Нина Васина

Удавка для бессмертных

Однажды женщина решила спрятаться от Бога. Она сыграла в прятки со смертью и нашла место, куда уходит жизнь, покидая тело. И Бог не смог найти ее. Тогда мужчина сказал, что сам найдет женщину, и этим обидел Бога.

Женщина не найдена. Мужчина наказан. Его распяли: Богу – богово. Первой стала на колени у креста Спрятавшаяся и поклялась, прикасаясь поочередно к своему телу сложенными щепоткой пальцами, что ее голова, живот и руки никогда не забудут Ищущего, а ноги ей нужны свободными.

Ангел Кумус. «Книга о женщинах, мужчинах, детях, животных и богах»

Глава пятая. «Как Бог потерял женщину и поссорился с мужчиной»

Часть I

Мужчины: классификация видов, способы приручения, содержания и употребления, или Игры в прятки со смертью в период долларизации всей страны

…дело упрощается в том смысле, что женщины существуют только двух видов. Их классификация не требует особых исследований, подбора терминов и условного определения. Поэтому в отношении мужчин, разнообразие которых говорит как о высокой организованности, так и о примитивном начале, можно применить простейший способ классификации. Для удобства и привлечения воображения тех женщин, которые относятся к Утешительницам (Плакальщицы более игривы и самостоятельны в своих фантазиях), обратимся к миру животных и начнем с особей благородных, но слабых.

К примеру, Бык …

Лето 1984

Я перевожу solace, pleasure и comfort как удовольствие. Женщину, обремененную в рукописях такими определениями, смело называю «получающей удовольствие». Ким требует конкретики, одного слова, он терзает меня по телефону больше часа, к одиннадцати вечера я сдаюсь, потому что под ложечкой начинает подсасывать: я жду Су. Я соглашаюсь поменять «удовольствие» на «утеху» и выдавливаю из себя благодарственное бормотание. Скрепя сердце я черкаю на листке сначала одной линией, потом раздраженно замазываю «получающую удовольствие», пока бумага не продирается насквозь, и пишу сверху этой дыры… «Думайте, милочка. Это же естественное слово, оно такое русское, такое родное». Ладно. Сomforter или concoler будет утешительница. Вместо поздравления – в трубке вздох облегчения. Но второе определение не идет. Я почти жалею, что согласилась переводить этот бред. На том конце телефонного провода натужно и нервно дышит в трубку восьмидесятитрехлетнее тело, в судорогах бессонницы проклиная нерадивую ученицу.

– Ким, я тебе утром скажу.

– Вы счастливы, имея возможность определять свое творчество принадлежностью к времени или погоде!

Мне некогда вдумываться в его иезуитский бред, я вздыхаю и говорю, что просто жду человека. Он тут же обыгрывает мое раздражение и заводит разговор минут на десять о том, почему неизвестный нам автор так примитивно разделил женщин всего на две категории. «Одну из них мы выстраданно перевели, а вот вторая вам пока не дается».

– Ким, я, правда, нервничаю. Я ждущая Утешительница.

– Побойтесь бога! – кричит он в трубку, – You a cheat!

Нашел плутовку! Бросил трубку без затяжной церемонии прощания. Я подхожу к окну и смотрю в теплую ночь. Далекие цепочки огней с нанизанными кое-где светящимися высотками. Weeping cheat… – to mourn… Плутовка-плакса, плачущая бестия. Пять минут первого. Ключ в замке. Она пришла.

– На улице идет маленький дождь. Я принесла молоко. Что ты переводишь? Это Ким дал? Поедешь со мной, у меня встреча? Кто это – Утешительница? – Су садится у стола и не собирается снимать плащ.

– Та, кто помогает получать удовольствие. А как ты назовешь одним словом плутовку, которая плачет по ком-то?

– С помогающей получать удовольствие переведено не очень верно. Чересчур прилично получается. Утешительница – это что-то строгое, набожное.

– Ким так хотел. Он выдавил из меня это слово.

– Плакальщица.

– Что?

– Плутовка, которая по ком-то плачет, – Плакальщица. Нанятая рыдать у могилы.

Пока я, бессмысленно таращась в пространство, соображаю, почему это я не «получающая удовольствия» – по Киму, – а «рыдающая у чьей-то могилы плутовка», Су монотонно развивает тему, кроша в вазочке тончайший сухарик черного хлеба. Я перебиваю ее:

– А к какой категории ты бы причислила меня?

Су смотрит оценивающе, качает головой, словно не соглашаясь с навязанными условиями игры, и интересуется:

– А еще кто есть?

– Больше никого. Женщины по Кумусу делятся только на две категории, – я киваю на листы возле пишущей машинки.

– Когда он жил, этот Кумус?

– Ким сказал, что Кумус вечен, а книга его по фактуре бумаги, способу обработки кожи и архаичности языка относится приблизительно к семнадцатому веку.

– Ты, конечно, не Утешительница, это понятно, – Су оценивающе оглядывает меня и чуть улыбается. Я поплотнее заворачиваюсь в халат. – Но насчет Плакальщицы – не знаю, не знаю. Пойдем со мной.

– Не пойду.

– Пойдем, ну пожалуйста. Ты должна его увидеть.

– Покажи, что у тебя в сумочке.

Су вздыхает, опускает длиннющие ресницы и почти с наивным удивлением вытаскивает из сумочки пистолет.

– Мать, ты совсем опухла от пьянства? – Я смотрю на оружие с каким-то мазохистским удовлетворением, честно говоря, мне не понравились ее расширенные зрачки, я надеялась всего лишь на легкий наркотик. – Ну и как ты это объяснишь?

– Необходимостью самообороны.

– С чего бы?

– У меня в квартире поставили микрофоны. Я точно знаю когда. Когда Дални приехал в первый раз. Если бы это были родные служаки из органов, они бы волоком утащили меня в контору и все бы выведали и так. Получается, что это сделал либо сам Дални, либо люди, от которых он прячется. Я хочу, чтобы ты его увидела. У тебя интуиция.

– Сколько раз тебя задерживали?

– Два.

– Предлагали сотрудничество?

– Нет.

Я меряю шагами комнату и крепко стискиваю зубы, чтобы не заорать на эту идиотку с лицом заблудившегося ангелочка.

– Знаешь, – выцеживаю я из себя медленно, – в каком разделе скорей всего лежит твое досье?

– Знаю. Тунеядство.

– Валютная проституция!

– Будешь читать мораль, или прокатимся? Тут недалеко, посмотришь на него.

Я сбрасываю халат и выкидываю все с полки на пол, расшвыривая нижнее белье по комнате.

– Похотливая сучка… – шепчу про себя. Я давно поняла, что Су делает это всегда, везде и с самыми немыслимыми представителями мужского рода.

– А ты фригидная жирафа, – Су собирает с пола трусики и колготки и запихивает их на полку.

Желание надавать ей пощечин нестерпимое. Су чувствует это и отходит подальше.

– Да почему ты за это еще и деньги берешь?! – кричу я в бессильной злобе, хотя умом понимаю, что если бы Су каждое свое похождение обставляла как очередное мимолетное страстное увлечение, наступила бы неотвратимая эра плутовства и лжи.

– Потому что я хочу покупать дорогое белье. И чтобы ты увидела Париж, прежде чем… И потому что не хочу давиться в автобусах, а предпочитаю такси! И потому что я всегда ХОЧУ, но этого тебе уже не понять!

Она добилась своего: мне стало стыдно. На улице у подъезда ждет такси. В машине Су прижимается ко мне и моментально превращается в маленькую провинившуюся девочку. Некоторые люди от сильных переживаний или потрясений впадают в спячку, некоторые – в истерику либо бессонницу, а Су впадает в детство. Она совершенно искренна в этом, может даже, забывшись, засунуть большой палец в рот и с бессмысленным видом его пососать. Мужчины рядом просто стонут.

– Несколько вопросов, – я решительно отдергиваю ее руку от лица, – что ты сделала с этим микрофоном?

– Ничего. Их три, по крайней мере. Никого теперь у себя не принимаю, когда мне надо незаметно уйти, включаю магнитофон и вылезаю из коридорного окна на крышу голубятни и во двор. Сегодня, например, с шести вечера у меня девчонка соседская сидит, на фортепиано занимается. Бедняжка, у девочки почти нет слуха, – Су вздыхает и потягивается. – Часов шесть, говорит, просидит, не меньше! – добавляет она мечтательно. – А потом перемотает ленту в магнитофоне и запустит свои упражнения по новой.

– А как все это прекратить?

– А вот для этого ты должна посмотреть на Дални. Надо уезжать. И поскорей.

Я не улавливаю связи, Су снисходительно объясняет:

– Надо линять за границу путем скоропостижного брака с иностранцем! Дални – самый подходящий вариант, он при мне даже дышать боится от восторга. Присмотрись к нему, муж – это на всю жизнь, как и лучшая подруга.

Мы доехали быстро. Дом – шестнадцатиэтажка, освещенных окон еще много, район – спальный, улицы – темнющие, а воздух – роза ветров.

Бык . Размеренность, надежность и скрытое желание быть обманутым. Все сексуальные и личностные игры Быка основаны на необходимости стать жертвой. Верит всему легко, в период разоблачений впадает в меланхолию, граничащую с помешательством, проводит активные поиски новой Плакальщицы, благодаря крупному и красивому сложению быстро находит новую желающую его обмануть. Привязанностей к определенному внешнему типу женщин не имеет, любовь понимает как приятную вариацию обмана, дружбу – как вариант выхода с честью из ситуации заведомого предательства, но сам никогда не прибегает ни к обману, ни к предательству – категорически честен и вынослив в трудностях. Очень удобен в моменты жизненного напряжения, умом не блещет, но обладает мощнейшей интуицией. Это тип мужчины, с которым никогда, ни при каких странных или неожиданных обстоятельствах не бывает «неудобно». Энергетически – донор. К семейной жизни не приспособлен, поскольку любое размеренное благополучие заставляет его скучать и искать новые возможности страдать и обманываться. Сексуально необычайно вынослив, в любовных играх консервативен.

Клиент, как говорится, готов. Он обеспокоен длительным отсутствием Су, он выпил весь кофе и, выпучив глаза, завороженно слушает по радио новости. По его обалдевшей физиономии я догадываюсь, насколько трудно понять иностранцу весь этот бред, эти постановления о категорическом местонахождении на рабочем месте в рабочее время, эти интервью счастливых женщин, которые непостижимым образом успевают строго в обеденный перерыв посетить и парикмахерскую и магазины, эти устрашающе-вкрадчивые объявления об увольнениях опоздавших на работу больше чем на семь минут, а чего стоят горячие репортажи с посевной! Он неуверенно улыбается, как человек, который все слова в отдельности перевел, но поверить в получившийся бред не может.

Я все еще взвинчена и нервно интересуюсь, где же это Су познакомилась с таким обаятельным мужчиной? Дални многозначительно хмыкает и достает пачку фотографий. Су садится на ручку его кресла. На всех фотографиях – Су. Она смеется на фоне замков и фонтанов, у автомобилей, рекламно-ненормальных, как все «там». Су всегда улыбается, когда ее фотографируют. На детских снимках шестилетка Су трагично-грустна, девятилетка Су насмешливо-ехидна – чуть прищуренные глаза уже осознающей свою красоту стервы и неуверенно приподнятый уголок рта, а вот лет с двенадцати рот ее радостно открыт в застывшем смехе.

Цветные осколки от поездки Су во Францию сыплются сначала на толстые колени Дални, потом на ковер. Я рассматриваю, пользуясь случаем, пухлые пальцы, небольшую лысину, очки в тонкой оправе, тут он поднимает голову, и я вздрагиваю от растерянного незащищенного взгляда. Он почувствовал неладное, осторожно косит сбоку на Су. Су расслабилась, успокоилась и ведет себя вполне естественно: она склоняется к Дални и внимательно его обнюхивает, прикрывая иногда глаза для лучшего усвоения запаха. Я улыбаюсь:

– Вы не волнуйтесь, это Су вас обнюхивает.

Он неуверенно улыбается, встает и оглядывается вокруг. Наклонившись, заглядывает под стол и под кресло.

– Что-нибудь не так? – Я тоже наклоняюсь и смотрю на него снизу. Он достаточно высок, что скрадывает полноту.

– Так-так. Это я сделал поиск! Су – это кошка?

– Су – это я! – Су потягивается и встает. – Это половина моего имени.

– А кто есть Анна?

– А это вторая половина моего имени. И обе вместе – это я.

Она уходит на кухню, мы провожаем ее глазами, потом смотрим друг на друга. Дални чуть улыбается и поправляет очки указательным пальцем, я киваю в сторону кухни:

– Вы остаетесь?

– О да! Анна – прелесть. Это… Она такая не-под-следственная. Я правильно говорил?

Я киваю, не сводя с него глаз:

– Будем надеяться.

Я ухожу. Мне здесь нечего делать: он обаятельный, восторженный, одним словом – «добрый и толстый парниша». Радостно сообщил, что неплохо говорит по-русски и с удовольствием попрактикуется в разговорной речи. Он искренне предлагал мне остаться и поужинать вместе, потому что у него много «съедобности» и еще потому, что я – «тоже умрупочтительная…». Я ограничилась скромным советом не употреблять сложных прилагательных.

Капитан госбезопасности Виктор Хрустов полулежит в кресле, закинув ноги на журнальный столик, и лениво просматривает бумаги из тонкой папочки, а майор Корневич – непосредственный начальник Хрустова, сидит напротив, зевает, слушает пленку с записью и в некотором оцепенении рассматривает огромные подошвы ботинок над темной полировкой.

– И как долго это продолжается? – Корневич судорожно дергает головой от каждого звука невидимых клавиш. – Я спрашиваю, сколько уже часов насилуют Чайковского?

– Так, ты здесь минут сорок… Восьмой час пошел, – Хрустов посмотрел на часы, потом в потолок, потом в изумленное лицо начальника.

– Не может быть.

– Я тоже так думаю. Есть сильное подозрение, что вот этот чих и последующее высмаркивание я уже один раз слышал. Часа три назад. Есть еще интересный момент. Она не берет телефон. Он звонит, а она не берет трубку. Потом включается лента записи, что-то щелкает, и на английском языке звонившему предлагается высказать свои пожелания за сорок пять секунд промотки ленты.

– Автоответчик! Моя тетка тоже так делает. Она никогда не берет трубку, пока звонивший не начнет говорить. Удобно, скажу я тебе.

– Корневич, подойди к этому объективно. Никакая женщина не может долбить так непрофессионально по клавишам девять часов подряд!

– Она пришла домой от подруги в восемь вечера. Я видел это собственными глазами.

– Сколько ей лет?

Корневич посмотрел на Хрустова с раздражением и качнул стол, брезгливо дернув рукой. Хрустов опустил ноги.

– Вникни, Хрустов! Я чувствую охоту, понимаешь, большую охоту. А ты третий раз спрашиваешь, сколько ей лет!

– Жрать охота, – проигнорировал Хрустов раздражение начальника. – И голос у нее пискливый, и мордочка какая-то… целлулоидная! Кстати, о подруге. Вот она хороша. Низкий тембр, надменный профиль, – он развернул веером фотографии на столе и щелчком выдвинул темный прямоугольник с четко вырисованным на фоне освещенного окна строгим профилем молодой женщины.

– Целлулоид? Ты китайский фарфор видел когда-нибудь?! – Корневич усмехнулся снисходительно, не глядя на фотографию. – Это ты на нее вблизи не смотрел, а я смотрел!

Хрустов заявил, что в жизни не интересовался посудой, и, конечно, не смог припомнить нежную матовость тонкого полупрозрачного древнего фарфора, сочетания белизны, всасывающей в себя свет, и синего с перламутром, он также не знал, что если сунуть в такую вазу палец, то он будет светиться сквозь тонкие стенки, проступая горячим пятном разбавленной в молоке крови, – он только смотрел, приоткрыв рот, на вдохновенно размахивающего руками Корневича, а когда тот стал просто заглатывать воздух, не находя больше слов, обозвал его извращенцем.

Корневич резко замолчал, поморгал белесыми ресницами и кивнул:

– Да. Я люблю, когда девочки еще нежные.

– Какая она девочка, ей двадцать пять, и она валютная проститутка?!

– Скучно мне с вами, офицер Хрустов.

– Виноват.

В наступившем молчании стал слышен спокойный ход настенных часов, перезвон трамвая за окном. На полу стоят несколько пустых бутылок из-под вина и валяются вчерашние газеты. Хрустов прищуривается, напрягая воспаленные от недосыпания глаза, пока число и год – 1984-й – не проступают четко, потом трет веки пальцами. Он знает, что холодильник пустой, если не считать бутылки с молоком неизвестного происхождения, потому что она уже была там неделю назад, когда он, установив «жучки» в соседней квартире, вошел в эту – «для служебного пользования» и привычно оглядел новую мебель, грязные стекла окон без занавесок и пыльный паркет. Хрустову тридцать шесть лет, но он этого еще не понял ни телом – крупным, сильным и не причиняющим ему никаких беспокойств, ни умом – жизнь все еще нравилась. Как-то увидел себя в зеркале, когда ему было двадцать три, посмотрел случайно, потому что был на первом задании, и дернулся всем телом на собственное отражение. Несколько секунд неузнавания, а потом странное удовольствие и гордость от того, что увидел, хотя паренек в зеркале с напряженным лицом и пистолетом в руке выглядел в богато украшенном ресторанном зеркале как-то обреченно. И потом, когда Хрустов представлял, как он может выглядеть со стороны, или думал о себе в третьем лице, он был всегда тем, двадцатитрехлетним из зеркала.

Корневич моложе Хрустова, но, как он всегда подчеркивает при знакомствах, чуть тряхнув головой, «стар с детства». Корневич не борется с полнотой и с выпадением волос, из спиртного предпочитает красное крепленое, к работе относится с исступленным азартом, тщеславен, но напарник отличный, несмотря на выстраданный чин. Иногда Хрустов думал, что от Корневича давно бы постарались избавиться из-за излишней интеллигентности, если бы не присущая ему тончайшая интуиция. В самом ординарном и бессмысленном происшествии он мог учуять невероятную интригу и всегда угадывал.

В коридоре пикает невидимое радио и встряхивает тишину гимн. Шесть утра. Корневич достает из кармана пиджака начатую пачку печенья. Они молча жуют и смотрят в окно. За окном лето. У окна стоит большой круглый стол с аппаратурой. Хрустова гипнотизирует крутящаяся бабина с лентой, глаза закрываются сами. Корневич топает ногой, отстукивая в паркет секунды, которые отслеживает по часам, Хрустов дергается и тоже смотрит на часы, потом они смотрят друг на друга, потом опять – злорадно – на часы, не сводя с них глаз, встают и идут в коридор.

– Две тридцать три… Тридцать пять… Сорок!

Два звонка в дверь. Коротких. Корневич смотрит в «глазок» и щелкает замком.

– Това-ва-рищ майор, – вваливается запыхавшийся сержант.

– Две минуты сорок две секунды опоздания, – подводит итог Хрустов.

– Так ведь лифт же, товарищ майор!..

Корневич отпускает два звонких щелбана в потный лоб с зачесанным русым чубом.

Хрустов подхватывает с пола свою сумку и дает последние наставления сменщику:

– Как только что-нибудь конкретное про шведа, любая информация, найдешь нас из-под земли. А сорок две секунды – это почти минута, – он целится ровно в середину лба сержанта, тот обреченно закрывает глаза и крепко жмурится.

На улице Корневич тащит Хрустова к служебному входу в магазин «Сыры», они роются в карманах, потом стучат в железную дверь и кричат: «Милиция!» От мусорных контейнеров взлетают потревоженные голуби, небо светится сквозь молодую зелень листьев невыносимой голубизной.

– Если я не посплю хотя бы пару часов, я труп, – Хрустов вглядывается в сумрак магазинного коридора. На ящиках скорчившимися гномами сидят ночные грузчики.

– Двести двадцать граммов, – полная женщина в грязном халате протягивает на толстой – почти картон – бумажке нарезанные тончайшие прямоугольники желтого сыра. Она берет деньги с некоторым удивлением, достает из кармана мелочь и ссыпает в ладонь Корневича двадцать три копейки сдачи. – Что ж вы, и без хлеба?

Хрустов не видит ее лица, один из грузчиков достал папиросы, и Хрустову надо быстро уйти подальше от звука чиркнувшей спички и от первого дымка: он решил бросить курить, но в дни с затяжной усталостью его легко можно соблазнить.

На улице Корневич предлагает съесть сыр культурно, и они садятся на лавочку во дворе.

– Я так долго не протяну, – вздыхает Хрустов, – хроническое недосыпание. И сколько мы будем записи гонять, когда-нибудь же вычислят, что мы своевольничаем? Лейтенант, опять же, скоро задумается, почему это начальник отдела дежурит ночами на прослушке.

– Потому что задание особой важности, – Корневич отщипывает от сыра маленькие кусочки и сосет их, чмокая и раздражая Хрустова, моментально проглотившего свою долю. – Ему приказано строго хранить тайну. Но в чем-то ты прав. Пора форсировать события.

Хрустов фыркает. В Москве в этом году зарегистрировано четырнадцать валютных проституток высокого класса. Из них восемь работают почти что легально: окончив престижные вузы, дали себя завербовать осведомителями. Еще трое находятся под постоянным осторожным наблюдением из-за интересующих госбезопасность клиентов, а три девочки так квалифицированно играют в прятки, изображая добропорядочных гражданок, что проще и дешевле иногда дергать их по каким-то мелочам, чем поймать с клиентом «при исполнении». Одну из этих трех на прошлой неделе почти застукали со шведом, который очень интересует КГБ. Девочку пожурили за «провоцирующую форму одежды» и отпустили, начальство разрешило несколько дней послушать ее и понаблюдать, но потом пришло к выводу, что связь эта была случайной, наблюдение сняли, а Корневич, который столкнулся с объектом наблюдения, так сказать, лицом к лицу, прийти в себя не мог до сих пор. Тайком от руководства отдела он оставил квартиру с прослушкой, отсиживая долгие часы напряженки сам или с Хрустовым, который поверил в его интуицию.

– Тут уговорами не обойтись, как ты понимаешь!

Хрустов понимал. Высшее образование – филфак МГУ, три языка. Метр шестьдесят восемь, что для ночной бабочки маловато, но такую соразмерность форм он видел только в музее.

– Это была Психея с бабочкой, – сказал он вдруг и закрыл глаза от резкого солнечного света. – Я подумал: ночная бабочка, потом просто бабочка, потом Психея с бабочкой, такая вот логическая цепочка.

Корневич с некоторым недоумением уставился на почти сползшего со скамейки засыпающего Хрустова и бессердечно ткнул его локтем в бок.

– Да ни хрена! Ты подумал, где еще ты увидишь такое совершенство, эту нежную плавность и тонкость древнего фарфора, эту кожу?! А грудь? Ты обратил внимание на грудь? – Корневич, сопя, доставал из кармана пиджака фотографии. Просыпались крошки печенья, и воздух вокруг взметнулся голубиными крыльями. – Черт-те какие птицы непуганые, вот! Вот эту посмотри. Здесь лучше всего видно. Кыш!

Хрустов к груди Сусанны Глебовны Ли не проявил никакого интереса. Он тронул Корневича за рукав:

– Как зовут ее подругу? Ну, эту…

– Вера.

– У тебя нет фотографии ее груди?

Корневич длинно и осуждающе вздохнул.

– Интересуешься, значит, только приличными женщинами, да? Знакома мне эта брезгливость.

– Брезгливость здесь ни при чем, это раз. И ты не знаешь, приличная ли женщина эта Вера. Они учились вместе. Год работали вместе. Это, сам понимаешь, будет два.

– Проверено, – буркнул Корневич.

– И характеристику с места работы прислали, да?

– Да, прислали и характеристику и хвалебные отзывы. Отличный переводчик эта Вера.

– Полный наивняк, – не сдавался Хрустов. – Дважды в разговоре с подругой Сусанна Ли упоминала имя шведа, они обе отовариваются в «Березке», это что, на зарплату переводчика в издательстве?

Корневич не ответил. Взгляд его сделался сонным, движения вялыми.

– Девять часов Чайковского, говоришь?

Хрустов медленно повернулся на звук затормозившего автомобиля. Из подъехавшего такси выскочила Сусанна Глебовна – обладательница нежнейшей маленькой груди и фарфоровой кожи – и вбежала в подъезд. Медленно и спокойно вышла из машины ее подруга – высокая Вера с лебединой шеей и манерами благородной институтки. Она огляделась и влипла глазами в Хрустова. Хрустов встал, засунул руки в карманы и стоял, покачиваясь с пятки на носок. Шесть часов тридцать две минуты солнечного утра.

В четыре часа – ночи? утра? – я услышала, как в моей двери осторожно ковыряются ключом. Надо сказать, что к этому времени я как раз смогла задремать в старом высоком кресле, я уселась в него в последней надежде хоть ненадолго погрузиться в сон, я редко в него сажусь: я берегу запах моего мужчины – это было его кресло, но этой ночью я согласилась бы даже на его дурацкие мысли, забытые в складках обивки. Мир совершенно забытых понятий всплывает со слабым запахом табака, я вслушиваюсь в идиотское слово «дифрактометр», «корреляция», потом идут одно за другим – бусами – «разработка», «программа», «экстинкция», «дифракция» и завершает все это последняя бусина – опасное слово «интерфейс». В этот момент в моей двери осторожно поворачивают ключ. Очень осторожно. А дверь на предохранителе – хорошая, укрепленная дверь, а вот ключи я постоянно теряю, сразу же всплывают сцены из субботнего ленкомовского спектакля – там вор, забравшийся в квартиру, всю ночь вел с хозяином беседы и оказался вообще страшно интересным человеком…

Я на цыпочках подхожу к двери. Стараясь не дышать, отвожу «веко» «глазка» и таращусь в дырочку. Вот она – дырочка в другой мир! Я разглядываю Су, она стоит, опустив голову, словно прислушиваясь, прекрасная и неотвратимая Су. Может, это было предчувствие, иначе почему я подумала «неотвратимая»? Если бы я сейчас спала, а она не открыла бы дверь, то не стала бы меня будить и звонить в квартиру, я и сейчас вижу, как Су думает «будить – не будить?». И она ушла бы в ночь и сама отыскала место своего последнего убежища и исчезла бы там незаметно и навсегда. А я бы искала и искала ее, нагромождая новые переживания на границе моих ощущений и внутренности кресла. Но я открываю дверь, и Су обрадованно бросается ко мне: «Ты так и не заснула, какое счастье!»

Она ходит по квартире, заламывая руки, я смотрю на изгиб ее кистей и розовый лак ноготков, я почти ненавижу ее сейчас и плохо слушаю, о чем она говорит. Дождавшись паузы, я начинаю истерически подхихикивать, но Су не замечает этого и с упорным исступлением продолжает рассказывать свой страшный сон. В этом сне она бежит за шведом Дални по лужайке, там еще цветут одуванчики (ну какая прелесть!), а потом бедняга Дални исчезает, а когда – «…пять, я иду искать!» – игра в прятки окончена, то Дални обнаруживается, но без головы.

В этом месте моя бессонница внезапно сдалась, обозначив свой отход судорогами нескончаемых зевков, глаза стали слипаться, я упала в кресло и делала знаки руками, но Су впала в настоящую истерику и не замечала моих предупреждений. Тем хуже для нее: я немедленно засыпаю.

– Во сне я почувствовала, как из моих рук что-то укатывается, это была его голова! Вера, ну не спи, как ты можешь?!

Как я могу, вот вопрос?!

– А где он? Они?..

– Ну кто они, кто они? Господи, да проснись! Ты что, издеваешься?!

– Дални и его голова, где они сейчас?

Кино – мощнейшая вещь. Вопрос на засыпку: что смотрела недавно Су – любительница Феллини? Я пытаюсь объяснить, что ее подсознание откликается на эстетический садизм этого маразматика итальянца, но она не слушает, она продолжает объяснения, а руки ее словно держат перед собой невидимый воздушный шар, и смотрит она на эту условность в своих руках с ужасом. По-моему, она уже катает голову Дални туда-сюда по ковру.

Образ девочки-дьявола у Феллини слишком реален, она у него задумчива, хитра и притягательно-невинна, как и подобает настоящему дьяволу. Су с ее гримасой ужаса начинает меня раздражать. Я, повысив голос, еще раз спрашиваю, где в данный момент находится упитанный добряк Дални, и узнаю, что он лежит на кровати в той самой квартире, где я их оставила часа четыре назад, но совершенно не дышит и совсем холодный.

– А голова? Где его голова? Что ты с ней сделала? – Я начинаю просыпаться.

– Господи, Вера, это же образ, это был сон! Ты что, меня не слушала?

Конечно, она имеет полное право путать сны и реальность, потому что делает это грациозно и вдохновенно, она всегда так восхитительно лжет! И ее еженедельные спектакли, которые она обычно начинает словами «…Ой, а что тут со мной было!..», а потом оказывалось, что это было во сне, меня уже даже не раздражали: экстравагантная пантомима, моноспектакль на грани шока и удовольствия. Но почему-то сейчас она хочет моего участия в этом спектакле, а я, как на грех, сплю на ходу.

Я должна поехать в эту квартиру, которую Су сняла для… своих мимолетных платных влюбленностей (это перевод одного русского слова, такого емкого, такого родного!), посмотреть, что случилось с Дални, и вообще принять решение. В прошлом году в припадке патриотизма, замешенного на жесточайшей депрессии, она сдавала кровь как донор и ходила на курсы медсестер. Я немедленно представляю, как Су делает искусственное дыхание голове Дални.

– Пульса не было. Судя по температуре тела, когда я проснулась от этого кошмарного сна, смерть наступила…

Ну все. С меня хватит. Я демонстративно сдергиваю с вешалки плащ и выталкиваю ее в коридор с твердым намерением очутиться как можно быстрей возле кровати с бездыханным? безголовым? шведом. И, только оглядевшись в сером пространстве двора в четыре сорок утра, окончательно просыпаюсь и начинаю понимать, насколько все это глупо и малоосуществимо.

– Такси!.. – пискнула Су. И в арку вплыли желтые огни автомобиля. Самое настоящее такси с шашечками. Что ж, так тому и быть. В результате подобного везения через двадцать минут я увидела на предельно близком расстоянии первый в своей жизни труп, а еще через полчаса у дома Су обнаружила, что смотрю на двух мужчин в штатском, не имея при себе удостоверения личности.

Я иду к подъезду на почти негнущихся ногах. Это двое могли ведь просто так с утра пораньше отдыхать на скамейке в костюмах и при галстуках. Еще один шаг. Никакого движения с их стороны. Сумрак подъезда. Я стою несколько секунд, осторожно выглядывая, потом бегу, перескакивая через ступеньки, на второй этаж.

Су первым делом показывает мне крошечный микрофон в люстре. Я делаю ей знаки молчать и сажусь думать. Я думаю, пока она вытряхивает свой запас «зеленых» из толстенного тома энциклопедии, тщательно упаковывает в полиэтиленовый пакет паспорт, водительские права и книжки на предъявителя, потрошит альбом с фотографиями и отбирает некоторые осколки своего детства и юности – черно-белые и несколько цветных, – законсервированные кусочки жизни. Я смотрю на все это отрешенно, как на немое кино.

– Бесполезно, – говорю я, когда она, отбраковав из толстой пачки родных денег трешки и рубли, засовывает купюры покрупней в карманы обтягивающих джинсов.

– Вера, думай! Думай, Вера!

Я должна срочно придумать, как нам выбраться из квартиры и где спрятаться. Я смотрю в окно. Эти двое допрашивают шофера такси. Тот из них, который полный и какой-то неряшливый, размахивает руками. Высокий смотрит на меня в окно. Я беру Су за руку и тащу в ванную. Она не сопротивляется, только таращит глаза.

– Оберни все это тряпками, – я показываю на деньги и документы в руках Су. Су не понимает. – Что-нибудь из нижнего белья. Отнеси своей соседке. Девочке без слуха. Скажи, что это пакет для подруги, что подруга придет за ним завтра-послезавтра, а тебе надо уехать.

– Вот так взять и все отдать?..

– Ну не так. Запихни в жестяную банку от чая. Ту, килограммовую. Сверху насыпь чай.

Мы идем в кухню. На банке цветут чудные попугайчики. Они сидят на искривленных синих ветках и пьют лиловое солнце на фоне китайских пагод. Нежный аромат засушенных листьев. Я глубоко вдыхаю и слушаю пульсацию крови у себя в висках. Подчиняясь странному чувству, останавливаю руки Су и отбираю у нее паспорт. Кладу на стол. Су пожимает плечами, но не перечит.

Во дворе ничего не изменилось. Двое в штатском стоят у такси. Такси ждет нас, как и договаривались. И тут я цепенею. Надо было отпустить это такси и взять другое, когда мы вышли из квартиры, где тихо-тихо, совсем неслышно лежал на спине Дални с приоткрытыми глазами. Сказать ей, что нас арестуют через несколько минут, или подождать? А вдруг таксист забыл адрес? Такая глупость: нас обеих трясло, и мы попросили его проводить до дверей квартиры. Так или иначе, все кончено. Су уходит к девочке-соседке, не закрыв дверь. Желание броситься бежать очень сильное. Какая это, интересно, будет статья? Соучастие в убийстве. Отчего он умер? Сердечный приступ? Такая банальная смерть в постели валютной проститутки. Вот я и сказала это. Именно так будет озвучено на суде, записано в папочках протоколов. Как интересно: такси уезжает. Высокий что-то доказывает неряшливому, а к подъезду подъезжают две черных «Волги» и одна милицейская мигалка. Как все быстро. Я смотрю в проем открытой двери, вижу входящую Су, становлюсь под люстрой, задираю голову и говорю в нависшие висюльки чешского хрусталя:

– Швед Дални умер сегодня ночью. Мы не знаем отчего, но просим прислать кого-нибудь из милиции, поскольку боимся выйти из квартиры, чтобы это не восприняли как побег.

Су отступает, пока не упирается спиной в стену, потом она оседает вниз, глядя на меня не со страхом, а обеспокоенно: она думает, что я рехнулась.

– Мы… Мы остаемся здесь? – Она шепчет и тут же зажимает себе рот рукой.

– Да, – декламирую я в люстру, – мы остаемся здесь, нам нечего бояться, мы ничего плохого не сделали. Мы подождем представителей власти, а лучше сразу позвонить в милицию. Да. Сразу. Где у тебя телефон?

По адресу, названному шофером, выезжает опергруппа, вызванная Корневичем по рации. Приказано дверь не ломать, вскрыть грамотно. Хрустов не одобряет, но терпелив: не говорит ни слова. Когда рация пискнула, он как раз решил обойти дом с той стороны: у него тоже иногда бывают предчувствия, а эта женщина Вера смотрела как загнанный зверек. Второй этаж: беги – не хочу! Во двор влетела знакомая «Волга» начальника отдела по контрразведке и милицейский «уазик», и за дом пробежкой бросились мальчики в форме. Хрустов очень удивился, а Корневич подошел к подъезду и закрыл вход собой. Его больно ткнули указательным пальцем в грудь и назидательно объявили:

– В снятой гражданкой Ли квартире обнаружен труп гражданина Швеции. Так что, майор, уйди с дороги.

Корневич ничего не сказал, удивления по поводу сведений о снятой Сусанной Глебовной Ли квартире не высказал, а дождался, пока из подъехавшей второй «Волги» не вышел его начальник при полном параде. Пискнула рация. Сержант из квартиры с прослушкой передал срочное сообщение. Корневич тактично отошел в сторону и оставил начальников переругиваться, но был потребован в самом начале беседы. Хрустов, усмехнувшись, выслушал, как майор докладывает о полном контроле над ситуацией: его подчиненный только что передал информацию о смерти клиента гражданки легкого поведения Ли, которую он предполагает использовать с максимальной пользой. Да, это была его личная инициатива – продлить слежку за Ли. На что он надеялся? На то, что девушка оступится и будет им завербована как осведомитель, в частности, поможет выяснить цели приезда в СССР гражданина Швеции, а также двух граждан США – поставщиков оборудования по обработке хлопка, у которых совершенно случайно были обнаружены на машине антирадары и системы слежения, доселе нашим безопасникам неизвестные. И все эти иностранные граждане стараются не пользоваться услугами платных проституток, а привозят с собой телефончик надежной красавицы-москвички. Как уж они передают этот телефончик друг другу «там», возможно, существует целая служба доверия, но факт: самые дорогие те девочки, которые приличные, а встречи за обеденным столом в присутствии родителей, поездки на дачу и «встреть меня возле университета после лекций» – пароль благонадежности. Этим девочкам не платят, а дают деньги на: необходимую срочную операцию дедушке, которую могут сделать только в Швейцарии, на скульптуру нагробного памятника для бабушки-актрисы, на обмен (покупку) квартиры, чтобы не было стыдно встречаться в коммунальной норе («ты же знаешь, это был наш дом, а после революции стала коммуналка на двадцать комнат!»). Игра должна быть не просто разыграна, а быть предельно достоверной, то есть и дедушка, и бабушка, и дом купца Крупенина должны иметь место, а это уже просто определенным образом повернутая жизнь – не игра.

Через две минуты между начальниками разных отделов была достигнута договоренность, что случается крайне редко. Силовиков уберут. В квартиру пойдет Корневич с напарником – и тихо. Сутки на вербовку гражданки Ли. Хрустов медленно шел по ступенькам и еще издалека увидел открытую дверь квартиры. Все это было очень странно. Он вошел за Корневичем в коридор и бесшумно прикрыл дверь. Пахло дорогой косметикой. Женщина, сидевшая на полу, встала и попросила оказать помощь своей подруге, та, оказывается, нездорова, поэтому лучше сразу вызвать психушку с санитарами.

– Нервный срыв, понимаете! Я завалилась к ней ночью со своей бедой, вот нервы и не выдержали, отправьте, пожалуйста, ее в больницу.

На Хрустова снизу смотрели прозрачно-желтые глаза кошачьего разреза, крошечный рот был так искусно вырисован, что приоткрытым напоминал причудливый цветок, молочно-голубоватая кожа детского лица, черные густые брови, дрожащий подбородок, слезы в ресницах.

– Сусанна Глебовна Ли, – проговорил Корневич, подходя к окну и делая руками знаки служивым под окном, что они свободны, – вы задержаны до выяснения обстоятельств смерти гражданина Швеции Даниила Скуверта. Знаком вам гражданин Скуверт?

– Шкубер, – Су быстро-быстро кивала головой, – его зовут Дэниэл Шкубер. Знаком. Только позвоните, чтобы Веру забрали, пожалуйста. Она ни при чем.

– Виктор Степанович, – Корневич осмотрел диван и устроился поудобней в углу, – заберите, пожалуйста, гражданку Веру, как вас по отчеству?

– Что?.. А, Павловна.

Служебные машины разъехались. Двор опустел.

– Веру Павловну. Заберите, окажите помощь. Сусанна Глебовна опасается нервного срыва.

– Нас арестовывают?

Хрустов видел, что женщина, стоящая перед ним, с трудом сдерживает дрожь. Он внимательно посмотрел на Корневича. Корневич ответил сонным взглядом полуприкрытых глаз. Хрустов пожал плечами: значит, сегодня майор хочет быть плохим жестоким дядей, а его выход утешителя и вытирателя соплей будет позже. Вопрос: куда девать Веру Павловну?

– Ваши документы, – он взглянул в лицо с легкой россыпью веснушек.

– Я… Мы… Дома. Мои документы дома. Я не взяла с собой.

– Ваш адрес? Придется проехать для выяснения личности.

– Это недалеко. Вы меня арестуете? Вы наденете наручники?

– В сорок минут уложитесь? – спросил Корневич.

Хрустов понял. Майор выделил себе на обработку Сусанны Глебовны сорок минут. Веру пришлось взять за руку, она неуверенно сделала первый шаг, словно приросла за это время к полу. В дверях он пропустил женщину вперед и удивился сильному запаху ее волос.

– А я нашла микрофоны, – не выдержала Су молчания. – Я вам магнитофон включала, извините.

– Закрой дверь, цыпка, и не мельтеши, – сказал Корневич, зажал ноздрю большим пальцем и сморкнулся на ковер. – Забодала ты нас своей музыкой!

Олень. Отличается красотой и глуповатым благородством (глупое благородство – не путать с благородной глупостью – отягощено множеством условностей и ритуалов поведения, взвешиванием всех возможностей выйти из ситуации бескровно, не теряя надменности и напускной отрешенности, даже если придется драться). Хотя некоторые стычки предусмотрены, но они должны быть условно определены как брачные. Такой мужчина в спорах за женщину либо за семейную территорию выставит перед собой свой самый великолепный отросток, например – рога (ум, эрудицию, мускулы, спортивные достижения и так далее – по воображению. Красноречие Оленям не свойственно), и согласится вступить непосредственно в выяснения отношений, только когда ему продемонстрируют что-то подобное. Молчалив, немного тугодум, в основном выбирает Утешительниц и с удовольствием пользуется их упорством в достижении цели и оптимизмом. Трудно приручаем Плакальщицами, но при наличии у женщины хитрости и азарта может стать надежным спутником жизни из тех, которых с удовольствием демонстрируют днем и используют по собственному усмотрению ночью. Редко выходит из себя, надежен в защите, дисциплинирован. Вынослив в неприятностях, если есть рядом человек, способный оценить вслух его усилия, в одиночестве впадает в хандру и запои. Энергетически – донор. В сексуальных играх консервативен, встречаются однолюбы.

Наше время. Февраль. Дожди

В понедельник группа «Антитеррор» обнаружила склад взрывчатки в таком месте, что начальник группы, которому информацию передали анонимно, некоторое время после звонка стоял в замешательстве. Почти полторы тонны в крематории. Неужели ехать в крематорий с транспортом, роботами и добровольцами-камикадзе? Он рискнул, поехал и нашел. С отчетом застрял, но через полчаса унылых раздумий написал, что, по его мнению, это был склад, хотя в одном месте находились и взрывчатка и детонаторы. Основания для такого вывода: крайняя малолюдность. Последние восемь месяцев в Москве взрывали только жилые дома, кинотеатры, школы, рассчитывая на максимальное количество жертв. Что из этого следует? Что отрапортовавшие по успешным разминированиям найденных в разных местах города смертельных заделов работники спецслужб, успокоившие народ, дескать, все заложенные бомбы найдены, а новые закладывать некому, были не правы.

При Управлении делами президента легализировалось подразделение по спецразработкам. Почти три года анонимности, а тут пошли интервью в газетах, надменные физиономии спецов по организации и предупреждению беспорядков в нужных точках. Управление внутренних дел не осталось без ответа. Люто ненавидя спецразработчиков за вседозволенность, они заявили во всеуслышание, что предложение аналитиков при МВД и ФСБ о создании бригады «С» – тщательно подобранных специалистов всех уровней, которые должны противостоять коррумпированной милиции и разведке, взято к сведению и исполняется, хотя это предложение и было отвергнуто Думой. Газетчики взвизгнули от радости, предвкушая интереснейшую возню по обнаружению этих самых избранных специалистов, поскольку легально те оставались на прежних рабочих местах в органах. Вспомнили некоторые потуги борьбы с коррупцией в органах прошлых лет, всплыли «Белые погоны», команда «Сурок», но ответить на важнейший вопрос, кто будет финансировать новую бригаду, не смогли, даже «поставив на уши» всех своих тайных осведомителей.

Ева Николаевна просматривала газеты на экране, листая их нажатием клавиши. Она теперь смотрела газеты по вечерам на компьютере, обессиленная и уставшая до степени полного равнодушия. С утра это было категорически противопоказано. С утра, а вернее, еще затемно, Ева Курганова, майор Федеральной службы безопасности, двадцати девяти лет, разведенная, выезжала на отстрел. Хотя сегодня, к примеру, стрелять не пришлось, надо было правильно установить систему «антиснайпер», слепившую лазером снайперский прицел. Ни о какой бригаде «С» Ева не знала, прочтя об этом, хмыкнула, допивая остывший чай. В ее конторе психологические разработки велись военными специалистами, а вот психолог индивидуальной направленности, специалист по контактности в коллективах с повышенной опасностью, кандидат медицинских наук, спала сейчас в соседней комнате, как всегда – на спине и рассыпав по лицу желтые прямые волосы. Будить Далилу жалко: первый час ночи. Оставить записку? Ева на случай своего непредвиденного отсутствия быстро черкает на листке бумаги: «Посмотри файл „пресса“, сделай короткий анализ, потому что я слышу об этом впервые», выделяет то, что написано о создании бригады «С», остальную информацию в девяти газетах и журналах стирает, с листка отдирает закрывающую липучку полоску, шлепает его на дверь в ванную. Она выключает свет в коридоре и осторожно приоткрывает дверь детской. У окна в кроватках спят близнецы, на тахте – Муся со своим сыночком. Ева прислушивается к спокойному дыханию, в окно стучит ледяная крупа – застывшая к вечеру февральская морось, – и закрывает дверь. В комнату, где спят мальчики – Илия и сын Далилы, она не заглядывает, а только слушает, прислонившись головой к двери. Она чувствует, как в груди, почти задушенный за день тяжелой работой и физическими нагрузками, шевелится страх. Странно, но она не чувствовала ничего подобного, в смысле беспричинно, даже когда близнецы были беспомощными, а как только они пошли и залопотали, как только начали обращаться к ней, она испугалась. Глядя на своих детей или на любых других, а детьми для нее теперь были и детсадовская группа, и усатые студенты-первокурсники, она бледнела и пугалась до тошноты.

«Посетите психолога. Прочтите отчеты опросов населения. Народ перепуган в целом по стране до желания удрать любым путем за границу, а в Москве в частности, до исступления погромов и мести. Поэтому работникам всех отделов, а особенно отделу аналитических разработок, предписано посетить психолога. Снайперам второй и третьей категории, фактурщикам и криминалистам-патологоанатомам отчитаться о посещении и предоставить выписку».

В два часа сорок минут ночи пиликнул телефон, вырвав Еву из беспокойного сна.

– Запиши номер, – сказал в трубку голос Карпелова, – перезвони из автомата.

– Иди ты к черту! Какой еще автомат?!

– У тебя есть у метро. Не ори.

– Минутку. Мне надо будет работать?

– Разве что по специальности, – Карпелов хмыкнул.

Ева массирует живот, делает несколько упражнений на ковре, но лениво, стараясь не напрягать еще сонный организм. Она натягивает шерстяное тонкое белье и комбинезон. «Аптечка первой помощи» – дорожная сумка – всегда наготове. Подумав, она берет еще и личное оружие, надевает наплечную кобуру, потом обтягивающую черную шапочку, ветровку и кроссовки. У дверей квартиры достает пистолет, а потом минуты три стоит, прислушиваясь, когда замок щелкнет за спиной. Внизу, на лестнице спуска в подвал, четвертый день живет бомж. Ева бесшумно спускается по ступенькам, обходит лифты и заглядывает вниз. Бомж спит у батареи, завернувшись в одеяло, из темного кокона торчат подошвы кед. Ева задерживает дыхание, и натужный хрип старика медленно отсчитывает время, словно старые часы скрипят изношенным организмом, угрожая вот-вот остановиться.

Улицы пусты, но у метро дежурит наряд. Два здоровяка в пятнистой форме с автоматами долго изучают удостоверение Евы и отпускают ее почти с сожалением: сумка притягивает взгляды. У них строжайшее предписание проверять ночью все крупные предметы, переносимые гражданами, но в удостоверении этой женщины штамп неприкосновенности.

– Говори, – Ева старается не прижимать трубку к щеке.

– Надо подъехать минут на тридцать-сорок. Назови какое хочешь оружие, – Карпелова плохо слышно.

– Свое, – отвечает Ева.

– Это понятно, только работа трудная. Расстояние.

– Ты что, нашел в Москве открытое место больше, чем на километр?

– Уважаю, – Карпелов почти отдает честь по телефону: открытое место и на километр, это значит, Ева все поняла и прихватила с собой снайперскую винтовку. – Заверни за метро. Третья машина от киоска, старый «Москвич» серого цвета, ключи в зажигании. Забери меня на повороте с Таганки на Рогожский.

У машины Ева достает сканер и краем глаза видит, что два здоровяка с удовольствием наблюдают за ее действиями. Машина чистая, она заводит мотор и делает им на прощание ручкой.

– А я бы все-таки заглянул в эту сумку, – с сожалением говорит один, провожая взглядом огни машины на пустой улице.

– А я бы пощупал, что у нее под мышкой, – вздыхает другой.

– Набирай номер справки. Курганова Е. Н. Номер машины запомнил?

– А как же. Я и глазищи запомнил. Такие синие… твою мать! – Здоровяк огляделся, вздохнул и объяснил свое возмущение: – Не люблю баб на войне.

– Не люблю безобъяснительных прогулок, – заявила Ева ввалившемуся на заднее сиденье Карпелову.

– Тут недалеко проехать, минут семь. Все сама и увидишь.

Семь минут едут молча. Ева разглядывает в зеркальце усталое усатое лицо Карпелова. Второй месяц он дежурит в спецнарядах МВД, второй месяц в Москве количество уголовных преступлений сведено до фантастического минимума: вчера милиционеры его отдела пили «за сутки без трупака», а идиот, повесившийся в своем туалете и чуть было не испоганивший им этот праздник, конечно, не в счет. Москва затаилась и ждет смертей повальных, массовых.

– Приехали.

Ева, прищурившись после затемненных улиц, всматривается в яркие огни оцепления. Около десятка «Скорых», милицейские мигалки, кран «спасателей» и черный дым над огромной необозримой воронкой. К ним подбегает пожилой мужчина в синей униформе, стучит по окну грязными руками и требует шприцы. Ева достает из «бардачка» аптечку, он разочарован, ругается матом, но аптечку берет. Ева выходит медленно, Карпелов вылезает, сопя, они молча оглядывают ряд тел, закрытых полиэтиленом и брезентом – большие и маленькие, на мокрой холодной земле.

– Не трогай! – кричит Ева, когда Карпелов приподнимает мокрую тряпку над самой маленькой кучкой. – Мы опоздали? – спрашивает она в машине.

– В какой-то мере да, – вздыхает Карпелов. – Смотри бумаги. Меня они убедили.

– Это был ребенок? – Ева протянула руку за пакетом, не поворачиваясь, и посмотрела на Карпелова в зеркало.

– Голова мужчины. Десять минут тебе, не больше, на ознакомление.

Сначала Ева ничего не понимает. Отчеты участкового милиционера, постановление суда о прекращении дела, номер и марка машины, адреса квартир, копия удостоверения помощника депутата Госдумы, фотографии, фотографии…

– Скажи сам, – она нервно отбрасывает от себя фотографии.

– Это один из десяти корректировщиков по взрывам в Москве. Пристрели собаку, я тебя очень прошу. Можешь задавать вопросы, только имей в виду, из меня эмоции, конечно, прут. Ты сейчас видела остатки девятиэтажки. Час назад рванули. Еще репортеры не успели набежать. Я боюсь, что к утру его – человека семейного – обязательно дернут и могут даже задержать до выяснения обстоятельств. Но через какое-то время отпустят как благонадежного, а потом я его уже не найду!

– Нам на собраниях говорят, что корректировщики засланы специально для управления террористическими актами, а этот человек с набором документов живет в Москве не первый год, так?

– Так-то оно так, но имей в виду: по всем паспортным проверкам мы не нашли ни одного засланного. Такую мелкую сошку потрошим, смотреть на убогеньких жалко. Я думаю, что корректировщиками стали люди из московской диаспоры. Сами или по принуждению. По логике думай, Ева Николаевна, ну как внедрят они в Москву засланных? Их же зарегистрировать надо, на работу устроить, поселить, вживить в легенду! Проще дернуть имеющихся и поставить перед фактом «помощи своему народу».

– Где ты взял эти документы? Есть хоть что-нибудь конкретное?

– Документы получил по почте. А конкретика тут такая. Кстати, ты еще ничего не получала по почте? – Карпелов смотрит внимательно, как Ева отрицательно качает головой, – глаза в глаза через узкое зеркальце. – У корректировщика нельзя найти взрывчатку или явный компромат. Я его слушал два дня. Он перебрасывал людей по городу, называл им адреса, двоих уберег от задержания. Вчера вечером он обедал с заместителем прокурора, а перед этим участвовал в съемке передачи о благонадежных чеченских семьях в Москве. Один из его убереженных снял офис в этом доме, – Карпелов кивнул на близкие огни. – Когда я услышал на дежурстве сводку, когда назвали адрес взрыва, меня словно кипятком обварили!

Ева завела мотор.

– Говори, куда ехать. Устала.

Карпелов назвал адрес.

– Я даже не пытался, ты пойми! Куда мне. У него ведь охрана, и зона такая, не подойти, и снайпер я проблемный, а можно будет сделать только один выстрел, если хочешь успеть смотаться, уж я-то своих ребят знаю, про федералов и не говорю! Здесь поверни. Еще раз направо. Приехали, Ева Николаевна.

Они проходят на стройку, Ева медленно оглядывает снизу вверх стрелу башенного крана. Жужжа «молнией», раскрывает сумку и начинает собирать винтовку. Движения ее словно замедленные, на руки она не смотрит, а смотрит на стоящие через полосу деревьев высотные дома элитного района.

– Значит, Киреев? – Она перекидывает ремень через плечо и поудобнее пристраивает винтовку на спине. Карпелов видит, как от тяжести комбинезон стягивается в складку. Ему не по себе, но предложить дотащить на высоту тяжеленную винтовку не решается. Однажды он протянул ей руку, чтобы помочь перелезть через ограждение, на что получил в ответ убийственный взгляд и пронаблюдал двойной прыжок с переворотом с места.

– Киреев, – он становится на перекладины крана и ползет за Евой.

– Александр?

– Ну да, как же. Алихан! Алихан Алиевич. Но в паспорте да, Александр.

На первой площадке они останавливаются передохнуть. Карпелов, шумно дыша, оглядывает редкие зажженные окна. Ева стоит, закрыв глаза, и медленно вдыхает холодный воздух.

– А мне говорили, что наши сделали такую винтовку, которая сама отсчитывает скорость ветра и корректирует полет пули, – Карпелов достает платок и вытирает потное лицо.

– Знаю. Стреляла. «Взломщик» называется. Пули разрывные, любую броню пробить могут запросто. Но эту дуру ты уж точно сам бы сюда волок. Я – пас. Огромная, как противотанковое ружье сорок третьего года.

– Твоя-то тоже ничего себе. Я это… Может, поднесу наверх?

– Нет. Это моя ноша. Она не тянет. Подарок. Ты постой, успокой дыхание. Я полезу, а то холодно стоять, мне еще долго устраиваться наверху.

– С третьей площадки самое то, – Карпелов смотрит вверх. Ева быстро перебирает руками в тонких кожаных перчатках. С рифленых подошв кроссовок на его лицо падает мокрая грязь, он трясет головой и перестает наблюдать плавные движения обтянутых комбинезоном ягодиц и ерзающий над ними приклад светлого дерева.

На третьей площадке Карпелов достает бинокль и показывает Еве окна спальни на четырнадцатом этаже. Ева смотрит в оптический прицел. Света в окнах нет, невидимым коридорным ночником слабо подсвечена кухня. Они лежат рядом, Карпелов на боку, стараясь унять нервную дрожь, Ева – никак не может устроиться на животе, чертыхается и встает. Становится на колени, укладывает дуло винтовки на металлическую перекладину площадки. Над ними нависает темным чудовищем кабина крана, ветер швыряется мокрой крупой.

– Давай план действий, – Ева говорит тихо, глядя в прицел и выдерживая интервал вздохов-выдохов.

– План такой. Я звоню. Он берет трубку. Должен включить свет, должен! У него телефон с определителем высвечивает номер, должен включить ночник, чтобы глянуть, кто звонит. Если трубку возьмет жена, я позову к телефону Алихана. Разбудит она его или нет, но свет включит.

Ева поворачивает голову, задумчиво смотрит на Карпелова и достает из нагрудного кармана металлический футляр. Настроив прибор ночного видения, она рассматривает в неестественном свете размытые контуры спальной мебели, огромную кровать и рогатую голову оленя над ней.

– Он один в кровати. Спит. Можешь не звонить. Хотя подожди. Мне не нравится оттенок стекла.

– Только не это, – стонет Карпелов, – пуленепробиваемые стекла?!

– Нет, скорей просто укрепленные. Мойщику окон, к примеру, из пистолета не прострелить. Звони. Пусть приподнимется. Окно-то я пробью, но прицельный расчет может быть нарушен из-за сопротивления стекла.

Ева оттаскивает винтовку от металлической перекладины, кладет ее осторожно на мокрое железо, присаживается на корточки возле Карпелова, снимает перчатки и начинает расстегивать на нем куртку. Карпелов удивлен, но помогает с заевшей «молнией». Потом она задирает свитер и расстегивает пуговицы рубашки, приподнимает его руки в стороны и вкладывает свои холодные ладони ему под мышки.

– Руки опусти, рот закрой, – она с трудом сдерживает смех, глядя в близкое лицо с удивленно приоткрытым ртом. – Мой товарищ по работе носит с собой валенок-грелку для ног на батарейках. Перед выстрелом засовывает туда руки, а пока ждет клиента – ноги. Удобно.

– Я потею, – нервно замечает Карпелов, зажав ее ладони опущенными руками.

– Я тоже, – пожимает плечами Ева, – но руки отмерзли, к работе непригодны.

Минуты две молчания, Карпелов больше не выдерживает. Он сдвигает ноги, садится и интересуется, где Ева Николаевна греет руки, когда на работе одна? Ева таращит близкие глаза, смеется и сообщает, что греет у себя между ног. Карпелов опускает глаза и старается дышать спокойно.

Нагретые ладони Ева прячет в рукава, прыгает несколько раз на месте, но площадка начинает угрожающе постанывать и качаться.

– Начали, – говорит она, устроившись.

Карпелов набирает на мобильном телефоне номер. Ева разглядывает размытые светящиеся контуры человеческого тела, подгадывает и вовремя закрывает глаза и сдергивает металлический обод с прибором ночного видения на лоб: в комнате зажгли ночник. Карпелов, не дыша, смотрит, как тонкий ухоженный палец ласкает курок, ему кажется, что собачка утопилась сама собой. Он влипает глазами в бинокль. Окно раскрошилось на тысячи мельчайших осколков и осыпалось раздавленным льдом вниз. В откупоренном пространстве комнаты, подсвеченном ночником, Карпелов не сразу определил, куда попала Ева: труп отбросило к противоположной стене, и раздробленная голова сливается с красками дорогого ковра.

Женщина рядом повернула к нему лицо. Карпелов дернулся от отсутствующего застывшего взгляда. Постепенно глаза оживают, вот она уже чуть насмешливо прищурилась, что всегда волновало Карпелова.

– Мы ждем твоих или моих? – Ева встала на ноги. Карпелов с ужасом обнаружил, что не может двинуться. Ему даже показалось на мгновение, что он примерз телом к площадке. Ева протянула руку, Карпелов покачал головой и, сопя от напряжения, встал на ноги сам.

Она подгоняла его, пока спускались, – Карпелов сказал, что первым полезет он. По правде говоря, он все еще не доверял своему телу, словно застывшему в обморочном оцепенении, и не хотел свалиться на женщину.

Ева паковала оружие в сумку, когда на той стороне парка послышались сирены милицейских машин.

– Мои уже приехали, – вздохнул Карпелов.

– А вот и мои, – вздохнула Ева, разворачивая машину. Стройка осветилась бегающим мощным прожектором: вверху натужно стрекотал вертолет. Они доехали до моста и сбросили машину в воду. Прошли два переулка по пустой улице, сели в машину Карпелова и через пятнадцать минут подъехали к ночной закусочной у вокзала. Карпелов подмигнул и вытащил из багажника клетчатую пластмассовую сумку огромных размеров – любимую тару челноков. Сумка с винтовкой вошла туда как родная. Клетчатую сумку в закусочную теперь поволок Карпелов. Услужливо застыв в дверях, он пропустил ее вперед, удерживая плечом сопротивление крепкой пружины, Ева округлила глаза.

– Тока после вас, дядечка! Отвыкла я оставлять мужчину за спиной.

– Ходи быстро, а то дверью зашибет!

Они вместе отпрыгнули, уважительно покивали головами на страшнейший хлопок хищной двери и окунулись в тяжелый сигаретный дым и гомон. Почти все столики были заняты.

– Ты думаешь, это приезжие? Как бы не так, – Карпелов без намека на брезгливость собрал в кучу одноразовую использованную посуду, грязные салфетки, остатки еды и закинул это в урну. – Пасажиры сидят, затаившись, в залах вокзала. Это Москва по ночам общается. Народу – страшно. Вон там, у стойки, мужик в галошах. Говорил я с ним вчера. Доктор наук. Знаешь, с кем он водку пьет? С женой. Тоже академическая дама. Не можем, говорят, дома спать. У них погиб кто-то под блоками дома в прошлом месяце. Сюда даже посты редко заходят: проверяли, проверяли, потом бросили. А вон те двое молодых с гитарой могут иногда и спеть. Отлично поют. Кофе здесь плохой, девчонка из банки «Нескафе» чистое «Пеле» насыпает, а вот глинтвейн отменный.

– А этого знаешь? – Ева показала на огромные ноги в мокрых кедах – сверху бахромой нависли истрепанные брюки.

– Нет, – Карпелов почти незаметно скользнул взглядом по длинной сутулой фигуре у стойки и напрягся, – что-то не так?

– Наверное, показалось. Ну что, давай глинтвейн? И «Пеле» давай, черт с ним. И вон те два куска с кремом, – она показала на разрезанный торт под стеклянной крышкой. – Бутерброды с рыбой тоже можно, да-да! – это она сказала уже уходящему Карпелову, когда он, не веря, обернулся. Как только Карпелов перенес все это по частям на столик, она поинтересовалась: – А ты не проголодался?

– Что это значит – не проголодался? Не хочешь же ты сказать…

– Все съем! – объявила Ева и начала с торта.

Карпелов откинулся на спинку пластмассового стула и смотрел на жующую женщину. Он чувствовал, как холодный тяжелый комок у него в желудке постепенно подтаивает слабыми позывами голода, пил маленькими глотками горячее вино, жевал попавшую в рот корочку лимона, постепенно начинал слышать отдельные голоса людей, а не просто чужой гомон постороннего присутствия и, наконец, провел по лицу сверху вниз ладонью, чтобы раздробленное выстрелом стекло перестало сыпаться перед глазами и закрывать осколками льда теплую пульсацию жизни вокруг.

– Стекло было укрепленное, – кивнула Ева, переходя к бутерброду с рыбой, – ты не поверишь, но у меня уже не бывает простых пуль. Только специальные. Тонкий металл, укрепленное стекло, а если с близкого расстояния, возьму и бронированное.

– Ты всегда… – Карпелов замялся и показал себе пальцем чуть повыше брови.

– Всегда, – оборвала Ева его вопрос. – Только в голову. Голова – самое слабое место, защитить трудно. Ты вот что скажи. Зачем ты потащил меня смотреть взорванный дом? Ты думал, что я не поеду с тобой вот так, с ходу, стрелять?

– Честно говоря…

– Честно – не честно здесь ни при чем. Сколько мы знаем друг друга?

– С тех пор, как я протянул тебе руку. Ты тогда сидела на земле у машины, захватив Января, а я тебя уговаривал, – объяснил Карпелов, видя удивление Евы.

– Я взяла тогда твою руку, чтобы подняться. Это со мной редко бывает. Обычно я встаю с любого места сама. А ты сейчас на кране не взял мою.

– Ну оставь мне хоть немного самолюбия, я тебя прошу!

– Самолюбие здесь ни при чем, и честность тоже. Ты не взял мою руку, потому что я за секунду перед этим на твоих глазах размазала по стенке беззащитного мужика. А на взрыв ты меня потащил, потому что боялся, что стану анализировать, расспрашивать, кого я должна и почему. Ты бы мужчину, своего коллегу, например, потащил бы перед этим на взрыв? Показал бы ему трупы под полиэтиленом?

