскрутим это плохо пахнущее дело, обложимся компроматом на своих начальников, тогда будет чем пригрозить в случае их исполнительно-профессионального рвения.

– Очень торжественно звучит, только зачем так громко? – Ева стала собираться.

– Пусть слушают.

– Ладно. Покатаемся в театр. Покажешь место, где ты нашел раненого.

На улице Марат протянул Еве шлем. Ева удивилась и показала кивком головы на свою машину.

– Очень смешно, – кивнул Марат. – Это я в кабинете дурака валял, а говорить серьезно буду только в открытом пространстве. Без прослушек, без оружия под сиденьем. И там, куда сам тебя привезу. Сядешь сзади или разрешишь мне тебя обнимать?

Закинув в машину сумку, Ева подошла к мотоциклу и погладила блестящий черный панцирь.

– Очень соблазнительно порулить, конечно, но я одета неподходяще, – она посмотрела на свои коленки в колготках.

– Еще как подходяще! Садись, а я буду внимательно разглядывать рожи гаишников по дороге.

Ева огляделась и, перед тем как сесть, подняла узкую юбку повыше.

– Ну что, старший лейтенант? – Она выкрутила газ, отталкиваясь одной ногой, потом устроила удобнее на педалях туфли на высоких каблуках и опустила стекло шлема. – Документы с собой? Как бы меня не остановили за провоцирующую форму одежды.

Марат ничего не ответил, только бережно, как хрупкое чудо, обхватил женщину сзади.

24. Дочь мясника

Будильник зазвенел в шесть тридцать. Маргарита, сонно пошатываясь, побрела в ванную, оттолкнув по ходу попавшегося под ноги мальчика Ио. Она открыла кран над раковиной, плеснула в лицо холодной воды и, моргая тяжелыми веками, разглядела в ванне рыжую старуху Лену в бигудях. На женщине сегодня был яркий татарский халат, мягкие тапочки и белые шерстяные носки. Брови подведены до безобразия – то есть до соединения в устрашающую линию над переносицей. На скулах цвел искусственный румянец розово-фиолетового оттенка. Женщина лежала на спине, закинув одну ногу на другую, покачивала тапочком в ритм музыке из наушников, а плейер прижимала к груди когтистыми цепкими руками.

В кухне у батареи третий день спал неразговорчивый бомж Леша, а под столом умственно отсталая девушка с облысевшей болонкой. Маргарита поставила чайник. Мальчик Ио тут же стал на изготовку, поджидая пар из носика.

– Уйди, – попросила Марго, вернувшись в ванную. Старуха подмигнула ей и закрыла глаза.

Марго терпеть не могла наступать на кафаров. Она открыла дверь кладовки и, не включая свет, задумчиво разглядывала минуты три тучного старика в углу.

– Возьми бабушку на полчаса, – попросила Марго.

Старик молчал. Он не выходил из кладовки с первого дня своего появления, отказывался от игр с другими кафарами, не терпел света и молчал, как партизан на допросе.

– Ни за что не пойду в кладовку, – заявила старушка. Она уже была без бигудей. Выкрашенные хной волосы светились неестественной рыжиной с проступающим кое-где пеплом седины. Из кухни выплыли полупрозрачные фигурки лошадок, зайчиков и мышек. Долетая до Маргариты, фигурки истлевали в воздухе легким парком. Маргарита пошла выключить чайник. Мальчик Ио, устав мастерить, вдыхал в себя пар из носика, раздулся и приподнялся над полом, отчего жутко возбудилась лысая болонка. Она выбежала из-под стола и пыталась прыгать, извиваясь бесформенным телом-сосиской. Нащупав возле себя пустоту, открыла рот в немом крике девушка под столом.

Маргарита глубоко и медленно вздохнула, дернула мальчика вниз, загнала болонку пинком под стол и проглотила таблетку, задержав у рта ладонь и заглядевшись в окно. Там, на балконе, покачиваясь прозрачными привидениями из второсортного фильма ужасов, обнявшись, любили друг друга двое истощенных юношей.

Приняв душ, Марго на всякий случай обошла все места возможного пребывания кафаров. В туалете на сливном бачке сидела миниатюрная блондинка с зареванными глазами. На антресолях забаррикадировался Долдон Великий. Новеньких не прибавилось. Никто не спешил умирать в ближайшие девять дней в окрестностях двух километров от Марго.

Рыжая Лена, открыв дверь кладовки, прокричала: «Я тебя все равно убью!» и, спотыкаясь, умчалась в кухню. Маргарита поморщилась. Первый раз ей попался кафар, который изводил другого кафара бесконечными угрозами. Из кладовки осторожно выглянул старик в очках, огляделся, прокричал: «Дура, я тебя любил!» – и быстро спрятался.

Марго намазывает хлеб маслом стоя. В кухню набились все, кроме зареванной блондинки и Великого Долдона.

– Как же! Он любил! – возмущалась рыжая Лена. – Он меня изнасиловал. Два раза.

– Три! – уточнил старик.

– Два, не преувеличивай. Один раз на допросе в кабинете. А второй – у меня в квартире. Сказал, что пришел с обыском, заставил раздеться и…

– Три! – кричит старик из-за двери. Рыжая Лена подгадывает, когда он выглянет опять, и с силой захлопывает дверь, прищемив старика.

– А теперь ты умрешь вместе со мной, урод! – шипит она той половине, которая оказалась в кухне.

– Мы пойдем с тобой, взявшись за руки, по Млечному Пути, – заявляет половина расплющенного лица.

– Заткнитесь, – тихо просит Марго. Прикрыв глаза и глубоко затянувшись сигаретой, она про себя наблюдает Лену в другой обстановке – в комнате, заставленной мебелью и цветочными горшками. Став на четвереньки, Лена выковыривает палкой из-за тумбочки застрявшую черепаху. Затаив дыхание, Марго скользит по ступенькам незнакомого подъезда, выходит в дождь и смотрит на вывеску с улицей и номером дома.

– Я была молода и глупа. – Лена приоткрывает дверь кухни и впускает старика в очках.

Марго делает ей знак рукой, чтобы не мешала. Лена переходит на шепот.

Комната старика в очках сумрачна. В фотографиях на стене – одни лошади. Лошади мордами, крупным телом и издалека – на траве. Старик в постели читает газету. На тумбочке рядом парит чашка. В прихожей на столике у зеркала лежит зонт, ключи, кошелек и удостоверение. Марго смотрит удостоверение. Вздыхает.

– Пока, – заявляет она, – все совершенно бесперспективно. Совершенно.

– А ты соберись, – напирает Лена, – мне было девятнадцать, он сломал меня, как высохший цветок! Он точно должен был сделать карьеру, а потом затаился за границей!

– Да нет же, – устало смотрит на часы Марго. – Он живет где-то рядом. Любит лошадей и все еще работает.

– Он приходил ко мне двадцать шесть лет назад. Гордый, хорошо одетый, но все равно такой же коренастый и кривоногий, как раньше. Им в КГБ тогда еще ноги не выправляли. Сказал, что пришел попрощаться.

– Я последний раз предложил тебе пойти со мной.

– А я послала тебя.

– Послала, – кивает старик, – но дала.

– Я не дала! Ты силой меня взял!

– Попалась! – тычет старик пальцем в миллиметре от лица Марго. – А говорила – два раза! Три! Три! Три! А гордая была – настоящая княгиня.

– Идиот, я и была княгиня.

Марго проходит сквозь старика, уворачивающегося от рук Лены.

25. Балерина

Надежда несет на подносе чашку кофе и оранжевый мармелад в вазочке. Помреж, посмотрев на нее поверх очков, вдыхает глубоко, потом в долгом выдохе спускает ноги на пол и надевает халат.

– Что? Не нравится? – Надежда осторожно нюхает парок из чашки.

– Надя, к хорошему кофе не надо принюхиваться, он пахнет из кухни на всю квартиру!

Пока Михаил Петрович варит новый кофе, Надежда сосет мармелад, а когда шершавая сахарная оболочка исчезает, достает прозрачную мармеладину изо рта и смотрит сквозь нее на свет из окна.

– Рассказывай, – просит Михаил Петрович.

– Больше не будет обысков, – решительно заявляет Надежда.

– Ну? И что же ты для этого сделала?

– Я – ничего… Это Кошелка, она читает подряд все газеты, она сказала, что если отнести компромат в газету, то все уладится.

– Кошелка – это?.. Ах да, гардеробщица Кошелкина. И что, у нее был какой-то компромат на этих бравых красавцев в штатском?

– Да нет. Компромат был у меня. Вернее, не у меня, а в зажигалке, которую я случайно обнаружила под подлокотником кресла в шестом ряду партера. Я не знала, что в зажигалке пленка, и пока не нашла вторую такую же в костюмерной…

– Минуточку, – застывший у плиты помреж медленно повернулся к играющей с прозрачной мармеладиной Надежде, – я не понял. Что это за шпионские страсти, какая зажигалка?

– Михал Петрович, вы только не волнуйтесь…

– Посмотри на меня. – Помреж склонился к сидевшей за столом Надежде. – Я. Не. Волнуюсь. Я просто хочу понять. Ты нашла в театре зажигалку?

– Две, – вздыхает Наденька.

– Две зажигалки? Бред какой-то… Постой, эти бесконечные обыски, это… У тебя искали именно эти зажигалки?

– Я не знаю. Они же ни разу не сказали, что именно ищут!

– Ну да, ну да… Ты, верно, нашла в театре множество самых невероятных предметов, все их тщательно запрятала, поэтому не могла решить точно, что именно надо этим людям из ФСБ?

– Вот вы и злитесь, а я так готовилась к этому разговору!

– Я не злюсь, – бесцветным голосом сообщил помреж, равнодушно наблюдая, как черная пена из турки с шипением заливает плиту.

– Я решила все вам рассказать, потому что много думала и придумала наконец. Я согласна.

– Что?

– Я согласна жить с вами. Мне нравится, как вы пахнете, то есть… Мне не противен ваш запах, даже когда вас стошнило в театре…

– Бог мой?! – сел на табуретку помреж.

– Вы не волнуйтесь, вы были тогда без сознания, все вас очень жалели. А Людмила даже плакала.

– Не отвлекайся!

– Не буду. Я присмотрелась к вам и поняла, что вполне смогу пережить ваши маразмы и привыкнуть к некоторым странностям.

– Никто не просит тебя привыкать! И потом, у меня нет маразмов и странностей!

– Ну и отлично, хотя маразмы есть у всех.

– Надежда, ты решила принять мое предложение и поэтому сейчас выложишь все свои тайны?

– Нет, не все! Я рассказываю про пленки, потому что и вы пострадали. Больше вас не тронут. Не будут обыскивать квартиру, меня тоже не будут раздевать догола в вашем кабинете. Я же заметила, какое тяжелое впечатление это на вас производит.

– Да что ты сделала, объясни, наконец! Ты имеешь какое-то отношение к убийству в театре?

– Нет. Но первую зажигалку оставил именно этот труп на унитазе.

– Ты нашла зажигалку умершего? За это в тюрьму не сажают, – категорично произнес помреж. – Почему ты ее сразу не отдала? При первом же обыске?

– А вдруг меня кто-то видел в туалете возле трупа?

– Тебя, – значительно кивнул головой помреж, – в мужском туалете, да?

– Ну да, – Надежда опустила глаза. – Я же искала этого блондина.

– Зачем? – перешел на шепот помреж.

– Он показался мне странным, у него был идиотский галстук, он вел себя как шпион! И я оказалась права – он прилепил зажигалку жвачкой под подлокотником кресла!

– Где эта зажигалка? – возбудился помреж.

Надежда молча достает из кармана джинсов зажигалку.

– Ты уже носишь ее с собой?

– Я же сказала – обысков больше не будет. Пленку из нее я отвезла в редакцию газеты, позавчера в утреннем выпуске уже был этот материал.

Помреж идет в комнату и возвращается с лупой.

– Видишь этот значок? – Он предлагает и Надежде посмотреть сквозь увеличительное стекло. – Это товарный знак швейцарской фирмы. Это золото.

– Я знаю, – пожимает плечами Надежда. – Внутри такой же.

– Внутри?

– Ну да. Я ее открывала в костюмерной, чтобы достать пленку.

– Где она?.. Ах, да. А вторая?

– Там же, где спрятала. В театре.

– Прекрасно. Одевайся. Едем в театр!

– Мы и так туда едем сегодня вечером. Вы обещали, что пойдем на спектакль, как зрители. Будем сидеть в партере, в антракте гулять в фойе и пить шампанское.

– Сегодня? «Собор Парижской богоматери»? Ах, да… Тогда как же? Тогда вечером и возьмешь? Я хотел сказать, что вторую зажигалку надо срочно достать и вместе с этой и с подробным письменным объяснением отнести в отдел, как его? Какой отдел был написан на постановлении об обыске? Подожди, я посмотрю, у меня записано, – помреж опять идет в комнату.

Надежда обреченно вздыхает.

– Вы хотите, чтобы я так сделала, да? – спрашивает она возвратившегося в кухню помрежа. – Именно сейчас, когда все успокоилось после этой газеты?

– Мне кажется, что так полагается сделать.

– А если меня арестуют?

– Не волнуйся, у меня есть средства оплатить хорошего адвоката. Ты же ничего не сделала! Ты никого не убивала, не прятала трупы! Конечно, ты скрыла вещественное доказательство, кажется, это так называется в Уголовном кодексе, но явка с повинной…

– Михал Петрович! Я могла бы еще поторговаться до того, как отдала пленку в газету! А теперь они с меня семь шкур спустят!

– А мы напишем жалобу в Верховный суд! – не сдается помреж.

– Вы действительно этого хотите?

– Да. Это будет правильно. Мы должны поступать правильно и честно.

– А ваше желание опекать меня, – потупилась Надежда, – не превратилось в манию создания непреодолимых трудностей, чтобы потом восхищать и меня и себя усилиями по их преодолению?

– Я не понимаю, что ты говоришь. Это я-то создаю непреодолимые трудности? Это я сюда притащил такое? – помреж раскрутил на столе зажигалку. – Кстати, сколько стоит?

Надежда сказала сколько.

Помреж присвистнул и сел. Потом оживился.

– Вот тебе и хорошее объяснение! Если бы ты полезла под кресло в шестом ряду за обычной пластмассовой зажигалкой, а потом ее прятала, это было бы подозрительно! А так – исключительно корыстные соображения заставили тебя… Подожди, а где ты взяла вторую зажигалку?

– Нашла в костюмерной, – бормочет Надежда.

– Что творится с этими шпионами? Почему-то они теряют секретные материалы, – вдохновенно обдумывает ситуацию помреж и не замечает, как сжалась Надежда.

– А можно не писать объяснительную, не идти в этот отдел? – кивает она на записную книжку помрежа. – Можно я позвоню женщине из их ведомства, вот, у меня есть визитка.

– Звони сейчас! – возбудился помреж.

– В полседьмого утра?

– Мы должны просчитать ситуацию заранее. Если ее не окажется на месте? На всякий случай составим заранее и объяснительную. Ты звони, а я набросаю черновик!

26. Учительница

Звонок телефона. Ева Николаевна только вернулась с утренней пробежки и открыла краны в ванной.

– Есть! – говорят ей в трубку. – Сработала прослушка!

– Где? – спрашивает Ева, вытирая пот с лица полотенцем.

– В квартире помощника режиссера.

– Это который попал в больницу? Переведите пленку на текстуру и перегоните мне по почте. Кто заговорил?

– Булочкина.

Звонок телефона. Ева Николаевна стала одной ногой в ванну. Она берет трубку со стеклянной полочки.

– Это Надежда, – робко и грустно.

– Слушаю тебя, Надежда Булочкина.

– Я хочу сдаться. То есть я хочу поговорить, а вы потом сами решите…

– Ты по какому телефону? – Ева сверяет числа Надежды с теми, которые у нее высветились на табло. – Отлично. Через десять минут я тебе перезвоню. Не выходи из дома. Ты одна?

– Нет. С Михал Петровичем.

– Пусть он тоже не выходит. Десять минут!

Звонок телефона. Ева Николаевна замерла под прохладным душем. Она закрывает кран, чертыхается, выходит из ванны и берет со стеклянной полочки трубку.

– Ева Николаевна? Рита Тиглер.

– Не знаю такой.

– Это же я, Марго!

– А, извини, забыла твою фамилию. Что-нибудь в школе?

– Нам надо поговорить. А ты стоишь голыми ногами на кафеле и мерзнешь. Одевайся, я подожду.

– Да. У меня напряженное утро. – Ева косится на лужицу у ног. – Постарайся уложиться в полторы минуты, или поговорим позже.

– Полторы? Ладно, попробую. Сколько вы заплатите, если я найду тело?

– Какое тело? – цепенеет Ева.

– Тело мужчины спрятано в театре, без меня не найдете. Это агент вашей конторы.

– Я приняла информацию, посоветуюсь с начальством – перезвоню.

Ева выбегает из ванной и голая несется к себе в комнату. Уже пришла почта, она садится к экрану под тихий колокольчик и, дрожа, читает несколько страниц материала. Итак, обе зажигалки нашла Надежда Булочкина. Раскручиваясь в кресле, Ева смотрит в потолок и думает. Потом вызывает наряд охраны на адрес квартиры помощника режиссера.

Звонок телефона. Это Кошмар.

– Что будешь делать с Булочкиной?

– Мы встретимся вечером в театре. Я решила не форсировать события. Она отдаст вторую зажигалку перед спектаклем. Надеюсь, что та будет с пленкой. Я направила охрану на адрес помрежа, – докладывает Ева. – Ясновидящая Марго просит денег за обнаружение тела.

– А как поживает осветитель? Он ничего не потребовал за обнаружение этого тела?

– Марат Устинов уверен, что Служба безопасности и военная разведка в сговоре. Он хочет уйти на покой, предварительно раскопав веский компромат по этому сговору.

– Он хочет уйти на покой с вами? – уточняет Кошмар.

– Совместных планов мы пока не строили. Вчера вечером Устинов показал место в костюмерной, где он обнаружил раненого агента Службы. Я ему верю. Зачем Устинову прятать тело?

– Ева Николаевна, – вздыхает в трубку Кошмар, – все это плохо пахнет. Первый раз у меня такое дело, когда все бессмысленно. Уцепиться не за что. В этих парадоксах бессмысленности есть что-то недосягаемо простое, что мне пока не удается ухватить, поскольку я привык к запрограммированным сложностям. Получается, что, если Устинов прав насчет сговора, наш отдел должен расследовать это дело с максимальной осторожностью. И если он не прав, наш отдел должен расследовать это дело…

– С максимальной осторожностью, – продолжила Ева. – Чего мы, в конце концов, боимся, полковник Кошмар?

– Примитива. Бойтесь полного примитива, майор Курганова. Это такая убийственная вещь в нашей службе, которая не поддается анализу и прогнозированию. Я вам говорил, что люблю гулять на кладбище?

– Говорили, – вздыхает Ева.

– Так вот. Вчера, к примеру, я поймал себя на том, что корректирую надписи на памятниках. Минимум четверым прекраснейшим офицерам и исполнительным воинам я бы сменил эпитафии на одну фразу: «Погорел на примитиве». Или, к примеру: «Жизнь – примитивна, не утруждай себя разгадыванием».

– Полковник Кошмар, – вкрадчиво интересуется Ева, – не хотите ли поужинать с шикарной блондинкой, которая защитила докторскую по психоанализу?

– Нет. Спасибо. Это ваша подруга, я знаю. Что бы вы написали на моей могиле?

– Я вас умоляю! По иронии судьбы я уже прочла надпись на своей могиле. Да, у меня есть могила на кладбище, небольшой камень на ней, и на камне надпись. Когда я прочла эту надпись, я поняла, что самый неожиданный подарок – это что напишут близкие и знакомые на твоей могиле.

– Что вы говорите? И что там написали?

– «Ты – самая», три точки. Все.

– Хорошая надпись, – помолчав, заметил Кошмар.

– Оставьте возможность своим близким сделать последний подарок. Не спрашивайте заранее, что они там напишут.

– А если это будет полнейший и банальнейший примитив? Типа: «Верному товарищу и исполнительному работнику от скорбящих коллег»?!

– Тогда и посмеетесь напоследок!

– Двадцать тысяч и ни копейки больше, – вдруг категорично заявляет Кошмар.

– Что?!

– Ясновидящей Тиглер можете предложить не больше двадцати тысяч.

Марго поджидала Еву у школы. До начала второго урока оставалось пятнадцать минут.

– Двадцать тысяч, – проговорила Ева, проходя мимо.

Марго задержала ее за рукав и прошептала, оглядевшись:

– Надо поговорить. Срочно.

– Двадцать тысяч. Разговоры не помогут. Это решаю не я, мне приказано не отступать от суммы ни на копейку.

– Да что ты все о деньгах! – зашипела Марго, увлекая Еву за собой в кладовку.

В сумраке маленькой комнатки, среди ведер, завешенных тряпками, и могучих швабр, Марго, волнуясь, рассказала Еве о мальчике Иосифе из третьего «В».

– Понимаешь, – шептала она возбужденно, – я ничего не могу поделать. Я позвонила его родителям еще три дня назад, они отвели мальчика на анализы, но анализы ничего не показали.

– Как это – позвонила родителям?

– Я представилась медсестрой из школы, сказала, что у мальчика плохое самочувствие, что его надо показать врачам и срочно сделать некоторые анализы. Потом я позвонила второй раз, когда анализы ничего не показали, а шестеро любящих, вполне умственно здоровых взрослых стали уверять меня, что мальчик просто переутомился! Ну не сволочи? У него менингит, в школе может начаться эпидемия, что мне делать?

– Подожди, дай подумать, – опешила Ева. – Какие шестеро взрослых?

– Папа, мама, две бабушки, два дедушки и жена дедушки по матери от первого брака, видишь, их даже больше шести! Я переговорила со всеми.

– И что, никто…

– Никто! Говорят как заведенные, что у мальчика музыкальная школа, фигурное катание и шахматы по четвергам, кто хочешь устанет, а что голова болит, так у кого она не болит в загрязненном мегаполисе! Вчера они дозвонились в Управление народного образования и пожаловались на терроризирующую их медсестру школы!

– Подожди, мальчика можно спасти?

– Да нет же-э-э-э, – стонет Марго, – никого из них уже нельзя спасти! Я только хотела, чтобы его изолировали от других детей!

– А когда… – замялась Ева, – когда он умрет?

– Через пару дней, я думаю. Понимаешь, весь идиотизм положения в том, что теперь, когда я все это заварила, мне придется уйти из школы. Если директор начнет свое расследование, я, конечно, могу прикинуться просто сердобольной тетей учительницей, которой не понравился бледный вид третьеклассника. Но я ведь преподаю в старших классах и вообще не имею никакого отношения к начальной школе! Что делать?

– Пойдем к директору, – решилась Ева.

– И что?

– Все объясним. По крайней мере, он именно тот человек, который отвечает за благополучие и здоровье учеников. А значит – будем надеяться – перестраховщик.

– Да как я ему это объясню?! – повысила голос Марго. – Вот так, запросто, расскажу, что Ио уже третий день лепит в моей квартире фигурки из пара?

– Я объясню! – повысила голос Ева.

Дверь кладовки открылась, и перед женщинами возник удивленный директор.

– Что здесь происходит? – спросил он и через пять минут очень сильно пожалел, что вообще забрел на первый этаж и услышал крики в кладовке уборщиц.

Ева Николаевна с полминуты соображала, как бы начать объяснение, а Маргарита Францевна причитала как заведенная: «Викентий Павлович, миленький, вы только не волнуйтесь!», пока у директора от ее причитаний не начали трястись руки.

– Понимаете, – бормотала Ева, – эта женщина обладает исключительным даром предвидения, она может многое предсказать, и вот сейчас она точно знает, что мальчик из третьего класса болен менингитом, а его домашние…

– Викентий Павлович, вы только не волнуйтесь, вам еще из роно не звонили? Нет? Ну и не волнуйтесь, миленький, – причитала Марго, поглаживая отвороты пиджака и поправляя галстук директора.

– Молча-а-ать! – неожиданно для себя заорал директор и топнул ногой.

Женщины замолчали.

Через минуту директор уже набирал номер «Скорой» и категорическим голосом требовал госпитализации ребенка, на несколько минут потерявшего сознание в школе.

– На что он жалуется? – Директор задумался с трубкой у рта. Марго стала долбить себя указательным пальцем в лоб. – На голову! Очень, говорит, голова болит, все показания на менингит. Что? Нет, я не медик. Хуже. Я – директор школы.

Положив трубку, он по селектору потребовал привести к нему Иосифа Н. из третьего «В».

Глазастый мальчик прятался за классной руководительницей и крепко держал ее за руку.

– Ося, – наклонился через стол директор. – У тебя болит голова?

– Не-а!

Директор уставился на Маргариту Францевну.

Марго поверх очков строго посмотрела на мальчика.

– Иосиф, – укоризненно повела она глазами, – вчера вечером у тебя очень сильно болела голова, но ты ничего не сказал бабушке, потому что хотел посмотреть сериал. Правильно? Правильно, – кивнула Марго. – А утром пол вдруг поплыл, и ты стал падать и разбил вазу. Правильно?

Мальчик завороженно кивнул.

– Вот так и получается, что на перемене ты опять отключился на пару минут, как бы выпал из времени и ничего не помнишь. Это было в коридоре. Правильно?

Мальчик опять кивнул.

– Ну вот, – удовлетворенно поправила очки Марго. – Получается, что ты потерял сознание.

– Как это? – вытаращила глаза классная третьего «В».

– А вдруг у мальчика – менингит? – строго спросила ее Марго. – Пусть его понаблюдают врачи пару дней. Вы – против?

– А родители?.. – попробовала сопротивляться учительница. – Сообщить…

– Вот врачи и сообщат! – прервала ее Марго. – Вы можете поехать с мальчиком, так, Викентий Павлович? Или медсестру отправите?

– Я поеду, – обняла и прижала к себе мальчика учительница. – У тебя болит головка? – спросила она в запрокинутое к ней детское лицо.

– Не-а!

Через пятнадцать минут, наблюдая из окна, как мальчика и учительницу усаживают в «Скорую», директор пробормотал, что чувствует себя полным идиотом.

– Викентий Павлович, я вас понимаю, попробуйте и вы меня понять, – сказала на это Марго.

Убедившись, что врач «Скорой» записал у себя в листке «Подозрение на менингит», Марго потеряла к происходящему всякий интерес.

– Я даже не буду пытаться, – ответил директор, не поворачиваясь. – Это черт знает что происходит!

– А вы все-таки попытайтесь, войдите в мое положение и подпишите заявление об уходе.

– Какое еще заявление? – Директор резко повернулся и с удивлением обнаружил, что Маргарита Францевна сняла очки, закинула в кресле ногу на ногу и закуривает сигарету. – Почему это вы курите у меня в кабинете?!

– Я больше не буду, честное слово, – она с удовольствием выдохнула дым. – Мое заявление об уходе.

– Ну, знаете!.. Нет, у меня просто нет слов. Заявление об уходе в начале учебного года?! Но почему?!

На крик директора в кабинет заглянула секретарша. Марго движением руки с сигаретой показала ей исчезнуть.

– Потому что через пару дней вы меня не сможете больше видеть. Во-об-ще.

– Почему?!

– Ну, вдруг этому мальчику станет хуже и он умрет, – неопределенно проговорила Марго, стряхивая пепел на пол.

– Почему?!

– Потому что у него менингит.

– Почему?!

– Сядьте, – приказала Марго, и директор послушно прошел за свой стол. – Вам же только что все объяснили. Вам сказали, что я – ясновидящая? Сказали. Что вы все – «почему» да «почему»? Вы не сможете меня больше видеть, понимаете?

– А если… А если он не умрет?

– Умрет. Подписывайте.

– Это какой-то бред, – директор отшвырнул от себя лист бумаги с заявлением.

– Хотите сигаретку? – спросила Марго и затянулась, прищурившись.

Ева Николаевна в этот день провела урок любви к Родине. Насколько вообще понятие любви к Родине соотносится с безопасностью жизнедеятельности, она точно объяснить не смогла. Она не смогла объяснить, что такое Родина вообще и за что надо любить свой город, улицу и подъезд в частности. Перед ее глазами все еще маячила тень «Скорой», увозившей веселого мальчика Осю, слова не ложились, это был как раз тот момент, когда лучше о любви помолчать.

– По-вашему, получается, что это вовсе и не любовь, а просто какая-то ответственность, – не выдержала молчания Евы девочка с тугими косичками.

– Кто тебя заплетает? – вдруг спросила Ева.

– Бабушка, – удивленно ответила девочка.

– Сидела? В смысле, бабушка сидела или ее не коснулись репрессии?

– Не коснулись. Но она сидела за кражу картошки с поля, – притихшая девочка опустила глаза.

– А у меня дед сидел за то, что его контузило на войне и он потерял винтовку.

– А у меня тетку посадили в тринадцать лет за опоздание на завод!

– А у меня дед сейчас под следствием, – заявил Костя Вольский.

Наступила тишина.

– Костя, ты уверен, что хочешь говорить об этом? – нарушила тишину Ева.

– А что? Мы же про Родину говорим, правильно? Давайте определимся с понятиями. Если кому интересно, то я определился. Родина – это родня. И все. Не место, не смородина, не клины журавлей. И тогда что получается? – Костя встал и оглядел одноклассников. – Родня у всех есть старая и молодая. Старики наши собирают бутылки на помойках, малышня видит конфеты только на Новый год, а среднее поколение не может найти достойную работу. Наша Родина в жопе. Нет-нет! – поднял он руку, призывая зашумевший класс к тишине. – Мы пока еще не там. Мы пока еще надеемся на лучшее, на перемены. А вот мой дед на свою профессорскую зарплату и пенсию может сейчас прокормить только одну породистую собаку.

– А этому американцу, говорят, грозит двадцать лет в колонии строгого режима, – вздохнул с последней парты Миша Скворец. – Неужели и твоего деда посадят?

– Да, Костя, расскажи подробно, как это он предал Родину, то есть свою родню? – повернулась с первой парты к Вольскому Лейла.

– Он не мог предать Родину, – развел руками Костя. – Потому что Родина – это он сам!

Ева вдруг резко встала, опрокинув стул. Заевшей пленкой перед ней прокручивался урок, на котором Мятушкин назвал Костю… «Заткнись, умник», – сказал он. Именно так! Умник!

– И ты решил помочь деду материально? – спросила Ева, сглотнув напряжение в горле.

– Вы мне смешны. – Костя брезгливо дернул рукой. – Думаете, мой дед один такой? Поинтересуйтесь на досуге личностью некоего Сутегина, сотрудника Института США и Канады. Он сидит уже полтора года. Бедный лектор из Обнинского центра высоких технологий! Что он там продал врагам? Неужели секреты атомных подводных лодок? – кривлялся Костя. – Ну да, мы же великая держава, у нас лучшие в мире подводные лодки, есть что продавать! Или нет, Ева Николаевна?

– Костя, не кричи. – Ева подняла стул.

– Так есть что продавать или нет? – не может успокоиться Вольский. – А перед ним, помните, судили военного за доклад в Экологическую комиссию ЮНЕСКО. Кругом одни враги! Подайте Родине на пропитание! Ну-ка расскажите нам, как выжить на пятьсот шестьдесят рублей зарплаты младшего научного сотрудника! А ведь это они, младшие научные, наш умственный потенциал – самое дорогое. Мы все, – Костя устало обвел класс рукой, – обречены на голод и войны, если не объединим мир. Даже против воли этого самого мира. А объединить его можно, только объединив военные стратегии. Шпионы всех стран, объединяйтесь!

– Аминь! – стукнул по парте Коля Фетисов. – Сменим тему митинга. У твоего деда есть собака? Какой породы?

– Нет у него собаки, – сник Костя. – Я у него вместо собаки.

– Смотрите, – показала Ева в окно. – Снег пошел.

Ребята подошли к окнам. Снег валил крупный, падал на школьный двор дырявой простыней еще далекой зимы, заглушая звуки и усыпляя боль.

– А мы все умрем, – сказал, как приговорил, Игнат. – На кой черт тогда учиться выживать?

– Видишь, снег идет? – тихо спросила Ева. – На кой черт ему идти, если он все равно растает? Нас всех кто-то помнит и любит. Почему бы не научиться причинять им поменьше беспокойства и слез?

– А меня никто не любит! – притворно всхлипнул Скворец. – Ну ни капельки!

– Тогда ты люби, придурок, – шлепнул его по затылку Дима Кунц. – Стань кому-нибудь Родиной. Правильно я понял тему, Ева Николаевна?

27. Дочь мясника

На длинный звонок в дверь подошла, шаркая отороченными мехом тапочками, Милена. Она не посмотрела в «глазок», ничего не спросила, просто щелкнула замком и с силой распахнула дверь. Марго едва успела отскочить: дверь открывалась на лестницу.

– Балерина? – подозрительно спросила Милена, затянувшись сигаретой в длиннющем мундштуке.

– Нет, – опешила Марго.

– Тогда проходи. Ты к Надежде? Ее нет дома. Случайно не знаешь, сколько черепаха живет без еды?