Карпелов молчал.

– Так вот. Ты ошибся. Знаем мы друг друга давно, но плохо, – Ева вытащила из своей сумки большой конверт и бросила ему через стол. – Я не знаю, откуда ты получил свою информацию на этого человека, а я ее получила по работе. Вот тебе мой рабочий распорядок на ближайшие две недели.

Карпелов в полном изумлении читал мелко напечатанный список. Девять имен. Под каждым – несколько строчек общей информации: адрес, описание привычек, члены семьи, знакомые, марки автомобилей, время посещения некоторых мест – работа, спортивные залы, рестораны. Четыре из них зачеркнуты. Киреев А. А. шел шестым. Еве стало жалко майора, когда он поднял на нее глаза. Но остановиться она уже не могла.

– Да, все так и есть. Я должна была еще немного поработать по нему, но раз ты уже выдернул меня из постели, да еще оттащил на взрыв, чтобы, значит, хорошенько подготовить впечатлительную бабенку!..

– Да я!.. – попробовал перебить Карпелов, но Ева выдернула у него список и стукнула по столу ладонью.

– Оружие он предлагает, вы только подумайте! Какое, значит, хочешь, исполнительная ты моя?! А если не захочу просто так поехать и пальнуть? Лучше сразу отвезти на показательные жертвы. Я все думала там, у взорванного дома, покажешь ты мне парочку детских трупов или нет?

– Все не так, – Карпелов изловчился, схватил ее нервную горячую ладошку и сжал, запрятав в своей большой ручище. – Все совсем не так, но ты меня сделала сегодня, майор. Сделала вчистую. Я обалдел, когда ты его… Что-то во мне оборвалось, когда женщина рядом, механически, буднично вот так! А оказывается, что я, дурак, обмирая от страха и сомнения, отвез тебя на твое собственное задание!

– Пусти. Больно, – Ева пошевелила освобожденными пальцами. – Ты на меня как на инопланетную рептилию смотришь еще с того раза, когда я оделась проституткой и пришла освободить твоего заложника.

– Три выстрела за две секунды, – кивнул Карпелов, успокаиваясь, – а ведь мы с Январем просили тебя лечь на пол и откатиться в сторону. Ладно, давай сделаем вид, что любим друг друга.

– Давай. Можешь съесть мой кусок торта, – Ева толкнула бумажную тарелку через стол. Карпелов улыбнулся, задержав ее рукой. – А теперь ты говори, какие ты получил инструкции?

– По почте. Анонимно, я уже говорил.

– Сколько человек в твоем списке?

– Два.

– Мне нужен конверт.

– Нет конверта. Я его сжег, как приказывалось. Могу отдать сами бумаги. Да, это еще не все, – Карпелов наклонился, и Ева почувствовала его дыхание на своем лице. – Ты заработала! – зеленые сотенные бумажки Карпелов шмякнул прямо в лужицу кофе. – Тысяча твоя, это половина, но я ведь все подготовил и нашел этот кран, так ведь? Ты как собиралась его, а?

Ева, оторопев, смотрела на доллары.

– Кто-то играется с нами, – сказала она.

– То-то и оно, майор. Я, конечно, когда получил все бумаги, завелся с пол-оборота. Два дня по двадцать часов слушал, искал, платил! Все сходится. А тут этот взрыв!..

– Почему ты сжег конверт?

– Потому, – прошипел Карпелов, склонившись к ней еще ближе, – что на нем было написано «Кому: следственному исполнителю бригады „С“ майору Карпелову П.П. От кого: Координационный совет». Вот так-то!

– Я заберу деньги и бумаги. У нас в отделе отличная техника, вытащим из них что можем.

– Свои можешь хоть на молекулы расщепить, а мои – извини. Две сотни я раздал осведомителям, сотню своему начальнику, еще за грязную машину, еще залог за оружие, если бы оно понадобилось. Кстати, второй, который в моем списке, в твоем уже зачеркнут. Это как понимать?

– Он вчера зачеркнулся. А ты получил письмо несколько дней тому назад.

– Плохо, однако, у этого координационного совета с информацией. Нет, ну почему я?!

– Потому что кто-то знает, что ты исполнительный дурак.

– Спасибочки тебе. А ты не поинтересовалась у своего начальства, зачем тебе надо отстрелять таких хороших дядей, исполнительная умница?! – Карпелов в сердцах лупанул по списку Евы рукой.

– Мы три месяца в нашем отделе разработку на них делали. И тут не обойтись тремя сотнями на осведомителей. По полной программе, уж будь уверен! И когда какой-то эмвэдэшник вот так, напором вытаскивает меня из постели, везет на взрыв, потом на отстрел, а мы – шесть человек – четвертый день отрабатываем место и время?! Впечатляет.

– Лучше нам на сегодня расстаться, – заметил на это Карпелов, – а то я тебе ноги повыдергиваю, честное слово, ты меня очень заводишь.

– Самоуверенная дубина! – фыркнула Ева, сгребла со стола бумаги и деньги и не дала ему взять сумку с пола.

– Ну не сходи с ума! – крикнул он, когда, расплатившись, выбежал в холодный сумрак и оглядывался, не обнаружив ее у своей машины.

Но Ева, даже не кивнув на прощание, остановила такси и уехала.

1984

Орел. Мужчина-воин. В еде, в одежде, в привязанностях совершенно неприхотлив. Пользуется тем, что попадается. Легко расстается с любыми увлечениями ради основного – войны. Мужчина этого типа может долго и терпеливо ждать востребования своих основных качеств, он может жить нормальной скучной жизнью и обзавестись семьей (для семьи выбираются только Утешительницы), занимать самое примитивное положение в обществе и в силу своего немногословия и внутреннего благородства не создавать впечатления ждущего. Те же, кому придется пользоваться услугами Орла-воина, могут положиться на него во всем. Никто из воинов-Муравьев, Лисов, Волков или Воронов не достигает совершенства Орла в умении воевать. Для расслабления, временных утех и военной дружбы выбираются Плакальщицы. Орел позволяет собой командовать в случае, если желающий иметь Орла в подчинении превзойдет его способности и умения хотя бы в чем-то (лучше стреляет или плавает, переносит боль, может зашить самому себе рану так, чтобы не занести инфекцию, и так далее). Энергетически – донор. В сексуальных играх особого смысла не видит, они должны максимально полно и быстро удовлетворить потребности отдыхающего воина в половых нуждах. И для Плакальщиц и для Утешительниц любые интересы и привязанности к Орлам противопоказаны. К первым Орлы относятся либо как к проституткам, либо как к воинам, а вторых бросают не задумываясь, как только прозвучит армейская труба.

Все случилось совершенно неожиданно для Хрустова. Они поднялись вдвоем по грязной лестнице. Вера за всю дорогу не проронила ни слова и не удивилась, что Хрустов, не спрашивая адреса, привез ее домой. У двери в квартиру она судорожно копалась в карманах плаща. Хрустов смотрел сбоку на тонкий профиль, на отливающие шелком волосы, зачесанные за уши и собранные сзади в хвостик. Ключ нашелся, но в замок не попадал. Хрустов подумал, что нервничающие женщины всегда заводят его, отнял ключ, прикоснувшись к холодной дрожащей руке, открыл дверь и даже сделал было приглашающий жест, чтобы пропустить Веру вперед, но она, побледнев до синевы, закатила глаза и свалилась на его руку в обмороке.

Затащил женщину в коридор, захлопнул дверь, толкнув ее ногой, подержал, прижимая к себе неподвижное тело, и отнес Веру в комнату в огромное кресло. Туфли сняты, нашатырь не найден, паспорт лежит в выдвижном ящике письменного стола, судя по мусору и грязному белью в ванной, она живет одна. Прошло уже минут десять, а женщина не подает признаков жизни. Хрустов набрал в рот воды из-под крана, подошел к Вере и поднял ее упавшую голову за подбородок. Посмотрел на удлиненное спокойное лицо, проглотил в два глотка воду и в каком-то странном беспамятстве захватил ее губы своими. Он не помнит точно, когда она задышала быстрей – но все еще не открывая глаз – и обхватила его за шею руками: когда он поднял ее и прижал к себе или когда отнес на кровать в смежную комнату. Хрустов быстро стаскивал пиджак, стоя над женщиной на коленях, снял кобуру и расстегивал рубашку, а она все не открывала глаз, кусала губы и быстро дышала. Когда он прикоснулся к пуговицам на ее блузке, глаза вдруг распахнулись с такой силой, словно кто-то невидимый схватил и потянул сзади за волосы. Рукой Вера зажала себе рот и замычала, вскочив. Хрустов лег на спину и слушал, как ее тошнит в ванной. Через пять минут он сел, вздохнул и подошел к скорчившейся над раковиной женщине.

– Раздевайся.

– Прошу вас, не надо, я… Э-э-а-а!..

На голубой эмали раковины сгусток слюны и желчи.

– Раздевайся, я тебе помогу, – Хрустов открыл кран с холодной водой и приготовил душ.

– Я не понимаю, я давно не ела, я не могу остановиться, боже-э-э-а-а!..

Он расстегнул «молнию» на юбке и стащил ее вниз вместе с трусиками. Не обращая внимания на сопротивляющиеся руки, расстегнул и снял блузку. Рвотные потуги уже превратились в конвульсии, когда он поднял ее и поставил в ванну. Взял душ и направил на голову. Вера взвизгнула и присела на корточки, обхватив колени руками. Он смотрел на длинный изгиб позвоночника. Переход боковых линий спины в ягодицы вылеплен просто гениально.

– Хватит, ну хватит! – Женщина подняла руки и закрыла ладонями голову. Мокрые ее волосы стали почти черными, а ведь он отметил еще в квартире Сусанны Ли отблеск темной меди на гладком шелке. Опять же веснушки. Хрустов выключил воду и кивнул, стараясь не смотреть долго на низ живота, когда она выпрямилась: ну ясно, рыжая.

– Прошло? – Он развернул полотенце.

– Спасибо. Извините меня, я…

– Это бывает. Это нервное, как тик.

– Спасибо. Можете выйти, я оденусь?

Конечно, он может выйти. Вот только обольет голову холодной водой. Нет, у него нет тика, но ей действительно лучше одеться.

Она вышла из ванной и еще раз двадцать сказала «спасибо», пока переодевалась за дверцей шкафа, пока пыталась поставить чайник на кухне, собрать рассыпавшийся по полу чай, потом осколки сахарницы. Хрустов загрустил, застегнул рубашку на все пуговицы, подтянул галстук и уже надевал наплечную кобуру, глядя в окно, когда почувствовал на плечах ее руки. Ничего не изменилось в его лице, просто руки, задержавшись на секунду, начали отстегивать кобуру, оттягивать галстук, нащупывать пуговицы. На шестой – он почему-то стал считать – он услышал, как женщина проводит пальцами по ремням кобуры, он напрягся и прижал ее ладонь локтем, когда маленькая рука близко подобралась к оружию. Развернувшись, Хрустов понял, что оружие ее мало интересует – глаза были полузакрыты, голова опущена, лицо спрятано за мокрыми волосами. Он взял ее на руки и осторожно укладывал на кровать, когда зазвонил телефон. Хрустов встал и смотрел на трезвонивший аппарат, застегивая рубашку. Он показал жестом взять трубку, но Вера покачала головой – не хочет. Она пришла в себя и растерянно оправляла халат. Тогда Хрустов снял трубку, послушал натужное далекое дыхание и почти неслышное – выдохом – «Вера!», поднес телефон к кровати и насильно заставил ее взять трубку.

Она услышала голос Су – лицо ее изменилось. Хрустов смотрел, как привычным жестом заправляются волосы за уши, как легкая полуулыбка сменяется изумлением, а потом так знакомой ему по лицам других людей гримасой страха. «Не-е-ет», – простонала Вера в трубку и упала навзничь. Хрустов еще не почувствовал беспокойства, только не понимал, почему звонит девочка, а не Корневич, а Вера уже обещала приехать, уговаривала успокоиться и просто сесть и ждать. Затем она сняла халат, не обращая на него внимания, повторяя в трубку «да… да… да!», потом, выбросив вещи из ящиков на пол, выбрала нижнее белье и, уходя в ванную, отодвинула Хрустова в сторону, словно мешающий предмет.

– Что это было? – поинтересовался Хрустов, схватив ее за запястье.

Она внимательно осмотрела его пальцы на своей руке, вгляделась в лицо. Сначала неуверенно, потом словно оценивая. Хрустов даже подумал было, что, пожалуй, еще раз расстегнет рубашку, но Вера ровным голосом произнесла:

– Су пристрелила этого, который остался у нее брать показания, и просит помощи.

Представить, что томная кошечка – произведение искусства по Корневичу – может вот так запросто пристрелить его начальника, Хрустов не мог, но уже имел некоторую практику вмешательства нелепостей и парадоксов, когда случай побеждает умение. Поэтому в машине он занервничал, достал радиотелефон. Сначала сам набрал номер, потом приказал позвонить по связи через отдел. Квартира Сусанны Ли молчала. Вера забилась на заднем сиденье в угол и дрожала, почувствовав его беспокойство. Он затормозил на светофоре, повернулся к ней и улыбнулся:

– Разберемся.

– А можно, я одна войду? Можно, чтобы вас не было? Понимаете, у нее это бывает, она страшная выдумщица, она иногда не в себе…

– И часто она звонит, что кого-то пристрелила?

Вера замолчала, закрыла глаза. Хрустов понял, что она больше не заговорит – они снова по разные стороны, но его это устраивало, разговаривать особо не хотелось.

Перед дверью Сусанны Ли он заставил Веру стать сзади и достал оружие. Вера всхлипнула и зажала рот ладонью. Хрустов толкнул дверь, она открылась. В темном коридоре – никого, он удерживал Веру сзади рукой, пока не увидел Сусанну на полу в кухне.

– Где он? – спросил, глядя в безумные желтые глаза. Сусанна трясущейся рукой показала в комнату, Вера бросилась к ней, а Хрустов шагнул в комнату и первое, что увидел – вспучившуюся животом тушу своего начальника на ковре. Он подошел поближе, приоткрыл его пиджак, приложил пальцы к шее, убрал пистолет. Достал из кармана Корневича носовой платок, посмотрел на него с сомнением, затолкал обратно и снял накидку с кресла. Ее хватило как раз, чтобы закрыть голову начальника и верх живота. Подумал и заправил руки под накидку.

– Помогите, – прошептала Вера в дверях.

– Да, девочки, – Хрустов снял пиджак, – влипли вы по полной. Ставьте чайник.

– За-зачем? – Вера стискивала пальцы до посинения.

– Раствор делать. Будем труп в ванной растворять. Надо много кипятка.

Она с трудом удержалась за притолоку. Хрустов стал говорить быстро, чтобы у нее не было возможности подумать:

– Где оружие? Ты подруге пощечин надавала? Куда она дела оружие? Надеюсь, не выбросила в окно? Приведи ее в чувство, кофе, коньяк, водку, давай, давай!

Вера дернулась и пошла в кухню. Позвала его через минуту. На столе лежал «вальтер». Хрустов осмотрел оружие, понюхал дуло, вынул и заложил обратно патроны. Всего два.

– Сколько раз пальнула?

Сусанна смотрела, не понимая.

– Ты что, его расстреливала? Сколько раз нажимала на курок? Сколько было патронов?

– Я? Один раз. Один раз, а он упал. Он… Понимаете, это было, как в страшном сне. Он сначала сморкался на ковер, потом повыдергивал все «жучки», их было три. Они у него в кармане. «Теперь – все! – спрятал эти приборчики и смотрит, как людоед: Никто теперь нас не слышит!» Потом орал на меня нена… ненра… ненормированной лексикой. Потом говорил, что сгноит в тюрьме, а потом вдруг вон там в кресле… – Су захотела пройти в комнату, чтобы показать, но Хрустов удержал ее, – вот так сел, ногу на ногу закинул и на прекрасном французском!..

– Ну?! – Хрустов не выдержал тишины и застывшего взгляда женщины. – Ну, где кофе? Вера, давай, где спиртное?

– Что? – вскинула глаза Су.

– Ты сказала, что он тебе на французском?..

– Может быть, всего этого не было? – жалобно спросила Су. – У меня так бывает, я увлекаюсь, когда что-нибудь представляю, он не мог ведь заговорить на французском, да? Подождите… Он и на русском, он стихи вдруг начал, это было так страшно. Не надо этого, я не буду пить!

– Пей! – крикнули Вера и Хрустов одновременно.

– Не кричите, я не сошла с ума. Если он – не реален, то я никого не убила и нечего мне трястись. Когда он сказал все, что обо мне думает на русском языке, он начал совершенно другим голосом… Же ву при, – Су махнула рукой, как будто отгоняла от лица плохой воздух, – сказал, что я – порожденье сатаны, забытый сон отцветшей вишни… Потом сказал, что «..как невеста я тиха» и что «надо мною взор кровавый золотого жениха». Что это было? – Она скривилась, собираясь заплакать, и Хрустов замер: вместо истерики или плача – засунутый в рот большой палец и испуганный взгляд ребенка.

– Это Гумилев – «Невеста льва», – прошептала Вера.

– Что? – Хрустов почувствовал, что жутко устал и уже плохо соображает, где он и что вообще делает. Одно он понял точно: его начальник явно перестарался с психологической контрастной атакой.

– Это стихи Гумилева, а про порожденье сатаны – это похоже на хайку, – шепотом сказала Вера.

– При чем здесь хайку, когда на французском? Он бы на японском и говорил, – вытащила изо рта палец Су.

Хрустов подумал, знает ли его начальник японский? Наверное, нет, а то бы блеснул, это точно.

– Это как – на французском? – Вера повысила голос.

Сусанна что-то залопотала, сглатывая напряжение. Хрустов уставился на ее рот, налил себе рюмку из шикарной бутылки.

– Пэрдрэ са флёр – это не «отцвести»! Это – «лишиться девственности», – возмутилась Вера. – Вишня должна быть fletrie!

– Как? – поинтересовался Хрустов, наливая вторую.

– Не надо вот этого! – Су машет указательным пальцем, Вера отняла у Хрустова рюмку и залпом выпила. – Не надо, Верочка. Де флёри – fletrie – это «увядшая»! Увядшая и отцветшая вишня – это разное. Он все правильно сказал, он сказал просто восхитительно, и это было ужасно!

– Тогда надо перевести как забытый сон вишни, потерявшей девственность! – не сдавалась Вера.

– Научись, наконец, с ходу и переводить конгруэнтно и подавать поэтично! Забытый сон отцветшей вишни!

– Где ты взяла пистолет? – заорал Хрустов и стукнул по столу рукой, что вернуло ему ощущение реальности.

– Купила, – прошептала Су, обхватив горло ладонями.

– Этот швед, который… Который у тебя умер, он делал подарки? – Хрустов с удивлением обнаружил, что слегка пьян. Это с одной-то рюмки. Надо срочно поесть.

– Не-ет. Он понимал, что удобнее деньги. Хотя в прошлый раз он подарил мне Библию.

– Почему Библию? Какую?

– Ветхий завет. Небольшая такая книжка. Толстая. Переплет дорогой. Я сама попросила.

– Вот так вот и попросила, да? Что тебе привезти, дорогая? Может, норковую шубку или золотой браслетик? Нет, милый, привези мне Библию. Я ее буду читать на ночь!

– Вы что, не знаете, что золото трудно провезти через границу, его надо декларировать? – Су рассердилась и моментально успокоилась.

– Библию тоже надо указывать, насколько я знаю! Это по перечню – запрещенная литература.

– Как вас зовут? – вдруг спросила Вера, и Хрустов с удивлением уставился в близкие глаза. Коричневые, почти черные. Цвет крепкого кофе.

– Виктор Степанович, – он кивнул головой. – Который час?

Все трое уставились на настенные часы. Половина девятого. Народ вовсю стучал дверью подъезда, спеша на работу или в магазины. Хрустов потер глаза.

– Где у тебя в доме мусоропровод?

– Что? – не поняла Су.

– Отставить растворение в кислоте. С кипятком проблема.

– А за… Зачем для растворения в кислоте нужен кипяток? – прошептала побледневшая Вера.

– Долго объяснять. Короче, чтобы даже коронок от зубов не осталось! – Когда в беседе наступала пауза, Хрустов начинал двигать рюмки на столе, шаркать ногами, потягиваться со стоном. Как только женщины застыли в ужасе, уставившись друг на друга после его объяснения, он с удовольствием потянулся еще раз и объявил: – Посему сделаем так. Мусор во дворах уже вывезен. Дом у тебя старый. Где, ты сказала, мусоропровод?

– В подъезде, – еле слышно прошептала Су.

Вера судорожно глотнула. Наверняка ведь подумала, что предстоит расчленение и выброс в мусоропровод. Хрустов забеспокоился, что у нее опять начнутся рвотные конвульсии, и быстро объяснил, что собирается упаковать труп своего начальника в мусорный бак во дворе, закидать его имеющимся мусором, а он потом подгонит фургон, заберет сразу контейнер целиком и вывезет на свалку. И все это надо сделать очень быстро.

– Почему? – почти неслышно прошептала Вера.

– Потому что утром народ не особо бдительный.

– Почему вы это делаете? – повысила она голос, впившись в его лицо испуганными глазами.

– А как ты думаешь? – Хрустов нагло осмотрел ее. Вера покраснела. Он с сожалением оторвал взгляд от ее опущенного лица и уставился в желтые глаза Су. – Сейчас поможете мне с выносом. Потом сразу поедете к Вере. Поешьте, отдохните. Вечером ты, – он ткнул пальцем, Су дернулась и закрыла глаза, – вернешься сюда. Ночевать будешь здесь. Если позвонит кто-нибудь из заграничных клиентов, сразу сообщишь. У меня есть сильное подозрение, что шведа убили долгодействующим ядом, тебе тоже может угрожать опасность.

– Я… Я не могу здесь ночевать! Я боюсь.

– Ничего, почитаешь Библию перед сном. Все. Встали!

Женщины вскочили. С грохотом упали табуретки.

– Ну?! – крикнул Хрустов. – Чего ждем? Спускайтесь во двор и подкатите к подъезду любой более-менее пустой контейнер. Потом поможете его вынести. А уж кровь с ковра любительница Библии смоет ночью.

Он смотрел в окно, как женщины катят мусорный контейнер и жестикулируют, ругаясь. Он не пошел в комнату, где лежал Корневич, а порылся в холодильнике и с наслаждением заглотал впопыхах плохо прожеванный кусок копченой колбасы. Последний глоток пришелся на момент появления в квартире женщин.

– Не стойте, у нас мало времени. Ты – за одну ногу, ты – за другую.

– Не-е-ет, – простонала Су.

– Давайте я одна помогу, – решилась Вера, – не надо ее, ей станет плохо.

– А станет плохо – надаем по щекам! Быстро взяли!

Хрустов захватил Корневича сзади под мышки и приподнял, разглядывая небольшую лысину на голове, упавшей на грудь. Вера взялась за ногу дрожащими руками, но захватила хорошо, а Су отвернула голову и взялась тонкими пальчиками за брючину, стараясь не прикасаться к щиколотке.

– Так и понесем по лестнице? – вскинула Вера глаза на Хрустова, когда они, топчась, еле выбрались из квартиры на лестничную клетку.

– Чем меньше предосторожностей, тем больше вероятность естественного разрешения проблемы, – изрек Хрустов. – Вот так просто и понесем. Просто, но быстро.

Внизу он положил Корневича животом на край контейнера, потом перекинул ноги, отчего его начальник грохнулся на дно, слегка закиданное мусором. Удачно брошенная у подъезда связка макулатуры счастливо разрешила проблему прикрытия: не пришлось выгребать мусор из других контейнеров и засыпать им неподвижное тело, которое женщины по странному импульсу древнего садистского любопытства осмотрели напоследок. Они ушли к метро «Университет», вцепившись друг в друга и не оглядываясь, а Хрустов попросил закурить у спешащего худого человека с портфелем, тот оставил ему спички, и раскуривание долгожданной сигареты превратилось в неожиданное медленное удовольствие. Первая затяжка. Из контейнера воняет. Подошла неопрятная женщина в черном халате. Она начала что-то визгливо доказывать Хрустову, он не сразу понял, а оказывается, ему не надо было подтаскивать контейнер к подъезду, чтобы выбросить пачку газет, оказывается, это делают только недоношенные кастраты, кто теперь будет отвозить контейнер на место? Он смотрел на ее ноги. Затягивался, прикрывая глаза. Шерстяные носки и галоши. Мордва? Татарка? Она открыла дверь в мусоросборник, все так же крича, вытащила оттуда коробку с мусором, что нападал из мусоропровода, и уже собиралась высыпать ее, когда Хрустов показал пальцем на медленно вставшего в контейнере Корневича:

– Вот он оттащит, не беспокойтесь.

Корневич сначала молча надувался бешенством, потом, когда отлепил с живота обертку от маргарина, долго и виртуозно объяснял, что такое конкретно кастрат и отчего случаются недоношенные дети. Хрустов выбросил сигарету и поплелся по лестнице на второй этаж. Пока Корневич отмывал с простреленного пиджака подозрительные пятна, Хрустов ополовинил колбасу и нагрел чайник.

– Ну и как это называется! – сопел Корневич, расстегивая рубашку и снимая накладки облегченного бронежилета. – Ты что это со мной вытворяешь, капитан Хрустов?!

– Обработка будущего осведомителя, товарищ майор.

– Ты что, не мог ее просто увести из квартиры?! – Майор шипел, потрясая накладками, от него попахивало гнилью.

– Фактор достоверности – основной в организации запугивания. Твои слова, майор. Скажи лучше, зачем и как ты довел ее до выстрела, я не очень понимаю?

– И не собирался! – орал Корневич. – Я к ней с определенным подходом, поразить хотел. Слышал, как я ее сразу подготовил: Скуверт! Я фамилию шведа прочел, как участковый с незаконченным средним: латинские буквы русским звучанием. Сначала изобразил милицейского дебила, а потом стал читать стихи! Она на меня уставилась, думал – в ноги кинется, я ведь хорошо читал. А она спокойно встала, взяла свою сумочку и с улыбочкой так медленно, спокойно – шарах! Какой бог меня охраняет, не знаю: я с ночного дежурства совершенно случайно оказался в бронежилете. А представь только, что с нею остался ты! Голенький! Валялся бы сейчас тут дохлый! – Корневич показал пальцем на ковер. Хрустов поднял указательный палец, достал из холодильника томатную пасту. Банка была открыта, верхний слой покрылся плесенью, Хрустова шатало от усталости, он сел и тщательно размешал в стакане пасту с водой.

– Сморкался на ковер?

– Ну сморкался! Я еще и народным языком ей объяснял, кто она такая есть и что с ней надо сделать, и спокойно пережила, не дрогнула. А когда я перешел от конкретики к лирике!.. Ты только посмотри, она ведь точно в сердце целила, – он потряс бронежилетом.

– Я едва услышал, подумал, что она тебя – из твоего пистолета. Ты на звонки не отвечал, я ехал прощаться. А потом такое облегчение наступило, честное слово. Привык я к тебе, майор, оказывается.

Корневич поднял табуретку и тяжело сел, принявшись выковыривать пулю.

– Коньяк хлещешь, сволочь, беседу ведешь, а я там чихнуть боюсь! – Он щелкнул пальцем по бутылке и отпил из горлышка.

– Да ладно, сопел, как крот! – Хрустов сходил в комнату, вылил густой томатный сок на ковер, растер его рукой и тщательно вымыл стакан. – Хорошо еще, что такая истеричка попалась. Вера – та поспокойней, я все боялся, что она очнется, рассмотрит тебя или раной поинтересуется. – Хрустов разлил остатки из бутылки по рюмкам, задумчиво посмотрел на Корневича. Голый по пояс, тот бросил бронежилет на пол и вытирал лицо грязным носовым платком. Они выпили молча, потом Хрустов поинтересовался, знает ли Корневич японский.

– Только романские языки! – заявил майор. А когда Хрустов нахмурил брови, обдумывая ответ, пояснил: – Немецкий, французский и английский, а в чем дело?

– Красивый язык этот французский, – покачал головой Хрустов, – по-английски ведь наверняка было бы просто трахнутое дерево, так? Ну-ка скажи! Скажи про дерево, потерявшее девственность.

– Конкретно про вишню? – поинтересовался заплетающимся языком Корневич. – Давай я тебе скажу лучше, отчего умер швед. Диабетическая кома. А теперь – стихи!

Снайпер Курганова

Близнецы проснулись, как всегда, в половине седьмого. Ева слушала возню в соседней комнате, потом дверь приоткрылась, они подбежали к ее кровати, шлепая босыми ножками, заползли, уселись и стали осторожно трогать лицо, шею и руки.

– Вы замерзли. Лезьте под одеяло, – прошептала она, не в силах открыть глаза.

– Откуда я без трусов? – поинтересовался маленький Сережа, зажигая ночник.

– Ну-ка говори быстро, откуда ты такой? – Ева поймала визжащее тельце и проснулась.

– Соломи его! Соломи! – прыгала маленькая Ева. – Изигуда покышка!

– Перестань так разговаривать! – Ева погрозила девочке пальцем.

– Не ану! Закуда!

– А Муся уходит, – Сережа пытался встать на голову, закидывая вверх согнутые ножки. Он говорил удивительно чисто. Ева придержала его спинку и посмотрела на Еву-маленькую.

– Пипуха чуханая-я-а-а! – заныла та вдруг, немедленно обнаружив на длинных ресницах тяжелые слезинки. – Не очу!

Вошла Далила в длинной ночной рубашке.

– Ну ты, пипуха, опять бузишь? – Она легла рядом с Евой и посадила девочку на себя. – Куширла локо? – спросила она. Ева-маленькая перестала плакать, сползла на пол, цепляясь за кружева рубашки.

– Да! – кричала она, отшлепывая начало дня звонкими пятками. – Да! Да!

– Вы что тут теперь все так разговариваете? – осуждающе уставилась на Далилу Ева. – Прекрати немедленно, ты же сама говорила, что не надо ей потакать!

– А пол любит голые пятки? – поинтересовался Сережа.

– А что я сейчас сказала? – Далила помогала слезть мальчику.

– Ты спросила, хочет ли она молока. Но зачем так?

– А как ты поняла, что я сказала?

– Не знаю. Что-то такое, потом – «локо». По созвучию, наверное.

– Слушай меня. У нас сплошной каверлак завелся и горюха, пока тебя не было. Пока ты бузонила по тверлыкам. Кстати, где ты ночью швырлилась?

– А ты запоминаешь все эти слова или просто так с ходу придумываешь? – Ева повернулась на бок и подозрительно осматривала припухшее ото сна лицо рядом.

– Иногда я записываю то, что говорит девочка, – зевнула Далила. – Пипуха, кстати, – это ласкательно-ругательное.

– Сколько тиков? – спросила Ева, потягиваясь.

– Почти семь.

– Что у вас случилось? Что это за каверлак и горюха?

– Найди время. Нам нужно поговорить.

В коридоре – сопение и визги. Пятясь, в комнату вползла Ева-маленькая, она из последних сил тащит на себя мягкую зеленую гусеницу. За гусеницу прицепился Сережа, он еще в коридоре, его не видно. Девочка не выдерживает, выпускает игрушку из рук и падает на спину.

– Зюка куханая! – визжит она и стучит кулачком в пол.

– Не смей ругаться! – повышает голос Далила.

Выходит Илия, его глаза закрыты, он нащупывает на полу Еву-маленькую, берет на руки и говорит, прижимая к себе:

– Не плачь, латушечка, пошли поищем исуню.

– Вы все тут с ума посходили? – возмутилась Ева. – А меня только два дня не было! Куда он потащил ребенка? – Она, не веря, поворачивается к Далиле, потом в ужасе наблюдает, как длинный подросток выходит на балкон с девочкой на руках.

– Не мешай. Они исуню ждут.

– Что это такое – исуня? – Ева срывается с постели и, ухватив за пижаму, вытаскивает Илию с балкона. Он укоризненно замечает, что ему мешают проводить с ребенком оздоровительные воздушные ванны. Ева выходит в темноту, обжигая ступни холодом балконной плитки. Перед ней светится утренними окнами город, ледяной ветер взметает волосы, она закрывается рукой, задохнувшись. Зима. Не день и не ночь, а только перепутавшая время зима – никакого намека на исуню. До исуни еще месяца два.

– Останься дома, – говорит Илия, заметив, что Ева торопливо собирает сумку, – я сам отведу малышню в ясли.

Близнецов вторую неделю отводили в частные ясли до обеда. Для общего развития и налаживания контактности, как заметила Далила. Ева точно не знала, помогла ли группа в семь человек общему развитию близнецов, но насчет контактности все было ясно: трое воспитательниц уже стонали – все дети заговорили на непонятном языке.

– Я отведу, – Ева выглянула из комнаты и увидела, что дети, сопя, сами одеваются в прихожей, а Илия непостижимым образом уже одет.

– Нет уж, ты останься. Тебе же сказали: проблемы у нас. Останься. Отключи свой телефон и поговорите втроем. Если чего не поймешь, я приду через час – разъясню.

Ева нашла глазами глаза Далилы. Та отвернулась и закрыла лицо рукой.

– Что, так серьезно? – Ева села на кровать и отвела руку. Далила молча плакала.

– Не плачь, – громко сказала Муся, появляясь в дверях комнаты, – а то уж и я зареву! Когда ты плачешь, у меня сердце переворачивается.

– Эй, девочки, да что происходит?! – повысила голос и Ева.

– Уезжаю. Спасибо вам, – Муся подошла к кровати, встала на колени, удержавшись рукой за спинку, наклонилась и взялась рукой за ступни Евы. Ева оцепенела. – Спасибо тебе за доброту и доверие, Ева-красавица, – она склонилась еще ниже и приложилась лбом к ногам, Ева дернулась, – ты мне детей своих доверила, я люблю их как родных. И тебе, Далила-умница, – Муся приподнялась и поцеловала Далиле руку, та заплакала в голос. – Ты мне поверила сердцем, а по учености своей не должна была. Ну вот, я все сказала, а вещи уже собраны, – Муся села на пол, расставив ноги в стороны, и уставилась в пол.

– Маруся, не уходи, – прошептала Ева. Она решила ничего не выяснять, а пока просто уговорить женщину остаться. Потом разберется. – Я к тебе приросла внутренностями. Ты детей моих вскормила. Не уходи, мы ведь родные уже!

– Пришла я к вам прямо из своей беды, – начала Маруся-Муся, покачиваясь, – у меня тогда как раз первый ребеночек умер, я, если бы к себе деточку какую-нибудь не прижала, и грудью бы воспалилась, и умом повредилась. Люшка нашел меня на вокзале, я никуда из вокзала не отходила, потому что больше туалетов не знала в Москве, а сцеживаться надо было раза по три-четыре. Вы мне поначалу показались дурными – кто же чужих детей берет, да еще сразу по двое, не умея запеленать правильно?! А потом я ничего, приняла вас, потому что вы добрые и не жадные. На еду не жадные, на деньги и на доброе слово. Только так теперь получается, что надо мне уходить. Пришла пора. Нельзя моему ребеночку оставаться с вашими. Злой он. Он нас всех пересилит и мир сожжет. Нельзя.

– Что с твоим ребеночком? – прошептала Ева. – Он болен?

– Я любую болезнь заговорю и вылечу. Нет, он не болен.

– Он не ходит до сих пор, я думала, это болезнь, – Ева с трудом подняла сопротивляющуюся голову Маруси и попыталась заглянуть ей в глаза. На нее глянули бездонные голубые озерца боли. – Ты же сказала, что сама разберешься?! Я же предлагала врачей, любое обследование, – ты сказала, чтобы тебя и его не трогали!

– Не болезнь это, – Маруся убрала руку Евы и задержала в своей, – когда захочет, он пойдет. Когда захочет – заговорит. Он пока не хочет, так ведь это и к лучшему. Ты суетливая очень, не видишь ничего рядом.

– Чего я не вижу?!

– Скажи ей ты, я по-научному не умею, – кивнула Муся Далиле.

– Чего тут говорить. Наука здесь ни при чем, – Далила встала, вытерла щеки и подошла к сидящей Мусе. Глядя на Еву, она расстегивала шерстяную кофточку, а потом бюстгальтер кормящей матери с пуговицами впереди, – смотри сама и делай выводы.

Ева дернулась, зажимая рот ладонью, чтобы не крикнуть: соски Муси были словно изжеваны, зажившие раны темнели кровоподтеками чуть выше по груди, свежие – сочились сукровицей, смазанные какой-то мазью. Ева сглотнула и вдруг почувствовала, что сейчас тоже заревет. Она помнит эту большую красивую грудь, с тех пор как Муся появилась рядом с нею и детьми. Она помнит, как маленькая сытая Ева играла с розовым соском и строила ему глазки, как счастливо засыпал сытый Сережа, собственнически уложив растопыренную ладошку на нежнейшую кожу с прожилками, она помнит запах – переевшие дети срыгивали, и этот запах чужого лишнего молока был запахом жизни.

– Это… Это делает твой мальчик? – прошептала Ева, зажмурив глаза и не в силах смотреть. Теплые слезы потекли по щекам.

– Ну, сейчас все заревем, – застегивается Муся.

– Зачем ты его кормишь так долго? Ему ведь уже больше двух лет! Сколько ему? – Ева нервно хватает Далилу за руку. – Сколько ему? Почему она до сих пор не говорит, как его зовут? Конечно, у него зубы уже! Он Мусю кусает, потому что зубы режутся!

– Он меня грызть будет столько, сколько захочет. И молоко у меня будет прибывать столько, сколько он захочет его пить. – Муся поднялась с пола, вынула шпильки из волос, и Ева заметила седые пряди.

– Маруся думает, что ее сын – дьявол, – глухо произнесла Далила. – Она не хочет, чтобы он жил рядом с нашими детьми. Она боится. Она одна хочет отвечать за все, что он сделает.

Боль в глазах Евы сменилась ожесточением. Прищурившись, Ева оглядела сначала Марусю, заплетающую косу и укладывающую ее на голове, потом Далилу, потерянную и зареванную.

– Ну вот что, подружки мои сердечные. Вы тут совсем без меня свихнулись? Неси ребенка! – кричит она вдруг. Маруся дернулась и уронила шпильку.

– Не надо, – тихо просит Далила.

– Чуть что – орать. Привыкла, конечно, на работе главная теперь, звание получила, – бормочет Маруся и заново укладывает волосы.

– Ребенка неси, я сказала! Я вам покажу дьявола! Что она читает? – Ева бросилась к телевизору в большой комнате. – Что она смотрит? Это – чье? – в ноги Далиле полетели кассеты: разинутый в крике рот, скрещенные ножи, крест, надпись «Омен». – Ты хочешь, чтобы она не свихнулась, просматривая такие фильмы? У нее молоко течет уже три года, кто хочешь умом тронется с таким кино! Кто читает «Парфюмер»?! Кто читает Кортасара? – кричит Ева, скидывая на пол книжки с полки у телевизора.

– Кеша читает «Парфюмер», а я читаю Кортасара, – Далила остановилась в дверях, сложив руки на груди. – Перестань орать, пожалуйста. Все серьезней, чем ты думаешь. Поговори с Илией.

– Да работать надо, книжки нормальные читать, спать больше, гулять, а телевизор вообще разбить!

– Разбей это все! – Далила разводит руки в стороны и кричит: – Мир – это только то, что ты видишь и трогаешь, разбей предметы, занавесь окна. Ты не можешь ее понять, потому что все время ходишь рядом со смертью. А для нее смерть – это конец, понимаешь? Для тебя – начало, а для нее – конец. Она робеет перед смертью, а ты убиваешь за деньги, – закончила Далила почти шепотом.

– Ну и кто тут дьявол? – зловеще поинтересовалась Ева. – Здесь одна смертельная угроза – это я, а детям нельзя смотреть порно, надеюсь, это понятно? Нельзя человеку смотреть это, пока он это не делает!

– Здесь нет никакого порно.

– Эти кассеты и твои книжки – это чистая порнография смерти. Нельзя неподготовленному человеку касаться такого. Нельзя подростку читать «Парфюмер»! Нельзя кормящей матери смотреть, как младенец кого-то убивает!

– Не ругайтесь, – Маруся появилась неслышно с ребенком на руках, – ты как дома бываешь, так или орешь, или спишь.

– Почему, – завелась Ева, – я иногда для разнообразия стираю, играю с детьми в перерывах в стрельбе, готовлю еду, позавчера суп сварила и курицу запекла с лимоном, по-моему, тебе понравилось. – Она подошла к Марусе, продолжая говорить, взяла под мышки черноволосого кудрявого мальчика и потянула к себе. Мальчик вцепился в кофту Маруси и отвернулся, прижавшись головой к шее матери. – Я еще по вечерам иногда песни детям пою, – сказала Ева, сглотнула, успокаиваясь, и стала говорить тише и медленнее: – На лугу гуляет лошадь очень редкой красоты, лучше нам ее не видеть, лучше нам ее не слышать, лучше нам ее не трогать, я так думаю, а ты?

Мальчик поднял голову и посмотрел искоса. В черноте радужной оболочки терялись зрачки.

– Если эту лошадь тронуть, столько вдруг произойдет!.. – Цепкие пальцы отпустили кофту, рот приоткрылся. – Солнце в омуте утонет, ракушка себя зароет, – Ева забрала к себе мальчика, уставившегося на ее рот, – и волчица вдруг завоет, и багровый снег пойдет. Мы не тронем эту лошадь, мы не слышим эту лошадь, мы не будем и смотреть, эта лошадь – это?..

– Смерть, – отчетливо произнес мальчик в полнейшей тишине.

Маруся схватилась за грудь слева, Далила побледнела, Ева осторожно села, прижав к себе ребенка. Он вцепился ей в руки сильными пальцами.

– Он разговаривает! – Далила протянула руки к Марусе.

– Лучше бы он молчал, – перекрестилась Маруся. – Прости, господи, за его первое слово, прости неразумное дитя.

Ева, сжав зубы, смотрела, как из-под маленьких ногтей, проткнувших ей кожу, выступает кровь. Она с силой отцепила одну ручку и поднесла к лицу, разглядывая. Мальчик засопел и дергал рукой с растопыренными пальцами, стараясь достать близкую щеку. Еву поразили его ногти: твердые и острые, словно подточенные злым маникюрщиком.

– Пойдем мы, что ли? – Маруся неуверенно приблизилась к дивану и протянула руки сыну. Теперь он вцепился в одежду Евы, не желая уходить.

– Нет, – сказала Ева, отдирая его вторую руку, – подождем Илию. Я хочу знать, что он скажет. Я не отпущу тебя без него. Он тебя привел, пусть он тебя и уводит. – Ева смотрела, не двигаясь, как Маруся забрала ребенка и уносит его, дергающегося и воющего, защищая лицо от острых ногтей. – Я знаю, что ты ходила с Мусей к психиатру, – она глазами нашла застывшую у окна Далилу. – Как давно это у нее началось?

– Что именно?

– Такое отношение к ребенку. Такая болезнь.

– Подождем Илию.

– Ты же медик в какой-то степени!

– В какой-то степени, – вздыхает Далила.

Они слушают, как входит в квартиру Илия, как возится он в коридоре, вот он уже стоит в комнате, потирая замерзшие руки.

– А, мамаши, переживаете? И зря. Все нормально. Я понимаю, конечно, что труднее всего сейчас вам объяснить, что на самом деле все нормально. Все так и должно быть. Будем есть?

– Что тут нормального? – не выдерживает Ева его спокойной улыбочки. – У Маруси от постоянного трехлетнего притока молока мозги повредились, она никому не показывает ребенка, не дает ему играть с двойняшками, спит с ним в одной кровати и не спускает с рук, а потом объясняет все это мистическим бредом!

– Слушай, я попробую тебе объяснить, но в кухне. Муся! – кричит Илия. – Пойдем чай пить.

– Может, поговорим здесь? – Ева не знает, как разговаривать при Мусе.

– Вот твоя ошибка номер один. Когда ты в лесу садишься под кустик по-маленькому, ты стесняешься этого кустика? – Илия ставит чайник и достает тарелки со вчерашними бутербродами.

– Какой кустик, в чем дело вообще?

– Люшка меня очень любит, – улыбается Маруся, усаживаясь на свое место в самый угол.

– Маруся – она всегда и везде, как кустик, как воздух, – кивает Илия. – Что у тебя с руками?

Ева прячет руки под стол и сообщает тихо:

– Люди, я вас очень люблю, но жить в таком дурдоме не могу.

– Да ты и дома-то не бываешь, – замечает Далила, занявшись заварным чайником.

– Бываю – не бываю, но вы – все, что у меня есть.

– Да ты не нервничай, мамочка, – Илия достает ее руку, кладет на стол и гладит.

– Не называй меня мамочкой!

– Ты официально моя мамочка с позапрошлого года.

– Я в деревню поеду, – объявляет Муся, разрезая батон и намазывая хлеб маслом, – возле воды и деревьев всякая смуть проходит, – она кладет на масло сыр, потом колбасу, потом шпротины из банки. – Ешь! – многослойный бутерброд движется на Еву, Ева, наблюдавшая в оцепенении процес его изготовления, дергается, очнувшись, и отказывается. Муся вздыхает, пожимает плечами и начинает медленно закладывать край бутерброда себе в рот. – Как странно жизнь повернулась, – не прожевав, говорит она, – я когда тебя первый раз увидала, не поверила, что такая красота бывает. Потом, конечно, понятно стало, что не все же сразу. Бог дает что-то одно. Чутьем он тебя обидел. Ты не слышишь, как земля дышит. Ты не веришь в мои рассказы.

– Я не верю, что у тебя ребенок от паровоза. Это какой-то фольклор деревни Рыжики, – быстро проговорила Ева, словно защищаясь. – Если все так, как вы говорите, хоть это и полный бред, а я – нечувствительная реалистка, то все упрощается. Реалистам, как правило, мало надо: самого идиотского доказательства, но только на уровне. Я понятно говорю?

– Так ведь где твой уровень, а где мой! – назидательно заявила Муся. – Не сговоримся мы. Не поймемся.

– Ты что скажешь? – Ева нашла глаза Далилы и дождалась, пока та не опустила ресницы.

– Я верю Марусе. Пусть она делает так, как считает нужным.

– Значит, пусть она отвезет ребенка в богом забытую деревню, где жителей – пять человек и то летом, пусть воспитывает его в полной уверенности, что родила антихриста, не показывает людям, пусть он ее сожрет, да?! Почему бы тебе не объяснить все это психозом матери-одиночки, зациклившейся на собственном ребенке до помешательства и самоистребления?!

– Пошли, – вздыхает Илия и встает, – покажу тебе доказательства.

– Ты лицо заинтересованное, – качает головой Ева, – ты сам ходячая аномалия – третий год застрял в пятнадцатилетии, а еще и гипнозом балуешься!

– Я честно, – шепчет подросток, прикладывает указательный палец к губам и осторожно приоткрывает дверь в комнату Маруси.

Черноволосый мальчик спит, Ева слышит его спокойное дыхание, в утреннем сумраке комнаты разметавшееся тельце беззащитно, Ева сжимает зубы: ну надо же быть такой идиоткой! Отпуск, что ли, взять, отнять ребенка, гулять с ним, читать стихи и петь песни, катать его на пони в зоопарке, валяться в снегу! Ведь выкормила же Муся ее двойняшек, неужели вот так отпустить ее в безумие? Она уже набирает воздуха, чтобы сказать это Илие, но тот смотрит, грустно улыбаясь, и качает головой: нет. Ева чувствует, что он опять все понял до слов, и смотрит покорно на его действия. Илия показывает ей ладонь, проводит по ней другой ладонью, словно фокусник, который доказывает, что все чисто – без обмана. Потом жестом – глаза закрыты, голова набок – показывает, что ребенок спит. Он вытягивает руку так, что ладонь расправлена как раз над головой мальчика, закрывает глаза, нащупывает в воздухе какое-то ему одному понятное место и кладет ладонь Евы на свою. Они стоят, застыв, несколько секунд, потом Илия убирает свою руку. Ева дергается и кусает губу, чтобы не закричать: в первое мгновение ей кажется, что к ее ладони поднесли свечу. Она не отдергивает руку, застыв в прострации, и чувствует, как горит кожа, а потом облегчение угасшего огня: Илия подставил свою руку под ее.

Ребенок беспокойно пошевелился, Илия нахмурился и показал, что надо уйти. Он ведет ее в ванную, открывает кран и намыливает волдырь на неразгибающейся ладони.

– Ты чего сразу не убрала? Пришла в себя?

Ева кивает и вспоминает, что можно дышать.

– Что он еще делает, когда спит? – Ева говорит шепотом, поглаживая тыльную сторону ладони. Илия обливает холодной водой себе лицо.

– Предметы может передвигать. Он очень силен. Ты только не заводись, я прошу. Никакими лабораториями и обследованиями тут не поможешь. Только навредишь. У Муси на тебя большие виды. Ты – ее надежда.

– Что я должна сделать, чтобы ты вернулась? – спрашивает Ева, забинтовывая руку в кухне.

– Не пропусти главного, – встает и улыбается Муся. – Человеку почему в конце жизни кажется, что он что-то упустил? Потому что упустил. Было, было главное рядом, а он не заметил. Ты увидишь самую главную тайну жизни. Не ошибись тогда.

– Ты меня утомила, – Ева, прижав руку к груди, смотрит, как Муся одевается, – главная тайна, не очень главная тайна! Какая тайна главней? Куда ты пойдешь вообще? Давай вызову такси!

– Ты сразу поймешь, – улыбается Муся. – Ты детей любишь, ты поймешь. Все. Пошла. Я на автобусе лучше. Привычней, и чужого человека не буду беспокоить.

Илия выносит укутанного мальчика. Муся крестит всех по очереди, кланяется, берет ребенка и уходит.

– Мне нужно позвонить на работу, сказать, что я не приду, – Ева достает из сумки телефон.

– Подожди еще пару минут, – задерживает Далила ее руку. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Хватит на сегодня, а?

– А когда мы еще увидимся? Ты приходишь – я сплю, я ухожу – ты спишь.

– Теперь, вероятно, я буду женщиной домашней и постоянно присутствующей. Потерпи пару дней. Мне надо написать рапорт об уходе: няни у детей больше нет.

– Не сочиняй, – вздыхает Далила. – Спорим, Илия за десять минут тебя уговорит оставить детей на него или отдавать на полный день в ясли. Я как раз по этому поводу и хотела поговорить. По поводу Илии.

– Это нечестно! – кричит Илия из комнаты.

– Честно, честно! – заводится Далила и вываливает на устало присевшую в коридоре Еву: – Твой сынуля курит травку и ходит к проституткам.

– Ну, знаешь, – качает Ева головой, – решила меня добить, да? Не верю. Я не верю, что он ходит к проституткам!

– Как-то это странно, тебе не кажется? – Далила нервничает и начинает скручивать в жгут желтые прямые волосы. – Ты только послушай! Тебя не волнует, что он станет наркоманом?! Травка, значит, тебя не интересует, ты беспокоишься о естественных проявлениях его организма, а о наркотиках не беспокоишься?!

– Все это враки, – заявляет Илия, садится рядом с Евой на тумбочку с обувью и начинает не спеша надевать ботинки. – Это у тебя, Далила, от безделья. Хватит за мной следить. Займись сыном, работой, заведи мужчину, в конце концов, а не этого малолетнего страдальца! Что ты шпионишь за мной днем и ночью?

– Не смей так разговаривать! – кричит Далила.

– Кто это – малолетний страдалец? – интересуется Ева.

– Заткнись! – взрывается Далила.

– Я заткнусь, – ласково говорит Илия, – а ты перестань шарить в моем столе, подслушивать разговоры по телефону и подсовывать мне презервативы. И ты не беспокойся, – он повернулся к Еве. – Я покуриваю иногда слабенькую марихуану, честно говорю, с семи лет балуюсь, но с моими внутренними черными дырами ничего сравниться не может. Вы не там ищите, мамочки.

– Куда ты собрался? – шепотом спрашивает Ева, у нее нет сил пошевелиться.

– В библиотеку я иду. В библиотеку! Мне нужны книги по древнеславянскому, греческому, хинди и так далее. Кстати, вам бы это тоже не помешало. Не буду пугать, но наша девчонка говорит все эти смешные глупости на разных языках. У нее проскальзывают словечки из разных языковых групп и времен. Но это я так, просто для общего сведения. Не надо тебе уходить с работы. Что толку? Тебя все равно будут дергать, когда понадобишься. Я действительно справлюсь с детьми. Я – хорошая нянька. Пока, мамочки.

Через десять минут тишины Далила встала и закрыла дверь на второй замок.

– Что это за день такой несусветный? – бормочет Ева. – Ты одна осталась, давай, добей меня, подружка.

– Он звонит платным женщинам, в фирмы по сексуальному досугу, я проверяла по телефону, – шепчет Далила, опустив голову. – На нашем телефоне можно отследить все номера, которые набирались за день. Он звонит за день в среднем в шесть-десять мест по объявлениям из газет. У него в комнате воняет, я знаю этот запах.

– И я знаю этот запах, – Ева тоже говорит шепотом, – я сама на первом курсе покуривала перед дискотеками, так же, как многие богатенькие московские девочки.

– Я предпочитала ЛСД, – вздыхает Далила и садится рядом с ней.

– Ты наркоманка? – интересуется на всякий случай Ева.

– Все по-разному привыкают, не ехидничай.

– Ладно. Остался последний вопрос.

– Это мое личное дело, с кем я провожу досуг, – устало вздыхает Далила.

– Да нет, я хотела попросить у тебя записи психиатра по поводу Маруси. Твой досуг, который ты проводишь с юношей Мишей, меня мало интересует. Не думаю, что ваши игры со взломами секретных файлов разных организаций имеют серьезные последствия, иначе бы вас давно вычислили и отстрелили. Это я как профессионал говорю, заметь.

– Мы подготовили писателю Пискунову эротический роман, подделывая мои отчеты по группе женщин с сексуальными патологиями. Мы влезли в национальный американский банк! – не выдержала и похвасталась Далила.

– Да это ерунда, вы только в какой-нибудь наш не влезьте. Миша Январь своими дурацкими играми обвалил рубль, знаешь это? Такое устроил, что даже отстрелить его некому: никто не верит. Мне еще тогда Карпелов говорил, что Январь взломал коды некоторых банков и подделал отчеты по продаже облигаций госзайма. Быки узнали, дернули свои связи, разбудили федеральную службу, и те кинулись на банкиров. Банкиры начали скупать доллары. Наступило зловещее семнадцатое. Ладно, если уж он после этого остался жив!.. А ведь в нашем отделе лежит полная разработка по делу, и все это правда, хоть и выглядит как сказка про злого хакера. Кстати, я тебе оставила записку на двери в ванную, что ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю, что нет никакой бригады «С». Журналисты балуются.

– Это было бы слишком просто, – вздыхает Ева, встает и потягивается. – Если у тебя есть серьезные обоснованные рассуждения на этот счет, запиши, пожалуйста, и дай мне в двух экземплярах.

– Иди, – говорит Далила, вытягивает ноги и прислоняется спиной к одежде на вешалке, – иди на работу, я до шести вечера дома. Заберу детей.

– Мама! – кричит Кеша из комнаты, женщины дергаются и испуганно смотрят друг на друга. – Ну мама, ну ты же опять меня не разбудила! Я проспал все на свете, ну что это за жизня такая!

Разогревая во дворе мотор машины, Ева смотрит в светлеющее небо, в зажженные в высоте окна. Они живут в новом доме недавно, Ева скучает по невысоким домам в центре, по старым улицам, по проходным дворам, аркам и по гаражам, на крышах которых она прыгала в детстве. Покатые спины «ракушек» ее раздражают, здесь нет проходных дворов, здесь машину надо ставить или на газон, выслушивая ругань перво– и второэтажников, или на платную стоянку, так ведь до нее идти и идти! Здесь лифты дергают внутренности скоростными обвалами вниз, Ева долго искала квартиру в новостройках и не очень высоко, чтобы не пользоваться лифтами. Она воспринимает лифт как вполне определенную ловушку.

– Да я вообще ненавижу эти лифты, – бормочет она, включая зажигание. – Черт!

Время идет к девяти, на работу она подъедет уж точно после полдесятого, это значит, что шесть человек из ее отдела будут сидеть и ждать начальника, любовно прохаживаясь по ее «непредвиденным обстоятельствам» и «особенностям профессиональной и личной жизни».

Она не превышает скорости, подгадывает зеленые светофоры, а когда не подгадывает, то отстраненно смотрит в близкие лица других водителей, которые так же отстраненно смотрят на нее сквозь стекла, подтекающие влагой теплого нутра машины. Понемногу она успокаивается и начинает думать только о работе, образ Маруси растворяется в ее дыхании, пойманном февралем и превращенном в белое облачко.

В девять двадцать две Ева подъехала к «Информационно-аналитическому центру», поставила машину на стоянку и прошла позади неприметного здания к черному ходу. На отлично укрепленной двери табличек не было, а на стене рядом – старая и затертая надпись прямо на стене: «Лаборатория». Ева набрала код, привычно оглядев через плечо пустой мокрый дворик, и вошла в теплый коридор, подсвеченный лампочками у пола. Она уже открывала дверь своего кабинета, когда почувствовала тишину и безлюдие. Бросила сумку и куртку, пробежалась к «пионерской комнате», как все здесь называли небольшой – на двадцать мест – коференц-зал со стеклянной звуконепроницаемой стеной, экраном и оборудованием для фильмов и слайдов. Пусто. Вернулась к своему кабинету и прочла информацию на стендах. Первый – «Непредвиденные обстоятельства» – черными строгими буквами – был весь заколот бумагами и бумажечками, но Ева помнила почти все эти сообщения и сдернула последние: «Ранена легко, рапорт напишу в среду, операция провалилась. Юна», «Кургановой: кто такие Карпелов и Январь? Посмотри файлы „менты“, если знаешь, см. код 078 54 – „неопознанные угрозы“. Скрипач». «Фактурщикам и снайперам! Срочно пройти психологические тесты на агрессивность! Вы одни остались, не лишайте отдел премии. Псих».

Другой стенд – «Особенности профессиональной и личной жизни» – крупным курсивом с наклоном, буквы украшены цветочками и птичками, сообщений там меньше: поздравительные открытки, два билета на послезавтра в театр – кому-то не понадобились, несколько отчетов интимного плана. «Семь раз, а ты не верила! Физик». «Мышка по ночам играет в казино, Ева шляется в центре города с крупногабаритной сумкой, Скрипач снимает по две проститутки сразу, Доктор проводит время в центральном городском морге (с 00.20 до 3.56), Юна накачивается спиртным – исключительно американское виски, а еще патриотка! Психа опять видели на геевской дискотеке. Коллеги! Попробуйте для разнообразия отсыпаться, когда нет авралов! Вы плохо выглядите. Аноним». Ева качает головой и отрывает этот лист. Она спускается на два пролета вниз и попадает в огромный зал.

– Ну ты, аноним! Где все?

Худой длинноносый мужчина за пультом страдальчески морщится и снимает наушники.

– Ладно, я наврал. Ты всегда выглядишь улетно. Выспалась? Как ты меня вычислила?

– Я умею считать до шести. Ты перечислил пятерых. Сегодня ночью было твое дежурство. Колись, Физик.

– Я ни при чем. Вот сводки по городу. Смотри сама.

Ева листает клавишей срочные сообщения. Ее код и имя указаны в затребованной информации на общую городскую службу. Интересовались патрули. Информация и внешние данные подтверждены.

– Где данные по неопознанным угрозам?

– Директория «отстрел».

– Сколько же за этих милиционеров дают? – Ева всматривается в таблицу. – Так, Карпелов П.П., Январь М.Ю. По две тысячи за морду. Оригинально. И что, на составителей этого заказа невозможно выйти?

– Есть подозрение, что эта директория что-то вроде справочника для одноразовых киллеров. Смотри, – Физик открывает другие файлы, – к примеру, я хочу, чтобы убили кого-нибудь, но не хочу нанимать профессионала, потому что это дорого. Я отправляю свое пожелание в «жизнь понарошку». Что у нас тут добавилось со вчерашнего дня? «Пропал котеночек». «Вернись, гадина, и я прощу. Лорик». «Не люблю жену. Советы по номеру…» Так, а вот, например, это: «Моя подружка залетела, а я не хочу детей». Видишь, эти четыре цифры – код. Определить, кто послал сообщение, невозможно. И желающий помочь тоже пишет свой код. Посмотрим… «Я большой пушистый котеночек…», «Стерилизуйся, идиот!» «Лорик, удавись членом». А вот по коду о нелюбимой жене стоит просто номер. Набираем номер. Пожалуйста! – Физик нажал клавишу и крутанул кресло, отворачиваясь от экрана. – «Отстрел»? – поинтересовался он у Евы.

– Отстрел, – Ева покачала головой, разглядывая заставку: отлично снятый старинный револьвер, похваставшись деревянной рукояткой, раскрутился, превращаясь по мере торможения в кисть скелета, грозившую указательным пальцем. – Допустим, – сказала она, – я случайный человек, который умеет стрелять, и мне нужны деньги. Я нахожу объявление, оставляю свой код. Дальше что?

– По этому коду заказчик, если еще не передумал, посылает тебе фото и адрес. Цены, как видишь, не мировые.

– А как я получу деньги?

– Отдел 316, – быстро проговорил Физик.

– Что это значит? Это в нашей организации? Постой, 316 – это анализ условных преступлений.

– Вот они этим и занимаются. Пока не могут ничего выяснить.

– То есть сидит группа, которая конкретно работает по определению физических лиц через коды Интернета?

– Да. И начали именно с этого вопроса: каким образом киллер может получить деньги? Потому что, естественно, именно этот момент является критическим: можно выйти и на киллера и на заказчика.

– И что, есть успехи?

– Ноль, – доложил Физик. – Хотя, скажу тебе, для того чтобы узнать, как получить деньги, не надо работать целому отделу. Деньги можно переводить по счету в банке.

– Зайди в «отстрел».

– Слушаюсь!

– Набери сообщение. Так: «Беру Карпелова и Января. Апельсин». – Ева протянула руку, подвинув Физика плечом, и набрала четыре цифры.

– Круто, – покачал головой Физик, – только когда вас вызовут в 316-й, меня не вспоминать.

– Когда появился заказ на них?

– Посмотрим. В шесть сорок утра. Москва.

– Ладно. Давай работать. Где все?

– Собрались, посидели семь минут, вас не было – разбрелись кто куда. Дернуть?

– Зови. Кстати, про тебя, секс-гиганта, все ясно, Юна могла у себя в квартире громко сообщить, что пьет именно виски, Скрипач тоже мог шуметь в своей квартире с двумя женщинами, но откуда ты знаешь про Мышку в казино?

– Есть некоторые секреты. Обязательно колоться?

– Подожди, – Ева села рядом и всмотрелась в его усталое лицо. Физик услужливо изобразил клоунской мимикой участие и интерес, – а где я была с крупногабаритной сумкой ты тоже знаешь?

– Нет, – он быстро помотал головой, – да ни за что!

– Так. Насчет Доктора и Психа, это?..

– Все верно. Потому что они страшно взбесились. Кричали о неприкосновенности личной жизни и искали на одежде «жучков».

– Представляю. Если вздумаешь провернуть такие вещи со мной…

– Да я же не идиот. Лучше я вам тогда сразу код пошлю в «отстрел». «Клоун Физик просит Апельсинку застрелить его как собаку. Бесплатно». Честно говоря, я это для вас оставил на стенде сообщение. Конкретно.

– Ты перестарался, – Ева встала и смотрела на своего подчиненного с легкой брезгливостью. – И про азартные игры Мышки, и про сексуальную ориентацию Психа я знала с самого начала, но не думала, что об этом надо знать всем. Сейчас я понимаю, что ты в чем-то прав. Только со Скрипачом у тебя прокол вышел. По мелочи слежку засветил: подумаешь, проститутки! Он теперь будет настороже, а ведь он самый загадочный и непредсказуемый. С ним ты – зря.

– Я ведь мог или со всеми, или ни с кем!

– Тоже верно. Сходи к Психу на тесты, ты же у нас фактурщик. Заодно и поговоришь, почему тебе вдруг захотелось вот так всех засветить. Тебя мама в детстве не запирала в темной комнате, когда к ней приходили мужчины? – спросила Ева шепотом, склонившись над взлохмаченной макушкой. – За девочками в раздевалке подглядывал? Краснеешь, семиразовый ты мой. А для тебя есть работа. Вот бумаги и доллары. Вытащи все, что сможешь. Отпечатки, фактура бумаги, где делали, где хранили, чем пахнут. Кого в помощь берешь?

– Мышку, – вздохнул Физик.

В лаборатории Физик провел час двадцать в одиночестве и еще полтора часа с Мышкой – миниатюрной бесцветной блондинкой. Пообедали они вместе в ближайшем кафе. Мышка еще была рассержена, Физик применил некоторые усилия и изобразил страшнейший интерес к азартным играм. Мышка достала колоду карт и показала несколько фокусов, а потом предложила сыграть по-маленькому, в результате чего Физик заплатил за обед, а все оставшиеся у него деньги – триста четыре рубля – перекочевали в кошелек к Мышке. После этого Мышка отошла и за компьютером уже сидела без страдальчески-сонного выражения. Они отослали запросы, поставили чайник. Мышка подумала-подумала и решила пойти к начальнику отдела с предварительными результатами. Физик был против, но особо не настаивал. Когда она ушла, он лег на диван в лаборатории и заснул.

В четыре двадцать Мышка доложила Еве, что деньги, переданные ею на исследование, по всей вероятности фальшивые, но такой отличной выработки, что это трудно назвать фальшивкой.

– Все дело в фактуре бумаги, – сказала Мышка. – Мы сейчас попробуем выдернуть все дела по таким фальшивкам. Уже всплывали деньги, сделанные идеально, которые без тест-анализа на состав бумаги совершенно настоящие.

– Сегодня справитесь? – поинтересовалась Ева, она как раз составляла для начальства отчет о ночной операции и застряла с объяснениями выбора места, задумавшись, как сделать, чтобы не упоминать Карпелова. Вздохнула. Набрала номер телефона.

– Попробуем. Нам нужна информация из Штатов, а там другое время. Если пойдут навстречу, пришлют.

– Возьми код, через пять минут все пришлют, – Ева набросала несколько цифр на бумажке.

– Слушаюсь.

– Этот код… Ты потом его забудь, а если не сможешь (у Мышки была феноменальная память), без моего разрешения не пользоваться.

– Слушаюсь. Кофе есть?

Ева показала рукой на шкаф, зажала трубку, дождалась, пока Мышка с банкой уйдет, и сказала:

– Ну, сладкая парочка, как жизнь? – подумала и подожгла бумажку над блюдцем.

На том конце провода Аркаша и Зоя, главные аналитики ФСБ, слушали ее и разговаривали одновременно. После восклицаний, упреков, вопросов они оба замолчали, и Ева спросила:

– Конверты получали?

Недоумение и ленивый интерес. Они ничего не знают. Ева отчиталась о ночном выстреле, поговорила еще минут пять на общие темы – работа в норме, дети здоровы, Муся сошла с ума и уехала в деревню, старший курит и развратничает – и, пока говорила, решила не писать начальству рапорт об участии Карпелова в ночном убийстве человека диаспоры. Не было Карпелова. Она положила трубку и добавила в списке неотложных дел: «Карпелов. Фальшивые доллары. Отложить до полного выяснения обстоятельств получения».

Она прошла в кабинет Доктора, оторвала его от микроскопа, усадила перед собой, заставила сдернуть очки и трясла за плечи, пока он не вник в смысл ее вопросов, близоруко щурясь и потирая глаза пальцами. Да, он ездит иногда ночью в морг при Первой градской, там работают бывшие коллеги, они с удовольствием пользуются его присутствием для выявления особо интересных и непонятных случаев смерти, а как еще он может оттачивать свое мастерство патологоанатома и не потерять квалификацию? Что он им говорит по поводу своей новой работы? Да абсолютно ничего, он же фактически на пенсии, этакий сбрендивший старый хирург, который по ночам шастает в морг резать трупы.

– Ну вот что, Даниил Карлович, – заявила Ева, – пенсионер вы наш, снимите с руки часы и кольцо. И очки надо иметь другие, у этих золотая оправа.

– Очки мне подарили на пятидесятилетие, – вздернул вверх острую бородку Доктор, – я их давно ношу. А насчет часов, обижаете, Ева Николаевна. В морг я «Ролекс» не надеваю. Там вообще желательно иметь пустые пальцы и запястья. Ночью я пользуюсь своим старым саквояжем для инструментов, карманными часами «Слава» и потрепанным костюмом. Чем заслужил недоверие?

Еве пришлось извиниться.

– Я заметил, что вы не носите украшения, – Доктор надел очки и укоризненно посмотрел на нее. – И зря. Золото, серебро и достойные красивой женщины камни могут значительно улучшить ваше самочувствие.

– Нет! – уверенно заявила Ева. – Простите, долго объяснять, но к золоту и бриллиантам у меня идиосинкразия. Особенно если сразу надеть килограммов восемь того и другого. Полное отвращение.

– Восемь килограммов! – присвистнул Доктор.

– Ну, может, семь. С половиной, – уточнила Ева, – но с каждой минутой это становилось все тяжелее и тяжелее.

– Что же это за украшение было, позвольте поинтересоваться?

– Это была одежда, корона, наручники, – почти мечтательно вздыхает Ева.

– Подумать только, – покачал головой старик. – Да. Я что хотел сказать, – он снял с мизинца массивный серебряный перстень, – в этой одежде серебра не было?

– Нет. Только золото и бриллианты.

– Прекрасно. Возьмите на счастье. Берите, берите. Можете не носить, просто держите у себя на память. Вот, смотрите, как раз на ваш средний.

– Доктор, – Ева сжала руку в кулак, разглядывая странный рисунок-печатку, – дайте совет профессионала. Не буду спрашивать, сколько трупов вы осмотрели за свою практику, скажите, что вы думаете насчет необъяснимых аномалий?

– Вы имеете в виду два сердца, один глаз?

– Нет. Легенды о дьяволе, о зле в человеке как-нибудь подтверждаются внешними признаками? Встречались ли вам трупы, у которых уродства подтверждали некоторые условности носителей зла? Копыта, ногти, хвост? Что-нибудь в мертвых телах вызывало у вас ужас?

– Ужас? Уродства никогда не ужасали. Правда, мне встретился один труп, который до сих пор меня преследует. Это факт. Но он вполне приличный труп, без аномалий. Если, конечно, можно считать отсутствием аномалий сам факт подобной живучести трупа.

– А-а-а… вы прошли тестирование у психиатра? – на всякий случай поинтересовалась Ева.

– В обязательном порядке, – Доктор резко отвернулся, потеряв интерес к беседе.

– Обиделись? – вздохнула Ева.

– Нет. Сказал лишнее, старый дурак.

Смеркалось предвечерними сумерками – не день и не вечер, ощущение потерянного времени, когда уже зажигают фонари, а ты только что пообедал. Физик вышел из конторы, поднял воротник поношенной дубленки и побежал к машине, уворачиваясь от резких порывов ветра. Он открыл дверцу и доставал «дворники».

– Фактурщик Уваров? – спросил рядом спокойный голос.

Физик повернулся и стал вглядываться в раскрытое удостоверение.

– Документы с собой? Оружие есть? Поднимите руки, я посмотрю.

Физик поднял руки и только удивился, что его ощупывают сквозь дубленку, только собрался сообщить, что он боится щекотки – не хохма, а действительно необходимое предупреждение, потому что однажды уже был глупо ранен после судороги от прикосновения к подмышечным впадинам, – как ойкнул, дернулся, вглядываясь напоследок в спину уходящего человека, и упал лицом в мокрый асфальт.

Еву позвала Мышка.

– «Скорая» приезжала во двор, констатировали смерть, – лопотала она, едва поспевая за Евой, – газетчик из Центра вышел на улицу, думал, что это их сотрудник, посмотрел удостоверение, позвонил нам в дверь. Мы его занесли в лабораторию, сейчас ребята раздевают.

– Какой код объявила? – Ева толкнула от себя дверь, на ходу схватила пакет с перчатками.

– Наружных повреждений нет, огнестрельных ран нет. Я набрала 49-СА – случайная смерть агента.

– Позови Психа в лабораторию, пусть он делает фотографии, помоги завязать, – Ева натягивала длинную полиэтиленовую распашонку.

– Ева Николаевна, – строго объявил Доктор – сверкнули стекла очков на полоске открытого лица, – не приближайтесь к столу без полной спецодежды!

Мышка помогла спрятать волосы под колпак. Вошел Псих с камерой, вбежала запыхавшаяся Юна и стала за стеклянной перегородкой, покусывая губы.

Тело Физика было еще теплое. Доктор монотонно бубнил в прищепку-микрофон результаты осмотра тела. Ева помогала переворачивать, поднимать руки и ноги, но добавить к сказанному Доктором ей было нечего. Мышка осмотрела через лупу кисти рук и голову, провела отсосом по лицу, волосам и тыльным сторонам ладоней. Скрипач собрал одежду и тщательно упаковал каждый предмет в отдельный пакет. Доктор все бубнил, Юна зажала рот рукой, чтобы не зареветь. Ева подошла и толкнула ее легонько плечом. Юне было всего девятнадцать.

– Начинаю вскрытие, – объявил Доктор и посмотрел на зрителей за перегородкой.

Ева отошла, стащила перчатки, сняла шапочку и повязку:

– Я буду у себя.

Через двадцать три минуты ей сообщили причину смерти Физика. Сердечный приступ. Скрипач прихватил личное дело и медицинскую карту, перед тем как пойти доложить результаты вскрытия, поэтому Ева тут же смогла убедиться, что на сердце Физик никогда не жаловался, результаты последнего медосмотра были просто отменными.

– Мышку и Психа ко мне срочно! По одному.

Вглядываясь в перепуганное личико миниатюрной Мышки, она ощутила жалость. Еву всегда раздражали эти театрально-замедленные жесты, вороватый взгляд исподлобья, неуместные улыбки, но сейчас перед ней стояла просто перепуганная женщина.

– Твои соображения.

– Нет соображений, – пожала плечами Мышка. – Он не врал про семь раз за ночь, это точно. Я не знаю, как реагирует мужской организм на такой износ.

– Ты проиграла ночью?

– Выиграла, – подняла голову Мышка. – Мы с ним помирились еще в обед, ты что?

Далила советовала Еве не брать женщин, когда та набирала рабочую группу. Она говорила, что даже если предположить, что все особи женского пола будут смотреть на Еву, не комплексуя по поводу своей внешности, то сама Ева все время будет искать в недоговорках и неопределенных взглядах раздражение и зависть, то есть постоянно напрягаться. Еве повезло: Юна смотрела на нее всегда с придыханием восхищения, а Мышка с исследовательским интересом, как на редкую бабочку. Волнуясь или обижаясь, Мышка переходила на «ты».

– Во что играла?

– Покер.

– Сколько?

– Две тысячи, – опустила Мышка глаза, и за секунду до этого Ева поняла, что та соврет. Это была не совсем ложь: если бы Ева спросила «чего», она бы ответила: «долларов», но Ева подыграла ей и не спросила.

– Брось все свои дела и займись только фальшивыми долларами, потому что помощника я тебе дать не смогу.

Пиликнул сигнал звонка с улицы. Приехали коллеги из Службы. Они упаковали тело в мешок, уложили на носилки и поделились своими познаниями в подобных делах, хотя никто и не спрашивал. Шесть человек, провожающих Физика, узнали, что: сердечные приступы у людей «нашей профессии», конечно, происходят, но если человек погибает недалеко от работы или от места жительства, то есть совсем в двух шагах, то дело по убийству в девяти случаях из десяти можно заводить и до вскрытия.

Псих, изучая лицо Евы с маниакальностью специалиста по физиогномике, сообщил, что в принципе он не считает себя категорическим гомосексуалистом, потому что иногда развлекается и с женщинами. Он опять напомнил, что где-то живет разведенная жена и воспитывает его сына. А посему считать Физика своим врагом из-за глупой записки на стенде не собирался. Ева заметила, что иногда мужчины очень болезненно реагируют на обнародование их пристрастий. На что получила смутивший ее ответ: в мужской паре он, Псих, всегда «она», и уже исходя только из этого не надо навязывать ему банальных предположений. Его отстраняют от работы? Нет? Тогда милости прошу на тестирование. Кстати, там можно будет и поговорить более обстоятельно, поскольку обстановка в ее кабинете, а еще когда она сидит, а он стоит, совсем не располагает к доверительной беседе. Теперь она одна не прошла тестирование. И если это кого-то интересует, то самые плохие показатели у Скрипача. Далее последовала лекция на тему особенностей мужского климакса. Ева схватилась за голову.

– Возьми, посмотри при мне. Это не то чтобы срочно, но для меня болезненно, – она протянула Психу заключение о Марусе.

Псих быстро прочел вывод незнакомого коллеги, хмыкая и покачивая головой. Ева смотрела на него с надеждой, но, когда он поднял на нее насмешливые глаза, надежда отступила.

– Смешно, да? – Она уговаривала себя воспринимать все, что он скажет, отстраненно.

– Ничего смешного. Страшно, вот как бы я охарактеризовал этот отчет. Итак, первое. Никогда не полагаюсь на мнение других специалистов в этой области, если это не мой друг. Мне нужно видеть объект и самому проводить обследование. Но, исходя из предоставленного материала, могу сказать с уверенностью, что моя теория о возникновении малообъяснимых аномалий в эпоху страха и неуверенности в себе и завтрашнем дне подтверждается. Если я смогу получить подробный рассказ обследуемой Муруси Л. о ее взаимоотношениях с паровозом, то это облегчит диагноз. Маруся Л. утверждает, что у нее ребенок от этого мало кому видимого объекта, движущегося регулярно по рельсам в районе одной подмосковной деревни и категорически похожего на старый поезд – паровоз, несколько вагонов, дым, звук. На вопросы доктора о своих детских страхах отвечает уклончиво, это можно принять за основу исследования. Почему меня взяли в службу безопасности, знаешь? – спросил он вдруг, не меняя интонации.

– Только то, что официально в документах.

– Я угадывал, отчего и с какого момента человек начинает отстраняться от реальности. Проводил своего рода следствие по фактам детских воспоминаний, особенностям поведения и находил спрятанные места. По конкретному случаю могу сказать, что особенно запомнилось: рожденных нежеланных детей обычно представляли как последствия изнасилования волком, медведем, инопланетянином, речным змеем, домовым и так далее, в соответствии с русским фольклором и особенностями, так сказать, национальных бедствий. Фантазии зарубежных жительниц по этому поводу мало отличаются от фантазий русских матерей-одиночек, с той разницей, что женщиной чаще овладевала река или дерево. Паровоза не было, это точно. Одно могу сказать с уверенностью: излечиваемость подобных перерожденных фантазий крайне затруднена, и самый лучший способ спасти ребенка от давления свихнувшейся матери – это изоляция. Кстати, года четыре назад в Калифорнии был подобный случай, когда мать, в полной уверенности, что в ее сына вселился дьявол, несколько раз пыталась убить ребенка. Она наносила себе увечья, уверяя, что это сделал младенец, еще не умеющий ходить. Излечение было настолько нестандартным, насколько и действенным. Ей продемострировали процесс «изгнания дьявола», после чего ребенка изолировали – по сценарию изгнания он унесся очищенный к богу. Женщина абсолютно вылечилась, родила здоровую дочь и почти не вспоминает о сыне.

– А что с мальчиком? – вздохнула Ева.

– Не понял.

– Я спрашиваю, знает ли кто-нибудь, что произошло с мальчиком?

– Лечили женщину, отчет посвящен ей.

Ева поднимает правую руку и показывает Психу ладонь, осторожно отодрав лейкопластырь. Псих подходит ближе, осматривает руку и удивленно смотрит на Еву.

– В таком месте трудно обжечься: углубление. За что схватилась?

– Провела ладонью над головой спящего сына Маруси.

– А-а-а! – обрадовался Псих. – Подошли к главному! При чем здесь вообще ребенок? Я занесу тебе завтра журналы, там подробно описывается, как человек самостоятельно, пользуясь только самовнушением, способен себя истребить. Если твоя подруга не в силах тебе помочь профессионально, я найду лучшего психоаналитика в Москве, поскольку, как ты сама знаешь, лечить коллег по структуре не имею права. Только обследования.

– Она в силах.

– Ладно, расскажи все своими словами. Как только ты споткнешься, задумаешься или не сможешь подобрать нужного слова, я отмечу и проанализирую. Одно условие. Ты говоришь не про свою няню. Ты говоришь про себя, про свои проблемы. Итак?

– Три… четыре года назад я вывезла из турецкого публичного дома мальчика-подростка. Это было… по договоренности, вроде сделки. Обмен. Некоторые компрометирующие бумаги поменяла на мальчика. Два с половиной года назад я усыновила близнецов. Дети моей бывшей сослуживицы, умершей при родах. – Ева, задумавшись, подняла глаза на Психа и чуть улыбнулась его изумлению. – Дети маленькие, с кормлением были проблемы, мой старший сын нашел женщину, у которой только что умер младенец, привел в дом, она стала нашей няней.

В этом месте Псих нащупал стул и сел, поводя головой, словно не веря своим ушам. А Ева встала и нервно прошлась по кабинету:

– Ты так не смотри, я не совсем сумасшедшая. Я поинтересовалсь, почему у нее умер ребенок. И мне рассказали совершенно потрясающую историю про деревню Рыжики, где по рельсам ездит паровоз, от которого можно запросто забеременеть. Я не буду все пересказывать, потому что сразу начинаю нервно подхихикивать, но это был красивый фантастический бред. Далила по этому бреду написала статью в «Психологию», по-моему, номер третий за прошлый год. Так или иначе, мы прожили все вместе счастливые годы, мои близнецы подросли и окрепли, а Муся родила от этого… паровоза еще одного сыночка. Я особенно не вникала в выяснение подробностей зачатия, ну погуляла женщина, а мужика называть не хочет. А теперь оказывается, что ребенок обладает дьявольской силой, обжег мне во сне ладонь, ну и ты все сам прочел. Она ушла.

– Это же определенно клиника! – задумчиво протянул Псих.

– Что, так плохо?

– Не то слово! Занесем нашу беседу в счет тестирования. Один вопрос: не хотелось ли тебе завести собственного ребенка?

– С такой работой, да? Привести детей в этот мир, в то, в чем мы живем?

– Клиника! Почему с чужими детьми можно работать на такой работе, а со своими нельзя?!

– Потому что я просто помогаю им выжить, понимаешь? У меня нет комплексов родной матери, я не давала им жизнь! И раз уж кто-то другой побеспокоился об этом, вытолкнул их в наш мир, не спрашивая, не оценив свои силы, не смог, не выжил!.. я постараюсь помочь. Не более того. Я, может быть, потому и взяла няню с улицы, поверив мальчику-подростку, что брала не своим, родным! Повезло. Мне вообще в жизни везло.

– Считаю тестирование проведенным, – встал Псих. – Должен тебя предупредить. Я на Скрипача написал по результатам беседы отрицательный отзыв. Ну а про тебя не знаю, что и сказать. Считай, что ты не прошла тестирование. Результат категорически отрицательный.

– Я думала, тебя интересуют мои страхи, проблемы, контактность, «период восстановления после приведения в исполнение приговора» – так, кажется у нас написано по инструкциям?

– Я и получил информацию по страхам, проблемам, контактности и так далее.

– Знаешь, ты кто?

– Я дипломированный специалист, стажировавшийся в лучшей калифорнийской клинике у профессора Муна и в самой страшной психушке на станции Столбовой, я десять лет в психиатрии и еще четыре года в группе психоаналитиков закрытого отдела ФСБ, моя диссертация была посвящена восстановлению контактности и привязке к реальности космонавтов, подводников и преступников c длительными сроками заключения. Конкретно по тебе: потеряна самоотстраненность, а это первый признак того, что личность подчинена суевериям, страхам и воображению. Извини, что в приватной беседе воспользовался твоей откровенностью для заключения по тестированию. На этом разрешите откланяться.

– Хочешь кланяйся, хочешь нет, но ты – гад.

Пришла Юна и поставила на стол бутылку виски. Позвали всех, спустились в конференц-зал. Скрипач запустил ленту, потушили свет, и на небольшом экране ехидный Физик, кривляясь, объяснял особенности мышления людей разных профессий. Он несколько раз произнес название своей диссертации, дело было именно в этом конференц-зале, собравшаяся тогда на вторую встречу группа еще чувствовала себя неуверенно, но он всех завел, и вот уже хором, нараспев, они повторяют набор непонятных пугающе-красивых слов и аплодируют сами себе, а камера профессионально выделяет глаза, носы и губы всех по очереди. Ева вышла и прикрепила на стенде «Непредвиденные обстоятельства» записку: «У нас первая смерть», а на стенде «Особенности профессиональной и личной жизни» – «Я умер. Физик».

Она уехала первой, потому что хотела найти Карпелова и выяснить, почему его имя в «отстреле» стоит рядом с именем его бывшего опера – Января, давно ушедшего из органов. А все остались допить бутылку, и Псих, заботясь о собственном здоровье и благополучии, уже поучаствовавший в двух автокатастрофах, благоразумно спустился в метро. Повиснув на поручне, он закрыл глаза, удивляясь, как много народу ездит поздно вечером, его кто-то обходил сзади и обхватил подмышку. Псих чуть посторонился, хотел посмотреть из-под руки, но вскрикнул и с удивленным лицом свалился на сидящих.

Отдел Кургановой узнал о смерти Психа только на следующее утро.

1984

Лис. Мужчина-воин. Изнежен, утончен, чаще всего очень красив (красота из тех, что называют «породой» – завораживающие манеры, веками передаваемое в поколениях благородство черт и линий, почти не задевающая надменность и изящная ирония в суждениях), несостоявшиеся воины-Лисы чаще всего становятся актерами. Болезненно переносит уродство, склонен к самоистязанию, умудряется даже в самых неприглядных обстоятельствах выглядеть изысканно, в нищете он напоминает заблудившегося короля, а именно этот вариант мужских страданий так любят Утешительницы, в богатстве – человека, презирающего деньги, свободного от обязательств и привязанностей, что особенно заводит Плакальщиц. Плакальщицы по натуре своей – игроки, любую позу Лиса, кроме самопожирания и самобичевания, они тут же согласны обыграть с азартом воина. Это самый яркий тип политика, но скрытого, именно Лисы вершат судьбы государств, по тонкости ума понимая, что лучше остаться живым и непризнанным серым кардиналом, чем быть похороненным в известной дорогой могиле правителя. Они вдохновенно занимаются и образованием, и сутенерством, и работорговлей, всегда незримо присутствуя рядом с известнейшими завоевателями, президентами и королями. В напряженные моменты по концентрации сил и воли не уступают Орлам, только их одних признавая равными себе воинами, но изящной игрой и хитрыми уловками там, где Орел добивается всего силой, воздвигли преграду дружбе и даже взаимопониманию: Лис без особого беспокойства предаст Орла, зная, что тот вынослив в пытках, а Орел с удовольствием пристрелит раненого Лиса. В отношениях с женщинами – а ведь именно это и должно нас заботить более всего – Лис почти недосягаем. Из всех доступных видов сексуального наслаждения он предпочитает наслаждение с себе подобными, либо с Хорьками, либо с представителями Змей, но всегда – с мужчинами. Энергетически – вампир. В сексуальных играх предельно извращен.

Предельно извращен. Я укладываюсь на пол и смотрю в потолок. Я пытаюсь представить себе предельно извращенного мужчину. У меня ничего не получается. Верх моей изобретательности – это изнасилование упитанным здоровяком домашнего тапочка. Я звоню Киму и говорю только одно слово. Я говорю: «Плакальщица». Он говорит тоже только одно слово. Он говорит: «Браво!» Мне грустно, ведь Плакальщицу придумала Су. Я одурманена снотворными таблетками: предметы мебели стали плоскими. Они словно вписаны в холст комнаты не совсем умелым рисовальщиком. Черт возьми, я не могу представить себе мужчину-Лиса, как ни пытаюсь. Наступило утро, а мебель еще не выступила выпукло из холста, она условна, я даже вижу саму себя на ковре – расплывающееся пятно жизни на Матиссе, красно-желто-зеленом, нереальном и до боли знакомом одновременно. Если перекатиться на живот и упереться лбом в пол, то есть в ковер, центр тяжести в голове перемещается ближе к глазам и под крепко зажмуренными веками начинают разворачиваться фантастические картинки калейдоскопа. Теперь – опять на спину. Я рассматриваю небольшой предмет рядом с собой, протягиваю руку. Маленькая гантель. Ну да, я же села на ковер, потому что делала зарядку. Совершенный идиот придумал это – делать зарядку спросонья. Предельный извращенец. Хотя, если подумать, то уже половина одиннадцатого, а в двенадцать мне надо нести в редакцию рукопись. Руко-пись. Не руко– и не – пись, а трудяга «Ятрань», отстреливающая всяческое вдохновение пулеметными очередями электрических внутренностей. А если рукопись, то я должна была три часа назад перестать царапать отточенным пером грубую бумагу при слабом свете свечи, закрыть чернильницу, посмотреть на луну и… Я разглядываю гантель, приблизив к глазам. А Су упражняется с чугунной женщиной-эскимоской. У нее есть такая статуэтка, сидящая женщина с лунообразным лицом и раскосыми глазами. Су ее очень любит, эту эскимоску, она ею обманывает. Никто из новых гостей ни разу не миновал статуэтки, с умилением бормоча что-то о туземке из черного дерева, пытались взять женщину двумя пальцами, потом ладонью, потом роняли ее на пол, страшно пугаясь. С эскимоской ничего не случалось, паркет, правда, этого не переносил. Подумать только: Су – убийца. Неприятное сочетание букв. Су-у-убийца. Гантель выдернута из холста, она объемна. Я встаю на четвереньки и определяю для себя кресло. Кофе, кофе, кофе… Лучше вообще не спать, чем спать два часа. Ключ в двери. Су-у-у… пришла. Выглядит ничего. Как только что очищенный от пыли и поэтому особенно бледный манекен. Кофе?

Пузатая турка шумит, я подсыпаю еще две ложки, дожидаюсь вспухшей пены и выключаю газ. Су садится за стол в кухне и безмятежно смотрит перед собой. Провожу рукой перед ее лицом. Пожалуй, можно пойти в ванную облиться холодной водой, пока и Су не стала плоской – акварельный набросок фарфоровой китайской куколки на фоне веселеньких цветочков моющихся обоев.

Выхожу из ванной. Так и сидит. Кофе отстоялся, мне уже лучше, я трогаю ее безжизненную руку, Су моргает.

– Он жив, – произносит она совершенно бесцветным голосом.

Я – замедленные движения руки с туркой над двумя чашками, вся такая мягкая, уютная, в махровом халате, с мокрыми волосами – только что вылупившаяся живая субстанция из плоской цветной картинки прошедшего дня, изображаю полное равнодушие. Мне это хорошо знакомо, этот отстраненный взгляд – предвестник истерики или слабоумия, если начинаешь задавать вопросы. Мне на все плевать. Отличный кофе. «Арабика» – два часа в очереди в магазине на Кирова. Вчера, досидев вместе с Су в ее квартире до сумерек, оттерев пятно на ковре и выхлестав полпузырька валерьянки (бутылка коньяка оказалась пустой, и Су совершенно не помнит, выпил ее кагэбэшник после того, как сморкался на ковер, или она после того, как его пристрелила), я вышла во двор и оказалась сразу в машине Виктора Степановича, и все это при абсолютном молчании, словно и он и я исполняли заведомо оговоренный ритуал.

– Он жив, – это Су, еще раз и тем же голосом.

Совокуплялись мы с ним в моей квартире два раза напряженно, словно не веря в происходящее и постепенно привыкая друг к другу, и два раза в полной расслабленности, подстерегая друг друга и оттягивая последние моменты в странной игре «догонялки-опережалки». В четыре часа ночи он ушел, а я села за перевод, не в силах справиться с подаренной мне энергией.

– Я пришла в магазин утром, а он выходил из машины. Делали оцепление, он был в том же отвратительно сшитом костюме. Я не поверила, подошла совсем близко. Хотела окликнуть.

– А кто это – он? – поинтересовалась я.

– Этот, как его… Корневич. Да, Корневич, которого мы загрузили в мусорный контейнер, чтобы его напарник вывез на свалку. Не знаю почему, но я не позвала его. Дефлорированная вишня. Я поехала за ним на такси. Он вошел в свою контору на Дзержинской. Он встретил знакомого, они дубасили друг друга в грудь и по животам, а потом договорились встретиться вечером в кафе на «Тургеневской». Я знаю это кафе. В восемь вечера. Пойдем со мной.

– Нет, – я категорична, – хватит с меня того, что я волокла его вниз по ступенькам и закидывала в мусорный бак. Наплюй.

– Не могу, – качает головой Су. – Я проснулась сегодня утром и подумала, чего мне хочется больше всего на свете? Ты только представь! Пирамиды Египта, ты знаешь, как там пахнет? Этот запах незабываем, словно перемолотая веками пыль забивает ноздри. Или водопад. Я обожаю водопады, вуалевые разводы брызг в радуге полдня. Так нет же! Больше всего на свете сегодня утром я хотела, чтобы он был жив! Этот отвратительный и нереальный толстяк, читающий стихи на французском.

– А! – вздыхаю я с облегчением. – Так это последствия очередной фантазии?

– Вроде того, – пожимает плечами Су.

Я смотрю на ее профиль с завистью. Мне бы такое невероятное везение исполнения фантазий. Су никогда не сойдет с ума. Потому что она в уме-то толком и не находится. У нее непробиваемая сила воображения, вытаскивающая из любой неприятной ситуации. А заест депрессия – просто так, вдруг, так вот вам, пожалуйста! Открывай табакерку сумасшествия и засовывай в ноздри пыль пирамид. Чихай на здоровье!

– Что ты сказала? – спрашивает Су, вдруг обнаружив меня рядом с собой за столом.

– Я сказала, чихай на здоровье. Это про пыль в ноздрях. Что-нибудь не так?

Она смотрит задумчиво, словно прощаясь, но я не реагирую. Знакомый взгляд, знакомое подсасывание внизу живота, смотри, сколько хочешь, ты больше не обманешь меня этими условными прощаниями навек, этими всхлипами «ты мне не веришь?!». Ну не верю, а что это меняет?

– Я пойду, – встает Су, прощально-роковой взгляд сменяется удивлением. – Что-то с тобой не так.

– Я тоже пойду. Мне надо в редакцию.

– Мне нехорошо, – бормочет Су, обхватив горло рукой.

– Если хочешь успокоиться и прийти в норму, не ходи сегодня вечером никуда. Что изменится? Ты обнаружишь в кафе человека, похожего на этого Карловича…

– Корневича.

– Корневича, какая разница, и начнешь убеждать мужика, что вчера застрелила его в своей квартире, а потом закинула в мусорный контейнер.

– Я только подойду поближе и посмотрю, как он отреагирует на меня.

– Да как вообще все на тебя реагируют?! Су, ну давай сделаем так, как договорились. Давай отдохнем, а вечером встретимся и все подробнейшим образом обмозгуем, ну ты же сама сказала, что должно пройти время, чтобы осознать этот бред, а?!

– Давай.

– До вечера?

– Хорошо. А почему его напарник так поступил? Почему нас не посадили?

– Мы договорились – вечером.

– А, да. А про чихание ты хорошо сказала. Смешно… Вера!

– Ну что, наконец?

– Я тебя люблю.

В редакции застряла до шести, с завистью поглядывая в открытое окно. Там шевелило занавески лето. А когда спускалась по ступенькам, прощаясь с учеными дамами, увидела Хрустова у дверцы машины. Стоит, оперешись на локоть, ноги скрещены. Рубашка белая, брюки белые, туфли – белые! Молчаливый ритуал усаживания в машину. О, да он пахнет! Пока ехали, напряженно думала, почему я хочу именно этого мужика? Не случилось ли со мной какой неприятности на фоне длительного воздержания, чтобы вот так, без сопротивления с моей стороны и видимости ухаживания с его, затаив дыхание наблюдать, как он, торжественно дыша, расстегивает пуговицы на рубашке?! Завораживающее зрелище. А что у нас на рукавах? Запонки. Вытаскиваю запонку – это мы уже в моей квартире, в коридоре, мы застряли здесь с расстегиванием рубашки, рассматриваю прозрачный камушек и засовываю в рот. Одеколон его мне не нравится, но я молчу, потому что под мышками и внизу живота он пахнет так же, как ночью. Я вообще молчу до тех пор, пока не зазвонил телефон. Я молчала бы и дальше и просто выдернула бы вилку из розетки, но голый мужчина берет трубку, я катаю во рту запонку. Он ничего не говорит, только слушает, потом молча протягивает мне трубку. Голос безликий, как рассвет в тумане.

– Вера? Ты меня слышишь? Я его опять застрелила.

Я дергаюсь и оборачиваюсь к Хрустову, закрыв рот ладонью.

– Что? – ритуал молчания нарушен. Он смотрит на меня снизу, лежа на спине. – Ну говори, что случилось?

– Я проглотила твою запонку.

– Какую запонку? – кричит Су в трубку. – Что с тобой? Я сказала, что опять его застрелила! Он лежит там же, в комнате на ковре, из груди у него течет, а в прошлый раз не текло. Приезжай, пожалуйста. Мне как-то не по себе.

– Да ерунда, не нервничай. Мы с Хрустовым сейчас подъедем, а ты подтащи пока мусорный контейнер к подъезду.

– Хорошо, – покорно говорит Су.

– Это шутка, – объясняю я на всякий случай, но она уже положила трубку.

– Зачем подтаскивать мусорный контейнер? – интересуется Хрустов. Я медленно сползаю с кровати.

– Звонила Су. Она опять пристрелила твоего начальника Корневича. У себя в квартире.

Он садится, я наблюдаю плавное перемещение мускулов на животе. Класс. Взгляд немного странный, даже, можно сказать, ненормальный, а вообще, конечно, – класс. Очень быстро одевается.

– Я могу съездить сама. Это у нее нервное.

Оделся, выбегает из квартиры. Я думала, уехал, а он ждет у подъезда. Оказывается, он оставил в машине телефон и пульт связи, чтобы нам никто не мешал. Выбегал звонить. Квартира Су не отвечает. Сообщений по городу на «02» по ее адресу нет.

– Знаешь что, – я не сажусь, а смотрю на него в открытую дверцу, – свидание закончено. У меня дела. Извини, с подругой случилась неприятность, надо помочь.

– Я подвезу, – на меня не смотрит, сжимает зубы. – Будет гораздо быстрей, ведь так?

Еще бы, конечно, быстрей. Я спокойна, а у него течет по виску капля пота. Спустя пятнадцать минут у дверей в квартиру Су я наблюдаю, как он достает пистолет и старается закрыть меня собой. Это уже было. Немое кино абсурда. Пленку заело. Но в этот раз приходится звонить в дверь, потому что дверь заперта. Су, появившаяся в проеме, жует бутерброд, молча показывает жестом в комнату и запирает за нами замки.

– Сморкался на ковер? Стихи читал? – спрашиваю я шепотом, став на цыпочки и разглядывая из-за ее плеча, как Хрустов становится на колени, замирает над распростертым телом и поворачивает ко мне бледное напряженное лицо.

– «Скорую» вызывала? – шепотом кричит он.

– Нет, – пожимает плечами Су, – я подкатила к подъезду контейнер, это было трудно, он не совсем пустой, и поставила на газ ведро воды.

Хрустов бросается к телефону в коридоре. Я подхожу к лежащему на спине большому мужчине и тоже становлюсь на колени. Приоткрываю полу пиджака. На левой стороне груди большое красное пятно. Ладно, хватит с меня этого цирка. Я решительно беру его за запястье. Тонкой ниточкой изредка дергается в тяжелой руке жизнь.

– Иди сюда, – я подзываю Су, – примени навыки медика.

После этих слов Су кивает и примерно идет в ванную мыть руки.

– Что делать? – спрашивает она, присев рядом.

– Ну я не знаю, подними веко, посмотри на зрачок! Послушай пульс, в конце концов.

Без всякого страха и брезгливости Су осматривает зрачок, считает еле слышный пульс.

– Жив пока! – заявляет она с удивлением. В ее бессмысленных глазах начинает просыпаться удивление и страх. – Он жив! – кричит она Хрустову в коридор. Хрустов приносит одеяло и накрывает Корневича, медленно поворачивает к Су лицо, над сжатыми крепко зубами играют желваки.

– Где оружие? – Он изо всех сил старается говорить спокойно.

Тонкая рука показывает в сторону кухни:

– Там же.

На столе лежит тот же «вальтер». Я смотрю на Хрустова, стоя сзади, и на расстоянии чувствую его ярость и отчаяние. Он достает оставшуюся последнюю пулю. Поворачивается. Лицо, словно у заблудившегося в страшном лесу мальчика-с-пальчик.

– Я не помню, – это опять шепотом, вглядываясь в меня. Я опускаю глаза. – Я не помню, я что, не убрал из этой чертовой квартиры оружие?! Как это может быть?

В дверь звонят. Двое заносят носилки и, не осматривая, уносят тело. Рука падает вниз, Хрустов заправляет ее и жестом приказывает нам не выходить. Он возвращается через полчаса, по очереди осматривает нас, словно прикидывая, сразу убить или сначала переломать все кости, потом цепляется взглядом за пятно крови на ковре и закрывает лицо ладонями.

– Можно выключить ведро, если кипяток уже не нужен? – интересуется Су.

Мы идем на кухню. Вода кипит давно, открываем окна настежь, чтобы избавиться от духоты и пара. Су садится, подпирает голову рукой и начинает говорить без всякого выражения, монотонно и тихо:

– Я пошла в кафе на «Тургеневской», хотя ты и просила туда не ходить. Ты всегда права, а я всегда не права, но я туда пошла, этого уже не вернуть, это фатально. Я сразу его увидела, сначала села подальше, у стойки, потом и он меня заметил. Уставился, занервничал, а когда увидел, что я смотрю на него в упор, подмигнул. Я уже изрядно выпила, мне было все равно. Он подошел через полчаса, заказал коктейль, спрашивает, сколько я стою за ночь. Сама не знаю почему, но меня это обидело. Я стала рассказывать, как проснулась утром, как могла бы представить себе растертые временем в пыль сандалии египетской царицы или водопад, но я представила себе только, что он должен быть жив, и он оказался жив. Он стал задавать вопросы. Про двух американцев, помнишь Джека и Стива? Они приезжали два месяца назад. Это было так уныло! Мы поехали ко мне. Он говорит: «Неужели ты меня застрелила, вот просто так взяла и застрелила?» Я как раз открывала дверь квартиры. Нет, говорю, не просто, а после стихов на французском. А сама я уже точно не помню, было это или не было? Он говорит: «Тебе не нравится Гумилев?» – Су замолчала и уставилась на Хрустова. – Понимаете? Он меня спрашивает, нравится ли мне Гумилев!

– Ну и что? – не выдержал ее удивления Хрустов. – Что тут такого странного?

– Я не могу объяснить, если вы не понимаете, тут уж ничего не поделать.

– Не надо ничего объяснять, просто излагай факты! – повысил голос Хрустов.

– Он спросил, где именно я его застрелила. Я сказала, что в комнате. Он вошел в комнату, я пошла на кухню. Он крикнул: «Здесь, что ли?» Я взяла со стола «вальтер», подошла к двери, сказала «да» и выстрелила ему в спину. Он упал. Я пошла в кухню, поставила ведро воды, чтобы был кипяток. Вы в прошлый раз говорили, что надо много кипятка. Все. Я изложила все факты. Если вы меня не будете арестовывать, то я пойду спать. Ковер отмою потом, – Су махнула рукой в сторону комнаты. – Будете уходить, захлопните дверь, – она встала и, пошатываясь, пошла по коридору, выключая по дороге свет. Мы с Хрустовым остались сидеть в темноте. Минут десять полного уединения и тишины. Я смутно видела его лицо, он положил подбородок на руки и смотрел на меня.

– Что скажешь? – спросила я шепотом.

– Хреново.

Понятно, значит, ничего не скажет.

– Паспорт! – Он повысил голос.

– Что?

– Дай мне ее паспорт, и побыстрей.

Этот паспорт, который мы не стали заталкивать в банку с попугайчиками, так и лежал на столе. Я подвинула его пальцем, Хрустов встал и долго перелистывал странички, освещенные слабым светом фонаря с улицы. Потом он положил паспорт и «вальтер» в пакет.

– Считай, что у нее подписка о невыезде. Я забираю паспорт и запрещаю ей покидать эту квартиру. Завтра позвоню. Предупреди, что, если Корневич умрет, ей придется отсидеть какое-то время. Я постараюсь помочь, но какое-то время она отсидит.

Он ушел, и липкие ладошки беды вцепились в меня с неистовством брошенного ребенка. Мое оцепенение длилось еще десять минут, а потом за окном взвизгнули тормоза. Четыре человека вышли, поговорили, показывая на окна Су, я дернулась за занавеску, хотя видеть они меня не могли. Двое остались во дворе перед входом в подъезд, двоих я рассмотрела из окон спальни Су. Они расположились с другой стороны дома. Су спала, засунув в рот большой палец. Во сне она была прекрасна.

Через полтора часа неподвижности я стала терять ощущение реальности. Мне показалось, что где-то звонят печальным звоном колокола. На часах – одиннадцать сорок, далекие колокольца подстроились под пульсацию крови в висках. Су пошевелилась и села.

– Позвонить надо, – сказала она. – Надо просто позвонить в больницу и узнать, жив ли Корневич. И все определится.

Я набирала номер, а она спрашивала. Сначала по городской справочной, потом нам с трудом согласились дать номер больницы, куда его отвезли, потом там долго не отвечали, потом интересовались, кем она приходится раненому, потом сказали, что Корневич А. А. скончался в одиннадцать пятнадцать. Поскольку по данному факту заведено уголовное дело, то тело забрать в ближайшие дни будет нельзя, но прийти посмотреть на него можно.

– Хочешь пойти на него посмотреть? – поинтересовалась я.

Су неопределенно пожала плечами.

– А я хочу. Я хочу убедиться, что он мертв. Я хочу знать это наверняка. Я не живу эти два дня, а болтаюсь в бессмыслице, я…

– Я тоже хочу знать наверняка, – перебивает меня Су. – Только все это бесполезно. Он завтра будет ходить по городу, пить в кафе коктейль. Потому что утром я обречена подумать о нем. Это утомительно и даже отвратительно. Клянусь всем на свете, как только я его завтра увижу, я ни за что не поведу его домой, ни за что больше не выстрелю!!

– Ты и не сможешь, – злорадно замечаю я, – во-первых, тебе нельзя выходить из дома и отслеживать мертвого Корневича на улице, во-вторых, дурак Хрустов наконец-то унес оружие. Там еще оставалась последняя пуля, но он унес и оружие, и твой паспорт, а под окнами стоят топтуны, и я не знаю, будут ли они стрелять на поражение, когда ты отправишься за подтверждением своих невероятных утренних способностей на улицу, или просто пойдут следом!

– Что же делать?

– Сесть и все обдумать.

– Бесполезно, – вздыхает Су. – Я уже сидела и думала, потом лежала и думала, потом ходила и думала. Я не могу объяснить, что происходит, но могу сказать наверняка, что им всем от меня надо.

– Давай определим что, – вяло предлагаю я. – Хрустов спрашивал про подарки. Можно поразмышлять на эту тему. Где Библия, которую тебе подарил Дални?

– В его квартире, – она проговорилась и быстро старается объяснить: – В смысле в квартире, которую он купил мне.

– Сколько у тебя таких квартир? Которые ты якобы снимаешь.

– Одна квартира, которую он купил. Кроме этой, еще одна.

– Зачем ему покупать в Москве квартиру, если он собрался тебя отсюда вывозить? – Я начинаю кипятиться, как всегда, когда узнаю про ее вранье.

– Он купил ее как бы для себя. Он сказал, что только у нас можно делать нормальные деньги, а там, у них, очень строгие законы. Мы бы приезжали сюда, – Су вздыхает, собирается засунуть палец в рот, но потом передумывает и добавляет объяснение для дураков: – Как иностранцы.

Мне не хочется с ней говорить, мне вообще ничего не хочется, но я интересуюсь:

– А что он понимал под этими словами – «делать деньги»?

– Я не знаю.

– А если знаешь? А если они думают, что знаешь? Одевайся.

– Зачем?

– Поедем в квартиру, которую ты… Которая твоя, найдем голову Дални и пришьем ее намертво! Короче, надо провести небольшой обыск и выяснить, что такого страшного этот швед притащил туда. – Я решительно встаю, не зажигая света.

– Не выдумывай, – повышает голос Су, – там же наверняка все опечатано, это будет нарушение закона.

– Правильно, никогда не нарушай закон и девять заповедей. Конечно, опечатано. Только какое это теперь имеет значение? Хрустов сказал, что тебя посадят. Чем бы ни кончился суд, ты окажешься в тюрьме. Теперь они с тобой будут договариваться так: больший срок на меньший, если честно все расскажешь. Не думаю, что тебя оставят сидеть приманкой с подпиской о невыезде.

– Перестань говорить всякие ужасы!

– Это не ужасы. Вот мертвый Корневич – это действительно ужас.

– Я же сказала, что больше не буду так делать, чего тебе еще от меня надо?!

Прислоняюсь к притолоке и смотрю на силуэт Су в темноте.

– Одевайся.

– Я одета.

– В таком виде по крыше не полезешь. Оденься нормально и в темных тонах. И мне, пожалуйста, выдели одни из твоих шести джинсов.

Су, очнувшись, размышляет, что на меня налезут разве что резинки.

– Ну что, – спрашиваю я, – если не получится, ты сможешь неподвижно просидеть часов шесть?

– Ты приходи быстрей, если не получится.

– Проводи меня, что ли, – мы обнимаемся напоследок, я иду к балкону. Су задвигает занавеску, я прикрываю за собой балконную дверь. Замираю, привыкая к темноте. Если она не придет ко мне в ту квартиру, придется самой копаться в вещах.

Внизу никого не видно. Я смотрю на застывшие в теплой ночи деревья, потягиваюсь и начинаю медленно переносить ногу на соседний балкон. А вот и мальчики проявились. Две темные фигуры выбежали со стороны детской площадки и что-то друг другу кричат. Еще один балкон. После третьего будет угол дома. И двор, огражденный решеткой. Один сообразил, резко развернулся и бежит в противоположную сторону, а второй, открыв рот – с этой стороны дома улица освещена, я вижу его злое, поднятое вверх лицо, – в каком-то ступоре наблюдает, как по ту сторону решетки я сползаю по чужому балкону вниз, держусь несколько секунд на руках и падаю вниз, перекатившись по земле.

– Стоять! – кричит он, вцепившись в прутья решетки. Со стороны улицы подбегает второй. Я примерно стою, обнаружив в себе непробиваемое равнодушие.

– Не надо в меня целиться, – я поднимаю руки повыше, – и стрелять не надо, у меня есть документы, и вообще вы должны сначала сделать предупредительный выстрел в воздух.

Тот, что за решеткой, притопывает на месте от нетерпения, пока его напарник достает из кармана моей ветровки паспорт. Я слышу копошение чужих пальцев у груди и отворачиваю лицо от запаха изо рта.

– Царева Вера Павловна. По какой причине прыгали с балкона квартиры гражданки Ли?

– По причине, чтобы было незаметно. Уйти надо было незаметно. Су так сказала. Уйдем, говорит, незаметно.

– И где же гражданка Ли в данную минуту? – интересуется злорадно из-за решетки более молодой, он взял у напарника мой паспорт и делает вид, что в кромешной тьме сравнивает фотографию с тем, что я сейчас имею на месте лица.

– Она в данную минуту, вероятно, ушла незаметно, как того и хотела. Когда вы побежали за мной, она скорее всего прыгнула и побежала в другую сторону.

Немая сцена. Я осторожно опускаю руки, потому что, вероятно, стрелять в меня больше никто не хочет, и пытаюсь забрать паспорт. Тот, что за решеткой, паспорт не отдает, набирает воздуха и кричит что есть силы:

– Обратно бегом марш! – потом нащупывает на груди свисток и пронзительно свистит.

В последнюю секунду – я тяну паспорт к себе, он не выпускает – я делаю сильный рывок и вытаскиваю паспорт. Он мгновение думает, схватившись за металлический прут, потом разворачивается и бежит во двор к балкону, я бегу к остановке и, только ворвавшись в полупустой ярко освещенный троллейбус, пугаюсь.

Четверка слежки и охраны обежала дом вокруг, потом получила разрешение и открыла дверь в квартиру Ли отмычками. Были осмотрены все комнаты, ванная и туалет, пространство под тахтой, ящик на балконе, навесные полки над входной дверью, кухонные столы и даже стиральная машина. Все это с особой тщательностью, подогреваемой исступленной злостью. Сусанну Ли в квартире не обнаружили. Холодильник осматривался последним. Сыр и коробку конфет унесли с собой, наблюдение было снято. Сусанна выждала минут десять после хлопка дверью и осторожно вышла из квартиры. Она поднялась на третий этаж, открыла окно и прыгнула на крышу голубятни. Зажимая нос, сидела, пока не успокоился птичий переполох. Тихо. Спустилась по металлической лесенке вниз и через пару минут уже останавливала такси.

Приказано было сначала немедленно написать рапорт, потом «отставить рапорт!», Хрустова пригласили в кабинет начальника, там были представители всех структур, они все хотели узнать только одно: что именно такого секретного искал Корневич у девушки Сусанны Ли. Хрустов заплетающимся от усталости языком в который раз объяснял особенности интуитивного мышления Корневича. Беседа была записана на пленку. Хрустов не знал, что эта пленка будет потом тщательно храниться и передаваться из одного отдела в другой: из экономических преступлений – в разведку, потом обратно – в валютные нарушения, потом – когда КГБ уже не станет и Хрустов, получив чин, уйдет из органов, эту пленку выкрадут в суматохе переселений и продадут, после чего она будет уничтожена. Сам Хрустов, прослушав ее на следующий день, только покачал головой, тупея от полного абсурда.

Вопрос: Сколько времени прослушивалась квартира гражданки Ли?

Хрустов: Два дня официально, после того как данная гражданка вступила в контакт со шведом, и четыре дня без разрешения начальства. Незаконное использование аппаратуры. Майор Корневич сказал, что запишет эти дни на скрытое наблюдение. Швед проходил у нас в прошлом году по перевозке драгметаллов.

Вопрос: Объяснения Корневича на этот счет?

Хрустов: Два месяца назад в Москве были хлопковики из Штатов, они проходили у нас по условной наружной слежке, были зарегистрованы их встречи с гражданкой Ли, тогда, можно сказать, первый раз засветившейся. Когда Ли встретилась со шведом, Корневич моментально вспомнил это дело, он, вероятно, решил, что эти трое иностранцев связаны друг с другом, раз они имеют одну и ту же информацию на женщину для услуг. Она же не работает официально, только, так сказать, семейно, для узкого круга.

Вопрос: Почему следили за хлопковиками?

Хрустов: Единственная компания в Америке, которая интересуется выработкой таджикского хлопка, и не просто выработкой, а всем – от места высадки до условий полива и сборки урожая. Представители этой компании приезжают третий год регулярно – в сезон сева и в сезон сбора, у них своя передвижная лаборатория. Интерес свой объясняют закупкой экологически чистого сырья для детской медицины. Договор в порядке. Мы их проверяли досконально, ничего не нашли, проверять перестали, но в последний приезд в их машине были случайно обнаружены антипрослушки и радары таких разработок, каких у нас нет. Корневич завелся, но найти ниточки не смог. Решил подождать до следующего приезда, когда будет сбор хлопка. Отследили все их связи в Москве. Ничего. В Таджикистане, да, они поддерживают деловые знакомства. А в Москве – музеи, рестораны, ночные развлечения только с одним человеком. Сусанна Ли. Поэтому, когда Ли встретилась со шведом, Корневич решил эту тройку через нее соединить.

Вопрос: Поподробней с элементами вербовки гражданки Ли.

Хрустов: С элементами вербовки произошла накладка. Не предупреждая меня, майор Корневич решил разыграть сцену с нападением. Он спровоцировал нападение на него Сусанны Ли. После чего я разыграл сцену с вывозом трупа. Все это получилось вполне достоверно еще и потому, что в этот день в квартире Ли умер от приступа диабета тот самый гражданин Швеции. Женщина была, как это сказать… предварительно готова для психологической обработки.

Вопрос: Поподробней, пожалуйста, с вывозом трупа.

Хрустов: Достаточно запугав женщин – Ли и ее подругу Цареву, я с их помощью оттащил тело майора Корневича на улицу и забросил в пустой контейнер для мусора, который для этих целей был подтянут к подъезду. Когда женщины ушли и майор выбрался из контейнера, был разработан план психологического запугивания Сусанны Ли и способы подписания ею документа о сотрудничестве. Она была нужна майору как раз на август – сентябрь – время приезда хлопковиков. Ну а дальше произошла накладка. Сусанна Ли увидела живого Корневича на следующий день, это произошло случайно, у нас была операция на Дмитрия Ульянова, это рядом с Ленинским, где она живет. Корневич руководил. Она проследила его, встретила вечером в кафе. Корневич напросился на визит к ней домой, вероятно, чтобы объясниться, Ли выстрелила в него опять. Разрешите предположение? Я думаю, после условного убийства Корневича ей была необходима психологическая помощь и отдых. Ни того ни другого не было, нервы сдали, когда она увидела Корневича живым, разум повредился, она не совсем понимала, что делает.

Вопрос: Оружие?

Хрустов: «Вальтер» был приобретен на Даниловском рынке. Предположительно у Сопатого или Шуги, они оба пока на свободе, и именно они предпочитают продавать мелкое. Мною была допущена непростительная халатность: после первого выстрела в бронежилет Корневича я не забрал оружие из ее квартиры. Что дало возможность гражданке Ли воспользоваться им вторично.

Вопрос: Объяснения вашей халатности?

Хрустов: У меня есть объяснения, но даже если они будут вполне убедительными, прошу принять у меня рапорт об отставке, поскольку считаю именно себя виноватым в смерти майора Корневича. Дело в том, что начальник не посвятил меня в свои планы. Я даже думаю, что майор действовал экспромтно, как он любил выражаться, то есть без предварительной разработки, наугад, по обстоятельствам. Я увидел первый раз в квартире, что он притворяется, расслабился, воспринял все как игру и забыл про оружие. Виноват.

Вопрос: Ваше мнение об участии Сусанны Ли в убийстве майора госбезопасности Корневича А.

Хрустов: Нелепая случайность.

Вопрос: Ваше мнение об участии Сусанны Ли в смерти Шкубера Д., гражданина Швеции.

Хрустов: Поскольку смерть наступила в результате приступа болезни и вскрытие это подтвердило, считаю гражданку Ли невиновной.

Через полтора часа совещания Хрустова вызвали еще раз в кабинет начальника Комитета, где сообщили, что его отставка не принимается. Дело об убийстве майора Корневича поручают офицеру из отдела внутренних расследований, Хрустова просят на время следствия из Москвы не отлучаться, а текущие дела передать на это же время дополнительно указанным сотрудникам не позднее завтрашнего дня. На вопрос Хрустова, кто будет вести разработку по гражданке Ли и ее связям, ему ответили, что займутся этим делом только после появления в Москве интересующих Комитет иностранцев, не ранее, поскольку на данный момент, в связи со смертью шведа, это дело стало бесперспективным.

После этих сообщений Хрустов почувствовал настолько сильное беспокойство, что немедленно, отложив в сторону передачу дел, поехал в опечатанную после смерти шведа квартиру Сусанны Ли. Он обнаружил печать сорванной. Поработав перочинным ножичком, понял, что замки просто так не открыть, решил воспользоваться удостоверением и позвать слесаря. Спускаясь по ступенькам вниз, остановился на секунду и поправил «развязавшийся» шнурок. Двумя этажами выше кто-то был. Кто-то осторожно выглядывал на лестницу и непрофессионально громко двигался. Хрустов вышел из подъезда, досчитал до десяти, вошел, придерживая дверь, чтобы не хлопнула, и взлетел, стараясь не шуметь, на площадку третьего этажа. Женщины к этому моменту перестали шепотом обсуждать проблему сорванной печати и достали ключи. Поэтому без долгих объяснений Хрустов заставил их открыть дверь, после чего затолкал в темный коридор, а сам постоял несколько секунд, прислушиваясь к звукам снаружи.

– Можно я зажгу свет, тут что-то не так, – прошептала в темноте Су.

– Что не так?

– В коридоре лежит что-то большое, а у меня здесь ничего раньше не лежало.

Зная, что это грубейшее нарушение, Хрустов сам включил свет, потому что после этих слов женщины он мог предположить только одно. Все трое зажмурились, Хрустов вздохнул с облегчением: это был ворох одежды. Су ойкнула и схватилась за щеки: квартира была вывернута наизнанку. Ступить было некуда – пол забросан одеждой, посудой и книгами. Со стен свисали полотнища обоев. Су села сразу на тот ворох, о который споткнулась, вытаращила глаза и медленно обвела взглядом пространство, которое высветило бра в коридоре.

– Что эт-то? – Она вскинула глаза сначала на Хрустова, потом на Веру.

– А это что? – повысил голос Хрустов и ткнул ее в плечо. – Что это тут сидит и выпучивает глаза?! Что это такое – тупое, ему говорят сидеть дома, а оно бегает по городу?! А это? Это просто обыск, лапочка моя, обыск на предмет обнаружения чего-то ма-а-аленького такого и плоского. Есть соображения? Нет соображений, глазки сразу опускаем, изображаем полную идиотку. Вставай, – он дернул Су за руку, – ты, можно сказать, удачно мне попалась. Раз уж мы изображаем недоумение и ужас от такого разгрома, давай быстренько прошвырнемся по вещичкам и выясним, что именно пропало. Раз уж мы не знаем, что здесь могли искать! – закричал он в близкое отворачивающееся лицо. – Десять минут тебе. Можешь зажечь свет, но через десять минут убегаем быстро и без вопросов. Шевелись!

Су отстранила Хрустова пальчиком, сохраняя на лице выражение недоумения и брезгливости, прошла в комнату, откидывая ногами все, что мешало проходить. Она внимательно осмотрела пустые полки, перевернутые кресла, пружины изрезанного дивана. По странному наитию нашла в разоренной комнате альбом с фотографиями, вытащила из него несколько снимков, потом, покопавшись в куче одежды, выдернула кожаную куртку. Выбрала из сумок наименее поврежденную, сложила туда куртку, фотографии, статуэтку божка из черного дерева, две пары туфель – за одной туфлей пришлось залезть под диван, оттуда же выкатился шар – замок в прозрачном стекле в ворохе плавающих снежинок, шар тоже был отправлен в сумку, набор косметики – зеркальце разбито, два флакона духов – нетронутые. Вера и Хрустов, застыв в дверях, наблюдали эти спокойные сборы.

– Вера, зайди, пожалуйста, в спальню. Там у кровати на полочке лежала Библия.

Я медленно иду в спальню, там погром не такой, наиболее сильно пострадала кровать. Библия валяется сразу у двери, но я задерживаюсь, осматривая место смерти Дални. Чувствую, что в книге что-то лежит, открываю. Закладкой оказывается иностранный паспорт Су. Засовываю паспорт себе в карман. Библию забирает Хрустов. Су уже на кухне, она, оказывается, хочет забрать еще фарфоровую чашечку, блюдце и сахарницу – все, что удалось купить из какого-то царского сервиза, эти вещи ее греют. Сахарница разбита. Обыскивающие явно спешили, не стали высыпать сахар на стол, а просто бросили ее на пол и грубо разгребли потом ногой кучку осколков и песка. А чашка с блюдцем целы, я стараюсь не смотреть на серьезную Су, заворачивающую сокровища в белье, я боюсь сорваться и грохнуть реликвии на пол рядом с сахарницей.

– Что здесь было? – Хрустов показывает аккуратно вскрытые сбоку обложки Библии. – Здесь что-то лежало, что?

Су пожимает плечами не глядя, она очень занята упаковкой.

– Сядь и слушай. Дело хуже, чем я думал. Как вы выбрались из квартиры? – это вопрос ко мне. Я рассказываю про прыжок с балкона.

– А она?

– Я осталась в квартире, дождалась, пока они ее осмотрят и уедут, потом вышла через дверь, – монотонно объясняет Су.

– Это как понимать, наблюдение сняли? – Хрустов очень озадачен.

– Наверное, – Су пожимает плечами и оглядывает кухню в поисках еще чего-нибудь, что ее греет.

– Как же это тебя не нашли в квартире?

– У нас есть тайник.

Она говорит «у нас». Я хмыкаю. Хоть в чем-то она права: идея сделать тайное убежище была моя, мы обнаружили это место случайно во время ремонта.

– А если бы в квартире оставили пост? – Хрустов задумчиво трет подбородок.

– По обстоятельствам, – Су совершенно откровенно сдерживает зевок. – Тогда Вера одна бы зашла в эту квартиру.

– Что было в корешках Библии?

– Не знаю!

Она врет, я это вижу, она нервничает и повышает голос.

– Слушай, куколка, ты приговорена. Знаешь ты или нет, что здесь искали, но ты приговорена, попробуй это понять. Мне приказано больше твоим делом не заниматься. После убийства Корневича я попал под внутреннее расследование, а с тебя сняли даже наблюдение! Ты не задержана, не допрошена, понимаешь, что это значит?

– Что? – спрашивает Су, она в этот момент стоит на табуретке и пытается снять расписную тарелку со стены.

– Что ты труп. Тебя больше нет. Это дело нескольких часов.

– И если я скажу, что было в Библии, это меня спасет? – интересуется Су, вытирая тарелку и укладывая ее в сумку.

– Если они нашли все, что хотели, то нет. Не спасет. А вот если ты успеешь сказать, что знаешь еще что-то, то это серьезная заявка на отсрочку.

– Еще что-то? – задумчиво смотрит на меня Су, а я в это время стою сзади сидящего у стола Хрустова и замахиваюсь бутылкой.

Чтобы он не упал на пол, прислоняем его к стене и подпираем стулом. Потом мы с Су начинаем двигаться очень быстро и как-то слаженно. Так, например, не говоря ни слова, мы выходим из подъезда и движемся к метро, смотрим друг на друга в ярко освещенном пространстве пустого вестибюля и едем в больницу. Су тащит свою сумку, я один раз открываю рот и предлагаю сумку бросить. В ответ – полный недоумения и боли взгляд. Ладно, еще не время. Морг находится рядом с родильным отделением. Пока я, впав в философские размышления по этому поводу, замираю в больничных запахах, Су дает санитару деньги, и, вероятно, больше, чем он ожидал, потому что нам предлагают поговорить с врачом, непосредственно констатировавшим смерть: тот как раз сейчас и дежурит. Мы движемся по коридору, потом на лифте – вниз, от санитара ужасно пахнет, чем-то неестественным и опасным. И вот – зажжены лампы в длинной комнате без окон и сдернута простыня чуть пониже груди с трупа на каталке. Су ставит сумку на пол и склоняется над лицом Корневича. Потом над дырочкой под левым соском.

– А вы уверены, что он умер? – вопрос к санитару. Тот высоко поднимает брови и приоткрывает рот.

Су берет руку Корневича, держит ее и опускает осторожно на место.

– Холодная… А где, вы говорите, врач?

Хирург Менцель. Драит щеткой руки над раковиной, черные волнистые волосы из-под зеленой шапочки, зеленые же штаны и фартук неопределенного цвета в пятнах. Он начинает тщательно вытирать палец за пальцем, его растопыренная кисть торжественно торчит перед породистым лицом в очках.