– Не знаю…

– Понимаешь, не двигается, морду не высовывает, ноги не показывает. Я ее нюхала – не пахнет, значит, еще не разложилась. Будешь ждать Надежду или придешь позже?

– А я к вам, Лена.

– Даже так? – резко развернулась в коридоре Милена и пристально вгляделась в гостью. – У меня хорошая память. Мы не встречались.

– Вы живете у меня уже четыре дня. Я даже как-то от вас устала.

– Спасибо тебе, господи, – Милена посмотрела в потолок, – хоть что-то интересное за последнюю неделю! А то, когда Надежда переехала к заврежу, такая тоска, ну такая тоска! Заходи. Устраивайся. Рассказывай!

– Вы стали кафаром и поселились рядом со мной. Кафар – это вариант прижизненного призрака.

– Неправильно, – задумчиво произнесла Милена.

– Что?..

– Не к заврежу она переселилась, а к помрежу. Ну, и что там про призраков?

– Я пришла сказать, что вы скоро умрете.

– Тоже мне новость, – фыркнула Милена.

– У вас есть заветное желание, я могу его выполнить.

Милена задумалась, отставив далеко от себя руку с сигаретой в мундштуке. Из-под яркого халата выглядывали тонкие, изрядно потрепанные и пожелтевшие кружева нижней рубашки. Кружева спускались и с рукавов – накипью на морщинистые породистые кисти рук. Яркий лак на остро заточенных ногтях рядом с этими кружевами выглядел вульгарно, но два массивных серебряных перстня, мундштук и тонкая полуистлевшая сигарета придавали пластике застывшей в воздухе руки законченность. Кивнув, как будто решившись, Милена встала и шлепнула по столу альбомом с фотографиями. Открыв его, она пролистала несколько листов, бормоча: «Это мама с отцом, это в мастерской Брика, надо же… какие выразительные глаза, а имя забыла… Это тетушка Леонида, дура была еще та… вот!» – ткнула она пальцем в фотографию молодой девушки. Девушка стояла на берегу реки в смешном купальном костюме пятидесятых годов и отчаянно старалась не расхохотаться в объектив.

– Лена, – тихо сказала Марго и осторожно провела рукой по фотографии. – Я не волшебница.

– Это я уже поняла! – хохотнула Милена.

– Зачем вам начинать такую же жизнь сначала? Вы в тот день катались на лодке с будущим мужем. Он достал фотоаппарат и приказывал вам, как нужно встать, чтобы правильно падал свет. Он замучил вас указаниями, вдруг накатившим раздражением, приказным тоном. Вы задумались, действительно ли лицо именно этого человека хотите видеть рядом со своим утром на подушке.

– А ведь и верно! – мечтательно покачала головой Милена. – Я точно подумала про подушку! Ладно. Есть у меня одна идея, каким образом украсить свои последние дни. Вот!

На раскрытый альбом легла старая газета.

– Двадцать тысяч долларов, – ткнула пальцем Милена в фотографию в газете. – За сведения о местонахождении этого типа канадские власти обещали награду.

Марго развернула газету.

– Это было десять лет назад, – удивленно посмотрела она на Милену. – Если вы знаете, где находится этот человек, почему десять лет назад не сообщили?

– Я знаю о нем все. Он проводил допросы моего мужа. Он изнасиловал меня. Но я не знаю, где он находится. Я могу рассказать о его привычках. О еде, которую он раньше предпочитал. Во время сношения с женщиной у него изо рта вытекает много слюны. Тебе ничего это не напоминает?

Марго еще раз посмотрела на фотографию.

– А что мне это может напоминать?

– Ну, я думала, ты все знаешь, – неопределенно развела руками Милена. – Здесь сказано – за сведения о живом или мертвом.

– Газета на французском? – Марго осторожно развернула хрусткие листы. – Откуда?

– Друг привез. Ездил к родне за границу, увидел фотографию и привез мне газету. Этого человека, – ткнула Милена пальцем в фотографию, – никогда не найдут, он стал секретным агентом КГБ, но ты же сказала про заветное желание или нет?

– Тебе нужны деньги?

– Плевала я на деньги. Судя по тому, что ты здесь, я не успею их потратить. Давай заключим сделку. Деньги – тебе. А мне зрелище.

– Какое зрелище?

– Я должна видеть, как этот гад подохнет, если он еще жив. А он жив, я чувствую. Я его всегда чувствую. Между нами кровавая пуповина моего выкидыша после его забав.

Марго откидывается на спинку старого кресла и смотрит расширенными глазами в пространство. Она застывает так на несколько минут. Она отключается и не видит, как Милена тяжело становится на колени, поднимает край ковра, открывает в полу крышку тайника и достает оттуда папку в полиэтиленовом мешке.

– Вот! – шлепает она папкой на стол, и Марго дергается и цепенеет в облаке пыли. – Здесь все, что смогла собрать о нем. Пока он не стал ну уж таким секретным агентом! Фотографироваться он не любил, как, впрочем, и все гэбисты, но мне подарил с барского плеча свою фотографию в форме. Его как раз тогда повысили. Вот тут подробное описание привычек. О, его привычки! – закатывает глаза Милена. – Он имел специальный набор ножей, чтобы вырезать из кожи символы! Серп и молот. Звезду. Еще у него были такие сушилки с прессом, чтобы потом эти вырезки высушивать. А чисто по-житейски любил лошадей, вот на этом листе…

– Как ты сказала? – очнулась Марго и подвинула к себе фотографию бравого красавца в форме.

– Он же вырезал по живому! Правильно отделить от мяса по живому вырезанную картинку на коже – это требует навыков. А потом сушил, вот я и говорю, у него были сушилки…

– Нет, – Марго положила руку на фотографию. – Лошади. Я его нашла.

– И значит – все у нас получится? Вот и отлично, – не удивилась Милена. – По водочке?

– Нет, спасибо.

– За это стоит выпить. Значит, нашла… За границей окопался?

– У меня в квартире сидит в кладовке, – не слыша себя, пробормотала Марго в озарении.

– А я выпью, – кивнула Милена. – Мы договорились? Деньги – тебе. А мне – все в подробностях.

28. Балерина

Обнаружив дверь в квартиру открытой, Надежда задержала дыхание и пошла по коридору на цыпочках. В комнате Милены кто-то шуршал и ронял предметы. Надежда осторожно тронула дверь и увидела в щелочку соседку со всклокоченными волосами, разговаривающую сама с собой и размахивающую погасшей сигаретой в мундштуке. Милена заметила испуганное лицо Надежды в зеркале.

– Заходи. У меня уборка. Решила навести порядок.

– Это – порядок? – Надежда не могла пройти, потому что весь пол в комнате был засыпан бумагами, порванными книгами, скомканными конвертами и рождественскими открытками с ангелоподобными девушками на фоне роз, ягнят и надписей золотом.

– Ты только представь. Чем больше я думаю, что бы такое после себя оставить, тем меньше этого самого остается. Да! Пока не забыла, – Милена стала стаскивать с руки перстни. – Ты же с мертвой никогда не снимешь, а желающие найдутся. Что стоишь? Принеси мыло. Подожди! Я сама пойду.

Вернувшись с мокрой намыленной рукой, Милена сняла наконец перстни, вытерла их о полу халата и протянула Надежде:

– Это тебе. Редкая работа. Перс делал.

– Милена, что с вами? – отшатнулась Надежда.

– Бери. Ты представляешь, как это все-таки мобилизует силы? – оглядела Милена разгром. – Все выкину к чертовой матери! Нет, вот этот столик не выкину. На нем когда-то стояла китайская ваза, он для этой вазы и делался на заказ, а вазу я разбила о голову… Да! Я хотела спросить, как там у тебя с редакцией?

– Получилось. Вот, я вам принесла, – Надежда достает свернутую газету.

– Скажи пожалуйста! – достает очки Милена. – Теперь и у тебя есть своя газета! А мою видела? Подожди, где-то тут валялась… Вот! На французском, но, если хочешь, я все тебе переведу.

– Милена, к вам кто-то приходил?

– Да! – радостно отвечает Милена.

– С обыском? – переходит на шепот Надежда.

– Нет, что ты. Обысками меня уже лет тридцать не развлекают. Когда посадили Изю Юрковского, тогда последний раз и приходили. Как сейчас помню, забрали меня на пятнадцать суток за Булгакова. У меня самиздат «Собачьего сердца» завалялся, за него и забрали. Ой, а подружка моя Полинка тогда написала плакат и пошла с ним…

– А кто тут был?

– Тут? Она приходила.

– Да кто она?! – не выдерживает Надежда спокойствия Милены.

– Смерть. Вот только не надо на меня так смотреть! Поживешь с мое, сама поймешь, кто к тебе приходит! Короче, мы договорились, и все путем.

– Милена, – гладит Надежда морщинистую руку и осторожно вынимает из нее забытую сигарету. – А мы с Петровичем сегодня в театр идем. Я пришла выбрать наряд. Пошли с нами?

– А я тебе не говорила? – В Надежду утыкается указательный палец, и на каждое слово острый красный ноготь ощутимо протыкает тонкую шерсть кофточки под грудью. – Я. Не люблю. Театр. Хотя, – задумалась Милена, – мое платье красного бархата и страусиное боа скучают уже лет восемь! Заказывай такси на семь вечера!

– Мы тебя оденем, как королеву! А на голову – бриллиантовую диадему!

– Надежда, я знаю, что ты шаришь у меня в комоде, когда я хожу в магазин. Это не бриллианты. Это выполненная на заказ подделка с фотографии. Настоящую, бабушкину, отобрали еще у мамы на нужды Красной армии. В конце концов, – оглядела она полнейшее разорение, – тут так уныло, и никто не говорил, что я должна сидеть дома. Кстати! Чуть не забыла… Где это?.. А, тут. – Милена становится на колени, шарит рукой за комодом и вытаскивает что-то небольшое, круглое, в ошмотьях пыли. – Возьми.

Надежда отшатывается.

– Это твоя черепаха. Я совершенно не могу понять, сдохла она или живая. Забери себе, понюхаешь через неделю.

Надежда вышла из подъезда с большим полиэтиленовым пакетом. Огляделась и пошла неспешно к серому фургону в углу двора. Несколько минут она задумчиво смотрела на шофера в наушниках. Потом обошла фургон сзади и постучала в закрытые двери. Тишина. Надежда постучала еще раз, уже более настойчиво. Одна створка приоткрылась, на нее посмотрело усталое лицо немолодого мужчины, профессионально готового к неожиданностям.

– Ребята, пустите меня к себе, – жалобно пропищала Наденька. – В подъезде на меня смотрел страшный мужик. За мной точно следит кто-то еще! А вдруг меня похитят или убьют? Очень плохо получится, потому что я дала честное слово вашей сотруднице, что сегодня в театре…

– Не положено, – скучным голосом произнес мужчина и попробовал закрыть створку изнутри.

– Ну пустите, какая вам разница? Я сейчас поеду на трамвае обратно к помрежу, вы потащитесь за мной, и еще неизвестно, не захочется ли мне забежать в кафешку у метро! А вы будете сидеть и думать, выйду я из нее или сбежала через другой выход подземки, как вчера.

– Залазь, – сдался мужчина и протянул руку.

В фургоне было еще двое. Это с ними Надежда недавно обменялась заявлением и объяснительной. Они пили кофе, наливая его в пластмассовые стаканчики из термоса.

– Хорошо тут у вас, тепло, – улыбнулась Надежда, оглядываясь. – А ваш шофер музыку слушает с закрытыми глазами. Кто хочешь может подойти, открыть дверцу и стукнуть его по голове! Потом машину угонят, а дверь заклинят с улицы, и вы попались со всей вашей аппаратурой! – бодро отрапортовала Надежда.

– Вы что, девочку сняли? – спросил мужской голос из селектора. – С воображением нашли!

– Это шофер спрашивает, – подмигнул Наденьке молодой мужчина в спортивном костюме, закручивая термос.

– А он все слышит? Здорово… А у вас тут диски с музыкой? Хорошая коллекция. – Она придвинулась было поближе к пульту прослушивания, но мужчина, который впустил ее в фургон, ловко ухватил сзади и посадил к себе на колени.

– Надежда, – сказал он строгим голосом, – меня зовут Сергей. Угадай с двух раз, что мы с тобой сейчас сделаем?

– Тут и угадывать нечего, – сникла Наденька, – что тут угадывать, все и так ясно. Ладно, сама напросилась. Если, конечно, вы считаете это необходимым… Обыскивайте, черт с вами! – вздохнула она.

– Я слышал, как ты жаловалась на наше поведение. Чтобы у тебя не было претензий или сомнений в наших действиях, заявляю сразу, перед обыском, обрати внимание – перед! Мне нужна пленка. В зажигалке или сама по себе. Пленка. Что ты уставилась? Черный небольшой цилиндр. Именно такой ты и отвезла в редакцию газеты. Сама пойми, – сменил тон на ласковый Сергей, – это же сэкономит всем уйму времени! Если пленка при тебе, не придется идти вечером в театр, а там бригаду выделили – шесть человек! Ты только подумай, шесть человек проведут спокойный вечер дома, с семьями. Молчишь? Предпочитаешь обыск? Так, что тут у нас? Заколочка… Мы теперь, Надежда, тобой пуганные до параноидальной предвзятости, так что снимай заколочки – и на стол. Молодец.

– У меня нет пленки!

– Хочешь раздеться догола или предпочитаешь, чтобы я тебя тщательно ощупал? Не подумай ничего плохого, у меня жена и дети, – словно не слышал ее Сергей.

Надежда предпочла раздеться сама. Сидя на полу. То, что она сильно разозлилась, было заметно только по капелькам пота над верхней губой и расширенным зрачкам. Наблюдая, как Сергей ощупывает ее одежду, она зловеще объявила:

– Только попробуйте перейти к более тщательному досмотру!

– А то что? – заинтересовался агент у пульта.

– Напрочь потеряю память к вечеру! – зашипела Надежда. – И не смогу вспомнить, где чего запрятала!

Мужчины задумчиво уставились на нее.

– Эй, – спросил голос шофера из динамика. – Вы что, ее уже раздели?

– И безрезультатно, – вздохнул Сергей, изучая левую кроссовку. – Ты, Надежда, дура, что в твоем возрасте еще простительно, но не надо нарываться на неприятности так откровенно. А то я начну подозревать, что тебе и преклонный возраст не поможет поумнеть. А у некоторых людей этот самый преклонный возраст не случается вообще – не доживают! Мы же тебя ни разу еще не уронили нечаянно, не сломали руку или ребрышко, вон какие у тебя ребрышки торчат тонкие. Не порвали твою одежду. Вот, к примеру, я не стану смотреть, есть что-нибудь инородное в этой толстой подошве, – он бросил кроссовку девушке. – Так что перестань шипеть, как бешеная кошка, одевайся, и мы, так и быть, отвезем тебя в следующую точку пребывания.

– Спасибо, дяденька.

– Не за что, деточка.

29. Учительница

В пять вечера Ева Николаевна прочла последние сводки слежения и с удивлением узнала, что Марго посетила квартиру Надежды «в тринадцать двадцать и пробыла там сорок три минуты». Покинувшая коммунальную квартиру Н. Булочкиной Маргарита Тиглер отправилась в библиотеку, где оплатила сорок минут справочной Интернета. После чего поехала домой, сменила одежду и макияж на экстравагантно-вызывающие и подъехала на такси к посольству Канады. Вышла из посольства через тридцать пять минут, в данное время находится у себя в квартире. В квартире Булочкиной в комнату Надежды не заходила, отрывочные фразы из ее беседы в коридоре с соседкой Булочкиной зафиксированы и, по мнению наблюдающего аналитика, не имеют отношения к расследуемому делу.

Что касается обещания Надежды не покидать квартиру Михаила Петровича, то: «В четырнадцать шестнадцать Булочкина Н. вышла из квартиры помощника режиссера и направилась на трамвае в свою квартиру. Время пребывания двадцать две минуты, вышла из подъезда с большим свертком. Во дворе дома напросилась на контакт с группой слежения, вследствие чего этой группой была обыскана в фургоне прослушивания. Ни в одежде, ни в вещах из пакета пленка не обнаружена. Булочкина после обыска была доставлена к подъезду дома номер восемь по Старообрядскому переулку и препровождена до дверей квартиры помощника режиссера театра. Время последнего отчета – пятнадцать тридцать три».

– Ты не можешь идти в театр в брюках! – ахнула Далила.

– Я вымыла голову и надела красивую блузку. И без лифчика, – подмигнула себе в зеркало Ева.

– Это предел твоих представлений о приличном виде при посещении театра?

– Прекрати. Я не могу надеть кольца, украшения на шею или длинное платье. Работа, – вздохнула Ева и опять подмигнула, теперь уже Далиле.

– Ты не надеваешь длинное платье, потому что собираешься в театре драться?

– Нет. Потому что поеду туда на мотоцикле.

– Ладно, – не сдается Далила, – а кольца? А колье?

– Кольца не ношу, чтобы не причинить непредвиденных увечий… подожди, сейчас вспомню, как это записано в инструкции. «Чтобы не причинить непредвиденных увечий при нежелательном близком контакте». Здорово? Там есть и про колье. «Запрещаются украшения, закрепленные вокруг шеи, ввиду их предполагаемой опасности при нежелательном близком контакте».

– А там написано, с кем может произойти этот самый нежелательный близкий контакт?

– Конечно. «С лицом, предположительно обозначенным как ваш условный противник».

– Что это такое – условный противник?

– Это может быть и «личность, не проявившая конкретно своих намерений, содержащих угрозу вашей жизни лично и безопасности страны в частности».

– Не проявившая конкретно… – бормочет Далила, наблюдая, как Ева обувается. – Получается, что все мы – условные противники? Все, кто ни сном ни духом не проявил и не собирается проявлять никаких опасных намерений?

– Все.

– Это же надо лечить! – возбуждается Далила. – В штате составителей подобных инструкций психиатр был предусмотрен? А почему ты так рано? – всполошилась она, посмотрев на часы. – Я тоже иду. До спектакля еще больше двух часов!

– Дела.

– Подожди, а что в этой инструкции сказано про макияж?

– Ничего, – вздыхает Ева, – но горький опыт моего бывшего коллеги Аркадия Федана, размалевавшего себя для посещения гей-клуба, а потом ввязавшегося в драку, свидетельствует о том, что это большое упущение. Кроме синяка под артистично раскрашенным косметикой глазом, он имел еще и сильнейшее аллергическое воспаление век.

– Ясно. Тогда оставь мне свою косметичку. Похоже, ты не собираешься краситься перед нежелательно близким контактом с условным противником. Что? – Далила заметила, что Ева задумалась. – Накрасишься?

– Нет. Я думаю, не надеть ли бронежилет. Что-то у меня нехорошее предчувствие.

– Надень. Непременно надень. Сверху твоей завлекательной блузки. А вот тут слева на бронежилет можно прицепить болтающуюся гранату. Раз другие украшения запрещены, – невинно таращит глаза Далила.

– За что ты на меня злишься?

– Я?! Да я просто уже боюсь идти в этот театр! Я надеялась приятно провести время, а ты запихиваешь в сумочку запасную обойму и хочешь надеть бронежилет!

– Все нормально. Только держись в театре от меня подальше, а если случится что-то непредвиденное, ложись на пол.

– Ложиться на пол?! В партере?! Как ты это себе представляешь? Я что, должна буду, двадцать раз извинившись, пролезть мимо сидящих или в панике ползущих друг на друга зрителей, чтобы потом улечься в проходе?

– Ты права, это будет затруднительно, – задумалась Ева. – Ладно. Подними сиденье своего кресла, сядь на пол и закрой голову руками.

– Ну что, повеселимся? – прокричал Марат, накручивая рев двигателя. Сквозь стекло шлема его глаза, ставшие еще глубже странной чернотой возбуждения и азарта, смотрели на Еву с восхищением.

Они подъехали к театру через двенадцать минут. Марат не стал выезжать на площадь у центрального входа, выключил двигатель и, отталкиваясь ногой, въехал в скверик позади театра.

– Обсудим детали? – спросил он, дождавшись, когда Ева медленно сняла шлем.

– Не все. Некоторые.

– Ладно. Давай обсудим некоторые. Моя ручная мышка решила отдать вам пленку? Не отвечай. Ты знаешь, что она не убивала. Я знаю, что я не убивал. Кто убил ваших агентов и почему?

– Вопрос, – вздохнула Ева. – Я надеюсь, что сегодня что-нибудь прояснится. Если будет тело, будет вскрытие. Ты говорил о пулевом ранении. При самых благоприятных обстоятельствах может быть найдена пуля. При еще более благоприятных обстоятельствах она может оказаться того же калибра, что и у блондина, убитого в туалете. Если пойти от обратного и предположить, что так оно и будет, то начать сегодняшний вечер можно вообще с поиска оружия.

– Подожди, ты хочешь обыскать театр? Это нереально. Его обшарили уже трижды. И кроме мест, которые доступны, есть еще совершенно фантастические конструкции заколоченных переходов, потолка, подсобных помещений, угольный склад, а рельсовая дорога в подвале ведет к запасному выходу в закрытую ветку метро.

– Мне пора.

– Подожди. Давай хотя бы разделимся!

– Давай лучше обсудим будущее. Марат, – Ева на секунду задумалась, глядя на фонарь у дерева, – как это объяснить…

– Ты снайпер, все понятно, я согласен на страховщика.

– На страховщика?

– Мне говорили, что у снайпера не бывает помощника или напарника. Только страховщик на случай непредвиденного срыва.

– Снайпер не зависит от страховщика, они даже не знают друг друга. И после меня ни разу еще не понадобился страховщик.

– Ценю. Это надо так понимать, что ты пока не собираешься расстаться со Службой?

– Появились некоторые соображения насчет этого дела. Я хочу довести его до конца.

– И я хочу, – повысил голос Марат. – Но не до своего конца!

– Ладно. Скажем так. Если это дело раскроется и самые худшие мои опасения оправдаются, мне придется уйти из Службы. Я так обещала.

– И ты уйдешь без страховочного варианта?

– Посмотрим. Поговорим завтра.

– Удачной охоты, майор Курганова.

– И ты не попади в прицел.

В ярко освещенном фойе беспомощно оглядывалась стройная женщина в меховом палантине. Когда она особенно усердно вытягивала шею, разглядывая входящих, сквозь белый с голубоватым отливом мех на шее оживали яркие огни дорогих камней. Ева подбежала, запыхавшись.

– Вы опоздали, – укоризненно заметила Марго. – Чек или наличными? – скользнула она взглядом по сумочке Евы.

– Банковская карточка на двадцать тысяч рублей.

Марго протянула руку в тонкой черной перчатке до локтя. Она была в облегающем белом платье, белых чулках, белых туфлях на высоком каблуке, и выбившийся длинный темный локон на бело-голубом меху развился с возмутительной преднамеренностью. Черными были только перчатки по локоть и с артистичной небрежностью уложенные волосы.

– После обнаружения, – удивилась Ева протянутой руке.

– Сейчас, – сказала Марго.

– Ты всегда брала после.

– Сегодня – трудный случай.

– Вот как? – Ева подождала, но Марго больше ничего не сказала и продолжала разглядывать приходящих зрителей.

Увидев в толпе высокую старуху с уложенными седыми волосами, в красном бархатном платье и в перьях, Марго быстро спряталась за Еву. Ева вытащила ее из-за спины, ухватив за рукав, и спросила подозрительно:

– Ты имеешь в виду, что я сама наткнусь на тело при осмотре подсобных помещений и не захочу тебе платить?

– Скажем так, – задумалась Марго, – тебе покажется все естественным. Тебе покажется, что я не приложила усилий.

Ева пожала плечами. В конце концов, одного звонка в банк будет достаточно, чтобы аннулировать карточку. Она отдала пластиковый прямоугольник. Марго вздохнула с облегчением:

– Успехов тебе, – и отвернулась, собираясь уйти.

– Минуточку, – опешила Ева. – Это уж слишком. Ты не пойдешь со мной осматривать помещения театра?

– Нет. Через… – она посмотрела на часики в перстне, – сорок восемь минут ты обнаружишь тело. Просто иди и смотри спектакль.

– Идти в партер? – тупо переспросила Ева.

– Ну да. Хотя его будет видно отовсюду.

Ева проводила взглядом гордо шествующую Марго.

– Не надо было отдавать ей деньги, – голос полковника Кошмара прозвучал укоризненно. Ева потрогала динамик в ухе.

– Я иду в костюмерную, потом в котельную. Попробую разобраться с галстуком.

– Вам же сказали идти в партер.

– Успею.

– Пост номер два передал, что в районе костюмерной обнаружено активное перемещение осветителя Устинова.

– Не трогать, – выдохнула Ева. – Где Надежда?

– Препровождена на свое рабочее место.

В костюмерной зажгли все лампы. Леон ворчал и долго искал очки, чтобы прочесть постановление об обыске. Он же и согласился быть понятым, когда Надежда распотрошила огромную золотую кисть – одну из девяти, свисающую со свернутого и прикрепленного к перекладине вверху старого занавеса. Она протянула черный цилиндр на ладошке, и группа из пяти человек, и Леон с помрежем, стоящие в отдалении, затаили дыхание, пока строгий молодой человек осматривал пленку на ладошке, не прикасаясь к ней.

– Из кисти, принадлежащей вышедшему из употребления занавесу, Булочкина Надежда достала предмет, размером… который при ближайшем рассмотрении, – строго проговорил молодой человек, осторожно взял пленку двумя пальцами и поместил ее в полиэтиленовый пакет, – очень напоминает капсулу с пленкой.

Ева пришла в костюмерную, когда Надеждой «…из разреза воротникового шва мужского костюма для спектакля „Ромео и Джульетта“ была извлечена зажигалка, по внешнему виду изготовленная из металла, напоминающего золото».

Вторая зажигалка, «идентичная найденной, была извлечена Булочкиной из кармана джинсов и присоединена как вещественное доказательство к первой».

Михаил Петрович поставил свою подпись два раза. Леон – три. Ему пришлось лично расписаться в подтверждение, что «им был обнаружен распоротый рукав того же мужского костюма – число, время – после посещения Булочкиной костюмерного цеха, и рукав этот был зашит им безо всякого умысла скрыть противоправные действия Булочкиной Н., а исключительно в силу аккуратности и старательности мастера Таврова Л. Л.».

– Можно нам с Михал Петровичем посмотреть спектакль? – спросила шепотом Надежда. – Я никогда еще не смотрела спектакль из зала, как обычный зритель.

– И я, – вздохнул помреж.

Спектакль к этому времени уже шел шесть минут. Ева занервничала.

– Пост номер пять передает, – доложил незнакомый голос в динамик. – В котельную спустился осветитель Устинов.

Ева бросилась к шкафчикам.

– Галстук ищете? – Мастер Тавров в рабочем фартуке с огромными карманами, в широченных штанах и мягких тапочках смотрел поверх очков укоризненно. – Ваши уже искали. Спросите у них или еще раз открыть замки?

Ева развернулась и, пробираясь между стойками, выбежала из костюмерной. Она бежала темными переходами, вверху грохотала музыка. Минут через пять запаниковала, оказавшись среди высоких конструкций из досок.

– Я повернула из нижнего перехода в левый коридор, – сказала она в микрофон на блузке.

– Вернитесь в переход, пройдите первый поворот налево, поверните во второй. Спуститесь на один ярус, потом сразу направо. В подвале идите на свет у пожарного щитка.

От пожарного щитка до котельной – длинный прямой проход. В конце прохода на куче ветоши лежит небольшой скорченный мужичонка. Над ним задумчиво стоит осветитель Марат.

– Пришла? – не удивился он. – Это хорошо, а то мне уже пора в будку. Обрати внимание на запах.

– Я вас по запаху и нашла. Глубокий запой. – Ева присела и перевалила истопника за плечо на спину.

– И по всем показателям – давний. Если хочешь обыскать, так он чистый. Оружия не найдено.

Ева снизу взглянула на Марата.

– Если мы перешли от глубокой симпатии к профессиональной подозрительности, можешь обыскать меня. Кое-что на нем действительно есть. Тебе понравится.

Кое-что – это был красный галстук на шее истопника. В расстегнутом вороте телогрейки, под заросшим щетиной подбородком он светился позолоченным серпом и молотом. Ева расстегнула телогрейку и обнаружила, что галстук был надет на голую и не очень чистую шею и концом своим прятался под старую майку.

– Двух человек в котельную, – сказала она в микрофон. – Так, говоришь, давний запой? – повернулась Ева к Марату.

– Я его в таком же состоянии видел, когда только нашел галстук в шкафчике. Обрати внимание на бутылку.

– Пустая бутылка из-под виски, – проговорила Ева, тронув носком ботинка квадратную бутылку. – Еще две из-под водки и пять… шесть пивных. На шею истопника надет красный галстук с символикой. Свободно, без затяжки.

– Я тебе доверял, – покачал головой Марат. – А ты ходишь со связью?

– Что, сразу перешел от глубокой симпатии к профессиональной подозрительности? Расслабься. Я надела это в театре. – Ева посмотрела на часы. – Уже не успею пробраться на свое место в партер. Веди к себе, осветитель!

– Тогда – бегом?

– Еще как бегом!

30. Балерина

Укоризненно нахмурившая брови дежурная по партеру левой стороны, узнав помрежа и Надежду, засуетилась, заботливо провела их к шестому ряду – с краю оказалось свободное кресло, из которого она выставила откидное сиденье, и предложила не проходить в центр ряда, а просидеть первый акт у прохода, раз уж они опоздали.

Устроившийся в кресле помреж тут же внимательно оглядел сцену.

– Декорация у правой кулисы смещена, – прошептал он, наклонившись к Надежде.

– А вы сидите на том самом месте.

– Да? На каком?

– Убитый блондин в туалете, – коротко отрапортовала Надежда.

– Ничего не понимаю.

– Именно на этом месте сидел шпион, перед тем как его убили.

– Надежда, – строго прошептал помреж, – отключитесь хоть на один вечер. Вам что, недостаточно того, что вы натворили?

– При таком освещении сцена кажется маленькой, – примерно отвлеклась Надежда.

– А вот с освещением что-то не то. Я вижу тень у будки суфлера.

Надежда посмотрела вверх. В осветительскую Марата.

– Почему дежурный по сцене не позвонит осветителю? – кипятился помреж. – Вот же, тень слева! Тень двигает рукой, видишь! – Он приподнялся, на него зашипели сзади. – Надежда! Иди за кулисы и позвони осветителю! На полу сцены отпечатывается тень из суфлерской!

– Мы просто зрители, – ухватила Надежда помрежа под локоть. Она еще раз взглянула вверх. Ей показалось, что в осветительской заметно какое-то движение. Исчезла тень у суфлерской раковины. – Отстранитесь. – Она примерно стала разглядывать действие и декорации.

– Да-да, – чуть прижал локтем к себе ее руку помреж. – Ты права.

– Что это? – вдруг напряглась Надежда. – Видите, веревка свисает!

– Конечно, свисает, а я что говорю! Эта веревка, наверное, выпала из декорации! Ну полный бардак! По ней Квазимодо должен спуститься на сцену!

– Почему она свисает?! – Надежду затрясло.

– Не нервничай. Сейчас они сами заметят и закрепят ему еще одну веревку.

– Она не должна свисать! – стуча зубами, Надежда так вцепилась в руку помрежа, что он тоже взволновался. – Какой Квазимодо?

В большой полевой бинокль Ева рассматривает на перекладинах сложной деревянной конструкции сгорбленную фигурку человечка со всклокоченными волосами. Человечек делает знаки кому-то за кулисами. Наконец он успокоился, ухватил поудобней двумя руками толстую веревку и застыл, присев, в ожидании прыжка.

– Лишняя тень, – заметил рядом с Евой раздетый по пояс Марат. – Какая-то веревка свисает сверху. Квазимодо потерял?

– Он сейчас прыгнет. А зрители его так не видят?

– Нет.

– Высоко ему прыгать, – шепчет Ева.

– Это Лесков из циркового училища. Приходит к нам только на «Собор». Лучший Квазимодо в городе. Отличный мужик, хоть и метр сорок восемь. Силища…

Резко выбросив короткие ноги вперед, Квазимодо прыгнул, в прыжке спускаясь по веревке вниз, а у самой сцены сгруппировался и кубарем перекатился почти до суфлерской будки.

– Перестарался, – шепнул Марат, склонившись к лампе.

По-обезьяньи передвигаясь, касаясь пола расслабленными кистями рук, Квазимодо скачками вернулся на середину сцены. Провел рукой по лицу и посмотрел вверх. Потом на свою руку. Набычившись, он посмотрел через плечо на зрителей.

– Что-то случилось, – взволновался помреж. Только он и Надежда – два человека в зале – поняли, что это не запланированный взгляд. Актер что-то сказал суфлеру, спрятав за вздернутым плечом низ лица.

– Пойдемте отсюда, – стучала зубами Надежда.

И в этот момент сверху на сцену что-то упало со страшным глухим звуком.