– Родственники убитого?

– А вы еще не делали вскрытие? – спрашивает Су. Вопрос вызывает у доктора замешательство, вероятно, это не тот вопрос, который обычно задают родственники. – Как вы определили, что он действительно умер?

Я незаметно дергаю ее сзади за кофточку.

– Это неприятная процедура, – задумчиво говорит доктор, подходя поближе и оглядывая Су. – Вот, например, я могу показать вам, как я определяю, что вы еще живы. Пульс, разрешите? И язык покажите заодно.

Ее кисть безвольно свисает из большой и, вероятно, очень чистой руки. Красивая форма ногтей у этого доктора.

– Пульс повышен, глаза воспалены, дыхание сбивается. Вы, несомненно, живы, но перепуганы и устали. Боитесь трупов? Откуда такие вопросы?

– Я только хочу знать, когда вы будете делать вскрытие? Вы же должны это делать для определения причины смерти?

– Хотите присутствовать на вскрытии? – тычет доктор указательным пальцем.

– А можно?

Мне становится плохо. Я не предполагала, что сегодня нам грозит еще и вскрытие. Пожалуй, это чересчур для одного дня.

– Не думаю, не думаю, – теперь доктор обходит Су вокруг и удовлетворенно качает головой: отличный экземпляр, что и говорить. – Анемией страдаете?

– Что?

– Люди с таким цветом и тонкостью кожи обычно страдают анемией.

– Я не знаю, а что это такое?

Я опять дергаю Су. У нас очень мало времени.

– Прекрасно, прекрасно, вот отличный ответ, просто бальзам для врача. Так, что там у нас насчет вскрытия, – он на секунду подносит пальцы к виску. – Да! Не думаю, что родственникам можно будет присутствовать, поскольку при составлении протокола вскрытия будет патологоанатом из их организации. Так полагается. Все вопросы к ним.

Мы уже почти вышли из ординаторской, когда Су резко останавливается и протягивает доктору сумку.

– Возьмите, пожалуйста.

– Это не ко мне, это в морг распорядителю.

– Не для похорон. Здесь его вещи. Если вдруг так случится…. – она подыскивает слова, зажмуривает глаза и неопределенно взмахивает рукой в воздухе, – если он вдруг окажется все-таки живым, отдайте ему эту сумку. Скажите, что это ему.

Пока я открываю рот и хватаюсь за притолоку двери, чтобы не упасть, доктор ставит диагноз:

– Детка, у вас не анемия. У вас маниакально-депрессивный психоз. Это бывает после смерти близкого человека.

– Да-а-а, – неуверенно соглашается Су, – наверное. Это же я его пристрелила.

После больницы воздух вдыхается с жадностью самоубийцы, мне кажется, что я могу по запаху распознать каждое дерево, но тополя, конечно, со своими липкими листьями вне конкуренции. Первый час ночи, мы останавливаем такси, Су называет вокзал. Потом шепотом, склонив голову мне на плечо: «Ты взяла мой паспорт?» Я киваю и интересуюсь, почему этот вокзал? Су знает, что с этого один за другим поезда уходят ночью в Ленинград. А если не будет билетов? Су отстраненно смотрит на меня, и я потом понимаю почему. Она не идет к кассам вообще, она идет сразу к проводникам, интересуется сначала, часто ли останавливается поезд. Она минует «Стрелу», из этого я делаю заключение, что нам нужен тот, который останавливается везде.

Верхние полки полутемного пустого купе, мы ложимся друг против друга, я вижу, как мерцают глаза Су в отблесках перронных фанарей, я не знаю, куда мы едем и почему, и думать об этом нет сил. Я закрываю глаза, и плавный толчок поезда, и его медленное движение по скользким рельсам мне почти что почудились во сне.

Кто-то трогает мою руку, прикосновение отдаленное, как будто я со стороны наблюдаю сцену с посторонними людьми: аккуратно зачесанные и напомаженные волосы у мужчины с тонкими усиками над сочными губами, моя не очень чистая рука, которую осторожно гладят, запах горького одеколона, шепот и перезвон стекла.

– Прошу прощения, но вы стонете во сне. А мы как раз решили посидеть при свечах, не составите компанию, раз уж сон так тяжел?

Еще несколько секунд я не могу поверить в реальность происходящего и не понимаю, где нахожусь. Внизу на столике подтекает свеча, пристроенная в горлышке бутылки, еще одна бутылка с коньяком, баночки, стаканы, нарезанный хлеб. Мужчина с усиками услужливо улыбается, четвертый пассажир раскладывает салфетки на столе.

– Проснулись? Прекрасно, что хорошего в страшных снах. Присоединяйтесь.

– Где я? – спрашиваю и тут же понимаю нелепость вопроса.

– Мы в поезде, – терпеливо, как сиделка у буйнопомешанного, объясняет разбудивший меня мужчина, помогая спуститься. – Мы едем в Ленинград, сейчас полпятого утра, или ночи, как вам больше нравится. Вы стонали, разбудили нас, мы решили посидеть и поговорить, раз уж вы все равно не даете спать. А потом подумали, почему бы не поговорить втроем? Знакомиться будем?

– Можно, – я неуверенно пожимаю плечами.

– Это хорошо сказано: можно! Это хорошо.

– Да, неплохо, – соглашается второй мужчина, я рассматриваю с некоторым удивлением его совершенно обритую голову, плечи атлета – он в черной открытой майке и спортивных брюках, – массивную шею, потом поднимаю глаза вверх: тяжелые веки и раздвоенный подбородок грубо вылепленного лица. Глаз не видно, глаза он прячет. – Неплохо сказано, потому что можно знакомиться, а можно и наоборот. Знаете, это расслабляет. Такие вот ни к чему не обязывающие знакомства в поездах. Столько всего можно про себя рассказать! Без страха и стыда, потому что случайному человеку – все равно что ни-ко-му. Позвольте ножку.

Мне надевают туфлю. Потом другую. От всех этих странностей я впадаю в слабоумие.

– Смотрите-ка! – это он нашел лодочку Су. – Четвертый наш пассажир имеет изящную ножку.

– Позвольте мне, – берет туфлю тот, что с усиками, – уж я-то специалист в этом деле. Действительно, ножка изящна и туфелька с претензией! Дорогая французская туфелька.

Су спускается вниз с плавностью змеи на охоте. С удовольствием наблюдаю смену выражений на лицах мужчин. Усатый восхищен и даже удивлен, он поднимает брови, кривит пухлый яркий рот и смотрит по очереди на меня и на лысого, вытаращив глаза: «Нет, вы это видели?! И где? В поезде, вот так, вдруг!» Обладатель черной майки и спортивных штанов осматривает Су мгновенным броском обнаружившихся глаз – они у него водянисто-серые, – а после осмотра стискивает челюсти, словно почувствовал досаду или испуг.

– Доброе утро, – Су берет кружок колбасы и медленно укладывает его на высунутый язык, – что празднуем?

– Знакомимся, – услужливо сообщает разбудивший меня, – вот решили приятно провести время до северной Венеции, что мы всё спим, ей-богу!

– Да, будем знакомы, – подвигается обритый, чтобы Су было удобно сесть, – я наемный киллер.

– А я – сутенер, – быстро, словно опаздывая, говорит разбудивший меня, приглаживает рукой волосы, слегка кланяется и садится рядом. Я раздуваю ноздри. Его волосы пахнут гелем, руки одеколоном, одежда табачным дымом, но все вместе это совсем не раздражает, вероятно, из-за качества. – А что это такое – киллер, позвольте спросить? – руки выбирают кусочек белого хлеба: один забракован, другой, третий осмотрен и принимает на себя колбасные кружочки. О, это, оказывается, выбирали для меня. – Ешьте, голубушка.

– Это от английского «убивать». Человек убивающий, то бишь убийца. Но киллер звучит солидней. А что это такое – сутенер? – не остается в долгу Киллер.

– Ценитель женщин.

Киллер, подождав несколько секунд и поняв, что других объяснений не будет, презрительно хмыкает. Он разливает в граненые стаканы коньяк, закрывая дно на сантиметр. Ловко орудуя перочинным ножом, вскрывает маленькие баночки с паштетом. Я страшно хочу есть и стараюсь растянуть бутерброд, откусывая по чуть-чуть.

– Ну, за встречу! – поднимает стакан Киллер.

– Позвольте, девочки еще не сказали, как их зовут.

– Су, – говорит Су и берет стакан.

– Анна, – говорю я, дожидаюсь ее быстрого насмешливого взгляда и изображаю насильную улыбку.

– Вот и ладненько, вот и чудненько! – веселится Сутенер. – А в Ленинграде, между прочим, дожди. Передавали по радио. Простите, конечно, что заговорил про погоду, как на скучной вечеринке, но я к тому, что у дам нет багажа. Как это вам удалось – женщины и без багажа?

– Да это получилось экспромтом, – Су достался бутерброд с паштетом, она облизывает указательный палец и вдохновенно начинает плести жизнь: – Мы гуляли в Сокольниках, стало скучно, я говорю, что ты хочешь, Аннушка? А она говорит, хочу лошадей. Так ведь?

– Нет, я сказала не лошадей, – я сопротивляюсь, – я сказала, что хочу бегемота.

– Бегемота? Ну, это уже не важно, потому что зоопарк был закрыт – ночь, нет, ты все-таки хотела лошадей! Я помню, бегемот – это было вчера. А сегодня – лошади. Ну вот, я подумала и говорю, я знаю таких лошадей, которые ждут нас всегда. Сколько бы мы к ним ни шли. Они всегда ждут. Добрались до вокзала, сели в поезд и поехали. Мы только туда и обратно. Дойдем до Аничкова моста, постоим – и обратно. Зачем нам вещи?

– Заня-а-атно, – протянул Киллер, – а что было вчера?

– А что было вчера? – Су повернулась к нему всем телом, и, судя по брезгливому подергиванию верхней губы, ей меньше повезло с запахами от мужчины, чем мне.

– Когда она хотела бегемота. Куда вы поехали смотреть бегемота? – настаивает Киллер.

– Никуда, – пожимает плечами Су, – мы его купили. Она хотела железного бегемота. Это статуэтка такая. Понимаете, – Су подвернула ногу под себя, села поудобней и естественным движением поправила лямку двумя пальцами на вздувшемся плече Киллера, – мы любим, чтобы все было такое мощное, твердое, металлическое, понимаете? – легкое царапающее движение ноготком по бицепсу. – Мы любим предметы, они практически бессмертны. Статуэтка бегемота и настоящий бегемот – это два разных мира. Мы любим тот, который надежнее.

– Выпьем за железных лошадей и бегемотов! – поднял стакан Сутенер. – А как это вообще – практически бессмертны? Это звучит так же странно, как «практически смертны».

– Это значит, что, если насильно не уничтожить предмет, который находится рядом, он обязательно тебя переживет. Ну, знаете, как в истории про бабочку?

История про бабочку, история про птичку, потом у нее есть еще эта… про голубую цаплю. Просто великолепно, что со мной творится? Что я делаю, куда я еду? Я смотрю на двигающиеся губки Су, она прекрасна, она всегда и везде будет к месту, все, что она говорит, даже совершенный бред, будут слушать с придыханием восторга и недоумения, а бабочка вылупилась из кокона – плавные движения ладоней, – она расправляет крылья, трепещут пальцы, гипнотизируя, и вот эта бабочка садится на ветку дерева и любуется цветком, пока не наступают сумерки. У нее спрашивают, давно ли здесь появились такие цветы? Бабочка отвечает, что эти цветы были всегда. Они вечны, потому что она сидит на ветке всю свою жизнь, а цветы не меняются.

– Понимаете, – объясняет Су в поглупевшие лица мужчин, их явно укачало бабочкой и вечностью цветов, – ее жизнь, понимаете? Это жизнь одного дня.

– Я не понял, – глубокомысленно заявляет, стряхнув наваждение, Киллер, и я почти люблю его за это непонимание, – я не очень понял, а при чем здесь предметы и железные бегемоты?

– На протяжении нашей жизни предметы почти не меняются, – терпеливо разъясняет Су, – поэтому мы можем с легкомыслием бабочки утверждать, что они вечны. Железный бегемот вечен, а живой нет.

– Выпьем за легкомыслие бабочки, – поспешно предлагает Сутенер, – выпьем за суть вещей, за пустую коробку, за прозрачную сгоревшую коробку – условное сокровище смерти.

Поразил, можно сказать, в самое сердце. Я открываю рот и смотрю на него во все глаза, в голове моей проносится: эту повесть Набокова у нас не переводили, не печатали, а что стоит одно только определение сути повествования мастера – «условное сокровище смерти»!

– Что? – пугается он моего восторженного взгляда. – Это рассказ про…

– Я знаю, – сообщаю приглушенным голосом. – Я знаю все про эту коробку, сгоревшую в конце и обозначившую собой суть прозрачной вещи.

Теперь он удивленно оглядывает меня. Пытаюсь представить, что он видит, пытаюсь «подать себя насильно» – термин Су, когда можно внутренне настроиться так, что человек напротив будет видеть именно то, на что ты настроилась. Я настраиваюсь на грамотную ученость одинокой женщины, беззащитной в своем восхищении, я настраиваюсь основательно, но его зрачки живут помимо разума. Они плывут в затемненном пространстве вагона, отыскивая Су. В зеркале закрытой двери отражаются блестящая лысина Киллера и растворенное в жидкости граненого стакана пламя свечи. Я разочарована, но понимаю, что мужчины смотрят на нее помимо воли, они подчиняются в этот момент другой управляющей силе, я это очень хорошо понимаю, наученная опытом общения с Cу, поэтому перестаю называть его про себя Сутенером, и произношу слово «Аристократ».

– Простите? – Он чуть наклоняется ко мне, не отрывая глаз от Су.

– Когда вещи становятся прозрачны?

Он отвечает сразу, не раздумывая:

– Когда приходит смерть.

Браво!

– Вы не сутенер, вы Аристократ своего рода, то есть человек, понимающий суть изящного.

– Я ничего не понял, – перебивает нас Киллер, – но лица у вас обоих очень торжественные, как будто вы все поняли, поэтому выпьем за вас. За понимание.

– Я забыла, как называется эта вещь Набокова? – пытается догнать нас Су.

– «Прозрачные вещи», – говорю я, подождав для приличия некоторое время. Аристократ согласно и уважительно кивает.

– Мне надо отлить, пардон, – Киллер встает, пошатываясь и с трудом вытаскивая ноги из-под столика. Су смеется. Аристократ вздыхает и достает карманные часы.

– Проводница не проверяла ваши билеты, – говорит он, чуть касаясь длинными ухоженными пальцами стакана. Мы переглядываемся и молчим. – Есть некоторые соображения насчет железных надежных предметов. Я понял намек и могу предложить убежище. Нет, не поймите меня неправильно, я ценю вашу свободу и допускаю, что кто-то ждет вас в городе чугунных коней, но хочу предупредить. Этот человек, – кивок в сторону, откуда только что с таким трудом выползал Киллер, – он обошел все купе и осмотрел пассажиров перед тем, как выбрал наше. А женщину, чье место он занял, проводница уговорила перебраться в другое купе. Вот я и думаю, – Аристократ откинулся назад и сел более вольно, прислонившись спиной к стенке вагона, – я думаю, что вы убегаете, а вас догоняют. А поскольку я ценю красоту, предлагаю сотрудничество.

– Как это? – спрашивает Су, она пугается, а я ошарашена. Мне в голову не приходило ни разу оглянуться за время нашего ночного путешествия.

– Ну как. Очень просто. Человек я свободный, имею неплохую усадьбу и надежные связи. Скоро будет Бологое. Предлагаю вам перед остановкой выпрыгнуть из поезда. Я дерну стоп-кран. Дойдете до станции пешком, а потом доедете до городка Умольня. Маленький городок. Церковь, кладбище, два магазина, домик фельдшера. Что еще надо? Красивейшие места, их Левитан писал. У меня там дом, так, на всякий случай, иногда отдыхаю от Москвы. В нем живет тетушка Феня, добрая, только дура немножко. Живите сколько хотите. Я подъеду через несколько дней: дела в Ленинграде. Тогда и обсудим дальнейшее, так сказать, сотрудничество. Ну что, пошли?

– Куда? – спрашиваем мы хором.

– Вызволять Киллера из туалета. Он там заснул, я полагаю. Придется просить проводницу открыть дверь. Поможете дотащить до купе.

Мы не понимаем. Мы не двинемся с места, пока нам не объяснят, в два голоса сообщаем Аристократу.

– Элементарно, – брезгливо морщится тот. – По роду деятельности я несколько, как это сказать, беспокоюсь за свою жизнь и свободу, поэтому, когда этот человек вот так откровенно осмотрел вагон и выбрал мое купе, я решил, что он шел за мной. И принял некоторые меры предосторожности. Это просто: он купил бутылку, а проводница выдала мне стаканы. Несколько капель почти незаметны. Я решил его усыпить еще до того, как вы спустились вниз. Это по ходу разговора и по вашему виду я понял, что он шел за вами. Какая разница, в конце концов, отчего спит этот супермен? Главное – для чего. Для того, чтобы вы спокойно ушли. Ну?

– Минуточку! – мне надоели наши невероятные приключения, я решила для себя, что больше никого и никуда тащить не буду, пока не выяснятся все обстоятельства. – Минуточку, у него есть багаж?

– Конечно, есть, – ухмыляется Аристократ, – и я могу поставить сто к одному, что знаю этот багаж. Я знаю, что у него в спортивной сумке. Будем спорить?

– Нет. Где эта сумка?

– Подожди, – перебивает меня Су, – ты что, всерьез собираешься прыгать с поезда? Давай перетащим его сюда, и пусть спит. В Ленинграде быстренько выйдем.

– Ничего не получится. Это я говорю, учитывая вес тела, – заявляет Аристократ.

– А что у него с телом?

– Тела у него много. До Ленинграда он, может быть, и поспал бы, но, учитывая количество снотворного на величину массы тела, гарантии дать не могу.

– Да это бред какой-то, никуда я не буду прыгать, он что-то напутал. Зачем мы ему? – Су совершенно искренне возмущена.

Я смотрю на Су. Су опускает глаза. Сумка у Киллера спортивная, «молния» заедает.

– Ну, что я вам говорил! – из практически пустого нутра извлекается длинный металлический цилиндр.

– Что это? – я смотрю, не понимая, Су переводит взгляд с меня на Аристократа.

– Это глушитель! Глу-ши-тель. Для бесшумного выстрела.

– А где то, из чего стреляют? – заглядывает в сумку Су.

– Голубушки мои, да они же все носят это на себе! Не расстаются.

– Бред, – не унимается Су, – зачем человеку, который собрался нас убивать, громко сообщать, что он – киллер?

– Да исключительно из самонадеянности, уверяю вас.

– А где у него может быть пистолет? Он же практически голый, – я провожу руками у себя по груди, вспоминая его майку и трикотажные штаны с отвисшими коленками. – Вот! Я поняла. Надо пойти в туалет и посмотреть. Если на нем где-нибудь прилеплено оружие, мы будем прыгать.

Су решает не ждать до туалета, она засовывает пальчик в отверстие с резьбой, пока мы идем по коридору, останавливается у первого же курящего мужчины и спрашивает, что это такое?

– Глушитель, – бросив один взгляд, говорит тот, – где взяла?

Аристократ бледнеет и отворачивает лицо.

– Нашла, – говорит Су и брезгливо выбрасывает цилиндр в приоткрытое окно.

Проводница, зевая, бредет к туалету и сначала уверенно дергает ручку и стучит в дверь.

– Пассажир! – Она прислоняется ухом к двери. – Пассажир, откройте, вы заняли место общего пользования! Давно сидит? – Это вопрос к нам.

– Да больше часа уже! – ужасается Аристократ, внимательно осмотрев перед этим циферблат часов. – Мы решили, что он заснул, лучше все-таки уложить его в купе.

Она открывает дверь. Беспокойство на ее лице сменяется досадой и пониманием: приглушенный неудобным положением головы храп слышен всем. Нам тесно в крошечном тамбуре, я становлюсь на цыпочки и вижу почти сползшего с унитаза Киллера. Когда проводницу уговорили не беспокоиться – «ну выпил мужик, его и развезло!» – и она отходит, мы трое с сомнением смотрим друг на друга: разбросавший ноги Киллер кажется огромным.

– Ну, девочки, давайте так. Я – за руки, вы – за ноги, – решительно протискивается в туалет Аристократ.

Легкое головокружение «дежа вю», но я не успеваю хорошенько обдумать странности последних двух дней и нашу с Су специализацию по перетаскиванию крупногабаритных мужчин, потому что рука моя, уже привычно захватив щиколотку, натыкается на твердый предмет. Штанина задирается с трудом, с равнодушием смертника я смотрю на пистолет, закрепленный широкой резинкой для женских чулок.

Пока мы передвигались по коридору вагона, уговаривая всех желающих покурить, уйти и поднять откидные сиденья, я думала, сколько может весить отдельно взятая нога? Все-таки худо-бедно, но ведро воды, а это, должно быть, килограммов десять, я тащу перед собой запросто. Но эта нога в ужасающих размеров кроссовке тянула меня к полу, так что через некоторое время и я, и Су переместили ноги Киллера, чтобы они находились щиколотками у нас под мышками. Теперь стало тяжелее Аристократу, в конечном итоге мы все-таки доволокли тяжеленное тело в свое купе, задирая его крупным задом полосатую ковровую дорожку. Потом Су сидела, обмахиваясь, я поправляла эту дорожку, а Аристократ допивал коньяк.

– Посидим, – он решил как следует отдышаться перед важным броском. – А вы поешьте, поешьте, у вас впереди трудная дорога. Позвольте поинтересоваться, – он склонился к Су, – все-таки я приглашаю в свой дом, доверяю безоглядно, как вас зовут полностью?

– Сусанна Ли.

– Красиво звучит. Как псевдоним.

– Мы ведь можем и не воспользоваться вашим гостеприимством, – замечаю я, решив пресечь более близкое знакомство. – И вообще, исходя из обстоятельств, это вы у нас в долгу. Вы напоили Киллера, он заснул в туалете, а мы помогли вам его дотащить.

– Насчет того, кто кому чего должен, предлагаю поговорить попозже при встрече. Я со своей стороны постараюсь навести некоторые справки, у меня на вас, девочки, большие виды.

Я так и не поняла, что это было – угроза или предупреждение о непременном дальнейшем сотрудничестве.

– Пора, – Аристократ решительно встает, мы неуверенно смотрим друг на друга. Сопит во сне Киллер.

– Минуточку, – все еще не может решиться Су, – а где же оружие к глушителю?

– На ноге, – устало машу я рукой. – Оно на ноге, так что со всех сторон Аристократ прав.

– Но не можем же мы вот так просто прыгать с поезда, я никогда не прыгала?!

– Я тоже, но мы сможем.

– Не надо прыгать. Я остановлю поезд, – Аристократ роется в карманах и достает деньги. Су отрицательно качает головой: нам этого не надо. Он пожимает плечами, убирает деньги и галантно предлагает дамам выйти из купе первыми.

Меня начало трясти в тамбуре, когда я увидела красную ручку стоп-крана, Аристократ улыбается гримасой Чеширского кота, я кричу Су сквозь грохот поезда:

– Держись крепче, сейчас затормозим!

Нас швырнуло друг к другу, раздался металлический визг, мы цепенеем и глохнем. Аристократ с видом фокусника извлекает из кармана тот самый ключ буквой Г, которым проводница открывала туалет, ковыряется в двери и опускает металлические ступеньки. Он не обманул: мы не прыгаем, а даже с какой-то садистской медлительностью спускаемся по ступенькам вниз, но потом все равно приходится прыгнуть в высокую траву, потому что платформы здесь нет. Насыпь высокая, мы катимся, не сопротивляясь притяжению ромашек внизу. Потихоньку поезд набирает ход, унося с собой грохот, и вот мы оказываемся в полнейшей тишине, в положении «сидя, расставив ноги», более того, с удивлением обнаруживаем, что попали прямехонько в рассвет.

– Вера, – шепчет Су, – какого хрена мы вообще с тобой делаем?

Я смотрю вслед уходящему поезду. Киллер просочился в дырочку от унитаза, выпал на рельсы, превратился в ходячую и мускулистую биомассу, вот он бежит к нам, раздвигая мощной грудью подсвеченный ранним солнцем воздух. Надо крепко зажмурить глаза. Оказывается, некоторые способности Су заразительны.

– Су, посмотри вокруг. Кого-нибудь видишь?

– Никого. Мы одни.

И на том спасибо.

В некотором обалдении рассматриваем мир вокруг. Су замечает с нечаянной банальностью, что небо, оказывается, синее, а трава зеленая.

Потащились вдоль насыпи по тонкой тропинке. Когда тропинка исчезла, пошли по шпалам. Через полчаса голова заболела, накатила одуряющая сонливость. Су поинтересовалсь, куда мы идем.

– Давай расуждать логически, – язык мой заплетается, но с логикой все в порядке, – мы идем по направлению движения поезда. Так?

– Ну так. А куда?

– Остановок больших не было, значит, скоро будет Бологое. Мы идем в Бологое.

– А на фиг мы идем в Бологое? И потом, хочу тебя предупредить. Рельсы – это страшная вещь, если по ним не ездить, а идти. Можно вот так идти, идти и никуда никогда не прийти…

– Не мешай. От Бологого надо добраться до этого города, ну как его? Задульня? Умыльня? Где вообще писал Левитан? Где живет дура тетя Феня?

– Странно, – замечает Су, она плетется сзади, – у тебя это название ассоциируется со словом «мыть», а у меня с церковью.

– С какой церковью?

– Беленькой такой, маленькой, с красной оградой и небольшим кладбищем. Все могилы заросли травой… Даже если мы туда придем, как мы найдем эту Феню? Глупо все.

– Станция впереди! – Я показываю рукой.

– Это, наверное, Поповка…

– Какая еще Поповка?

– «Это что за остановка? Бологое иль Поповка? А с перрона говорят…»

– Ты в порядке? – у меня даже нет сил повернуться назад.

Станция была Бологое, перрон грязный, везде – бродячие собаки, запахи отвратительные, название маленького городка мы нашли в расписании автобусов. Умольня. Но автобус, на котором мы поехали через полтора часа, сломался по дороге, мы ловили попутки, и нас подобрал грузовик. Забираясь в высоченную кабину, Су пролепетала: «Нам к тете Фене» – и мгновенно заснула, усевшись на промасленную спецовку водителя. Сильно трясло: свернули на проселочную дорогу. Я пыталась подремать, но шофер свистел без конца то одну мелодию, то другую и спрашивал: «Ну, и какая это песня?» И вдруг закричал страшным голосом: «Тетя Феня, принимай гостей!», я дернулась и с ужасом уставилась на:

маленькую белую церковь,

красную ограду вокруг нее,

кресты за оградой в траве.

А в это самое время, вернее, в семь часов девять минут утра, хирург Менцель, выпив третью чашечку кофе, поинтересовался, все ли готово к вскрытию, для чего позвонил в морг. Услыхав в ответ невнятное бормотание, ругнулся про себя. Не то чтобы перспектива совершенно пьяного с раннего утра санитара его как-то особенно удручала, да если бы не ожидаемый приход человека из Комитета, Менцель и сам бы принял граммов пятьдесят для повышения давления. Просто утомление после ночного дежурства давало о себе знать, хотелось стабильности и покоя. Спустившись в морг, хирург, к своему удивлению, обнаружил дежурного санитара, хоть и изрядно пьяного, но сидящего за столом и пьющего чай с кем-то из больных. Человек этот был в странном балахоне и стыдливо засовывал под стул замерзшие ступни.

– Милейший, подготовьте все для вскрытия, и немедленно, – Менцель решил не уходить, пока не убедится, что все в порядке.

– Никак невозможно, – убедительно заявил санитар и покачал головой из стороны в сторону.

– Ну, голубчик, ну соберитесь как-нибудь. Понимаете, должен приехать человек из органов, понимаете?

– Прости меня, господи! – закричал санитар дурным голосом, отчего Менцель дернулся и отступил от него на всякий случай подальше. – Чем я тебя прогневал? – вытаращенные воспаленные глаза смотрели в лампу дневного света на потолке. – Никак невозможно, доктор, – это уже нормальным голосом, и глаза смотрят в Менцеля с жалостью, – не захочет он вскрываться, я спрашивал. Говорит, ни в какую.

После этих слов Менцель сам открыл дверь холодильника и убедился, что труп, который он должен был сегодня вскрывать, отсутствует. Хирург вернулся в комнату, где санитар сидел, покачиваясь, перед странным мужчиной с босыми ногами, и спросил, где тело. Санитар совершенно искренне ответил, что тело сейчас как раз сидит рядом и пьет чай. Менцель переключил свое внимание на показанное ему тело: достал из кармана очки, медленно надел их и максимально приблизился к телу, чтобы отметить равномерное, хоть и слегка возбужденное дыхание.

– Майор Корневич, – слегка отвернув от очков хирурга лицо, сказало тело. – Извините, что так получилось.

После таких слов Менцель пришел в сильное возбуждение, резким движением рванул от ворота вниз безобразную белую рубаху-балахон на мужчине и замер, уставясь на дырочку с запекшейся кровью чуть пониже соска. Механически он нащупал кисть и отыскал пульс.

– Позвольте на кушетку, – строгим голосом заявил после этого Менцель и приказал санитару принести из лаборатории все необходимое для анализа крови, только быстро и молча.

Корневич покорно улегся на холодную клеенку кушетки. Через пятнадцать минут хирург Менцель обнаружил, что: сердце мужчины приблизительно тридцати пяти – сорока лет пульсирует с неправдоподобно длительными перерывами – пять-шесть секунд между ударами, но это была единственная странность, если судить по поверхностному осмотру. Дахание было нормальным, а легкие всхрипывали на вздохе – Менцель удовлетворенно кивнул: по его предположению, пуля должна была задеть и сердце и легкие. Рефлексы присутствовали, при прокалывании вены для забора крови мужчина с интересом спокойно отсмотрел весь процесс, ни разу не поморщившись. На вопрос Менцеля, не чувствует ли он в себе чего-то необычного, ответил, что, конечно, чувствует. Входное и выходное отверстие от пули. Это он чувствует отлично. Ничего не болит, но как-то неудобно. Еще, когда прокалывали вену, он чувствовал резиновый треск этой вены, а так все нормально. Можно ли ему наконец одеться и уйти?

Менцель задумался. Еще раз заставил мужчину открыть рот, оттянул веки, осматривая глазные яблоки и испуганно мечущийся зрачок. Задумчиво походил туда-сюда возле кушетки и нашел выход из положения:

– У вас ведь есть какое-нибудь удостоверение личности! – почти радостно заявил он, уставив в Корневича палец.

Покачивающийся санитар принес вещи. Вытаскивая из полиэтиленового мешка одежду и обувь, хирург услышал неприятный запах. Он развернул окровавленную рубашку, достал из нагрудного кармана красную книжечку и задумался. Что-то было не так при осмотре, но что? Развернул книжечку, посмотрел на фотографию.

– Ну? – поинтересовался мужчина, приподнявшись на кушетке. – Я?

– Позвольте, да, кажется, вы. Знаете что, дыхните! – Менцель склонился над удивленным Корневичем и сначала втянул ноздрями неуверенный осторожный выдох, потом нетерпеливо открыл рот мужчины и понюхал его, почти что ткнувшись носом в губы Корневича.

– Прекратите! – опомнился Корневич, отталкивая хирурга. – Вы тут двинутые все!

– Так-так-так! – радостно забормотал Менцель, требуя, чтобы Корневич поднял руки вверх и задрал рубашку на предмет обнюхивания подмышек. Корневич медленно и внятно послал доктора подальше и решительно встал с кушетки.

– Неужели не чувствуете? – интересовался Менцель, суетясь рядом. – Вы совсем не пахнете! Человек всегда пахнет, а вы – нет.

После недолгих пререканий Корневич, стиснув зубы, согласился на обнюхивание доктором его подмышки – исключительно в научных целях, после чего торопливо натянул брюки и пиджак, протянул руку и получил свое удостоверение. Рубашку он забросил в урну. Некоторые разногласия появились при прощании. Хирург Корневича не отпускал, просил подождать коллегу, который, «как было договорено раньше, вот-вот, с минуты на минуту придет вас вскрывать». Корневича такое предложение рассердило, он пожал санитару руку, а доктору не пожал и ушел, хлопнув дверью. Хлопок словно разбудил Менцеля, в некоторой прострации наблюдавшего, как «тело», осмотренное им ночью на предмет смерти от огнестрельного ранения, движется, разговаривает и сердится. Хирург вскочил, вспомнив про сумку, оставленную экзотической красавицей, догнал Корневича, уговорил подняться с ним на второй этаж в кабинет и вручил эту сумку майору почти насильно.

Майор Курганова

Еве позвонили в десять тридцать утра в аналитический центр – она отчитывалась перед своим начальством о проделанной работе. Начальство – Зоя и Аркадий – неразлучная семейная пара аналитиков ФСБ, сначала слушали Еву с недоверием. Отчет уже покойного Физика о фактуре и возрасте бумаги, на которой Карпелову прислали задание, о невероятных фальшивках, не поддающихся определению всеми известными анализами, кроме тест-анализа бумаги, применяющегося только в США и только с недавнего времени, вызвали некоторое недоумение на грани недоверия, а заявление Евы о своем желании скрыть факт сотрудничества с офицером МВД в деле ликвидации имеющих отношение к взрывам в Москве людей диаспоры накалили обстановку до степени громкого скандала. Кричали все. Ева не верила, что ее начальство ничего не знает о бригаде «С». Начальство не верило, что это майор МВД пришел к Еве с предложением обдуманного и подготовленного выстрела, а не она обратилась к нему по старой дружбе. В разгар выяснения отношений позвонил телефон. Искали Курганову, начальника лаборатории аналитического отдела. Ева взяла трубку и выслушала короткий доклад Юны о смерти Психа.

– Куда? – крикнули хором Аркадий и Зоя, когда Ева смерчем пронеслась по их кабинету, собирая со стола бумаги и сдергивая со стула пиджак.

– Кто-то убивает моих людей, – Ева застыла в дверях на несколько секунд. – Дайте фактурщика на пару часов, очень прошу!

Фактурщик оказался молодым парнем, нервным и краснеющим каждый раз, когда натыкался глазами на Еву. Он потребовал остаться у тела одному. Последним из стекляшки уходил Доктор, сгорбившись и не поднимая глаз. Юна, Мышка, Скрипач и Ева стояли за прозрачным стеклом и смотрели на фактурщика.

– Как его зовут? – поинтересовалась Юна.

– Не знаю, не помню. Младший лейтенант.

– Почему дали такого молодого? – это Скрипач.

– Он военный фактурщик, – Ева отвечала механически, стараясь не упустить ни одного движения у стола с телом Психа. – В смысле специалист по смертям на войне. Биологическое и психотропное оружие.

Все затихли. Тяжело дышал Доктор, стоя позади Евы.

– Мне пора уходить, – сказал он тихо и закашлялся. – Я перестал чувствовать мертвых.

– Отставить, – Ева даже не моргала, застыв.

– По всем показателям это сердечный приступ, – бубнил Доктор. – Я был на вскрытии Физика. Еще один сердечный приступ, это, знаете ли…

– Знаю, – процедила Ева сквозь зубы, – если не определим способ убийства, ждите следующее тело. Кого хотите осматривать третьим?

– В смысле приятности общения с телом?

– В смысле отсутствия эмоций. Вы же сейчас не в себе. Вам нравился Псих?

– Ничего подобного. Но в чем-то вы правы. Я, например, не хотел бы иметь своим клиентом девочку.

Ева опустила глаза, повернулась, и они с Доктором внимательно сверху вниз осмотрели Юну. Юна скосила глаза, убедилась, что рассматривают ее, и покраснела скулами.

– Я бы вообще всех, кто пускает в такую работу детей, просто усыплял.

– Усыплял, – эхом повторила Ева. – Какой яд дает те же симптомы смерти, что и сердечный приступ?

Небольшая лекция о ядах. О несовместимости некоторых лекарств. О несовместимости некоторых лекарств и спиртного. Ева слушала не очень внимательно. Псих, по ее сведениям, лекарств не употреблял, а вот насчет спиртного… Виски пили все. Виски принесла Юна. Оказывается, при употреблении этих ядов внутрь флора желудка должна сигнализировать… а при некоторых ядах сигнализирует и слизистая рта и пищевода. Анализы показали отсутствие каких-либо реакций. Это значит, что яд поступил сразу в кровь. Никакого намека на укол, что у Физика, что у Психа.

– Нос, – сказала Ева. – Как там насчет слизистой носа?

– Ничего. Чисто. Секреция ануса в соответствии с естественными выработками организма, – Доктор заметил ее взлетевшие брови и пояснил: – Человек может воспользоваться свечами. Это не тот случай.

– Бессмысленно, – вздыхает Ева, – это же бессмысленно, если идет череда убийств, то уже после третьего ясно, что это убийства!

– А после второго? – Доктор ухмыляется.

– Это еще не статистика. Хотя я уверена почти на сто процентов.

– И что же тут бессмысленного?

– Как будто убивают не вследствие профессионального риска. Ну, понимаете, бывали случаи, когда в одном отделе убивали и троих сотрудников. Не в силу принадлежности к профессии, а по проблемам в семье либо случайно на улице. Но никто никогда эти убийства не обставлял случайностями. Если сейчас предположить, что у нас в отделе убиты двое, и если это еще не все, зачем такие ухищрения?

– А если все?

– А вот если все, тогда действительно ухищрения к месту. Только мне кажется…

– Что это не все, – закончил за нее Доктор.

– Да. Физик был фактурщик. Псих был медик. Ничего не понимаю.

– Мы все связаны, какое бы дело ни разрабатывали.

– С другой стороны, – задумалась Ева, – если это все-таки ухищрения… Уже какая-то зацепка.

– Как вы сказали? – Доктор достал платок и вытер лоб.

– Зацепка, почерк. Надо отталкиваться от статистики подобных нераскрытых случаев смерти нескольких людей в одном социуме. Даже если эти случаи нераскрыты. Что с вами?

– Устал. Простите. Я уеду домой. Звоните, если срочно понадоблюсь.

Женщины поежились от этих слов, Скрипач усмехнулся, как черному анекдоту. Отработавший свое фактурщик, младший лейтенант, пожал плечами и пообещал прислать отчет после вскрытия и полного анализа крови и эпителия. Психа упаковали в мешок.

– Вы не поверите, – развела руками Юна, – но у меня припасена еще одна бутылка.

Никто не откликнулся. Собрались, не сговариваясь, в кабинете у Евы.

– Давайте по одному. Коротко и самое главное: дела, сроки, странности, – Ева поудобней села в кресле у компьютера, открывая файлы по мере того, как ее сотрудники начинали говорить.

– Нефтяные концерны, – Юна звонко оттарабанила свое задание, – отчеты, сделки, черный нал и бухгалтерия, я же бухгалтер, вы знаете. Со мной работают еще два человека по Ираку. Копаюсь два месяца. Раскрыты восемь незаконных сделок по продаже оружия. Нефть – оружие. Ирак—Палестина—Азербайджан—Грузия—Турция. Шесть убийств чиновников из министерств, четыре трупа в компании по строительству нефтепровода в Грузии. За последние дни ничего нового.

– Тебя ранили. Что случилось? – Ева листала отчеты Юны на экране.

– Ерунда. Задели ножом. Женщина. Обсуждать не стоит. Я перестаралась в контактах с ее мужчиной. Восток.

– Скрипач, давай ты.

Неухоженный и какой-то потасканный красавец Скрипач пригладил пятерней седеющую шевелюру, пожал плечами:

– Отчет по эпидемии в Самарской области я подготовил. Это были эксперименты по опробованию нового бактериологического оружия. Зацепил двух военных чинов, но так, без угроз. Особенности этого нового «гриппа» в том, что у людей начинаются повальные массовые галлюцинации. Через два дня кровеносные сосуды начинают протекать, человек умирает от внутренних кровоизлияний. Но пока он жив, он владеет миром.

– Что такое массовые галлюцинации? – поинтересовалась Ева.

– Это когда шесть человек бегут по снегу в нижнем белье в полной уверенности, что загоняют мамонта. Они действуют слаженно, выполняют команды друг друга. Уникальный наркотик, когда наркоманами можно управлять. Я уже думал. Понимаете, если это оружие попадет в массовое пользование, какой отличный галлюциноген!.. Не берусь даже предсказать. Ведь сейчас каждый наркоман сам по себе, а вместе они опасны, только когда собираются кучей для поисков денег или кайфа. А тогда это будет организованная сила. Я написал отчет для международного отдела по наркотикам, его завернули по грифу «Особо секретно», но как тут можно напрямую подойти к смертям в нашем отделе? Я же еще жив.

– Я вторую неделю работаю по взрывам в общественных местах, – Ева искала файл «Мышка». – Мышка? Что скажешь ты?

– До вчерашнего дня – похищения людей и без вести пропавшие. Вчера мы с Физиком исследовали записку и доллары. По похищениям я вышла на случаи купли-продажи или обмена людей в пользу промышленных сделок. Но отчета еще нет: застряла по коду 302.

– Неприкосновенность обследуемого объекта, – кивнула Ева.

– Так точно. Неприкосновенность. Что делать с отчетом, не знаю, потому что двое из «неприкасаемых» большие чины в оборонке. По долларам если мы где и засветились, то это только когда запрос посылали по коду в Штаты. Ты дала код. Больше никто и нигде не мог знать, анализы проходили без дополнительного информационного поиска, только на приборах лаборатории. Отчет на компьютере еще не набирали. Я сделала для тебя устный доклад. Все.

– Принято, – Ева раскрутила кресло и повернулась к сидящим сзади женщинам и Скрипачу. – Ну что, коллеги? Какие будут соображения?

– А почему вы отпустили домой Доктора? – вкрадчиво поинтересовался Скрипач.

– Я хочу знать подробнее, что Мышка сейчас сказала про записку и доллары, – категорично и с налетом отчаяния в голосе заявила Юна.

– Я предлагаю всем разбежаться и забыть на время о семьях и привычках. Запрятаться, – решительно махнула рукой Мышка.

Ева встала и прошлась по кабинету.

– Мне нужно три часа. Предварительное расследование внутри отдела. Без комплексов и обид. У кого есть что сказать о себе новенького, прошу.

Минуты полторы тишины.

– Хорошо, – пожала плечами Ева. – Все свободны. Кроме Юны. Останься.

Скрипач замешкался, Ева старалась приглушить пульсирующий в груди страх и отчаяние: она отчетливо чувствовала опасность. Некому прикрыть, и нет секунды на то, чтобы выдернуть оружие и выстрелить. Когда Юна закрыла дверь и повернулась к ней, Ева словно в первый раз пристально оглядела долговязую нескладную фигуру девушки. Немного горбится. Стыдится большой груди. Девятнадцать лет. Уже прогнала детство или носит с собой в кармане тайком? Дочь генерала, девушка, сумевшая поступить в ракетное училище. Хорошая физическая подготовка, то ли патриотизм, то ли отчаяние потерявшейся молодости и сытого детства – согласна даже на бухгалтерскую работу в секретном отделе. Лишь бы помогать Родине. Своим трудом. Еще не может справиться с волнением, еще пугается краски, заливающей лицо, хотя легко употребляет мат, хорошо стреляет, умеет много пить, знает три языка, красавицей не назовешь, но молодость ее неотразима.

– Говори, – Ева отвела глаза и дала Юне время скрыть удивление и испуг.

– Все в порядке… – пожимает плечами Юна.

– Не тяни время, говори.

Решилась. Достает из кармана джинсов конверт. Вот так сюрприз!

Ева, сжав зубы, читает напечатанное на машинке: кому – «Исполнителю бригады „С“ Кулагиной Юноне». Старательная Юна отрезала тонкий краешек конверта, Ева старается подцепить бумажку внутри ногтями: на конверте, конечно, места живого не осталось, а вот на самой записке могут быть отпечатки только Юны и того, кто послал. Посмотрим… Так, фамилия, имя, отчество Скрипача. Адрес, место работы: лаборатория информационно-аналитического центра. Свободное время – музыкант в службе ритуальных услуг. Это уже интересно. Тайна Скрипача – играет на похоронах. «Методы ликвидации на ваше усмотрение».

– Где деньги? – спрашивает Ева.

– В столе, – Юна отвечает внятно и спокойно. Взгляд открытый, слегка удивленный, но без опускания ресниц.

– Ты что так смотришь?

– Вы сами сказали про деньги, – Юна пожимает плечами и вздыхает с облегчением человека, избавившегося от сомнений.

– Сколько?

– Две тысячи.

Ева смотрит в окно, не замечая начавшегося снега. Она не знает, кому можно отдать на исследование этот конверт и записку. Не Мышке же! Черт знает что.

– Принеси деньги.

– Слушаюсь.

Юна приходит через пару минут, садится напротив Евы и некоторое время рассматривает, не таясь, ее лицо и руки, примерно сложенные на столе. Ева поднимает глаза.

– Ты серьезно могла подумать, что это мой приказ?

– Этот конверт лежал сегодня утром на моем столе. Никакого адреса, никакого штампа. Кто мог его положить? Вы сами сказали про деньги.

– Твои дальнейшие действия.

– Я дала себе сутки на обдумывание. Но вы же знаете, я исполнительная…

– Да, – кивает Ева, – я знаю. Ты исполнительная. И я исполнительная. Я знаю. Кому-нибудь говорила?

– Нет. Я дисциплинированная.

– Да, – кивает Ева, – я знаю. Ты дисциплинированная. Только, знаешь, нет у тебя суток.

– Вот как? – равнодушно интересуется Юна. – Он что, получил на меня конверт?

– Кто?! – кричит Ева.

– Скрипач. У него утром на столе лежал такой же.

– Оружие с собой? – Ева вскочила, выдвинула ящик стола и достала пистолет.

– Ну полный улет, – качает головой Юна. – Есть у меня оружие. А может, это такая ревизия скрытая на предмет, что победит: исполнительность или здравый смысл? Такие учения?

– Иди в кабинет Доктора. Сядь в уголке и подумай о жизни. Не заходи к себе.

– Слушаюсь.

Ева стояла в коридоре, пока Юна не скрылась за дверью владений Доктора. Потом пошла к Скрипачу, стараясь сдерживать шаг и дрожь в ногах. Скрипач сидел у микроскопа, попросил ее подождать минутку. Ева смотрела на волнистые седые волосы. Отставленная в сторону нога удивляла отменно начищенной туфлей бордового цвета и выступающим из-под брючины белым носком. Накинутый на плечи халат, два сантиметра чистейшей манжеты белой рубашки из рукава пиджака. Ева подумала, что он всегда одет с налетом торжественности, теперь этому есть объяснение, и от этого объяснения накатывает легкая тошнота. Биолог. Трижды разведен, сейчас в процессе обработки очередной москвички – иногородние категорически отвергались. Старый кадр из Комитета госбезопасности. Играет на нескольких инструментах, любитель джаза, но представить себе Скрипача, исполняющего на трубе или скрипке музыку свободных негров на фоне крестов и могил, Ева могла с трудом. Два высших образования, спецшкола КГБ, пять лет в Германии – повышение. Плохой стрелок, вообще оружие не любит, но после Германии два года преподавания в университете Далласа – орден. Диссертация, потом биологический космический центр. Редчайшее сочетание настоящего ученого и разведчика.

– Сколько денег было в конверте? – спрашивает Ева тихо в склоненный затылок, а рукой нащупывает холодную рукоятку.

– Две тысячи долларов, – спокойно, не поворачиваясь, отвечает Скрипач.

– Где конверт?

– В столе, – легкое указующее движение рукой в перчатке в сторону окна.

Ева отходит спиной, нащупывает ящик и открывает. Выдергивает из конверта записку, на пол высыпаются деньги. Она пробегает глазами текст, вздыхает и садится.

– Можно повернуться? – Скрипач поднял обе руки и показывает ей.

– Повернитесь. – Ева уже спокойно читает данные и приказ на ликвидацию Доктора. Имя, адрес, работа, пристрастия. «Метод ликвидации на ваше усмотрение».

– Какие будут соображения? – Усталость накатила удушающей волной оцепенения, Ева спрятала оружие.

– Я солдат. У солдата не может быть никаких соображений. Солдат выполняет приказ. – Скрипач снял перчатки и стал у раковины.

– Вы тридцать лет в органах. Часто вам приходили такие анонимные приказы?

Скрипач начинает загибать намыленные пальцы, Еве от этого его жеста стало холодно.

– Не пугайтесь. Я считал, сколько лет прошло и могу ли я разглашать некоторую информацию. Если считать по грифам внутриведомственных секретов, то сбросим двадцать, так? Что получается. В период счастливой застойной жизни я дважды выполнял анонимные приказы, и мои действия вполне можно было назвать убийствами, хотя в документах они проходили как научные эксперименты.

Через несколько минут тишины – льется вода, по экрану монитора ходит смешной человечек, проверяет на вирус файлы и иногда по-деловому бормочет «так-так» – Скрипач вытер руки, сел за стол, нажал клавишу – убрал человечка и принял позу ждущего: нога на ногу, руки сложены на груди, голова свесилась, глаза полузакрыты.

– Почему вы не спрашиваете, есть ли еще конверты? – не выдерживает Ева.

– А, это… Вот, пожалуйста, – он вытаскивает из кармана полоску бумаги. Ева видит, что эта полоска отрезана от конверта. – Нет смысла у вас что-то спрашивать, да и вид вы имеете испуганный и растерянный. Эта полоска как раз под размер моего конверта. Я человек не очень организованный, я просто надорвал. Вывод? Кто-то более дисциплинированный аккуратно вскрыл такой же конверт. И, смею заметить, это он сделал сегодня. Потому что с утра этой бумажки на полу в коридоре не было. Я могу сказать еще кое-что. Если захотите, вы сами найдете это в архивных материалах. В 1984 году… Постойте, да, в восемьдесят четвертом, осенью был полностью уничтожен отдел КГБ. Сотрудники перестреляли друг друга. Никаких объяснений. Списали на психологический срыв одного, а другие как бы защищались, ну и случайно попадали в коллег. Но и это не ново! В семьдесят восьмом был уничтожен отдел ЦРУ. Шесть человек бегали друг за другом по коридорам, пока все не перестрелялись. Это было похоже на воскресную игру в Гайд-парке с игрушечными автоматами, заправленными краской. Наши узнали случайно, а уже потом, лет десять спустя, этот случай был внесен американцами в учебник по психологии. Особенности неприязненных отношений в коллективе с повышенной опасностью.

– Как мне уговорить вас не выходить из кабинета хотя бы часа два? – Ева встает.

– Никак. Просто скажите, что будете делать вы.

– Я поеду искать Доктора.

– Плохая идея, – вздыхает Скрипач. – Если бы мне прислали конверт на вас, вы бы его не увидели. Вы бы даже не вошли в мой кабинет.

– Не будьте так самонадеянны. Я выходила и из ситуаций похуже. Сейчас главное вытащить вас. Если Доктор получил конверт на меня и после этого уехал, значит, он сделал свой выбор. Я должна успеть до того, как он сам себя приговорит.

– Хорошо. Два часа. Потом мне нужно будет уехать в биологический центр. Я вам уже записку приготовил.

– Скажите, – Ева задержалась у двери, – эти два анонимных приказа, которые вы выполнили тогда, в застойной жизни…

– Я до сих пор не знаю, кто их отдавал. Мне принесли их нарочным в закрытом учреждении, куда посторонним, как понимаете сами, вход воспрещен.

– А подпись? Подпись была?

– Конечно, – Скрипач смотрит насмешливо.

– Не тяните!

– Такая же подпись. «Бригада „С“, то бишь „Санитарная служба“.

Ева бежит по коридору. Приоткрывается дверь кабинета Юны. Итак, она не послушалась, мало того, что осталась у себя, так еще и выглядывает!

– Закрой дверь! – кричит Ева, спускается вниз в лабораторию, бормоча: – Никакой дисциплины!

На глазах удивленной Мышки она обшаривает ее стол, вытряхивает все из сумочки. Конверта нет. Ева так пронзительно посмотрела на удивленную Мышку, что та молча вывернула карманы широких в складку штанов, манжеты которых опускались ниже ботинок на толстенной подошве и волоклись сзади по полу. Потом она задрала вверх вязаный балахон, на который была надета безрукавка из разноцветных кожаных лоскутков, под балахоном из кобуры на голом теле Мышка осторожно достала пистолет и, не сводя с Евы глаз, медленно положила его на стол.

– Не разбей, – она кивнула на кучку вещей из сумки – там светился нежным желтым светом флакончик духов, – дорогие, французские, вчера только купила в подарок. Скажи, что ты ищешь?

– Письмо.

– Письмо? – Мышка заталкивала внутрь холщовку вывернутых карманов. – Я подумала, что ты сбрендила, что ты ищешь яд.

– Какой яд?

– Я думаю, что Психа и Физика убили ядом.

– Никаких следов яда или укола, – Ева махнула рукой и села.

– Укол можно сделать в нос.

– Да, в нос! В людном месте, в метро, да? Физик умер за пару минут у машины. Они что, свой нос кому-то запросто подставят? И никаких следов на слизистой носа, никаких следов в желудке и пищеводе! Черт, что я расселась, мне бежать надо. Ты получала письмо?

– Честно говоря, я не смотрела почту сегодня утром, потому что… Короче, я ехала не из дома.

– Ты получала что-нибудь здесь, на работе?

Взгляд, полный удивления и недоумения.

– Если ты врешь, – говорит Ева уже спокойно, – просто если ты врешь, то я тебе ничем не смогу помочь. Это понятно?

– Понятно. А если я не вру, чем ты мне сможешь помочь?

Вопрос.

– Тебя нужно вывести из лаборатории. Я еду к Доктору. Поедешь со мной или спрячешься?

– А можно я пойду в информационный центр? Я еще на прошлой неделе заказала там работу. Мне делают подборку по криминальной хронике газет за последние три месяца. Только что позвонили, сказали – все готово. Это же рядом, можно сказать, в двух метрах. Часа три просижу. Я собираю все, что было в газетах по исчезновениям людей, есть некоторые фишки.

– Я тебя провожу, – Ева берет с вешалки куртку Мышки. – Расскажи, как скоро пришел ответ по фальшивым долларам?

– Запрос проверяли секунд сорок, потом пошла вставка на английском, типа «не теряйте надежды, вам ответят», потом еще раз попросили повтор кода – это еще секунд сорок-пятьдесят, потом я минуты три не теряла надежды, дождалась разрешения и послала тест-анализ по фактуре бумаги. – Мышка щелкнула дверью и нажала клавиши сигнализации. – Ответ – подделка. В конце поинтересовались, кто именно делает запрос. Я ответила «запрос в полном соответствии с набранным кодом», то есть, – Мышка остановилась на лестнице, – то есть фактически обнаружила наш отдел, да?

– Маловероятно, – Ева поднималась сзади, – это международная справочная ФБР, вроде диспетчерской, но на полной автоматике. Людей нет. Разрешенная к разглашению информация идет автоматически, запрещенная – после обращения за разрешением в определенные отделы. Они всегда интересуются, откуда поступает запрос, чтобы потом, если кто-то наткнется по своим делам, мог найти нас и обменяться информацией. Стой. Я выйду первой.

– А почему мы не узнали через Интерпол?

– Интерпол неделю собирает саму информацию, а на фальшивые доллары все равно через ФБР, и еще неделю разрешение на ее передачу.

На улице Ева подождала, пока со двора уедет чья-то машина. Мышка стояла сзади. Вход в информационный центр был за поворотом, Ева дождалась, пока Мышка прошла стеклянные двери, показала на пропускнике документы и открыла сумку для досмотра.

В машине она постаралась максимально сконцентрироваться. «Итак, начнем сначала. Где „дворники“, черт возьми? Скрипача должна убрать Юна. Доктора должен убрать Скрипач. Остаюсь я, Юна и Мышка. Вот они, „дворники“. Где щетка?»

Сгребая снег со стекла, Ева услышала шаги сзади и расстегнула «молнию» на меховой куртке. Когда шаги приблизились, Ева обошла машину и внимательно осмотрела высокого молодого мужчину.

– Девушка, вы разрешите обратиться?

Делает два шага к ней. Ева отступает на два шага. Мужчина достает какую-то бумажку. Тычет в нее пальцем, делает еще два шага. Он не может найти этот адрес, и написано неразборчиво. Ева отходит. Таким образом они почти обошли машину вокруг, когда ощущение утекающего времени вызвало в ней нетерпение и досаду. Она достала оружие, мужчина, пятясь задом, упал, потом встал и побежал. Разбираться некогда. Разворачиваясь во дворе, одной рукой крутила руль, другой нажимала клавиши телефона. Предположим, Доктор получил письмо. Если он сейчас дома, то натирает веревку мылом. Или как там кончают с собой патологоанатомы? Если же он в морге специзолятора ФСБ, то решил сначала довести все дела до конца и терзает тело Психа или Физика в попытке найти место входа яда. Ева начала с морга и угадала. Доктор ответил после двенадцатого гудка. Мыл руки или прихватил телефон из кармана салфеткой?

– Приезжайте, – дышит возбужденно, – я нашел!

Ева вытащила мигалку и на ходу чпокнула в мокрую крышу резиной. А ездить быстро она всегда любила. «Значит, нашел, да? Осмотренное до сантиметра тело. Нет, надо с другого конца. Это должно быть элементарно, это должны изучать по особенностям скрытых убийств. Яд в кровь – укол. Незаметный без увеличительного стекла укол. Шприцем на улице, в толпе… Ладно, Доктор, я тоже нашла».

– Подмышка, пах или голова? – крикнула она от дверей, и голос ее гулко пронесся по огромному залу с каталками и операционными лампами. Она бежала наугад, к зажженным, снимая на ходу куртку.

– Подмышка, – не удивился Доктор и протянул лупу.

Обнаженные тела Психа и Физика лежали на каталках рядом, руки закинуты вверх, у обоих выбриты подмышки. Доктор сначала показал на одно тело, потом на другое. Ева, сдерживая дыхание, осмотрела крошечный след укола, обведенный синим кружком.

– Голова не может быть, – довольный собой Доктор с чувством выполненного долга стягивал перчатки, – кровеносная система не та, и игла может сломаться. Тонкая должна быть игла, чтобы место укола не опухло. Который час? Мне обещали к четырем анализы крови обоих.

– Сядем, – Ева присела рядом со столом.

– Я должен с вами поговорить, – Доктор топтался, убирая инструменты и не поднимая глаз.

– Разрешите я поговорю за нас обоих. Потому что времени в обрез. Вы сегодня получили конверт с деньгами и приказом о ликвидации одного из сотрудников нашего отдела. Чье бы имя ни стояло в этом письме, вы сделали свой выбор. Вы решили не убивать, а покончить с собой, как и полагается исполнительному агенту, не выполнившему приказ. А перед смертью отдать долги. Две секунды. Имя?

– Юна, – буркнул Доктор, не поворачиваясь к ней. – И деньги, только подумайте – деньги! Как поганому киллеру. Я пытался сосчитать, сколько мертвых тел разрезал за свою жизнь. Не смог. А зачем считал, знаете? Потому что убитых у меня нет. Я никого никогда не убивал! Однажды судьба подсунула мне тяжелое испытание. Я должен был вскрыть человека, который оказался живым…

– Значит, Юна, – перебила его Ева. – Пока все ясно и логично. Но есть и неувязочка. Вам не давала покоя смерть Психа и Физика. Вы даже не дождались результатов анализов. Почему вы решили осмотреть волосяной покров? Насколько я помню, вы не проходили обучение по программе расследований. Только медицинские образовательные системы. Подождите, я договорю, – Ева пресекла попытку Доктора объясниться, – по моим предположениям, вы могли вспомнить это, только если раньше встречались с подобными способами убийств. Вы знаете, как действует яд, как должно выглядеть место укола, время и особенности смерти, но вы не могли знать, куда нужно уколоть, чтобы при поверхностном осмотре место укола было незаметно!

– Вы совершенно правы, – Доктор вздохнул, подвинул табуретку и сел, не замечая, что уперся коленкой в коленку Евы. От тел рядом веяло холодом, Ева зацепилась взглядом за татуировку на бедре Психа. – Вы правы. Я встречал раньше такой способ убийства. Но тут нужно сделать поправку на уникальность объекта. Вы вчера спрашивали, не встречались ли мне аномалии…

– Имя, – перебила его Ева. – Год!

– Вы хотите знать имя этого объекта?

– Что значит – объекта? Это человек?

– Как сказать… – замялся Доктор.

– Время, Доктор. Имя!

– Александр. Александр Корневич де Валуа. А год… Где-то между Кучером и Горбачевым. Подождите, куда же вы? Я должен объяснить, эта смерть у него была не первой! И не последней, стоит заметить, – проговорил Доктор совсем тихо, глядя, как по ослепительно белому пространству анатомического зала убегает женщина, подхватив на ходу с пустой каталки свою куртку, и эта странная связь между живой красотой и мертвым равнодушием – мертвые, как считал Доктор, категорически перестают быть красивыми – напомнила ему о намерениях покончить с жизнью сегодня же, повеситься, утопиться, застрелиться, но только не убивать и не вскрывать потом девочку Юну, которую он про себя называл «лебедёнком».

К двери лаборатории, подавая задом, подъехал фургон. Выбежавший шофер стал давить кнопочку звонка, достал документы на груз и сверил адрес. Подождав минуты три, которые он провел с пользой: корчил рожи в глазок камеры над входом, шофер завернул за угол и пытался пройти в двери информационного центра, но его не пустили, отослали к лаборатории. Шофер снова нажимал кнопку звонка, а потом подряд все кнопки в кодовом устройстве. Рабочий день шел к концу, он привез оборудование по последнему адресу.

Девочка Юна слышала звонок, потом сработало охранное устройство: во всех кабинетах раздался спокойный голос: «Попытка набрать неправильный код на входе дважды повторена. Попытка набрать неправильный код на входе трижды повторена. Внимание. Включена охранная сигнализация. Если в помещении находятся люди, просьба подтвердить вызов отряда реагирования. В течение тридцати секунд есть возможность отмены вызова. Двадцать девять. Двадцать восемь…»

Юна открыла дверь своего кабинета. Она ушла из владений Доктора еще до отъезда Евы. Потому что у Доктора холодно и как-то странно пахнет. Потому что у Доктора не было шоколадки в столе. Потому что у Доктора не было наполовину приконченной бутылки виски.

Стараясь ступать бесшумно по ковровому покрытию коридора, Юна пробежала в холл и увидела на экране кривляющуюся физиономию незнакомого молодого человека. Она набрала три цифры и отключила вызов охраны на счете «одиннадцать…». В наступившей тишине звук клацнувшего замка двери какого-то кабинета был слышен отчетливо. Юна вышла в коридор, дошла до поворота, присела на корточки и выглянула осторожно, прижимаясь к полу. На той стороне длинного полутемного пространства, подсвеченного лампочками у пола, стоял Скрипач с пистолетом в руке. Юна достала оружие, села на пол и проверила обойму.

– Скрипач! – крикнула она, не показываясь. – Что ты делаешь?

Скрипач быстро пошел на ее голос. Юна выглянула, чертыхнулась и легла на пол.

– Стоять! – крикнула она.

Скрипач остановился и выстрелил четыре раза по направлению ее голоса. Две пули попали в угол, отбив куски штукатурки, две ушли в сторону и влипли в противоположную стену.

«Вот же придурок!» – Юна села. Она ни капельки не испугалась, ситуация казалась ей скорей смешной, чем опасной.

– Скрипач, ты когда последний раз был на стрельбище? – Юна закусила губу и соображала, как ей уговорить мужчину уйти к себе. – Давай разойдемся по комнатам, а? Ева обещала скоро приехать и все объяснить.

Мужчина за поворотом чуть расставил ноги и взял оружие двумя руками, направив его в предположительное место сердца Юны. Если бы она вышла. Он застыл, сморгнул капли пота на виске у самого глаза, сглотнул и спросил, напрягая голос:

– Ты получила приказ на меня?

– Ну и что? – сразу же отозвалась Юна. – Подумаешь! Кто-то проверяет, что у нас победит: исполнительность без мозгов или мозги и логика. Никогда не доверяла анонимкам. Ну не будь дураком, ведь я могла тебя убить уже десять раз. Подожди немного, все выяснится. А ты получил на меня?

– Нет! – крикнул Скрипач. – Не на тебя.

– Ну вот видишь! – с облегчением крикнула Юна, встала и вышла.

Как сказал бы ее папочка – большой чин в оборонке – пропасть в мышлении, исполнительности и воспитании поколений. Скрипач не стал бы выполнять приказ только в одном случае: в случае получения другого приказа: «Отставить». И только так, по его мнению, и должен поступать каждый солдат. А разговоры и обещания – это чисто женские штучки. Юна, решив, что переговоры окончены в пользу если не устранения досадного недоразумения, то уж, во всяком случае, в пользу осмысления, решила немедленно эти переговоры начать в более удобной обстановке. Она вышла, увидела направленное дуло и на долю секунды опоздала упасть на пол: Скрипач выстрелил. Юна прицелилась и, уже теряя сознание, нажала на курок. Рука и глазомер не подвели: Скрипач рухнул с простреленной головой.

«В помещении лаборатории произведены выстрелы, взорвано взрывчатое вещество или имеет место критическая загазованность. Внимание. Включена охранная сигнализация. Если в помещении находятся люди, просьба подтвердить вызов отряда реагирования. В течение тридцати секунд есть возможность отмены вызова. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь…»

Молодой человек на улице увидел, что над дверью включилась красная лампочка. Для него это было сигналом еще раз понажимать кнопки на пульте, а для специалистов – сигнал опасности.

«…Четыре. Три. Два. Один. Ноль. Код четыреста семнадцать ноль два. Подтверждаю вызов отряда быстрого реагирования и медицинского персонала. Оставшихся в живых просят максимально обеспечить свободный проход. Включена блокировка дверей всех помещений, кроме сторожевого».

Сторожевым помещением считался холл с монитором, на котором физиономия молодого человека, уставшего играться с кнопками, приобрела выражение обозленное: он в сердцах пинал дверь ногой. Восемь дверей внутри лаборатории одновременно щелкнули, на включенных компьютерах Юны и Скрипача сработал режим «сохранения»: смешной человек с хохолком бегал по экрану, складывал папку на папку, а высокую стопку тащил в угол.

Шофер, устав пинать дверь, обернулся и замер: сзади него полукругом расположились полдюжины чудовищ в касках, вспученные бронежилетами тела были одинаково пятнисты, короткоствольные автоматы казались игрушками, а поза каждого – одним коленом на земле – была торжественна, как перед знаменем полка.

Ева подъехала в тот момент, когда брыкающегося шофера тащили к фургону с эмблемой федеральной службы, он кричал, что привез оборудование, что это очень дорогое оборудование – «Шведское!», что он за него отвечает, а за себя нет.

Ее оттеснили от двери, сунули в лицо предписание: первым входит группа реагирования.

– Сколько человек может быть в помещении?

– Двое или трое. Я могу это выяснить точно.

Ева вспомнила про Мышку. Она побежала за угол, к стеклянным дверям информационного центра, стараясь не обращать внимания на стиснувшее сердце предчувствие смерти. Не паниковать, пока не увидела своими глазами, что случилось. Не делать выводов, пока нет полной информации.

Охранник центра очень вежливо попросил ее пройти в кабинет досмотра. Там внимательно прочитали ее удостоверение. Поинтересовались, кем она работает в лаборатории и не ее ли сотрудница обронила вот такое удостоверение?

Ева, оцепенев, смотрела на фотографию Мышки в развернутой книжечке.

– Она мертва? – спросила, уже ни на что не надеясь.

– Не очень ясно, – ответил ей пожилой администратор, – увезли на «Скорой», потеряла сознание в просмотровом зале. Схватилась за сердце и упала. Стол, за которым работала ваша сотрудница, никто не трогал. Желаете посмотреть? Оставить до прибытия группы следствия? Хорошо. Сумочку и выпавшее из нее удостоверение можно забрать. Заявку на газетный материал, который она смотрела, можно взять у администратора по прессе. Валерианки?

Ева посмотрела в близкое незнакомое лицо и встала:

– Спасибо, нет.

Она выбежала на улицу, скользя по холмику наледи у водосточной трубы, завернула за угол и еле протиснулась мимо сотрудников группы реагирования в коридор лаборатории.

Под вспышками фотокамеры два тела на полу и черные на темно-сером ковре лужи крови, неестественно откинутая голова Скрипача и сжатая в кулак ладошка Юны врезались в мозг, словно кадры учебного фильма. Еву тронули за плечо.

– Девушка жива. Назовите коды дверей, надо осмотреть все помещения.

– Там больше никого нет, – прошептала Ева. – Больше вообще никого нет. – Она опустилась у стены на пол, смотрела, как суетится врач возле Юны, как здоровяк в пятнистой форме берет девушку на руки и несет ее к выходу, звуки пропали, в полнейшей тишине шевелились губы незнакомых мужчин: у нее опять проверили удостоверение, потом попросили подписать какую-то бумагу. В полнейшей тишине Ева несколько минут смотрела на стенд «Непредвиденные обстоятельства», пока не поняла, что смотрит на конверт, прикрепленный кнопкой. Держась за стену, встала, сделала неколько шагов и еще издалека увидела отпечатанное на машинке: «Снайперу бригады „С“ Кургановой Е.Н.» Она разорвала плотный конверт, достала лист бумаги, потрясла конверт и заглянула в него. Денег не было. Итак, кого же заказали ей? Пожалуй, лучше сесть. Лучше сразу, здесь же, на пол в коридоре.

«Курганова Ева Николаевна, майор федеральной службы, снайпер, дисциплинированна, исполнительна. Двадцать семь лет, адрес». Фотография. Еще фотография. На одной она в форме старшего лейтенанта милиции, на другой – голая, в шляпе и с кобурой. «Образование высшее юридическое, школа боевой подготовки при МВД (год), переподготовка в войсках спецназа (год, месяц), срок работы в МВД – три года, в службе безопасности – три года. Имеет в собственности автомобиль марки „Опель“ (год, номер), квартиру четырехкомнатную в Москве (адрес), винтовку снайперскую „СВД“ усовершенствованной модели (калибр, номер), счет в итальянском банке (сотрудничество с журналом „Плейбой“, дата). В должности следователя по особо важным делам убила на допросах троих (выстрелы в голову, проникающее ранение твердого острого предмета в мозг: даты, следственный изолятор, объяснение – сексуальное нападение, угроза побега), принимала непосредственное участие в побеге и убийстве киллера Слоника (удушение: дата, следственный изолятор), подозревается в убийстве агента федеральной службы Денисова В. (несколько выстрелов в область груди: дата, офис банка), убийстве бандитского авторитета Феди-Самосвала (ранение ножом в горло: дата, публичный дом Хамида-Паши, Стамбул). В должности аналитика федеральной службы сорвала сделку по продаже „МИГов“ (дата), разработала и принимала непосредственное участие в секретных операциях против спецслужб США по предотвращению установки оборудования слежки на космической станции «Дружба» (дата) и вместе со спецслужбами США по задержанию и вывозу из России лидера курдских террористов (дата). Разведена. Трое приемных детей. Личные пристрастия: приемные дети, оружие. В данное время постоянного сексуального партнера не имеет. В свободное время: снайпер. Метод ликвидации Кургановой Е.Н на усмотрение Кургановой Е.Н.».

Ева достает телефон, вспоминает номер Доктора и не может вспомнить. Это кажется ей странным и очень обидным. Настолько обидным, что впору заплакать. Пока она тыльной стороной левой ладони вытирает глаза, правая механически нажимает кнопки: рука помнит.

– Доктор? Я хочу вам сказать, – она медленно встает, комкает и засовывает письмо и конверт в карман, – я хочу сказать…

– Я не могу в данный момент разговаривать, – доктор Менцель сидит у стола в своей квартире и, перетянув жгутом руку повыше локтя, осматривает выступившую вспученной синей веткой вену на предмет ее протыкания иглой. Игла на шприце, лежащем рядом, устрашающе длинная. А яд безболезненный – вхождение в сон.

– Есть работа, Доктор. Можете не разговаривать. Можете молча поехать в морг специзолятора ФСБ, мы только что с вами там встречались, и произвести вскрытие Скрипача и Мышки.

Ева слышит на том конце провода тяжелое дыхание и вдруг понимает, что Доктор стар, что он перешел грань равнодушия к жизни, за которой – только если повезет – радость случайных привязанностей, цинизм и отвращение к обладанию чем бы то ни было.

– Это все на сегодня? – Доктор, переждав судорожные попытки сердца войти в ритм, не спешит развязывать жгут.

– Нет. Не все. Когда подготовите заключения, можно навестить в хирургическом отделении Юну. Она ранена.

И Доктор сдернул резиновый жгут, подумал и бросил шприц в мусорное ведро. Он походил по комнате, взял телефон и обнаружил, что Ева еще ждет.

– Когда мы сможем поговорить? – Он опустил завернутый рукав рубашки, надел часы.

– Поговорим у Юны.

– Наденьте кольцо.

– Что? – не поняла Ева. – Что вы сказали?

– Я дал вам перстень. Наденьте его и носите, не снимая.

– Это что, приказ? – Ева вдруг почувствовала, что ее губы помнят улыбку.

– Это оберег.

– Есть надеть перстень!

Лето 1984

Малышка тетя Феня с удивлением рассматривает нас. Я стою чуть позади Су, я вижу масляное пятно на ее джинсах и изящные лаковые туфельки – балетная позиция номер один, кажется, когда пятка к пятке, а носки врозь и на одной линии – туфельки эти черные с кокетливым бантиком сбоку и золотой буковкой S посередине бантика.

– И где же вас подобрал мой обормот? – Мы идем вдоль дороги в высокой траве, тетя Феня катится перед нами, вдруг пропадая – она рвет то ли цветы, то ли траву, потом выныривает, поправляет косынку и говорит, говорит… – И как же он меня назвал?

– Он сказал, что вы очень добрая и… – я не успеваю ничего придумать, она перебивает:

– Либо вы, красавицы, врете и это был не он, либо он тут же назвал меня дурой. Ну, что я говорю! – глядя на наши лица, она громко смеется. – Он мне тут недавно письмо прислал: «Пучина жизни засосала меня!» Совсем вы в Москве с ума посходили. А и бледные! Правда, что ли, голод у вас? Или с дороги укачало?

Нас вводят в дом – добротное деревянное сооружение с резными наличниками на окнах и решетками, я от такого сочетания замираю, а Су фыркает. Феня обводит рукой с нескрываемой гордостью заставленное дорогой мебелью и аппаратурой пространство и спрашивает:

– Ну, чего желаете, только честно?

– Помыться, – говорит Су.

– Спать, – говорю я.

– Ну а я бы чайку попила! Вот всем сразу и удружим. Тебя – в бадью, а то баню готовить некогда, ты вот тут устраивайся, в кресле, – меня дружески толкают в плечо, я падаю назад, и кресло услужливо сдувается подо мной с пугающей мягкостью, – а я чай накрою и помыться помогу!

Тетя Феня уводит Су, я слышу, как возятся они за занавеской, я отслеживаю глазами солнечные блики на деревянном полу, потом Феня зовет меня к себе – завлекающее движение рукой, хитрющий вид – и шепотом сообщает:

– Красота-то какая! Ну статуэтка дорогая, ей-богу. Таких он мне еще не присылал. Пена белая, а кожа белей!

Су сидит в корыте. Пена до сосков.

– Я уже и мочалку намылила, а не могу мыть такое! – причитает Феня. – Вдруг повредить чего придется нечаянно, ну чисто – зайчонок! Мягонькая. Жалко, что болеет. Да, жалко. Ну ничего, я любой радикулит за неделю вылечу. Никаких пластинок не потребуется.

Пока я пытаюсь сообразить, кто тут из нас болеет радикулитом, Феня заталкивает в большой заварочный чайник пучок собранной по дороге травы. Стол накрыт богатый, с салом, яйцами, отварной курицей и ветчиной. В ведре у стола – яблоки.

– А я вообще за стриптиз, – заявляет Феня, начав свой чай со стопочки густой наливки. Выходит Су, завернувшись в простыню, садится у стола. Мы разрываем с ней курицу, я так устала, что еда не радует.

– Ну что, Сусанна Глебовна! За красоту, да? – объявляет Феня.

Я и Су замираем с полными ртами и смотрим друг на друга.

– Вы уж не серчайте, я паспорт твой посмотрела, пока ты мылась. У меня все по-простому, имен своих не кажете, а паспорт у тебя странный такой, думала – иностранка, и уж так рада: наша! Такая – и наша!

– Вера, – я глупо протягиваю руку, причем левую, потому что правая у меня жирная.

Су встает, обходит стол и целует Феню в щеку.

– Сусанна Глебовна! Верочка! – Феня вытирает глаза. – Живите у меня сколько хотите. У меня тут эта… вентиляция, потом – сигнализация, и телефон, и телевизор по кассетам. А уж я буду любоваться на вас утром, в обед и вечером!

Мы ложимся в разных комнатах, я сразу проваливаюсь в беспамятство, а Су с Феней долго хихикают где-то, дом отслеживает звуки и перемещения, скрипит половицами, орет забытым радио, на рассвете в открытое окно прилетели комары. Я прячусь под одеяло и вдруг просыпаюсь, словно меня толкнули. Эти слова про радикулит не дают покоя. Что она имела в виду? Я встаю. За окном клочьями стелется туман, где-то далеко, незаметное за полосой леса, растворяется солнце, подкрашивая розовым цветом небо. Беспрерывно зевая и потягиваясь, обхожу первый этаж дома. Грандиозная постройка, что и говорить. Огромная голландская печь выложена изразцами: на каждом свой сюжет, выпуклые фигурки охотников, собак, домики, деревья, коровы и кони… Печь холодная, я глажу эти крошечные произведения искусства, становится грустно и холодно. На улице кричат петухи, одежда Су аккуратно сложена там, где она мылась: возле пустого корыта на табуретке лежат джинсы, трикотажная кофточка, потом нижнее белье, а сверху белья – стопки денег. Рассортированы. Двадцатипятирублевки, десятки, пятерки. А где же… О, как интересно. Все «зеленое» лежит в туфле. Смешно. Представить, что Су так аккуратно раскладывает деньги, я не могу, и на некоторое время впадаю в обдумывание предполагаемого образа предполагаемой сельской жительницы тети Фени. В состоянии обдумывания подхожу к комнате, где спит Су. Огромная кровать под пологом. Это просто почивальня султана, да и только. Стены задрапированы гобеленами, полог с золотыми кистями, на полках вдоль стены медные кувшины и кувшинчики, зеркало в старинной раме. Поднимаю полог. Голая Су просто потерялась на этом ипподроме наслаждений. Она лежит на боку и выглядит маленькой, забытой, несчастной, да еще палец во рту. А на спине… Да, что это у нее на спине? Я смотрю некоторое время с исследовательским интересом, потом бесцеремонно залезаю на кровать – три на три, не меньше, – подбираюсь к ней на коленях, сдергиваю шелковое покрывало и расматриваю странные штуки на спине Су. Ничего не понимаю. Придется ее перевернуть на живот, а для этого нужно дернуть за ногу. Су всхлипывает и сопротивляется во сне. Я сильней.

Для удобства разглядывания я ложусь рядом. Ничего, кроме временного помешательства у себя, предположить не могу. Потому что мне отчетливо видны под кожей, чуть выше ягодиц Су, рядом друг с другом плохо различимые денежные знаки в количестве двух штук и явно американского происхождения. Под кожей… И странного цвета. Я осторожно трогаю их рукой. Очень твердые. Пластинки от радикулита, вживленные в тело и для хохмы исполненные в виде сотенных долларовых бумажек?

В какой-то момент, вероятно, мое недоумение достигло предела адекватного восприятия действительности, оно замерло на грани удивления и равнодушия: я задремала. Я провалилась в спасительную невесомость отсутствия ощущений буквально на несколько минут. Этого хватило, чтобы организм чудесным образом воспрял и потребовал немедленных и правдоподобных объяснений. Я села, ощупала эти пластины и обнаружила сантиметрах в двух от тонкого края одной из них что-то вроде волдыря. Так бывает, когда после солнечных ожогов собирается слазить кожа. Я подцепила ногтем кожицу и сразу поняла, что это не кожа Су. Это что-то инородное, похожее на размазанный и застывший тонкой пленкой клей ПВА. Отдирается с трудом, но меня уже не остановить. Я сажусь на Су. Она чуть шевелится подо мной, и странно: мне хочется причинить ей боль, потому что сердце замирает в предчувствии больших неприятностей. Половина пластинки освобождена, ошметки пленки, ее закрывающей, я аккуратно складываю на шелковую простыню.

– Осторожно, – бормочет сонная Су, – это золото.

Я уже сама вижу, что это золотая пластинка. Размером точно со стодолларовую банкноту, и выгравирована на пластине именно эта самая банкнота. Меня бросает в жар, я начинаю нервно и не очень осторожно отдирать вторую пластину, Су дергается и пытается сопротивляться, но странный азарт придает мне силы, вот и вторая освобождена. Положив их рядом, я ложусь на бок – голова на сгибе подложенной под голову руки. Я считаю до десяти и ласково спрашиваю:

– Это то, что было запрятано в обложке Библии?

– Да. Это на черный день. Золото всегда золото.

– А ты знаешь, что на этом золоте изображено?

– Доллар. Ну и что? – Су изгибается и старается рассмотреть, что там у нее осталось на спине.

– Это не доллар, – я хочу говорить ласково и шепотом, а получается, что издаю шипение. – Это не доллар! – ну вот, уже кричу! – Это сто долларов, идиотка! – в этом месте мое тело решает, что пора предпринять физические меры воздействия. Я хватаю подушку и бью Су по голове.

– Да хоть тысяча! – Су опрокидывается на спину и отталкивает меня ногой. Я падаю с кровати на пол, скользя по шелку покрывала. – Какая разница! В чем дело?

– Это не может быть тысяча, понимаешь? Это все равно что тебе на улице валютчик предложит купить долларовую двадцатьпятку!

– Двадцати пяти долларов не бывает, – авторитетно заявляет Су. Я ее не вижу, я лежу на полу и чувствую, как раздражение на эту идиотку уступает место страху.

– Тысячу долларов у нас в стране тоже никто никогда тебе не разменяет. Эти купюры живут только в США.

– Да что ты заладила: разменяют, купить! Это просто чеканка на золоте, понимаешь? – Су подползает к краю кровати и смотрит на меня сверху. Ее лицо плывет в позолоченном пространстве комнаты, как утренняя луна.

Вероятно, я потеряла сознание или опять заснула на несколько секунд. Я слышу, как Су затаскивает меня на кровать, поскуливая.

– Заткнись, – я подаю знак, что жива и все чувствую.

– Ну что с тобой, а? – Су на всякий случай обмахивает меня краем полога. – Ну что ты прицепилась к этим пластинкам?

– Сама не знаю. Мне вдруг показалось, что это клише, – я беру с кровати пластинку, с обратной стороны она совершенно гладкая.

– Что это такое – клише?

– Клише, – объясняю я, – это фальшивомонетчики, бандиты, погони, милиция, арест, тюрьма.

Теперь Су внимательно осматривает пластины. В открытое окно, счастливо минуя прутья решетки, что-то влетает и шмякается на антикварный столик. Мы на цыпочках подходим поближе. На темной полировке как раз между баночкой крема и изящным граненым пузырьком темно-синего стекла сидит неописуемое чудовище сантиметров пяти, покачивается на длиннющих изогнутых лапах, вертит уродливой головой и смотрит на нас бессмысленными жестокими глазами насекомого.

Су визжит и бросается к кровати.

– Это богомол, – я спокойно подхожу и сажусь рядом.

– Откуда ты все знаешь, даже странно! Откуда ты знаешь, что это – клише, там – богомол?!

– Честно говоря, я точно не уверена. Мне так кажется. Да какая теперь разница, в конце концов. Просто появляется объяснение всему этому кошмару последних двух дней.

Су немедленно желает услышать это объяснение. Я лениво рассказываю про добряка Дални, который мог в нашей стране заниматься изготовлением фальшивых долларов, про его коллег, которые позаботились об отравлении, при условии, конечно, что отравление имело место, а он не затрахался до смерти в ту роковую ночь. Су перебивает и начинает доказывать, что не затрахался. Я лениво соглашаюсь, что ей, конечно, видней. Потом я продолжаю рассказывать про милицию, которая могла следить за шведом, потому что подозревала его или потому что у нас вообще всегда за всеми иностранцами следят. И вот эта милиция роет землю – ищет клише либо еще что-нибудь из этой серии.

– Не очень убедительно, но что-то в этом есть, – заявляет Су после обдумывания моей версии. Мне смешно: впервые в жизни я плету воображаемую реальность, а Су слушает открыв рот. Чтобы узор плетения сложился геометрически безупречным и законченным, я интересуюсь, кто приклеил к спине Су эти пластины? Конечно, Дални! Добрый любящий швед посоветовал Су всегда носить это с собой. – Он сказал, что приклеил все очень качественно, это суперклей медицинского назначения, называется «жидкая кожа», можно и мыться и загорать на пляже. Так он сказал, – вздыхает Су.

Я немедленно представляю себе мельчайший белый песок океанского пляжа, пальмы, знойных латиноамериканских любовников, которые бродят по этому песку туда-сюда, туда-сюда… И Су. Она лежит, подставив солнцу практически голые ягодицы, а над ними ценник – едва просвечивающие сквозь жидкую кожу контуры сотенных пластин. Ничего не получится…

– Что не получится? – Су пугает моя отрешенность и внезапный истерический хохот.

– Ничего. Я не умею воображать. Мне становится смешно.

– Это потому, что ты выдавливаешь из себя гротеск, а нужно просто отстраниться от действительности. Ты представила, как я хожу на каком-нибудь дорогом пляже с этими пластинками, да?

– Нет, – я злорадно ухмыляюсь и качаю головой. Имею полное право ухмыляться: это латиносы ходили туда-сюда, а она лежала!

– Тогда что? – Су заинтригована.

– Не скажу.

Пусть помучается. Пусть знает, что не она одна может до состояния экстаза поддаться нахлынувшему воображению.

Несколько минут мы лежим молча, напряженно обдумывая один-единственный и исторически банальный вопрос «Что делать?».

– Может, пойти и сдаться? – шепотом предлагает Су.

– Если бы в самом начале. Как только умер швед. Теперь поздно. Мы сбежали. Убит кагэбэшник.

– Два раза убит, – уточняет Су.

– Никто не поверит, что ты не знала, что именно носишь на спине.

– Тогда что?

– Ничего. Абсолютная пустота. Безвыходность.

Су встает, подходит к столику у окна и осторожно, не сводя глаз с богомола, берет массажную щетку. Она отходит от стола, стонет, извивается и закатывает от наслаждения глаза. Она исступленно чешет себе спину, сдирая прозрачные желтые лоскутки.

– Куда мы это денем? – интересуюсь я, показывая на пластинки.

– Прикле-е-е-им, – стонет Су, не открывая глаз. – Приклеим на спину. Я нормально проносила, правда никаких ощущений, только сейчас жутко щекотно.

Придя в себя, Виктор Степанович Хрустов осторожно ощупал голову. Шишка была. Крови не было. Он долго стучал по столу формочкой из морозильника, пока и стол и пол не засыпались кубиками льда. Сгребая их на полотенце, Хрустов старался ни о чем не думать и выводов не делать. Прошелся по разоренной квартире, открыл дверцу в сложном сооружении – то ли стенка, то ли набор шкафов – и обнаружил там отличный телевизор и лежащий на нем ящик. Про видеомагнитофоны Хрустов уже слышал, но пользоваться или смотреть не приходилось, поэтому после предварительного обследования он занялся просмотром имеющихся шести видеокассет и угодил в крутую эротику. Он настолько был поражен этим карнавальным шествием половых органов, что забыл про полотенце со льдом на затылке. Ледяные струйки потекли за шиворот.

Через два с половиной часа Хрустов понял, что дела плохи. Голова болела все больше, низ живота ныл от тяжелой эрекции, во рту пересохло, и он вообще плохо соображал, где находится, стараясь вовремя переводить те немногие слова на английском либо немецком, которые просачивались сквозь стоны и крики совокупляющихся. Он прекратил просмотр, прилег в тишине на изуродованном диване, стараясь успокоиться. Глазами нашел на полу телефон. Трубка валяется рядом – не работает? Нет, просто выдернут из розетки. Хрустов встал со стоном и почти полчаса выслушивал длинные гудки, набирая снова и снова номер телефона Веры.

Пошарив в холодильнике – опять пришлось напрягать словарный запас английского и немецкого, – Хрустов слегка подкрепился импортными консервами и решил, что не стоит оставлять недосмотренными кассеты. Он устроился поудобней, насколько это можно было в сломанном кресле, и решил воспользоваться кнопкой с удвоенной стрелочкой. Это была открытая перемотка, переплетенные тела мелькали с быстротой потревоженных сусликов, для смеха Хрустов несколько раз пускал перемотку вперед-назад. Еще через полтора часа он почувствовал тошноту, но определить причину этого уже было трудно: непривычное зрелище, сотрясение мозга или сомнительные банки из холодильника? Когда Хрустов выходил из квартиры, он был совершенно готов к тому, чтобы поехать в переулок на Арбате и снять там проститутку. Но ветер и предутренняя прохлада прогнали тошноту и желание.

Он поехал домой спать. Таксист рассказывал анекдоты и курил «Беломор». Хрустов уже открыл рот, чтобы попросить закурить, но переборол себя. Шаркая ногами, он отсчитывал ступеньки от площадки до площадки, в подъезде на лестничной клетке было открыто окно, Хрустов задержался немного и прослушал завывания влюбленного кота в кустах во дворе. Он совершенно не помнит, как вошел в квартиру, как добрел до дивана и рухнул, не раздеваясь, провалившись мгновенно в сон.

Хрустов проснулся вдруг, почувствовав, что на него кто-то смотрит. Он обнаружил, что лежит у себя в квартире на диване, что за окном светло – наступило утро, что дверь подъезда содрогается от ударов в среднем через каждые двадцать-тридцать секунд, а это значит – раннее утро, что напротив дивана в кресле сидит майор Корневич в пиджаке на голое тело и смотрит на Хрустова, не мигая.

– Ты плохо выглядишь, – пробормотал Хрустов, пытаясь сесть. Очень кружилась голова.

– На себя посмотри, – не остался в долгу Корневич. – Почему дверь оставляешь открытой?

Хрустов, пошатываясь, сходил в кухню и убедился, что со вчерашнего дня в холодильнике ничего не изменилось: он был практически пустой. Вернувшись в комнату, он наткнулся на протянутую Корневичем бутылку пива, обрадовался, открыл пробку зубами и где-то на половине бутылки вспомнил, что Корневич вроде как умер вчера вечером.

– Выпьешь?

Корневич посмотрел на протянутую бутылку с жалостью, покачал головой и доверительно сообщил:

– Мне вообще ничего не хочется.

– Ну что тут удивляться, – Хрустов снял с себя ветровку и завалился на диван, – мне сказали вчера в больнице, что ты умер. Во дают, а! Хорошо, что у тебя родственников и нет вовсе, а я человек уравновешенный. А то бы расстроился, – Хрустов уже смотрел на Корневича, застывшего в кресле, с удивлением. – Ты сбежал из больницы с пулевым ранением груди?

– Я должен тебе рассказать про моих родственников, – заявил Корневич, усаживаясь поудобней и закинув ногу на ногу. – Слушай внимательно и не говори потом, что у меня их нет. Начнем с фамилии. Ты думаешь, что моя фамилия Корневич? Нет. Меня зовут Александр Корневич де Валуа. Сам понимаешь, все, что после «де», пришлось срочно замять. Перед школой мать заявление писала в загс, но про полную версию напоминала каждый раз, когда рассказывала о родственниках. Фамилия моя от пра-пра и так далее деда, он был француз, остался здесь после плена наполеоновской войны, встретил мою пра-пра и так далее бабушку – она была полька. Всех мужчин в моем роду называли только Александрами либо Полями, то есть Павлами. Не буду углубляться, я вижу, ты уже и так глаза выпучил, всех женщин – Мариями. Касательно близких поколений, то прадед был статским советником, да-да, не ухмыляйся, дед офицером, отец преподавал философию. Мать моя была красавицей-полькой – после того случая с пленным французом все мужчины в моем роду по странному стечению обстоятельств очаровывались исключительно польками и имели по два сына и по одной дочери. Мой отец не успел обзавестись тремя детьми, он покончил с собой. Практика марксизма-ленинизма страшная вещь, скажу я тебе. О чем я говорил?

– О родственниках, – напомнил потрясенный Хрустов. – Может, вызвать врача?

– А вот этого не надо. Никаких врачей. Я только что счастливо избежал вскрытия. Ты собираешься на службу или имеешь домашний арест? Половина девятого, а ты дрыхнешь на диване в препоганом состоянии.

Хрустов быстро и по возможности доходчиво рассказал обо всем, что произошло с ним с того момента, когда он нашел Корневича… де Валуа! на ковре в квартире Сусанны Ли. Он потрогал по ходу повествования шишку на затылке, а Корневич расстегнул пуговицы пиджака и показал отверстие от пули чуть пониже левого соска. Он сказал, что на спине тоже есть на что посмотреть. К Хрустову вернулись головокружение и тошнота, но он нашел в себе силы, чтобы встать, открыть шкаф и выбрать Корневичу рубашку и трусы. Мыться Корневич отказался категорически, есть он не хотел, щетину на подбородке и щеках выбрил быстро, и через двадцать минут они, пошатываясь и поддерживая друг друга, шли к остановке автобуса.

В автобусе у Хрустова случился нервный срыв. Он, вцепившись в поручень, долго наблюдал, как старушка маленького роста почти висит над развалившимся перед ней на сиденье детинушкой, потом не выдержал и ласково попросил молодого человека встать. Он спросил, не инвалид ли тот. Молодой человек намека не понял и брезгливо плюнул под ноги Хрустову. Хрустов поднял неинвалида за грудки, подтащил к себе и зашвырнул в свободный проход автобуса. Молодой человек пролетел мимо сидений, врезался в окно на задней площадке и сполз вниз, опрокинув на грудь голову. Корневич галантно предложил бабушке сесть, бабушка стеснялась и охала, Корневич так увлекся, устраивая поудобней бабушку, что прозевал самый напряженный момент: Хрустов не поверил, что обладатель вполне упитанного тела вот так запросто хлопнулся в обморок, он пошел к концу автобуса, чтобы убедиться в этом, а молодой человек, подгадав, когда двери автобуса начнут вот-вот закрываться, вдруг пополз ящерицей к выходу, обозвав Хрустова таким мерзейшим словом, что не оставил тому выбора. Хрустов успел выскочить за ним, задержав двери плечами. Корневич развел руками, глядя в окно, как Хрустов бежит по улице за упитанным хулиганом, он решил, что помощь его напарнику вряд ли понадобится, и не стал останавливать автобус. Хрустов обидчика догнал, врезал ему по физиономии и сказал, что тот задержан за хулиганство, оскорбление должностного лица при исполнении и за оказание сопротивления при задержании. От такого перечня задержанный закричал как резаный, прося помощи у населения. К удивлению Хрустова, почти сразу на его крик прибежал милиционер. Задержанный взвыл еще громче, не давая Хрустову слова сказать. Чтобы не кричать, Виктор Степанович решил просто показать удостоверение и прекратить всякие намеки милиционера на объяснения в отделении. Он полез в нагрудный карман рубашки, потом в карман брюк, потом в другой карман, переместив повисшего огромным дохлым котом задержанного из одной руки в другую. Потом он вспомнил, что его документы остались в кармане ветровки. К этому времени тяжелый задержанный уже залился слезами и соплями, размазывая их по лицу, на котором явственно стал проступать след от удара. Пришлось пройти в отделение. Хрустов сказал, что он задержанного поведет сам, и где-то после третьего светофора вдруг успокоился и даже удивился сам себе. В такое неистовство от обыкновенного хамства он впал впервые. Ему стало стыдно. Он подумал, что нужно срочно показаться врачу на предмет сотрясения мозга. Потом он по чисто мужской логике стал искать виноватого в его сегодняшнем раздрызганном состоянии и очень быстро нашел. Даже двоих. Он еще не знал, что в этот момент спасает себе жизнь.

Корневич де Валуа доехал до конторы вполне благополучно, на пропускнике показал удостоверение, но, когда поднимался на второй этаж в свое отделение, задумался. Ему очень не хотелось выслушивать вопросы о собственной смерти. Он замедлил шаг и прорепетировал монолог с удивлением и досадой на предмет медицинских ошибок, он гримасничал и шепотом отрабатывал междометия, пока издалека не уперся взглядом в опечатанную дверь собственного кабинета. Стояла ненормальная для такого времени дня тишина, никто ему не попался по дороге, только в комнате младшего офицерского состава раздавался шорох. Корневич заглянул в приоткрытую дверь и увидел, что совершенно незнакомый человек потрошит стол Хрустова. Ящики вытащены, бумаги не очень аккуратно складываются в холщовый мешок. Человек был в отлично сшитом костюме и при галстуке, а руки – в резиновых перчатках. Эти перчатки очень удивили Корневича, он толкнул дверь от себя и только тогда заметил у окна второго. Тоже в пиджаке и галстуке и в перчатках, тот рассматривал на просвет растянутую пленку. Корневича заметили. Он решил заговорить первым.

– Что вы делаете с моим столом? Кто вы такие? – он вошел в кабинет, оставив дверь открытой.

– Ви-и-иктор Степа-а-анович? Вы не волнуйтесь, пройдите, пожалуйста. Вот мое удостоверение, пожалуйста, – перед лицом Корневича распахнули красную книжечку и быстро захлопнули, он выхватил одним взглядом странное название места работы, но подумать об этом не успел. – Руки, пожалуйста.

– Что? – Корневич повернулся, услышав движение за спиной. Второй улыбнулся ему, растянув нездоровую кожу морщинистого лица. – В каком смысле – руки?

– Руки поднимите вверх, я же сказал – пожалуйста. На предмет оружия, пожалуйста.

Корневич помотал головой, хмыкнул и поднял руки. Тот, который очень вежливый, стоял и смотрел, а тот, который сзади, обыскивал. От укола под мышку Корневич дернулся и, падая, вцепился в пиджак молчаливого. Мужчины склонились над упавшим, посмотрели на часы.

– Сами отвезем? – спросил один, вытаскивая из руки Корневича дорогую ткань. Темно-синюю с блестящими проблесками. – Или пусть его обнаружат товарищи?

– Сами, – другой открыл чемоданчик и достал халаты и простыню.

Отдел Корневича почти в полном составе в это время проходил срочную перерегистрацию по технике пожарной безопасности. Никто не видел, как на носилках двое грустных мужчин вынесли Корневича. Поверх накрытого простыней тела лежал чемоданчик и холщовый мешок. На выходе они показали документы и на удивление охранника скучными голосами объяснили про сердечный приступ. Носилки им пришлось нести далеко. Санитарная машина стояла за углом здания. Машина эта была желтого цвета, на боку синяя надпись: «Санитарная служба».

Хрустов вышел из местного отделения милиции через сорок минут. Потом он вернулся домой за документами, а выходя из подъезда, наметанным глазом определил принадлежность к конторе четверых в штатском, которые поднимались вверх по лестнице. Он постоял внизу и понял, что четверка остановилась на его этаже. Повертел головой. Он знал всех соседей и представить себе, кто конкретно мог заинтересовать контору, не мог совершенно. В самые неподходящие моменты начинала кружиться голова. Хрустов стал думать. Он с Корневичем специально поехал на автобусе, потому что опасался за свое и его состояние. Но и в автобусе, как оказалось, подстерегают всякие неожиданности. Хрустов вздохнул и пошел к гаражам.

В конторе он удивился тишине на втором этаже, прочел объявления на стенде и сдернул портрет Корневича в черной рамке. Дверь кабинета майора оказалась все еще опечатанной, а вот дверь комнаты, где был стол Хрустова, наоборот, открытой настежь. Хрустов входил осторожно, сначала заглянул, прижавшись к стене. Он обнаружил свой стол совершенно пустым. Больше всего его поразило, что на столе не было даже пепельницы в виде перламутровой раковины, не было деревянного стаканчика с карандашами и ручками, на полу аккуратно – один на другом – стояли пустые ящики. Несколько минут Хрустов пытался найти разумное объяснение этому, не нашел, обозлился и пошел искать своих. Ближе всех к выходу стоял стол младшего капитана Курочкина. Между двумя пачками бумаг краснела торцом красная книжечка. Хрустов почти машинально вытащил удостоверение, повертел его в руках, думая, зачем Курочкин оставил в таком странном месте свой документ, открыл и уставился на фотографию Корневича. На какой-то момент Хрустов подумал, что спятил, что у него началось воспаление мозга от гематомы после неудачно приложенной к голове бутылки. Он на всякий случай вытащил из кармана фотографию со стенда и сравнил. Ему пришлось сесть на стол. Он ничего не понимал и через двадцать минут, когда в комнату ввалились сослуживцы, весело обсуждая достоинства и недостатки офицера пожарной службы – прапорщика Васнецовой, Хрустов громко поинтересовался, не видел ли кто сегодня Корневича. Наступила полнейшая тишина. Курочкин, с трудом подбирая слова, пытался рассказать про смерть майора, но Хрустов перебил:

– Да ладно вам, я с ним сегодня на службу ехал. Вот только что, час назад! Меня милиция задержала, а он поехал в контору. Сбежал он из больницы. Видок, конечно, не очень, но вполне живой.

– Мы же деньги с утра собираем на похороны. Полковник родственников ищет.

– Его ждет большой сюрприз, – заявил Хрустов. – Это я насчет родственников, – пояснил он в напряженные лица пятерых офицеров. – Вы знаете, как звали нашего Корневича? Со смеху можно помереть!

Никто не пожелал помирать со смеху. Все смотрели удивленно и сочувственно. Хрустова это разозлило.

– Откуда у тебя в бумагах его удостоверение? – ткнул Хрустов красной книжечкой в лицо Курочкину. Курочкин не верит, он смотрит, вытаращив глаза и пожимая плечами. – Кто выпотрошил мой стол?

Теперь все пялятся на стол Хрустова. Тоже таращат глаза и пожимают плечами. Еще час назад все было в порядке. Курочкин предложил позвонить старшему дежурному, он тут же и позвонит, вот прямо сейчас все и выяснит! Докладывая по форме невидимому подполковнику, вытянулся в струнку.

– Разрешите поинтересоваться? – Разрешили. Он поинтересовался, куда делись бумаги, пленки и личные вещи капитана Хрустова из его рабочего стола. Выслушивая ответ, сначала побледнел, уставившись на Хрустова, потом вспотел. – Так точно. Понял. Так точно. Слушаюсь.

Трубка опущена, Курочкин в крайней степени недоумения обходит Хрустова.

– Ну! – кричит тот. – В чем дело? Что тебе сказали? Что ты ходишь кругами?

– Сказали, – сглатывает напряжение Курочкин, отодвигаясь от Хрустова подальше, – что ты как бы умер. У тебя сердечный приступ был. Прямо здесь, в кабинете. Час назад. Умер ты, понимаешь? Вот твой стол и освободили, – он разводит руками.

В этом месте, несмотря на головокружение, Хрустов почувствовал отчетливо, спазмом – опасность.

– В этом вот кабинете, говоришь? – Он отступал к двери, промокла от пота рубашка на спине. – Час назад, да? Ну что ж, коллеги. Собирайте деньги на похороны. Я зайду через пару дней, проверю, – он еще раз внимательно осмотрел стол Курочкина и место, где лежало удостоверение Корневича. Если стать к столу спиной, можно засунуть в эти бумаги что угодно незаметно для тех, кто в комнате. – Так что работайте, работайте, – Хрустов вышел, прикрыл за собой дверь и постарался пройти по коридору как можно беспечней. Он поздоровался с кем-то за руку, внимательно при этом отслеживая все движения человека напротив, спокойно спустился по лестнице и вышел на улицу.

Добираясь до квартиры Корневича, Хрустов пытался обозначить хоть какую-нибудь логику происшедшего. Через полчаса он для себя установил, что Корневич пришел на работу, вошел в его кабинет и, почувствовав опасность, засунул свое удостоверение в бумаги на столе у двери. Два варианта, зачем он это сделал: не хотел, чтобы люди в комнате знали, кто он, либо подавал знак, что был в этом месте. Утром – в восемь тридцать, начало рабочего дня – стол Хрустова в полном порядке, то есть в полном рабочем беспорядке. Через два часа стол абсолютно пустой. А что, если Корневич попал сюда как раз в тот момент, когда стол потрошили? Логично. Все более-менее ясно, кроме основного: для чего объявлять о смерти капитана Хрустова и куда подевался Корневич?

«Что там было в моем столе? Две-три папки по текучке, отчеты по этому месяцу, две разработки на улучшение административных связей, талоны на бензин, так, стоп. Что было в ящиках? Пленки по слежке за Сусанной Ли. Одна… две? Кассеты от прослушки. Интересно, а стол Корневича в опечатанном кабинете пустой?»

Хрустов усмехнулся, представив себе, как выгребали из ящиков валяющиеся там в большом количестве «барбариски» – необходимая вещь, когда бросаешь курить.

Он открывал дверь Корневича отмычкой, хотя такую дверь запросто можно было выбить ногой. В прихожей, клацнув выключателем, Хрустов на некоторое время впал в состояние прострации: квартира по степени разорения была совершенно схожей с той, где он ночью смотрел крутую эротику. Шелестели от сквозняка свисающие до пола полосы обоев. Потерев как следует лицо ладонями, Хрустов прошелся по комнатам, заглянул в ванную, облил голову холодной водой. Стало лучше. Раскидывая ногами одежду и книги, нашел на полу телефон. Включил. Стал дозваниваться до справочной 03: он подумал, что Корневич мог просто потерять сознание на улице – с такой-то дыркой в груди! Нет, мужчина с огнестрельным ранением груди не поступал. Стиснул зубы и набрал номер городского морга. Еще четыре звонка. Выслушивая, во что одет разыскиваемый, который подходит по возрасту и описанию, он со странным чувством нереальности понял, что ему описывают пиджак Корневича и его, Хрустова, рубашку и трусы.

Встал, походил по комнате, всадил изо всей силы кулаком в стену свое отчаяние и злость. Выключил свет, лег на пол, подложив под голову валиком какую-то одежду, оберегая шишку от прикосновений, закрыл глаза и стал думать. Через час он заснул, и сон был легким, оздоравливающим. Еще через два часа Хрустов опять облился водой, провел не очень тщательный обыск на предмет оружия, но ничего не нашел, кроме большого охотничьего ножа, который Корневич хранил в кухонном столе. Голова перестала кружиться, шишка уменьшилась. Он набрал номер телефона соседки, у которой оставлял запасные ключи, и через десять минут выслушал ее завывания и причитания: итак, его квартира тоже разорена. Отставив в сторону визжащую трубку, вспоминал четверку в штатском. Потом успокаивал соседку, просил никуда не звонить – сам разберется. Потом звонил Вере и Сусанне Ли. Безрезультатно. «Сбежали лапочки, удрали быстро и спрятались, будем надеяться, хорошо. Вера, Верочка, что ж ты так перестаралась с бутылкой?» Перерыл то, что валялось на дне шкафа и на полу. Нашел чистую рубашку – велика, носки, трусы – вообще нет слов. Переоделся, побрился электробритвой, удивляясь странному стечению обстоятельств, вспомнил бреющегося у него утром Корневича, вздохнул, оглядывая себя напоследок в зеркале в коридоре, и поехал в морг.

Хирург Менцель должен был выйти на дежурство только на следующее утро, но к двеннадцати часам дня его нашли в институте, где он читал лекции, и хорошо поставленным голосом «попросили» срочно приехать в морг. Раздраженный Менцель в больнице сразу ринулся к кабинету главного врача и застал того в полной растерянности.

– Говорят, у тебя совершенно натурально потерялся труп? – почему-то шепотом спросил главный.

Менцель, написавший за утро семь объяснительных по исчезнувшему телу, только устало махнул рукой.

– Тут такое дело, – мялся главный, теребя дужку очков, – привезли три тела, у всех предварительный диагноз – сердечный приступ. Не нравится мне это.

– Одна организация, да?

Главврач кивнул.

– А по поверхностному осмотру?

– У двоих ничего. Никаких следов постороннего вмешательства. У третьего сквозное пулевое ранение.

– Обнаглели совсем, честное слово! – возбудился Менцель. – Я не буду писать сердечный приступ при пулевом ранении!

– Иди отсюда, – закрыл главный голову руками, – пиши что хочешь, я устал. Иди, пиши сердечные приступы двум другим, они как раз подходят! Одному лет двадцать, другому – не больше двадцати пяти. Самый возраст для скоротечных инфарктов.

– Почему я? – не уходил Менцель. – Кто настоял?

– Я настоял. Шесть хирургов в отделении. А с кем, кроме тебя, я могу говорить об этом?

– А завтра нельзя было?

– Нельзя. Два раза звонили, спрашивают, когда можно начать подготовку к похоронам.

– Это же черт знает что!

Менцель смерчем влетел в анатомическое отделение. Мытье рук его всегда успокаивало, но сейчас, устроившись поудобней у раковины, он почувствовал краем глаза какое-то движение на одном из столов, медленно оглянулся, смотрел несколько секунд на тело, накрытое простыней, и ехидно поздравил себя с нервным переутомлением.

Первая простыня сдернута. Молодое, отлично тренированное тело с наработанными мышцами. Вторая простыня. Еще одно весьма молодое тело. Мускулатура не наращивалась специально, но ноги сильные, а руки сухие. Занимался бегом. Ничего себе претенденты на инфаркт! Третья простыня. Голое тело на третьем столе стыдливо хватает простыню и закрывает свои причинные места. Менцель застывает на несколько секунд, не в силах отвести взгляд от захвативших простыню кистей рук, потом с исследовательским интересом склоняется над раной в груди, узнает ее и только после этого впивается глазами в лежащее перед ним лицо.

– Ага, – бормочет он, – Корневич, если не ошибаюсь?

– Александр Корневич де Валуа, – объявляет тело и садится.

У доктора от такого уточнения происходит легкое головокружение, вполне достаточное для того, чтобы нашарить за спиной стул и сесть.

Корневич слезает со стола, внимательно осматривает металлический сток, укутывается простыней и изучает набор инструментов на небольшом столике на колесах. Больше всего его восхищает медицинская электропила. Он осматривает и молодых людей, словно не веря, поворачивается к доктору, странным жестом римского патриция приглашая того в свидетели.

– Это мой сержант! А это мой младший лейтенант. Это мои ребята. Они что, мертвые?

Менцель кивает головой, потом разводит руками и пожимает плечами:

– Точный ответ я могу дать только после вскрытия. Вы, голубчик, меня отучите доверять поверхностному осмотру.

– Так. Где моя одежда? – Корневич заторопился.

– Должен вас огорчить, одежда ваша, в общем, разрезана. Навряд ли ее можно будет надеть.

– Какой идиот разрезал мою одежду?

– Вероятно, тот самый, который раздевал труп. То есть я хотел сказать, который думал, что он раздевает труп, а на самом деле… Санитар имеет право разрезать одежду, чтобы обнажить труп, если уже наступило трупное окоченение. Разрешите поинтересоваться, вас ничего не беспокоит?

– Абсолютно. Ребят жалко, ничего не понимаю. Отчего они умерли?

– Предварительный диагноз – сердечный приступ.

Корневич, не говоря ни слова, приподнял сначала сержанта, которому он совсем недавно отпускал звонкий щелбан, осмотрел спину, затылок. Потом младшего лейтенанта. Менцель присоединился к нему, осмотрел рот у каждого и глазные яблоки.

– Если хотите, – предложил хирург, – можете посмотреть на вскрытие. Откройте рот, высуньте язык. Закройте. Следите за моим пальцем. Вы все равно вроде как здесь уже живете. Заодно и выясним, что у них с сердцем.

– Стоп! – крикнул Корневич, наблюдая застывшим взглядом процес натягивания перчаток. – Моя подмышка!

– Желаете, чтобы я осмотрел вашу подмышку на предмет запаха?

– Нет. На предмет укола.

Менцель достал лупу. Включил операционную лампу. Потом они вдвоем с Корневичем склонились над сержантом.

– Знаете, уважаемый де Валуа, – пробормотал хирург, нашарив ручку и очертив место укола, – почему бы вам не воспользоваться одеждой, оставшейся от некоторых наших больных?

– От трупов, что ли? – Корневич перешел к младшему лейтенанту.

– Когда они в больницу поступили, были совершенно живы. Просто у меня такое чувство, что вам надо поторопиться.

– Мне тоже сделали укол под мышку, я потерял сознание. Почему они умерли, а я нет? Может, у меня тела много? На меня нужно было больше яда?

– Вы своего рода феномен. Опустите простыню, я вас послушаю. Потрясающе, просто потрясающе. Знаете что, сделайте мне приятное, де Валуа.

– Ладно. Можете меня обнюхать или исследовать. И где там одежда?

– Мне нужна ваша моча и кровь для анализа, еще несколько волосков, – Менцель дернул Корневича за волосы над ухом, тот не пошевелился, тогда Менцель ткнул в голое плечо пинцетом.

– Вы меня укололи, – спокойно заявил Корневич.

– И еще соскоб.

– Ладно. Скребите.

В широких со складками штанах, подвязанных скрученным бинтом, тяжелом свитере – желтые олени по синему полю – и в тапочках Корневич поднялся этажом выше сдать анализы. В кармане штанов лежала бумажка с домашним телефоном Менцеля, немного денег и то, что выпотрошили из одежды Корневича перед разрезанием: часы, ключи, ручка, грязный носовой платок. Майор с удивлением прочел записку, написанную от руки и засунутую в пакет с его вещами: «Хрустов В. С. 9-й отдел» – и забрал ее тоже.

Через двадцать пять минут он уже шлепал больничными тапочками к остановке у больницы. Впервые с того момента, как он первый раз умер, Корневич решил понаблюдать за своим телом. Он принюхивался, прислушивался, закрывал глаза и слушал себя изнутри, но заметить что-либо из ряда вон выходящее не мог. Если не считать странной слабости в ногах и головокружения. Но это ведь можно было объяснить усталостью и голодом. Уговаривая себя не спешить, спокойно дошлепал до своей разоренной квартиры, осмотрел ее, переоделся и равнодушно собрал в сумку необходимые вещи. Из валяющейся в кладовке сумки Сусанны Ли он взял прозрачный стеклянный шар с искусственным снегом и ушел к дому Хрустова. Там пришлось поработать найденной в подъезде проволочкой, дверь поддалась не сразу, но, распахнув ее, Корневич ощутил сильное нервное перевозбуждение. Ему так сильно захотелось вдруг заорать что есть мочи, что пришлось срочно идти в ванную обливать голову холодной водой.

Думалось в обысканной квартире плохо, а на лавочке во дворе хорошо. Внимательно осмотрев двор, Корневич вдохнул запах лета, рассмотрел цветущие желтыми цветами кусты, топнул ногой на подбиравшихся к нему голубей и вспомнил, что в его вещах из морга не было ни фотографий Сусанны Ли, ни денег. Фотографии фарфоровой куколки он носил всегда с собой, денег было немного, но обида от этого не пропала. Корневич брезгливо дернул губой и даже рассердился. Это дало неожиданный толчок его мыслям: он решил найти выход из ситуации. И для начала поставил перед собой конкретную задачу: прямо тут, сидя на лавочке во дворе дома Хрустова, вспомнить ход событий и попытаться найти место отсидки, чтобы все проанализировать. В какой-то момент он представил, как где-то по городу бродит неприкаянный Хрустов, может быть, в это время он сидит во дворе его дома и пытается найти убежище. Корневич уселся поудобней, закрыл глаза и минут десять расслабленно думал. После этого встал, потянулся и поехал в квартиру Сусанны Ли.

Он постоял несколько секунд, осматривая хорошо укрепленную дверь, и поднялся этажом выше. Девочка из квартиры сверху, голенастая, лохматая и подозрительная, выслушала его с ехидной усмешкой. Корневич грустно сообщил, что он дядя Сонечки, что приехал из провинции, что Сонечка ему звонила и сказала, что у девочки с верхнего этажа есть ключ от ее квартиры, если они не увидятся.

– Какая еще Сонечка? – прищурилась вредная девчонка на его тапочки.

– Это я так Сусанночку зову, она мне сказала, что ты ходишь к ней на пианино заниматься. Сусанна Глебовна Ли, моя племянница.

– На фортепьяно! – фыркнула девчонка и протянула ключи.

Корневич открыл замки, оглядел лестничную клетку и потянул дверь на себя, ожидая уже знакомых последствий профессионального обыска. Он неуверенно шагнул в темный коридор и уперся в дуло пистолета, который держал Хрустов.

Через полчаса, устроившись с необычайным комфортом в нетронутой квартире Сусанны Ли, Корневич рассказал, как он в очередной раз умер, а Хрустов – как он пробрался в квартиру через курятник во дворе, потом по балконам. Они оба от усталости еле ворочали языками, но радостное возбуждение от встречи не давало задремать. Хрустов сказал, что он был в квартире Веры – она тоже нетронута. Корневич показал бумажку из морга. Тогда Хрустов заявил, что он тоже теперь вроде как умер, а Корневич возмутился: это он умер за него! Хрустов повел Корневича в кухню, присел у длинного выступа из коридора, который, по мнению Корневича, мог быть вентиляционной шахтой во всю высоту дома, чем-то щелкнул и приоткрыл совершенно незаметную дверцу: тонкая фанера, оклеенная такими же, как в кухне, обоями. Они осмотрели темное пространство небольшого убежища, мягкий стул и бутылку с минеральной водой.

– Я не помещусь, – вздохнул Корневич.

– А стоя? – прикинул Хрустов.

Договорились скоропалительных выводов не делать, а поспать по очереди. Потом – полная разработка по имеющимся фактам, потом – анализ и предположения. Бросили жребий. Первым спал Хрустов. Он посоветовал Корневичу не терять времени зря, а посмотреть видик. И Корневич три часа смотрел мультфильмы про несчастного кота и обаятельнейшего мыша.

Разработка предполагаемой версии проходила глубокой ночью. Корневич полулежал в кресле, закрыв глаза, а Хрустов мерил комнату шагами. На одном носке у него была дырка, и выглядывающая оттуда пятка каждый раз, как только Корневич приоткрывал глаза, раздражала его до невозможности.

Никаких сомнений в том, что все неприятности последних двух дней намертво связаны с двумя женщинами, не было. Корневич предложил не надеяться на то, что подруги сбежали и спрятались, а выстраивать версию, полагая, что они уже ликвидированы. Спасать, так сказать, свою шкуру. Хрустов оптимизма по поводу возможности спасения собственной шкуры не разделял. Так же, как и пессимизма по поводу смерти Сусанны и Веры.

– Ты слишком уверен в непобедимости конторы. А ведь там работают такие же люди, как мы. Давай исходить из этого. Такие же, если не глупей, я ведь считаю себя достаточно образованным и умным человеком, покажи мне кого-нибудь из нашего отделения, кто мог бы сказать такое про себя. – Корневич в очередной раз пронаблюдал за мелькающей в дыре пяткой, вздохнул и закрыл глаза. – Сними носки.

– Я не могу даже представить, как можно избежать приговора конторы. – Хрустов послушно стянул носки и пожал плечами. – Сначала нужно попытаться понять, во что конкретно мы влипли. Исходя из этого…

– Неправильно, – перебил его Корневич, – сначала, не обращая внимания на обстоятельства, поставим перед собой абстрактную задачу. Я приговорен. Ты приговорен. Не по умыслу, не по предательству, а просто потому, что случайно сунули нос туда, куда нельзя было совать. Единственный способ остаться в живых – это шантаж. Сделать вид, что мы в курсе да еще владеем информацией особой важности.

– Что это за информация особой важности? – подозрительно спросил Хрустов.

– Да понятия не имею! Меня привезла в морг машина «Санитарной службы». Слыхал про такую? И я нет.

– Выснить, что это за санитарная служба? – оживился Хрустов.

– Дурак, – устало сказал Корневич. – На кой черт тебе тормошить гробовщиков? Это отдельная структура, так же, как мы, получает приказ, работает, отчитывается.

– Тогда кого вообще мы можем, как ты говоришь, шантажировать, если даже не знаем, за что нас пытаются ликвидировать?!

– Это уже вопрос по существу. Отвечаю. Кого именно, определяем методом тыка. А что нам терять? – повысил голос Корневич, стараясь погасить злость и недоумение Хрустова.

– Даже метод тыка, – перешел на шепот Хрустов, – должен иметь хотя бы какие-то предположительные границы! Мы не можем тыкать в тридцать два отдела Конторы!

– В тридцать два и не надо. Ну-ка припомни, кто примчался к этому дому, когда было получено сообщение о смерти шведа Шкубера? – Корневич постучал ладонью по подлокотнику кресла.

– Наш полковник, – неуверенно стал загибать пальцы Хрустов, – потом этот, из милиции из отдела убийств…

– А на чем приехал наш полковник? – вкрадчиво поинтересовался Корневич.

– «Волга» начальника по контрразведке. В машине было четверо.

– А ты говоришь – тридцать два! – Корневич стукнул себя по колену и встал. – Трое, всего трое. Одевайся.

– Трое? – Хрустов неуверенно натягивал носки.

– Водитель! – назидательно объяснил Корневич. – Да включи ты мозги! Водитель и еще трое были в машине, которая приехала к платной московской шлюшке сразу же после смерти ее клиента иностранца! Кто был в машине? Заместитель начальника по контрразведке, наш начальник и еще? Кто еще?

– Я не видел, – оживился Хрустов, – но ты молодец, только сейчас я понял, как это действительно странно. Такой странный набор желающих разобраться в заурядной ситуации.

Они звонили из автомата в переулке. Предварительно не репетируя, Корневич дождался, когда дежурный соединит его с приемной начальника по контрразведке, представился и, медленно цедя слова сквозь стиснутые волнением зубы, сообщил, что ему известно местонахождение разыскиваемых женщин и он имеет собственную разработку по данному делу.

– Какому делу? – потряс его за плечи Хрустов, когда сразу после своих слов Корневич повесил трубку.

– Пока не знаю. Не мешай. Нервничаю, – он набирал номер своего отдела. Повторил почти все дословно. Повесил трубку без предупреждения. Они потоптались, отслеживая секунды.

– Осталось не больше двух минут, – Хрустов осматривал пустынную улицу, жидкий свет фонарей и прикидывал, как будут они лежать здесь на асфальте, располосованные очередями из проезжающей мимо машины. – Одна и сорок, они уже едут, если едут.

Корневич опять набрал номер отдела контрразведки. Как только назвал свое имя, пискнул зуммер, Корневич знал этот звук – срочное соединение по коду, в данный момент в код было объявлено его имя. Треск, странные помехи и спокойный голос: «Ваши условия. Как с вами связаться?»

– Завтра, – сказал Корневич, повесил трубку, повернулся к совершенно замерзшему в эту теплую летнюю ночь Хрустову и показал большой палец.

– Уходим, – Хрустов потащил майора за рукав.

– Двадцать секунд! – Тот торопливо крутил диск, набирая второй номер.

Он потратил эти двадцать секунд с пользой: исключил возможного противника и выслушал отработанный мат, как только произнес свое имя. Ему сообщили, что майор Корневич умер, а та сука, которая…

Они побежали за ближайшую пятиэтажку, Корневич упал и расшиб коленку. Хрустов тащил его, ухватив под мышки, Корневич отталкивался здоровой ногой. Они заползли в щель между гаражами и смотрели из-за кустов, как по дороге медленно катит желтый фургон с мигалкой и синей надписью на боку. У телефонной будки фургон притормозил и покатил дальше.

– А вот интересно, – сел на землю рядом с Корневичем Хрустов, – пристрелили бы тебя сейчас, к примеру, что тогда? Пришел бы ты завтра с утречка с бутылкой пива?

– Не пристрелили бы. Усыпляющий шприц с ампулой, это да. Это я еще могу как профессионал предположить. Я же теперь нужен живой.

– Ну как же я забыл, – разошелся Хрустов, – мы же теперь имеем собственную разработку и где-то прячем женщин!

В шесть утра майор Корневич и капитан Хрустов, посетив ванную и туалет в порядке субординации, оделись и напоследок придирчиво осмотрели друг друга. Видок у обоих был ужасный: после звонков из автомата на улице поспать так и не удалось, хотя Корневич, исследовав содержимое аптечки в ванной, предложил Хрустову отличное снотворное. Хрустов предпочел маленькую бутылку виски с устрашающей надписью на английском. В семь тридцать Хрустов сидел в припаркованной к обочине машине напротив Конторы и слушал, как потрескивает микрофон. Корневич понес на себе в Контору прослушку. Хрустов слышал разговор, натужное, с хрипом дыхание Корневича. Он замер и приготовился к худшему, но кто-то там, за стенами Конторы сказал «чисто, пройдите в кабинет».

В кабинете было двое.

– Слушаем вас, – сказал высокий и лысый человек за столом.

Корневич оглянулся, выбрал стул подальше от сидящего, уселся с комфортом и извинился:

– Прошу прощения. Я сяду. Поскольку вы в штатском, я не могу определить ваше звание. Если вы старше меня по чину, тогда примите извинения. Если младше, прикажите подать кофе. Плохо спал.

– Вы майор Корневич, девятый отдел, – второй ходил медленно по кабинету, заложив руки за спину. – По заключению врача второй день как мертвы. Вам кофе с сахаром?

– Специфика работы, – пожал плечами Корневич. – Я хотел уйти вчистую. С сахаром. Сами понимаете, как можно уйти из нашей Конторы. Только посмертно. А потом передумал. Вы же без меня никогда в этой шараде не разберетесь. И присягал Родине, опять же.

– Патриотизм и долг дело святое, – прогуливающийся по кабинету задержался на секунду и впился глазами в глаза Корневича, – но что-то мне подсказывает, что в вас победила меркантильность.

Корневич немного растерялся. Он почувствовал, что это стало заметно по его лицу, и выдавил неуверенную улыбку.

– Ну, вы уж скажете! – Он расслабился и дал себе на получение необходимой информации три минуты. – Я человек чести. Я пришел к вам сам.

– Потому что без нас вы ничего никогда не сделаете, майор, – вкрадчиво сообщил сидящий за столом. И Корневич вдруг почувствовал, что тот с трудом сдерживается. Второй человек дал сидящему знак замолчать.

– Ваши предложения? – спросил он, опять остановившись рядом.

– Я в Конторе шестнадцать лет. Ни одного нарекания. Я хочу сам вести это дело. Официально. С теми людьми, которых подберу сам. Прекратите ликвидации.

Двое посмотрели друг на друга, словно им рассказали старый смешной анекдот, но конец скомкали.

– Какое дело? – шепотом, склонившись к сидящему Корневичу, спросил один. А второй не выдержал, стукнул по столу и заорал:

– Где клише?! Или ты скажешь, где клише, ублюдок, или я тебя пристрелю прямо здесь!