Застыла в оцепенении балетная группа. Свалился едва успевший отскочить в сторону Квазимодо. Эсмеральда схватилась за щеки и завизжала, но ее никто не услышал, потому что несколько скрипок разом завизжали еще громче и невыносимей. Зал замер. И с полминуты зрители были уверены, что это необычный ход сюжета, что странные звуки из оркестровой ямы – запланированы. Постепенно затихая, оркестр доживал эти мгновения виолончелью.

Дирижер первый достал из нагрудного кармана платок и закрыл нос.

Повскакивали в передних рядах особенно нервные женщины, закрывая лица руками.

За кулисой мелькнуло на миг бледное до синевы лицо дежурного режиссера сцены. Он беззвучно кричал одно слово, и помреж в шестом ряду с краю повторил его в гипнотическом оцепенении: «Занавес!»

– Опаньки! – обрадовался Марат, выдернул успокаивающий фильтр из ближайшей лампы и направил яркий пучок света на середину сцены.

Задние ряды партера ничего не понимали и вставали с мест с глухим ропотом. То, что свалилось сверху, лучше всего разглядел бельэтаж и ложи. Именно в ложе раздался первый пронзительный, нестерпимый в своей банальности женский визг.

– Это же… – дрожа губами, беспомощно встал помреж, вырвав свою руку у Надежды. – Это же труп какой-то! – В его тихом шепоте отразился весь ужас происходящего на родной поруганной сцене.

Тело крупного темноволосого мужчины в одних семейных трусах и носках, уже начинающее разлагаться, лежало с неестественно вывернутыми конечностями и источало сильный неприятный запах. Конвульсивно дернувшись, пополз с шипением тяжелый занавес.

В десятом ряду партера проснулся задремавший было в полумраке зритель и удивленно уставился на свою соседку.

– Это черт знает что! – с соседнего кресла вскочила совершенно невероятная блондинка.

Мужчина с удивлением заметил, что некоторые зрители рядом тоже повскакивали и обмениваются междометиями, из которых трудно понять, что происходит.

– Антракт? А почему не зажигают свет? – поинтересовался он, наблюдая, как блондинка, откинув свое сиденье, усаживается на пол.

– Я же чувствовала, я чувствовала! – бормотала она, опуская голову и закрывая свои желтые прямые волосы руками, как это делают в самолетах, когда стюардессы уговаривают пассажиров не волноваться и просто выполнять указания. – Это не антракт! – повернула Далила голову, и ее сосед на мгновение поразился выражению лица – не страх, а подлинное, неистовое бешенство!

– Боже, как вы красивы! – прошептал он.

– Это не антракт! Это труп свалился на сцену! Садитесь на пол. Закройте голову руками!

– Зачем? – спросил он, но послушно поднял сиденье и стал устраиваться рядом с ней на полу.

– Сейчас начнут стрелять.

– Послушайте, может, я попал не туда? Я шел в Театр оперы и балета…

– Я тоже! – прошипела блондинка. – Я ведь уже все знала заранее, как только она решила нацепить бронежилет! Нужно было просто остаться дома и напиться!

Перескочив через них, по опустевшим сиденьям пробежал кто-то длинноногий и пахнущий дорогими духами. Постепенно накаляясь, зажигалась люстра. Из-за занавеса вышел бледный молодой человек и в микрофон уговаривал всех сохранять спокойствие. От его уговоров в зале началась настоящая паника. Мужчина снял пиджак и накрыл им свою голову и голову сердитой блондинки.

– Женя, коммерсант, – представился он под пиджаком.

– Далила, психолог. Уже стреляют?

– Вы не волнуйтесь. Вас никто не тронет. У меня есть пистолет, – успокоил Женя-коммерсант и, пыхтя, вытащил из кармана пиджака большой пистолет.

Далила так была занята собственным раздражением и злостью, что не сразу среагировала.

Женя пальнул вверх, не глядя, просто высунул руку с оружием из-под пиджака и нажал на курок.

– Заряжен, – удовлетворенно кивнул он.

Что-то полыхнуло, вверху зашипело, и погас свет.

Раздался ужасающий металлический скрежет. Под громкие крики на опустевшие центральные ряды партера, осыпая красный бархат кресел блестящими стекляшками, со страшным звоном рухнула люстра.

Зажглось боковое пожарное освещение. Зрители бросились к выходам, толкаясь и падая.

– Вот и люстра упала, – спокойно констатировал оцепеневший в крайнем кресле шестого ряда помреж. – А меня уверяли, что это невозможно…

– Михал Петрович, миленький, простите, это я!.. Это из-за меня, простите, – тянула помрежа за руку плачущая Надежда. – Бежим, Михал Петрович, бежим!

– Ну при чем здесь вы? – тихо и устало спросил помреж и застыл, не в силах вздохнуть.

Далила высунула руку из-под пиджака и сняла со своей головы граненую подвеску размером со спелую сливу.

– Вы попали в люстру, – произнесла она бесцветным голосом. – Люстра упала.

– Ну что вы, я и стрелять-то толком не умею, так, для самообороны, – успокоил ее Женя и осторожно выглянул, обнаружив, что они сидят под россыпью хрусталя. – Хотя вы, кажется, правы. Она упала совсем рядом. Какая же вы удивительная! Как вы могли все это предугадать?

– Я? – выдавила Далила с трудом.

– Вы сразу залезли под кресло, закрыли голову и мне сказали делать то же. Вы спасли мне жизнь, я ваш должник!

После сообщения о выстреле и рухнувшей люстре полковник Кошмар выехал в театр, приказав перед этим перекрыть там все выходы, ограничить доступ посторонних к телу на сцене, и объявил срочный вызов следственной бригаде и отряду специального назначения.

Надежда, заливаясь слезами, пробралась из оркестровой ямы за кулисы сцены. Там она в ужасе застыла, обнаружив свою соседку Милену у деревянной клетки с козой. Пахло нашатырем, на сцене два молодых человека с рациями отгоняли от тела особенно любопытных из балетной группы и обслуги.

– Надежда, как ты это объяснишь? – невозмутимая Милена ткнула пальцем в клетку. – Это что, натуральный козел?

– А-а-а?.. Нет, это не козел, это коза. Вернее, козочка. Это козочка для спектакля, она мирная.

– Ты хочешь сказать, – задумалась Милена, – что вы используете в балете козу?

– Козочку, – Надежда отошла подальше за кулису в темноту. – Козочку для Эсмеральды.

– Скажи пожалуйста! – восхитилась Милена. – Но ведь ей плохо здесь, в клетке!

– Милена, почему вы тут? Вы как прошли на сцену?

– Я пришла посмотреть на труп.

– По-посмотре-рели? – стала заикаться Надежда.

– Да. Это не он. Слишком молодой. А как эта клетка открывается?

– Не о-он?

– Конечно, было бы грандиозно, если бы это он рухнул сверху мертвый на сцену! Ну да ладно, я подожду еще. А животное нельзя оставлять здесь, у него будет стресс. Он сытый?

– Это не он, это она, коза!

– Не кричи. Помоги открыть клетку.

Надежда, плохо соображая, что делает, нащупывает и открывает задвижку. Милена ловко ухватывает конец веревки.

– Иди сюда, бедная моя.

Коза упирается и не хочет выходить.

– До чего довели животное! Иди же, я дам тебе печенье.

– Милена, вам лучше из партера выйти в вестибюль. Извините, я должна… У меня дела, я не могу вас проводить.

– Не беспокойся о нас, пожалуйста, – заявляет Милена, выдергивает изо рта козы конец своего боа и доверительно сообщает: – Я давно не была в театре! Мне очень нравится. Пойдем, милая, – она тянет к себе веревку, – посмотрим на хрусталь.

Леон пил кефир из пакета, когда в костюмерную смерчем влетела Надежда и, подвывая, забралась под раскроечный стол. Он отставил пакет, вытер рот, подошел к столу и заглянул под него.

– Что ты еще учудила?

Надежда так сильно затрясла головой, что заколки на ее хвостах застучали друг о друга висюльками.

– Что у тебя в руке? – кивнул Леон.

Медленно раскрыв ладонь, Надежда с удивлением уставилась на свои поломанные очки с черными круглыми стеклами.

– Мне все-таки кажется, что это ты устроила переполох наверху. Вылезай.

Надежда встала на четвереньки, выползла и вскарабкалась с ногами на стол.

– Рассказывай.

– На сцену упал труп, – еле слышно, шепотом.

– Актер?

– Не-е-ет. Он упал сверху. Из подкупольных креплений. Я его плохо привязала, наверное…

– Когда ты его плохо привязала?

Надежда задумывается, шевелит губами, глядя в потолок, потом называет число.

– Где взяла?

– Тут валялся, – кивнула Надежда в сторону стоек с костюмами.

– Зачем прятала?

– Он сначала был живой. Я хотела помочь, а потом он умер.

– Он умер при тебе? – спрашивает Леон. От его спокойных, лаконичных вопросов девушка понемногу успокаивается.

– Да. Выплюнул изо рта зажигалку и умер.

– Что-нибудь сказал?

– Нет. Леон, спрячь меня, пожалуйста!

Леон задумался.

– А что это был за грохот? – спросил он, протягивая Надежде платок.

– А, люстра упала.

– Наша главная люстра? – не верит Леон. – В партере?

– Ну да. Сначала упал труп. Наверное, веревку для Квазимодо закрепили к основной конструкции, она задела тюк с телом. Потом кто-то выстрелил, и – шарах! Люстра упала.

– Ну, знаешь!.. – качает головой Леон.

– Спрячешь?

– Пошли.

31. Учительница

– Минуточку внимания! С вами работает следственная бригада Службы безопасности! Большая просьба равномерно рассредоточиться по фойе, не толпиться, собрать рядом с собой знакомых или близких людей, которые в случае отсутствия у вас документов помогут удостоверить личность. Если есть пострадавшие в результате падения люстры, оставайтесь на своих местах, по мере досмотра вам будет оказана первая помощь.

После слова «досмотр» кое-где послышались истерические женские вскрики, но в основном народ вел себя организованно.

Шесть женщин – группа психоаналитиков – и восемь мужчин – оперативных работников рассредоточились среди зрителей и работников театра, собранных в фойе. Женщины выбирали из толпы проблемных и способных на провокационный всплеск истерики клиентов. Мужчины искали возможных правонарушителей или лиц, находящихся в розыске. Через шесть-восемь минут двадцать три выбранных ими человека направились к гардеробу, остальные зрители должны были пройти к выходу сквозь четыре поста с наружным осмотром. Возбужденные театралы перестали возмущаться прерванным спектаклем и требовать возврата денег и с интересом наблюдали, как у этих четырех импровизированных постов на доставленных из кафе столиках устанавливают чемоданчики с компьютерами и прочей техникой.

Несколько рабочих сцены затаскивали в фойе стулья и табуретки для особо пожилого контингента, по залу прошли две женщины в белых халатах с успокоительными средствами и нашатырем, в основном же публика, успокоившись, воспринимала происходящее как интересный боевик.

– Прошу простить заранее, – винился любезный молодой человек с кобурой под расстегнутым пиджаком и идентификационной карточкой-прищепкой на лацкане, – но мы вынуждены будем прибегнуть к моментальному экспресс-анализу отпечатков пальцев некоторых граждан. Прошу не воспринимать это как личную угрозу вашей свободе, а исключительно как вынужденную меру перестраховки с нашей стороны!

Зрителей у постов тихим, вкрадчивым голосом спрашивали, имеют ли они при себе оружие, и если имеют, просили медленно достать его и положить на стол. После этого работники Службы такими же ласковыми и тихими голосами интересовались наличием документа, удостоверяющего личность зрителя. Документ осматривался, сравнивалась фотография в нем с тем, что зритель имел в данный момент на месте лица. Третий от гардероба пост отличался крайней любознательностью проверяющего младшего офицера. Он, помимо необходимых вопросов, еще интересовался, «с какой целью зритель посетил данное помещение», и просил назвать имена исполнителей главных партий. Три зрителя, безуспешно пытающиеся объяснить, зачем они вообще пришли в театр и запутавшиеся с фамилиями главных исполнителей (один сильно возбудился и громко заорал: «Да на хрен мне их знать?!»), были препровождены офицером в гардероб, к тем двадцати трем проблемным, которых изолировали в пустом отсеке и охраняли.

У каждого поста, таким образом, образовались небольшие очереди из особо спешивших – человек по пять, остальные зрители разбрелись по фойе. Женщины вытащили пудреницы, мужчины – телефоны, кто-то уже просил, чтобы открыли буфет, а кто-то срочно хотел в туалет.

Через полчаса в коробке от трех килограммов сдобного печенья лежали восемь пистолетов, два ножа, два кастета, четыре газовых баллончика, все это – в полиэтиленовых пакетах, и бумажки с именами владельцев внутри. Коробка заполнялась от всех постов, и один из проверяющих, оценив на взгляд, сколько зрителей прошло и сколько еще осталось, послал своего подопечного в открывшийся буфет за второй коробкой.

Некоторые зрители без документов сгрудились у постов, внимательно наблюдая за деятельностью работников Службы и обсуждая процедуру, которая им предстояла. Оказывается, пачкать черной краской пальцы было совсем не обязательно. Кисти рук обследуемых помещали в пластиковую колбу. В колбе вздувалась белая пыль, после чего нужно было упереться обеими руками в подложенный на столе лист бумаги. Этот лист вводился в небольшой прибор, работник смотрел на экран компьютера и по результатам того, что видел, либо уничтожал эту бумажку разрезателем бумаги, либо доставал, нумеровал и передавал зрителя охранникам. Такой зритель оказывался с теми самыми, проблемными, в отдельном отсеке гардероба. Полоски бумаги из разрезателя сначала лежали четырьмя примерными кучками у столов, потом как-то распространились по залу, цепляясь за длинные юбки женщин и брюки мужчин унылым и зловещим подобием праздничного серпантина.

Зрители, конечно, не знали, что сорок человек в это время прочесывают все подсобные помещения театра, осматривают купол над сценой, откуда свалилось мертвое тело, и место крепления упавшей люстры, чтобы исключить возможный террористический акт.

Через двадцать две минуты поисков Еве Николаевне доложили, что работница костюмерного цеха Булочкина Надежда не найдена. Окно с нарушенным креплением решетки осмотрено. По запыленному подоконнику можно предположить, что по нему в минувшие сутки никто не лазил.

– Она в театре! Она спряталась! Ищите! – стонет Ева.

Кроме Булочкиной, в подсобных помещениях потерялся полковник Кошмар, который сначала увязался за группой осмотра костюмерного цеха, потом приказал отвести его в подвал, обнаружил там невменяемого истопника и участвовал в его перемещении из котельной наверх. После чего потерялся. Из оркестровой ямы достали старушку, которая внимательно разглядывала ноты на пюпитрах, при себе держала на поводке козу и была одета так, что ее тут же причислили к штату актеров.

Минут через десять после полного освобождения партера от зрителей Ева вспоминает про Далилу, пересчитывает ряды, на которые свалилась люстра, обнаруживает, что десятый был задет краем стеклянной махины, хватается за голову и бежит в фойе.

В это время туда как раз вносят отключившегося истопника в красном галстуке под телогрейкой. За группой, сопровождающей пьяного на носилках, шествует гордая высокая старуха с козой на поводке. Эта процессия так сильно пугает уже смирившихся с обстоятельствами зрителей, что медсестры начинают сновать туда-сюда на громкие вскрикивания, словно ангелы с обрезанными крыльями среди бала разряженных сумасшедших. В фойе Далилы нет. Оказывается, ее сразу же выделили из толпы, как проблемную. Ева останавливается у гардеробной стойки и несколько секунд смотрит на Далилу, с безумным лицом вцепившуюся в руку незнакомого мужчины, который здесь один – обладатель наиглупейшей улыбки, размазанной по счастливой физиономии. Показав удостоверение, она проходит мимо охраны, отрывает Далилу от мужчины, обнимает ее и осматривает.

– Ты не ранена? Что с тобой?

– Я? – спрашивает Далила.

– Ты взяла с собой документы? Пойдем, я тебя выведу.

– Меня?

– Почему ты в загоне?

– В загоне? Я?

– Нас отобрали вместе, – заявляет мужчина. – А Далила спасла мне жизнь.

– Кто это? – спрашивает Ева.

– Это Женя, коммерсант, – быстро отвечает Далила и берет Женю под руку. – Я же тебе говорила, бесполезно! – обращается она к нему. – Это Ева Курганова. Видишь, какая она? Она нас сразу нашла. Отдай ей пистолет.

Женя с глупейшей улыбкой вынимает из кармана пиджака и протягивает Еве пистолет.

– Вообще-то я хотел его выбросить. Протереть и выбросить. Но Далила… – он смотрит на женщину, вцепившуюся в его руку, с обожанием, потом наклоняется и нюхает ее волосы. – Она сразу сказала, что с вами этот номер не пройдет.

– Какой номер? – ничего не понимает Ева.

– Она сказала, что вы найдете пистолет и сразу обнаружите, что из него стреляли! Потом вы найдете пулю из него, потом вырисуете ее траекторию и обнаружите, откуда стреляли. И таким образом узнаете, с какого кресла это делали, потом по номеру кресла будете узнавать, кто на нем сидел. Минуточку, – задумался Женя. – А как по номеру кресла узнать, кто именно покупал билет?

– Вы покупали билет? – Ева берет руку Далилы и щупает ее пульс. – Куда?

В отсек заводят старуху с козой.

– Я? Я покупал билет на балет! Нет, я не понял, как по билету она узнает, что это именно я стрелял? – наклоняется Женя к Далиле.

– А разве больше никто не стрелял? – спрашивает Далила. – Что, вообще никто?

– Это вы тут главная? – подходит старуха к Еве и подслеповато осматривает ее одежду, словно ищет что-то. – Как вас зовут, где ваша бирка?

– Обратитесь к охраннику, – показывает Ева рукой и нюхает ствол пистолета.

– Я уже обращалась к охраннику. Он меня послал к вам.

– Вы стреляли из этого пистолета? – спрашивает Ева у коммерсанта Жени.

– Я? – растерянно смотрит Женя на Далилу. – Понимаете, если вы мне сейчас объясните, как именно по билету вы можете вычислить человека, его покупавшего, я отвечу.

– При чем здесь билет, я ничего не понимаю. Я спрашиваю, это вы стреляли из этого пистолета?

– Он сказал, что с особо важной информацией нужно обращаться к офицеру, и показал на вас, – старуха потрепала Еву за плечо. Коза нервно переступила на месте и насыпала кучку черных крупных горошин.

– За этого человека назначен выкуп двадцать тысяч долларов, а он стоит в фойе в домашних тапочках! Он что, живет тут? – возмущается старуха и быстро добавляет: – У вас есть пистолет?

Ева смотрит на пистолет Жени в своей руке. От происходящего начинает кружиться голова. Коза дергает поводок, старуха приструнивает ее.

– Далила, – пытается правильно оценить ситуацию Ева. – Куда Женя стрелял из этого пистолета?

– Никуда, – пожимает плечами Далила. – Он стрелял никуда. Поэтому я и сказала ему, зачем выбрасывать? Это не поможет. Ева Курганова обязательно найдет по траектории пули…

– Вы должны его застрелить сразу! – категорично заявляет старуха. – В газете сказано: «за сведения о живом или мертвом». А если начнете играть в расследование, он вас убьет, он профессионал.

– Послушайте, почему вы здесь? – не выдерживает Ева и обращается к старухе: – У вас есть документы?

– Всегда ношу с собой документы. Всегда готова. Их уже посмотрели два раза.

– Хорошо, что вы хотите от меня?

– Чтобы вы пристрелили Бобра. Вот этим, – показывает Милена на пистолет в руке Евы.

– Этим – не надо, а то потом будет страшная путаница, – взволновался Женя.

– Какого бобра?! – не выдерживает Ева и повышает голос: – У вас и бобер с собой? Вы работаете в театре?

– Ну что вы, я пришла на спектакль, меня Надежда уговорила. Я давно не была в театре, думала – со скуки здесь засну. Я совершенно не ожидала такого потрясающего шоу!

– Хорошо, вы не работник театра, откуда у вас коза?

– Из клетки, послушайте, он уйдет, он меня видел. Бобер меня видел, – объясняет старуха.

– Тихо! – приказывает Ева. – Бобер не уйдет. Одну минутку. Сначала разберемся с пистолетом. Далила, где ты взяла Женю?

– Он сидел рядом. А когда на сцену свалился труп, я полезла под сиденье, как ты мне советовала. Он тоже полез под сиденье. Он меня охранял. Накрыл своим пиджаком.

– Далила уверяла, что скоро начнут стрелять, – подтвердил Женя. – Но никто не стрелял.

– Ладно. Начнем сначала, – глубоко выдохнула Ева. – Это ваш пистолет?

– Трудно сказать, – улыбнулся Женя. – Вот если бы вы мне объяснили, как можете по номеру кресла узнать, кто на нем сидел…

– Пойдем с другого конца, – успокоилась и даже чуть улыбнулась Ева. – У вас есть оружие?

– У меня? – задумался Женя. – Вероятно… То есть да, у меня было оружие.

– Прекрасно. Зарегистрировано?

– А как же, – улыбнулся Женя, – я законов не нарушаю.

– Милочка, – тронула Еву старуха, – если вы не хотите пойти со мной и пристрелить его, можно я кого-нибудь другого попрошу? За двадцать тысяч найдется человек…

– Нет. Не надо никого просить. Еще одна минута, и я закончу допрос.

– О-о-о, – кивает старуха. – Допрос!

– Да. Не мешайте. Я и так плохо соображаю. Значит, Женя, у вас есть зарегистрированное оружие. Теперь объясняю, как бы я по брошенному пистолету выяснила, что стреляли вы.

– Да, как?

– Я бы понюхала дуло, – Ева нюхает пистолет, – и попросила бы дежурного выяснить по регистрации, кому он принадлежит. Через две минуты я бы это узнала и начала ваши поиски. Теперь я хочу, чтобы вы оба сэкономили мне эти две минуты и сказали, куда и кто стрелял из этого пистолета?

– Браво, – похвалила старуха. – Теперь пойдем?

– Что я тебе говорила! – уныло пробормотала Далила.

Застывший с приоткрытым ртом Женя медленно вынул из брюк плоскую фляжку, протянул Далиле, а когда она отказалась, сам хорошо отхлебнул.

– Вы хотите сказать, что у меня неприятности? – спросил он, «занюхав» кончиком галстука. – Но никто же не пострадал! Все к этому времени уже разбежались с кресел.

– Ладно, скажи ей, – посоветовала Далила.

– Хорошо. Я, конечно, никогда так не делал, я оплачиваю дорогого адвоката, и даже когда я врезался в старый «жигуль»…

– Время, – перебила его Ева.

– Это я сбил люстру.

– Вот… этим?.. – Ева неуверенно посмотрела на пистолет.

– Один выстрел – и все, – кивнула Далила. – Я свидетель. Он стрелял не глядя.

– Я проверял, заряжен он или нет. Ваша старуха ушла. Не дождалась.

– Фактурщика в гардероб! – говорит Ева. – Найдите Кошмара, скажите, что есть свидетель… – она задумалась, – или невольный участник падения люстры.

– С кем ты разговариваешь? – оглядывается Далила.

– Полковник Кошмар пока не найден. На связь не выходит, – сообщил динамик в ухе Евы.

– У него микрофон на одежде? – спрашивает она, машет спешащему к ней молодому человеку, берет у него полиэтиленовый пакет и кладет в него пистолет.

– Нет, рация. Посылаем сигнал каждые тридцать секунд.

– Молчит?

– Молчит.

– Ну и чего вы ждете? Выделите группу поиска рации по пеленгу!

– Есть начать искать полковника Кошмара по пеленгу его рации.

Рация полковника Кошмара была найдена на старом угольном складе. Каждые тридцать секунд она одиноко светилась красным огоньком и пищала.

– Послушай, – Ева замялась, потом решительно тряхнула Далилу за плечи, – смотри на меня и слушай! Я прошу тебя остаться еще на некоторое время. Ты – свидетель. Обещаю, что с тобой не случится ничего плохого, просто побудь здесь. С Женей… Я постараюсь побыстрей прислать людей для снятия ваших показаний. Ты как себя чувствуешь?

– Я? – вяло отбивается Далила.

– Встряхнись, ты же психолог, ты можешь отстраненно оценить свое состояние?

– Перестань меня трясти! Мое состояние находится в состоянии средней тяжести. Я перенервничала и сильно удручена тем, что спровоцировала несчастье.

– Какое еще несчастье? – Ева смотрит на часы.

– Я так люблю театр, – вдруг всхлипывает Далила. – А теперь тут люстра упала!..

Женя протягивает плоскую фляжку. Далила опять отказывается, вытаскивает у него из кармана полосатый платок и громко сморкается.

Ева отводит Женю в сторону.

– Не отходите от нее, по-моему, это шок. Да, вот еще что. Если она будет реветь больше пяти минут, дайте ей пощечину.

– Вы с ума сошли! – ужасается Женя. – Она!.. Я!..

Далила осматривает большой носовой платок у себя в руках, оглядывается и со словами «Большое спасибо!» начинает заталкивать его в нагрудный карман первого попавшегося ей мужчины в пиджаке. Женя бросается к ней и хватает за руку.

– Послушайте, – обращается он к Еве, не отпуская от себя Далилу. – Сколько стоит эта ваша чертова люстра?!

– Это не моя люстра. И дело не в ее цене.

– А вот пусть руководство театра скажет, в цене или не в цене! Я куплю им две таких. Одну – про запас. На всякий случай. И бригаду монтировщиков-электриков закажу, пусть укрепят как следует! А то что же это получается? Уже нельзя просто так пальнуть один раз?

Сжав виски пальцами, Ева идет в фойе.

– Сколько билетов было продано? – спрашивает она на ходу. – Опросили дежурных по залу о количестве пустых мест? Ладно, – устало машет она рукой, – давайте предварительный прогноз.

– По предварительному прогнозу, если предположить, что количество зрителей равнялось количеству проданных билетов…

– Давайте сразу с учетом условного процента отсутствующих! – перебивает Ева, и от нее, громко разговаривающей и размахивающей руками, шарахается испуганный зритель.

С учетом условного процента отсутствующих можно предположить, что все зрители были собраны в фойе. Все актеры и работники театра были тоже собраны в фойе отдельной группой. Госпитализированы трое. Две женщины с обмороками и мужчина с подозрением на инфаркт. Из обслуживающего персонала театра не могут найти двоих – работницу костюмерного цеха Булочкину и осветителя Устинова. По-прежнему не выходит на связь полковник Кошмар.

– Его рация была оставлена на том же месте, где ее обнаружили, на куче угля, – докладывают Еве.

– Зачем? – она удивлена.

– В случае преднамеренных действий полковника. Он мог оставить рацию с определенным умыслом, а после своих запланированных действий вернется за ней.

– Ну и бред! – качает головой Ева.

– Никак нет. Все в порядке. В рации заменены батарейки.

Ева оглядывается в поисках старухи с козой, которая почему-то хотела пристрелить непонятно откуда взявшегося в театре бобра, и бормочет:

– В мягких тапочках и за двадцать тысяч долларов, – становится на цыпочки и видит старуху рядом с Маргаритой Францевной. Заметив Еву, Марго убегает, обменявшись на прощание со старухой многозначительным прощальным кивком.

– Коньячку не желаете? – предлагает Милена откупоренную бутылку. – Я сперла только что из ящика в буфете.

– Нет, спасибо, – отказывается Ева и дожидается, пока старая женщина сделает несколько глотков из горлышка. – Вы меня извините, пожалуйста…

– Милена, – перебивает ее женщина. – А тебя?

– Ева.

– Ну, будь, Ева. – Еще пара глотков. После чего крышка бутылки завинчивается с торжественной тщательностью.

– Я хотела извиниться, что не смогла заняться вами. Теперь вот освободилась.

– Этот мальчик из гардероба действительно сшиб люстру?

– Не знаю, будем выяснять. Вы сказали…

– Забудь. Все уладилось. Оказывается, я поторопилась. Еще не время. Куда мне пройти, чтобы выпустили? – Милена оглядывается.

– Я хочу с вами поговорить. Давайте сядем в буфете.

– А бутылка? Они не…

– Ерунда. Если что, я все улажу.

Милена идет, слегка пошатываясь, и тащит за собой козу. Ева усаживает ее за столиком. В фойе последние зрители проходят посты. Проблемных из гардероба разделили на группы по четыре человека и начали досмотры.

– Расскажите, кто вы.

– Это неинтересно, – категорически отказывается Милена. – Лучше вы скажите, как можно обрушить такую люстру?

– Люстра с прошлого века крепится на металлическом крюке и четырех растяжках. Растяжки – металлические тросы. По правилам, профилактические осмотры крепления должны осуществляться не реже раза в год. Я должна дождаться данных последнего профилактического осмотра, прежде чем делать выводы, но на первый взгляд положение создалось угрожающее. Два троса из четырех изрядно проржавели и повредились. Если предположить… – монотонно говорит Ева, внимательно, сантиметр за сантиметром, осматривая лицо старой женщины напротив. – Сколько вам лет? – вдруг спрашивает она.

– Семьдесят пять, не отвлекайтесь, – быстро отвечает Милена.

В бутылке осталось меньше половины.

– Если предположить, что пуля попадает в крюк и потом – рикошетом – в один из тросов и трос этот лопается, то можно представить, что от попадания в крюк люстра с него соскакивает, а удержаться на двух тросах потом не может.

– Думаете, это богемский хрусталь? – шепчет Милена, наклонившись к Еве.

– Не знаю, – Ева сдерживает улыбку.

– Вранье. Это никакой не богемский хрусталь. Дурят народ, как, впрочем, всегда. Что вам от меня надо?

– С кем вы пришли в театр?

– Одна. Я приехала на такси.

– А коза? – заглядывает Ева под стол и видит, что коза, грациозно сложив под себя передние копытца, спокойно улеглась на пол.

– Козу я нашла здесь.

– А где бобер, которого вы просили пристрелить?

Милена встает, опирается о столик и осматривает фойе.

– Его уже нет. Наверное, поехал домой. Я погорячилась. Еще не время. У меня будут брать отпечатки пальцев?

– Не думаю. Вы же сказали, что имеете при себе документы. Откуда вы знаете Марго?

– Кто это?

– Женщина, с которой вы только что разговаривали.

– Да кто же ее не знает! – ухмыляется Милена. – Когда она придет к вам, вы ее тоже сразу узнаете! Уговорите их отпустить со мной козу.

– Нельзя, – качает головой Ева. – Если коза театральная, то ее должны забрать после спектакля.

– Хорошо, я подожду, пока за ней приедут. – Милена расправляет складки бархата на платье и со скучным видом опирается головой на подставленную руку в перчатке, кое-где наспех заштопанной.

Ева смотрит на нее, застывшую в неподвижности, всем своим видом демонстрирующую примерное ожидание. Вздыхает, идет к буфету и приносит бумажную тарелку с бутербродами и печеньем.

– После первой бутылки я не закусываю, – вместо благодарности выдает Милена. – А вы кто в КГБ?

– Я офицер Федеральной службы.

– Ясно, что офицер, чем вы занимаетесь?

– Аналитик.

– А для души? – прищуривается Милена и достает из маленькой сумочки на поясе сигареты.

– Снайпер, – поколебавшись, отвечает Ева.

– Понятно, – кивает старуха. – Хорошо смеется тот, кто стреляет первый, да? Идите, снайпер Ева. Я никуда не денусь. Я тут. С козой.

Ева идет в подвал. Осмотрев на складе кучу угля, она несколько минут стоит, застыв в полнейшей тишине, и думает, куда мог подеваться полковник Кошмар. Рация, предусмотрительно оставленная на угле, мигает красным огоньком. Ева обходит уголь, жалея, что у нее нет фонарика. На склад выходят два помещения. В одном – классическая свалка бомжа: матрац, старая телогрейка, буржуйка, несколько поломанных стульев, заготовленные для растопки пачки программок. Но тумбочка, застеленная клеенкой, и цветная эмалированная миска и чашка на ней говорят о том, что впавший в запой истопник любил комфорт и порядок. Ева открывает тумбочку. В слабом свете далекой лампочки она несколько секунд разглядывает небольшой пистолет и не верит своим глазам. Закрывает тумбочку. Идет в другое помещение.

Это старая котельная. Все помещение занимает огромный паровой котел. Неподалеку от котла на ящике сидит осветитель Марат и играет выкидным ножичком, втыкая его в доску. Он молча смотрит на Еву и кивает на котел. Сквозь щель в огромной чугунной дверце топки проникает тонкая полоска света. Плохо понимая, что происходит, Ева подходит к топке, откидывает массивную защелку и тянет на себя полукруглую ручку. Дверца открывается с трудом. В глубоком холодном зеве топки на чугунных решетках сидит зареванная Надежда, а напротив нее – с лепестком огонька из зажигалки – полковник Кошмар. Они оба так перемазаны сажей, что в первый момент кажутся Еве скорчившимися гномами из подземелья.

– Кто тут все время стучит?! – истерически взвизгивает Надежда, выпадая из топки в объятия Евы.

Марат молча встает и убирает нож.

Полковник Кошмар выбирается медленно, осторожно нащупывая ногой место, куда можно стать.