– Позвольте заметить, – сообщил мгновенно успокоившийся Корневич, – что употребление вами слова «ублюдок» абсолютно необоснованно…

И, внимательно глядя в оторопевшие лица, Корневич провел небольшую лекцию о своих предках, начав, естественно, с того, который воевал в войсках Наполеона. Доказывая, что он, Корневич, никакого отношения к незаконнорожденным не имеет – «а ведь именно это и обозначает произнесенное вами ругательство!», – он не забыл отметить и про важную приставку де Валуа, настоятельно требуя в дальнейшем произносить его фамилию правильно, без сокращений. А что касается того, чтобы пристрелить прямо здесь, как бы это правильно выразить…

– Короче, – подвел он итог, осматривая поглупевшие лица и приоткрытые рты, – этот номер со мной не проходит. Почитайте заключение о моей смерти. Да-да, товарищи. Огнестрельное ранение. Ну и что? Давайте работать. Время, товарищи! Я перезвоню через час и определю план действий, а вы подыщите мне и моему заместителю кабинет и подберите технолога по хлопку, самого лучшего. Да, совсем забыл сказать про моего заместителя. Я беру Хрустова, капитана девятого отдела, да вы, наверное, в курсе. Вижу по вашим лицам, что хотите что-то сказать. Не утруждайте себя. Соболезнования не принимаются. Он абсолютно жив и здоров, не напрягайтесь.

– А сержант… Ваш сержант?

Корневич даже не оглянулся посмотреть, кто это спрашивает. Он медленно – победителем шел к двери.

– Чем меньше людей в этом деле, тем лучше. Достаточно будет Хрустова и технолога. Больше никого не надо. Сержанта и младшего лейтенанта можете похоронить.

Глядя на закрывающуюся дверь, двое в комнате достали платки и вытерли особо вспотевшие места на лицах.

– Ты нервничаешь, кричишь и неправильно себя ведешь, – заметил один.

– Да ладно, – махнул рукой другой, – он в курсе, он же потребовал технолога по хлопку!

– Слышал, как я потребовал технолога по хлопку? – спросил гордый Корневич в машине.

– Пристрелят нас, ох пристрелят! – Хрустов, скривившись, наблюдал, как майор расстегнул рубашку, отклеил небольшой пластырь на ране на груди и медленным движением вытащил из подтекающего сукровицей углубления раны крошечный микрофон с проводком.

– Не пристрелят, пока у них нет клише, – дырка на груди залепливается пластырем, микрофон Корневич кладет в «бардачок» машины к магнитофону.

– И у нас нет клише! Что вообще за мура такая? Ты связал их слово с нашей информацией о знакомстве Сусанны Ли с хлопковиками из Америки. Вывернулся, угадал. А что дальше? Почему это контрразведка раскручивает операцию фальшивомонетчиков, да еще попутно ликвидирует свидетелей? Не нравится мне это. Пристрелят нас.

– Я думал об этом, пока спускался по лестнице вниз. Длинный такой спуск, длиной в несколько седых волос. Допустим, что я… что мы угадали и при расследовании дела фальшивомонетчиков кто-то из их отдела действительно стал убирать всех случайных свидетелей. Почему?

– Я не знаю, – нервничал Хрустов, – может, он сам украл чего, а может, мы копнули дело государственной важности. Я с этой государственной важностью всегда путаюсь. Иногда такая мура попадает под определение. Наш Кучер, говорят, – Хрустов показал пальцем вверх, – на ладан дышит, его кукловоды уже сматывают ниточки и убирают сцену. Кто его сменит? Хорошо бы заранее угадать, что будет государственно важным на следующей неделе.

– Не отвлекайся. Думай про дело, а не про политику. Завтра дадут кабинет, сядем мы в нем и потребуем факты для анализа. Все и поймем!

Мечте Корневича про кабинет и про поданные по первому требованию документы с фактами не дано было осуществиться. В семь часов утра на следующий день в квартире Сусанны Ли раздался телефонный звонок. Хрустов спал, после усталости и напряжения последних дней он цеплялся за сон, игнорируя звонок. А Корневич не спал всю ночь, он и взял трубку после шестого звонка. Ему сказали записать номер, по которому можно в любое время вызвать технолога. Ему сказали, что возникли осложнения. Поэтому надо законсервировать программу на некоторое время и подождать, пока все определится. Если хлопковики из Штатов приедут вовремя – сопровождать, наблюдать, все требования выполнять и, естественно, иметь при себе клише. Если хлопковики не приедут вообще, тогда будет либо кабинет с заместителем и кофе с сахаром, либо демонстрационно-показательный судебный процесс. То есть в случае благоприятного исхода он, майор Корневич, сам решит, как обойтись без представителей иностранной державы силами собственных технологов, при наличии, опять же, клише. В случае неблагоприятного – как ему выйти с честью из обвинения в организации банды фальшивомонетчиков.

Корневич в трубку не проронил ни слова, а когда ее положил, сообщил Хрустову:

– Они знают, что мы в этой квартире. Они говорят, что в деле возникли осложнения.

– А мы тут при чем? – зевал Хрустов.

– А при том, что по результатам этих осложнений мы будем либо руководить какой-то грандиозной аферой, затеянной нашей Конторой, либо сидеть в тюрьме за все, что было ею по этой афере напортачено ранее! Мы вовремя пришли, здрасьте, хотим кабинет!

В дверь позвонили. Корневич рассматривал курьера в «глазок» минут пять.

– Принесли информацию по осложнениям, – он бросил на кровать к Хрустову пакет.

Из надорванного пакета на белейшие простыни выпали фотографии. Породистое лицо классического еврея, с которого вполне можно было лепить и вечного жида, и утомленного великими генами Спасителя. Корневич и Хрустов, передавая друг другу фотографии и два листа с донесениями – копии, за час их почти выучили наизусть, но не поняли, каким боком это относится к делу. Конечно, еврей был не дурак, как и полагается еврею-адвокату. Более того, и Корневич и Хрустов знали понаслышке, что отдел по валютным операциям пасет этого Давида Капапорта уже почти год, надеясь на полную конфискацию собранных Капапортом «денежных знаков иностранного государства США – американских долларов», потому что собрано было им ни много и ни мало – ровно на миллион. Его пасли последнюю неделю более двенадцати человек – самая многочисленная слежка за всю историю Конторы по частному гражданскому лицу, потому что Капапорт везде и всюду объявлял, что как только он соберет этот самый миллион, так и уедет в Америку. Читая первое донесение, Корневич и Хрустов оценили тонкий юмор еврея: ему, можно сказать, только в силу этих наглых заявлений и дали с первого раза разрешение на выезд. Надеясь на задержание и обыск в аэропорту. Там бы его, тепленького и богатенького, задержали бы запросто, да еще и с деньгами, потому что многочисленные обыски на квартире Капапорта ничего не дали, а валюту адвокат скупал активно, и все свои ценности – мебель, картины, драгоценности – продавал.

По второму донесению стало ясно, каким образом адвокат обвел вокруг пальца Контору. За неделю до отъезда он пригласил к себе домой в гости представителя посольства США, с которым ранее несколько раз встречался в ресторанах и театрах, так что встреча эта, на которую посол прибыл налегке – вышел из машины с пустыми руками, – не вызвала недоумения. Три часа представитель посольства и Капапорт провели в квартире, три часа они вели светскую беседу и во что-то играли – бесконечное повторение цифр и букв, но больше цифр. Слежка записала, что это, вероятно, было лото. Человек из посольства ушел из квартиры так же, как и пришел, – с пустыми руками, это важно для дальнейшей трактовки событий.

В аэропорт адвоката провожали три машины Конторы, под завязку набитые трясущимися от азарта комитетчиками. Уезжал адвокат без вещей – так, один «дипломат», который сразу своими размерами огорчил слежку – не поместится в такой миллион долларов сотенными. Тем не менее и к стойке регистрации Капапорт подошел только с этим «дипломатом». Когда же перешли к осмотру багажа, то внутренность этого «дипломата» разочаровала до шока: необходимый набор вещей в дорогу. И все. Никаких долларов. Комитетчики метались по аэропорту и обыскали дополнительно всех тех пассажиров рейса Москва—Нью-Йорк, обыскивать которых было можно. Как на грех, дипломатическую почту этим рейсом не везли, никто не отправлялся по линии посольства, и пенять на недозволенность осмотра было нельзя. Придраться было не к чему, хотя Капапорта и подвергли унизительному досмотру два раза. Он все перенес стойко, даже, можно сказать, с юмором. Уверял, что в его задницу даже очень дорогих бриллиантов на миллион долларов все равно не поместится. Так и улетел. Что же нашли обезумевшие от проваленной операции комитетчики в квартире адвоката после его отъезда? Большую кучу пепла на подносе посередине совершенно пустой комнаты – два стула и все. По факту проведенного анализа пепел представлял собой сожженные доллары. Адвокат сжег весь свой миллион. В присутствии представителя американского посольства. Этот самый представитель, судя по материалам записи прослушки, тщательным образом записал все номера сожженных купюр. И серии. И года выпуска. Только диктовал Капапорт по две цифры. Так и было записано в донесении: «…в силу необычайной изворотливости адвокат Д. Капапорт ввел в заблуждение представителей органов тем, что называл цифры только попарно, а если в номере купюры было нечетное число цифр, то последнюю называл одной цифрой. Также трудно было предположить, что указывается какой-то год, потому что и год разделялся на две части. К примеру, девятнадцать… восемьдесят один… и так далее. Этими своими действиями гражданин Д. Капапорт умышленно ввел в заблуждение работников органов, используя традиционный подход к подобному словесному выражению набора цифр, как это происходит при игре в лото. Просим учесть и возникающие пять раз по ходу диктовки заявления, типа: я закончил».

– Что это за бред? – не выдержал Хрустов. – Я от донесений тупею. Ну сжег он деньги, и что?

– Он прилетел в Америку, пошел в консульство и предъявил подписанный представителем американского посольства список с номерами всех сожженных купюр. Таким образом, выезжая с пустыми руками, он получил деньги там.

– Ну молодец еврей! А почему тебе по телефону сказали, что это создает для нас осложнения? Это осложнения для отдела по борьбе с валютными нарушениями!

– Этого я еще не знаю. Но, как ты сам понимаешь, я должен скрывать, что не знаю. Значит, как мне сказали? Либо дождаться хлопковиков и слиться с ними, имея при себе клише, либо пойти под статью как главное прикрытие банды фальшивомонетчиков. И этот выбор зависит от того, как повернется дело с этим адвокатом, который в данный момент, вероятно, оформляет счет в банке. Вопросы: при чем здесь конкретно этот адвокат и, конечно, где клише? Ну что, капитан, обыщем эту квартиру аккуратно, потом квартиру подружки Веры и начнем искать наших девочек? До приезда хлопковиков полтора месяца.

– А эта фотография не к адвокату, – протянул Хрустов снимок. Плохо сделанный, с оперативной разметкой. Крупным планом два мертвых лица. Рядом друг с другом и на траве. Одно лицо весьма интеллигентное, можно сказать, даже сделав скидку на качество оперативной съемки, холеное лицо с мерзейшими тонкими усиками. Другое – не отягощено интеллектом, голова бритая, нос плохо сросшийся после перелома, тяжелая челюсть.

Корневич пошел звонить.

– Я получил пакет, – сказал он в трубку строго. – Все ясно, только вот по поводу фотографии, не относящейся к делу, есть вопросы.

– Зачем убили Мосла? – спросили его с обидой. – Он ведь стометровку брал за десять и три! И ядро метал. Кто теперь поедет на городские сборы?

– А второй кто? – стараясь не терять строгости в голосе, спросил Корневич.

– Выясняем.

Корневич положил трубку и сообщил Хрустову, что обыск откладывается. Он приказал быстро одеться, захватил фотографию убитого Мосла и неизвестного, но на улице передумал.

– Ты вот что, – ткнул он Хрустова пальцем в грудь, – я займусь квартирами, а ты возьми этих на себя. – Хрустов взял протянутую фотографию. – Езжай в отдел. Двадцать первый отдел, запомнил? Это двумя этажами выше. Вытащи все на этого мужика, выясни ненавязчиво, где их убили, и докладывай. Я думаю, что этот с квадратной мордой следил за Ли и Царевой, он убит, женщины спрятались. А теперь меня из двадцать первого отдела спрашивают, зачем я его убил, понимаешь?

– Нет, – честно покачал головой Хрустов. Он действительно ничего не понимал.

– Они думают, что у меня и женщины, и клише. Что я убрал этого Мосла и спрятал женщин, понимаешь?

– Стой, – задержал Хрустов Корневича уже повернувшегося, чтобы уйти. – Ты не убивал Мосла и не прятал женщин?

– Кончай, капитан!

– А тогда кто это сделал?!

Лев . Мощь, внутренняя сила и категорическая неприспосабливаемость. Территорию обитания (привязанности, увлечения, критерии и нормы жизни) определяет раз и навсегда, любые посягательства на нее воспринимает как сигнал к войне, ненавидит долго и неистово, но прощенному гарантируется «потеря памяти» по поводу его «плохого поступка». Любое увлечение или дело доводит в своей исполнительности до абсурда, препятствия преодолевает с исступленным страданием, потому что весьма ленив. Это тип мужчины очень удобного для отдыха, спокойного благополучия и флирта. В лачуге или на троне Лев – истинный царь, который в своем исступленном желании властвовать настолько могуществен, насколько и беззащитен. Он вредит себе подозрительностью, ревностью, маниакально вопринимая любой контакт с людьми как попытку посягнуть на его территорию. Поэтому почти все Львы одиноки. Они не имеют друзей. Вариант с Плакальщицами категорически опасен для обоих. Утешительницы подбираются трудно и болезненно: Лев – однолюб. Энергетически – нейтрален. В сексуальных играх – экспериментатор.

– Я больше не могу! Я больше не могу… Я не могу больше, не могу и не могу! – подвывает Су совсем рядом, но я ее не вижу. Я лежу в высокой траве и слушаю шорох совершенно другой жизни. Муравей тащит дохлую осу. Он тащит ее, пятясь задом. Я мешаю. Он пытается драться одной лапой с травинкой, которой я отнимаю осу. Высохшие крылья осы шуршат по длинному стеблю, для меня – травинки, для него – переправы.

Сегодня после завтрака, устав от переживаний и закрепления золотых пластинок, мы решили пойти прогуляться. Мы пошли через кладбище, потом через поле, потом, словно обезумев в попытке уйти куда-нибудь подальше, шли и шли, не глядя. Стало садиться солнце, невдалеке послышался шум поездов, мы были одни, совсем одни! Я подумала, что больше ничего не будет, вообще никого и никогда – только я и Су будем идти через траву и цветы к залитому закатом небу. Мне стало от этой мысли немного тревожно. Су запыхалась. Мы упали в траву. Рядом была насыпь и рельсы вверху, но никто не ехал к нам в ярких вагончиках с ревом и грохотом одинокого поезда. Су боялась долго находиться в траве, она начинала чесаться, ругаться и стонать. Она отползла от меня, и я слышала только, как, сопя от напряжения, она выдирается из зарослей репейника.

– Я не могу больше, я не могу больше-э-э…

Устала, бедненькая, ноет все тише и тише. Пойти посмотреть, чего она не может? Или спросить?

– Чего ты не можешь? – вяло интересуюсь я и слышу, как Су ползет ко мне по траве. Сначала она прижимает к земле особенно пышные соцветия пижмы и высокую траву, прокладывая дорогу, потом ползет, и вид у нее совершенно безумный. Нет, она категорически не приспособлена к туристическим удовольствиям.

– Я больше не могу видеть дохлых мужиков! – шепчет она мне в лицо, покачиваясь туда-сюда на четвереньках. – Я больше совершенно не могу их видеть!

– Где? – спрашиваю я. – Где ты не можешь их видеть?

– Нигде! – кричит Су, опускает голову и хнычет.

– Ты устала. Посиди или полежи. Знаешь, а в книжке, которую я перевожу, мужчины поделены на категории определенных зверей. Есть мужчины-Львы, есть Змеи и Хорьки. Вот, например, мужчины-Лисы, как я помню, предельно извращены.

Су начинает дышать ровнее, но с колен не встает. Так и стоит на четвереньках, упершись ладонями в примятую траву.

– А наш попутчик, которого ты обозвала Аристократом, он кто, по-твоему? – интересуется она.

– Трудно сказать. Скорее всего он как раз и может быть мужчиной-Лисом.

– А Киллер?

– Хорек, – повышаю я голос, но, подумав, ругаю себя за предвзятость. Что-то ведь было в нем от воина, хотя и достаточно примитивного. – Нет, скорее он – Орел. Стервятник!

– Хорек или Орел, все равно он уже дохлый! – заявляет Су. – И Лисица-Аристократ тоже дохлый. Они оба лежат вон там, за кустиками. Я больше не могу видеть мертвых мужиков. За последние дни я чувствую себя заблудившейся в пейзаже после битвы!

Я не сразу реагирую на ее слова. Я некоторое время обдумываю, может ли это быть очередной фантазией? Потом встаю, бегу к «кустикам», которые оказываются зарослями репейника, и чуть не спотыкаюсь о сплетенные тела Киллера и Аристократа.

Они лежат, скатившись с насыпи, обняв друг друга предсмертной судорогой, переплетя ноги и вцепившись руками, с искаженными лицами, и, даже не трогая их, я понимаю, что оба мертвы. У Аристократа видна рана на затылке, а у Киллера прокушена рука, которая подобралась совсем близко к лицу противника. Больше ран и крови нет, в мощные вздутия мышц полуголого – черная открытая майка – Киллера вдавились камушки гравия с насыпи. Подумав, я ощупываю его щиколотку – ничего, другая нога где-то под противником, в жизни не прикоснусь к этому застывшему танцу смерти! Но рука уже трогает Аристократа за плечо, и он неожиданно легко отваливается, уложившись на спину, смотрит застывшими глазами в небо. Я поднимаю штанину на другой ноге Киллера и забираю тяжелый пистолет.

– Что ты делаешь? – шепчет Су, она подошла сзади.

– Не знаю. Через какое время у трупа проходит окоченение?

– Откуда я знаю?! Я училась на медсестру, а не на патологоанатома! Зачем тебе оружие? Брось сейчас же!

– Застрелюсь, когда станет совсем смешно. И не ори на меня!

Освобожденная рука Киллера вдруг на наших глазах двигается: из-под раскрытой ладони выкатился неустойчивый камушек, и все тело слегка сползло вниз. Я умом понимаю, что это просто шутки рельефа местности, но тело действует само: мы с Су взвизгиваем и бросаемся бежать.

Нам казалось, что мы бежим туда, откуда пришли. Мы страшно удивились, споткнувшись о шпалы: мы ни разу не переходили через рельсы. Стало совсем темно. Су тихонько заплакала, так странно – без своих захлебываний, я устало махнула рукой:

– Прекрати, потерпи немного. Не раскисай. Пойдем по шпалам, куда-нибудь придем.

– А куда нам надо прийти? Вера, подожди, я все время спотыкаюсь. У меня отпоролись штанины, что ли?

Как же, ее джинсы в обтяжку – два сантиметра до косточки на щиколотке.

– Вера, как ты думаешь, это я?

– Что значит – ты? Ты здесь ни при чем. Они, наверное, дрались в тамбуре, потом вывалились из вагона. Не рассчитал Аристократ дозу снотворного, это точно, не рассчитал.

– Да нет же, я тебя спрашиваю – это я или не я вообще! Со мной что-то происходит, – она всхлипывает сзади.

– Конечно, происходит. Как это – с тобой и вдруг ничего не происходит?

– Вера, у меня туфли спадают. Слышишь?

– Какие туфли?

– Мои любимые лаковые туфли. Смотри: шарк… шарк… Видишь? Ну мои, с бантиком. А штанины я уже подвернула, уже не мешают. И вообще мне все как-то странно.

Я пропускаю Су вперед, застываю на месте и хватаю себя за горло рукой, чтобы не заорать: Су как раз достает мне до плеча. Это существо идет по шпалам, шаркая туфлями, которые с нее спадают, кофта закрывает ее ноги почти до колен, она действительно подвернула штанины! Я не выдерживаю, другой рукой оттаскиваю свою скрюченную руку от горла и кричу. Что есть мочи. Сначала получилось громко, а потом я перешла на шипение.

– Су!..

Она остановилась, она подходит ко мне, становится на цыпочки, я вижу глаза Су, ее губы, она смотрит вопросительно.

– Су, скажи что-нибудь!

– Я тебе уже полчаса твержу, что у меня туфли спадают, а ты… А почему шепотом, – она оглядывается.

– Голос сорвала… когда испугалась.

Су уходит вперед, а я не могу двинуться с места, я приросла к шпале. Я уже не вижу ее, испуга нет, какой-то полный ступор и отсутствие ощущений. Наверное, за последние дни я полностью истребовала свой запас удивления.

Так, спокойно. Должно быть какое-то объяснение этому. Чему – этому? А если все не так, как я вижу, если это я вырастаю, я вытягиваюсь тонкой струйкой бессмысленной жизни в небо?! Я поднимаю руки вверх и шевелю пальцами. Нет, провода еще не сшибаю. И туфли у нее, опять же, шаркают. Ведь шаркают же, я слышу, где-то далеко-далеко впереди. Я вдруг представляю, как Су начинает уменьшаться с каждым шагом на сантиметр, вот она запуталась в одежде, вот выползла из нее крошечным насекомым…

Я кричу и бегу вперед, я прошу, чтобы она подождала.

Впереди показались огни станции.

Мы долго брели вдоль товарного состава, его вагоны все не кончались, в какой-то момент я почувствовала, что если немедленно не сяду, то упаду. Состав кончился неожиданно, в глаза ударило светом. Огромное здание станции с фантастической статуей понурого мужика у входа. Недалеко от него стояла урна, там что-то подожгли, и мужчина-статуя стоял, сложив руки внизу живота, и смотрел в урну.

– Этот памятник рядом с урной удивительно иллюстрирует повсеместное крушение идей, – раздался голос рядом, я вздрогнула и еще с минуту не могла рассмотреть стоявшего против света говорившего. Фонарь подсвечивал его всклокоченные волосы и отсвечивал проблеском в дужке очков. – А в туалет лучше не ходить, там темно и можно провалиться. Пусть девочка присядет где-нибудь здесь.

Мужчина затягивается, тлеет огонек сигареты, я привыкаю к потемкам и к свету фонаря в лицо, я ничего не понимаю про девочку, он кивает на Су. Су переступает с ноги на ногу и сообщает, что хочет писать. Она заходит за статую и журчит, невидимая в темноте.

– Я как раз вам говорил, что именно эта урна у ног вождя символизирует…

– А где здесь можно чего-нибудь попить? Сидя, – уточняю я.

– Это пожалуйста, это конечно, – засуетился мужчина, – правда, все уже закрыто, если не побрезгуете, прошу за мой столик. Я, собственно, здесь в ресторане сижу. Вы с поезда? Сколько у вас стоянка? Проходите, прошу. Я иногда хожу сюда в ресторан, здесь есть водка и коньяк бывает. Вы с московского поезда? Прошу! – Он потрусил впереди, показывая дорогу. Здание вокзала поражало размерами, высоченным потолком с куполом, а в ресторане в глаза ударила ярким стеклянным светом огромная люстра, мы зажмурились и скривились: пахло жареной рыбой.

– Вы с дочкой отдыхали? Или лечились на юге? – нам предлагают сесть и услужливо придвигают стулья. На столике стоят графинчик с коньяком и тарелка с остатками еды. – А я, можно сказать, местная достопримечательность. Я Поэт.

Я боюсь смотреть на Су. Она сползает со стула, подходит к свободному столику и приносит оттуда два бокала. Мы разливаем коньяк из графинчика, Су чокается со мной и говорит шепотом: «Ну что, расслабимся?» Я киваю, но смотреть на нее боюсь. Я смотрю на Поэта, он вытаращил глаза и открыл рот, наблюдая, как мы, скривившись, глотаем коньяк.

– Все будет хорошо, – говорю я сама себе, – все должно быть хорошо! – Мне сразу стало лучше. Я перестала трястись.

Поэт уронил вилку и полез под стол.

– Слушай, принеси минералки, шампанского и конфет, – приказывает ему Су, копается в карманах джинсов и бросает на стол деньги.

Я округляю глаза, она показывает язык. Тут я понимаю, что посмотрела на нее, что она все та же, по крайней мере когда сидит, я не могу определить ее рост и все кажется таким, как прежде.

– Ты взяла на прогулку деньги? А паспорта? – спрашиваю я, склонившись к ней.

– Взяла. И деньги и паспорта. И записку написала Фене, чтобы не беспокоилась и запирала на ночь дверь. Жизнь такая пошла, непредсказуемая.

Возразить ей мне нечего.

– Э-э-э… Девочки, – подошел Поэт с бутылками на подносе, – ваш поезд, по-моему, отходит.

– Мы лучше посидим здесь, – мне даже страшно подумать, что придется когда-нибудь встать и куда-то идти. – Выпьем с вами, если не возражаете.

– Да! – Су, похоже, тоже стало лучше. – Мы специально вышли, чтобы напиться, а то в поезде… нам не разрешали. Ну что, мать, по шампанскому!

– Давай.

Рот Поэта опять приоткрылся неопрятной розовой раковиной в бороде. Он настолько обалдел, что не сразу заметил, как Су занялась фольгой и пробкой, а заметив, дернулся, извинился, бутылку отнял и открыл.

После второго бокала он начал разглагольствовать на тему женского экстремизма. Я включилась вдруг, словно вытащили вату из ушей, почувствовала прилив сил и слегка поиздевалась над его провинциальным самомнением, а он назвал меня мужененавистницей. Я плеснула ему в бороду шампанское.

– Ты не права, – Су проводила пальцем у меня перед лицом, а я старалась этот палец укусить. – Мы никогда с тобой не говорили об этом, но мужчины для того и существуют, чтобы ими пользоваться.

– Ты еще не набила оскомину? – поинтересовалась я.

– Пользоваться всеми подряд, – спокойно продолжала она. – Их нужно закабалять всегда, любыми способами. Истерикой, лаской, ненавистью, деторождением, но полностью! – Су стукнула кулаком по столу. – А когда они забака… закака… закабалятся, тут же бросить!

Поэт испуганно икнул.

– Ну-у-у потому что на фиг тебе нужен раб! – Су отвалилась на стуле и царским жестом отвергла условного закабаленного мужчину.

– Прекрасная ветреница, желанная пленница, любви моей девственница! Позвольте ручку, – Поэт сначала пытался добраться до руки Су через стол, потом до моей руки. – Почему вы так с мужчинами? Это несправедливо.

– А потому что они истребители. Они доводят женщину до подавления желаний. Желания копятся, копятся! – Су провела рукой над столом, изображая кучу желаний. – А потом эти нереализованные желания взрывают мир!

– Абсурд! – заявил Поэт.

– Вот именно, – Су понуро кивнула, – или вот, например, рельсы. Страшная штука! Много рельсов и шпал – вообще кошмар. Женщина перестает хотеть, понимаешь, подавляя желания, она разучится их иметь. Желанная пленница – это Юдифь?

– Вот только не надо начинать про отрезанную голову! – попросила я, повысив голос.

– Не буду. Не буду про отрезанную голову и одуванчики на лугу.

– И про пыль пирамид и вуаль водопада тоже не надо, – пропела я.

– Вы удивительные жен… девочки, – всхлипнул Поэт, – вы удивительные. Я просто вас бескорыстно уважаю, да, бескорыстно! Я предлагаю вам ночлег, если вы правильно меня понимаете. Ваш поезд ушел, а вы такие!..

Мы долго шли по темным улицам, и все собаки были душой с нами. Они лаяли как безумные. Потому что мы пели.

Последнее, что я помню, это собачья вывеска на воротах – черный остроухий профиль и надпись: «Осторожно, злой поэт».

Спросонья я плохо понимаю, чего он хочет. Взлохмаченный Поэт стоит у нашей кровати, приподнимается на цыпочки, подносит палец к губам, хватается за голову и гримасничает. В запыленное окно горячей птицей бьется солнце – натягиваю на голову одеяло. Я поняла, что в доме кто-то чужой, мы должны затаиться и сделать вид, что спим. Су обнимает меня и сонно мычит, ей не надо делать вид, она очень даже спит. Поэт задергивает занавеску, я слушаю разговор, но ничего не понимаю. Поэт убеждает кого-то, что к нему приехала жена с дочкой, что будить не надо – рано, что в ресторане он был с нами. Но этот гость почему-то очень хочет посмотреть на нас – ужас какой-то, занавеску отдергивают, мне в глаза утренне и страшно блестит милицейский погон.

Далее милиционера называли просто Лешей и пытались напоить чаем. Меня Поэт называл Галей (или это Су – дочка Галя?), но мы добросовестно спали, как милиционер ни удивлялся, что я не прибежала его обнять. Наверное, в этом городе все жены по утрам выскакивают из постели, чтобы обнять участкового и так начать свой трудовой день. Потом мне надоело все это слушать и я заснула.

Позже перепуганный Поэт растолкал нас и, услужливо держа полотенце возле рукомойника, рассказал, что мы ехали-ехали в поезде, а потом убили двоих мужиков и выбросили на железнодорожное полотно. Один из них особа известная, теневик, мы скорей всего сначала жили у него в доме в Умольне и предавались разврату вчетвером – я так поняла, что четвертой была тетя Феня, а потом поссорились и убили в поезде. Других версий у районной милиции не было. Все это я выслушала, набирая воду в ладони и обливая себе лицо. Он говорил и говорил. Только мы с ним сели за стол, как в комнату влетела Су, она вся была бело-розовая, потому что совершенно голая, солнце плескалось в черных волосах, она визжала и радовалась. Поэт наконец замолчал и застыл истуканом на стуле.

– Вера! Это я?

– Да, – вздохнула я, – конечно, теперь я точно вижу, что это ты.

– Вера, какая грудь, ты посмотри!

Надо сказать, что ее и так маленькая грудь уменьшилась, но совершенства безупречных линий не потеряла. Соски изменили цвет, еще вчера над пеной они были темно-красными, а теперь по-девичьи нежно-розовыми. Талия стала тоньше, если это было вообще возможно.

– Господи, ну что за прелесть! – Су вертелась перед зеркалом, становилась на цыпочки. Я закрыла лицо ладонями, а Поэт открыл рот.

Мы просидели так, наверное, минут десять, пока Су вертелась у зеркала. Потом я дернула Поэта за одежду, он нашел мои глаза своими, безумными.

– Помогите нам уехать отсюда. Вы меня слышите?

– Конечно! Какие вопросы. То есть нет, почему вам нужно уехать? После завтрака пойдем гулять, у нас красивейшие места, монастырь, река!

– Я не Га-ля, – говорю я по слогам.

– Не Галя, – улыбается он бессмысленно.

– А это не ваша дочка.

Он находит Су глазами, вздыхает и грустнеет.

– Мы не можем с вами гулять, если нас действительно ищет милиция. Су, быстро одевайся!

Поэт сказал, что лучше ехать куда-нибудь электричками. А не поездом. Мы сели в первую же попавшуюся электричку и поехали куда-куда-нибудь.

Разглядывая безупречной лепки лицо старика напротив, я укачалась его иконной строгостью и красотой, Су положила голову мне на плечо. Иногда она судорожно хватала мою руку и прижимала к своему лицу. Было заметно, что великие и совершенно сногсшибательные перспективы не давали ей усидеть спокойно.

– У меня получилось, – шепчет она, – получилось!

– Что у тебя получилось?

– Я спряталась! Со мной больше ничего плохого не случится.

Я беру ее за руку и тащу в тамбур. Там быстро и нервно объясняю совершенно невозможную перспективу наших бегов со спятившей Сусанной Ли.

– Это у тебя нервное, – кричу я сквозь грохот. – Не поддавайся, не впадай в эйфорию!

– Ходить с такой похоронной физиономией, как твоя, да? Всего бояться, да? А мне все равно, куда мы едем, что будет потом. Все равно! Посмотри на меня!

Я открываю рот, хочу сказать, что ее постоянное бегство в иллюзии в данный момент не пройдет, потому что реальность обыграла все мыслимые фантазии, но потом решаю промолчать. Мне вдруг тоже стало все равно, куда мы едем. Мне стало беспечно и весело: такой счастливой я не видела ее с детства, с утренника, когда она была Снегурочкой на елке.

– Ты-то сама можешь объяснить, что с тобой происходит? – Я приглаживаю ее растрепавшиеся волосы и улыбаюсь.

– Конечно! – Су подпрыгивает, обнимает меня и целует в обе щеки. – Ну как же я тебя люблю! Конечно, я понимаю! Я становлюсь все моложе и красивей с каждой минутой! Это полный отпад!

– Су! Ты уменьшаешься!

К двум часам дня Хрустов изучил все донесения Мосла по слежке за Сусанной Ли и Верой Царевой. Потом раскрыл карту и определил на ней место, где нашли два тела на насыпи. По всему было ясно, что мужчины хорошо подрались, прежде чем вывалиться из поезда. Адрес второго убитого. Отпечатки пальцев, досье. Кроме квартиры в Москве, у него есть еще два дома. Один в Гатчине под Ленинградом, другой – в Калининской области, город Умольня. Хрустов соединяет линейкой на карте место, где нашли трупы, и городок Умольню. Последнее сообщение Мосла: он садится в поезд Москва—Ленинград. Вагон. У Мосла было оружие, ПМ, номер, дата выдачи. Пистолета на теле не обнаружено. Вещей, одежды не обнаружено. Хрустов решает поговорить с Корневичем, не находит его, чувствует он себя в новом отделе неуютно. С ним никто не разговаривает, в огромном кабинете только два стола. Какие-то люди быстро, не поднимая глаз, вытаскивают из столов бумаги и вещи прежних хозяев и выносят все в коробках.

К четырем часам Хрустов решил подъехать в свою квартиру, чтобы сменить одежду, открыл дверь и страшно удивленный замер (в который раз?) на пороге. Квартира была убрана. Вещи, которым неизвестные уборщики не нашли места, лежали аккуратной кучкой в комнате на столе. Отодранные обои сорвали окончательно, на стенах – обнаженная штукатурка, кое-где прикрытая старыми газетами.

К пяти часам беспокойство, мучившее Хрустова, достигло предела, он решил, что пора ему съездить в свой прежний отдел и поинтересоваться, сколько денег собрали сослуживцы на похороны, попрощаться по-хорошему, употребив собранную сумму с максимальной пользой для всех.

Его не пустили в кабинет. Удерживая дверь ногой и вытягивая шею, Хрустов не сразу понял, что пятна, которые замывали на полу двое сосредоточенных уборщиков в синей униформе, перчатках и резиновых сапогах, это кровь. Он это понял только на лестнице, когда поднимался вверх. Отодвинув от двери мешающего ему пройти какого-то лысого и очень серьезного мужика, Хрустов попал, вероятно, на секретное заседание, но странное беспокойство к этому времени перешло в неистовое желание нахамить, он потребовал Корневича, и немедленно, в связи с внезапно открывшимися обстоятельствами.

Корневич сообщил Хрустову, что в девятом отделе произошел несчастный случай. Не совсем трезвые ребята переругались, схватились за оружие, ну и… Сейчас собралась срочная комиссия по этому делу, собираются строго предупредить о полном запрете спиртного на работе.

– И Курочкин ругался? – поинтересовался Хрустов, пытаясь поймать взгляд Корневича.

Майор развел руками.

– А что, майор, сколько оттуда вынесли носилок?

– Четыре трупа. Вот так-то. Нервы, спиртное, нереализованные амбиции, обиды. И оружие, которое всегда рядом.

– И теперь получается, что с теми ребятами, которых ты видел в морге, из девятого отдела остались только ты да я? – Хрустов говорил, с трудом двигая онемевшими губами. – Шесть трупов за один день? Ну знаешь, майор!

– Нет, капитан. По бумагам получается, что в девятом отделе не осталось никого. Я застрелен по неосторожности в квартире проститутки. А у тебя случился вчера на работе сердечный приступ! – Корневич поднял руку и ткнул себя пальцем под мышку. – Или забыл?

– И что это все значит?

– Это значит, что мы оба переведены в ранг секретных агентов контрразведки. Успокой нервы, капитан.

– Так не пойдет, – Хрустов упрямо выставил подбородок, – на хрен мне нужна должность такой ценой!

– А кто тебя спрашивает? Иди и застрелись, если хочешь. В кабинете. Пока там не все убрали. Или работай, или сдохни. Что еще непонятно? Тебя откуда взяли в госбезопасность? Со школьной скамьи, что ли? Наверняка ведь не мальчиком сюда пришел. Почему ты именно сейчас решил поинтересоваться особенностями выживания и продвижения по службе в Комитете?

– Если ты такой умный, то должен уже понять, что происходит! – повысил голос Хрустов.

– Мы вляпались в большое дерьмо, которое в газетах называют государственными интересами, – зашептал Корневич, притянув к себе Хрустова за грудки, – и пока я точно не разберусь, что это за интересы, пока я не раскручу эту шараду, а я раскручу, будь уверен, пока я максимально не закрою твою и свою задницу компроматом на тех, кто вот так запросто уничтожил весь отдел, не смей мне мешать! И вот что, капитан, – Корневич отпустил Хрустова и аккуратно разгладил рубашку у него на груди, – я собираюсь долго жить и успешно продвигаться по службе. А ты? – на Хрустова смотрели спокойные глаза в красных прожилках воспаленных белков. – И специально для поднятия боевого духа даю твоему измученному предположениями мозгу работу. Этот еврей, Капапорт, который сжег доллары. С ним случилась в Америке странная вещь. Его арестовали и уже неделю держат в ЦРУ.

– Такого умного и предприимчивого? Что же он натворил?

– Номера купюр, помнишь? Серии, года. Только двести сорок две бумажки оказались подлинными. Те номера и серии, которые были на других, не существуют. Ты только подумай, Хрустов, – зашептал Корневич, приблизив вплотную побледневшее от возбуждения лицо, – девять тысяч семьсот шестьдесят две сотенные купюры, которые Капапорт так тщательно скупал и менял здесь, в Америке не выпускались!

– Да где он их взял?! – повысил голос Хрустов, отдирая от своей рубашки опять вцепившиеся в нее руки Корневича.

– Тебе пожелать счастливой охоты, или пойдешь в свой кабинет стреляться? – К Корневичу вернулась его невозмутимость, он огляделся. – Работать надо. Мне нужны женщины или клише.

– Мы их не найдем, если они не надумают вернуться в Москву.

– Да какой ты агент, если за два месяца не найдешь на земном шаре женщину?!

Мы заходили в электрички и ехали до конечных станций. На второй день я перестала вслушиваться в названия станций. На барахолке небольшого городка Су выбрала себе кофту ручной вязки, а я ветровку: ночами холодало. Су стала бояться отпускать мою руку, она ни в коем случае не соглашалась оставаться одна. Я с ужасом смотрела, как Су уже второй раз подворачивает джинсы внизу, как закалывает булавкой пояс. В том же городке мы посетили баню, это было истинное удовольствие, которое для Су кончилось громкой и длительной истерикой. Она долго смотрела на себя в зеркало, потом заплакала, зажимая кулаком рот. Радоваться больше было нечему: из зеркала смотрела испуганная девочка-подросток с едва развитой грудью, длинными худыми ногами, вдруг выступившими ключицами и полысевшей опушкой между ног. Я укрыла ее простыней, и мы плакали вместе, пока нас не стали поить чаем с травой, уверять, что все пройдет и забудется, и интересоваться, откуда мы вообще без вещей.

Время пересадок с одной электрички на другую мы проводили с пользой: напивались. Пока Су не помешали войти в какое-то кафе, хлестнув перед нашими лицами табличкой с той стороны стекла: «Несовершеннолетним после 19.00 вход воспрещен». Она стала визжать, топать ногами и кричать, схватила камень и запустила им в витрину кафе. Первое, что я сделала, когда услышала сирену милицейской машины, залезла к ней, дергающейся, как припадочная, и выкрикивающей ругательства, в карман джинсов, вытащила все имеющиеся там доллары и забросила их скомканной кучей в урну вместе с выдранным у себя из-за пояса пистолетом. Ничего себе будет сюрприз для дворника.

В отделении милиции на Су ко всем нашим несчастьям напал понос, и еще она ругалась матом каждый раз, как только кто-нибудь начинал задавать ей вопросы. Пятнадцать суток. Небольшой обыск – руками по бокам тела, изъятие документов – вещей нет, только «носильные», как было указано в протоколе, и камера, где мы вдвоем. Я не могу спать на спине, и это ужасно. Я всегда спала на спине. Я так устала, что страшную когда-то перспективу появления Хрустова, например, теперь представляла как избавление от всех бед. На третий день, вероятно, мои молитвы были услышаны, или до Москвы дошла информация о нашем задержании и там наконец поняли, что мы и есть те самые разыскиваемые особо опасные преступницы. Так или иначе, но в восемь утра к отделению подъехала машина, как нам было сообщено с уважением в голосе – из области. Брыкающуюся Су вывели в наручниках. Она старалась лягнуть всякого, кто подходил к ней ближе, чем на метр. Я снискала за эти дни некоторое уважение, вероятно, полным равнодушием к ее выходкам и вежливыми ответами на все вопросы. Поэтому я без наручников, поэтому мне в карман дежурная по отделению засовывает пряник и крестит на дорожку.

Су остановилась сзади машины, там, где у дверей с решеткой ее ждут двое охранников, посмотрела на небо и глубоко вздохнула.

– Я хочу домой, – говорит она, обернувшись ко мне. – Я устала. Мне все это надоело, поэтому пошли вы все на… козлы! Пусть этот городок сметет с лица земли! – Она садится на землю и закрывает голову руками.

– Не надо, – говорю я милиционерам, которые, переглянувшись, двинулись к ней, – не надо ее трогать, пожалуйста, я сама.

Я подхожу к Су, она поднимает заплаканное лицо и шепотом предлагает мне сесть на землю и закрыть голову руками.

– Послушай, – я наклонилась к ней, и сильнейший порыв ветра бросил меня к машине. Это случилось неожиданно, при почти полном безветрии. Закрывая рукой лицо от пыли, подхваченной ветром, я смотрю немое кино – перемещение четверки в милицейской форме по двору. Они словно плывут в невесомости, с трудом отрывая ноги от асфальта, вытянув руки в попытке бежать.

Второй порыв ветра был еще сильней, раздался странный гул, как будто вьюга заблудилась в дымовой трубе. Открыть глаза было невозможно, но, прищурившись, я смотрела из-под руки на потемневшее небо и фантастическую длинную воронку там, за крышами домов, за трубой кочегарки. Смерч вбирает в себя железо с крыш, кружатся над землей бочки и ведра, завывая, он влипает в трубу, а когда, вращаясь, уходит в сторону, трубы нет. Су сидит на земле, опустив голову к коленкам и закрыв ее руками. Я сажусь рядом, вцепившись в какую-то железку машины, и цепенею от ужасного зрелища: смерч далеко, а сюда, в закрытый высоким бетонным забором двор, влетают осколки кирпичей, россыпью врезаются в стекла за решетками. Представители исполнительных органов к этому времени, налегая на воздушные потоки телами, добрались кое-как до здания изолятора временного задержания и кричат нам, зовут спасаться. Сверху во двор начинают падать предметы – обломки скамеек, решетка, кружась в воздухе надутым воздушным шаром, спускается, ускоренный в последний момент очередным порывом ветра, словно игрушечный, – поросенок, растопыривший в стороны копытца. Он шмякается на капот машины, машина содрогается, я кричу, прижимаюсь к земле и вижу, как на асфальт стекает кровь. С двухэтажного изолятора срывает крышу, у ворот ложится набок грузовик, его тащит со страшным скрежетом к нам, но Су берет меня за руку и удерживает, когда я начинаю отодвигаться от машины, и я вдруг замечаю, что мы сидим в затишье, окруженные круговыми потоками ветра, задувающими в нас пыль, и не более того.

Когда наступили тишина и безветрие, еще с минуту стояло такое безмолвие, что я решила – всё, мы на земле остались одни. Но вот раздались крики, включились сирены, по улице в экране сорванных ворот бежали люди, по двору медленно катилось колесо и упало, совершив вращательный ритуал, рядом с нами. Я дернулась от металлического лязга рядом, это Су встала и стряхнула с истончавших запястий наручники.

– Пошли? – Она подает мне руку, и ей не больше двенадцати. Я могу обнять ее за плечи, прижать к себе, и она как раз упрется мне в грудь носом.

Станция почти не пострадала, мы там сидели часов шесть, пока не подали первую электричку. Разговоры были только о смерче. Среди бела дня, и только в этом месте Ивановской области. Пригородные села очень сильно пострадали, там, говорят, дома поднимало в воздух и уносило. А здесь, в городе, ничего. Только возле милиции все разметало – и кочегарку, которая топила милицию, и тюрьму, и баню. А уже через двадцать километров – ничего. Тишина.

Я заснула, как только мы сели в электричку. Мне приснился полусон-полубред. В огромном зале с яркими лампами я рожала Су. Я никогда не видела только что рожденных, хотя достаточно наслышана об их отвратительном виде. Су показалась вдруг где-то внизу моего живота, опутанная кишками и слизью. Она ругалась, грозила кулачком, что вот, родилась, а акушерки нет, она сползла на пол, и мне показалось, что из меня вытягивают внутренности. Я с трудом повернулась, чтобы разглядеть ее внизу, и увидела на полу крошечное существо в крови, которое промокало себя простыней и показывало мне язык. Я закричала и проснулась. Су гладила меня по голове. Никогда в жизни я так не пугалась.

– Мы не туда едем, – пробормотала я, еще вздрагивая от кошмара, – нам надо ехать в Москву. Нам надо вернуться.

– Я тоже хочу домой, – кивнула Су. – Мне пора домой.

– Нам нужно попасть в твою квартиру и кое-что посмотреть. Где фотографии?

– Какие фотографии?

– Ты забирала с собой фотографии, где они? Мне нужны твои фотографии детства!

– И фотографии, и паспорта, и деньги остались в милиции. Зачем тебе? – Су без сопротивления тащится за мной в тамбур, цепляясь крепко за мою руку.

– Нам надо в Москву! Потом объясню.

– Вы и так едете к Москве, – заявила нам женщина в дверях. – В другую сторону не проехать. Там дома попадали на рельсы.

– Я хочу есть, – вздыхает Су.

Я отдаю ей пряник. Теперь, когда у меня возникла совершенно невероятная идея по поводу превращения Су, я словно воспряла. Абсурдность моей догадки очевидна, но, если она подтвердится, кончится бессмысленность последних дней, все станет на свои места.

На первой же большой станции мы с другими пострадавшими от смерча обратились в созданные для этого случая пункты гражданской обороны, назвали свои имена, адреса, написали по три заявления и получили под расписку дорожные деньги, отказавшись остаться в школе, оборудованной для временного проживания лиц, потерявших жилье. Крепко сжимая в руке драгоценные справки и деньги, мы штурмовали электричку, час стояли, потом удалось сесть. Еще через три часа мы оказались в том самом городе, где у станции стоит статуя перед урной и живет злой Поэт. Здесь надо было ждать часа два, пока не подадут поезд, мы поплелись в здание вокзала, и вдруг я почувствовала на себе цепкий взгляд. Я осторожно повернулась, но никого уставившегося в меня не заметила. Тогда я зашла за угол, минуя вход в вокзал, Су тащилась за мной, ничего не спрашивая, спотыкаясь в больших для нее туфлях. За углом мы остановились, замерли, и через полминуты на нас вылетел запыхавшийся красный здоровяк в милицейской форме.

– Леша, – неожиданно для себя воскликнула я, – неужели это ты?

Милиционер Леша не успел спрятать в карман бумажку, на которой была фотография Су и скромная надпись, что-то типа «их разыскивает милиция».

Он оторопел, посмотрел на Су равнодушно, сдвинул на затылок фуражку, а образовавшуюся на лбу красную полосу задумчиво почесал.

– Разрешите поинтересоваться документиками, мы знакомы? – Он затолкал-таки бумажку в карман. Су тянула меня за руку. Пока милиционер читал по слогам наши справки, из которых выходило, что мама и дочка двенадцати лет потеряли свои вещи в момент стихийного бедствия и направляются к месту жительства в город Москву, я судорожно вспоминала, как же меня зовут по этой справке, потому что напрочь забыла имя, которое назвала тогда.

– Идем, – тянула меня Су, – пошли его на фиг, идем быстрей. Не надо тут оставаться.

Но Леша объявил, что нужно кое-что выяснить, не пройдем ли мы с ним. И повел нас в сторону от вокзала через рельсы, объяснив, что так короче.

– Надо немного пробежаться, – сказала Су, потянув меня за руку и заставив наклониться к ней.

– Куда? – спросила я шепотом.

– Не куда, а когда, – мы остановились в переплетении рельсов, совсем рядом щелкнул переводчик стрелок, на нас, пыхтя, двигался товарный поезд, – сейчас! – крикнула она и побежала перед самым поездом, потащив меня за собой.

Мы бежали недолго: дорогу перегородил стоящий поезд. Пока я, набрав воздуха, собиралась провести лекцию о том, что нельзя пролезать под поездами, Су, не выпуская моей руки, сунулась под вагон, потом ей пришлось бросить меня, чтобы переползти на четвереньках. Мы оказались по разные стороны поезда.

– Иди сюда, – она присела на той стороне и смотрела на меня снизу.

– Нет, это опасно, – я покачала головой.

– Не опасней, чем все, что с нами случилось. Иди же! Он скоро поедет!

Я оглянулась. Сзади страшно гудел товарный поезд, скрежеща тормозами. В эту минуту странное чувство закопошилось внутри меня, словно предчувствие свободы, только надо не лезть под этот поезд, а сказать, что я его обойду. Уйти и потеряться. Убежать. Никогда больше ее не видеть. Ну да, как же! Сойти с ума от страха и вины, думать о ней потом каждый день, каждый день уверять себя, что все хорошо, зная, что она уже уменьшилась до размеров насекомого?!

Я присела и полезла под поезд.

Пока мы дотащились к пассажирской платформе, чувство потерянной свободы почти улетучилось. Су потребовала деньги на мороженое и побежала, шаркая туфлями, к киоску на платформе. Я услышала шум сзади, небольшая толпа людей что-то несла, кричали о застрявшей между сходящимися рельсами ноге, особо возбужденным помощникам предлагалось пойти и принести эту ногу. Кучка людей обрастала желающими увидеть чужую смерть, это уже была толпа, она шла на меня, и посторониться здесь было невозможно. Я посмотрела на Су с мороженым, потом меня стали толкать, я вцепилась в кого-то и обмерла, увидев струйку крови на асфальте и изжеванную милицейскую фуражку поверх завернутого в брезент тела. Су тоже попала в это шествие, я видела, как с перекошенным от страха лицом она пытается выбраться, мы кричали и звали друг друга, потом она громко заплакала, это был новый звук, люди возле нее расступились, но теперь я не могла к ней пробраться: сзади наваливались очередные желающие посмотреть.

Я стала толкаться, я даже пыталась кого-то укусить, но, когда выбралась, Су нигде не было. Я побежала по перрону, крича. Я смотрела на уходящую толпу, слезы заливали глаза. Кто-то подергал меня сзади за ветровку. Я обернулась. Это была маленькая девочка – ресницы в полщеки, огромные слезы на них, и под носом сопли.

– Вера! – Она с силой обхватила мою ногу. – Я чуть не потерялась!

Я встала на колени, еще не веря, ощупала руками вспученные джинсы. Туфель не было, кофта доставала до середины икр. Плохо соображая, я стала стаскивать с нее джинсы, шепча:

– Снимем штанишки, и все будет хорошо, не плачь!..

– Давай лучше оторвем, зачем снимать?

Но меня пугали именно стоящие на асфальте колом штанины, кофту можно будет подвязать, и она сойдет за платье, но на джинсы нельзя было смотреть без удивления. Су подчинилась. Все еще не веря, я ощупала руками ножки, провела ладонями под коленками и, только прикоснувшись к ее тельцу, поняла, что это не галлюцинации. Я села на асфальт.

– Вера, – Су тащила меня за руку, пытаясь поднять, – ну что, неужели я уж такая страшная стала?

Я подняла голову вверх, посмотрела в небо и закричала:

– Оставь ее в покое, слышишь! Ты не существуешь, ты выдумка, я плюю на тебя! – Я старательно плюнула вверх.

Вокруг стали собираться люди. Я все смотрела вверх, словно могла получить ответ.

В небе – ни облачка!

Я оглядела собравшихся. Участливые лица, кто-то гладил Су по голове. Особо сочувствующими предлагались разные версии, но самая интересная была про задавленного товарным поездом милиционера: мы – его осиротевшая семья, жена и маленькая дочка. От такого варианта собственной жизни я впала в тихий хохот, который можно было определить только по сильному содроганию тела.

– Она нормальная, честное слово, просто устала, ну не скапливайтесь, пожалуйста, ну что тут интересного! – Су упиралась в живот ближе всех стоящего мужчины и пыталась его отодвинуть.

Я встала, взяла Су за руку, и мы потащились к зданию вокзала. Су вдруг выдернула руку – у меня упало сердце – и побежала к лежащим на асфальте джинсам. Выпотрошила карманы, собрала упавшую мелочь и отдала мне. Я крепко схватила ее за запястье.

Возле касс висели плакаты «Их разыскивает милиция». Мы остановились.

– Су, это ты.

– Вот это да! А за что меня так?

– Тут написано, что ты особо опасная преступница.

– И как это меня угораздило?.. – Она опускает глаза.

– Ты все помнишь? – я приседаю, чтобы видеть ее глаза.

– Не впадай вот так с ходу в приступ материнства, я все помню. Только жить стало не очень удобно. Ты уж помоги.

– Я помогу.

– Ну да, а сама хотела меня бросить там, на рельсах. Хотела?

– Хотела, – кричу я. – Ты тогда еще была вполне самостоятельная, по крайней мере сама могла себе сопли вытирать, – я расстегиваю платье-кофту и вытираю ее майкой-рубашкой маленькую мордочку. – Знаешь что, нам надо попасть побыстрей к тебе в квартиру. У меня есть некоторые соображения насчет твоих превращений, просто поверь мне, что все будет хорошо. Поняла?

– Поняла.

Рядом остановились двое стариков. Су вдруг показывает, став на цыпочки, на свою фотографию и радостно сообщает:

– Это я!

Один из стариков присаживается на корточки и начинает убеждать, что лучше ей подрасти «хорошей и красивой девочкой».

– Я уже была хорошей и красивой. И все у меня было в порядке, все было вроде правильно, и что? В этом нет ничего справедливого. Сейчас я маленькая и все неправильно. Откуда вы знаете, что лучше?

Я дергаю Су за руку:

– Оставь дедушку в покое!

– Я просто разговариваю!

– Ты особо опасная преступница. Здесь написано, что ты вооружена.

Один из стариков достал конфету. Подтаявшую, шоколадную.

– У тебя, детка, все еще впереди, – он укоризненно посмотрел на меня.

– У меня все уже было! – Су раздраженно топнула ногой.

Старик опять присел на корточки, тронул Су за подбородок:

– Ты говоришь о прошлой жизни? Кто тебя научил? И кем же ты была до своего рождения?

– Я была дорогой и красивой проституткой, самой ласковой и глупой, – Су тронула старика пальцем снизу за подбородок – его жест, – или самой умной, как кому хотелось. Меня передавали только лично, только знакомым!

Старик резко встал, второй потащил его за рукав, они уходили. Су опять раздраженно топнула ногой и закричала:

– А еще я два раза убила кагэбэшника, а теперь я особо опасная преступница!

– Прекрати истерику, – сказала я.

– Будь проклят этот мир, в нем нет места детям! – изрек старик, подняв вверх руку.

У входа в вокзал, взвизгнув, затормозила машина. Я дернулась на этот звук, отмечая, что начинаю чувствовать опасность.

– Су, иди ко мне на ручки, вот умница, вот так, – я протягиваю руки, она радостно прыгает на меня, обхватив руками и ногами по-обезьяньи, и испуганно смотрит в лицо: мое сердце стучит на весь зал. – Опасность, – шепчу я, – держись крепче, может быть, придется бежать.

Сначала я с самым беспечным видом выхожу на платформу, осматриваю народ. Эти двое в строгих костюмах и галстуках, у них нет багажа, они оглядываются, пробегая легкой трусцой по платформе. Я быстро иду к железнодорожному мосту, потому что на другой платформе, по то сторону моста стоит поезд, и проводники приготовили красные флажки. Вот мы уже на мосту, а внизу двинулись вагоны поезда. Осторожно спускаюсь по ступенькам, а потом быстро бегу за поездом.

– Помогите! Женщина отстала! – кричат из вагона.

Проводница и кто-то из пассажиров втащили нас в вагон на площадку, и я еще долго не могла отцепить ладонь от поручня. Этот парень, в прикиде для торжественных случаев, бежал профессионально, но наш вагон был последним!

– Кагэбэшник, твой скворешник на Дзержинской погорел, был ты дятел, стал пострел! Наш пострел везде поспел, настучал и улетел! – верещит Су, подпрыгивая от возбуждения у меня на руках. – Раз-два, раз-два, оторвалась голова, руки-ноги отлетели, быстро бегать не умели! Э-э-э! – Она высовывает язык, я шлепаю ее и спускаю с рук.

Платформа кончилась. Похоже, что по рельсам он не побежит.

– А вот ты бегаешь классно, что и говорить, – похвалила меня Су. – Ты всегда носи меня спереди, я буду охранять тебя сзади.

– Вы из какого вагона? – опасливо косится на Су проводница.

– Да нас чуть не убили! Мы же спасались, вы думаете, кто это был? Это был наемный убийца! Вы все сами видели, это как в кино, только он не герой, он не успел, а мы – герои, – верещала Су. Я вытаскивала деньги, и руки мои дрожали.

Свободных мест не было. Мы сидели в купе у проводницы. Дребезжали пустые стаканы на подносе. Су бегала по полке, размахивая руками и корча страшные рожи: она рассказывала проводнице про невероятные приключения. Начала, конечно, с того, что была самой красивой и дорогой… Я безучастно смотрела перед собой: мне было все равно, тем более что говорила она правду.

Проводница сначала хваталась за щеки ладонями и испуганно ойкала, потом посадила Су на колени, прикрыла ее голые ноги одеялом и только досадливо отмахивалась от тревожащих ее пассажиров. Она подарила Су носки. Надела на грязные ножки. Засыпая, я увидела ее с флажком: приближалась станция. Она взяла клятву с Су, что та дождется ее и не заснет, расскажет дальше. Су поклялась, укрыла меня одеялом и села у самого окна, лицом в стекло, в ночь, в накатывающие огни встречных поездов.

Ленинградский вокзал на рассвете – удручающее зрелище: огромные пустые пространства с одинокими, словно потерявшимися людьми. Я тащусь по перрону, Су сидит на мне, охраняя сзади.

– Вера, у меня страшно болит рот. Вот тут, – Су добросовестно открывает рот пошире, показывая, где именно.

– Я ничего не вижу.

– Я больше не могу терпеть, еще с поезда болит!

– Ну где ты видела, чтобы у преступницы болел зуб?

– Я долго терпела, а сейчас начну плакать! И ноги замерзли.

– Конечно, тебе нужна обувь. Но я боюсь…

– Я ничего не боюсь, но у меня болит зуб!

– Не кричи, дай подумать. Хорошей медицинской помощи не обещаю, но знаю тут недалеко место, где зуб могут выдрать.

– Выдрать! – кричит Су. – Черт с ним, в конце концов, чего жалеть! У меня три четвертых тела куда-то делись, а я буду беспокоиться из-за какого-то зуба?!

В приемной скорой стоматологической помощи я задремала, сидя на стуле, поэтому, когда меня растолкала женщина в белом халате, я не сразу поняла, что ей надо. Женщина оказалась терпеливой, несмотря на полшестого утра, она два раза повторила, что у девочки режется зуб, десна опухла, а молочный она удалила.

– Молочный? – плохо соображаю я.

– Сколько лет девочке? – Она садится рядом и что-то пишет.

– Двадцать пять.

– Я спрашиваю не про ваш возраст, я спрашиваю про ребенка.

– А как вы думаете, сколько ей? – протерев глаза, я смотрю на Су со вздутой от заправленной ватки щекой и резиновым зайцем в руках.

На улице нам на каждом шагу попадались милиционеры. Сначала я шарахалась в испуге, потом, после четвертого, просто не поднимала глаз. Руки мои и спина так устали носить маленькую Су, что я их почти не чувствовала.

– Почему нас не арестовывают? – шепчет Су мне в ухо.

– Наверное, они тебя не узнают.

Открылось метро. В вагоне я поставила Су на сиденье, села и заснула. Потом оказалось, что мы три раза проехали по кольцевой: Су не хотела меня будить. Я выспалась, но вернулся испуг и цапнул мое и так колотящееся сердце мохнатой лапкой.

– Сейчас мы доберемся до твоей квартиры, – шепчу я Су, – и будем смотреть фотографии. Что бы ты там ни увидела, не пугайся. Если я правильно придумала, то все должно кончиться хорошо.

– А что я могу там увидеть? Я эти фотографии знаю наизусть.

– Думай о смешном. Я просто так говорю, вот представь, ты уменьшаешься, уменьшаешься и становишься… бабочкой! Смешно?

– Не смешно. Это Акутагава написал или Оэ? Я это читала у японцев.

– Для своих лет ты страшно начитанный ребенок, скажу я тебе!

Тут с нами случилась истерика, и мы хохотали до того, что Су описалась, о чем тут же громко сообщила в перерывах между приступами смеха.

Дверь квартиры не опечатана. Это может быть и хорошо и плохо. Су хочет подняться этажом выше и взять ключи у девочки, которая приходила к ней играть на фортепиано. Я качаю головой и из прорези на поясе джинсов выковыриваю ключ от ее верхнего замка и двадцать копеек – неприкосновенный запас на метро.

– Ничего не выйдет, – машет рукой Су, – я всегда закрываю на два замка.

Я нажимаю кнопку звонка. Еще раз. Еще. Тишина. Вставляю ключ, замок щелкает, и дверь приоткрывается. По этому поводу мы шепотом проводим совещание. Су думает, что в квартиру кто-то заходил раньше и забыл закрыть второй замок. Я думаю, что в квартире кто-то есть сейчас. Там сидит засада или один дежурный. Если этот человек не открывает дверь, значит, он затаился и ждет, когда мы войдем.

– Бежим? – возбуждается Су.

– Нет, – приседаю я к ней, – хватит бегать. Надо будет придумать какое-нибудь объяснение, чтобы нам дали посмотреть твои альбомы с детскими фотографиями. Я буду говорить, что пришла в квартиру к подруге, в конце концов, я ничего не сделала! А ты – мой ребенок. Значит, я пришла в квартиру к подруге, узнать, что с нею. Где лежат твои альбомы?

– Мои альбомы? В квартире Дални я сгребала фотографии с пола!

Да, я совсем забыла про обыск.

– Значит, – шепчу, – буду сгребать с пола. А ты, если что-то произойдет, кричи «мама!» и беги со всех ног ко мне.

– Ладно, – Су толкнула дверь, мы вошли в прихожую, я щелкнула выключателем – общий вздох облегчения: на первый взгляд квартиру не потрошили.

– Я пойду в спальню сменю трусы, – бормочет Су, стаскивая кофту.

Я на цыпочках прохожу в кухню, осматриваю по пути ванную и туалет. Никого.

Су в своих носках ходит совсем неслышно, когда она потрогала меня сзади за ногу, я заорала и бросилась на пол.

– Здесь никого нет, – заявила она, присев рядом, – я даже под кровать заглянула. Можно пойти помыться?

– Нет, – встаю я с пола. – Сначала – альбом. Потом – мыться и есть, а сначала – альбом.

– Тебе видней, – пожимает плечами Су и ведет меня за руку к книжным полкам. Я оглядываюсь, но запрятаться здесь особенно негде, и из-под штор не торчат носки туфель. На всякий случай я заглядываю за шторы, а Су в это время подтаскивает стул, становится на него и показывает пальцем на альбом. Он очень тяжелый, с бархатной темно-синей обложкой. Раскрыть его я не успеваю.