– Вы, молодой человек, – говорит он наконец, выпрямившись и кое-как отряхнувшись, – довели девушку своими игрушками до полной невменяемости. Почему не открыли затвор на дверце? Вы же слышали, как мы стучали!

– Я его не закрывал, – уклончиво говорит Марат.

– Мы сидим в полной темноте, – захлебываясь, кричит Надежда, – а снаружи кто-то закрыл защелку!

– Начните сначала, девушка, – невозмутимо предлагает Кошмар.

– Сначала я сижу в темноте, я спряталась…

– А если еще с самого начала? – перебивает Марат. – И поближе к Еве Николаевне. – Почувствовав, что на него все уставились, он объясняет: – Я к тому, что вы сразу все передадите своим микрофоном на общий пульт, а, Ева Николаевна?

– С люстры или с трупа начать? – сникает Надежда.

– С люстры, – советует Кошмар. – Как вы закрепляли труп под куполом над сценой, потом при случае расскажете еще раз, я это слушать в такой обстановке больше не могу. У меня мурашки, да, майор Курганова, что вы так смотрите? Мурашки!

– Надежда затащила труп под купол? – не верит Ева.

– В три часа ночи, в кромешной тьме на высоту пятнадцать метров. И закрепила его там на двух веревочках, – кивает Кошмар. – Веревочки она завязывала бантиком, я правильно все понял?

Надежда кивает с тяжелым вздохом.

– Думаю, что один из ее бантиков развязался, и труп выпал из холста. – Кошмар поворачивается к Марату. – Да вот старший лейтенант Устинов сидел рядом с котлом, играл с ножичком и все слышал, пусть он подтвердит.

– Я не сама поднимала, я лебедками! – дополняет Надежда сорванным голосом.

– Значит, ты не просто нашла вторую зажигалку в костюмерной, как говорила раньше? Ты взяла ее у мертвого агента?

– Ни за что! – сипит Надежда. – У живого. Она вывалилась у него изо рта!

– Да уж, вот куда я не заглянул, так это в рот! – кивает Марат.

– Зачем ты полезла в эту топку? – не понимает Ева.

– Потому что помреж умер!

– Когда? – Ева уже устала удивляться.

– Когда люстра упала! Он умер, он больше не мог мне помочь! Я побежала в костюмерную, я плакала, я не помню!..

– Ее посадил в топку мастер Тавров, – продолжает Кошмар. – Наши спецы обыскивали помещение, но не заглянули в топку, потому что она была закрыта снаружи. Понимаете, майор Курганова, снаружи! – Кошмар многозначительно повышает голос.

– А зачем вы-то полезли в эту топку? – У Евы от усталости начинает болеть голова.

– Потому что услышал шаги. Залез в топку, объяснил девушке, кто я есть такой.

– Дверь открылась. Я только набрала воздуха, чтобы заорать, а он говорит шепотом: «Тихо, я полковник Кошмар из ФСБ». У него правда такая фамилия? А потом кто-то подошел и еще раз закрыл топку снаружи. Это ты, придурок? – бросается Надежда к Марату. – Это твои шуточки, да?

Марат качает головой.

Ева отводит Кошмара в сторону и тихо сообщает:

– В тумбочке истопника лежит малокалиберный пистолет.

Они оба поворачиваются и смотрят на Марата. Тот отбивается от визжащей Надежды. Полковник достает пакет с липучкой и идет к тумбочке истопника. Засунув руку в пакет, он берет пистолет полиэтиленом.

– Мне нужно с вами поговорить. – В полутемном коридоре Ева идет сзади Кошмара и замыкает собой медленное шествие. Впереди – Марат, за ним – иногда судорожно всхлипывающая Надежда, потом полковник. – Похоже, люстра упала от случайного выстрела. Человек испугался паники в партере, занервничал и опробовал свой пистолет.

– Я хочу видеть истопника, – не поворачиваясь, заявляет Кошмар. – Все остальное – потом.

Вся четверка идет по фойе к носилкам, на которых привстал и изумленно озирается только что открывший глаза тщедушный старик в телогрейке.

– Это ваше оружие? – спрашивает остановившийся у носилок Кошмар.

Истопник с оторопью осматривает перемазанное сажей лицо полковника и грязную руку, которая трясет перед его лицом пистолетом в прозрачном пакете, и вдруг кричит, широко разинув рот и демонстрируя остатки зубов:

– Да пошли вы все на хрен!

Через час в театре остались: наряд охраны, бригада фактурщиков, дорабатывающая отпечатки на лебедке под куполом, Ева Курганова, нервный директор театра, которого выдернули с домашнего праздника, задремавшая после затихшего переполоха дежурная по гардеробу Кошелкина, коза и полковник Кошмар, допивающий с Миленой в буфете вторую бутылку коньяку.

Задержанные подозреваемые – пятнадцать человек – были отвезены в специзолятор ФСБ на двух фургонах, причем коммерсант Женя, истопник и осветитель Марат оказались в фургоне вместе с Надеждой и поделили ее полпачки сигарет на четверых.

– Хватит реветь, – толкнул плечом Надежду Марат. – Может, выкарабкается твой помреж.

– Нет. Он умер. Я знаю, – бесстрастно ответила Надежда, не вытирая полоски слез на щеках, а истопник перекрестился, пожелал Петровичу царства небесного и, удивленно ощупав красный галстук на шее, поинтересовался: «Чья это удавка?»

– Однако! – Полковник в буфете посмотрел на свои часы. – Майор Курганова, выясните координаты организации, предоставляющей театру коз, ослов и лошадей. Спектакль уже двадцать минут как кончился, почему не забирают животное?

– Есть выяснить координаты, – пробормотала Ева и не двинулась с места, вытянув ноги и расслабившись на неудобном стуле. Она только что с криками и угрозами упросила Далилу не ехать с Женей в изолятор, а сесть в машину лейтенанта Осокина, который отвезет ее домой и, может быть, даже… Нет, лучше не думать про массаж. Болела голова, отваливались ноги, а беседа Кошмара и Милены о ностальгических временах КГБ навевала ужасающую тоску пополам с тревогой.

Раскрасневшаяся Милена, заталкивающая сигарету в длинный мундштук, и полковник Кошмар, у которого количество выпитого угадывалось только по замедленной речи, сидели друг напротив друга, как два призрака страдания и власти. Старая женщина разговаривала с Кошмаром дружелюбно и спокойно, полковник разглядывал ее с исследовательским интересом, как удачно выжившую послерепрессионную особь, сочетающую в себе спокойствие ненависти с хорошей памятью.

Сонная Кошелкина и охранник привели удивленного водителя фургона для перевозки животных-актеров. Милена, прощаясь, поцеловала козу в лоб. Кошмар галантно предложил Милене согнутый локоть и собственный автомобиль для доставки ее домой. Милена, выдохнув ему дым в лицо, подошла к Еве.

– Я не поеду с полковником, он пьян, – кивнула она в сторону так и застывшего с отставленным локтем Кошмара.

– Не беспокойтесь, его автомобиль с водителем, – зевнула Ева.

– Все равно. Он может меня ликвидировать, – заявила Милена. – Я знаю Бобра. Я очень хорошо знаю Бобра, – наклонилась она к закрывшей глаза Еве. – Наверное, я последний человек на Земле, который может его узнать. Я поеду с вами.

– Бобра, – устало кивнула Ева.

– Это кличка, конечно. Странно для гэбистов, но она созвучна с его фамилией. Видите, как на меня косится ваш полковник?

Ева посмотрела на Кошмара. Тот как раз открыл свои карманные часы и вдумчиво сопоставлял расположение стрелок с цифрами.

– Ладно, пошли, – встала она.

– У вас есть оружие? – не унималась Милена.

– Конечно, не беспокойтесь. У меня есть оружие, я не пила, я хорошо вожу машину.

– И вы – снайпер. А вот ваш полковник оружия не носит.

– Точно. Идете?

Устроив Милену на заднем сиденье, Ева села за руль и спросила адрес. Милена по слогам назвала улицу, потом – многозначительно – номер дома. Потом выдала справочную информацию о прежних, дореволюционных владельцах дома, потом рассказала, как квартира досталась ее мужу.

– Мне почему-то этот адрес знаком, – пробормотала Ева, осторожно выезжая с площади у театра.

Тут же среагировал динамик в ухе:

– Это квартира работницы костюмерного цеха Булочкиной. Она проживает в комнате коммунальной квартиры с двумя соседями.

Ева резко затормозила. Милена удержалась руками за переднюю спинку, но причудливое сооружение на ее голове в виде нашлепки с бахромой и перьями слетело.

– Вы живете с Надеждой Булочкиной? – Ева посмотрела на Милену в зеркальце. Милена внятно, с удовольствием выругалась матом, потом расправила свою нашлепку с бахромой, устроила ее на голове, прикрепила длинной булавкой и спокойно заявила:

– Надежда добрая девочка, но дура с шилом в одном месте. Она погибнет, если не найдет покровителя. Вы понимаете, о чем я?

– Я понимаю, – кивнула Ева, плавно взяла с места и достала пищащий телефон.

Незнакомый голос сообщил, что ее сын задержан за хулиганство и оскорбление лиц при исполнении и в нетрезвом состоянии находится в сорок втором отделении полиции Западного округа.

Ева резко затормозила.

– Если вы позволите, – Милена поймала съехавшую шляпку, – то я выйду. Мои представления о вождении автомобиля несколько отличаются…

– Простите. Неприятности. Трудный день. Я вас довезу и отведу домой. Только я быстро поеду, можно?

– Если не будете тормозить через каждые сто метров, то можно.

– Вы действительно хорошо водите, если очень быстро и не отвлекаетесь по пустякам, – похвалила она у дома, с медлительной грацией высокого человека выбралась из автомобиля и разрешила проводить себя до квартиры.

Выражение лица Евы при виде ее разоренной комнаты Милену рассмешило.

– Это просто ревизия. Освобождаюсь от лишних вещей перед дальней дорогой. Подарить вам что-нибудь? У меня есть чудное перо австралийского попугая, дивный фиолетовый оттенок, как раз под цвет ваших глаз!

Наспех попрощавшись, перескакивая через ступеньки, Ева бежит вниз, резко рвет машину с места и через двадцать семь минут уже прорывается с раскрытым удостоверением и безумным лицом в отделение номер сорок два.

– Мы его посадили отдельно от других задержанных, все-таки несовершеннолетний. – Дежурный учтив и так медлителен! – Но странно, что у работника органов сын так себя ведет, вы уж проведите разъяснительную беседу, он ведь ваш телефон не давал сначала, а когда назвал фамилию, я вас вспомнил. У нас в отделении ваше фото до сих пор висит.

– Где висит? Какое фото? – Ева плохо понимает, что ей говорят, она пытается сообразить, почему Илия приехал из Италии, не предупредив, напился и нахулиганил.

– В кабинете нашего начальника отделения. Это раньше ведь был кабинет майора Карпелова.

Ева останавливается, задержавшись рукой за стену. Кое-где облупленная зеленая краска накатывает в лицо отрезвляющей болью и воспоминанием утраты.

– Сорок второе, Западного. Здесь был кабинет Карпелова, – шепчет она, – и оперуполномоченного Января.

– Точно! – обрадовался дежурный. – Пришли. Вот он, скандалист!

Со скамейки встает, покачиваясь, Костя Вольский и выдает столько непечатных выражений, насколько ему хватает воздуха и сил, – яростным криком.

Дежурный ахает и смотрит на Еву с ужасом.

– Как ты смеешь такое – матери!

– Все в порядке. – Ева выдыхает страх и напряжение, опускается на ближайший стул и улыбается с радостным облегчением. – Все нормально. Я не мать. Я – его учительница.

32. Дочь мясника

Марго, предъявившая свой паспорт и примерно ответившая на все вопросы любопытного проверяющего – «В театр пришла за зрелищем. Зрелище оказалось потрясающим. Кто исполняет главные партии, не знаю, но Квазимодо – урод, это точно», – одной из первых покинула театр и отправилась в бар, где ее хорошо знали. Она молча села за стойкой. Бармен, кивнув, так же молча налил пять маленьких стопочек водки, насыпал в вазочку жареный фундук и распотрошил апельсин, превратив его в диковинную распустившуюся оранжевую лилию на синем с позолотой блюдце. Марго пила по одной стопочке в четыре с половиной минуты, закусывала орешками, а после последней принялась за апельсин, развернувшись к залу. В стеклянной колбе на постаменте извивался в танце юноша в набедренной повязке. Марго посмотрела на часы. Потом – удивленно – на бармена.

– Лацис гриппует, – тут же среагировал на ее взгляд бармен и добавил: – Извините. Он просил передать, если вы будете спрашивать.

Марго, побледнев, взяла листок бумаги. Понюхала его, закрыв глаза. За несколько секунд она увидела большую кровать в розоватом сумраке ночника и юношу с завязанным горлом, листающего на кровати журналы.

– Действительно грипп, – заявила она с облегчением и развернула записку. Одно слово и две цифры. Название улицы, номер дома и квартиры. – Где это? – Марго положила записку на стойку.

Бармен вызвал такси.

Ее долго осматривали в «глазок», потом дверь открылась на ширину закрепленной цепочки.

– Я – Марго. Я хочу видеть Лациса.

Юноша со всклокоченными волосами, похожий на бездомного пуделя, провел ее в спальню.

– Иди сюда, – просипел Лацис и провел ладонью по кровати возле себя, – у меня пропал голос. Ты была в баре? Я хорошо себя чувствую, температура небольшая, – он снял с горла повязку.

– Это я настоял, чтобы Лацис провел день в постели. – Пудель принес поднос с серебряным кофейником и чашками, поставил его на кровать, нежно посмотрел на Лациса и удалился, стуча пятками в паркет.

Марго огляделась. Огромная кровать под прозрачным пологом занимала почти всю комнату. Она откатила кресло к окну и села в него. Лацис встал, не отрывая своих глаз от глаз женщины в кресле. На скользком белом шелке кровати его обнаженная фигура казалась излучающей тепло, жаром пламенели скулы. Медленно переступая изящными ступнями, он начал двигаться под чуть слышную музыку, и вдруг – резко взметнулись вверх руки, соединившись над головой изогнутыми острой башенкой ладонями. И голова изумительных пропорций, и лицо редкой лепки, заключенные в живую рамку, притягивали больше, чем тело, равного которому по красоте и нежности Марго не видела ни в жизни, ни в искусстве. Расслабившись до полной отстраненности, до невесомости, до потери ощущения времени и пульса крови, Марго втягивала в себя танец глазами, почти не дыша. Пока коричневая жидкость из опрокинутого кофейника не нарушила приятного пастельного сочетания тонов – тела, шелка, розового свечения ночника за прозрачным пологом – и не подтекла, постепенно впитываясь, к ступням Лациса.

Женщина встала, глубоко вдохнула воздух. Молодой мужчина сел в подушки и подозвал ее осторожным, завораживающим движением руки. Марго подошла, провела пальцем по резьбе на кофейнике, потом – по ступне рядом, потом – вверх по ноге. Дойдя до колена, она выдохнула и пришла в себя. Достала деньги. Положила их на поднос.

– Дай руку, – попросил Лацис. Дождался, пока Марго думала – давать, не давать, потом раскрыл неуверенно протянутую ладонь и поцеловал горящими губами в бороздки судьбы.

– Это же просто грипп? – спросил он шепотом.

Марго кивнула. Он опять вжался губами в ее ладонь, глядя снизу потемневшими от расширенных зрачков глазами.

– Я ведь еще не умру? Я еще не пришел к тебе жить кафаром?

Марго покачала головой и улыбнулась.

– Твой новый друг ужасно содрогает пространство пятками, – прислушалась и шепотом сказала она.

– О, ты права. Он такой неуклюжий! – засмеялся Лацис.

33. Учительница

Подписав несколько бумаг, Ева получила вещи задержанного Кости Вольского. Она стояла у стола и под монотонное перечисление дежурного кивала головой. Дежурный доставал вещи из пакета, сверяя их со списком.

– Бумажник из кожи, коричневый, количество денег не оговорено из-за невменяемого состояния задержанного. По осмотру – триста двадцать рублей.

Ева кивает и берет бумажник.

– Пейджер системы… в работающем состоянии. Записная книжка с закрепленной в ней авторучкой.

Ева берет пейджер и записную книжку.

– Часы швейцарские, фирмы… браслет металлический. Зажигалка. Желтый металл, производство….

– Зажигалка? – Не веря своим глазам, Ева берет со стола золотую зажигалку. – Не может быть!.. – Покачнувшись, она удерживается за стол.

– Да они все сейчас курят, – успокаивает ее дежурный. – Не переживайте так. У вашего хотя бы – ни таблеток, ни шприцев.

Пытаясь собраться с мыслями, плохо соображая, куда ее ведут, Ева начинает тут же анализировать ситуацию. Ей мешают стены, запахи, крики из общего отделения. Заторможенным спокойствием и полнейшим безразличием к громкому мату задержанного она пугает дежурного. Но больше пяти минут Ева не выдержала и в коридоре сорок второго отделения, когда подросток в который раз громко, с натужным хрипом обозвал ее неприличным словом, заехала ему локтем в солнечное сплетение. Она сразу пожалела об этом, потому что Костю Вольского тут же вырвало.

– Нет, – простонала Ева и оттащила покачивающегося Костю от лужи на полу, пока он в нее не упал.

В туалете она сунула голову мальчика под кран и обмыла лицо, как это делала своим маленьким.

– Ты меня ударила, – констатировал начавший трезветь Костя. Мокрый, он сидел на унитазе, потому что стоять хорошо на ногах еще не мог, и смотрел, как Ева разматывает рулон туалетной бумаги.

– Извините, – Ева кивала дежурному составу отделения, вышедшему поглазеть на нее, и бросала размотанную бумагу в лужу на линолеуме, стараясь ее промокнуть. – Он неплохой мальчик. Бывает!

Девушка в форме сержанта принесла ведро, совок и тряпку.

– Надавайте ему как следует! – посоветовала она, помогая загружать промокшую бумагу в совок. – Мужики понимают только силу! – Девушка покосилась на своих коллег. – Их нужно приучать, пока маленькие!

– Обязательно, – пообещала Ева, – только на улице, когда выйдем из помещения. С меня туалетная бумага.

Сорок второе отделение Костя покидал, повиснув на плече Евы и митингуя.

– Она меня ударила! Вы будете свидетелями, она наверняка при исполнении! Она всегда при нем… – Справившись с заплетающимися ногами, пока Ева кивала всем напоследок, извиняясь и прощаясь, Костя набрал воздуха и закричал: – Ева Курганова ударила пьяного ребенка, когда была при исполнении! Представляешь, – доверительно сообщил он на улице, – они поверили, что я твой сын! Ну и кретины! Получается, что ты меня родила… Сколько тебе сейчас?.. Подожди, не тащи меня, я посчитаю, я не могу считать на ходу.

– Какая ты сильная! – пробормотал Костя, когда Ева затолкала его на заднее сиденье своей машины. – Получается, что ты должна была родить меня лет в тринадцать? В двенадцать? Я нигде не нашел, сколько тебе лет.

– Где это – нигде? – Ева села за руль, посмотрела на свои руки и заявила сама себе: – Я спокойна. Я очень спокойна. – Она повернулась к лежащему Косте. – Ребята в отделении решили, что ты мой сын, потому что у меня есть сын твоего возраста. Или старше, – добавила она с сомнением. – Я точно не скажу, сколько ему лет, это не важно.

– Многодетная мамаша-снайпер, избивающая подростков, – захихикал Костя.

– Я тебя только слегка ткнула локтем!

– Представляю, – встал Костя, – представляю, как это будет не слегка. И не локтем. А хочешь, я разденусь догола вот тут, в машине, и ты меня побьешь плеткой, а, мамочка?

Ева сначала прыснула, потом расхохоталась во весь голос.

– Смеешься… Смешно тебе? Если мы поженимся, я буду моложе своего пасынка, да?

– Нет, Костя, – Ева вытерла выступившие слезы и протянула ему термос. – Извини. Ты не в моем вкусе.

– Ладно. Не поженимся. Пока. Но учти, – Костя погрозил пальцем, – у меня мама – однолюб. И дед – однолюб. Был, – добавил он, справившись с отвинчиванием крышки.

– Почему – был?

– Спекся, – коротко ответил Костя. – Что это тут?

– Кофе. Куда тебя отвезти?

– Вот вопрос. А к тебе можно?

– Нельзя.

– Понятно. Твой сын старше, он меня выставит за дверь. Какая все-таки абсурдная штука – жизнь.

– Перестань говорить про жизнь с таким умным видом. Мне опять становится смешно.

– О, извини! Извини, я забыл, что это ты – специалист по жизни и по ее безопасности. Кстати, как можно завербоваться к вам в службу по этой самой безопасности?

– Это трудно. Сначала нужно как минимум закончить школу.

– А сколько существует твоя контора?

– Сложно сказать, – задумалась Ева. – Тайная канцелярия была создана еще при Петре Первом.

– Тайны! – мечтательно заметил Костя. – Шпионские страсти. Слежки, убийства, подкупы, секретные материалы. Ну и скука, – закончил он с отвращением.

– Зачем тогда тебе вербоваться?

– Чтобы все это уничтожить. Представь только, вместо твоей Службы – Комитет Гласности. Ка и Гэ без Бэ!

– Если ты не можешь решить, куда тебя отвезти, могу предложить приличный платный вытрезвитель. – Ева завела мотор. – Это рядом. Пока существуют деньги, будут существовать тайны. Пока будут тайны – будет сыск и шпионы. Вот такая, Костя, проблема. Ты не всегда сам выбираешь, мараться тебе или с пофигизмом семнадцатилетнего только рассуждать о переустройстве мира. И у меня такое чувство, – Ева посмотрела на Костю в зеркальце, – что ты уже замарался по уши.

– Я не хочу в вытрезвитель, – заявил Костя.

– Ладно. Сдам папе с мамой под расписку.

– Я не хочу к папе с мамой.

– Не думаю, что тебя в таком виде можно подбросить деду. Пожалел бы старика, а?

– Я его и пожалел, – ухмыльнулся Костя. – Если кого и жалел в своей жизни, так это деда. Я его так пожалел!

Ева покопалась в «бардачке», нашла валяющуюся там на всякий случай пачку сигарет.

– Куришь? – она протянула пачку Косте и внимательно посмотрела на него в зеркало.

– Нет, – покачал головой Костя. – И деду не даю. Он курильщик был матерый. До первого сердечного приступа. Я отучил. По карманам шарил, его стол обыскивал. Отучил…

– Допрос несовершеннолетнего без присутствия адвоката, – голос Кошмара в ухе.

Ева вздрагивает и тормозит. Со стуком падает сзади термос.

– Ноль часов двадцать три минуты, связь закончена. Спокойной ночи, полковник. – Она снимает микрофон и достает динамик.

– Полковнику никто не пи-и-и-ишет, – громко и заунывно затягивает Костя, – полковника никто не жде-о-о-от!

В половине второго ночи Ева ходит и ходит из одной комнаты в другую, потом – на кухню, потом – в ванную, тихими маленькими шажками – по коридору. Все это – не включая свет. Уже по нескольку раз поправлены одеяла близнецов. У Кеши осторожно вытащена книга из-под подушки. Квартира, подсвеченная уличными фонарями и странным, не затухающим даже в ненастные ночи свечением города, дышит спокойным дыханием детей, бурчит батареями, содрогается включенным холодильником. Ева и не представляла, сколько звуков присутствует здесь ночью.

Осторожно открыв дверь комнаты Далилы, Ева подходит к кровати и уже собирается запрятать под одеяло белеющую руку, как рука эта крепко хватает ее за запястье, и почти детский испуг помогает за долю секунды осознать – это не рука Далилы!

Нашарив выключатель ночника, Ева включает его и застывает от неожиданности.

– Ева Николаевна, – говорит Январь, не выпуская ее руки. – Вы бродите по квартире уже сорок две минуты.

– А где… – Убедившись, что извиняться не придется – Январь в кровати один, Ева осматривает комнату. – Где Далила?!

Январь отпускает ее руку и садится.

– Я пек блины, – говорит он медленно, разглядывая свои ступни на ковре. – Далила пришла не одна. С нею был молодой человек, который уже в коридоре начал предлагать ей услуги массажиста. Что я должен был подумать? Вот именно это я и подумал. А главное – Далила была как бы не в себе. Ничего не понимает, говорит разные странности и умоляет этого массажиста отвезти ее в следственный изолятор. Что я должен был подумать?

– Да что ты должен был подумать, скажешь, наконец?

– Ева Николаевна, мы выпили бутылку водки.

– Ну и что? Втроем?

– Нет. Вдвоем. Далила к этому времени уже куда-то делась.

– К какому времени? – подозрительно спрашивает Ева, берет с тумбочки лампу и приближает ее к лицу Января. – Где Осокин? – переходит она на шепот, разглядев заплывший глаз Января.

– Сложно сказать, – задумывается Январь. – Когда мы решили обсудить создавшуюся ситуацию за бутылкой, он обнаружил, что его машины во дворе нет. Далилы тоже нигде не было. Мы огорчились.

– Январь, ты пьян, – вздыхает Ева, потом ставит лампу на место и задумывается. – Или сотрясение мозга?

– У меня – нет. А у этого…

– Осокина?

– Точно. У него что-то не стыковалось в рассказе. Он говорил, что увез по вашему приказанию Далилу из Театра оперы и балета, потому что там на сцене упал труп, а в партере – люстра.

– Я все поняла. Далила на его машине поехала в изолятор к коммерсанту Жене. Ну что за день такой, черт знает что творится?!

– Ночь, – многозначительно поправляет Январь. – Ева Николаевна, а почему вы такая беспокойная? – Он задирает голову и смотрит на Еву одним глазом. – Садитесь, – приглашающее похлопывание рукой по кровати, – я вас успокою. А вы мне расскажете про этого коммерсанта.

– Нечего рассказывать. – Ева садится рядом с Январем, сразу же замолкает, пытается нащупать что-то под собой, потом вскакивает и кричит.

– Ну что вы все время прыгаете, – морщится Январь, обхватывая голову руками, – у меня от вас в голове все содрогается.

– Что это?! – Ева, не приближаясь к кровати, издалека показывает пальцем на то место, где она присела.

– А, это… – Январь, вглядевшись, отодрал от простыни подтекающий кусок мяса. – Это эскалоп. Из морозилки. Я совсем забыл, я его положил согреться. Это на глаз нужно… Растаял! – с громким шлепком Январь закрывает эскалопом половину лица. – Если вы полежите со мной рядом, только спокойно, – обещает Январь шепотом и медленно ложится, придерживая мясо на лице пальцами, – я расскажу вам сказку!

В половине четвертого ночи Ева набрала по электронной почте адрес полковника Кошмара и попросила разрешения на просмотр закрытой информации в архивах отдела разведки.

– Разрешите доложить некоторые соображения.

– Не разрешаю, – отрезал полковник. – Завтра… Нет, это уже сегодня, к одиннадцати утра жду вас в кабинете директора Службы для предварительного анализа нашего расследования. Раз уж вам не спится в такое время, займитесь своими непосредственными обязанностями, вместо того чтобы копаться в секретных материалах.

– Предварительный анализ? – удивилась Ева. – Суд через два дня. У меня есть…

– Если у вас нет предварительного анализа, вы лично объясните директору причины его отсутствия.

– Есть лично объяснить директору. – Ева закрыла глаза, с силой сжав веки. Главное было – не сорваться и не заорать. – Вас не интересуют мои соображения?

– Меня интересует отчет. Насколько я понял из вашей просьбы, вы опять что-то высасываете из архивов, чтобы поразить всех невероятными открытиями и предположениями. Попробуйте для интереса хотя бы один раз просто проанализировать полученную информацию!

Осторожно положив трубку, Ева сжала кулаки и прошептала:

– Ну, будет вам отчет с подробным анализом!

В пять двадцать она выяснила, что сам по себе символ единения рабочего и крестьянки использовался отделом разведки КГБ в целях вполне мирных. К примеру, в 1956 году именно этот символ украшал специально заготовленные для слушателей отдела повышения квалификации папки. Повышали тогда квалификацию двадцать три человека из отдела внешних связей и восемь международников-нелегалов.

Ева набрала по поиску «международник-нелегал» и выяснила, что это отряд особо законспирированных разведчиков, постоянно проживающих в горячих точках планеты и решающих для своей родины – Советского Союза такие проблемы, которые обычному разрешению не подлежали. Никаких фамилий, никаких дат, никаких указаний мест. Еве очень не хотелось это делать, но пришлось набрать разрешение на вызов начальника отдела разведки Кнура. Без пятнадцати шесть электронный секретарь Кнура выдал дежурный ответ: «Информация о нелегалах разглашению не подлежит, строгая конспирация, обеспечение новым именем и государственная пенсия в старости, неподсудность». В шесть десять, когда Ева уже добралась до странного файла с названием «Отступление от нормы», ей позвонил сам Кнур.

– Почему вы роете нелегалов?

– Серп и молот, – отупевшая от усталости Ева решила избавить себя от подробных объяснений.

– Сочувствую, – усмехнулся на том конце провода Кнур. – Представляю, сколько раз этот символ употреблялся в нашей организации в советские времена!

– Восемьдесят четыре. И я еще не открыла «Отступление от нормы».

– Не надо, – посоветовал Кнур. – Не открывайте. Вам это ничего не даст. Все нелегалы-пенсионеры упакованы благополучными легендами и проживают остатки своей старости в теплых и тихих местах. Более молодые нелегалы переведены в закрытый резерв. Это когда человек может всю жизнь ждать вызова или приказа и не дождаться его вообще. Уже шесть лет Служба не пользуется услугами таких специалистов. Сведения о них закрыты. Когда эти люди – порождение могущества и власти именно советской системы – вымрут, само слово сотрут из архивов.

– Приезжайте ко мне пить кофе, – зевнула в трубку Ева.

– С удовольствием, – неожиданно согласился Кнур. – Пожалуй, я засиделся на работе.

Ева растолкала Января, стащила его с кровати и довела до ванной. Там, упершись в раковину руками и покачиваясь, Январь уговорил себя открыть глаза. Один глаз почему-то отказывался открываться. Январь решил рассмотреть, что с ним такое, уставился в зеркало над раковиной. Увидев свое лицо, он сначала взмахнул руками и, потеряв точку опоры, упал на пол, потом закричал громким басом.

Пришла Ева. Отодрала с лица Января подсохший кусок мяса.

– Ты все равно в зеркало не смотри, – посоветовала она. – Лучше не стало.

Через пять минут она принесла в ванную чашку кофе и протянула ее Январю прямо под душ.

– А нельзя где-нибудь за столом? – удивился Январь.

– Времени нет.

Покачивающегося мокрого Января в полотенце она отвела к себе в комнату и усадила за компьютер.

– Вскрой это, – ткнула пальцем в экран.

Январь сначала молча стучал по клавишам. Потом вздохнул и зловеще изрек:

– Заграница – она умная. Потому что давно свободой развитая.

Ева тему не поддержала. Январь встал, сходил в комнату Далилы к своим вещам и вернулся с дискетой.

– Дядя Сэм развалит Россию, отучив ее думать и изобретать, – продолжил он, запустив поиск. – Вот, к примеру, этот ящик, – Январь кивнул на компьютер. – Сначала американцы свои первые чипы засекретили, как самое новейшее оружие. А когда узнали, что русские ребята в наших НИИ близки к самостоятельному изобретению, они просто-напросто «случайно» обнародовали свои разработки. Проще говоря, дали стибрить.

– Что стибрить? – Ева пыталась отследить на экране, как работает «взломщик» Января.

– А все, – зевнул Январь. – Все, что было нужно для создания компьютерной начинки, чтобы тебе понятней было.

– Зачем?

– Были две причины. Одна смешная, вторая рыночная. Начнем с рыночной. Единая модификация компьютеров в мире – это единый их рынок. Сама понимаешь, кто на этом рынке сейчас лидирует. А неизвестно, кто был бы впереди, если бы наши русские ребята в семидесятых годах не воспользовались подсунутыми им технологиями, а изобрели что-то свое. Мы же мозговитей, мы к подаркам не привыкшие. А тут – такой! Все отечественные разработки пошли – куда? Правильно, туда. Чего тужиться, если можно быстро собрать железку, стибрив начинку, которую американцы подготовили и, изображая страшную секретность, дали стибрить. Вот чем мне нравятся федеральные службы, так это…

– А смешная? – перебила Ева.

– Они нас боялись тогда. Больше – не боятся. Компьютер – это была первая интервенция с Запада к нам, сознательно подсунутый секретный материал.

– Как ты сказал? – резко выпрямилась Ева.

– Опережая нас с каждым годом по всем показателям, они сделали бессмысленными любое наше открытие в информатике и средствах связи, потому что мы уже опоздали. Они – быстрей. Пока мы пытаемся повторить то, что ими сделано, они это свое усовершенствуют. Если ты меня понимаешь, кивни, – подмигнул здоровым глазом Январь застывшей Еве. – Хорошо ведь говорю!

– Если вскроешь через две минуты, – сказала Ева, присев на подоконник и оглядывая двор внизу, – тебе будет приз.

Во дворе Далила запирала машину Осокина.

– Ну? – откинулся Январь на спинку кресла. – Открыл. Где приз?

– Через минуту.

– Она приехала, да? Она во дворе? Она одна или с коммерсантом?

– Одна, – улыбнулась Ева. – Это же приз.

Стукнула дверь. В коридоре толстяк Кнур с красной розой, засунутой в перевязь коробки с тортом, и Далила поддерживали с двух сторон повисшего между ними Осокина.

– Представляешь, – удивлялась Далила, – я думала – это бомж в подъезде скорчился и лежит у батареи!

– А я сразу определил – наш человек! Куда можно бросить? – Кнур протянул торт и розу Еве, уверенно подхватил Осокина под мышки и осторожно опустил его на пол у стены.

– Женю отпустили под подписку, я привезла его адвоката, – быстро раздевается Далила. – На улице идет снег. Январь и Осокин подрались, а потом напились. Или сначала напились, а потом…

– Что тут за сходка? – появился заспанный Кеша. – Дети вообще идут в сад? Я иду в школу? Почему меня не будят?

– А какой сегодня день? – растерялась Ева.

– Ты плохо выглядишь, – заметила ей Далила. – Неприятности?

– А где кофе? Я могу его сам сварить, – тут же поспешно добавил Кнур, когда на него все уставились.

– Сегодня среда, – вспомнила Ева. – Дети не идут в сад, не надо на меня давить! У нас конфиденциальный разговор, я закрою свою комнату и прошу не мешать!

– Я иду в ванную и тоже прошу мне не мешать, – заявила Далила.

– А кто будет есть торт, я не понял? – забеспокоился Кеша.

Ева вручила Кнуру кофемолку, пачку с зернами и турку, а сама быстро прошла к себе посмотреть вскрытый Январем файл. Она дочитывала информацию, когда Кнур принес кофе, а за ним Кеша – тарелку с бутербродами и куском торта.

– Ева Николаевна, – замялся Кнур у порога, – вы меня пригласили…

Ева проследила за его взглядом и обнаружила, что Январь завалился на покрывало застеленной кровати.

– Извините, – пробормотала она, поднимая Января и кое-как обматывая его полотенцем, – это не мое…

– Точно, – кивнул с видом знатока Кеша. – Это – мамино.

– Я пью много кофе, – предупредил Кнур.

– А я открыла «Отступление от нормы», – кивнула на экран Ева.

– Ну, вы же у нас профессионал. И рядом с вами – одни профи. В коридоре валяется в бессознательном от пьянства состоянии консультант по оружию. В ванной у вас, если не ошибаюсь, сейчас поет доктор наук по прикладной и судебной психологии, а юноша в полотенце – взломщик кодов – находка семейной пары сказочников из информационного центра.

– Еще созерцатель на кухне. Пожирает торт, – вздохнула Ева.

– А я что говорю! – удовлетворенно кивнул Кнур, задумался и спросил: – Созерцатель – это кто? Какой отдел?

– Вы были три года нелегалом, – сменила тему Ева.

– Ну и что? Вы тоже им были. Почти. Когда изобразили собственную смерть и отдыхали с отрядом спецназовцев в подготовительном лагере. Если бы вы не приехали на похороны подруги, если бы так категорично не забрали себе ее детей… – Кнур подул в чашечку и, далеко выставив губы, засосал кофе.

– А вы что, уже приготовились к моей вербовке? Когда я еще числилась в МВД? – заинтересовалась Ева.

– Приготовились. Врать не буду. Ситуация была подходящей, но вы так агрессивно решили стать мамой, что споры и уговоры всем показались пустой тратой времени. Вы заметили, что все делаете – на пределе? Все – навзрыд!

– Да ладно! – возмутилась Ева. – Я всегда контролирую ситуацию!

– Ситуацию вы контролируете, а вот себя в эмоциях и чувствах ограничивать не умеете. Не умеете выполнять приказ без осмысления его. Вот и получается, что судьба – она всегда права. Не получился бы из вас нелегал.

– Никогда! – сразу согласилась Ева. – Спасибо, отличный кофе.

– Тогда по новой? – Кнур тяжело поднялся и взял пустую турку.

– Отступления от нормы, – заявил он через пять минут с порога, осторожно передвигаясь и следя за шапкой пены, – это крайние случаи проявления протеста, это бывает даже у самых идеальных исполнителей. Что-то не срабатывает.

– Человек перестает беспрекословно выполнять приказы?

– Нет, что вы. Приказы выполнялись всегда беспрекословно. – Кнур уселся и торжественно разлил кофе. – Вы вообще представляете себе, что такое – разведчик-нелегал?

– Приблизительно. Это строго засекреченный и наживший за долгое время отработанную легенду разведчик, внедренный в определенную структуру власти, террористической группировки или военного ведомства.

– Приблизительно, – хмыкнул Кнур. – Вот вы любите ковыряться в архивах. Много вам встретилось до девяносто первого года, к примеру, упоминаний о предотвращенных террористических актах? То-то. Как будто и не было никакого терроризма, а ведь он был. И самолеты захватывали, и людей похищали. Но – тишина…

– Тогда по всем ЧП была полнейшая тишина, к чему такие примеры?

– Ну, Ева Николаевна, вы же про прессу, а я вам – про архивы КГБ! Чувствуете разницу? Как только в дело вступал нелегал, полная информация о проделанной им операции уже была обречена на строгую секретность или просто стирание. К примеру. Имейте в виду, это условный пример, без имен и мест, – многозначительно проговорил Кнур и еще погрозил пальцем. – Угнали в Израиль нехорошие парни наш самолет. Пока суть да дело, пока местные власти ведут переговоры, что делает нелегал, проживающий в Израиле? Он находит семьи или проживающих там родственников угонщиков и начинает простую работу санитара. И я вас уверяю, когда угонщикам показывают фотографии их близких после санитарной обработки, они перестают думать о собственной шкуре. За два-три часа нелегал решает проблему практически в одиночку. Или вот, как сейчас помню, в одной развивающейся африканской республике похитили европейского чиновника высокого ранга. Связано это было с политикой, готовился военный переворот, у них, в развивающихся африканских республиках, это дело обычное. Если бы страна похищенного пошла на уступки для освобождения заложника, нашему Союзу Советских и, прошу заметить, Социалистических это грозило бы большими неудобствами. Похитители поставили политические условия освобождения и долго бы настаивали на своем, если бы чиновника кто-то не пристрелил во время его перевозки. А чиновник был в шлеме и бронежилете.

– Но без зонтика, – продолжила Ева. – Неизвестный снайпер с расстояния больше километра попал чиновнику в шею, причем выстрел оказался хорошо выверенным и смертельным.

– Вы знаете? – удивился Кнур.

– Как видите, – усмехнулась Ева, – есть и в делах нелегалов утечка информации. Нам, снайпёрам, – вскинула она голову и дернула указательным пальцем кончик носа вверх, – этот пример приводили на занятиях об уязвимости охраняемого объекта. Но мы отвлеклись. Если все нелегалы – категорически исполнительны, хорошо обучены и надежны, что тогда подразумевается под «проявлениями внутреннего протеста»?

– Это когда человек начинает искать возможности самоунижения или самовозвышения. Да вы лучше спросите у специалиста. Которая еще в ванной, – уточнил Кнур.

– То есть пытки и членовредительство на допросах – это попытки…

– Самоунижения, – подхватил Кнур. – Да вы, наверное, уже прочли несколько досье, – кивнул он на монитор. – Это возможность написать потом на самого себя докладную о плохом поведении или просто впасть в раскаяние от того, что забил насмерть ближнего своего. У человека, постоянно живущего чужой жизнью, интимность страданий и ненависть к себе после подобных срывов заменяют внутренние переживания простого обывателя по поводу поломанной машины или измены жены, например. Так говорят специалисты.

– Что же тогда – самовозвышение?

– Это – со следующей туркой, – пыхтя, встал Кнур. – Есть предложение переместиться на кухню. Ваш созерцатель, похоже, сейчас уйдет в школу.

– Что вы ищете? – спросил он в кухне, когда Ева, мешая ему разбираться с кофемолкой, начала шарить в столе. Вдвоем они не помещались между столом и плитой.

– У меня был литровый ковшик.

– Фу-у-у, это будет невкусно, – возмутился Кнур. – Остывает, и еще весь интим пропадает.

– Интим?!

– Маленькая турка на две чашечки – это очень интимно, не находите?

– Как хотите, – развела Ева руками.

– Так вот… Ничего, что я у плиты и к вам спиной? Мне известны только два случая самовозвышения. Когда нелегал, специализирующийся на взрывах, начал подкладывать взрывчатку и оформлять сам взрыв так виртуозно, что заранее мог оговорить с точностью до минимальной погрешности количество убитых ею. К примеру, случай семьдесят восьмого года, когда направленным взрывом были уничтожены две запланированные жертвы в большом магазине, и больше никто не пострадал серьезно. Еще был человек, который так тщательно отрабатывал убийства, что даже наши эксперты перестали верить, что это не несчастные случаи. Вместо одного выстрела в толпе он обхаживал свою жертву, изучал все ее повадки, привычки, медицинские карты и тщательно скрываемые слабости. И начинал анонимно – это важно! – контролировать поведение жертвы, навязывая ей определенную игру. В девяносто первом в Вене от сердечного приступа и, прошу обратить внимание, в присутствии свидетелей скончался один уважаемый адвокат. Говорят, он очень испугался обыкновенной мулатки-официантки, которая подала ему бокал. Испугать человека до смерти, находясь далеко от него и имея алиби, – вот пример красивой и тонкой игры самовозвышенца.

– А к какой категории вы относите коллекционеров отрезанных ушей или мизинцев? Кто, по-вашему, вырезает из человеческой кожи рисунки и потом хранит эти аппликации в альбомах?

– О, это просто ничтожные клептоманы, не уверен, что нелегал способен на такое. Ведь это значит – обрасти порочащей его информацией, угадываемым стилем.

– Я больше не буду. – Ева убрала свою чашку, когда Кнур перенес с плиты на стол пятую кипящую турку.

– Жалеете, что пригласили меня? – хитро прищурился он.

– Жалею, – кивнула Ева. – Вы все знаете, да?

– О чем?

– Кто убил вашего агента в театре. Вы знаете и издеваетесь надо мной?

– Клянусь, – Кнур приложил к груди огромную пухлую пятерню. – С чего вы взяли? Постойте, нелегалы? «Отклонения»?.. Нет, я пока ничего не понимаю. Очень ценю ваши внешность и ум, но вы же не доведете мою мужскую восторженность и зависть до абсурда унижения!

– Зависть?! – подалась через стол Ева.

– Это что касается сочетания у вас внешности и ума.

Ева резко встает, идет к себе и включает принтер. Кнур смотрит на принесенный ему лист с недоумением.

– Это ваша подпись? – Ева показывает пальцем, нависая над Кнуром.

– Похоже, моя.

– Дело номер двадцать пять, агент Бобров. Вы выправляли ему стаж работы и возраст!

– Почему вы кричите? – Кнур достал очки, медленно нацепил их и уставился снизу на Еву через стекла.

– Шесть лет назад вы лично отрабатывали это дело и подготовили на подпись вышестоящему начальству бумаги о выправке возраста и стажа работы нелегалу Боброву.

– Ну и что, – пожал плечами Кнур. – Я припоминаю, что вел тогда отдел по охране и защите информаторов и свидетелей. Вполне возможно, что мое начальство воспользовалось связями через этот отдел, чтобы утвердить легенду какого-то нелегала, пожелавшего вернуться в Россию после перестройки.

– По этой бумаге получается, что агент Бобров имеет непрерывный стаж в тридцать лет. Тридцать лет службы в одном месте.

– Вероятно, так и получается, – уставился в бумагу Кнур. – Ему надо было закрыть пробел в двенадцать лет, мои сотрудники подготовили необходимые справки, что Бобров не увольнялся, а просто находился в долгосрочной командировке, поэтому стаж не прервался. Действительно, ему уменьшили возраст при подработке чужих документов. Кстати, почти все нелегалы-зарубежники числятся проживающими здесь, они исправно получают пенсию либо зарплату в каком-то месте работы и платят за жилье. Чего вы так разволновались?

– Место работы нелегала Боброва. Третья строчка сверху.

– Место работы… Театр оперы и балета имени… Позвольте! – Кнур застыл, глядя перед собой. – Театр оперы и балета?

– Некий Бобров работает под прикрытием вашей организации в том самом театре. Кто этот человек?

– Понятия не имею! – возмутился Кнур. – Мне нужно позвонить.

– Давайте обсудим все до конца, потому что мне тоже нужно позвонить. Пока мы не позвонили и не испортили наши теплые и дружеские отношения, пока еще осталось немного зерен, я предлагаю вам мир и дружбу, полковник. – Ева придвинула Кнуру по столу пакет с зернами кофе. – Чайник включить?

– А коньячку у вас не найдется?

– Нет. Есть остатки водки.

– Годится, – кивнул Кнур, когда рассмотрел бутылку, которую Ева вытащила из-под кровати Далилы и принесла ему в кухню. – Мы не можем продолжать этот разговор здесь, – задумался он, разглядев сквозь стеклянную дверь кухни Осокина в коридоре. Сидящего в той самой позе, в какой его оставил Кнур, только голова свесилась и иногда слышался легкий всхрап.

– Я никуда не пойду. Не нравится кухня, можем устроиться у меня в комнате. Там, кстати, техника под рукой.

– Как хотите, но, если я начну пить, я начну есть. Это бывает опасно.

– Вы уже перемолотили мой недельный запас кофе, а теперь угрожаете разорением холодильника?

– Я только предлагаю пойти в контору. По дороге закажем коробку еды из ближайшего кафе.

– Не пойду, пока не пойму, – стукнула Ева по столу рюмкой.

– Нечего понимать. Ручаюсь головой, что в отделе внешней разведки никто сейчас не взаимодействует с нелегалом Бобровым. Никто не давал ему задания проводить слежку либо убивать. Где вы вообще взяли это имя?

– Нашла по поиску «Отклонения от нормы».

– Ах, отклонения. У него?

– До того как Бобров стал секретным агентом, он восемь лет проработал в КГБ в отделе расследований. В «Отклонениях» его номер два-тридцать. Этот человек отличался особой жестокостью на допросах. Он – то, что вы назвали клептоманом.

– Отрезал мизинцы? – Кнур влил в себя водку и осторожно поставил рюмку на стол.

– Нет. Делал аппликации из человеческой кожи. До пятьдесят девятого года этот человек нигде не был указан, только номер в «Отклонениях». В шестьдесят первом в отделе внешних связей появляется агент Бобров, а в отделе отклонений от нормы дело два-тридцать закрывается. День в день.

– Вы вскрыли секретные файлы, – грустно констатировал Кнур.

– Поэтому хочу сейчас и здесь быстро все выяснить.

Осмотрев холодильник, Кнур достал колбасу и стал медленно нарезать ее тонкими кружочками, тут же укладывая их в рот.

– Если не ошибаюсь, вы начали свои поиски с серпа, перекрещенного с молотом. Можно поинтересоваться, каким образом вы попали в закрытый отдел отклонений от нормы?

– Аппликации. Пятиконечные звезды, кресты, голуби и серп с молотом. Серп с молотом, как вы понимаете, аппликация по степени вырезки наиболее сложная. Здесь важно не просто вырезать кусок кожи, а потом на досуге подработать на нем рисунок. Вырезалось это сразу, снимался лоскут в виде уже готовой аппликации, а ее отображение оставалось кровавым пятном на спине.

Кнур задержался с очередным кружком колбасы, подумал и поинтересовался:

– Он вырезал это у живых?

– У живых и в момент беседы. Если бы он просто ломал кости или отбивал внутренности, его бы не зачислили в отклонения. Он так вел допрос. Говорил, чтобы допрашиваемый повернулся спиной и отвечал на вопросы. Нужный ему участок кожи обрабатывал обезболивающим. В момент вырезания картинки вел беседу. Боль у допрашиваемого начиналась потом, в камере.

– Я все понял. Подведем итоги. Вы думаете, что, объявив операцию с курьером Коупа начатой, я вышел на связь с работающим в театре нелегалом и приказал ему эту самую операцию сорвать. Вопрос первый – почему? У вас есть ответ?

– Есть, – кивнула Ева. – Я думаю, вы поняли, что именно делали в гостинице Коуп с Дедовым, уже после того, как объявили операцию начатой. Если не вы, то это поняли военные. Помните имя, которое написал Устинов? К сожалению, я не могу пригласить их начальника разведки к себе в шесть утра на два литра кофе.

– Что делали Коуп и Дедов в гостинице? – застыл, подняв нож, Кнур. – Это все знают. Нелогично получается. Я настоял на том, чтобы сделать эти пленки, а потом вытаскиваю на свет хорошо укутанного нелегала и приказываю их изъять?

– Да, – вздохнула Ева. – Вы так искренне изумлены, так вкусно едите колбасу и удивляетесь честными глазами, что я начинаю вам верить. Что ж, как ни предостерегал меня мой начальник от банальностей и примитива, похоже, я могу вам предложить только примитивное объяснение убийств в театре. Вчера утром, обессилев от невозможности разгадки, я для себя решила, что пора это дело разделить.

– Разделить?

– Да. Дело Коупа – отдельно, а убийства курьеров – отдельно. В бытность мою следователем были случаи, когда в отлично спланированное преступление вмешивался посторонний.

– Это когда отдел разведки готовит побег из тюрьмы профессиональному киллеру, а вы туда приходите, чтобы свести с ним личные счеты? – невинно поинтересовался Кнур. – Душите беднягу в прачечной, вывозите труп в ближайшую больницу, после чего бандит Самосвал, которому, собственно, заказали побег, объявляет войну нам, думая, что его хотели подставить, а мы – турецкой разведке. Все имеют собственное объяснение исчезновения Слоника. Самосвал, турки, разведка кивают друг на друга. А на самом деле это следователь внутренних дел Ева Курганова отомстила за смерть своего напарника, которого Слоник убил в перестрелке.

– Вы правильно поняли тему, – грустно кивает головой Ева. – Если бы не пропавшие пленки, можно было бы не приписывать этим убийствам тему Коупа. А ведь зажигалки взял не убийца. Их стащила Булочкина, человек, совсем в этом деле посторонний.

– Мы еще работаем над делом Булочкиной, выводы делать рано, – перебил Кнур. – Вы хотите меня убедить, что курьеров убил давно работающий в театре нелегал, потому что воспринял серп и молот на их галстуках как угрозу своей безопасности?

– Прошу учесть, что это старый и, судя по его пристрастиям в молодости, не совсем психически здоровый человек. Страшно, если в старости, после стольких усилий по отработке легенды и второго имени, на своем рабочем месте вдруг обнаруживаешь человека с отличительным знаком. А судя по выводам психиатров из файла «Отклонения от нормы», у таких людей отличная память, они склонны к суевериям и возвеличиванию совпадений настолько, что призраки жертв некогда устроенных санитарных чисток и пыток могут усугубить любую случайную ситуацию страхом разоблачения или мести.

– Хорошо, допустим, Булочкина просто шла себе, шла, споткнулась о труп и украла зажигалку. И тем самым сбила с толку расследование, поскольку все думали, что курьеров убивали из-за исчезнувших пленок.

– Приблизительно так.

– Расстегните блузку.

– Полковник! – опешила Ева.

– Расстегните блузку.

– Вы хотите сказать, – от неожиданности Ева перешла на шепот, – что после первой рюмки, кроме обжорства на вас еще накатывает страшная жажда стриптиза?!

– На пуговицах – ничего, в джинсах это не носят. Где на вас микрофон?

– Микрофон? – Ева опустилась на табуретку. – Может быть, под столом, если дети не отодрали. Мне его влепили коллеги в целях моей же безопасности, как уверяли они, три года назад, когда я работала в информационном центре.

Кнур медленно наклоняется и долго рассматривает черную пластмассовую коробочку, прикрепленную под столешницей. Когда он выпрямляется, лицо его красное и злое.

Ева смеется.

– Вы поэтому ушли из комнаты в кухню? Боялись прослушки? Это зря, полковник, потому что как раз свою комнату я давно очистила. А что это вы так всполошились? Неужто уже подготовили отчет о раскрытых убийствах? Дайте угадаю с первого раза… Военные, да? А исполнитель, конечно, Устинов? Да вы так не огорчайтесь. Можете сейчас поехать и все быстренько переписать. У меня вызов к начальству на ковер только в одиннадцать. А вы уже к десяти разделите этот месяц на дни напряженных расследований, опишите, как вам пришла в голову мысль о значении символики на галстуках, как вы нашли связь в отклонениях от нормы у старых работников нелегальной разведки, и так далее. Жаль, конечно, что мы вот так сразу с вами сейчас не можем определить, кто же это – Бобров, но за сутки, я думаю, вы его вычислите.

– Не злитесь, – встал Кнур. – Вам это не идет. Я попросил расстегнуть блузку, потому что подумал: зачем это вы меня позвали? Имею хорошую интуицию. Вдруг показалось, что меня пишут. Почему бы вам и не расстегнуться, просто, без истерик?

– Я без лифчика, – сквозь зубы процедила Ева.

– О-о-о… – Кнур задумался и надул щеки. – Простите и примите мои поздравления.

– Идите к черту!

– Действительно, мне уже пора.

Осокин в коридоре лег, поджав ноги и подложив под голову локоть.

– Я могу позвать шофера, и мы заберем его, – кивнул Кнур.

– Сама справлюсь. Тем более что вчера в зале я потянула шею, – повела Ева головой перед удивленно вскинувшим брови и ничего не понимающим Кнуром. – И икру сорвала на правой ноге.

Январь тащит постанывающего Осокина в туалет и расстегивает ему «молнию» на брюках, уговаривая помочиться. Далила идет в соседний двор на платную стоянку и подгоняет к подъезду свою машину. Осокина укладывают на диван в холле, близнецы и Январь усаживаются в машину Далилы. И веселые близнецы, и мрачный, отпускающий по дороге замечания в адрес водительских способностей Далилы Январь едут гулять в зоопарк, и есть мороженое, и кататься на ослике. Потому что выпал первый снег.

Ева набирает и распечатывает свой доклад и заявление об отставке, укрывает Осокина пледом, одевается перед зеркалом, съедает розу, отдирая один лепесток за другим, а потом нюхает оставшуюся серединку с желтой бахромой тычинок. Запирает свою комнату, проверяет содержимое сумки. Из наплечной кобуры и кобуры на поясе выбирает наплечную, проверяет оружие и несколько секунд стоит на лестнице у захлопнувшейся двери, слушая посасывающую сердце тревогу.

Она едет в следственный изолятор ФСБ и узнает, что дело Марата Устинова переведено в отдел дознания военной прокуратуры, сам он освобожден из-под стражи с подпиской о невыезде. Как только истопник театра стараниями медиков обрел способность адекватно отвечать на вопросы, то сразу же заявил, что пистолет – его. К протоколу допроса была подколота копия экспертизы изъятого у истопника оружия и пуль, которыми были убиты курьеры. Итак, их убили из этого пистолета. Просматривая протокол, Ева заметила, что держит руку у горла, как будто удерживает себя от внезапного крика. Пистолет был подарен истопнику в девяносто шестом немцем, который неизвестно каким образом на одном из спектаклей забрел в подвалы театра и заблудился там. Проплутав с час, немец нашел отмечавшего что-то в одиночестве истопника, принял его приглашение выпить, потом дал денег, и истопник сбегал в буфет за добавкой. Всего-то и получилось три с половиной бутылки водки и три крепленого на двоих, но было это в воскресенье. На следующий день, ближе к вечеру, истопник сумел встать и провел экскурсию по подвальным достопримечательностям, а немец стал проявлять признаки беспокойства и показывать истопнику билет на самолет. Истопник объяснил, как мог, что люди придут и выпустят их только во вторник к полудню, так что на самолет в десять тридцать утра тот никак не успеет. Тогда немец выложил из карманов все, что у него было – зажигалку, сигареты, часы, портмоне с карточками и деньгами, пистолет из одного носка и «еще небольшую пачку ихних марок из другого носка», и истопник повел немца в засекреченный рельсовый выход. Взяли они с собой фонарик, мешочек сухарей, налили воды в пластиковую бутылку и пошли. По показаниям истопника, часов через пять немец стал сдавать – «слабоват оказался», а еще через два часа истопник уже волок его по шпалам, считай, на себе, а немец плакал, отдал истопнику фотографию детишек с рыжей фрау, на которой с другой стороны написал адрес. Наверняка бедолага собрался помирать, а может, свихнулся от крыс и темноты, и, когда они глубокой ночью вышли на темную платформу метро, влезать на нее отказывался, так что истопнику даже пришлось его слегка побить. Потому как объяснить, что по рельсам в четыре ноль десять пустят ток, истопнику никак не удавалось, хоть он и корчился в судорогах, подсвечивая себя угасающим фонариком, и кричал, вздыбив остатки волос на голове, желая изобразить, что бывает с человеком от удара тока. Немец от такого представления только стал закрывать голову руками и тихо выть. На платформе они устроились очень даже прилично и поспали на лавках часов до шести. Проснувшийся немец, обнаружив себя в светлом месте и проводив безумными глазами несколько ярких поездов с людьми, окончательно очнулся и от радости обнимал истопника, бегал по платформе и кричал на своем языке что-то торжественное. Кое-как обтерев немцу его же платком от грязи и угольной пыли лицо, истопник показал, где выход, а за свои услуги попросил одну денежку с изображением завлекательной женщины и пистолет. Немец предлагал и часы, но истопник, подумав, отказался.

Из этого пистолета истопник никогда не стрелял, потому что повода особого не было. Хранил он его в тайнике в тумбочке, а фотографию семьи немца приклеил в шкафчике в костюмерной, где переодевался, потому что и фрау, и дети – как с рекламной картинки, и вообще приятно вспомнить про давнюю прогулку.

Ева почувствовала, что если даст себе рассмеяться или даже просто выпустит улыбку, то вряд ли уже справится с притаившейся истерикой. Мало того что истопник объяснил, откуда у него пистолет, он еще и случайно приберег фотографию с адресом подарившего ее немца!

– Если это и есть Бобров, то он явно самовозвышенец! Не просто взять и найти случайно пистолет в урне, а оформить целое приключение на эту тему! – стукнула Ева по столу ладонью и вдруг обнаружила, что разговаривает громко вслух и на нее удивленно смотрит дежурный.

– Вы опоздали на двадцать три минуты, – укоризненно заметил Кошмар в кабинете директора Службы.

Ева посмотрела на свои наручные часы и обнаружила, что они стоят.

– Начинайте же, майор Курганова, – поторопил ее директор.

– Извините. Разрешите вопрос? Вы ознакомились с показаниями истопника театра? – обратилась она к полковнику Кнуру.

– Ознакомился, – кивнул Кнур. – И с показаниями, и с фотографией. Я даже с немцем поговорил полчаса назад по телефону. На вопрос об оружии он не ответил прямо, я подозреваю, что если у него и был пистолет в девяносто шестом году, то приобретался он нелегально. На вопрос, не собирается ли немец посетить в ближайшее время Россию и наш город, меня заверили, что ни сам немец, ни его дети и внуки ногой не ступят в Россию вообще и в Театр оперы и балета в частности. Из этого я заключил, что истопник в своих показаниях не врал, но официальный допрос немца придется проводить в Германии с разрешения их властей.

– Тогда я начну с этого. – Ева положила на стол прошение об отставке.

– Не принято, – спокойно, не удивившись, директор глянул в бумагу и отодвинул ее. – Если вы не можете справиться с заданием, это еще не повод просить об отставке. Мне охарактеризовали вас как личность упорную, всего добивающуюся и не имеющую ни одного невыполненного задания. Справитесь и с этим. До суда осталось сорок шесть часов. До моего рапорта в президентскую комиссию – сорок часов. У вас есть сорок часов, и можно еще добавить два часа в исключительном случае. Задействуйте дополнительно людей, если нужно.

– Благодарю. Я считаю дело завершенным, разрешите представить отчет?

Кнур посмотрел на Еву взглядом замученного сенбернара, а полковник Кошмар с плохо скрываемым недовольством и удивлением. В кабинете еще сидел четвертый мужчина, он все это время что-то быстро писал и только после последних слов Евы поднял голову и посмотрел на нее холодным невыразительным взглядом.

Ева положила на стол директора прозрачную папку с бумагами. Верхний лист был с надписью: «Последнее дело Евы Кургановой». Директор хмыкнул, но папку не открыл. Посмотрел долгим взглядом на стоящую женщину.

– Прошу, – кивнул он на стул.

– Благодарю.

– Значит, вы считаете дело завершенным? Сидите.

– Так точно.

– Разрешите переговорить с майором Кургановой? – встал полковник Кошмар.

– После поговорите, – категорично отказал директор и обратился к Еве: – Вы знаете, кто убил курьеров в театре?

– Курьеров убил работающий в театре пенсионер-нелегал исключительно в силу отсутствия у него психического равновесия. Подробности я обрисовала сегодня утром начальнику отдела разведки полковнику Кнуру. В моем отчете это страницы три и четыре.

– Это сделал истопник, у которого нашли пистолет? – открыл папку директор.

– Пистолет нашли в его тумбочке. Кстати, протертый, то есть без отпечатков, что позволяет мне сомневаться в причастности к убийствам именно истопника. В театре людей подходящего возраста – пять человек, о трех из них, кстати, своему начальнику докладывал старший лейтенант Устинов. – Ева посмотрела на сидящего на самом конце длинного стола мужчину.

Тот медленно встал, покопался у себя в бумагах и отнес на стол директору одну из них.

– Я думаю, что отдел полковника Кнура, имея более открытый доступ к информации о местах проживания нелегалов и их легендах, легко справится с обнаружением Бобра. Не удивлюсь, если у полковника уже лежит полная разработка по этому человеку.

– Вы меня переоцениваете, Ева Николаевна, – пробурчал Кнур.

– Что ж, – директор сравнил имена в докладных советника Министерства обороны и Евы. – Тогда перейдем к вопросу о пленках. Как вы объясняете пропажу у убитых курьеров заготовленных для передачи пленок?

– Случайность. Работница театра взяла приглянувшиеся ей зажигалки. Первую – из исследовательского азарта, потому что видела, как курьер прятал ее под подлокотником кресла. Вторую – потому что уже выяснила, что зажигалка была золотой. Утомленная бесконечными обысками, она вскрыла зажигалки, обнаружила футляры с пленками и решила отдать одну из них в редакцию газеты. Стоит учесть психологический аспект данного дела и то, что в случае более внимательного отношения к молодой женщине либо более тщательной и высокопрофессиональной слежки за ней пленки были бы обнаружены работниками Службы в кратчайшие сроки. Мои соображения на эту тему приведены на странице пять.

– Может быть, вы решили и вопрос о внезапном появлении в деле пленок с подлинной информацией о торпеде? – подался вперед директор.

– Решила. В виде предположения. Если в ближайшие сорок часов никто из аналитиков отдела разведки не предложит вам ничего более стоящего, попробуйте воспользоваться моим предположением и переговорить об этом с Коупом. Возможно, я угадала правильно, и тогда ваш доклад в президентскую комиссию пройдет блестяще.

– Мы все затаили дыхание, – вдруг прокаркал военный с холодным взглядом. Его неприятный голос, резкий и хриплый, заставил всех посмотреть в конец стола.

– Коуп не покупал информацию о торпеде у профессора Дедова. Он ее ему передавал, – проронила Ева.

Наступила долгая пауза. Полковник Кошмар переглянулся с полковником Кнуром. Потом они посмотрели на Еву, и Ева поняла, что для них эта мысль не была абсурдной. Тогда она взглянула на военного в штатском. Тот тоже не был удивлен. Больше всех удивился директор Службы, начал было листать доклад, потом отодвинул папку.

– И первой об этом догадалась военная разведка Министерства обороны, надо отдать им должное, – Ева кивнула незнакомцу. – Нравится вам или нет, но на странице шесть моего отчета приведена полная разработка по отравлению агентов внешней разведки Службы вашим человеком. Как только военные просто предположили, что имеет место передача информации от американца, а не наоборот, они начали уничтожать подложные пленки. А тут как раз старший лейтенант Кушель захотел ознакомиться с этими пленками и попросил военных передать их фактурщикам Службы. Участь агентов была решена. Сопоставив обнаруженную у Коупа информацию на пленке и ту, что вы получили из лаборатории Дедова, ваша разведка поняла, что Коуп не покупает информацию, а предоставляет ее сам. Вы просчитали условную выгоду от производства и продажи более усовершенствованной торпеды и решили ему подыграть.

– Давайте подробности по пленкам, только коротко, – потребовал директор, откинувшись на спинку кресла.