Раздается странный звук, как будто уронили доску, я дергаюсь и смотрю, как из нашего тайника – вентиляционного выступа в стене между кухней и коридором – выкарабкивается большой мужчина. От страха я его не сразу узнала и еще несколько секунд прикидывала, как он вообще туда поместился с таким животом, а он уже подошел в несколько больших шагов совсем близко и протянул руку, требуя, чтобы я немедленно отдала ему альбом. Я прижала альбом к себе и зашла за стол. Корневич – теперь я его вспомнила – оперся о стол руками, набрал воздуха и побежал ко мне. Мы стали бегать вокруг стола то в одну сторону, то в другую, Су стояла у полок на стуле, иногда приседая в особо опасные моменты, когда Корневич менял направление движения и резко бежал в обратную сторону, расставив руки. Так мы бегали достаточно долго, по крайней мере, я успела успокоиться и подумать, на кой черт ему сдался альбом Су с ее детскими фотографиями?! Он мычал и матерился, я уже могла угадать заранее, когда он резко повернется и побежит в обратную сторону, да что там! Мне уже хотелось прекратить эту идиотскую игру, сесть спокойно и поговорить, но Корневич вдруг бросился плашмя на стол, вытянув вперед руки. Я оказалась прижата спиной к полкам, он достал бы меня в два ползка, извиваясь толстым телом на столе, если бы не Су, которая стояла рядом со мной на стуле. Она взяла с полки свою гантелю – чугунную статуэтку эскимоски, размахнулась, поднатужившись, и запустила ее в голову Корневича.

Стало тихо. Тяжело дыша, я обошла стол, радуясь такой поистине огромной победе. Посмотрела на Су. Су медленно присела и скорчилась на стуле, закрыв голову ладонями. Хороший стол у нее, что и говорить, я потрогала стол, отдавая должное его устойчивости – не проломился под таким большим мужчиной. Руки протянуты вперед, пальцы растопырены, из раны на голове Корневича вытекает кровь и капает со стола на пол. Равномерно, отсчитывая секунды.

Капли две-три у меня ушло на то, чтобы решить, что главней – позвонить Хрустову или срочно заняться фотографиями? Я совместила это, устроившись возле телефона и раскрыв альбом.

– Алло, Виктора Степановича, пожалуйста. Куда я звоню? Мне нужен капитан Хрустов. Умер? Давно?

Так, еще раз:

– Майора Корневича, пожалуйста. Что вы говорите? И давно? А вы не знаете, где он похоронен? – Я смотрю на лежащего на столе Корневича.

Бросили трубку. Я вытащила детские фотографии Су. У меня нет домашнего телефона Хрустова, какая жалость… На одной фотографии Су стоит в холодном майском празднике с воздушным синим шариком в руках. На другой – она с октябрятской звездочкой на белом фартучке и только что начала пробовать неуверенную улыбку будущей обольстительницы. Нет, надо найти еще раньше, когда она совсем маленькая. Вот. Детский сад. И кто здесь она? Достаточно ли я долго говорила по телефону, чтобы отследили номер? Если приедет не Хрустов, меня арестуют? Отпечатки пальцев на эскимоске не мои. Вот. Нашла. Звонок. Я беру трубку. Молчат и напряженно дышат.

– Хрустов, это вы? – Я смотрю на фотографию, где Сусанну держит на руках молодая женщина, и начинаю плакать.

– Вера! – кричит он как безумный. – Вера, что у тебя? Где ты?

Если бы можно было в двух словах объяснить ему, что мир перевернулся. Нет таких слов. На фотографии молодая женщина – это я. Волосы собраны в конский хвост, платье конца пятидесятых, рукавчик фонариком, фигурный вырез… Я держу маленькую девочку. Переворачиваю фотографию. «Сусаннушке восемь месяцев». Хрустов что-то кричит в трубку.

– Ты понимаешь, – говорю я, глотая слезы, – столько всего произошло, не знаю, с чего и начать. Я родила девочку, это была Сусанна. Или нет, я ее рожу в этом году, или в следующем? Подожди, не кричи, я посчитаю… восемь, девять. В следующем. В марте. Точно, в марте. Что ты говоришь? Я – беременна? – Я ищу глазами Су на стуле, мне плохо видно, но кто-то там копошится. – Нет, еще не беременна, но уже скоро, скоро… Подожди, я тебе позвонила, чтобы ты приехал к нам и забрал Корневича, – я задерживаю на несколько секунд дыхание, слушаю, но, по-моему, он больше не дышит. – Представь себе, Су опять его убила!

Кладу трубку, вытираю лицо и медленно поднимаюсь с пола.

– Су, я тебе обещала, что все будет хорошо. Иди сюда. Посмотри на фотографию и больше ничего не бойся. Ты где? Ты не улетишь бабочкой, не уползешь насекомым. Эй! Где ты? – Я опять задерживаю дыхание и слышу что-то вроде чмоканья. Приседаю, смотрю под стол. Из кружевной майки, которая была на Су, а потом стала длинной рубашкой, торчит крошечная розовая ножка. Я поползла под стол.

– Нет, Су, я тебя прошу, только не сейчас, я тебя умоляю. Я так устала, не сейчас! – Запутавшись в рубашке, под столом лежит маленькая розовая девочка в огромных трусах с кружевами. Она дергает ручками, поднимает с трудом голову и вдруг ловко переворачивается на живот, покачивая головой и пуская слюну. Рядом с ней на пол капают через равномерные промежутки густые капли крови. Су протягивает руку, шлепает по лужице. Я хватаю ее за ногу и вытаскиваю из-под стола. Держа на вытянутых руках, несу в ванную.

Я уложила ее мокрую на кровать, легла рядом и стала пристально рассматривать. Крошечные пальчики, нежный пух кудряшек на голове. Всмотрелась в глаза. Желтые глаза Су.

Порвала простыню, завернула кое-как, взяла на руки. Тяжелая. Теплая. Я ходила по квартире, прижав ее к груди. В странном состоянии умственного столбняка я не испытывала боли и страха, только благодарность. Хотелось молиться или плакать. Я прижимала уменьшавшийся комочек все сильней и сильней, а когда длинно позвонили в дверь, заплакала наконец и вдруг обнаружила, что открываю дверь. Своими руками, которые уже пустые, открываю дверь.

Хрустов ворвался, крича, побежал в комнату, а я, еще не веря, осматривалась и ощупывала себя. Я точно помню, что меня начало тошнить, когда он трясущимися руками набирал номер телефона. Помню, как я дергалась в рвотных конвульсиях над раковиной, а он вбежал и открыл кран. Помню, как я закричала и стала его бить, чтобы он не смел ко мне прикасаться, не смел раздевать и засовывать под холодную воду.

– Тебе это помогает, – отталкивал мои руки Хрустов.

Помню, как я обозвала его придурком, сказала, что всех беременных женщин тошнит, помню, как дотащилась до кровати и рухнула плашмя, проваливаясь в сон, а он тряс меня и просил рассказать, что произошло. Я прошептала, что Корневич хотел отобрать у меня альбом с фотографиями, а Су огрела его чугунной эскимоской по голове. Хрустов стонет, хватает с пола альбом и вдруг начинает его потрошить, тщательно отдирая одну картонную страницу за другой. Потом он, достав перочинный нож, принялся за обложку. И синий бархат – лепестками возле загустевшей крови на полу – это последнее, что я помню, потому что то ли проваливаюсь в сон, то ли теряю сознание почти на тридцать часов.

Мне снится мужчина-Змея – это бог, я так для себя определила, когда перевод сложился в осмысленное повествование, это бог среди людей, и он прекрасен! Мне снятся полуэротические-полуанатомические картинки – помесь Босха и Дали, и все грехи по очереди, искупляющие себя в аду, и пятнистая чешуйчатая шкурка, она слезает, отжив свое, и от этого так зудит тело, особенно на спине, и то ли стон, то ли плач гермафродита, купающего молодого кентавра в густой красной реке.

Змея. Ничто не подходит из определений к мужчине-Змее более, чем определение «хладнокровный». Его завораживающая невозмутимость в экстремальных ситуациях заставляет Плакальщиц думать об умственном инфантилизме, а Утешительницы объясняют это силой воли и выдержкой. На самом же деле мужчина-Змея – это единственный представитель мужского рода, который живет не собой, а окружением. Он с радостью потребляет и удовольствия и лишения, считая, что в жизни необходимо попробовать все. Особенно интересны те мужчины-Змеи, которые предпочитают превращать свое существование в борьбу со своими же намерениями: они вынужденно и целенаправленно создают сами себе трудности, чтобы выяснить, как долго и с какими затратами потом можно будет эти трудности преодолеть. Фанатичны, избегают преданности в любви и дружбе, поэтому с упорством шизофреников изменяют и предают именно тех, к кому наиболее сильно привязались, после чего с маниакальной настойчивостью пытаются установить прежние отношения. Мужчина-Змея – находка для Плакальщицы, которая усовершенствует в постоянной борьбе с навязанными ей неординарными ситуациями свои навыки игрока, но только в том случае, когда она изначально ставит азарт выше личной привязанности, а победив, успеет спрятаться. Утешительница при настойчивом желании длительного контакта будет уничтожена. Змеи бывают фанатичными священнослужителями и маньяками, равно как творцами навязанного обмана – художниками, режиссерами. Змея любит подслушивать и заглядывать в вечерние освещенные окна, он впитывает в себя образы, как настоящий удав крупное животное, чтобы потом, уединившись, в наркотическом дурмане собственного пищеварения, придумывать жизнь. Его воображение сильней жизненных возможностей, поэтому чаще всего он одинок. Энергетически – вампир. Сексуально инфантилен: воображение дарит ему сцены и особенности секса такого извращенного, что в действительности он просто терпит партнеров, не решаясь претворить в жизнь самую невинную из своих фантазий из опасения быть осмеянным либо убитым.

В одежде Корневича была найдена записка, из которой следовало, что в случае непредвиденной смерти его тело нужно срочно отвезти к хирургу Менцелю Д. К. Адрес больницы прилагался. Хрустов оставил у кровати спящей Веры молоденького прапорщика и сказал, что убьет его собственноручно, если женщина исчезнет. Сам поехал с Корневичем в санитарной машине в больницу, где должен работать этот Менцель.

Хирурга вызвали по срочному требованию из дома. Он был очень злой, пока не увидел тело Корневича.

– Опять умер? – обратился Менцель к Хрустову.

– Вам видней, – пожал плечами Хрустов.

– Вот что мы сделаем, – Менцель взялся за каталку, приглашая Хрустова помочь, – мы откатим его в дежурку, там есть свободная комната. Я посмотрю пока его анализы, а вы сидите и никого к нему не пускайте. Раздевать не надо. Где рана?

– Голова пробита.

– Как интересно! – возбудился Менцель. – Я хочу это видеть!

Хрустов вздохнул с облегчением: доктор наконец-то поинтересовался раной. Помогая Менцелю, Хрустов осторожно спросил, точно ли майор умер. Он держал в этот момент голову Корневича, а хирург ковырялся в ране с запекшейся кровью.

– Самое плохое знаете что? – сказал ему на это Менцель. – Может быть гематома мозга. Может, сразу сделать лоботомию? Нет, подождем. Он обычно… короче, ждать не очень долго.

Хрустов задремал у тела Корневича, Менцеля два раза вызывали в приемный покой. Корневич открыл глаза, когда хирург и Хрустов спорили об особенностях старения организма у бессмертных.

– Корневич де Валуа! – возбудился Менцель, заметив движение на каталке. – Сколько вы видите пальцев? – Он сделал «козу».

– Два, – с трудом разлепив губы, сказал Корневич.

– Чудненько. А сейчас?

– Один, – Корневич сел, потрогал голову и заявил: – У меня дырка в черепе. Хрустов, нам пора.

– Должен вас огорчить, – заявил Менцель, – в вашем теле образовалось некоторое препятствие для нормальной жизнедеятельности. Это, как вы сами заметили, дырка в черепе. Ее нужно закрыть.

Хирург и Хрустов уговорили Корневича остаться на два-три часа, чтобы закрыть пластиной дырку в голове и провести рентген. Хрустов обещал держать Веру в квартире до прихода Корневича.

Когда Корневич приехал в квартиру Сусанны Ли, Хрустов и Вера, одетые и скованные наручниками, спали на кровати. Вера улыбалась во сне. Хрустов хмурился. Корневич растолкал Хрустова, отправил его на кухню делать кофе, а сам склонился над женщиной, ловя ее дыхание. Вера открыла глаза.

– Вы живы? – прошептала она. – Ну конечно. Все в порядке. Вы – ангел.

– Как? – не понял Корневич.

– «Пусть придет охраняющий меня и мешающий мне печалиться, и пусть я не смогу его ни любить, ни убить. Пусть он возьмет себе мое дыхание и поможет прятаться».

– Где клише?

– «И пусть он будет самым смелым и самым красивым, и пусть живет вечно или до тех пор, пока не появится тот, кто меня найдет».

– Где клише?!!

– Вы – ангел смерти.

На крик Корневича прибежал из кухни Хрустов и заявил, что если только майор хоть пальцем тронет женщину, то он за себя не отвечает.

– А что так? – кричит Корневич. – Ты тоже ангел?

– Нет, – сказала Вера, – он не ангел. Прекратите орать. И не вздумайте сморкаться на ковер. Меня сразу стошнит. Беременные женщины очень капризны на этот счет. Кофе, пожалуйста, если можно. Я слышу, как он пахнет, – Вера села и приладила подушку под спиной.

Хрустов побледнел. Он пожелал немедленно узнать, точно ли Вера беременна.

– Да, но ты тут ни при чем. Я беременна Сусанной. Я ее рожу через девять месяцев.

– Давно это у нее? – поинтересовался Корневич и покрутил пальцем возле головы. – Где, кстати, эта самая Сусанна? И где ребенок, который запустил мне в голову статуэткой?

Хрустов побледнел еще больше.

– Ты видел, как ребенок запустил в тебя статуэтку? – спросил он шепотом.

– Это была Су, – заявила Вера, – она уменьшилась, стала ребенком. Можете посмотреть фотографии, мы пришли сюда за ними. Зачем разодрали альбом?

Корневич оттащил Хрустова в кухню и спросил, имеет ли тот какое-нибудь отношение к беременности повредившейся рассудком Веры Царевой?

– Кофе! – кричала Вера из комнаты. Хрустов доставал чашку, его руки тряслись.

– Я могу иметь какое-то, как ты сказал, отношение к ее беременности, но дело в том, что на орудии убийства… твоего убийства, на статуэтке обнаружены отчетливые свежие отпечатки маленьких пальцев. Это отпечатки Сусанны Ли!

– Ну и что, это же ее чукча!

– Вера говорит, что в тебя запустила статуэтку Сусанна, я думал, она заговаривается, но ты это подтверждаешь!

– Это была маленькая девочка, она бросила в меня чугунку. Ну и что? Я не говорю, что Вера меня убила, я говорю, что она спятила!

– Кофе, бумагу и ручку! – кричала из комнаты Вера.

Корневич принес тетрадь в клеточку, а Хрустов кофе.

– Хотите что-нибудь написать? – протянул Корневич ручку.

– Нет, это вы пишите. Садитесь и пишите. Сели?

Корневич от неожиданности быстро сел за стол. Он проследил взгляд Веры и посмотрел на пол, где темнело пятно от второпях вытертой Хрустовым крови.

– Пишите. Я, как вас там полностью?

– Александр Корневич де Валуа, – объявил Корневич и старательно вывел свое имя.

– Как здорово! – обрадовалась Вера. – Де Валуа, вы берете на хранение до времени совершеннолетия Сусанны Ли, родившейся… родившейся, подождите, посчитаю, так, март тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, золотые пластины в количестве двух штук с изображениями лицевой и обратной стороны стодолларовой купюры. Обязуетесь вернуть их по первому требованию Сусанны Ли, если такое поступит после ее совершеннолетия. Обязуетесь Сусанну Ли, родившуюся в марте тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, к ответственности за совершение преступлений, содеянных Сусанной Ли, родившейся в январе тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, не привлекать. Пишите, не надо на меня так смотреть. Поговорим через шестнадцать лет. Написали?

– Где клише? – спросил Корневич.

– Я вам его отдам сразу же, как только вы все подпишете.

– Повторите, пожалуйста, последнюю фразу, я не понял.

– Повторяю.

Вера внимательно прочла написанное и попросила указать паспортные данные. Корневич пыхтит и качает головой, но сносит все молча. Подробно записывая номер и серию, он злорадно спрашивает, что будет, если к моменту этого самого совершеннолетия Сусанны Ли он давно умрет?

– И не надейтесь, – улыбается Вера, просматривая паспорт. Хрустов стоит истуканом и плохо соображает, что происходит. Но когда Вера вдруг начинает поднимать вверх блузку, снимая ее, он дергается и разевает рот. – Помогите, – говорит Вера и ложится на живот. Приспускает резинку трусов. Мужчины еще с минуту не двигаются с места, разглядывая проступающие сквозь кожу золотые пластины на ее спине над поясницей, она поворачивает голову. – Эй, за работу! Надо отодрать, а то я не могу спать на спине, а спать очень хочется.

В марте восемьдесят пятого Вера Царева родила девочку, которую назвала Сусанна Ли, выдержав настоящее сражение с работниками отдела регистрации актов гражданского состояния. Они отказывались писать такое имя в свидетельстве о рождении. Хрустов, встречающий Веру у роддома и ухаживающий за ней потом, просил до исступленного коленопреклонения, чтобы она записала его отцом, но в свидетельстве отец указан не был – прочерк. Обреченное одиночество матери-одиночки ее нисколько не унижало. Вера принимала его заботу как должное, пока была слаба, потом потребовала конкретики в отношениях и предложила Хрустову вариант мужчины-праздника. Он должен был приходить к ней только в моменты особого душевного подъема или эротического возбуждения. С цветами (и презервативами), конфетами, билетами в театр, консерваторию или в цирк – девочка растет, ей уже два года, ей нравится цирк. Он должен был при этом хорошо пахнуть и улыбаться. Никаких утомленно-изможденных жестов и объяснений о трудностях на работе, никакого выяснения отношений, никакого отцовства, никаких скандалов, звонков о непредвиденных обстоятельствах, опозданиях, ранениях. У нее и так есть от чего тихо сходить с ума. Ребеночек очень трудный, требует постоянного внимания и напряжения, да-да, а ты что думал?!

– Я думал и думаю сейчас, что у тебя не все в порядке с мозгами! Я думаю, что на твоих глазах погибла подруга, а ты от этого впала в легкое помешательство.

– В тяжелое! – Вера проводит перед животом руками полукруг.

– Ну, в тяжелое, не перебивай! Ты решила, что ребенок, который… которого мы с тобой сделали…

– Я не делала с тобой никакого ребенка! Я с тобой занималась сексом. Поверь мне, просто поверь, что это не твоя дочь!

– Это мой ребенок! По всем срокам – мой! И я это докажу. Слава богу, наука не стоит на месте! В нашем ведомстве есть отличная лаборатория.

– Да посмотри на нее! Ты что, не узнаешь? Это же Су!

– Да, посмотри на меня, – вступила в разговор Су на четвертом году жизни, это было в восемьдесят девятом, – для секретного агента у тебя слишком плохая память!

– Пусть она заткнется! – кричит Хрустов.

– Пусть он убирается, он мне никогда не нравился, – не сдается Су, она ест яблоко и качается в гамаке, который Хрустов приладил в комнате – чего не сделаешь для любимой доченьки. – Ты только вспомни, как он надо мною издевался! «Девочки, вскипятите мне водички, я буду труп растворять в ванной! Чтобы, значит, и коронок от зубов не осталось!» У-у-у, зверь! Пусть убирается, тебе что, трахаться больше не с кем?

После минутного оцепенения, в которое обычно впадали и Вера и Хрустов от откровений маленькой Сусанны Ли, они приходили в себя, хватались за руки и уговаривали друг друга не трогать ребенка – она же совсем крошка, только посмотри! Су кричала:

– Попробуйте троньте! Я на вас заявление напишу об издевательствах, тебя лишат родительских прав, – это Вере, – а ты никогда не будешь папочкой! – это Хрустову.

– Да ты писать не умеешь! – кричит Вера.

– Умею, только пвохо, рука не свушается, потому что маленькая еще.

Су говорила четко и правильно, если не считать некоторых почти незаметных огрехов. Легкая приятная картавость и проблемы с твердой «л». У нее получалось так:

– Я вам предвагаю немедленно заткнуться и заняться невинными васками, пока вы не перешли к драке.

Или:

– Ты не будешь обвадать мною, даже если родишь меня еще пять раз.

Именно в восемьдесят девятом измученный нерешенными семейными проблемами Хрустов решил раз и навсегда установить хотя бы для себя лично, является ли он отцом этого ужасного создания с желтыми глазами. Он упросил Су пойти с ним в воскресенье в зоопарк. Было одно-единственное сходство Су с нормальными четырех-пятилетними детьми: она застывала у клеток с дикими зверями в восторге обожания и могла так стоять минут по сорок. Хрустов сказал, что если она согласится пойти с ним на работу – очень интересное место, и даст один раз уколоть пальчик, то он выполнит любое ее желание. При условии, что Вере – ни слова. Коварная девчонка согласилась, взамен потребовала научить ее обращаться с оружием и хорошо стрелять, стоически перенесла процедуру взятия у нее крови, но как только переступила порог дома, закричала из коридора:

– Вера, а Хрустов взял у меня анализ на определение отцовства!

Вера была в бешенстве. Она бросалась предметами, кричала, а потом плакала. Хрустов, умевший справляться с ней в такие минуты только одним способом – он обнимал ее крепко, зажимая руки, и падал на пол или на кровать, в этот раз поразился неистовой силе женщины.

– Они узнают про мою девочку, – кричала Вера, извиваясь, – они узнают, что же ты наделал! Идиот несчастный, они отнимут ее у меня, я тебя убью!

– Да мне по дружбе просто сделают анализ ДНК, – недоумевал Хрустов.

– Убирайся из моей жизни!

Затихнув и вытерев слезы, Вера уговаривала:

– Оставь эту затею. Пойми, ты не можешь быть Хорьком, Кротом или Сусликом.

– Каким сусликом? – оторопел Хрустов.

– Ты не предназначен быть отцом семейства, ты воин, понимаешь, ты – Орел!

– А! – обрадовался Хрустов. – Это из книжки, да?

– А по-моему, – влезла, как всегда в самый неподходящий момент, Су, – он вповне может муштроваться в войсках и размножаться после эпидемий! Вповне Хорек!

– Как только, – зловеще погрозил ей пальцем Хрустов, – как только будут готовы анализы, как только я покажу их Вере и докажу, что ты моя дочь, я займусь твоим воспитанием, уж будь уверена. И твоя болтливость будет категорически ограничена!

– Жеваю успеха!

Хорек. Под этим общим названием можно собрать Сусликов, Кротов, Мышей и множество им подобных, ведущих ночной образ жизни, прячущихся от дневного света, раскапывающих действительность упорными сильными и когтистыми лапами в тщетной попытке нарыть богатство. Это кладоискатели, торговцы, авантюристы, выдумщики самого немыслимого обмана, убедительные ораторы, а может быть, и официанты, мойщики окон, сантехники, словом, те, которые незаметно окружают тебя и навязывают свои вещи, мысли, услуги, подменяя хрупкую индивидуальность одиночества грубо сработанным стандартом судьбы. Они почти безлики, потому что трудно представить себе человека, написавшего учебник или построившего большой многоквартирный дом, это некий образ навязанного действия, он условен и утомителен в своей условности. Отношения Хорьков с Утешительницами либо с Плакальщицами тоже одинаково стандартны. Получив женщину в собственность, Хорек употребляет ее с возможностями и упорством, зависящими только от его образовательного уровня (поскольку чувственность им несвойственна). Классические примеры такого употребления щедро описаны в романах об истязаниях и порабощениях женщин, причем деторождение имеет особое значение. Детей должно рождаться много и всегда, хорошая жена – это вечно беременная жена у корыта либо у плиты, желательно немая (то есть не умеющая или не желающая что-либо говорить). Хорьки хороши только в периоды войн, землетрясений и других катаклизмов, потому что они охотно подчиняются и отлично муштруются в войсках и быстро размножаются после эпидемий. Так или иначе, но женщины в большинстве случаев попадают в лапы именно Хорьков, потому что те, как никакие другие представители фауны, любят узаконенный семейный очаг. Если Утешительница, попавшись, перестанет постоянно плакать и страдать, начнет предохраняться и думать, то она сообразит, как ей выйти из ситуации с минимальными для своей психики потерями. Плакальщице же можно пожелать только одного: не злоупотреблять дрессировкой и ярким светом. Воспитав из Хорька примерного сексуального партнера, не требовать еще и достижений в области выхаживания детей либо приготовления пищи. Обученный лаской и терпением чему-то одному, Хорек может быть достаточным украшением того, что Утешительницы с трепетом, а Плакальщицы с грустной задумчивостью называют «семьей», потому что он, как никто другой, умеет добывать деньги. Он – всегда богат. Энергетически – вампир. Сексуально (после соответствующей дрессировки) приятно разнообразен.

Именно этот анализ ДНК и изменил судьбу Хрустова. Уже на другой день возбужденный Корневич потребовал его срочного присутствия в лаборатории КГБ. Майор внешне был медлительно-ленив, но Хрустова это его состояние не обмануло: он давно заметил, что именно в моменты дремы у Корневича происходит распутывание самых невероятных дел.

– Ты сдавал кровь? – зевая, поинтересовался Корневич.

– Да. Свою и кровь дочки. Ребенка Веры, – уточнил Хрустов.

– Тяжелый случай, – обрадовался Корневич. – Вот тебе результаты анализа.

Хрустов, задержав выдох, посмотрел на бумажку. Ничего не понял.

– Это не твой ребенок, начнем с подробностей личной жизни, – объяснил Корневич. – И это вообще не ребенок. Ты вчера привел в лабораторию Сусанну Ли.

– Вот только ты не начинай, а! – повысил голос Хрустов. – Мне Вера надоела со своей идеей новорожденной Сусанны Ли.

– Насколько ты озабочен созданием уютного домашнего гнездышка? – спросил Корневич. – Можешь поработать головой и понять, что я тебе скажу сейчас? Видишь этот значок в углу?

– Это гриф «Совершенно секретно». Какого черта это стоит на моих анализах?!

– А этот значок знаешь?

– Нет, – Хрустов всматривается несколько секунд в буквы АЯ в черном квадрате.

– Это знак отдела по работе с аномальными явлениями.

– А, вспомнил. Пришельцы из космоса, летающие тарелки, ну и что? Почему ты копаешься в моих личных делах? Я попросил сделать анализ по дружбе, как ты узнал?

– Да это просто. Какой бы анализ ни делали в этой лаборатоии, он автоматически заносится в общий банк памяти. Слушай внимательно. Не перебивай. Если в этом банке уже есть аналогичный, то есть такой же анализ, машина выдает предварительную распечатку по совпадению. Эта распечатка проверяется. Мне позвонили, потому что ты мой подчиненный. Это по крови Сусанны Ли.

– Откуда в этой машине могла быть информация о крови Сусанны Ли? – шепчет потерявший голос Хрустов.

– А мы ее задерживали, помнишь? Помнишь, ты еще сравнивал отпечатки пальцев на чугунной женщине – орудии убийств. С чем ты сравнивал? С отпечатками, имеющимися у нас в банке данных! – тоже перешел на шепот Корневич. – Мы же ее и задерживали в восемьдесят втором! Взяли отпечатки, а поскольку она была тогда у нас зарегистрирована как проститутка, ей принудительно сделали анализ крови! Там, конечно, не было исследований по ДНК, – откинулся Корневич на спинку стула и посмотрел на Хрустова с сочувствием, – поэтому ночью я хорошо поработал, чтобы уже не осталось никаких вопросов.

– С кем ты поработал? – Хрустов изо всех сил сдерживается, чтобы не наброситься на начальника.

– Не с кем. А с чем. Я почти четыре часа копался в этой сумке, – Корневич кивает головой, Хрустов приподнимается и видит на полу сумку. Она ему даже знакома, но – где? когда? – он не может припомнить. – Вспоминай, Хрустов. Работай головой.

Хрустов, стиснув зубы и закрыв глаза, думает минуты три.

– Сумка, которую собирала в квартире убитого шведа Сусанна Ли, – он говорит, не открывая глаз. – Она положила туда куртку, туфли, – Хрустов загибает пальцы, – декоративную тарелку со стены, подожди, дай подумать, еще чашку и стеклянную игрушку. Насчет тарелки не уверен, потому что именно в момент укладывания этой самой тарелки Вера ударила меня по голове бутылкой.

– Отличная работа, капитан, – похвалил Корневич. – Ну а я ночью высасывал из этих вещей пыль, искал волосы, соскребал из туфель засохшие отложения отмершей кожи. Но особенно мне повезло с курткой! – Корневич придвигает по столу к Хрустову листок бумажки. – Это было в кармане.

– Что это? – Хрустов долго смотрит, приблизившись, но не понимает.

– Обломок ногтя! Мне повезло.

Теперь и Хрустов видит, что это окрашенный с одной стороны розовым лаком кусочек ногтя. Он смотрит долгим печальным взглядом на Корневича:

– Ты сделал на этом анализ ДНК? А если это не ее ноготь?

– А чей ноготь может быть в кармане ее куртки? У меня еще было три волоска. Все совпало. ДНК обладательницы волос и ногтя полностью совпала с ДНК крови, которую взяли у девочки. Ее отпечатки полностью совпали с отпечатками Сусанны Ли восемьдесят второго года. Ты хотя бы понимаешь, что это значит?

– Она не моя дочь, – опускает голову Хрустов.

– Это ладно, не твоя дочь, но она – Сусанна Ли, которая родилась у своей подруги!

– Ты что, действительно во все это веришь? – Хрустов говорит печальным голосом, он почти смирился с потерей. – Она все помнит, конечно, это странно, она говорит такие вещи, понимаешь, которые мать не скажет своей пятилетней дочери, она даже помнит мои слова, целые фразы из того года, когда ты… Когда она тебя убила. Хочешь с ней поговорить? Только предупреждаю, это не ребенок, это сатана!

– Нет! – поднимает руки, словно защищаясь, Корневич. – Я не буду с ней говорить. Это твое дело. Бери его себе полностью. Это твой шанс.

– Какое дело? Какой шанс? – не понимает Хрустов.

– Я ведь тоже делал все эти анализы здесь! Я же тогда еще не совсем верил, не совсем понимал! Это все уже в банке данных, мне сегодня прислали запрос с утра, уже дернулись, понимаешь! Запрос из АЯ! Это интереснейший отдел, полнейшая фантастика, ты там найдешь все! От микробов, обнаруженных в Тунгусском метеорите, до новейших способов продления жизни, репродукции и клонирования! По твоим рассказам получается, что Сусанна Ли родилась заново, причем на воспроизводство совершенно идентичной особи, сохранившей полную память и навыки прошлой жизни, ушло всего девять месяцев! Ну пусть еще лет десять на созревание. Ты только представь, если эту аномалию хорошенько изучить и воспроизвести, это же простейший способ бессмертия!

– Я знаю еще один способ, – Хрустов привстал и схватил Корневича за борта отлично сшитого пиджака, – я тебя сейчас пристрелю при свидетелях, вот сюда, в лоб, чтобы без сомнений, чтобы мозги по стенке! Потом отвезу со свидетелями к хирургу Менцелю, потом мы там проведем допрос хирурга и подождем, пока ты воскреснешь, потом свидетели дадут показания, и будут тебя изучать в АЯ до последней капли крови, до последнего мазка! – Хрустов отпустил побледневшего майора, встал и сказал спокойно и даже грустно: – Женщину мою и ее ребенка не тронь. Узнаю, что ты ее изучаешь, с того света, уж будь уверен, достану.

– И куда же ты собрался? – спросил Корневич, наблюдая, как Хрустов шлепает перед ним на стол заявление и удостоверение. – На тот свет?

– Почти, – усмехнулся Хрустов. – В Афганистан.

«А вот письмо пятилетней Сусанны Ли из Москвы. Папа Сусанны несет службу на границе, далеко от Родины. Сусанна просит передать для него стихотворение, она написала его сама. Она просит передать, что они с мамой скучают и ждут от него вестей. А теперь стихотворение.

На лугу гуляет лошадь

Просто редкой красоты.

Лучше нам ее не видеть,

Лучше нам ее не слышать,

Лучше нам ее не трогать, я так думаю, а ты?

Если эту лошадь тронуть,

Столько вдруг произойдет!

Солнце в омуте утонет,

Ракушка себя зароет,

И волчицей ночь завоет,

И багровый снег пойдет.

Мы не тронем эту лошадь,

Мы не слышим эту лошадь,

Мы не станем и смотреть!

Эта лошадь – это смерть!

Вот такое немного грустное стихотворение, но мы думаем, что папе Сусанны, который служит на границе, будет приятно узнать, что дочка сочиняет для него стихи. Еще она сообщает, что уже научилась хорошо писать и это письмо написала сама. Московское время одиннадцать часов тридцать минут. После выпуска новостей «Полевая почта» «Юности» продолжит свою работу…»

Часть II

Ловушка первой группы, резус отрицательный,

или Библейский конец игры в прятки

В пятницу утром повалил снег. Февраль сдался за два дня до своей кончины. Снег шел и в субботу, и в воскресенье, обозначив свое шествие по Москве заносами, авариями на дорогах, то есть ежегодным стихийным бедствием под названием «идет снег». Ева Николаевна по двенадцать часов сидела с бумагами, прослушивала пленки, отрабатывала архив. Шесть часов она спала, а еще шесть оставались на снег. Это время Ева подгадывала так, чтобы быть с близнецами. Вся квартира завешана сохнущими вещами, снегом пахнет прихожая, вся в лужах от обуви, мокрой шерстью вязаных носков и рукавичек на батареях пахнет кухня, зимой пахнут розовые щеки, счастьем пахнут ладошки и волосы детей. Они выросли, уже тяжело нести обоих по лестнице под мышками, уже ощутимо отдаются их снежки – согретые специально до ледяной корки снаряды. Они вдвоем уже могут повалить ее в снег и пресекать сопротивление с неистовством победителей.

– Курлыка-цыганюка! – отвлекается во время возни Ива, и Ева смеется и целует ее в обе щечки, потому что Ива показывает на обнаглевшую ворону и лучше про ворону не скажешь.

В воскресенье вечером – она теперь приезжала в аналитический центр к Зое и Аркадию после девяти, уложив близнецов, и работала там до часа ночи – Ева точно знала, что человек, убивший ее сотрудников уколами под мышку, имеет какое-то отношение к Федеральному информационному центру, в котором Мышка просматривала перед смертью газетный материал. Вход в который за углом Лаборатории.

Этот центр был создан всего два года назад. Обработка печатного материала, валом идущего по всей стране, проводилась и раньше, но это делали информационные аналитики ФСБ. Когда пришло время исчезновения телевизионной цензуры, печатный вал и теленеожиданности решено было объединить в одну структуру. В эту структуру пришли новые люди, не имеющие отношения к Службе безопасности. Они работали по договорам, получали сдельно за каждую отслеженную интересную или сенсационную информацию, которую можно было использовать в СБ. Центр вырос, поделился на пять отделов. Один из них даже работал конкретно с рационализаторскими предложениями по улучшению структуры власти или созданию новых исследовательских систем в промышленности и науке – вот до чего доходило иногда воображение и нереализованный потенциал бросившихся в беллетристику научных сотрудников или занявшихся мемуарами отставных руководителей. Из фээсбэшников в Центре осталось только десять человек: по два руководителя на каждый отдел, которые анализировали уже полностью отслеженную информацию. Из них: двое выпускали в жизнь «результаты по опросу общественного мнения», трое могли головой поручиться за стопроцентную достоверность информации, которая потом шла в дробилку ИТАР-ТАСС, еще двое просеивали фантастику и технические неожиданности в литературе, один человек вылавливал в теле-газетно-журнальном и художественном вале секретную информацию, которая была абсолютно достоверной, но никогда не разглашалась, отслеживая таким образом решивших подзаработать «белых волков» – оставшихся в живых и «потерявшихся» особо секретных агентов. Один руководитель отдела был одновременно советником президентской гвардии – единственным из этой гвардии, который всегда знал, что происходит за стенами Кремля, и последний из десятки – координатор общественного мнения, полковник Корневич де Валуа.

Это была не единственная должность Корневича, в Федеральной службе он числился координатором в отделе СР (секретные разработки), не имел своей команды, не имел заместителей и помощников, пользовался привилегиями и правом решающего голоса при закрытом голосовании в случае непредвиденных ситуаций в стране и при угрозе безопасности в целом. Ева его вычислила быстро: только координатор такого ранга имел кодовые доступы ко всем отделам Федеральной службы, мог залезть в компьютеры ее Лаборатории и войти в здание в тот момент, когда там никого нет. Таким образом можно было объяснить неожиданное появление в Лаборатории конвертов с заказами на убийство и смерть Мышки в Центре – закрытом для посторонних ведомстве. Ева старалась не поддаться эйфории успеха, когда наткнулась на такое запоминающееся имя: она помнила обязаловку псевдонимов вплоть до девяносто четвертого, почему же этот человек не менял имя? Или это не один человек, а несколько? Информация, которую с большими трудностями раздобыла Зоя, – фотография с микропленки папки за номером…. на экране читать неудобно, видимость плохая, но сообщение о смерти майора Корневича де Валуа – вот оно. В восемьдесят четвертом. Только сообщение. Никаких подробностей. В восемьдесят пятом этот умерший благополучно и весьма успешно разрабатывает операцию – никаких подробностей – и получает звание. Еще одно упоминание о нем в восемьдесят девятом. Меняет структуру. Другой отдел, из контрразведки – в координаторы. В девяносто втором открыто засветился в расследовании дела по фальшивым авизо. В девяносто четвертом ведет дело по бриллиантам из Гохрана. Потом он обнаруживается в Федеральной службе уже аналитиком.

На большом листе ватмана Ева вычертила графики, временные и количественные составляющие смертей, связанных с именем Корневича де Валуа. В восемьдесят четвертом он в девятом отделе. Отдел ликвидирован. Клички агентов. Потом не забыть посмотреть их имена. У троих – сердечный приступ (знаем мы эти приступы), у остальных – коллективный нервный срыв и смерть от огнестрельных ранений. У Скрипача и Юны тоже произошел нервный срыв после получения конвертов. Больше всего настораживает, что после восемьдесят четвертого, то есть после «смерти» этого Корневича, о нем достаточно много информации, но поверхностной, без доступа к разглашению. Отсутствие информации – привилегия особо секретных агентов, но в архивах ФСБ можно по коду допуска поинтересоваться особенностями работы многих СА. Многих, но не этого. Вариантов два. Либо в этот момент агент действительно умер и под его именем стал работать совершенно другой человек, либо пошел запрет на информацию по коду «угроза госбезопасности».

– Я тебе нашла Орла из девятого отдела, – подходит Зоя и склоняется к Еве. – Остальные имена птичек мне ничего не говорят, а вот Орел тебя заинтересует. – Она кладет под руку Еве папку, отходит, но не сводит с нее глаз. Ева замечает напряжение Зои, вздыхает и отодвигает клавиатуру.

– Ну что там интересного? – Она открывает папку. – Хрустов Виктор Степанович, – читает Ева безо всякого выражения, – девятый отдел, двадцать первый отдел, Афганистан, спецотдел Федеральной службы по борьбе с терроризмом, отставка.

– Хорошо владеющая собой агент Ева Курганова. Браво.

– Да ладно, я уже три дня жду, что наткнусь на его имя. Я приготовилась заранее, – вздыхает Ева.

– Хочешь выйти на него и взять информацию о девятом отделе из первых рук?

– Нет.

– Ты не хочешь узнать, почему весь отдел вымер, а он и Корневич остались живы и переведены в контрразведку?

– Хочу. Но не от него. Если это серьезный заслон, то и наша прошлая близость не поможет. Я пойду с другой стороны. Смотри. Из моего отдела трое были убиты «санитарами» – Мышка, Физик и Псих. Остальные, в том числе и я, получили конверты с приказами от бригады «С». Есть в этом логика?

– Да уж, конечно, есть, – усмехается Зоя. – Особенно мне нравится, когда ликвидацию Евы Кургановой заказывают Еве Кургановой. А насчет логики, почитай учебник, как любит повторять мой муж. Есть инструкции по предотвращению информационных катастроф. Когда в многочисленной структуре обнаруживается дырка, другими словами утечка или наличие нежелательных случайных свидетелей, – монотонно декламирует Зоя, – то по инструкции ликвидации подлежат не только эти информированные намеренно или случайно агенты, а и тот представитель структуры, с которым данные агенты могли пойти на вынужденный контакт, в силу специфики его работы. То есть передала ты сообщение через связного, связного уберут вместе с тобой.

– Что это за инструкции такие?

– Это у тебя впереди. Это для руководителей структур. Кто из тройки, которая была убрана «санитарами», работал вместе по одному делу?

– Мышка и Физик. Они работали в последний день по долларам, запрашивали информацию из ФБР по коду. – Ева смотрит на Зою, многозначительно кивающую головой.

– Да, – говорит Зоя, – именно так. Точно по инструкции. Психа убрали как «представителя структуры, с которым агенты могли пойти на вынужденный контакт в силу специфики его работы».

– Да бред какой-то.

– Это не бред. Это тщательное следование инструкции. И пока что мы вполне можем именно таким образом связать эту тройку. Значит, так. Восемьдесят второй. В структуре были ликвидированы два разведчика, это было в Алжире, и шифровальщик за компанию. Восемьдесят шестой. В военной разведке по Афганистану убрали четверых и техника-связиста в силу возможного вынужденного контакта. А как подбираются у нас отделы с девяносто восьмого года? Всесторонним профессиональным подбором – в каждом отделе должен быть психолог-аналитик, который, кроме просто должностных заданий, выполняет еще и роль чисто медицинскую. Кому Мышка или Физик могли пожаловаться на усталость, на депрессию после особенно неприятного дела? Получается, что Псих мог вольно или невольно быть в курсе вообще всех операций отдела.

– Подожди. Все не так просто. Псих работал в паре со Скрипачом по биологическому оружию, а Физик у них был фактурщиком. Все варианты контактов и совместных разработок не просчитать, по теории вероятности их будет несколько тысяч. Если бы отыскалась какая-нибудь зацепка извне или из прошлого!

– Тут ты права. Так скрупулезно следовать инструкции могут только старые волки. Она написана в шестьдесят восьмом. Делать нечего, давай пойдем на поводу у интуиции. Что тебе особенно запало в душу?

– Я прочла в Интернете о заказе на Карпелова и Января и получила от Карпелова фальшивые доллары. Заказ я взяла на себя, чем это кончится, еще не знаю, из долларов, полученных Карпеловым, Юной и Скрипачом, шесть бумажек настоящие, а остальные – подделка высокого уровня. Что я сделала такого, чего не делает обычный агент? Отбила у случайного желающего заработать на халяву две тысячи на убийстве милиционера и воспользовалась закрытым кодом по связи с ФБР в Штатах. Все. Больше моя интуиция ничего мне не говорит.

– Начни с конца, – советует Зоя. – Я всегда так делаю, когда выбор не определен. Ну, например, давай поинтересуемся по тому же коду ФБР, сколько раз к ним приходили запросы из России по информации о фактуре бумаги фальшивок?

– Физик говорил, что исследования такого уровня стали проводить недавно в силу большого распространения фальшивых долларов в мире. Подобные тесты требуют очень сложного оборудования, поэтому Физик, например, должен был послать в запросе просто тестовые цифры и изображения структуры бумаги на молекулярном уровне. Он не знал, когда их посылал, что эти тесты дадут. Ответ – подделка.

– Это только облегчит нашу задачу, – воодушевляется Зоя. – Идем на запрос.

Через полтора часа – два раза они перестраховывались и повторяли запрос, не поверив в его точность, Зоя и Ева посмотрели друг на друга торжествующе-обреченно. Никто никогда в России за время открытых коридоров информации – за четыре года – не подавал запросов по фальшивкам на уровне молекулярной структуры бумаги.

– Бросай все, занимайся только этим, – приказывает Зоя. – Я беру на себя все по Санитарной службе. Может, охрану? – предлагает она неуверенно.

– Я стала фаталисткой, – вздыхает Ева. – Я не верю в охрану. Тот, кто уничтожил мой отдел, работает в структуре Федеральной службы и на весьма высоком уровне, а значит – давно! Есть такой уровень, когда по международным линиям ему отчитываются структуры ФБР США о запросах на выборочную информацию отсюда? Или он просто контролирует всю информационную сеть мира?

– Не верю, – качает головой Зоя.

– Что может быть общего у нашего кагэбэшника и федерала из Америки?

– Деньги, – смеется Зоя.

В час ночи Ева медленно едет за снегоочистителем по Ленинскому. Она щурит глаза, и желтая мигалка впереди подсвечивает летящий снег пульсацией искусственного солнца. Она думает, что не только деньги могут быть общими, есть еще незыблемое – государственные интересы, и, отталкиваясь от этого затасканного на собраниях и летучках словосочетания, Ева начинает прикидывать линию, соединяющую прошлое и настоящее Службы с коллегами в Америке и фальшивыми долларами.

В квартире, стараясь не шуметь, она закрывается на кухне и звонит Зое.

– Мне нужен самый лучший фактурщик по бумаге. И еще. Надо с утра послать оперативников в Государственный банк и в несколько коммерческих. Сделай ты, я же в отсидке. Пусть они купят по две-три сотенных долларов. Если фактурщик уже появится к тому времени, я проведу его в Лабораторию, он сделает анализ и молекулярную съемку. Если он хороший фактурщик, он сравнит наложением эту съемку и ту, которую сделал Физик. Ничего никому отсылать на проверку не будем. Послушаем, что он скажет.

– Проявляешь русскую смекалку, да? Наложением, ну ты даешь! Насколько это будет достоверно?

– Ни на сколько. Это мне нужно, есть одна мысль.

– Слушай, Ева, я смотрю записи новостей за день. Если у тебя есть этот сайт, посмотри. Мне кажется, или я действительно знаю эту женщину? Наши высылают из страны представителя посольства США за попытку шпионской деятельности.

В кухню заходит Далила. Зевая, включает чайник, садится напротив. Ева убирает телефон.

– Ну что, дожили? – равнодушно преподносит Далила. – С прибавлением семейства тебя.

– Как это? – не понимает Ева.

– Илия вечером привел компанию. Четыре человека. Ушли из квартиры трое. Один человек остался ночевать.

– Девушка?

– Девушка!

– Ну и чего ты бесишься? – не понимает Ева. – Подумаешь, у него в прошлом году двое странников из Владивостока неделю жили.

– Не у него, а у нас в квартире!

– Это и его квартира.

– Посмотри в мусорное ведро.

– Что? – Ева, не веря, всматривается в лицо Далилы. Далила демонстративно зевает. – Слушай, перестань, что мне нужно смотреть в мусорном ведре? Если он захочет мне сообщить что-то о своей личной жизни, он сообщит.

– Он все выкинул в мусорное ведро. Все газетные вырезки по интимному досугу, все записи телефонов на отдельных листах, он ее нашел!

– Далила, ты ведешь себя непрофессионально. Ну почему ты думаешь, что он ее нашел именно по этим телефонам платного досуга?

– Потому что он все выкинул! Он уже месяц звонит, а теперь все выкинул! Потому что она ходит по квартире голая! Ну какая приличная девушка будет ходить голой в чужой квартире?!

Ева, вставшая взять закипевший чайник, от неожиданности села.

– Хорошенькая? – спрашивает она.

– Ты невыносима!

– Поздравь моего сына с наступлением половой зрелости, и пойдем спать. Нет, пойдем наведаемся в Интернет, – Ева тащит сопротивляющуюся Далилу в свою комнату.

– Как ты думаешь, я старая? – спрашивает Далила, устроившись в кресле. Светятся в темноте ее коленки, попадающие в круг от настольной лампы, светятся отблесками фонарей из окна тяжелые прямые волосы цвета спелой пшеницы.

– Нет.

– А почему я чувствую себя старой маразматичкой? Почему я не могу спать, прислушиваюсь к шагам в коридоре, как престарелая дура, почему у меня сердце ноет, почему мне страшно? Почему я живу с тобой, с твоей семьей, почему я боюсь жить одна с Кешей, почему я думаю, что не справлюсь?

– Какую музыку хочешь? – Ева достает диски.

– Скрипка. «Заклинатель змей». Полина, – говорит вдруг Далила равнодушно, показывая рукой на экран, потом вскакивает и кричит: – Полина!

На экране – фотография молодой женщины. В тексте под ней сообщается, что сотрудница американского посольства Черри Сноут высылается из страны за попытку получения секретных сведений и шпионаж в пользу США.

– Или не она? – сомневается Далила. – Толстовата для фотомодели.

– Она, – начинает собираться Ева. – В самый раз для посольской леди.

– Что это такое? – шепчет Далила, глядя, как Ева, сняв свитер, надевает на голое тело стеганую блестящую безрукавку.

– Корейская чудо-разработка. Бронежилет из шелка. – Сверху безрукавки надевается свитер, на пояс – ремень с кобурой.

– Ты что делаешь?

– Поеду попрощаюсь с Черри Сноут. В три двадцать есть рейс на Нью-Йорк.

– Я надеюсь, ты не будешь ее освобождать из-под стражи и привозить в нашу коммунальную квартиру?!

– Нет.

– А зачем ты тогда нацепила это корейское чудо и кобуру? – подозрительно спрашивает Далила уже в коридоре.

– Если мне помешают с ней поговорить, я буду настаивать. Если она попросит помощи, я помогу.

Группу сопровожающих в аэропорту Ева заметила сразу. Полина была с короткими завитыми волосами, она приятно округлилась в необходимых местах, но скрыть высокий рост и надменную посадку головы подиумной дивы было трудно.

– Патриотка! – закричала она весело, заметив Еву издалека.

Ева показала удостоверение старшему по группе сопровождающих, назвала отдел, выслушала произнесенный вежливым голосом отказ, убрала удостоверение, взяла главного под руку и отвела в сторону.

– Может, вы не поняли, – сказала она медленно, приблизив лицо и глядя в темные застывшие зрачки молодого мужчины, – я прошу десять минут конфиденциальной беседы с этой американкой. – Ева достала телефон. – Можете позвонить своему начальнику, пусть он свяжется с аналитическим отделом. Можете не звонить, тогда позвоню я и объявлю код задержки для выяснения внезапно открывшихся обстоятельств. В этом случае позвонят вам, и вы просидите в аэропорту до двенадцати дня, до следующего рейса. Но я все равно с ней поговорю.

– У меня есть телефон, – отвел ее руку мужчина. – У вас двадцать две минуты, – сказал он, посмотрев на часы. – Что вы называете конфиденциальностью? Вы не знаете, с кем имеете дело.

– Я знаю, – улыбается Ева.

– Двух охранников возле себя вытерпите? И оружие я заберу.

– Ты кто по званию? – интересуется Ева.

– Капитан.

– Черта с два ты заберешь у меня оружие. А на охранников я согласна.

Женщин отвели в кафе, посадили за столик в самом углу, двое мужчин стали к ним спинами, широко расставив ноги и закрывая проход от столика в зал.

– Ну что, патриотка, микрофончик нацепила? – спрашивает Полина, наклонившись через стол.

– Нет, – качает головой Ева.

– Ты стала большим человеком в Службе? – видя взлетевшие удивленно брови Евы, Полина поясняет: – Тебя не обыскивали на оружие. Ну, хоть в чине повысили после Африки?!

– Какая там Африка, я даже не выходила из самолета. Тебе нужна помощь? У нас мало времени для веселых воспоминаний.

– Что, честно без микрофона? – Полина откидывается на спинку стула.

– Честно.

– Ты честная.

– Если тебе не нужна помощь, я пойду.

– Посиди, – Полина кладет ладонь на ладонь Евы. – Не нужна мне помощь, я все сделала и улетаю домой. Есть кое-что непонятное, да ладно. А тебя мне жалко. Хочешь, я помогу тебе?

– Здесь? – не поняла Ева.

– Если на тебе нет микрофона, то здесь.

Ева достает из кармана сканер, включает его, встает и проводит им, отставив руку, сверху вниз, от головы до ботинок – приседая.

– Какая модель? – интересуется Полина.

– Ультразвуковой ТС-42. С переключателем на коротковолновый.

– Знаешь гражданина мира Дэвида Капу? – переходит к делу Полина.

– Адвокат из Турции? Знаю.

– Он был здесь в Москве два года назад, когда я шла по следу Фархада. Он встречался с Хамидом. Есть такой крупный сутенер…

– Я знаю.

– Вопрос. Капа – ваш человек?

– Бред, – качает головой Ева.

– Я перерыла здесь все, что могла, но ничего на Капу не нашла.

– Да на кой черт он тебе сдался? – не понимает Ева.

– Он числится агентом ЦРУ с восемьдесят четвертого. Есть подозрения на двойную игру.

– Ты приехала сюда из-за адвоката? – не верит Ева.

– Тебя уволили? – удивлена Полина.

Ева ничего не понимает.

– Ты не знаешь, почему я сюда приехала? А ты знаешь, откуда я сюда приехала? Я приехала из Монако. Кто меня вел в Москве? Почему не дали сделать все по адвокату? Почему меня определили на полгода, а высылают через две недели? Если ты ничего не знаешь, зачем ты здесь?! Положи руки на стол! Ты пришла на ликвидацию?

– Не ори, – Ева оглядывается на обеспокоенных охранников, – я приехала спросить, не нужна ли тебе помощь. Еще я хотела узнать, нашла ли ты своих детей.

Полина моргает, словно очнувшись в незнакомом месте.

– Иди ты к черту! – Она встает, хочет уйти, но потом останавливается и наклоняется к Еве, опершись о стол руками. – У вас работает в службе француз? Найди его. Он знает все по Капе и по Монако. Он звонит просто так, пожелать доброго утра нашему начальнику федерального бюро! Может, у нас с тобой теперь вообще один начальник? А в данный момент мы разыгрываем для дураков и журналистов спектакль с высылкой из страны американской шпионки? Может, у нас вообще одна страна? Почему я получаю задание у себя, а отчитываюсь по нему начальнику из Федеральной службы России?

– Я тебя провожу, – встает Ева. – Беспокоишься о микрофонах, а орешь так, что тебя слышно на взлетной полосе.

– У тебя еще нет ощущения, что тебя имеют за мизерную плату, где хотят и когда хотят?

– Очень образно!

Полина резко останавливается и поворачивается к Еве. Она пристально смотрит ей в глаза, Ева чувствует ее дыхание на своем лице.

– Тебе еще не надоело отдаваться в соответствии с полученными инструкциями? У меня есть предложение. Мне нужен партнер. Не смей улыбаться, это серьезно и очень хорошо оплачивается!

– Ну конечно, – улыбается Ева.

– Я не могу никого подобрать у себя там, – Полина показывает рукой за спину, – потому что за двадцать миллионов там любой партнер и друг станет самым первым врагом. Воспитание не то. Деньги – фетиш. А друзей детства у меня нет, ты же знаешь. Я долго думала, подходишь только ты. Что? Еще не готова плюнуть на все и жить для себя?

– Что это значит?

– Подводная лодка утонула в Средиземном море в шестьдесят восьмом. Израиль дает двадцать миллионов тому, кто найдет экипаж и достанет кое-что из лодки. Шестьдесят три мужика пропали без следа из законопаченной посудины. Все как на подбор – красавцы-евреи. Бросай все. Поехали! Через четыре месяца я подберу судно, оснастку, оружие, заготовлю провиант.

– У меня дети, – разводит руками Ева.

– Отличное прикрытие для увеселительной морской прогулки!

– Пошла ты со своими соблазнами!

– Через четыре месяца я позвоню! Шестьдесят три еврея! – кричит Полина уже в зале для отлета. Она машет рукой, она на голову выше всех мужчин из сопровождения, Ева провожает взглядом ее растрепанную голову и не может погасить улыбку.

Ева добралась домой только в пять двадцать. Она заснула мгновенно, как только бросилась на постель.

А старший из группы сопровождения еще составлял отчет и разговаривал по телефону с куратором. Куратора интересовали цифры и даты из разговора американки и агента службы Кургановой. Молодой офицер, нахмурившись, перечислял в трубку: «шестьдесят восьмой год, двадцать миллионов, четыре месяца, шестьдесят три еврея…»

– Шестьдесят три – кого? – перебил куратор.

– Шестьдесят три еврея, – озадаченно произнес офицер. – Средиземное море.

– Отличная работа, капитан.

В полседьмого утра в постель к Еве залезли дети. Пошатываясь, пришла Далила и бесцеремонно отвоевала местечко и себе.

– Помнишь, я говорила, что в полседьмого утра всегда должна быть дома, всегда в своей постели и всегда одна? – интересуется она шепотом.

– Ну-у-у… – мычит Ева, не в силах открыть глаза.

– Помнишь почему?

– Не-е-ет…

– Потому что ко мне в постель прибегал маленький Кеша. Ты еще насмехалась надо мной, говорила что-то о насильной зависимости. Вот теперь ты наказана! – Далила защищает руками грудь от прыгающих близнецов.

– Но к тебе же не забиралась в постель большая ехидная тетя?!

– По электронной почте каждые пятнадцать минут идут сообщения.

– Сейчас встаю. Еще пять минут.

– А у нас теперь живет Маша, – сообщает Сережа, – она грустная.

– Она голая, – уточняет Далила.

– Таласса чу! – трясет Еву за плечо Ива.

– Что это такое – талласа? – Ева обнимает девочку, Ива отбивается и начинает хныкать:

– Таласса чу!

– Чего она хочет?

– Я не знаю, – Далила встает, – кто думает, что я хорошая, добрая, умная, тот идет со мной на кухню завтракать.

Ева добралась до кухни, когда услышала запах кофе. Она нащупала стул, села, не открывая глаз.

– Ты еще и красавица, – сказала она, зевая.

– Не подлизывайся, я и так сварю тебе кофе.

Маленькая Ива отказалась есть хлопья с молоком, она капризничает, Ева взяла ее на руки и потрогала лоб.

– Да она же горит! – мгновенно проснувшись, Ева испуганно посмотрела на Далилу.

– Навалялись в снегу, да? Навстречали зиму! Только без паники! Что ты так испугалась? Простуды не видела у ребенка?

– Нет! Не видела.

– Таласса чу! – отталкивается Ива, слезая с колен.

В коридоре показались Илия и девочка в его рубашке. Рубашка слегка прикрывала ягодицы. Илия подталкивал девочку вперед, та терпела с выражением непереносимой скуки на красивом лице.

– Знакомься. Это моя мама Ева. Это моя тетушка Далила. Это наши дети.

– В каком смысле? – Скука на лице девочки сменяется насмешливым интересом.

– Это сложно объяснить коротко, я тебе потом постепенно расскажу. Это Анюта, она поживет немного с нами, – Илия смотрит на Еву, потом на Далилу и грустно улыбается. – У нее проблемы с матерью, она ушла из дома.

– Уже можно пойти в ванную? – убирает его руку со своей руки девочка.

– А где Маша? – спрашивает Ева. – Мне маленький утром сказал, что у нас будет жить Маша.

– Маша умерла, – спокойно сообщает девочка, – уже можно в ванную?

– Таласса чу, – плаксиво сообщает, присев у стены в коридоре, Ива.

– Сколько лет девочке? – проявляет активный интерес Анюта.

– Три года, – говорит Ева.

– Вот же дети! В три года уже знают Гомера! А когда я в пять лет процитировала Эразма Роттердамского, меня повели к врачу!

– Есть будешь? – спрашивает Ева, она встает, берет Иву на руки и включает в ванной свет. Вблизи видно, какая нежная молочно-голубая кожа у Анюты и глаза леопарда.

– Буду. Легкие гренки, тертый сыр с майонезом и чесноком, кофе, сок. Но попозже. Не раньше двенадцати.

Клацает замок в ванной. Илия разводит руками и виновато улыбается.

– Я все равно не поняла про Машу, – сознается Ева.

– А я не знаю, что это такое – «легкие гренки»? – повышает голос Далила.

Илия садится за стол, наливает чай, смотрит сначала на Далилу, пожимает плечами, потом на Еву.

– Ну что такого произошло? О чем ты думаешь?

– Я думаю, что твоя кровать мала для двоих. И эта Анюта совсем девочка.

– Я спал на полу. Я люблю спать на полу, ты же знаешь.

– Сколько ей лет? – интересуется Далила.

– Около шестнадцати.

– Надеюсь, ее мама не сердечница?!

– А это ты к чему? – укоризненно смотрит на Далилу Илия.

– К тому, что она, наверное, уж обзвонила больницы, морги и теперь просто сосет валидол!

– Подожди, – останавливает ее Ева, положив руку на плечо, – не заводись. Илия, ответь мне на несколько вопросов. Не кривись, это важно. Что такое талласа?

– Это море, – удивленно отвечает Илия.

– Море. Прекрасно. Это Средиземное море или просто море вообще?

– Просто море. А в чем дело?

– Пока не знаю. Маленькая с утра требует море. А мне ночью предлагали Средиземное. Вот я и думаю… Что я хотела спросить? Да! Как зовут эту Анюту?

– Неважно. Все достаточно банально. Ссора с матерью. Мать дала ей пощечину. Как это обычно бывает впервые в жизни. Она вспылила и ушла из дома. Вот и все.

– А откуда…. – начала Далила, но Ева резко обнимает ее, закрывая рот рукой.

– Не сейчас, – говорит она. – Ты сейчас вопросы не задавай, ладно?

– Хорошо, – убирает Далила ее руку, – тогда просто ответь мне на вопросы, которые я не должна задавать!

– Я пока не знаю ответов. Я чувствую, что девчонка в беде. Если Илия захочет, он все скажет сам. Тебе нужна помощь? – обращается Ева к Илие.

– Да! – выдыхает тот с облегчением.

– Ива заболела. Я посмотрю почту, если нет ничего срочного, работаю дома. Ты отведи Сережу в ясли, а потом мы с тобой…

– Он не пойдет, – перебивает Илия. – Он без Ивы никуда не пойдет.

– Хорошо. Жду тебя у себя в комнате через пятнадцать-двадцать минут. Поговорим?

– Поговорим, – встает Илия. – Спасибо вам.

– Ты и не съел ничего, – бормочет Далила.

– Ты была на высоте, – он неожиданно целует ее в щеку. – Не орала, не требовала, не приказывала. Молодец, – он уворачивается от шлепка полотенцем. – Это что еще трещит?

Где-то в квартире дребезжит железка. Из детской комнаты выходит, пошатываясь, Кеша. В руках у него огромный старинный будильник с металлическим колокольцем и лапкой.

– Привет, шлындра! – здоровается он с Анютой, она вышла из ванной. – Ты у нас тусуешься или маскируешься? А мне в школу надо, – замечает он с сожалением. – И никто ведь не разбудит, не сварит манную кашу! Приходится покупать металлолом, я сплю крепко, – он трясет будильником.

– Я сварю, – Анюта идет на кухню.

– Я сама сварю сыну кашу! – у Далилы появился пропавший от возмущения голос.

– Да ладно, – теснит ее от кухни девчонка, – тебя, наверное, уже тошнит от манной каши. Или умеешь без комков?

Ева, чтобы не смотреть на Далилу, подхватывает с пола Иву и несет к себе в комнату.

– Будет тебе талласа, только лежи тихо, не бегай. – Она откатывает в угол телевизор, разворачивает к креслу, ставит кассету. Ива послушно затихает в кресле, с большого экрана на нее плывет парусник.

Через десять минут пришла Далила и упавшим голосом сообщила, что эта, которая ходит полуголая, сварила кашу совершенно без комков.

Еще через десять минут пришел Илия и повеселил Еву невероятной историей. Он сказал, что эта самая девочка (которая умеет варить манную кашу без комков!) дала для балды объявление в газету о том, что развлекает мужчин. Такая хохма. А ее мама узнала про это объявление и страшно рассвирепела. Так страшно, что ударила любимую дочку первый раз в жизни, никогда не била раньше, а тут вдруг врезала.

– Ты нашел ее по объявлению? – спросила, не поворачиваясь, Ева. Она стучала по клавишам.

– Почти.

– Не хочешь разговаривать, давай отложим.

– Ну ладно, – сдался Илия, – я нашел ее по объявлению.

– И какие виды секусальных услуг она предлагала по объявлению? – Ева перестала стучать, но не повернулась.