– При задержании Коупа в номере гостиницы была обнаружена пленка с чертежами усовершенствованных узлов торпеды и формулами топлива. Там были еще распечатки последних исследований из лаборатории Дедова, рабочие чертежи и графики. Все напоминало рабочую обстановку обсуждения последних технических разработок сослуживцами. Денег не было. Зажигалка с пленкой была отобрана у Коупа, и следственная бригада была уверена, что именно эту зажигалку ему передал Дедов. Таким образом, в ходе следствия был упущен один важный момент. Когда нашли пленку с усовершенствованными чертежами, никто не поинтересовался, куда подевалась подработанная пленка, врученная Дедову перед встречей специально для контакта. Если идти в этом направлении дальше и предположить, что курьер от Коупа тоже пришел в театр с пленкой от американцев, то понятно, почему он так сильно удивился, когда вместо того, чтобы взять у него зажигалку, ему при пожатии руки передали такую же! Он занервничал, объяснить такую накладку не мог, запаниковал и решил избавиться от полученной зажигалки, подозревая подвох, поэтому приклеил ее жевательной резинкой под подлокотником крайнего кресла в шестом ряду. Вот почему, когда его нашли убитым в туалете, при нем оказалась пленка с усовершенствованными чертежами торпеды, с нею он и приходил на контакт, а обыск кресла ничего не дал, потому что Надежда Булочкина обыскала его чуть раньше.

– Вы продолжаете настаивать, – постучал по папке на столе ручкой директор, – что мы арестовали Коупа за шпионаж, а он на самом деле передавал руководителю нашей исследовательской лаборатории последние разработки по этой торпеде?

– Да. Я считаю, что это был сознательно подсунутый секретный материал, – Ева усмехнулась, повторяя слова Января. – Американцы ведь занимаются такими торпедами уже больше двенадцати лет. Прошу учесть, что Коуп и Дедов были сотрудниками одной русско-американской фирмы, созданной три года назад. И американец финансировал исследования.

– Ева Николаевна хочет сказать, что американцу надоело так долго вкладывать деньги в разработки и он решил помочь лаборатории Дедова, – мрачно пошутил военный. – А мое ведомство проявило заинтересованность и в чем-то помогло ему.

– Она хочет сказать, что, предложив свои усовершенствованные разработки торпеды, американцы могут спокойно заняться оборонительными системами против этих же торпед, – взвился Кнур. – И у меня есть сильные подозрения, что кому-то в Пентагоне и кому-то у нас в Министерстве обороны выгодно иметь общее вооружение, общие оборонительные системы против этого вооружения и большие финансирования на то и другое с обеих сторон!

– Моя сотрудница только высказала предположение о наличии у американцев определенной заинтересованности в успешной продаже Россией остатков военной техники и вооружений, вот о чем надо побеспокоиться! – не выдержал полковник Кошмар.

– Коллеги! Минуточку! – Ева встала. – Если вас интересует мое мнение, уделите еще пару минут. Спасибо. Россия торгует сверхскоростными торпедами уже восемь лет. Я интересовалась специально, за эти восемь лет особых изменений в конструкции торпеды не делалось, правда, были слегка изменены самоликвидирующиеся узлы, которые срабатывают при повреждении корпуса торпеды, то есть при ее вскрытии. Основным преимуществом торпеды считается ее необычайно высокая скорость, которая достигается особым составом топлива. При такой скорости вокруг корпуса торпеды образуется так называемая воздушная оболочка, которая является непреодолимым щитом для радаров подводных лодок. То есть в воде ракета практически необнаружима. В результате проведенного мною поверхностного обзора статей в зарубежных военных вестниках вооружений и по данным сводки некоторых открытий в области систем подводного обнаружения, предоставленной экспертом Осокиным, я пришла к выводу, что за последние годы американцы продвинулись в сфере противоторпедных систем далеко вперед. В частности, ими были усовершенствованы подводные шумоопределители, а ведь они начали эти разработки именно после появления нашей ракеты «Штурм». Так что по-своему вы все правы. Когда на оружие либо на защиту против него выделяются большие деньги, обе стороны оказываются заинтересованы и в усовершенствовании этого оружия, и в очередных дорогих разработках по его обнаружению и уничтожению. Особую роль, конечно, сыграло то, что Россия начала продавать торпеды. Тут уж американская оборонка могла заказать себе на разработку защиты против нее любые суммы, представляя появление торпеды на мировом рынке как большую угрозу. На страницах десять, одиннадцать, двенадцать моего доклада, если кому интересно, все мною сказанное представлено в более развернутом и обоснованном, с цифрами, виде. В частности, на странице десять приведены диаграммы увеличения финансирования на оборонительные системы в США уже на следующий год после начала продаж Россией торпеды.

– Последний вопрос, – директор задумался, листая доклад. – Роль Дедова в этой истории. Деньги?

– Скорее тщеславие. Дедов пошел на поводу собственного научного азарта, надеясь, что усовершенствованная формула топлива даст ему возможность перейти от засекреченных систем вооружений к открытию мировой значимости. Он до сих пор надеется представить доклад об употреблении этого топлива в мирных целях и получить за такую разработку Нобелевскую премию.

– Где зажигалка, с которой профессор Дедов пошел на встречу с Коупом?

– Простите, чуть не забыла. – Ева открывает сумочку, достает носовой платок и начинает его медленно разворачивать. В последний момент она с видом фокусника, хитро прищурившись, смотрит на застывших мужчин. – Вот она! – В ее ладони на развернутом платке лежит зажигалка.

– Ну и что? – не понимает Кнур. – Я на эти изделия уже смотреть не могу. Взяли в вещдоках?

– Никак нет, полковник!

– С пленкой? – привстает Кошмар.

– Не томите, ей-богу, – не выдерживает представления директор. – Что это за зажигалка?

– Это зажигалка, с которой профессор Дедов должен был пойти на встречу в гостиницу и передать ее Коупу перед задержанием. А поскольку у Коупа была своя, готовая для передачи Дедову, то после задержания, обнаружив его зажигалку, другую уже не искали.

– Вы хотите сказать, что Дедова после задержания в гостинице не обыскивали? – теперь привстал Кнур. – Он спрятал зажигалку с заготовленной подработанной пленкой?

– Нет. Я думаю, что у Дедова в гостинице этой зажигалки не было. Его внук, помогая деду одеваться, вытащил зажигалку.

– Почему? – Кнур перешел на шепот.

Ева опустила глаза.

– Может быть, – пожала она плечами, – решил, что дед стал опять покуривать потихоньку, вот он и проверял его карманы на предмет сигарет и зажигалки.

– То есть вы ее взяли?.. – поторопил директор.

– У внука Дедова, Константина Вольского. Для особо успешного вхождения в контакт и наработки доверия я преподаю в его классе основы безопасности жизнедеятельности.

Полковник Кошмар достал платок, тщательно промокнул лоб и спросил:

– Она – с пленкой?

– Она с контейнером, – кивнула Ева. – Контейнер я не вскрывала, но думаю, что пленка там. Зажигалка в рабочем состоянии, мальчику открывать ее было незачем. Пленка в этой зажигалке, как и в тех, которые стащила Булочкина, подготовлена военными специалистами.

– Вы допросили профессора? – поинтересовался директор.

– Нет. По распоряжению полковника Кнура допросы профессора Дедова могли вести только люди его отдела. Я не имела права на официальные допросы и обыски.

– Черт знает что творится! – стукнул ручкой директор. – Еще имеете что сказать?

– Нет. Разрешите просьбу.

– Если это по поводу вашего прошения…

– Никак нет. Что бы вы ни решили по поводу моей отставки, разрешите мне доработать этот год в школе. Не делайте мой отзыв через роно.

– Вы свободны, майор Курганова. О своем решении я сообщу позже. Минуточку, – директор повысил голос.

Ева остановилась уже у дверей.

– На последней странице. Прогнозы. Одно слово – помилование.

– Извините. Это случайно распечатался рабочий материал.

– А все-таки? – настаивал директор.

– Если Коуп действительно пытался дважды – сам, потом через курьера в театре – передать данные усовершенствованной торпеды в лабораторию Дедова, то существует проблема тихого завершения этого дела. Самый прогнозируемый выход из затруднительной ситуации, в которую попадает наше правительство, это помилование Коупа уже после приговора, каким бы этот приговор ни был. Огласка исключена. Насколько мне известно, президент отклонил все попытки американской стороны надавить на него и просьбы пойти на уступки даже по состоянию здоровья задержанного. Учитывая отношение к этому делу президента как профессионального разведчика, а также на основании поверхностного психологического анализа его поступков, заявлений в прессу и умалчивания о своем личном отношении к делу Коупа я могу предположить только такое развитие дальнейших событий. Придется провести показательный спектакль суда, как бы ни кипятился адвокат Коупа. Предполагаю также, что еще до оглашения приговора Коуп сам попытается выйти на откровенную беседу. Поэтому для отдела разведки Службы выгоднее уже сейчас подготовить базу для этого разговора либо быть его инициатором до суда. Чтобы на суде американец не сказал с испугу лишнего, ведь ему грозит чуть ли не двадцать лет в колонии строгого режима. Если мой анализ этого дела окажется событийно реальным, то стоит заранее успокоить Коупа и оговорить до суда условия его поведения и дальнейшего освобождения. Разрешите идти?

34. Дуэт

Обнаружив, что она совершенно никуда не спешит, что при плюс-минус одном градусе на улице с неба сыплется колючая крупа, что город – серый и запорошенный, с воспаленными глазами светофоров, с гудками застрявших в пробке машин – затаился в ожидании настоящего хрустящего снега в морозных блестках облетевших звезд, Ева решила пройтись пешком. Она брела, понуро уставившись под ноги, прикидывая, сколько еще времени ей не придется спать. А спать она не сможет, и это точно, потому что ее сознание заевшей пластинкой прокручивает варианты обнаружения нелегала среди служащих театра. Спустившись в метро, Ева прикинула по количеству остановок, что к Марго ехать ближе, чем к старушке, одарившей ее чудным птичьим пером. Через тридцать пять минут она звонила в мощнейшую металлическую дверь. Потом пошатывающаяся сонная Марго смотрела на нее в цепочную щель минуты полторы.

– Хватит пялиться, – покачнулась и Ева, зевая. – Открывай.

Босая, в прозрачной шелковой рубашке, Марго сразу пошла на кухню и включила кофемолку.

– Сколько не спишь? – спросила она, не поворачиваясь.

– Тебе видней.

– Семьдесят часов. Кофе будешь?

– Только не кофе. Меня от него уже мутит. Можно я постою под холодной водой минут пять?

Марго подошла к открытой двери и заторможенно смотрела, как голая Ева наступает на валяющуюся в ванной Лену, открывает кран, устраивается под душем. Подошли двое юношей, просочившись сквозь щель в балконной двери, у самых струй воды неприличным привидением извивался бомж Леша, сполз с антресолей Долдон Великий и ползал по полу, насквозь прошибаемый случайными каплями.

– Уже выхожу, – извиняясь, пообещала Ева, слегка озадаченная странным взглядом хозяйки.

– А чего это вы все тут собрались? – очнулась Марго и топнула босой ногой. – Брысь!

Обернувшись большим полотенцем, взбодрившаяся Ева с удовольствием устроилась в кухне у стола. Не отходя от плиты, Марго покосилась и увидела, как на колени к гостье запрыгивает облысевшая болонка. Марго присела и заглянула под стол. Девушки не было.

– Это от неправильного питания или последствия болезни? – поинтересовалась Ева, разглядывая странное существо у себя на коленях и боясь к нему прикоснуться.

– Что? – вскочила Марго.

– Я спрашиваю, эта собака так выглядит от плохого питания или от неправильного лечения?

– Ты!.. Ты видишь собаку? – прошептала Марго.

– Я, можно сказать, ее даже осязаю. – Ева решилась и поддержала ладонью завалившуюся на бок и начавшую сползать с полотенца болонку. – Она очень теплая, хоть и лысая. А что ты так переполошилась? У тебя эта собака вроде теста для гостей?

– Это невозможно! Она пришла вместе с девушкой, она… Они жили под столом четыре дня, я же думала, что собака – тоже!.. Я же ее не кормила, – простонала Марго, опускаясь на диванчик.

– Значит, это у собаки от голода, – подула Ева на легкий, кое-где оставшийся на складках розовой кожи пушок.

– Посмотри на батарею! – вдруг резко вскочила Марго и уставилась на скорчившегося у батареи бомжа Лешу.

– Спокойно! – удивилась Ева, придерживая дернувшуюся болонку. – С батареей все в порядке.

– Ни…никого не видишь? – с облегчением вздохнула и опять села Марго. – Извини. Я выпью. – Она решительно открыла сиденье дивана и достала оттуда бутылку водки.

– Рановато, – зевнула Ева. – У тебя что, вся квартира в призраках?

– Я привыкла, – пожала плечами Марго, выпила стопочку и налила еще.

– А где мальчик Ося из третьего класса?

Марго осмотрелась.

– Ио? Его больше нет. Пусть его душа, приблудившаяся ко мне неделю назад, найдет себе пристанище за оставшиеся девять дней.

Женщины помолчали, и Марго налила две стопочки. Ева кивнула, соглашаясь, и выпила.

– А вот интересно, – задумалась Ева, – ты чего-нибудь боишься?

– Да. Я боюсь, что вдруг обнаружу рядом с собой юношу Лациса. Я боюсь этого очень сильно, можно даже сказать, что боюсь до смерти, хоть это и звучит смешно, ты не находишь? – захихикала Марго, подтянув к себе ноги и обхватив ладонями ступни. – А ничего не изменить. Он обязательно появится. Это предопределено, Аннушка уже разлила масло…

– Балуешься Булгаковым?

– Это очень личное, – погрозила Марго пальцем. – Помню, как страшно обрадовалась, когда обнаружила, что Воланд – ясновидящий! «Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь… Вам отрежут голову!» А? Как было восхитительно читать это!

– Этому… Лацису, ему должны отрезать голову? – поинтересовалась Ева, пытаясь справиться с накатившим головокружением.

– Нет, но его смерть близка и неотвратима, как предсказание Воланда Берлиозу, – СПИД. Он знает, и я знаю. И он знает, что я знаю, и он спрашивает каждый раз, и я каждый раз клянусь про себя, что тогда обязательно совру.

– Воланд, как бы это сказать, мне показался не столько предсказателем, сколько конструктором событий, – возразила Ева.

– Это я уже проходила. Ужас не предсказателя, а создателя, или вестницы Смерти. Уже проходила. Спасибо, вылечили.

– А как ты отличаешь свои призраки от живых людей? – Ева уже не боролась с легким опьянением, она расслабилась, щеки раскраснелись, полотенце сползло и теперь удерживалось только задремавшей лысой болонкой на коленях. – Вот ведь ошиблась с этой собачонкой!

– Я сквозь них прохожу. А с этой… Действительно, я же ее пнула на днях ногой. Странно. Я еще тогда подумала, что давно научилась не осязать кафаров. А раз я так подумала, значит…

– Почувствовала, – подсказала Ева. – Ты вчера говорила в театре со старухой. Высокая старуха с козой на веревке.

– Милена, – кивнула Марго и хихикнула, – ты на ней стояла, пока принимала холодный душ. Я могу познакомить тебя со всеми. Есть чудная парочка, повторяющая друг друга, как затухающие лепестки свечек под легким сквозняком, нежные и грустные мальчики. А этих агентов, помнишь, которых отравили? Жена одного из них где-то тут прячется. Истязает себя виной и отчаянием, это даже смешно, как будто у овцы вдруг проснулась жалость к пожираемым ею цветам на лугу. Кстати, задержалась она у меня. Иногда в самолюбовании собой я дохожу до полного абсурда воображения и придумываю кого-нибудь неуязвимого, нелепого и глупого, сопротивляющегося смерти именно своей глупостью.

– То есть, кроме всех этих… постоянно окружающих тебя условных мертвецов…

– Это не мертвецы. Ко мне приходят потерявшиеся души. Я их называю кафарами.

– Ладно, пусть будут души. Кроме их историй, – решила внести ясность Ева, – на тебя еще может накатить воображение?

– Случается, – кивнула Марго и не стала поднимать поникшую голову. – Знаешь девушку Наденьку, костюмершу из театра?

– Да, – напряглась Ева.

– Это я ее придумала. Ее не существует. То есть она, конечно, стала реальной, как только я ее достаточно обдумала, но она – это душа театра. Просто его душа, ангел-хранитель, воплощенный в молодой женщине. Да, – вскинула Марго голову. – Просто душа. Именно так я себе представляю душу этого здания. Она и в танце летает невесомо и естественно, как перышко на ветру, и поет… Почему-то до сих пор не пыталась петь, странно. Ей это в голову не приходит. Боже, как чудно запоет его душа, если Наденька захочет! – застонала Марго и завалилась на бок.

– Ничего себе – ангел-хранитель! – возмутилась Ева. – А труп на сцене?

– Пусть все тайное станет явным, – пробормотала Марго, не поднимаясь.

– Люстра рухнула, – неуверенно продолжила Ева, вспоминая, имеет ли к этому отношение Наденька.

– А могла бы и во время спектакля на зрителей!

– Помощник режиссера от всего этого умер.

– Никчемный суетливый хранитель условностей. Помешанный на профессиональном рвении и порядке глупый гном… – затихающим голосом бормочет Марго.

Ева осторожно ставит болонку на пол, встает, идет одеться. Осмотрев мокрую ванную, она неуверенно проводит рукой внутри ее. Цокая длинными коготками по паркету, болонка тащится за ней по коридору, застывает сосредоточенно и вдруг неуверенно кашляет, как будто собиралась тявкнуть, но не нашла в себе подходящего звука. Заглянув на кухню, Ева убеждается, что Марго не собирается вставать, и на цыпочках идет в комнату. Оторопев на некоторое время от вида спальни, от насильного сочетания черного и белого, от застывшей стеклянными глазами морды медведя на полу, Ева начинает двигаться очень быстро и по возможности бесшумно. Она обыскивает выдвижные ящики трюмо, обшаривает огромную кровать. В комоде чулки и белье – ящики без секретов, фотографии в альбоме на серванте – альбом обычный, сервант старинный, и в нише под открытым баром есть тайник, но в нем – два перстня, поломанная брошь и странная игрушка – то ли затасканная птичка, то ли мохнатое чучело уже трудно угадываемого зверька.

Собачонка стоит в дверях, в комнату не входит. Вернувшись к тумбочке у кровати, Ева замечает, что вступила в какой-то порошок. Присев и захватив то ли пепел, то ли темную пудру пальцами, Ева нюхает порошок и замечает, что он насыпан определенным образом – получился большой круг, очерчивающий кровать. Шкура медведя попадает в этот круг, и торшер с металлическими обвисшими на разных уровнях плафонами, и тумбочка. На тумбочке лежит толстенный телефонный справочник, несколько вскрытых конвертов, журнал «Педагогика», в половинке высохшей кожуры кокоса – высушенная и скорченная лапка то ли курицы, то ли другой птицы, устрашающе растопыренная и когтистая.

– Ни-че-го, – шепотом констатирует Ева. Больше всего ее удивляет отсутствие книг и компьютера. Нет здесь и телевизора. Телевизор – на кухне, в одном из навесных шкафов. Она оглядывается напоследок, пытаясь понять странное притяжение комнаты, и, уходя, плотно прикрывает дверь.

Марго уже сидит. Покачиваясь и по-прежнему стиснув ступни ладонями, она смотрит на Еву с жалостью.

– Поговори со мной, – предлагает она, даже голосом демонстрируя снисхождение.

– Милене угрожает опасность, да?

– Опасность? Это называется смерть. Просто смерть. Разве смерть опасна?

– А как ты думаешь, – задумывается Ева, – почему они к тебе приходят перед этой самой неопасной смертью?

– Они ходят где хотят. Они и возле тебя ходят, пытаются поговорить, потрогать, но ты ничего не чувствуешь. В этом все отличие. Просто я их вижу и слышу, а ты – нет.

– Души ходят везде?

– Да, представь, как только твоя душа устает, она уходит скитаться. Мне часто снится страшный сон. Как будто я вижу саму себя, хочу прикоснуться, а рука проходит насквозь. Пока я сплю – страшно, а когда проснусь – смешно. Я, разгуливающая кафаром в этой кухне и разговаривающая с собой живой? Очень смешно.

– Да-а-а, – уныло протянула Ева. – Смешно. А люди замечают, что их покинула душа?

– Редко. В основном они ничего не предчувствуют.

– Получается, что ясновидящий видит то, что ему показывают странствующие души?

– Получается.

– Ты ездила в канадское посольство и сказала, что знаешь о местонахождении разыскиваемого ими человека.

– Да, – не удивляется Марго. – Я заполнила какой-то оповестительный листок. Они обещали навести обо мне справки. Похоже, что эти справки наводятся в твоей организации.

– Да. Поступил запрос на тебя. Запрос отправили в отдел по АЯ.

– АЯ?

– Аномальные явления.

– О! – уважительно кивает Марго. – А я однажды видела обалденное аномальное явление. В психушке. Одна женщина не смогла справиться с окружавшими ее кафарами. Она стала им подражать и так заигралась, что стала проживать их судьбы. Врачи называют это расслоением личности. Когда утром ты – примерная школьница, к полудню – извергающая грязные ругательства мегера, а вечером тебе кажется, что вот-вот родишь Спасителя и воды уже отошли. Вы ответили послу, что я ясновидящая?

– Я не знаю, что ответил на это отдел АЯ, я только знаю, что запрос поступил. Во что ты играешь?

– В награду за любые сведения о живом или мертвом, – просто ответила Марго.

– Ну и как? – осторожно поинтересовалась Ева. – Ты получишь награду за живого или за мертвого?

– Думаю, за мертвого, – Марго улыбается.

– То есть этого человека должны убить на днях? Когда?

– Тебе видней! – хихикает Марго, потом резко сникает и тусклым голосом произносит: – Уходи. Я устала.

Ева уходит. Марго в проеме входной двери зябко обхватывает себя за плечи.

– Ты мне нравишься, – вдруг говорит она, и Ева останавливается на ступеньках.

Из квартиры мимо Марго выбирается лысая болонка и, цокая когтями, неуклюже спускается вниз, смешно подбрасывая розовый зад. Она останавливается на ступеньке перед Евой, становится на задние лапы, а передними начинает скрести по ноге.

– Не-е-ет! – стонет Ева и беспомощно смотрит на Марго. – Только не это!

– Да ладно тебе, может, это обычная собака пробралась ко мне в квартиру за душой своей хозяйки.

– Забери ее немедленно! – кричит Ева.

– Они сами приходят и сами уходят, – заявляет Марго и хлопает дверью.

Ева смотрит на собаку. Болонка начинает мелко трястись. На ее странной морде топорщатся остатки усов, легкий пушок на лбу, висячие уши облысели меньше всего. Почему-то она виновато отводит голову и прячет глаза. Смотреть на это невыносимо.

– Ты и на собаку-то не похожа! – Ева осторожно берет болонку двумя руками под живот и поднимает, разглядывая. – Что я скажу детям? Они хотели мохнатого ласкового спаниеля, а я принесу вот это? Ты больше всего похожа на беременную гусеницу! Ладно. Полезай. Попробую сдать тебя в питомник. – Ева прижимает к себе собачонку одной рукой, а другой расстегивает «молнию» куртки. Болонка дернулась, стараясь лизнуть ее в лицо, и вдруг слегка обмочилась. Отставив руку с собакой подальше, Ева дождалась, когда с нее перестало капать, и грустно заметила: – По крайней мере, теперь я вижу, что ты точно не кафар.

35. Учительница

В метро болонка начала активно копошиться и копошилась минуты три. Ева не рискнула ее доставать для полного обозрения, просто прижала к себе сквозь куртку рукой. Болонка затихла и больше не мешала ей дремать. У дома Милены Ева выпустила болонку на газон, предлагая размяться, но собачонка испуганно жалась к ногам все время, пока Ева говорила по телефону. Осокина удалось найти только после третьего звонка на мобильный. Его не было ни в Службе, ни дома.

– Выясни, кого могут разыскивать власти Канады по Интерполу. Но сначала запиши и проверь информацию на имя – Милена Москвина, тридцатого или тридцать первого года рождения, в архиве были расхождения на этот счет. Если выйдешь на закрытую информацию, обратись к Зое Федан – аналитический отдел информационного центра. Скажи, чтобы она помогла с поисками, если хочет, чтобы я выполнила свое обещание.

– Ева Николаевна, – замялся Осокин. – Мне приказано с вами больше не работать. Я отозван и послезавтра уезжаю в срочную командировку. И еще схлопотал выговор за непотребное поведение, – вздохнул он.

– До послезавтра уйма времени. Осокин, сделай то, что я прошу.

– Но, Ева Николаевна…

– Если боишься светиться на рабочем месте, езжай ко мне в квартиру, Далила уже должна вернуться, включай мой компьютер и делай, что я сказала. Времени – в обрез.

– Да я и не уходил, вот, только что встал, – виновато бормочет Осокин. – Принял душ. Вот, позвонил, на свою голову, на работу. А мне – отзыв и выговор.

– Отлично. Иди в мою комнату и приступай. Я позвоню через полчаса.

– Ева Николаевна, вас ищет полковник Кошмар, он просил, если вы проявитесь, чтобы не отключали свой мобильник.

– Через полчаса.

Раздвигая ногами валяющиеся на полу обрывки писем, старых газет, ломкие засушенные цветы, давно утратившие даже намек на свой живой облик, Ева прошлась по разоренной комнате Милены. Дверь в квартиру ей открыл странный мужичонка, явно нуждающийся в срочном лечении, на которое Ева по его просьбе выдала две десятки и пообещала десять минут постеречь квартиру, а то он потерял ключи. Куда делась Милена, он не знал. Делать было нечего, если уж где и проводить обыск, так это удобнее всего в разоренной комнате, потому что можно действовать неаккуратно и потом за собой не убирать. Сняв куртку и выпустив на свободу лысую болонку, Ева принялась за дело с угла у окна. Некоторые конверты хрустели в ее руках и рассыпались, многие письма в них были на французском, от поздравительных открыток с розовощекими рождественскими младенцами или парафиновыми розами скоро стало подташнивать. Заболела голова. Ева даже обрадовалась шаркающим шагам в коридоре.

– Надежда! – крикнула Милена. – Вылезай из моей комнаты, пойдем пить чай, я тебе чтой-то расскажу!

Ева пошла на кухню.

– Это я, – сказала она, прислонившись к притолоке у двери.

– А я пришла с собрания жильцов нашего подъезда. Представляете, в жизни не была на таких мероприятиях, а тут вдруг подумала… Сахару нет, – объявила она, осмотрев свой шкафчик. – Ненормальный алкоголик. Мне всегда казалось, что алкоголики не любят сладкое, а этот кладет по четыре ложки в чашку! Да, что я говорила?

– Вы вдруг подумали.

– Да! Я подумала, почему бы не повеселиться и не объявить членам нашего жилищного кооператива о своей скорой кончине и полном отсутствии родственников.

– Зачем? – опешила Ева.

– Я же говорю, чтобы повеселиться! Сначала, понятно, они меня уверяли, что я буду жить еще долго, приглашали в ЖЭК на кружок вязания, а потом, как я и ожидала, разговор сам собой перешел в нужное русло. У меня ведь комната – тридцать три метра, окна эркером! И стали они сначала потихоньку, стесняясь, потом громче и яростней доказывать свои права на мою жилплощадь нашему председателю домкома.

– Повеселились? – улыбнулась Ева.

– Отменно. Собственно, мне и надо было всего ничего – доказать самой себе, что народ не меняется. Вот я пришла в жизнь, уйду из нее, а жизнь ничего и не заметит.

– Почему же вы думаете, что скоро умрете?

– Милочка, это банально. Для того, кто понимает, – банально. От меня ушел мой ангел-хранитель, это раз. Приходила смерть собственной персоной, это два!

– А, ну да, – кивнула Ева. – От вас ушла душа, и тут же пришла Марго.

– Ангел, душа, какая разница. Как хорошо, что вы зашли! – вдруг воскликнула Милена, потом подозрительно прищурилась на что-то у ног Евы, нащупала на шее очки на веревочке и нацепила их. – Вы только подумайте, – покачала она головой, – до чего в нашем доме крысы стали странные! Если народ не станет бороться за экологию, мутации среди низших форм победят высшие формы!

– Это не крыса, – Ева, не глядя, ногой задвинула назад болонку. – Это собака редкой породы. Она со мной.

– А-а-а, – неуверенно кивнула Милена. – О чем я говорила?

– Как хорошо, что я зашла.

– Ну конечно! Я с утра звоню вам по телефону с карточки, а мне противно так объявляют, что вы… Постойте, как же это? Что вы находитесь вне пределов! Представляете?

– Вне пределов досягаемости. Я пришла и слушаю вас очень внимательно.

– Чай заварился. Вам разбавлять кипятком?

– Нет.

– Отлично. Я тоже привыкла, знаете, пить только из заварочного. Так вот. Я хотела вас попросить, поскольку вы в КГБ на хорошем счету, устройте мне, пожалуйста, естественную кончину.

– Как это? – Ева не устояла на ногах и села на табуретку.

– Согласитесь, что естественная кончина для человека моего возраста вещь достаточно простая. Нет, если бы я лежала в постели, писала под себя и доводила собес требованиями места в доме инвалидов, то, конечно, быстрое отравление или меткий выстрел пошел бы всем только на пользу. Но я ведь никому не причиняю беспокойства, а последние дни вообще получаю от жизни массу удовольствий и развлечений!

– Я ничего не понимаю, – развела руками Ева. – Почему вы думаете, что вас должны убить?

– А зачем же вы тогда пришли? – хитро прищурилась Милена над чашкой.

– Я?.. Милена, вы узнали в театре человека и теперь считаете, что вашей жизни угрожает опасность? Кто это был? Назовите, пожалуйста, имя, я вас очень прошу!

– Я же вам сто раз сказала, что это был Бобер! – досадливо поморщилась Милена.

– Почему он должен вас убить?

– Я его узнала, он меня узнал, странно, что вы задаете такие вопросы, это же банально. Он вел дело моего мужа, изощренно пытал его и меня приглашал на допросы пару раз. Я, правда, сразу потеряла сознание, как только он показал свои поделки из человеческой кожи. Допроса не получилось. Потом он стал у вас в КГБ большим человеком, то ли секретным агентом, то ли начальником какой-то нелегальной бригады, стал ездить по заграницам. Денег всегда имел много.

– Он… – задумалась Ева, – показал вам звезду, голубка или…

– Серп с молотом, такой, знаете, уже высушенный. – Милена показала пальцами приблизительный размер, соединив указательные и большие пальцы друг с другом. – Странный цвет имеет человеческая кожа после обработки и сушки.

– Вы знаете, как его сейчас зовут? – напряглась Ева.

– Нет. Не интересовалась, хотя могла. Лет двадцать назад он совал мне в лицо иностранный паспорт и билеты на самолет в Канаду.

– В Канаду, – стонет Ева, потом резко хлопает ладонью по столу: – Вы можете поехать со мной в театр?

– Нет, конечно.

– Почему?

– У меня много дел. Сейчас ко мне придут несколько очень уважаемых граждан подписать договор об уходе за мной и об обеспечении моего захоронения после смерти. А вы хотите, чтобы я поехала в театр и еще раз, глядя в глаза, подтвердила агенту КГБ, что у меня прекрасная память?!

– Это какой-то бред, честное слово! – не выдержала Ева, вскочила и закрыла дверь кухни перед соседом. – Извините, оставьте нас одних! – прокричала она сквозь прозрачное стекло. – Какие уважаемые граждане? Что это вы устраиваете?

– Аукцион.

– Милена, перестаньте сходить с ума, я вас очень прошу, покажите мне этого человека, и вас никто после этого не тронет, умирайте себе на здоровье естественной смертью!

– После этого, конечно, никто не тронет, а вот перед этим меня сто раз пристрелят! И я не схожу с ума, а стараюсь помочь Надежде, потому как ей и так сейчас не сладко. А вы не прыгайте, пейте чай. Как с вами трудно беседовать, ей-богу, вы какая-то нервная, или спешите куда?

На Еву посмотрели прищуренные глаза, умело обведенные черным, под аккуратно выщипанными и накрашенными бровями.

– Ладно, – сдалась Ева. – Я села. Я никуда не спешу. Давайте по порядку. Вы устраиваете аукцион.

– Да. Кто мне больше покажется человеком надежным и честным, тому я и напишу дарственную на комнату с условием прав владения после моей смерти. Надеюсь, бог даст, хватит интуиции и жизненного опыта выбрать хорошего человека, который выполнит все свои обещания по моим похоронам.

– Ладно, допустим, – Ева уже еле ворочала языком. Хотелось пить, но она видела, как Милена провела пальцем внутри чашки, проверяя ее на чистоту или что-то выковыривая, перед тем как налить туда чай. – При чем здесь Надежда?

– Надежда как раз должна оказаться ни при чем. Ей бы с похоронами своего заврежа разобраться на этой неделе. А представьте, приходит она с кладбища, а тут еще я валяюсь натурально трупом в коридоре?! За что ей такое? Она, конечно, вывернется наизнанку и похоронит, и помянет, как следует, да вот хватит ли ей силенок добиваться места на кладбище рядом с моим мужем? Раньше это было просто кладбище, а теперь закрытое для захоронений место. Вот в чем вопрос. А место рядом с мужем – это непременная часть исполнения договора дарственной.

– Вы все предусмотрели. – Ева уговорила себя встать, вылила чай из чашки, вымыла ее и налила отлично пахнущую коричневую жидкость. Выпила первый глоток, откинулась на табуретке, нащупав спиной стену, и закрыла глаза.

– Поедете со мной в театр?

– Ни за что. Это бессмысленно. Я не выхожу из подъезда.

– Это ерунда, – пробормотала Ева, засыпая. – Это не поможет. У вас окна кухни и комнаты выходят на одну сторону? – вдруг встрепенулась она и подошла к окну. Седьмой этаж. Окно кухни голое, без занавесок.

– Да, а что? – заинтересовалась Милена.

Ева осмотрела улицу внизу. У дома с этой стороны небольшой сквер, потом дорога, потом пятиэтажные дома, за ними – две башни по шестнадцать этажей. Между ними, вероятно, есть еще один сквер. До башен – не меньше километра.

– Выполните, пожалуйста, мою просьбу. Я сейчас уйду, а когда позвоню вам по телефону, сдерните шторы со своих окон.

– Вы с ума сошли. И так комната как после Мамаева побоища! Мои гобеленовые шторы? Мой итальянский тюль?!

– Милена, – стонет Ева.

– Хотя, что там шторы… А зачем это?

– Я постараюсь вам помочь, если успею.

– С похоронами?

– Нет. С естественной смертью.

– Спасибо, милочка. Если вы уже уходите, заберите, пожалуйста, это.

Лысая болонка под курткой замирает с облегчением и греет Еву сквозь тонкий свитер.

– Осокин, что ты узнал?

– По Москвиной – ничего. Задерживалась несколько раз за связи с диссидентами, за запрещенную литературу и нецензурные высказывания в общественном месте в адрес властей. За границей не была, в коммунистической партии не состояла, имеет родственников за границей во Франции и Италии, девичья фамилия – Конюхова, внучка князя Конюхова, члена Государственной думы, расстрелянного в девятнадцатом году.

– Надеюсь, ты посмотрел материал по мужу?

– Посмотрел, и не понадобилось залезать в секреты. Москвин – председатель финансовой комиссии ГУБП и так далее, еще шесть букв. Арестован в сорок девятом, свидетельство о смерти жена получила только в пятьдесят четвертом.

– Ну?! – нетерпеливо кричит Ева. – Имя!

– Имя человека, который занимался делом Москвина, – спокойно, не спеша, продолжает Осокин, – Бобров Вэ Пэ, младший офицер отдела расследований Комитета госбезопасности. Сведения о нем обрываются в пятьдесят четвертом году в связи с переводом Боброва Вэ Пэ на секретную работу международного отдела. Я думаю, этот Бобров сменил имя, и не раз, по всем показателям он стал нелегальным разведчиком. Нелегалы – это люди, выполняющие особо деликатные поручения…

– Я знаю, – перебила Ева. – Давай по Канаде.

– Информация о выполнении заданий нелегалов закрыта. Я пошел другим путем и просмотрел материал в отделе по международным претензиям. Вас может заинтересовать один факт. Двенадцать лет назад канадское правительство предъявило Союзу ноту после гибели семьи из четырех человек в городке Каркажу и объявило в розыск гражданина Канады Миланса, который, как указано в ноте протеста, является агентом советской разведки и, убивая семью в Каркажу, выполнял задание этой самой разведки.

– Семья?

– Глава семейства проходил у них по программе защиты свидетелей и поселился в Каркажу за восемь лет до гибели. Таким образом, к моменту своей смерти он уже имел статус гражданина Канады. Его фотографии даже после смерти не всплыли в прессе, а вот фотографии жены и детей дали мне возможность предположить, что это была семья доцента Института среднего машиностроения, попросившего во время пребывания на международной конференции убежища в США. Свои соображения на этот счет я вам скинул в файл «Канада».

– Сотри, – тут же среагировала Ева. – Я узнала все, что хотела. Спасибо тебе.

– Это, конечно, пожалуйста, но звонил полковник Кошмар и просил передать, что, если вы не проявитесь в течение ближайшего получаса, он объявит вас в розыск. Так что или звоните, или выкидывайте мобильник, если он у вас с настроенным на обнаружение сигналом, и меняйте машину. В вашей комнате я оставил адресок. Проявите свой сыскной талант и постарайтесь его найти. Там можно отсидеться, если припечет, дня три. Далила просит сказать вам одно слово.

– Нет, я спешу.

– Только одно – сюрприз.

– Ладно. Она знает, что я ненавижу сюрпризы.

– Это маленький, пушистый и ужасно симпатичный сюрприз! – сообщает в трубку Далила. – Он еще плохо ходит, но уже может сам пить молоко!

– Нет, только не это, – шепчет Ева, закрывает глаза и повышает голос: – Ты притащила в квартиру котенка?!

– Это не я притащила, а дети взяли в зоопарке. И не котенка, а… Угадай!

– Я тебя очень прошу, у меня трудный день, я еле стою на ногах! Только не надо говорить, что это детеныш бегемота или африканского льва!

– Это всего лишь щенок, в зоопарке ощенилась приблудная собака, они всем предлагали.

– У меня тоже для вас сюрприз, – мстительно заявляет Ева. – Угадай, что это – толстое, розовое такое, в складочку, с остатками шерсти на лбу и ушах?

– Ты меня пугаешь!

У дверей кабинета Кошмара Ева задержалась, вытаскивая из куртки болонку. Она огляделась, прикидывая, куда пристоить это недоразумение, потом положила куртку на стуле в коридоре, а болонку засунула внутрь, максимально прикрыв ее. Потоптавшись некоторое время, собачонка улеглась и затихла, выставив наружу круглый розовый нос и настороженно следя за Евой темными глазами.

– Лежать! – оглянувшись, погрозила Ева пальцем. – Молчать. Я скоро приду.

Постояла, справляясь с головокружением и зевотой, и стукнула в дверь.

– Майор Курганова по вашему приказанию…

– Вы что, с ума сошли?! – заорал от окна Кошмар, а поскольку Ева никогда не слышала, чтобы он кричал, она от неожиданности дернулась и сбилась.

– Сядьте, – уже спокойно приказал Кошмар. – Вы ужасно выглядите.

– Не может быть, – Ева с трудом раскрыла слипающиеся ресницы.

– Я выгляжу еще хуже, – продолжил Кошмар, – потому что вы выставили меня перед начальством полным дураком.

– Ну, не совсем полным…

– Молчать!..

– Лежать, – пробормотала Ева и легла на стулья рядом. Сквозь пелену дремоты она слышала, как позвякивает посуда.

– Откройте рот, – вдруг произнес Кошмар совсем рядом. Из-под ресниц Ева увидела его озабоченное лицо и большую таблетку у своего носа. – Откройте рот и не сопротивляйтесь. Мне нужно срочно с вами поговорить, это важно, вы должны меня выслушать и при этом мыслить и действовать адекватно.

– Наркотики не употребляю.

– Иногда можно. Но хочу предупредить, – заметил Кошмар, когда Ева с трудом встала и пошла запить таблетку к столу, – я знаю, как это действует на здорового мужчину после хорошей потасовки и недели запоя в публичном доме. А как это действует на истощенную недосыпанием женщину…

– Странное у вас представление о здоровом мужчине.

– Начинайте, – приказал полковник.

– С чего? – Ева налила второй стакан минералки.

– С того, что вы не сказали в кабинете директора Службы.

– Я не сказала про мои подозрения насчет внука Дедова. Я не сказала, что нелегала Бобра, работающего в театре, узнала одна старая женщина. Я не сказала, что эта женщина живет вместе с Булочкиной в одной квартире. Это просто потому, – потянулась Ева, обнаружив, что предметы вокруг начинают приобретать четкие очертания, – что я вообще в кабинете директора не переходила к угрозам, вы заметили?

– Как это – не переходили к угрозам? – сразу завелся Кошмар. – А ваше прошение об отставке?

– Ладно, не злитесь. Вы же сами не захотели говорить со мной накануне. Вы меня обругали за то, что я сую свой нос куда не следует, выпендриваюсь, и вообще…

– Я не говорил, что вы выпендриваетесь! Я не употребляю таких слов. Если вам стало лучше, начните с внука профессора.

– С Костей Вольским все гораздо сложнее, чем я думала. Есть подозрения, что он был, как бы это сказать, инициатором получения Дедовым пленок с усовершенствованными данными по торпеде. Мальчик вышел на контакт первым, потому как представить, что Коуп предложил это Дедову, а тот сразу же рассказал все внуку, сложно. Проще представить, что Дедов случайно оговорился об интересе американца к разработкам лаборатории, и после этого по Интернету Коуп получил несколько интересных предложений от анонима провести совместные разработки и обменяться информацией исключительно в научных целях. Постепенно этот диалог перешел в постоянный обмен мнениями, и аноним сам подсказал, как именно выйти на контакт с профессором. Таким образом, Костя мог отслеживать время встреч, потом, вероятно, он убедил деда в целесообразности подобного обмена последними достижениями в исследованиях.

– Как именно убедил?

– Немного зная Костю, могу предположить, что разговор он завел на тему: «Ученые всех стран, объединяйтесь!» А закончил лозунгом «Перекуем мечи на орала», то есть почему бы не использовать научные достижения в области развития военной техники в мирных целях и для этого не воспользоваться материалами исследований американцев, раз уж у них и финансирование лучше, и условия работы приближены к идеальным.

– Это внук отдал вам зажигалку?

– Нет, – Ева задумалась, потом решилась. – Я забирала его пьяного из отделения полиции, среди изъятых вещей была и зажигалка.

– Ладно, Ева Николаевна, я уже знаю, как только вы начинаете изучать взглядом что-то на полу, вы лукавите! И в кабинете директора лукавили! Внук не просто отнял у деда зажигалку, борясь с его пристрастием к курению, да?

– Я могу только предполагать. Я предполагаю, что не просто. Но как только начинаю думать, что этот мальчик… этот подросток, который еще не сформировался физически, запросто просчитал все ходы спецслужб при задержании деда и поэтому стащил зажигалку… мне становится страшно за державу.

– Что он просчитал? Арест?

– Он мог предвидеть задержание, потому что материал, принесенный Коупом в гостиницу, скорей всего был не первый. Коуп уже передал Дедову некоторые разработки. Профессор занервничал. Вероятно, эти разработки достаточно опережали наши, а может быть, он сообразил, что стал участником грязной игры по крупным финансированиям оборонки с той и другой стороны, так или иначе, профессор занервничал и написал заявления в ФСБ. Костя понял, что дед пытается выйти из игры самым честным, с его точки зрения, способом. Он мог забрать у деда зажигалку, чтобы запутать в дальнейшем расследование, что, кстати, ему достаточно удалось. У Дедова в момент задержания не оказалось ни зажигалки, ни денег. Костя не предвидел, к каким последствиям все это приведет, просто слепо оберегал деда от неприятностей, в которые сам же его и втянул.

– У вас есть доказательства?

– У аналитиков информационного центра есть. Добейтесь, чтобы Зоя Федан предоставила вам отчет. Она уже больше года занимается контактами в Интернете и знает Костю как Умника.

– Какого же рода доказательства она может предоставить?

– Деньги. Немного зная Костю, я уверена, что он своего не упустил. У него наверняка есть счет в каком-нибудь благонадежном банке. Заодно узнайте, каким образом получает свои деньги еще один умелец, его имя в сети – Гор.

Кошмар прошелся по кабинету, иногда поглядывая на Еву быстрыми удивленными взглядами.

– Старуха, которая узнала нелегала, – это дама с козой?

– Так точно.

– Почему же вы не сказали о ней в кабинете директора?

– Потому что не хотела неприятностей.

– Вас ждут неприятности из-за знакомства с нею? – удивился Кошмар.

– Нет, это Службу ждут неприятности, если вы захотите ее ликвидировать.

– Ева Николаевна, вы сколько уже работаете в этой самой Службе? Откуда такая наивность, вот чего я не могу понять! Да почему вы решили, что наша – ваша! – организация тут же решит убрать опознавшую?!

– Потому что я покопалась в файлах о нелегалах и знаю, что даже самые престарелые из них до сих пор оберегаются с тщательностью строгой секретности. А в этой самой секретности свидетели исключены. И еще я кое-что поняла. Нелегалы обычно доживают до глубокой старости только в одном случае. В случае наличия у них хорошо упрятанного компромата на ту структуру, которая их породила. Чем так ценен Бобров, что он дожил до почтенного возраста?

– Не интересовался, – буркнул Кошмар. – Но вы, как всегда, весьма предусмотрительны. Если уж нелегал дожил до старости, то неприятностей от его смерти можно избежать, только если эта смерть будет зафиксирована как естественная. Поэтому прошу вас, как очень дорогого для меня человека, – не трогайте Боброва. Кстати, вы уже знаете, кто это? – невинно поинтересовался Кошмар.

– Я догадываюсь. Особенно над этим не думала, так, сопоставила некоторые высказывания Милены в театре и приблизительный возраст Бобра.

– Я тоже присмотрелся. По крайней мере четверо из обслуживающего персонала были в тапочках. Если вам интересно, правительство Канады объявило еще двенадцать лет назад награду за сведения о живом или мертвом Бобре.

– И даже задействовало в этом Интерпол, – кивнула Ева. – Надоела мне что-то не оправданная логикой жизни зависимость от множества условностей, навязанных Службой. Поэтому я не дам убить Милену только за то, что она узнала престарелого садиста. Почему вы просите не трогать Боброва? – вдруг подозрительно прищуривается она.

Полковник вздыхает.

– Он сам пойдет к ней, да? Или пошлют попрактиковаться молоденьких ликвидаторов?

Полковник молчит.

– Мне пора. – Ева резко встает и спешит к двери.

В коридоре внутри ее куртки никого нет. Ева удивилась себе, когда вдруг почувствовала тревогу за странную собачонку.

– Эй, как там тебя… Ты где? Собака!

Она пошла на шум в конце коридора и ворвалась в туалет как раз в тот момент, когда уборщица шваброй загнала лысую болонку в угол.

– Не смейте трогать животное, – строго приказала Ева. – Это секретный агент Службы.

– Отакая мерзящая? – поразилась уборщица.

Болонка прятала глаза и тряслась. Вдруг Ева поняла, что собачонке стыдно своего вида, что она понимает каждое слово.

– Иди сюда, – постучала Ева по ноге.

Болонка сильнее вжалась в угол и не двинулась с места. Под ней опять образовалась лужа.

– Я тебя не брошу, – присев перед собачонкой на корточки, пообещала Ева. – Далила свяжет тебе из ангорской шерсти отличную одежду с дырками для лап.

Болонка подняла глаза и неуверенно шагнула из лужи, поджимая облезлый хвост.

– Только, извини, мне некогда налаживать с тобой отношения. – Ева подхватила ее, наскоро сполоснула под краном мокрый розовый зад, промокнула туалетной бумагой и сунула малышку в куртку. В машине Ева положила болонку на переднее сиденье и накрыла ее теплым толстым шарфом.

– Милена! – спеша, прокричала она в телефон. – Как там дела?

– Еще не подписала, – доложила Милена. – Но люди попадаются неплохие. Шторы сдирать?

– Нет еще, я позвоню.

Второй телефон – в справочную. Ближайший ветеринар принимает по домашнему адресу.

Невысокий жизнерадостный очкарик жестом предложил пройти и с трудом промычал: «Животное – на стол!», дожевывая бутерброд, который он затолкал в рот, когда открыл Еве дверь.

– Экспресс-анализ оплачивать будете? – сразу спросил он, увидев на столе собачонку.

– Экспресс-анализ на что?

– На все. Заболевания крови, кожи, эпителий.

– А сколько это?..

Ветеринар назвал цену.

– Нет, по времени?

– Двадцать две минуты на все и еще две недели, если вас интересует генетическая предрасположенность к облысению у потомства этой суки, поскольку анализ ДНК, как вы понимаете, в условиях мини-лаборатории производить невозможно.

– Суки? – поразилась Ева, она подумала, что так и не посмотрела, кого таскает на себе.

– Ну да, это сука, и даже по внешнему осмотру можно сказать, что не далее как недели полторы назад у нее родилось потомство, – ветеринар ловко уложил болонку на бок и двумя пальцами легко выдавил из соска молоко. – Железы сильно увеличены, значит, щенки несколько дней сосали, – удивленно заметил он.

– Прости, – сказала Ева в мученические глаза собаки и схватилась за голову.

Через двадцать минут доктор объявил, что собака совершенно здорова, угрозы для детей не представляет, что помочь ей может разве что собачий психиатр, поскольку скорей всего облысение имеет неврологические корни, и связано это может быть с шоком от потери щенков, сопряженного скорей всего с сильным испугом.

– Молоко перегорит дней через пять, я выпишу противовоспалительные таблетки, но если вы хотите усыпить собаку…

– Нет, спасибо. Мы уходим.

– Свяжите ей шерстяной комбинезон с подкладкой, – крикнул доктор уже на лестнице.

У подъезда Ева поставила собаку на землю.

– Если ты собираешься обмочиться, здесь самое место.

Болонка отвела глаза и задрожала.

– Ну, извини, – подхватила ее Ева и побежала к машине.

Она вошла в квартиру с собакой под курткой, поэтому Далила, решив, что угроза ее сюрприза была выдуманной, тут же стала шепотом объяснять, что щенок совсем крошечный, их раздавали в зоопарке, потому что сука погибла.

Прибежали дети. Принесли щенка. Пошатываясь, касаясь раздутым животом пола, он пытался устоять на нетвердых лапах. Глаза его открылись недавно, он и не пытался что-то высматривать, полагаясь больше на свой подвижный черный нос.

Ева присела. Осмотрела несоразмерно большие подушечки лап и вздохнула.

– Он будет маленьким, мы ему скажем, он не будет расти! – уверяла Ива, помня, что договаривались о собаке среднего размера.

– Должна вас обрадовать, это будет крупный пес, – вздохнула Ева, осмотрела напряженные лица детей и не сдержала улыбки.

– Скажи ей, – прошептал Сережа, дергая Далилу за халат, – скажи, ей понравится!

– Что еще мне может понравиться больше, чем присутствие этого щеняги?

– Его порода, – неуверенно произнесла Далила. – Это, конечно, ерунда, но детям сказали…

– Нам сказали, что это будет настоящий волк! – захлебнувшись от восторга, прошептала Ива.

– Как? – От неожиданности Ева села на пол рядом со щенком.

– Понимаешь, это ничего не значит, это могли просто сказать детям, чтобы подогреть их интерес, – тут же стала уговаривать ее Далила.

– Значит! Значит! – прыгали и кричали дети. – Нам сказали, что его мать уже полгода ходила гулять в вольер к волкам и они с ней сопоку… совокупо… Дружили! Он чудесный, он уже проявляет большие способности!

Щенок, покачнувшись и выбрав, с какой лапы начать, неуверенно двинулся к сидящей Еве, усиленно двигая необычайно способным носом.

– Ладно, – вздохнула Ева. – Теперь – мой сюрприз.

Извлеченная из куртки болонка осмотрела по очереди всех присутствующих, задрожала, опустила глаза и, цокая, прошла в угол. Дети на всякий случай запрятались за Далилу и выглядывали оттуда с напряженно брезгливыми лицами.

– Где ты это взяла? – поинтересовался выглянувший из кухни Кеша. – Это не заразно?

– А что это вообще такое? – Далила достала из кармана очки.

– Это была миниатюрная и очень пушистая французская болонка, – вдохновенно начала Ева, не в силах встать и прислонившись спиной к стене. – Она жила у девушки, которую очень любила. Десять дней назад родила щенков, все было прекрасно, но девушка умерла, и болонка пошла ее искать… Пошла искать ее душу. Она так тосковала, что бросила щенков и ушла на поиски.

– Ладно, – Далила протянула заревевшей Ивесалфетку, наклонилась и пристально рассмотрела трясущуюся собачонку. – Любила, искала, все понятно, но ты-то где ее взяла?

– У ясновидящей, – придумывать еще что-то больше не было сил. – У Марго.

– Это ясновидящая тебе рассказала про нее? Про щенков? – Сережа выдал свое волнение только дрогнувшим голосом.

– Да, сначала Марго, а про щенков – ветеринар, – кивнула Ева. – Можно вас обнять, а то зареву! – она прижала к себе подбежавших детей.

– Не плачь, – шептала девочка, заливаясь слезами, – мы ее будем любить!

– Чего реветь? – прятал лицо мальчик. – Познакомить их надо, а то Волк все время скулит.

Все посмотрели на щенка. Он как раз подобрался к болонке вплотную, понюхал ее, начал было вилять хвостом, но от этого усилия тут же свалился на бок. Болонка задирала морду и отворачивала ее подальше от щенка, но, пока тот барахтался на спине, выставив к потолку четыре лапы, решилась и тоже осторожно его понюхала.

– Ей не понравилось, – вздохнул Сережа, наблюдая, как болонка вдруг развернулась и села, повернувшись к щенку спиной и уткнувшись в угол мордой.

– Если он – волк, он своего не упустит, – прошептала Ева. – У нее же еще есть молоко!

Подошел Кеша и для форсирования событий поставил щенка на расползающиеся лапы. Тот сразу двинулся в болонке, уткнулся носом в розовый бок и быстро облизал его. Он настойчиво лез мордой к животу, болонка повернулась и вдруг, сморщив нос, оскалила крошечные острые зубы.

Дети охнули.

– А кто это тут у нас такой хороший? – категоричным голосом произнесла Далила. – Такой мягкий, розовый и добрый? Кто это любит маленьких щенят?

Болонка подняла к ней морду, и все увидели огромные бледно-зеленые глаза навыкате. В сочетании с облезлой розовой кожицей морды и совершенно лысыми веками они смотрелись просто сатанински. Щенок воспользовался ее замешательством и подобрался к ближайшему соску. Болонка взвизгнула. Потом осмотрела расставившего лапы и устроившегося на животе щенка, принюхалась, чуть двинув вздернутым розовым носом, и неуверенно облизала ему на спине шерстку.

– Полная идиллия, – вздохнула Ева, встала, держась за стену, и двинулась к ванной. Там она первым делом выкинула в корзинку под раковиной рецепт от ветеринара. – Разрешишь мне на пару дней забыть про этих собак? – спросила она у Далилы в дверях. – Я потом, честное слово, прочту литературу, как и чем кормить, как воспитывать, но сейчас… Что ты уставилась? Предупреждаю, если ты скажешь, что я плохо выгляжу!..

– Я свяжу ей комбинезончик из мягких ниток, – перебила Далила.

– Спасибо.

– А отчего это у собаки?

– Все – как я сказала. – Ева встала под душ. – Ты можешь занять детей? Мне нужно надеть спецодежду и приготовить оружие, – спросила она из ледяных струй.

– Давай я тебе помогу, ты действительно странно…

– Помоги. Займи детей, чтобы они не видели, как я открываю сейф.

– А куда мы их поселим? – громко спросила Далила, поворачиваясь в коридор и закрывая дверь в ванную. – Ну-ка, давайте найдем для них подстилку побольше. Смотрите, мамочка заснула!

Болонка лежала на боку толстой розовой гусеницей и спала, глубоко и ровно дыша. Перпендикулярно к ней, не выпуская сосок изо рта, заснул на животе щенок.

В панели между раковиной и ванной находилась дверь сейфа. Сначала надо было вынуть определенную пластину кафеля с магнитным креплением. Ева открыла воду в кране посильней, набрала шифр и чуть помедлила, прислушиваясь, прежде чем потянуть на себя массивную металлическую дверцу. Она была уже одета, сумка приготовлена. Доставая свою винтовку и насадки к ней, Ева в который раз удивилась удовольствию и азарту охоты, которые всегда накатывали, как только она касалась оружия. Винтовка была ее личная, зарегистрированная, профессиональные снайперы из органов могли себе позволить такую роскошь. Загружая части винтовки в сумку, Ева вдруг подумала, что она совсем одна. Сев на край ванны, она посчитала, сколько человек при идеальном раскладе могли бы ей помочь определить приближающегося к Милене санитара. Один – на улице, один – в подъезде на случай появления санитара через чердак. Еще один человек рядом не помешал бы с наблюдением, пока она поспит пару часов.

– Одна, – вздохнула Ева и встала. Достала телефон, набрала номер. – Милена, как дела?

– Нашла себе благодетеля, вот, сидим, чай пьем.

– Попьете еще полчасика? – спросила Ева, прикидывая, что убирать Милену будут, максимально приблизив условия смерти к естественным. Никто палить по окнам не станет, и свидетелей быть не должно.

– Посидим, он принес торт и вино.

– Ты знаешь этого человека?

– Да. Сосед с третьего этажа, двое детей. Мы на кухне, если это интересно.

– Милена, если случится что-то страшное и роковое…

– Не интригуйте меня, я и так вся в хлопотах и приключениях!

– Короче, как только все закончится, закройте дверь комнаты и никого не впускайте, пока я не приду.

– А шторы уже сдергивать?

– Через полчаса позвоню.

На улице стемнело, пошел дождь, глухо пробивая большими каплями дырки в подтаявшем снегу. Ева подъехала к пятиэтажке через дорогу от дома Милены, зарулила в темный двор, посидела с полминуты в тишине, еще раз сказала себе: «Одна, и ничего с этим не поделать!» – и вышла с сумкой в дождь. Она прошла за пятиэтажки, сзади оказался школьный двор, заросший большими деревьями. За школой стояли две башни по шестнадцать этажей. Нажимая наугад разные номера квартир, Ева дождалась, когда дверь по домофону открыли, ничего не спросив. Она медленно поднялась по ступенькам, на седьмом этаже посмотрела в окно и решила подняться еще на этаж. Сообразив, какая из четырех квартир выходит окнами на окна Милены, Ева нажала кнопку звонка. Еще раз. Тишина. Она пригнулась и осмотрела замки в металлической двери. В этот момент из динамика, который она сначала не заметила, раздался спокойный голос:

– Вам кого?

– Агент Федеральной службы, – выпрямилась Ева, натянула края черной шапочки на лицо, пока прорези для глаз не легли удобно, достала удостоверение и раскрыла его перед «глазком». – Прошу вашей помощи.

– Женщина? – раздался удивленный голос, и дверь, щелкнув, открылась.

В коридоре никого не было. Ева напряглась, осторожно закрывая за собой дверь. Когда услышала щелчок замка, повернулась и закрыла еще на массивную щеколду, закрепив ее держателем. Теперь она обнаружила электронное приспособление, которое открывало замок с расстояния, вероятно, нажатием на пульт. А щеколда располагалась низко, как для маленького ребенка.

– Добрый вечер, извините за вторжение, – она пошла по коридору.

Раздалось тихое жужжание. Из комнаты выкатилась инвалидная коляска с моторчиком. Ева застыла.

– Какая вы страшная! – удивился худой мужчина в коляске. – Это – обязательно? – он обвел указательным пальцем возле своего лица.

– Агент Федеральной службы. Прошу вашей помощи. Мне нужно воспользоваться этой комнатой, – Ева кивнула на дверь комнаты, из которой выехал мужчина. – Если мое присутствие причиняет вам сильные беспокойства, вы можете воспользоваться оплаченным номером гостиницы. Если ваши домашние воспримут это как ущерб и посягательства на их личную жизнь, Служба обязуется максимально полно компенсировать этот ущерб по предварительному соглашению, но прошу учесть, долг каждого гражданина – помогать представителям органов…

– Браво, хватит, – махнул рукой мужчина. – Я живу один. Позвольте поинтересоваться, в течение какого именно срока ваше присутствие будет причинять мне сильные беспокойства?

– От одного до трех дней, – Ева опустила сумку на пол. – Вызвать такси?

– Никогда! Никакой гостиницы, я страшно заинтригован, у вас чудный голос, может, вы снимете этот чулок с лица, разденетесь и пройдете в комнату?

– Разрешите, я сначала осмотрю ваше окно?

– Пожалуйста!

Чуть раздвинув тяжелые шторы, Ева развернула бинокль, настроила резкость и убедилась, что окно кухни и окна в комнате Милены просматриваются отлично. Она убрала бинокль и внимательно осмотрела мужчину в коляске.

– Ваши документы, если можно.

– Возьмите на секретере! – сразу же радостно предложил он.

– Живете один? – Ева открыла паспорт и сверила фотографию.

– Один, совсем один! Раз в неделю ко мне приходит медсестра, заодно я оплачиваю ей доставку кое-каких продуктов на дом, но она была вчера, как удачно, да?!

– Покажите руки.

Мужчина с готовностью протянул вперед ладони. Ева осторожно взяла их в свои, осмотрела.

– К вам в течение последних суток не приходили странные посетители? Газовщик, осмотр квартиры на предмет ремонта?

– Никого, скука страшная!

– Квартира однокомнатная?

– Да, но я сплю не в этой комнате. Есть еще кладовка, я ее оборудовал для спальни, а вы можете спокойно располагаться здесь.

Ева вышла в коридор. Осмотрела кухню, ванную, туалет. То, что инвалид называл кладовкой, было комнатой метров семь, без окна. Она ничего не поняла в сложных конструкциях, которыми эта комната была заполнена. Радиотелефон стоял на тумбочке в коридоре, а трубка от него, вероятно, была у инвалида. Ева сняла куртку, оставшись в комбинезоне в обтяжку и облегченном бронежилете. Вытащила из розетки вилку телефона, отрезала ее и положила в карман куртки. Заправила нож с выкидным лезвием в узкий карман сбоку штанины. В квартире было жарко.

– Прогоните меня на кухню? – спросил мужчина, когда Ева вернулась в комнату и взяла свою сумку.

– Может, все-таки я отправлю вас в гостиницу?

– Нет. Я вам не помешаю.

– Не прогоню. Сидите.

Раздвинув шторы, она убрала все с подоконника и откатила в стороны два кресла на колесиках. Из сумки достала сборную треногу. Пока скручивала и подгоняла ножки, мужчина съездил в кухню и вернулся с подносом. Чайник, две чашки, печенье, варенье. Когда Ева перешла к сборке винтовки, он выпил уже две чашки, ничего ей не говоря. Подразумевалось, что приглашение очевидно.

– Спасибо, у меня все с собой, – усмехнулась Ева и поняла, что он не видит этого сквозь маску. – Я вам улыбаюсь, – сказала она.

– Я слышу, – кивнул мужчина.

– Как к вам обращаться? По имени и отчеству?

– Можно просто Адам.

– Адам, я наведу о вас некоторые справки, не обижайтесь.

– Можете обыскивать что хотите, а документы у меня в выдвижном ящике под секретером.

Ева прикрепила винтовку к треноге и стала настраивать ее.

– Придется выключить свет, – повернулась она.

Адам нажал кнопку на встроенном в ручку пульте. Свет погас. Ева достала трубку телефона.

– Милена, как вы там?

– Мы уже третий раз ставим чайник.

– Если ваш честный и добрый избранник спешит, можете его отпустить. Я – рядом.

– Значит?

– Сдерните все шторы. Ложитесь спать, если устали.

– Ну, вы уж скажете! Куда тут спать! В полвосьмого приедет нотариус. Потом, это ведь обмыть надо, жена моего избранника обещала утку с яблоками.

– Не выходите из квартиры. А еще, желательно, и из комнаты. Скажите вашему соседу, что он получит от меня по десятке за каждое открывание двери.

Следующий звонок был в информационный отдел. Называя полное имя и год рождения хозяина квартиры, Ева посмотрела на Адама, но ничего, кроме нескрываемого интереса на его лице, не заметила.

– Спасибо. Я все поняла. – Она отключила телефон и убрала его в карман.

– Сказали, где меня… – кивнул Адам на свои ноги.

– Сказали – автокатастрофа.

– А сказали, что водителю другой машины было за это?

– Нет. Что, не ответил за наезд?

Адам промолчал, нервно стиснул руки.

– А давайте чаю? Хотя он уже холодный. А вам сказали, кто я по специальности?

– Да. Вы ювелир. Разведены, привлекались, получили условно, после инвалидности добились разрешения на хранение оружия.

Ева сдернула шапку с маской и тряхнула волосами. В комнате светился красным огоньком включенный обогреватель. Выбрав стул, Ева поставила его у треноги, села, выбирая положение, посмотрела в прицел. Милена с дьявольской ухмылкой на лице развалилась на диване и красила себе ногти, иногда дуя на пальцы. Она покачивала головой и время от времени что-то быстро проговаривала. В зеркале отражался краешек телевизора, стало понятно, что Милена подпевает. Подув на челку, Ева достала платок и вытерла лоб. Посмотрела на Адама. Тот не сдвинулся с места, сидя чуть в стороне от двери в комнату.

– Давайте я вас устрою, раз уж вы собираетесь ничего не пропустить, – вздохнула Ева и подкатила кресло к стене с книжными полками, расположив его так, чтобы видеть мужчину краем глаза. – Пожалуйста, не сокращайте неожиданно для меня это расстояние, – она кивнула на треногу, – я могу сначала среагировать, а только потом оценить обстановку.

Ева достала липучку с циркулем, прикинула на глаз место на окне и приставила липучку к стеклу. Оттащила треногу. Обвела циркулем размер отверстия, взялась за держатель липучки и с тонким звуком лопнувшего стекла открыла отверстие приблизительно двадцать сантиметров в диаметре. Теперь – второе стекло. Его вырезанный круг был чуть меньше. Сложив друг на друга стеклянные круги в углу, Ева вернула треногу с винтовкой на место, села на стул, убедилась, что подвижности ствола, ограниченного вырезами в стекле, хватает, чтобы осматривать и окна, и двор внизу. Посмотрела на явно получающего удовольствие Адама.

– У вас есть зарегистрированное оружие. Где оно?

– В спальне. Принести?

– Нет. Извините. – Ева подошла к коляске, наклонилась, подсунула одну руку под ноги мужчины, другой обхватила его со спины и перенесла на диван.

– Я тяжелый, я мог бы просто привстать, – не удивился он, с интересом наблюдая, как Ева обыскивает кресло.

– Теперь я потрогаю вас, ладно?

– Ладно, – тихим смущенным голосом, а сердце под толстым свитером, под теплой футболкой, под выступающими ребрами колотится испуганно. Ноги под брюками бессильны, в белых шерстяных носках ступни равнодушны к прикосновению и очень твердые.

– Посидите на диване. – Ева откатывает кресло в коридор. Идет в кладовку. Пистолет прикреплен к подвесной кровати, напоминающей гамак со сложными приспособлениями. Ева вынимает патроны и проверяет ствол. Пистолет – к низу гамака, в крепление из тонких кожаных ремней. Патроны – в карман комбинезона.

– Я все, – закатила она кресло в комнату.

– Я посижу на диване немножко.

– Хорошо. Если станет холодно, вот плед. Взяла в вашей спальне. Я начинаю. Можете разговаривать. Когда захотите в кресло, я перенесу.

Ева села перед винтовкой, настраивая прибор ночного видения. Она старалась держать спину прямо, а ноги расслабленными. Было очень жарко, и свежий холодный воздух из прорезей в стекле не освежал, а только подчеркивал жару в комнате. Милена кончила красить ногти и с тупым изумлением уставилась в телевизор. Время – семь тридцать три. Опаздывает нотариус… Чуть привстав, Ева оглядывает двор через прицел и почти сразу в беседке у песочницы замечает человека. В зеленоватом свете прибора Марат Устинов устрашающе огромен и близок. Оделся он на славу, даже ушанку нацепил. С места не двигается. Собрался просидеть там ночь? Ева смотрит на вход в подъезд. Во двор въезжает машина. Марат активизировался. Что это у него? Фотоаппарат… Неужели снимает всех, кто входит в подъезд? Ева еще раз осматривает комнату Милены и убирает лицо от винтовки. Марат тоже решил вычислить нелегала? Пожалуй, у него это может получиться, если он потом узнает на фотографии коллегу из театра. А что, если?..

Еще один звонок в информационный отдел. На поиски номера телефона Марата Устинова нужно время, поскольку он не является служащим Службы.

– Я сам прогнал жену, – вдруг говорит Адам с дивана. – Все думают, что она бросила инвалида, а я сам ее прогнал. Знаете, если вы видите через эту свою винтовку в темноте, то и враг может также увидеть вас в свой прицел. Зачем тогда выключать свет?

Враг… Смешно. Не враг, а коллега, у которого впору проходить курсы повышения квалификации по выживанию.

– Как вас зовут, можете сказать?

…

– Без маски вы очень красивы. Вы сидите неподвижно уже почти час, это достигается тренировкой?

…

– Если вы не хотите говорить, как вас зовут, можно, я сам придумаю имя?

…

– Мне очень нравится «Ева». Удачное имя для первой женщины, да?

Ева убирает лицо от винтовки и несколько секунд смотрит на разлегшегося в диванных подушках Адама.

– Раз уж вы отвлеклись, подкатите, пожалуйста, коляску, я сяду в нее. Сам! – повысил он голос, когда Ева подкатила коляску и склонилась к дивану.

Потом она сделала несколько упражнений, установила на полу ладони и медленно подняла ноги в стойку. В перевернутом вверх ногами пространстве худой мужчина в инвалидной коляске, слегка освещенный полоской света из коридора, выглядел совсем иначе. В единении механизма и человеческого тела было что-то законченное, удачно совмещенное, некий образ кентавра, приспособившегося к собственному бессилию в ускользающем от него прогрессе.

Ева села на стул. Вдох – выдох, вдох – выдох. Установив дыхание – а она знала, что только при помощи определенной гимнастики дыхания есть шанс высидеть с напряженной прямой спиной и расставленными согнутыми ногами длительное время, сохраняя полную неподвижность, – Ева наблюдает, как прощается высокий представительный нотариус. Милена вышла его проводить в коридор, ее нет слишком долго. Нервничать нельзя, потому что это, во-первых, совершенно бесполезно, во-вторых, придется потом тратить время на восстановление спокойствия перед выстрелом, если он понадобится. На датчике – тысяча сто двадцать семь метров до объекта, это ничего, ей приходилось стрелять и на полтора километра, но тогда не нужно было сидеть в полной неподвижности так долго и не донимал вопросами инвалид в коляске. Вернулась. Берет трубку телефона. Не набирает номер, значит, звонят ей. В какой-то момент беседы Милена поднимает голову и смотрит в оголенное окно. Ева продлевает выдох, напрягая диафрагму. Неужели скоро конец ожиданию? Звонит телефон. Она достает его, не убирая лица от винтовки, включает и молча ждет.

– Ты меня ищешь? – Голос Марата спокойный, как будто он не в холодной беседке сидит с фотоаппаратом наготове, а дома перед телевизором. – Мне сказали, что женщина ищет мой номер мобильного.

– Ты где? Покататься не хочешь?

– У меня работа подвалила.

– Давай помогу с работой. – Ева опускает винтовку и смотрит на разговаривающего по телефону Марата. Он встал, топчется на месте и осматривает двор.

– Это простая работа, так, поснимать, подумать.

– То есть, – улыбается Ева, – стрелять не надо?

– Нет, конечно. Я стараюсь последнее время решать свои проблемы бескровно.

– Это как?

– Больше полагаюсь в выживании на обладание компроматом, чем на собственные силы и умение. А ты что поделываешь?

– Я решаю свои проблемы по старинке.

– Это как? – слышно, что Марат улыбается.

– Больше полагаюсь на собственные силы и умение, чем на шантаж.

– Тогда я найду его первым.

– Второй буду я.

– Согласен, – Марат великодушен.

Ева отключает телефон, не попрощавшись.

– Почему вы без перчаток? – вдруг спрашивает Адам.

– Перчаток?

– Ну да, вы зашли в квартиру в маске, но без перчаток.

– Это не важно. – Ева смотрит, как Милена подходит к окну и размашисто крестится.

– Можно сделать предположение? – Мужчина в кресле нервничает.

– Валяйте.

– Вы действуете по собственной инициативе, вопреки мнению начальства.

– Адам, отдаю должное…

– Адам, если вам не трудно, – ударение на первую букву. Вы замужем?

– Нет.

– Хотите замуж?

– Нет.

– Я прогнал жену, когда она призналась, что очень хотела за меня выйти. Понимаете, это стало невыносимым – думать, что она хотела меня женить на себе.

– Нет.

– Что – нет?

– Не понимаю, почему это невыносимо. Меня никто никогда не насиловал в этом плане.

– Ну, а вы кого-нибудь женили на себе силой?

– Да.

– Что вы сделали, чтобы он пошел в загс?

– Показала ему пистолет и сказала, что пристрелю, если не женится.

– Странный способ обзавестись семьей, – после долгого молчания заявил Адам. – И что, это того стоило?

– Еще как!

Марат Устинов во дворе посмотрел на окна старухи. Горят. Он резко присел в беседке, потому что во двор вбежала Надежда. Она уже прошла мимо, потом почему-то остановилась. К его большой досаде, она вдруг пригнулась и, стараясь ступать бесшумно, пошла к беседке.

– Гав! – Марат резко встал, когда различил дыхание девушки рядом.

Отпрянув, Надежда споткнулась, не удержалась на ногах и упала в куст.

В комнату Милены сначала сунулся сосед, что-то горячо доказывая, потом он исчез, и в дверях показался пожилой грузный человек. Милена стояла, гордая и прямая, вздернув подбородок. Еве показалось, что она стала еще выше. В надменной посадке головы, в отставленной руке с мундштуком было что-то невозможное для простого фарса или представления, это была порода. Пока старик медленно разворачивал на шее шарф, он говорил, Ева видела, как двигаются его губы. Милена стояла, застыв, к Еве в профиль и смотрела на своего гостя сверху вниз – он едва доставал ей до подбородка.

– У нас не было детей, сейчас я понимаю, что это был подарок судьбы, а когда еще… Ну, вы понимаете? До катастрофы мне казалось, что надменное желание моей жены самой решать вопрос с деторождением не что иное, как попытка продемонстрировать свое превосходство. – Адам не мог остановиться.

По спине потекла струйка пота. Ева повела плечами, расслабляя их, и осторожно положила палец на курок.

– Ну скажи мне, ну объясни, что ты делаешь? – стараясь подавить в себе нахлынувшее раздражение и злость, спросил Марат.

– Я?.. А ты что тут делаешь?

– А ты?! – не выдержал он и закричал.

– Я тут живу! – обиделась Надежда. – Ты же знаешь, зачем орать? Ты меня ждешь? Ты злишься, потому что давно ждешь?

– Нет. Я совершенно не злюсь. Я просто пытаюсь понять, куда и зачем ты в очередной раз суешь свой любопытный нос?

– Никуда не сую! Я шла, мне показалось, что кто-то прячется в беседке…

– Надежда, ну посуди сама, что делает нормальная девушка, когда ей в страшном, темном дворе покажется, что кто-то затаился в беседке?

– Ты что, намекаешь, что я ненормальная?!

– Нормальная девушка бросится опрометью в подъезд, закричит, позовет на помощь!

– Ну и дура! – заявила Надежда. – Чего орать, если она не выяснила, кто это там сидит и зачем? Вот ты, почему нацепил на себя меховую шапку и телогрейку? А это что? Фотоаппарат!.. Все ясно.

– Что тебе ясно? – устало спросил Марат.

– Ты сидишь в засаде, приготовился сидеть долго, хочешь кого-то сфотографировать, только жаль, слишком темно для хорошего кадра.

– У меня отличная техника, не волнуйся. – Марат не выдержал и улыбнулся.

Старик в комнате Милены прошелся, потирая руки, встал на цыпочки, рассматривая фотографии в рамках на стене, разворошил ногой груду писем и открыток на полу. Наклонился, высматривая что-то заинтересовавшее, а когда выпрямился, в его руках была леска. Ева леску не увидела, она увидела ее держалки, которые старик устраивал в ладонях, шевеля пальцами. Милена не двинулась с места.

– Но с другой стороны, если бы сейчас рядом со мной был ребенок, категорическая обреченность и бессмысленность прожитой жизни так бы не тяготили, – вздохнул Адам и чуть подвинул коляску, развернув колесо.

– Сидеть! – сквозь зубы, не двигая губами, приказала Ева и нажала курок.

Надежда и Марат подняли головы вверх одновременно, на звон стекла.

– Это у Милены, – удивленно прошептала Надежда. – Она разбила окно, вот некстати! Мне совершенно некогда… – Она замолчала, заметив, что Марат смотрит не на осыпавшееся осколками стекла окно, а совершенно в противоположную сторону, что он стал бледным, что он стащил с головы смешную шапку и вытер ею лицо, и все смотрит и смотрит вверх, как будто хочет рассмотреть заблудившуюся птицу.

– Вы это хорошо сказали – «Сидеть!», как будто я могу встать, мне понравилось, – хихикает Адам, потом замолкает, когда женщина поворачивает к нему лицо. – Извините, я болтаю, болтаю, – смешался он, испугавшись отрешенного выражения на безумно красивом лице. Впотьмах, едва подсвеченное светом улицы, оно показалось ему невероятным, искушением дьявола, приглашением в потустороннюю жизнь.

– Ничего, – сглотнув, прошептала Ева. – Это ничего, вы говорите, а то мне уже пора.

– Как… пора? – Мужчина смотрит на сложную конструкцию у его окна, набирает воздуха, чтобы спросить, зачем же было городить такое, если… И вдруг понимает, что все уже сделано.

– Я все проболтал, да? Боже, это случается только со мной, только я могу пропустить самое важное!

– Это – не важное, – строго сказала Ева. – Повторите.

– Это – не важное, – мямлит Адам, наблюдая, как Ева разбирает винтовку. – Не уходите так просто, подождите.

– Я не уйду просто, – сложив ножки треноги, Ева укладывает все в большую сумку, подходит к окну, натягивает на дыру в стекле квадратный лист полиэтилена с липучками по краям. – Я сначала приглашу к вам стекольщиков. Если не хотите менять стекла вечером, они приедут, когда скажете. – Она идет в коридор, Адам, очнувшись, катит за ней коляску.

– Не надо стекольщиков, я потом сам позвоню в ДЭЗ, вызову плотника, потом. – Он смотрит, как Ева зачищает ножом концы провода, достает из кармана куртки телефонную вилку, а из сумки изоленту. – Оставьте мне эту дыру.

– Зачем? – равнодушно спрашивает женщина, соединив провод и подключив телефон.

– Я буду через нее нюхать… жизнь, – отвечает мужчина.

– Работает, – Ева взяла из держателя на коляске трубку, послушала и протянула ему, чтобы он мог услышать гудок.

Со стуком она выкладывает на тумбочку патроны. Оглядывается. Улыбается напоследок.

– Не хандрите. – Она протягивает руку и, не щадя, от души сжимает его ладонь – холодную, почти бессильную, не давая мужчине поднести свою к губам.

Не достучавшийся к Милене после грохота стекла сосед позвонил в милицию. Надежда и Марат, ворвавшиеся в квартиру, только подлили масла в огонь. Марат успокаивал соседа, уверяя его, что дверь Милены можно вышибить одним ударом, все будет прилично.

– Милена! – кричала Надежда в замочную скважину. – Милена, миленькая, зачем ты заперлась? Ты никогда не запирала комнату, открой!

– У меня все хорошо, – раздался спокойный голос из-за двери.

Марат, уже разбежавшийся для удара, застыл.

– Что у нее может быть хорошо, если так грохнуло?! – шептал трясущийся сосед.

В незапертую дверь квартиры, не позвонив, вошли мужчина и женщина, неуверенно оглядываясь. Мужчина был одет в светло-бежевое, почти белое пальто, и это пальто в грязную ненастную погоду, без единого пятнышка, и белый шелковый шарф, и очки в тонкой золотой оправе подействовали на не совсем трезвого соседа странным образом. Он набрал воздуха, резко выбросил руку по направлению входной двери и закричал тонким голосом:

– Во-о-он! – И тут же добавил, сам испугавшись крика: – Ходят тут всякие без спросу.

После его крика дверь опять открылась, и вошли двое полицейских.

– Наряд вызывали? Не толпитесь, граждане, что тут случилось?

– Вот, – неуверенно показала Надежда на дверь Милены. – Мы услышали звон стекла, это окно разбилось, мы прибежали, а она говорит – все в порядке.

– Гражданка, – постучал полицейский в дверь, – откройте и предъявите личность!

– Я открою только снайперу Еве, – прокричала Милена с той стороны.

– Кто из вас снайпер Ева? – подозрительно уставился полицейский на Надежду.

– Я здесь живу, я Надежда Булочкина, вот моя комната, сейчас принесу паспорт, – пробормотала Надежда.

– Я – Маргарита Тиглер, знакомая Милены. Пришла в гости. Прошу, – рука в перчатке ткнула в полицейского паспортом.

– Кто вызвал наряд? – поинтересовался второй полицейский, пока его напарник проверял паспорта у женщин.

Сосед спрятался за спину Марата.

– Сосед вызвал, – сказал Марат и выдернул алкоголика из-за спины.

– А что мне делать было?! Бабахнуло, посыпалось, а она весь вечер была странная. Открывай, говорит, дверь всем, кто позвонит, я тебе за каждый звонок заплачу! А к ней народу сегодня ходило, как к депутату на прием! Уж не знаю, что она там устроила, но дверь в свою комнату не запирала, пока не пришел этот, последний…

– Вы хотите сказать, что в этой комнате, кроме вашей соседки, заперт еще кто-то? – строго спросил полицейский.

– Я хотите… – кивнул сосед. – А-а-а он потому что не выходил оттуда, я не видел.

– Гражданка, предъявите личность вашего гостя, – постучал полицейский в дверь.

– Я открою только снайперу Еве!

– Граждане, проявите сознательность и выскажите свои предположения, кому именно хочет открыть дверь гражданка… гражданка…

– Милена Москвина, – шепотом подсказала Надежда.

– Понятия не имею, – отвел глаза Марат.

– Да она сбрендила, верно, ей гражданская война чудится, вот и заладила – «снайпер, снайпер»! – выдал свою версию сосед.

– Разрешите? – В квартиру вошла Ева. – Разрешите, я попробую, – попросила она у полицейского, потом они потоптались друг возле друга, пока он освобождал место у двери.

– Милена, ты меня слышишь? – спросила Ева.

– Я не глухая! – кричит Милена.

– Все кончилось, открывай.

Дверь щелкнула. Так странно получилось, что, хотя Ева стояла у двери, в комнату первой попала Марго. Она сразу же бросилась к лежащему на полу телу с бумажкой в руках, схватила ладонь трупа и запричитала:

– Нет, не может быть?!

На пол со стуком выпала пластмассовая ручка-держатель с закрепленной в середине струной.

Надежда услыхала ее вопли в коридоре. Она вцепилась в рукав Марата и вошла в комнату на плохо слушающихся ногах. Сначала она увидела совершенно живую и бодрую Милену, спокойно курящую в кресле, потом посмотрела в сторону и увидела лежащего на полу мастера костюмерного цеха Таврова с дыркой во лбу.

Захлебнувшись вздохом, Надежда выпустила рукав и сползла по стенке на пол. Марат не стал с ней возиться, подмигнул в безумные глаза и потихоньку вышел из комнаты. Марго оттащил полицейский, позволив себе громко выругаться, и в который раз повторил, что ни к чему нельзя прикасаться. Как только Марго оказалась на некотором расстоянии от мертвого Таврова, ее скорбь моментально улетучилась, и Ева с улыбкой наблюдала, как ясновидящая укладывает бумажку с отпечатками Таврова в блокнот, услужливо раскрытый незнакомцем в белом. Потом незнакомец, обойдя ноги Надежды, подошел к трупу и внимательно посмотрел на лицо. Это очень не понравилось полицейскому, он сразу же потребовал от незнакомца предъявить документы и сделал это достаточно грубым тоном. Второй тоже проявил бдительность и задержал почти выбравшегося на лестничную клетку Марата.

Через шесть минут полицейские имели весьма растерянный вид. По осмотренным документам и короткому опросу получалось так, что в комнате гражданки Москвиной, кроме ее двух соседей, находился представитель канадского консульства, агент отдела внутренних расследований Федеральной службы (с оружием), офицер военной разведки (с оружием) и школьная учительница (с оружием).

– Желаете сделать заявление? – обратился к Милене полицейский, пытаясь хоть что-нибудь понять.

– Желаю. Умерший не имеет родственников и семьи. Разрешите мне его кремировать.

36. Балерина

Через три дня Надежда, похоронившая помрежа, решила помянуть его в полном одиночестве, для чего закупила несколько красивых бутылок и поехала в свою квартиру. В квартире было странно тихо. И – никого. Устроившись с комфортом на развернутой тахте – комфорт Надежда понимала как отсутствие всяческих правил, вроде снимания ботинок перед тем, как влезть с ногами на кровать, – Надежда после третьей рюмки вдруг обнаружила, что ей страшно хочется петь. Подумав, насколько это могло понравиться или не понравиться помрежу, Надежда набрала побольше воздуха и неуверенно прокричала, что «у любви, как у пташки, крылья…». Еще через пару рюмок хорошо стало получаться «Онегин, я скрывать не стану…», но со шкафа упал запылившийся человеческий череп. Она потом не могла вспомнить, сколько именно времени пела, уже стемнело, вдруг открылась дверь ее комнаты, и в проеме, освещенном из коридора, возник кто-то в перьях, торчащих из того места, где должна быть голова.

– Надежда, – строгим голосом Милены спросило это существо, – почему ты орешь?

Чтобы убедиться, что это была действительно Милена, а не страшный призрак оперы, не выдержавший ее пения, Надежда на цыпочках прокралась в коридор, держась за стену. Существо сняло с головы что-то огромное, утыканное перьями, – на другой день Надежда нашла в коридоре на гвозде совершенно дикую шляпу – и оказалось Миленой, нарядно одетой и очень торжественной. В руках она держала небольшую вазу, показала эту вазу Надежде и заговорщицки подмигнула. Потом, как в страшном сне, хихикая и подзывая к себе медленными движениями руки в прохудившейся перчатке, вдруг стала пятиться в туалет. Надежде было очень страшно, но она подошла. Милена стояла возле унитаза и вытряхивала в него содержимое глиняной вазы.

– А теперь, – зловещим шепотом прошипела она, повернувшись безумным лицом к Надежде, – спустим воду! – Дернула ручку бачка и радостно закричала: – Кончено!

Такого ужаса Надежда уже стерпеть не смогла, она опрометью бросилась к себе в комнату, заперла дверь, придвинула к ней стул, влезла на тахту, накидала на себя подвернувшуюся под руку одежду и два одеяла и перестала дышать.

Утром она еле встала, побрела на кухню и обнаружила там соседа, поедающего суп из кастрюли Милены.

– Все, – заявил он, хлюпая, – померла наша жидовка.

– Заткнись, идиот, – беззлобно бросила Надежда и зажгла газ.

– А я говорю – померла! Лежит в красном бархате, щеки и брови накрасила, руки в рукавицах вот так сложила и улыбается! Я уже вызвал, кого надо.

Надежда поплелась в комнату Милены.

Разбитое окно было заколочено фанерой – Милена отказалась оплачивать вставку стекла, уверяя всех, что ей это уже ни к чему. Надежда села на пол возле дивана, потрогала ее руку сквозь драную перчатку, прижалась лбом к твердому плечу и заплакала.

– Там это, – возник в дверях сосед, – наследник пришел.

Бледный молодой человек выглядел удрученным и удивленным одновременно.

– Извините, я к ней за эти дни уже как-то привык. Она вчера позвонила вечером, сказала, что у нее все хорошо, уже можно и умереть. Я же не подумал, я решил, что ей просто скучно, думаю, зайду с утра, вот, кефир принес…

– Ты тут кефиром не отделаешься! – повысил голос сосед. – Подумать только, ни за что комнату переписала! За похороны такую комнату, да ее продать…

– Заткнись, – зловещим голосом тихо приказала Надежда.

– Да я молчу, я молчу, а ты что запоешь, когда тебе сюда поселят какого-нибудь бандита, тогда оцените мою доброту!

– Холодно тут у нее, – сказала сама себе Надежда, принесла одеяло, укрыла Милену. Не как покойницу – с головой, а ласково подоткнула одеяло с боков, поправила под подбородком.

37. Учительница

Ева спала сутки, потом два дня безвылазно сидела с детьми. В школе номер 1496 объявили карантин по менингиту, а в Службе Еве предложили отдохнуть пару недель за свой счет. О смерти Милены она узнала от Кошмара.

– Эта ваша старуха, – сообщил он по телефону, – настояла на срочных похоронах Таврова, даже заявление на имя директора Службы написала.

– Молодец, – кивнула Ева.

– Она написала, что является единственно близким человеком умершему, но очень беспокоится о незначительности отпущенного ей срока жизни, поэтому просила ускорить изучение останков этого выдающегося специалиста.

– Молодец! – засмеялась Ева.

– Подождите, это не все. Она отвезла тело из морга изолятора сразу в крематорий. Просто голое тело в простыне, кстати, в нашей санитарной машине. Настояла на срочной кремации, потрясая добытыми в органах разрешениями. Потребовала выдать ей пепел немедленно, увезла его домой и, по словам соседки, высыпала в унитаз.

– Молодец, – Ева с удивлением покачала головой.

– Подождите, это еще не все. Ушла к себе, легла на диван и умерла.

– Когда? – опешила Ева.

– Почти сразу же после спектакля с унитазом.

– Молодец, успела, – прошептала Ева, выдвинула ящик стола и достала фиолетовое перо австралийского попугая.

– Суд приговорил Коупа.

– Я слышала по новостям. Его адвокат сразу же подал прошение о помиловании.

– Директор просит вас забрать заявление об отставке.

– Если не подпишет, уйду в бессрочный отпуск по уходу за детьми.

– Угрожаете? – напрягся Кошмар.

– Мне все это надоело.

– Мне тоже все надоело. Но я не бросаю в лицо начальству заявления об отставке. Кстати, по поводу вашего меткого выстрела даже не будет проведено расследование. С какого расстояния стреляли?

– Тысяча сто двадцать семь. Чего притворяетесь? Вы же наверняка уже нашли квартиру.

– Больше тысячи? Вот видите! А вы – про какую-то там отставку. На что жить будете?

– Сейчас посмотрю почту, тогда скажу. – Ева положила трубку.

Со вчерашнего дня на ее адрес стали поступать странные предложения о высокооплачиваемой работе, хотя она не сделала ни одного запроса. Половина из них – на английском. Перспектива повеселиться в рамках федеральной структуры где-нибудь в Вашингтоне, конечно, заманчива. Вот только после суровых российских будней навряд ли удастся приспособиться к повсеместному торжеству закона и справедливости.

– У Мамули растут усы и борода! – заявил Сережа.

– У нее такое и на спине растет! – радостно поддержала его подбежавшая Ива. – Это называется щетинка.

– А на морде – усы!

– Щетинка!

– Усы!

– Щетинка!

– Фруктовый торт с желе, – подбежала к ним Ева и повалила на себя на полу, – маринованные сливы и мороженое!

– Торт уже был на завтрак, – упрекнул Сережа.

– Тогда – вареники с апельсинами и печеные яблоки!

– Вареники с апельсинами? – вытаращила глаза Ива.

– Потрошите апельсины, взбивайте в миксере яйца, я буду через пять минут, – Ева поползла по ковру к пищащему телефону. Звонил полковник Кнур.

– Я хочу рассказать вам сказку. Не по телефону.

Он пришел через два часа.

– Сказка про спятившего нелегала, – объявил Кнур на кухне, дождавшись в турке пены и торжественно перенося ее на стол.

– Вы же говорили, что нелегалы делятся только на самовозвышенцев и самоуниженцев, – подловила его Ева, подмигнув затихшим на угловом диване близнецам.

– А этот, представьте, спятил! Вследствие длительной невостребованности и постоянного напряжения он стал невидимкой.

– Совсем? – прошептал Сережа.

– Нет, конечно, не совсем, в том смысле, в каком это бывает в сказках, но вполне глобально. Если он смотрел на человека в упор, в глаза, то человек его переставал видеть. Таким образом, он пропадал из поля зрения всякого, кто смотрел ему в лицо. Я подозреваю, что он здорово напрактиковался, прогуливаясь по улицам и всяким запрещенным местам, но ему было этого мало, и он решил лично побеседовать с президентом США в самый торжественный для того момент – в момент его инаугурации.

– Когда? – подалась вперед Ива.

– Когда президента приводят к присяге и поздравляют с назначением.

– А-а-а!

– Так вот, он прошел сквозь так называемый «президентский щит» – это тройная система охраны, которая включает в себя несколько рядов спецназовцев, инфракрасную сетку и ощупывание датчиками. Спокойно подошел к президенту, пожал ему, совершенно обалдевшему, руку и подарил монетку.

– Какую монетку? – хором спросили дети.

– Пятак выпуска шестьдесят первого года.

– Когда это было? – заинтересовалась Ева.

– Первый раз – четыре года назад, с Клинтоном. А второй – когда приводили к присяге Буша. Вы что, новости не смотрите?

– Новости? – не поверила Ева. – Это передавали по новостям?

– Конечно. Как неожиданный казус. Самое плохое, что этого человека, на внешний вид совершенно обычного, невысокого, облысевшего, в очках, показали всему миру, что, как вы понимаете, для нелегала – категорическая проблема.

– Его показали по телевизору? Но где…

– Он прошел все системы охраны, и его никто не заметил, но кинокамера сняла его сбоку. Я смотрел, теперь он для американцев – человек года, потому что четыре года назад ему повезло больше. Каким-то образом его тогда не сняли на камеру, поэтому и не подняли шума, хотя охрана президента была в полном ступоре, когда он подошел к Клинтону и заговорил с ним. В суматохе ему удалось тогда как-то уйти.

– Его не видят те, которым он смотрит в глаза? – заинтересовалась Ева. – Это просто. Он сделал линзовую систему сбоя лучей преломления света и вставил ее в очки.

– Ева Николаевна, это просто сказка, вы не напрягайтесь, вы же теперь отдыхаете.

– А что он подарил Бушу?

– Пятак выпуска шестьдесят первого года. А вот что он сказал, не знает никто. Буш отшучивается, федеральное бюро разобрало на молекулы его очки, теперь изучает клетчатку глаз. Эх, пропал нелегал.

– Вы меня этим не купите, – погрозила Ева пальцем.

– Больше того, – расплылся в улыбке Кнур. – Я выпью только две турки и уйду.

– Чего это вы такой добрый сегодня?

– Я не добрый. Я уже с утра хожу по гостям. Сказки рассказываю.

Через шесть месяцев щенок по имени Волк вырос до таких размеров, что Ева решила хотя бы для себя выяснить, какую родословную может иметь этот здоровяк с наивными глазами прозрачно-желтого цвета.

Болонка Мамуля покрылась сначала щетинкой, потом пушистым подшерстком, потом облиняла, похудела и вдруг обросла такой длинной шелковой шерсткой, что все затаскали ее по рукам. Теперь она бегала, смешно подскакивая, ее хвост – в облезлом виде поджатый – закрутился вверх колечком и при перемещениях Мули плавно колыхался пушистой метелочкой – ослепительно белый. Глаза болонки спрятались под челкой, Далила любила возиться с прической Мули, после чего болонка гордо демонстрировала всем прореженную длинную челку, сквозь которую выглядывали зеленоватые глаза, и яркий красный бант между ушами. Волка она любила, хотя уже выносила с трудом. Если ей не удавалось вовремя спрятаться под диван, Волк просто брал ее в пасть и нес, куда ему было надо. Иногда он ложился рядом, потираясь об Мамулю мордой, иногда дремал, придерживая ее лапой, приоткрывая бдительный глаз и растопыривая когти каждый раз, когда болонка пыталась выбраться.

Ева повезла собак к кинологу. Она договорилась о встрече с ним заранее, но приехала раньше назначенного срока, поэтому села во дворе на скамейку, держа Волка на поводке, а Мамуле предоставив полную свободу. Она бы не брала болонку, но Волк в последний момент ухватил Мамулю зубами, потащил с собой и только рычал, когда Ева уговаривала бросить покорно обвисшую у него в пасти и уже изрядно обслюнявленную малышку. Кинолог нашел их на скамейке, представился, посмотрел на Волка и больше не отводил от него глаз.

– Я только хотела узнать, какая порода преобладает у этого пса?

– Преобладает? Это чистокровный канадский белый волк. И надо сказать, достаточно крупная особь.

– Канадский?.. Белый?

– Он сейчас пегий, к половозрелому возрасту станет серым, кончики шерсти побелеют, уши и лапы могут быть темнее. Можно узнать, где вы нашли в городе такого красавца? Кто его мать?

– Его мать, – задумалась Ева и огляделась. – Вон там, у песочницы, заигрывает с детьми.

Кинолог посмотрел на прыгающую болонку, серьезно кивнул и заметил, прощаясь:

– Юмор и красота у женщины – это редко одновременно встречающиеся признаки счастливого выживания и приспособляемости.

Еве эта фраза долго не давала покоя. Она погладила Волка по голове, тот только вильнул хвостом, не поворачиваясь и не отвлекаясь от напряженного наблюдения за Мамулей. Ева вспомнила стесняющуюся собственного уродства розовую гусеницу на четырех лапках и ее поджатый облезлый хвост, гордую посадку головы Милены, суетливую Марго, не сумевшую распознать в умирающей болонке такую красавицу, инвалида Адама в коляске – и жизнь показалась ей бессмысленным набором условностей. Где-то, засыпая дворик своим снегом, распустился тополь. Волк чихнул и потер лапой морду…

Примечания

1

Un cafard (франц.) – 1) святоша, лицемер; 2) таракан; 3) сленг — ябеда, доносчик.

Content

Нина Васина
Шпион, которого я убила

1. Учительница

2. Балерина

3. Учительница

4. Балерина

5. Учительница

6. Балерина

7. Учительница

8. Балерина

9. Учительница

10. Антракт

11. Дочь мясника

12. Балерина

13. Учительница

14. Балерина

15. Учительница

16. Балерина

17. Учительница

18. Балерина

19. Учительница

20. Балерина

21. Учительница

22. Дочь мясника

23. Учительница

24. Дочь мясника

25. Балерина

26. Учительница

27. Дочь мясника

28. Балерина

29. Учительница

30. Балерина

31. Учительница

32. Дочь мясника

33. Учительница

34. Дуэт

35. Учительница

36. Балерина

37. Учительница

Примечания