– Она предлагала пронзительность ощущений и вечную жизнь.

– Скромненько и со вкусом, – кивнула Ева.

В комнату вошла девочка. Предложила немедленно раскрыть секрет варки манной каши без комков.

– Самое главное, – сказала она, усаживаясь на полу возле кресла, где дремала Ива, – это сыпать манку не в кипящее молоко, а в теплое, и все время мешать. Можно я позвоню по телефону, а вы скажете моей маменьке, что я у приличных людей, что я в порядке и варю кашу?

– Это все, чем тебе можно помочь? – Ева крутанула кресло и осмотрела грустную фигурку на полу. Руками девочка обхватила коленки, положила на коленки подбородок и смотрела настороженным зверьком.

– Мне нельзя помочь, – сказала девочка. – А я могу сбить температуру вашей маленькой. Ее нужно обтереть водкой и завернуть в простыню. И так через каждые сорок минут. Так вы скажете?

Затея с телефоном не удалась. Потому что он зазвонил. Ева показала жестом, чтобы старшие вышли. Проснулась от звонка Ива, слезла с кресла, подошла и вскарабкалась на Еву.

– Ева Николаевна? Это Январь. Карпелов погиб. Слышите меня?

– Слышу, – Ева прижала к себе горячее тельце, Ива обхватила ее за шею еще крепче.

– Ева Николаевна, – голос у Января на пределе сдерживания крика. – Это вы?

– Это я, – говорит Ева, – я тебя слышу. Куда отвезли? Я хочу его видеть.

– А вы что, не посмотрели? – спрашивает Январь, и у Евы холодком по спине ползет догадка.

Она, зажав трубку щекой, быстро щелкает по клавишам и открывает «жизнь понарошку», набрав адрес в Интернете по памяти. Теперь код «отстрела». Несколько раз прочла посланную по ее коду информацию, но ничего не поняла.

– Январь, – говорит Ева, – я это написала, чтобы понять, что происходит по заказным убийствам через Интернет. Январь, нам нужно поговорить.

– Я не буду с вами встречаться, я не самоубийца. Ответьте просто на вопрос. Я должен знать. Это вы сделали?

– Нет. Как он погиб?

– Автокатастрофа.

– Хорошие оперативники выезжали на место аварии?

– Хорошие, да кто вас переиграет!

– Слушай меня внимательно. Ты мне нужен как специалист по информационному шпионажу. На тебя и Карпелова поступил заказ…

– Я видел.

– Не перебивай. Я дала свой код и согласие, потому что хотела отследить этого заказчика. Сегодня мне по почте пришло сообщение. Не хочешь встречаться со мной, запиши! Ноль восемь, сорок два, пятьдесят три, семьдесят один, тридцать пять.

– Записал. Ничего не понял. Что это такое?

– Это номер розыгрышного билета лотереи «Ключи от счастья». Здесь написано, что я являюсь обладателем билета с таким номером. Розыгрыш в среду. Сегодня что?

– Понедельник. При чем здесь билет и заказ на убийство? – не понимал Январь.

– Что, вообще ничего не чувствуешь?

– Чувствую, что начинаю вам верить, а не должен!

– Неправильно. Основное в виртуальном заказе – способ оплаты. Это единственное, что можно отследить. Работай, попробуй найти, откуда пришло сообщение с номером!

– Это практически невозможно. И что тут думать? Номер вам передали, а билета ведь нет!

Билет пришел с вечерней почтой.

Она обтерла маленькую Еву водкой, замотала в простыню, уложила на свою постель. Пришел Сережа, постоял, посмотрел на кровать, потом сел на пол рядом и стал сосредоточенно собирать картинку из кусочков.

– Ива заболела, – произнес он только одну фразу, – а зима пройдет.

Ева позвонила Зое:

– Заводи-ка на меня папочку с делом, – она коротко рассказала про свою затею с заказом по Интернету на Карпелова и Января.

– Развлекаешься, активная ты наша, – похвалила Зоя. – А тебе приказ пришел по триста шестнадцатому отделу. Срочно явиться. Я голову ломаю, зачем?! Вот пусть они и заводят на тебя папочку. У меня с фальшивками дел невпроворот. Ребята с утра пробежались, как ты просила, по банкам, принесли восемь сотенных бумажек.

– Чисто покупали? – спросила Ева. – Никто случайно вместо паспорта или водительских прав не сунул удостоверение ФСБ?

– Обижаете, майор Курганова. Ну что, садимся на переписку? Приготовь факс, отправлю тебе интереснейшие бумажки. Все вопросы клацай на экран, я сразу же отвечаю. Поехали!

Через полтора часа активной работы по материалу, собранному Зоей, Ева, медленно продвигаясь от дней сегодняшних в прошлое, выяснила, что:

В Монако на прошлой неделе погиб директор крупнейшего банка. Факты: заказное убийство. Установка взрывчатого устройства в помещении банка произведена профессионалом, угроз, предупреждений не было, никто, кроме самого банкира, не пострадал. Банк и конкретно сам банкир занимался счетами русских. Деньги переправлялись из России через фирму-посредника, после убийства фирма исчезла почти мгновенно, что говорит об осведомленности. Слухи: уважаемый всеми человек убит за русские деньги. Скорее всего счета до выяснения обстоятельств будут арестованы, получение по ним денег проблематично. Самое интересное, что в этом банке держали деньги такие люди, которые навряд ли будут громко их требовать.

В девяносто восьмом по неизвестным причинам внепланово – то есть до заготовленного срока обвала – некоторые структуры из финансового управления и управления делами президента стали сбрасывать государственные облигации и скупать доллары. Обвал рубля в августе. Факты: выявлены данные о разглашении секретных операций некоторых банков по сбросу ГКО, что и послужило сигналом к обвалу. Слухи: ошибка копьютерной слежки или чья-то злая шутка: коды банковской документации были вскрыты взломщиком, документация подделана. Но до дня обвала информированная верхушка почти уложилась: большое количество долларов было скуплено и переправлено, вот только назначенный в премьер-министры мальчик для битья просидел в правительстве всего три месяца.

В девяносто четвертом году из России была вывезена крупнейшая партия бриллиантов. Факты: в противовес американской фирме-монополисту было предложено открыть в России свою фирму с более выгодными процентами от сделок. За два года фирма «Золотая Ада» переправила в США драгоценных камней на сумму более двухсот миллионов долларов без всякого поступления денег, то есть практически безвозмездно. Дело заведено на директора «Золотой Ады» Козлика, он сидит до сих пор. По этому делу в свое время допрашивались очень большие чины из правительства, но концов нет. Потому что нет человека, получившего по этой сделке деньги. Козлик, конечно, свое получил, но не более, чем обычный процент посредника. Куда делось все остальное – главный вопрос следствия. Виноватого нет, хоть убей. Никто никак не найдет приказ, по которому было решено переправлять эти алмазы. Слухи: Россия почти открыто заплатила Америке, только неизвестно, за что.

В девяносто третьем году громкое дело с фальшивыми авизо, по которым из Центрального банка России ушло почти триста миллионов долларов в пустоту. Факты: по этому делу арестованы с поддельными платежными документами представители чеченской диаспоры в Москве, которые объяснили, что деньги ушли на приобретение оружия и народные нужды. В ходе следствия выяснилось, что оружие действительно приобреталось, но суммы несравнимы. Остальные деньги ушли за рубеж. Слухи: без участия правительства или главного лица в Центробанке эта афера не могла иметь места. Россия вытащила из Центрального банка и переправила за рубеж почти двести пятьдесят миллионов долларов.

«А знаешь, как правительство потрошило народные чулки?» – интересуется в этом месте Ева.

«Обвал рубля в девяносто четвертом?» – предлагает свою версию Зоя.

«Да хотя бы и так. Обвал рубля в понедельник, возвращение на прежние позиции к четвергу. Запланированная игра на бирже – прибыль в восемьсот процентов».

«Не отвлекайся! Тебя ждет большой сюрприз!»

Сюрприз: восемьдесят четвертый год. Из России уезжает адвокат Давид Капапорт. Собранный им миллион долларов в сотенных бумажках он сжег перед отъездом в своей квартире в присутствии представителя американского посольства. Номера и серии купюр переписаны и заверены представителем посольства. По прибытии в Америку адвоката арестовывают после предъявления им заверенного списка, потому что… примерно девяносто процентов сотенных бумажек не производились в США. Не выпускали таких денег Штаты. Его задерживают на восемь дней, после чего тихо отпускают. На каких условиях – неизвестно, но в Штатах Капапорт не жил, он сразу уехал в Турцию, где купил дом и живет до сих пор под именем Дэвида Капа. Слухи: адвокат стал агентом США, фальшивые деньги печатались в России. Америка не стала раздувать скандал, потому что фальшивые доллары невозможно отличить от настоящих. Их выловили случайно, только в силу переписанных номеров и серий.

Зоя: «Приведены самые крупные финасовые операции по вывозу из России средств. Посмотри фотографии. Эти дела объединяет то, что приказы исходили от высокопоставленного лица, а документы отсутствуют. Ищем серого кардинала?»

«Кто с Козликом улыбается на номере сорок два? – спрашивает Ева. – Кто стоит в Монако у музея с вице-президентом Франции – номер сто пять? А казино в Монте-Карло, это же опять он! Номер тридцать – Германия, кто третий слева от президента? Что тут искать?»

«Посмотри фотографию одиннадцать», – передает Зоя.

Ева долго ничего не отвечает. Она любуется молодым Хрустовым. Девяносто первый год. Хрустов стоит на аэродроме, в руке у него шлем, он обнимает высокого мужчину с припорошенными сединой волосами и застывшей улыбкой напряженного лица. В казино Монте-Карло эта улыбка высокого седого к месту – здоровый скепсис проигравшего русского, а вот на аэродроме после встречи Хрустова, живого! из Афганистана, эта улыбка удивляет. Или – это тот же скепсис проигравшего?

«И у него французская фамилия, так?» – пишет Ева наконец.

«Фамилия у него – зашибись. Захочешь придумать – не сможешь. Корневич де Валуа».

«Вытащи мне на него все, с самой первой информации. Какое дело он вел, когда „умер“? У меня заболел ребенок, приеду только на срочный вызов. Отбой».

«Будь жива».

К шести вечера пришла Далила, привела врача. Успокоив женщин, врач пил кофе на кухне. Ева решила уехать по делам. Захлопнула дверь квартиры и замерла: на лестничной клетке у окна стояла женщина. Пока Ева думала, стоит ли расстегивать кобуру, женщина подняла к ней измученное лицо.

– Она у вас? – спросила шепотом.

Ева, не отвечая, пошла по ступенькам вниз, а проходя вплотную мимо женщины, отметила запах дорогих духов и спиртного.

– Прошу вас, – женщина пошла за ней вниз, – выслушайте меня, вы не понимаете, как это важно! – Ева поманила ее рукой, спустившись по лестнице вниз, перегнулась через перила, осмотрела темное подлестничное пространство.

– Его нет, – сказала она женщине. – Здесь все время лежит бомж. А сейчас его нет. Он носит кеды сорок пятого размера, не меньше.

– Помогите мне, – сказала женщина.

– Только представьте, как неуютно здесь под лестницей на рассвете. Здесь темно, а совсем рядом, за стеной, то и дело туда-сюда ездит лифт. Он увозит людей в жизнь, на работу, по делам. Чуть повернутая перспектива пространства, но уже совсем другой мир.

– Ангелы умеют приспосабливаться, – вдруг заметила женщина.

– Ангелы?

– Да. У нас с дочкой тоже есть такой. Бессмертный. Ну совершененно бессмертный!

– Хотите сказать, что здесь под лестницей живет мой ангел?

Женщина пожимает плечами, осматривает подлестничное пространство и вдруг, покачнувшись, надзирательно выдает:

– Каждая женщина имеет того ангела, которого заслуживает.

Ева смотрит на женщину более внимательно, отслеживая глазами движение ресниц, подергивание прикушенной губы. Женщина, смутившись, кивает. Да-да, которого заслуживает, того и имеет. Еве становится жалко ангела, живущего под лестницей, она вздыхает:

– Если хотите поговорить, пойдем в машину.

Женщина покорно последовала за Евой к машине. Устроившись на переднем сиденье, внимательно отсмотрела, как Ева проверяет «бардачок», достает «дворники», выходит из машины, закрепляет их, включает двигатель.

– Ее привел ваш муж или сын? – спрашивает женщина, когда Ева вернулась на место водителя.

– Сын, – говорит Ева и внимательно рассматривает женщину.

– Слава богу, – с облегчением вздыхает женщина.

– Это почему?

– Если бы ее привел ваш муж, вы понимаете? Вы бы точно убили ее, понимаете? – Она тоже поворачивает лицо к Еве и показывает на кобуру, которая видна из-под расстегнутой куртки.

– Поднимите руки и положите их на затылок, – тихо говорит Ева.

Женщина подчиняется без вопросов, видно, что она действительно обрадована.

– Вы не знаете, чего мне стоило вырастить этого ребенка!

– Расставьте ноги. Если дернетесь, я могу сделать вам больно, – Ева проводит рукой по внутренней стороне бедер, по теплым рейтузам, надетым на колготки, женщина удивленно замолкает на полуслове, но терпит обыск до конца, до финального проведения ладонью по спине. – Опустите руки. Спасибо.

– А что, в таких местах можно носить оружие? – спрашивает женщина почему-то шепотом и показывает пальцем себе между ног, потом за спину.

– Можно.

– Вы меня извините, у вас мальчик, с ним, должно быть, проще. А когда такое откалывает девочка, я не могу даже объяснить, я могу ее убить! Она вообще трудный ребенок, но всем трудностям должен быть предел, разве нет? – Женщина спрашивала, не дожидаясь ответа. – Вот так вдруг, за обедом обнаружить, что твоя дочь дает объявления в газету об интимных услугах!

– Когда? – спрашивает Ева.

– Что – когда?

– Когда был обед, за которым вы это обнаружили?

– Вчера!

– Вы кто по специальности? – Ева быстро осмотрела руки женщины с ухоженными короткими ногтями.

– Я переводчица. А что?

– Значит, вы ударили свою дочь, и она ушла из дома.

– Первый раз в жизни, – опустила женщина голову. – Но, если честно, мне можно поставить памятник. Я сама себе не верю, что не прибила ее до сих пор. С того момента, как только она начала говорить. На кого похож ваш сын? На вас или на отца?

– На перса, – подумав, отвечает Ева.

– Восточные мальчики быстро созревают. Ему двенадцать?

– Я точно не знаю, но больше двенадцати.

Женщины замолкают, потом Ева видит, как чуть дрожащая рука достает из кармана мехового пальто пачку сигарет.

– Вы так спокойно на все это реагируете, потому что родили ребенка очень рано, так? Сколько вам было тогда? Пятнадцать? Шестнадцать? – спрашивает женщина, закурив. – Вы не удивлены, обнаружив в комнате сына девочку, вы оставляете ее ночевать! Вы не спрашиваете, почему ваш сын звонит по телефону интимного досуга! В вашей семье это в порядке вещей? Объясните, я не понимаю, как все это получается?!

– Что вы делали после того, как ее ударили? – спрашивает Ева.

– После того, как… А почему вы не спрашиваете, что я делала до того?! Почему вы не спросите, на кого похожа моя дочь?! Я тут ночью посчитала, никогда не считала, не приходило в голову, а ночью посчитала: мы с ней вместе уже тридцать шесть лет, понимаете?!

– А все-таки, если вы поехали за ней вчера, почему не пришли сразу?

– Я не поехала за ней, я пошла в ванную обливаться холодной водой! У меня случились нервные конвульсии, меня тошнило, и рвотные потуги через каждые…

– А если вы не поехали за ней вчера, как вы узнали, где я живу? – Ева говорит спокойно, только полыхнувшие скулы выдают волнение. Она медленно оглядывается и осматривает двор, подсвеченный слабыми фонарями.

– По телефону, – сразу перестает кричать женщина, приоткрывает дверцу и выбрасывает окурок.

– Как это?

– Это просто. Я услышала, как моя дочь говорит по телефону, я услышала этот разговор, понимаете? После этого мы сразу же поругались, я ее ударила, она ушла. Я посмотрела номер на телефоне, у меня есть определитель номера, там видно, с какого телефона звонят.

– Не видно, – Ева стискивает зубы.

– По-почему не видно? – пугается женщина.

– Потому что у меня стоит анти-АОН, и очень хорошей системы. Вы не могли определить мой номер по своему телефону. Скажу вам больше. Даже определив его, вы не могли по нему узнать, где я живу.

– Не могла? – еле слышно спрашивает женщина.

– Не могли. Даже если у вас есть знакомые на телефонной станции, и они бы вам не помогли. У меня закрытый номер.

– Это что, все так важно насчет этого номера? – Женщина поворачивает к Еве покрасневшее лицо. – О чем мы говорим? Моя жизнь разбита, а вы мне про телефонную станцию! Я не жила, понимаете, я выполняла навязанную мне функцию!

– Вы не выйдете из машины, пока не скажете, каким образом узнали мой адрес.

– Плевала я на вашу машину, плевала я на ваш адрес! Ну что бы мне стукнуть ее раньше, а?! Я тогда бы раньше поняла, что мое предназначение не в ней! Говорил мне Хрустов, что я сжигаю свою жизнь, говорил! Ну почему все случается не вовремя, почему потерянные годы так обидны?! – по щекам женщины потекли слезы, она кусала костяшки пальцев. – Вы думаете, я пришла к вам, чтобы ее забрать? Я пришла бросить ее! Бросить, потому что больше не могу!

– Вам Хрустов дал мой адрес? – спросила Ева, откашлявшись и восстановив голос, который у нее вдруг пропал.

– При чем здесь Хрустов? Хрустов – идиот! Ваш адрес мне дал бессмертный Корневич. Еще один идиот, кстати! Он тоже видит в ней смысл своей жизни. Теперь у него новая идея появилась, ему мало моих страданий, он теперь решил изучать мою девочку, исследовать! Шестнадцать лет не верил, что это Су, а теперь поверил! Боже мой, – икнула женщина и закрыла рот ладонью, испуганно посмотрев на Еву. – Начинается… Меня тошнит! Он сидит на моем телефоне, как клоп, понимаете, сосет мой голос, мою жизнь и уже шестнадцать лет все слушает, слушает! У него связи, он в какой-то важной государственной структуре работает этим… Боже-э-э-а… – женщина открыла еще раз дверцу и дернулась наружу. Ева втащила ее за шиворот:

– Кем он работает?

– Что? – вытерла рот Вера. – А, он бухгалтер. Бухгалтер, а мне нужно срочно облиться холодной водой, мне плохо…

Ева еще раз быстро осмотрела двор и ударом кулака в челюсть прекратила рвотные конвульсии сидящей рядом женщины. Стало тихо. Усадив женщину поудобнее, Ева положила на руль руки, а на руки голову. Через три минуты она поняла, что эту головоломку ей одной не осилить, медленно выехала со двора и направилась в аналитический центр – третий этаж в здании с вывеской коммерческого банка.

Подъехав к банку, она позвонила по селектору Зое:

– Спустись вниз и помоги.

В гараже Зоя, не говоря ни слова, помогла вытащить бесчувственное тело из машины и затащить в лифт. В лифте она быстрыми пальцами достала из внутреннего кармана пальто женщины паспорт, осмотрела его, открыла, листая одной рукой, прописку. Пожала плечами. Ни имя, ни адрес ей ничего не говорили.

– В чем дело? – спросила Зоя в помещении центра, когда Ева сбросила на пол куртку и задумчиво остановилась перед диваном, на который они положили женщину.

– Понятия не имею. Мой сын заказал по телефону девочку без комплексов, она ночевала у меня дома, сказала, что поссорилась с мамой, потому что та ее ударила.

– Знаешь, что я тебе скажу, – задумчиво потерла Зоя подбородок, – какие девочки стали, однако, зрелые!

– Это мама девочки!

– Мама тоже у тебя ночевала?

– Нет! Мама встретила меня в подъезде час назад, с ней случилась истерика. Она сказала, что нашла меня по номеру телефона!

– Не кричи, я слышу.

– Я не кричу!! Так, спокойно, – Ева отходит от дивана и садится, – докладываю. Она не могла найти меня по телефону. Это понятно?

– Это понятно. Непонятно, за что ты ее так?

– Потому что ее стало тошнить. Она сказала, что это нервные конвульсии. Не перебивай. Она сказала, что нашла мой адрес по номеру телефона, и адрес этот ей определил Корневич, который работает в государственной структуре бухгалтером. Да, бухгалтером. Смешно? Бухгалтер Корневич слушает телефон этой женщины уже шестнадцать лет, а также наблюдает и изучает ее дочь. Ее дочь, которую мой сын нашел по объявлению в газете. Интимный досуг.

– А где эта дочь?

– Когда я уходила, была у меня дома. Девчонка оригинальной внешности, ей не больше шестнадцати.

– Она жива?

– Жива, – злорадно сообщает Ева, – когда я уходила, была жива! Но сначала эта женщина сказала про Хрустова. Просто с ходу в разговоре назвала фамилию Хрустова. И я не могу тебе даже сказать, в связи с чем эта фамилия всплыла, потому что ничего не понимаю. Это был бред.

– Ну и чего ты такая перепуганная? – интересуется Зоя, набирая стакан воды из графина на столе. – Обольем маму водичкой и обо всем расспросим. И все станет ясно. Вот так… Вера Павловна, очнитесь. Не помогает. Нашатырчику?

Вера с удивлением оглядывается, садится и вытирает тыльной стороной ладони брызги воды на лице.

– Меня зовут Ева, – говорит Ева, – а это Зоя. Помните меня?

– Да, конечно. А что, меня затошнило до потери сознания?

– Вера, вы находитесь в отделе Федеральной службы. Я должна вас допросить. Вы меня понимаете? – наклоняется к Вере Зоя.

– Понимаю. А что я такого сделала? Извините, я не знала, что вы… что Ева работает в этой службе, хотя, конечно, у нее кобура… Я вас оскорбила?

– Нет, – быстро отвечает Ева.

Зоя села к компьютеру, набрала по поиску «Царева Вера Павловна», подождала и покачала головой Еве: ничего нет.

– Как зовут вашу дочь? – спрашивает Ева.

– Что она сделала? – бледнеет Вера. – Что с ней?!

– Ничего. Она у меня дома варит манную кашу. Скажите ее имя, – почти ласково просит Ева.

– Сусанна Ли, – говорит шепотом Вера. – Будь все проклято, Сусанна Ли! – кричит она вдруг и начинает горячо объяснять: – Когда я узнала, что она дала объявление в такую газету, понимаете, во мне что-то оборвалось. Я зря потратила свои годы, ничего в ней не изменить!

– Сусанна Глебовна Ли тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, привлекалась… отпечатки пальцев… пропала без вести в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году при невыясненных обстоятельствах.

– Она не пропала, – грустно сообщает Вера. – Она уменьшалась, уменьшалась, пока не стала совсем маленькой. А потом я ее родила. И она опять стала жить! А Корневич не верил, и Хрустов не верил, он думал, что это его ребенок, пока не сделал анализ ДНК, а когда сделал этот анализ, то ушел на войну, он же Орел, для Орлов война – главное. Вот Корневич – Лис, Лисы предельно извращены, и Корневич достиг в своем извращении таких пределов, о которых вообще трудно мечтать: он бессмертный. Дайте выпить, я сейчас упаду, – Вера падает на диване на спину и смотрит в потолок, выпуская из глаз слезы. – Вы не представляете, как приятно поговорить об этом хоть с кем-нибудь! Хоть один раз за пятнадцать лет!

– По каким статьям она привлекалась? – спрашивает Ева у Зои. Зоя не успевает ответить.

– Сначала тунеядство, – заявляет Вера, она поднимает вверх руку и начинает загибать пальцы, – потом валютная проституция, потом убийство. Все по возрастающей. А выпить у вас есть в отделе? Я пью только водку, но сейчас все равно. Честно говоря, я пью со вчерашнего дня, но по мне не бывает заметно, когда я пьяная. И похмелья у меня не бывает. О, отличная бутылка. Спасибо, я сама налью, – Вера садится и наливает в кофейную чашечку из бутылки, которую принесла Ева. Выпив и содрогнувшись, она отказывается от шоколадной конфеты.

– Здесь ничего нет про убийство, – говорит Зоя. – Тунеядство и проституция. Никакого убийства.

– А-а-а-э-э-это потому что он жив. Она убила Корневича три раза. Один раз – выстрелила, потом еще раз выстрелила, потом чугунной эскимоской по голове, когда ей было уже лет шесть, не больше. Как раз перед превращением в абсолютный эмбрион.

– Я отвезу вас домой и положу спать, – одевается Ева.

– Нет, вы не поняли. Ева, да? Ева, вы прелесть, но сыну вашему – хана. Вы очень молоды для взрослого сына, я еще в машине хотела вам сказать. Она не только дала объявление в газету. Она позвонила Корневичу и потребовала у него свои золотые пластинки, – Вера, пошатываясь, пыталась попасть в рукава пальто, которое держала Ева, – эта зараза стащила у меня расписку про клише, понимаете, единственную порочащую его бумажку! И – пожалуйте, потребовала свои пластины обратно. Ну, тут он, конечно, поверил, когда она ему в подробностях рассказала, как он сморкался на ковер, и про дефлорированную вишню. Идиот Хрустов анализ крови сделал еще десять лет назад, а он только сейчас понял. Буду теперь, заявил Корневич, изучать этот феномен вновь рожденной Сусанны Ли. Не надо меня держать, я сама дойду.

– Вера Павловна, как зовут вашего психиатра? – интересуется Зоя.

– У меня нет психиатра. У меня нет родителей, нет мужа и уже десять лет нет мужчины, у меня нет друзей, у меня только дочка, с которой мы познакомились тридцать шесть лет назад в детском саду. И знаете, что я вдруг поняла? Я свободна! Надо было давно врезать ей по физиономии.

– Ну вот что, – говорит Еве Зоя, – я сама отвезу эту женщину и осмотрю ее квартиру. Я пока ничего не понимаю, кроме того, что этот неуловимый бухгалтер Корневич вышел на тебя. Напрямую. Езжай домой, убедись, что все в порядке. Поговори с Сусанной Ли. Ты вообще можешь отличить девочку шестнадцати лет от сорокалетней женщины? Да, еще посмотри на моем столе. На тебя лежит приказ по службе.

Из двух бумаг на столе Зои Ева выяснила, что она приказом «отстранена от профессиональных обязанностей на время расследования гибели отдела номер 202. Все текущие дела, не связанные напрямую с расследованием смерти четырех агентов и ранения одного, аналитику ФСБ Кургановой Е.Н. разрешено вести при соблюдении строжайшей дициплины на предмет собственной безопасности. Отчитываться она может любому выбранному по ее усмотрению куратору-аналитику. Она имеет право воспользоваться секретным кодом переписки, привилегией законсервированных агентов и возможностью выбора места жительства по программе охраны свидетелей».

Из второго приказа следовало, что «…посредством сети Интернет имя и личный код Е.Н. Кургановой использованы в провокационных целях по объявлению совершения заказного убийства майора МВД Карпелова П.П. Учитывая гибель вышеназванного лица, майору Кургановой приказано срочно предоставить объяснение или выявить ряд лиц, которые могли воспользоваться ее личным кодом».

Ева поехала в морг, вызвав по телефону из машины хирурга Менцеля. В морге Менцель высказал свое неудовольствие по поводу вызова. Он, оказывается, единственный, кто может хоть чем-то помочь раненой Юне, а его отвлекают зря, если учесть квалификацию и количество врачей, уже обследовавших тело милиционера.

– Я не буду сообщать этим врачам, что следует осмотреть подмышки, пах и волосы! – нервничала Ева в коридоре морга.

– Голубушка, Ева Николаевна, есть полное заключение: у него голова пробита и грудная клетка вдавлена, какие там уколы! Сердце в полном порядке, если не считать того, что его проткнуло ребро.

Ева посмотрела заключения и убедилась, что тело Карпелова было осмотрено не просто на предмет смерти от ДТП, а конкретно на предмет заказного убийства. Заподозрить шофера другой машины в исполнении приговора было трудно: он лежал рядом на каталке, уже зашитый после вскрытия.

– Я хочу извиниться, я проявила недопустимую профессиональную халатность, – начала Ева, как только они с Менцелем нашли свободную комнату и сели за стол.

– Ничего, – великодушно махнул рукой Доктор, – я успею еще до отбоя вернуться в больницу.

– Менцель! – повысила голос Ева. – Я не придала должного внимания вашим словам про тело, помните? Которое вы чуть не вскрыли, а оно было живое.

– Ах, это, – открыто посмотрел на часы хирург, – это странное и совершенно с научной точки зрения необъяснимое явление. Вы же спрашивали тогда про аномалии, вот я и вспомнил. Что, стоит сейчас об этом говорить?

– Да. Стоит!

– Он что, опять умер? Нет, позвольте, меня бы вызвали, нашли бы из-под земли. У него на этот счет заготовлено сообщение. Куда везти тело, кого из хирургов вызвать для констатации факта.

– Отчего он умер? – спросила Ева.

– Первый раз? – поинтересовался Менцель, блеснув хитрым взглядом из-под стеклышек очков, и пояснил: – Я почему спрашиваю: я давал подписку о неразглашении еще когда не был… как это сказать…

– Еще когда не были завербованы в КГБ.

– Ну да. Так вот эта подписка касалась его последующих смертей. А вернее сказать, она не касалась смертей, а касалась последующих оживаний, слово-то какое немедицинское, нет такого слова. В общем, я давал подписку ничего никому не говорить о его втором и третьем пришествии.

– И в первый раз он умер?.. – торопила Ева.

– Он умер от огнестрельного ранения. Грудная клетка… – начал было про подробности Менцель, но Ева перебила:

– Вы видели момент его воскрешения?

– Нет. Не видел. В тот раз не видел. Я пришел в морг, чтобы делать вскрытие, а он с санитаром чай пил. Я осмотрел тело, взял анализы, просил его остаться, но он ушел.

– Что-нибудь странное заметили?

– Конечно, что значит «что-нибудь?»! Сердце работало с перерывами, слишком длительными для нормальной жизнедеятельности…

– Я не о том, – опять перебила Ева и тут же мысленно обругала себя за это, – что-то совсем странное!

– А, вспомнил. Была одна странность. Пришли его родственницы, две женщины. Одна из них оставила сумку. Надо сказать, что женщина эта была такой запоминающейся наружности, что и сейчас я могу ее фотографически воспроизвести вот здесь, – Менцель прикоснулся пальцем ко лбу, – такая, знаете, незабвенная. Да. Так вот, она сказала странную вещь, я тогда не придал значения ее словам, списал на психоз, она оставила сумку с вещами и просила отдать ее Корневичу, когда он оживет. Она знала.

– И все-таки я спрашиваю не об этом, хотя ваша информация очень важная, – медленно проговорила Ева, уставившись в Менцеля такими широко раскрытыми глазами, что он нервно опустил свои, – я хотела узнать, ведь бывают случаи, когда констатируют смерть человека, а он потом приходит в себя. Та же летаргия. Нет, это здесь не подходит, я понимаю, – повысила голос Ева на протестующие движения руками Менцеля, – я для примера. Врач определяет смерть, а человек потом приходит в себя.

– Да, конечно, бывают, конечно. Все бывает. Но у него были задеты сердце и легкие. А в другой раз – проникающее ранение головы с повреждением мозга. И если бы только это! Его анализы крови выдали такое количество сильнодействующего яда, атрофирующего сердечную мышцу, кстати, я об этих уколах, – показал Менцель под мышку, – что все мои сомнения в непрофессионализме пропали. Я тоже, знаете, Распутина вспомнил. Тогда, в начале века, врачами, обследующими тело, была отмечена невероятная живучесть, которая граничила со святостью.

Ева расстегнула куртку, оттянула пушистый ворот свитера, стеклышки очков хирурга под яркими лампами гипнотизировали, она задыхалась и не верила ему.

– Ведь при множественных смертельных ранениях он умер в воде от переохлаждения!

– Кто? – шепчет Ева.

– Распутин. Вы что, не слушаете? Я хочу заметить, что бывают случаи невероятной живучести, но это не тот. Он не пахнет. Я сам определил. Он совсем не пахнет, понимаете? Не пахнет изо рта, не пахнут подмышки. Последний раз взятая моча выдала странный набор ферментов…

– Минуточку. Когда вы последний раз видели этого человека?

– Месяца два назад. Он обратился за помощью, но это было не по моей части. Ему надо было к психоаналитику.

– Я хочу это знать.

– Не уверен, что женщине следует это слушать. Это чисто мужской психоз.

– Сделаем так, – Ева достала фотографии, – чтобы я не узнала случайно совершенно посторонний и не относящийся к делу мужской психоз, посмотрите на фотографию. Это он? Мы говорим про этого человека?

– Он, – кивнул Менцель. – За эти годы ничуть не изменился. Я его один раз даже по телевизору видел.

– Почему он вас не убрал? – наклонилась над столом поближе к Менцелю Ева.

– Ну что вы. Он же мне перстень вручил. Сказал, что если у него случится в результате очередного несчастного случая такая коллизия, что, например, полголовы снесет и он все забудет, то чтобы я этот перстень ему показал. Меня никто не тронет. И он в том числе. Я думаю, его устраивал мой профессионализм, спокойствие и умение молчать, – с достоинством доложил Менцель. – Я никогда никому бы первый все это не стал рассказывать. Отвечать на вопросы, это да, но вдруг начать говорить про особенности рабочего материала патологоанатома, это, извините, чревато.

Ева не стала разочаровывать Менцеля и говорить, что Скрипач получил на него приказ из бригады «С». Потому что знала, как не связаны иногда бывают между собой разные отделы службы – до смешного. Приказ на ликвидицию ее отдела мог пойти по коду, как только из отдела поступил запрос на засекреченную информацию. Сейчас, сидя напротив опаздывающего в больницу к Юне хирурга, она поняла, что рассказ Менцеля про перстень подтверждает ее догадку о двух направлениях истребления отдела. Уколы под мышку – это скорее всего, учитывая исторический опыт, централизованный приказ по коду бригаде уборщиков. А конверты с заказами – работа совсем другого ведомства. Уколами были убиты трое: два фактурщика, работающие по фальшивым долларам, третий – если верить Зое – исповедник в силу своей принадлежности к исповедальне, психоаналитик. Кстати, о психоаналитиках.

– Что ему понадобилось два месяца назад? – настаивает Ева.

– Я вот так с ходу не могу воспроизвести поток информации. Это можно послушать у меня на пленках. Я записал.

– Он заметил?

– Да. Он ничего не сказал, я потом еще хотел эту пленку дать послушать специалисту, мне самому интересно наблюдать процесс жизнедеятельности и проводить хотя бы иногда эмоциональный и мозговой анализ при шоковом восстановительном процессе после смерти.

– Эта пленка в лаборатории? – встает Ева.

– Она была в моем столе, пока… сейчас там ведь все опечатано, идет следствие?

Ева едет в Лабораторию. Она звонит из машины, держа руль одной рукой, рассекает полосками света от фар взбесившееся небо, летящее хлопьями замерзших облаков прямо в стекло. Дома все в порядке. Маленькая Ева спит, Далила работает, а Кеша прогуливает в парке девочку, которую неизвестно как зовут.

– Где Илия?

Илия учит читать Сережу.

– Ее зовут Сусанна Ли.

– Что это еще за имя такое? – смеется на том конце трубки Далила. – Ты на такие имена реагируй настороженно. Помнишь Сонечку Талисманову? У нее каждый день было новое имя, и какое!

– Далила, ты знаешь, где они гуляют? – спрашивает Ева, с удивлением отметив страх за Кешу и за эту девочку, подкативший слабой тошнотой.

– Я их вижу из окна. Они лепят снеговика в парке через дорогу.

– Пусть они придут домой. Я заказала охрану.

Ева прошла в Лабораторию, долго рылась в столе Доктора, пленки не было. Уже вплотную подступив к отчаянию неудачи, уже нервничая и раздражаясь, она случайно открыла папку с пластиковой твердой обложкой и обнаружила в ней закрепленные шесть пленок. В закрытом виде это была просто папка с бумагами – лист сверху. На пяти пленках были написаны от руки названия произведений и композитор: Шнитке, Шнитке, опять Шнитке. На шестой – «К. де Валуа», Ева освобождала пленку от закрепляющей ее резинки торопливо, с нахлынувшим азартом близкой разгадки самой странной из встречавшихся ей тайн, а когда наконец услышала хрипловатый низкий голос, вдруг разом устала до головокружения. Ее хватило на двенадцать минут. Она стала проматывать пленку вперед – монотонный усталый голос безо всякого выражения навязывал отчаянием кошмара невероятный монолог про бога, пуповину и Млечный Путь. Ева так расстроилась, что даже тихонько завыла, выдернула пленку из магнитофона и с трудом удержалась, чтобы не запустить ею в стену.

Здесь, в пустом холодном кабинете Доктора, она дала себе слово, что узнает разгадку. Какими бы вновь рожденными девушками и ожившими агентами КГБ ее ни сбивали с толку.

Бомжа под лестницей не было. У лифта ей козырнул крупный мужчина лет сорока – сорока пяти, показал документы. Два человека охраны. Второго Ева не видела.

– Кого водить? – спросили ее, развернув веером фотографии. Ева, задержав дыхание, рассмотрела себя, маленькую Еву-Иву, хохочущего Сережу, Далилу с Кешей – снимали на улице, маленький – из паспортных – снимок Илии и дивной красоты и мастерства цветную фотографию Сусанны Ли с обнаженными плечами. Ева выдернула из веера две фотографии – Далилы и Сусанны. – Я хотел сказать, – мялся охранник, – тяжеловато будет с детьми, если вдруг что.

– Завтра детей вывезут отсюда.

У дверей в квартире, не дав раздеться, Кеша вручил ей почту. Разодрав конверт, Ева обнаружила лотерейный билет. Нервы, что ли, были на пределе, но, сбросив одежду на пол, она немедленно ринулась звонить Январю и не смогла сдержаться, когда он взял трубку:

– Черт тебя подери, ты нашел что-нибудь по заказам в Интернете?!

– Он умер, – сказал Январь. – Карпелова больше нет. Это все. Что мне надо искать? Вам приспичило поразвлекаться, а я при чем?

– Убью, – простонала Ева.

– Это я уже прочитал в файле «отстрел».

– Мне пришел по почте лотерейный билет, ты же лучший в области компьютерного шпионажа! – Ева сама удивилась жалобным интонациям в голосе.

– Не подлизывайся, – перешел на «ты» Январь. – Есть у меня пара идей. Где встретимся?

– Приезжай ко мне.

– А как там насчет свидетелей? Если ты одна, я не поеду.

– Шесть человек! Приезжай, я падаю от усталости, никуда ехать не могу.

– Последний вопрос. Далила…

– Дома! – закричала Ева, не дав ему договорить.

– А что будете…

– Выпьем все, что привезешь!

В прямоугольнике открытой двери видением прошла девочка, в какой-то момент подняв на Еву желтые глаза леопарда.

– Ты-то мне и нужна!

– Ты мне тоже, – вернулась в освещенный прямоугольник Сусанна. – Илия сказал, что ты отлично стреляешь. Исполнишь мечту идиотки?

– Хочешь кого-то пристрелить? – Ева расслабилась в кресле, наблюдая, как девочка усаживается перед ней на ковер и обхватывает коленки руками.

– Нет. Хочу научиться стрелять. Метко и хорошо. Хрустов обещал, но не вернулся с войны.

– Хрустов обещал научить тебя стрелять?

– Да. Мне было пять лет, он пошел на сделку: анализ крови на мое желание. Как тесен мир, да? Я знаю, что ты знакома с Хрустовым. Я видела его фотографию у тебя. Я залезла в твой стол, извини. Может быть, ты и мамочку мою знаешь?

– Знаю, – вздохнула Ева. – Сегодня познакомились. Она давно пьет?

– С тех пор, как Хрустов ушел на войну.

– Можно задавать любые вопросы? – уточнила Ева.

– Только интересные, – включила ночник Сусанна.

– Тебя прислал Корневич?

– А тебя?

– Ладно, – улыбнулась Ева, – пойдем с другого конца. Это правда, что тебе позвонил Илия по объявлению, или ты все-таки нашла его сама?

– Правда. Он был восьмой, кто позвонил. Он меня покорил. Он сказал: «Обещаю надежное убежище и защиту».

– Подожди, чтобы начать разговор с девушкой по вызову, он должен был сначала что-нибудь спросить.

– Да, – вздохнула Сусанна, – он спросил, действительно ли я обещаю вечную жизнь? К этому времени мне затея с объявлением как-то разонравилась, я сказала, почему бы ему не начать с пронзительных ощущений? Он стал смеяться. Странно так, как будто нашел, что искал. Сказал, что насчет ощущений ему нет равных, а когда я уже хотела положить трубку, он предложил мне прикоснуться к ней губами. Я прикоснулась, он меня укусил, я вытерла кровь и спросила, что он еще может делать на расстоянии? Он сказал про убежище и защиту. Он сказал, что будет ждать меня у метро. И вот выхожу я из комнаты с прокушенной губой и в полном пришибе, – Сусанна легла на спину и плавным движением расставила руки в стороны, – а моя мамочка кладет трубку параллельного аппарата.

– Дальше я уже знаю, она тебя ударила, ты ушла.

– Нет. Я не поэтому ушла. Подумаешь, ударила! Она не сказала, что я ей тоже неслабо приложила? Когда мы помирились и залились слезами, я стала ей делать примочку, потому что у меня рука тяжелей. И тут меня ожидал большой сюрприз. Я ей уже говорила, что она стала худеть, а тут вдруг рассмотрела вблизи ее лицо. Эта тварь… Эта гадина мне ничего не сказала!

– Сифилис, проказа или рак кожи? – не выдержала наступившего молчания Ева.

– У нее пропали морщины возле глаз! И из трех на лбу осталась только одна! И те, что над переносицей, исчезли! Как я любила это лицо, я знала его до миллиметра, каждое выражение, каждое движение ресниц! – Сусанна резко поднялась и стала на четвереньки. – Я схватила ее руку, и даже на ощупь было заметно, что рука стала другой, она стала тоньше, а кожа совсем гладкая!

Ева почувствовала, что у нее начала нервно дрожать нога, она сменила позу, легла на спинку кресла головой, дрожь не проходила.

– А почему тебе так не понравилось, что твоя мама стала без морщин и с гладкими руками?

– Это неинтересный вопрос, – вздохнула Сусанна и опять легла на спину, разбросав руки. – Попробуй спросить что-нибудь другое.

– У тебя есть документы?

– А это банальный до тошноты вопрос офицера Федеральной службы. Отвечу, потому что предчувствую сюрпризы. Есть. Свидетельств о рождении два, паспорт иностранный один. Паспорт, правда, старый, я его получала в восьмидесятом. Хочешь провести идентификацию личности?

– А почему иностранный? Где наш, родной?

– Наш паспорт забрал Хрустов, когда я второй раз пристрелила Корневича.

– Да, насчет многоразовых убийств этого самого Корневича. Не очень понятно, как он, офицер службы, мог допустить подобное?

– Комитета.

– Что? – не поняла Ева.

– Тогда был Государственный комитет, а не служба. Но странности некоторые есть. Первый раз я это плохо помню, как только Корневич сморкнулся на ковер, у меня случилось помутнение сознания, поэтому, когда он вдруг заговорил на французском и стал читать стихи, я выстрелила, просто чтобы прекратить у себя бред. Вера позвонила Хрустову, он приехал, сказал сначала, что будет растворять труп в ванной, а потом решил просто забросить его в мусорный контейнер.

– А ты сегодня что-нибудь ела? – перебила Ева Сусанну. Она ничего не могла поделать с дрожью, которая теперь охватила большую часть тела.

– Конечно. Все как заказывала. Гренки, сыр, кофе, сок. Меня даже выгуляли для хорошего обмена веществ. Если тебя интересуют подробности этого самого обмена, то могу доложить: стул нормальный.

– Ты очень красивая, – Ева легла рядом с девочкой на пол, оперлась на локти.

– Это ты красивая, а я экзотическая.

– Доктор Менцель сказал, что ты незабвенная.

– Неудачное сравнение, – отвела свои глаза от лица Евы Сусанна, – Ивлин Во? Или я ошибаюсь? «Ваш незабвенный песик машет вам хвостиком с небес». Это повесть, где служитель крематория для животных сжег свою умершую подругу. Кто это – доктор Менцель?

– А это один из тех интересных вопросов, которые многое решают. Значит, забросил Хрустов труп Корневича в мусорный контейнер. И что?

– Ничего. На другой день я встретила Корневича в кафе, привела его домой и уже преднамеренно выстрелила ему в спину.

– Это был какой год? Восемьдесят четвертый? Где же ты взяла оружие?

– Купила на рынке.

– А второй раз?

– А Хрустов забыл забрать его с кухонного стола после первого раза, пистолет так там и лежал.

– Ну до чего же условная вещь – память, – Ева сразу успокоилась, села и посмотрела на Сусанну с жалостью. Представить себе, что отстрельщик Хрустов, по крайней мере тот, которым она его знала, забудет где-то оружие и даст им воспользоваться второй раз, она не могла, даже сделав скидку на его тогдашнюю молодость. Грустно признать, но Хрустов со своим напарником Корневичем испортили жизнь двум женщинам и изрядно повредили рассудок обеим. Холостые патроны? Но зачем?

– Я вспомнила это имя. Менцель! – вдруг радостно воскликнула Сусанна. – Это врач, который вскрывает трупы. Я в морге оставила ему сумку для Корневича. Черт! Совсем про нее забыла. Надо было, когда звонила про клише, напомнить, чтобы этот гад отдал сумку. Там моя любимая игрушка. Замок в снегу.

Спокойствие Евы моментально сменилось сосущей тревогой и тоской, про рассказ Доктора она забыла.

– Зачем тебе клише? – спрашивает Ева и встает.

– Мне нужно золото. Оно мое. Мне его оставил Дални перед тем, как умереть. Мой трагичный швед, моя надежда на новую жизнь. Все началось с него. Нет, я бы все простила Хрустову и не стала бы маленькой его травить так, что он ушел на войну. Но я не могла простить, что он не сказал тогда, отчего умер Дални. Он знал и не сказал. Если бы он сказал, не надо было бы бежать, убивать, прятаться, уменьшаться. Хотя…

– Сейчас посмотрим, – Ева садится перед компьютером, – имя и год смерти Дални? Так, иди сюда. Видишь этот список? Это имена твоего шведа. Кроме Шкубера и Круста, он носил еще вот эти имена, по крайней мере, это те, что известны в архивах ФБР. Ничего себе ты выбрала надежду на новую жизнь! Умер в СССР, тело доставлено на родину, в Англию. Диабет. Фальшивомонетчик.

– Дални, котик, – шепчет Су, проводя кончиками пальцев по лицу на экране, – он был таким нежным в постели!

У Евы шевелятся волосы на голове.

– А-а-а… что там на клише? – спрашивает она.

– Сто долларов.

Стучит в дверь Далила. По селектору домофона спрашивают, не ждут ли они гостя?

– Ты ждешь?

– Нет! – кричит Ева, трет виски и вспоминает про Января. – Ох, да это же Январь! Подожди, не подходи к двери, я сама.

– Мартини, водка и портвейн. Я не знал точно, что вы… ты любишь! – отчаянно выговаривает Январь «ты» в лицо Еве. Ева замечает, что он уже изрядно принял. – Еще я принес ботинки Карпелова.

– Что ты принес? – не поняла она. – Далила! Помоги ему раздеться, он застрял в куртке, – Ева спешит на кухню, чтобы побыстрей отвинтить пробку на бутылке с водкой.

– Что, так плохо? – кивает Далила на комнату, где лежит на полу девочка Сусанна.

– Мне надо выпить, пока я не повернулась мозгами наоборот.

– Я принес его ботинки, – повышает голос Январь, – потому что больше ничего не дали. А у меня нет его фотографии, нет, и все! – Он вытаскивает из пакета изрядно поношенные ботинки. – Я у него опером был, когда в меня на ВДНХ помешанный оружейник стрелял из самонаводящегося на цвет оружия. Был его напарником, когда мы искали по архивам все на тебя, а знали только кличку! – Январь сопротивлялся, Еве пришлось применить силу, она затаскивала его в ванную, он хватался руками за притолоку и поворачивался к Далиле, чтобы ей все объяснить. – Мы с ним очень огорчились, когда узнали, что Ева Курганова умерла!

– А сколько раз ты умерла? – поинтересовалась Сусанна, она вышла из комнаты на шум.

Январь, повернувшись на ее голос, потерял на некоторое время бдительность, и Еве удалось затолкнуть его в ванную.

– Блевать будешь? Или просто закинуть тебя под холодный душ? – спросила она ласково, с силой наклоняя его голову к раковине. – Как ты посмел прийти в таком виде? Нам же работать надо!

– А помнишь, он понес тебя в ванную? Я тоже хотел, а понес он. Ты спала все время, у тебя было нервное измуж… изнежде… измождение. Ты что, правда ему врезала? Врезала Карпелову только за то, что он не хотел засовывать тебя под воду в халате?!

– Ну что за день такой припадочный! – крикнула Ева, села на край ванны и закрыла глаза. – Пошел вон отсюда, если не будешь блевать! Сейчас зареву.

– Не заревешь, – авторитетно заявил Январь, – он бы со смеху помер, если бы ты вдруг заревела из-за него. А работать я могу запросто в любом виде. И блевать я не буду, я пил коньяк и ел лимон. Особо блевать нечем. Ты будешь плакать, если я умру? – Он присел и с силой отвел ее руки от мокрого лица. – Ты заказ на меня взяла себе, убьешь, а потом поплачешь? Ну вот, улыбается. Далила! Я должен сделать признание. Немедленно!

– А может, в кухне? – спрашивает Далила из коридора. – Нам в ванной втроем неудобно будет.

– Далила, прости, я пока тебя не увидел, не понимал, какой я гад!

– Я уложу детей, пока совсем не сошла с ума, – отталкивает Ева от себя руки Января и идет в детскую. – Ты будешь слушать мою сказку на ночь или пойдешь пить с нами на кухню, как самая старшая?! – громко спрашивает она у подвернувшейся Сусанны.

– Я могу рассказать сказку, а потом пить, – говорит Су. – Это твой мальчик в ванной?

– Нет. Это Январь, мальчик Далилы.

– Январь? Красиво. А твой – Март? А почему она его бьет в кухне?

– Как это – бьет? – Ева, пошатываясь, идет в кухню.

– Вот же, головой об стол! – показывает Сусанна, становясь сзади нее на цыпочки.

Далила, подвывая, прикладывает сидящего Мишу Января лбом об стол.

– Помнишь прослушки, которые ты нашла у меня в кабинете? В Центре помощи женщинам?! Это он! – гулкий удар лбом об стол. – А помнишь, я разгадала, как писатель Пискунов пишет свои романы?! Это Январь, Январь, вот тебе! Вскрывал мои файлы, а Пискунов ему платил за это!

Ева быстро оттаскивает Января от стола. Январь просит оставить его, пусть, он заслужил!

– Нет, ты только представь! Я звоню Карпелову, – не может успокоиться Далила, – прошу помощи, говорю о своих подозрениях насчет вскрытых файлов, а он присылает ко мне Января! Этот… гад приходит, изображает невинное лицо и неделю – неделю! – ищет взломщика и делает защиту. Неделю с утомленным видом этот взломщик изображал, как он старается, а потом целовался со мной!

– Целовался! – всхлипывает Январь.

– А мне у вас нравится! – улыбается Сусанна.

– Она улыбается, – говорит Ева, показывая на нее.

– А кто это? – интересуется Январь. – Кто это тут улыбается, когда меня убивают?

– На лугу гуляет лошадь, просто дивной красоты! – поет Сусанна, направляясь в детскую. – Лучше нам ее не видеть, лучше нам ее не слышать…

– Что ты поешь? – кричит Ева.

– Я так думаю, а ты?.. Это моя песенка. Это я ее написала.

– Если эту лошадь тронуть… так?

– Так! – обрадовалась Сусанна. – А ты откуда знаешь?

– «Полевая почта» «Юности», – говорит Ева, опускается у стены на пол и закрывает лицо руками. – Этого не может быть.

– Точно. Я посылала эту песенку Хрустову на войну. А они не сказали тогда по радио, что он в Афганистане. Сказали, что служит на границе. У нас не было адреса, я послала по радио.

Ева смотрит в открытую дверь, как на кухне Далила садится на колени к Январю. Они целуются. Дети требуют у Сусанны немедленно петь дальше. Ева вспоминает и не может вспомнить, сколько лет ей было, когда она, еще девочка, услышала это стихотворение по радио, когда оно испугало ее до такой степени, что запомнилось с одного раза.

– Где рабочее место, майор? – наклоняется к ней Январь. – Где техника? – Январь облил голову водой, с мокрых волос на Еву капает, она смотрит на протянутую руку и медленно протягивает свою, чтобы подняться.

– Ну что, а мы уединимся на психологический тренинг? – предлагает Далила. – Ты обещала сексуальнейший мужской психоз!

– Включай у себя магнитофон, – идет за кассетой Ева.

«…Если кому-то и дано представить физическое существование бога, то совершенно невозможно определить словами способы его отправлений, его запах. Доктор, у бога есть запах? Я не пахну уже шестнадцать лет. Что вы знаете насчет запаха бога – предположительно пота, а влажность и температура его слюны при поцелуе, например, все ли его зубы здоровы, грызет ли он ногти в волнении и до какой степени он может быть грязным или чистым? Если это невозможно определить словами, например, на уровне: „он спал крепко и храпел, не давая спать ученикам, собравшимся в почтении рядом…“, то не будет ли нереальным само представление смерти с описанием страданий, ран и крови?!

Если же для того, чтобы все-таки представить это его физическое существование, необходимо определить степень «очеловечивания», то начать надо не с момента его смерти, а с момента рождения. Если он запомнит сам момент своего рождения, сможет его описать подробно и натурально и вообще доказать принадлежность своей плоти к плоти женщины, лежащей рядом, значит, он – бог. Потому что никто из людей не помнит этого. Почему, доктор? Он должен запомнить и описать кровавый Млечный Путь, соединяющий его с Матерью, – пуповину – и испугаться насмерть при отрезании ее, испуг этот должен остаться более сильным, чем испуг самой смерти (ведь дважды насмерть не пугаются), и только поэтому с достоинством пережить мучения смерти.

…я смотрел на голую женщину, спящую рядом со мной. Я не помню, откуда она пришла и почему легла со мной в постель, я не помню, что именно мы делали, да это стандартно, но я вдруг, не открывая глаз, а только слыша ее, так ощутимо представил кишку пуповины между нами, что стал ощупывать постель, чтобы потрогать ее. Разумеется, ничего такого не было, я расслабился и незаметно перешел на сравнение с пуповиной своего детородного органа и бесконечного Млечного Пути – детородного органа или части пуповины Вселенной. Это случилось лет пять назад. Я перестал запоминать женщин, которые ложились со мной в постель, я помнил только мгновение, когда начинал сравнивать с пуповиной свой отросток, и вот мы уже не были людьми, мы были богами – небесными мужчиной и женщиной, соединенными Млечным Путем.

…однажды я убил женщину, чтобы прекратить это подсасывающее чувство внизу живота, как будто из тебя тянут кишки, я просидел возлее нее, мертвой, почти два дня. Она не ожила, ей не помогла моя пуповина, мне не помогло это убийство, потому что следующая уснувшая женщина опять соединялась со мной на расстоянии Млечным Путем. Я перестал караулить их сон, я быстро одевался и убегал, представьте только меня на улице, мне приходилось хвататься за живот, как человеку с неудачным харакири, который не дает вывалиться кишкам, потому что это тянущее чувство не проходило, даже если я убегал от женщины далеко.

Любовь? А что это, доктор? Это свобода, когда, отлюбив телом, ты не привязан пуповиной? Или это всепоглощающее чувство общей кишки?»

Далила выключает магнитофон, улыбается, садится на пол возле Евы.

– Кто этот мужчина? Насколько тебе нужно знать степень его умственного расстройства?

– Мне эта пленка была необходима только для информации. А информации нет, – вздыхает Ева.

– Ну почему, информации хоть отбавляй. Этот человек восхищался в жизни только одной женщиной – своей матерью. Никаких особых отклонений в их отношениях могло и не быть, просто степень восхищения превосходила нормальное подчинение или протест выросшего юноши. Он не искал для себя женщин, похожих на нее, это получалось само собой. И одна из этих женщин совершила что-то такое, настолько из ряда вон выходящее, что поколебала его жизненное равновесие. Я бы сказала, что это исповедь мертвеца. В моменты любви он не любит, а подстерегает. В моменты удовольствия он не получает удовольствие, а наблюдает. Подскажи, в каком направлении я могу тебе помочь? Тебе нужно работать с этим человеком или спрятаться от него? Дело в том, что если от него нужно прятаться, то он очень опасен, потому что никогда ни при каких обстоятельствах не потеряет голову от женщины, даже такой, как ты. А если тебе нужно с ним работать, то это умный и исполнительный партнер, до того момента, пока ему не придет в голову проверить с тобой, как с любой удобно подвернувшейся женщиной, прочность своего члена-пуповины. Он скрытен, он меланхолик, он умен и скорее всего принципиально одинок.

– Это наша гостья, Сусанна Ли, сделала его таким. Она убила его три раза. – Ева грустно кивнула. – А может, и больше, я знаю только про три раза. Ее мамочка сказала. Тут такая «примочка», как говорит Сусанна: она убила этого несчастного с эротическими сдвигами по поводу своего члена и стала уменьшаться. Пока не превратилась в эмбрион. Потом она родилась у своей подруги, выросла, испортила жизнь Хрустову и этой самой подруге, которая, как я понимаю, была женщиной Хрустова. Затем дала в газету объявление об услугах интимного плана, ей позвонил по этому объявлению Илия, и вот она у нас в детской комнате рассказывает сказки. Ну-ка, специалист, найди в моем рассказе логику и смысл!

– Это просто. Вопрос первый такой: почему она убила именно этого мужчину? Найди связь. Или спроси у нее. Почему она и этот несчастный встретились? Обычно при тяжелом психозе, когда больная начинает делать логический расклад, выплывает множество причин болезни.

– Я знаю, почему они встретились. Сусанна была платной девушкой, у нее умер клиент, клиент был фальшивомонетчиком, спрятал у нее клише, Корневич пришел за клише, она его убила. По-моему, меня развезло.

– Грандиозно! Теперь ответь на вопрос: почему она оказалась рядом с тобой?

– Ты же сама жаловалась, что Илия звонит по объявлениям платного досуга! Он ее искал и нашел, – неуверенно закончила Ева.

– Нашел, увидел, приятно провел время. Зачем тащить ее к нам?! – Далила встала с пола, развернула кресло и села к Еве лицом. – Ты знаешь игру в гостя? Приходишь к совершенно незнакомым людям, подслушав их разговоры в транспорте, представляешься дальней родственницей, знакомой знакомых, пострадавшей от насильника в подъезде, неудачной жертвой суицида – при этом хорошо бы изобразить попытку самоубийства на виду у будущих жертв. Выдумываешь невероятную историю, накручиваешь веретеном выдуманную жизнь, входишь в доверие.

– Зачем это? – не понимает Ева.

– Это не зачем, а почему. Потому что ты должна быть при этом не совсем здорова и регулярно сбегать из дома, но можешь и просто из других побуждений, тогда ты должна быть великолепной актрисой или баловаться гипнозом. Семинар по уголовной психопатологии. Особенности поведения мошенников, квартирных воров. Позови Илию.

– Сюда? – не понимает Ева.

– Да. Пусть он скажет, что такого сногсшибательного ему преподнесла девочка Сусанна Ли, что он привел ее домой?

– У меня такое чувство, что он искал именно ее, из-за нее прозванивал объявления, наконец нашел и очень доволен этим.

– Ты сейчас рассказала мне историю на уровне бреда или больных фантазий, но в этой истории есть конкретный уголовный элемент: фальшивомонетчик, клише, человек из органов, которого убивают. Это твой мир, понимаешь, именно это меня и настораживает. Послушаем, что она сказала Илие, как почувствовала она его мир? Его ведь не интересуют бандиты и преступления.

– Мы здесь, – сообщает Сусанна, распахнув дверь так сильно, что она ударяется в стену. – Мы подслушивали. А дети заснули. Это ты психолог? Твой сын плохо засыпает, не верит в сказки. Илия, заходи, – Су затаскивает в комнату смущенного Илию. – Сейчас я объясню психологу и стражу закона, почему ушла из дома.

– Вообще-то, – сопротивляется ее агрессивному натиску Далила, – мы хотели выслушать Илию.

– Пусть она говорит, – Илия ложится на тахту и смотрит в потолок. – Уровень взаимопонимания пока что на нуле. Какая разница, кто этот ноль потревожит?

– Раз уж ты так уверен в полном отсутствии взаимопонимания, может быть, построим нашу беседу как ночь вопросов и ответов? – предлагает Далила. – Если хочет говорить Сусанна, я не против. Пусть сначала скажет, с какого возраста она занимается сексом, приходит по вызову, как вообще строит взаимоотношения с мужчинами-партнерами.

– Зачем это нужно? – повысила голос Сусанна.

– Чтобы понять вдруг возникшее желание прекратить эти отношения и перейти к положению пострадавшей девочки, которой понадобились защита и кров. Кто тебя обидел? Как тебя обидели? Почему ты выбрала Илию?

– Ну бред! – Сусанна ходит по комнате, качая головой. – Я не выбирала его, он сам меня выбрал, он меня укусил по телефону, или вы не знаете о таких особенностях вашего сына?! Меня никто не обижал, и я не занимаюсь сексом ни с мужчинами, ни с мальчиками, я девственница и должна ею остаться! Не перебивайте, это еще не все ответы! Я ушла из дома, – она останавливается и начинает говорить медленно, жестикулируя, – потому что заметила, что моя мамочка вдруг помолодела. У нее исчезли морщины, разгладилась кожа, она стала быстрей двигаться, иногда взвизгивать и подпрыгивать, она похудела, ей теперь в самый раз мои платья, те, из «Березки» застойных времен. Она вертится перед зеркалом, она молодеет! Это конец.

– В каком смысле – конец? – не выдерживает Ева затянувшегося молчания и растерянного взгляда Далилы.

– Я не хочу родить свою мамочку, только не это! Я должна остаться девственницей, тогда я не забеременею! Разве вы не понимаете? Она будет уменьшаться, уменьшаться, – Су опускает вниз напряженную ладонь, – пока не станет беззащитной и крошечной, пока не войдет в меня. Это проклятие, и я не знаю, как его снять! У меня ничего не было с мужчинами, у меня ничего не было с вашим сыном, я не занимаюсь сексом, потому что я не должна забеременеть и родить мамочку Веру. Хотя, может быть, это и не очень честно с моей стороны, – Су устало садится на стул спинкой вперед, – она же меня родила, выходила.

– Почему мне так везет в жизни с принципиальными девственницами? – бормочет Далила, вставая. – Откуда ты знаешь, может быть, ты родишь папочку? – повышает она голос.

– У меня нет рядом мужика, который бы на моих глазах начал превращаться в молодого идиота! – шипит Су.

– Стоп! – перебивает намечающуюся ссору Ева. – Я правильно поняла: ты хочешь навсегда остаться девственницей, чтобы не родить свою мамочку?

– Правильно!

– Так. Этот вопрос мы выяснили. Тебе показалось, что она уже готова к новой жизни, поэтому ты сбежала из дома, чтобы находиться подальше от нее. А Илию ты выбрала, потому что он еще подросток, любой другой мужчина, позвонивший по твоему объявлению, быстренько тебя попробует и не будет долго думать, насколько девственность важна для твоего будущего.

– Неправильно! – кричит Су. – Я не выбирала. Это он меня выбрал!

– Прекрасно, – Ева все еще спокойна, – теперь ты, сыночек. Скажи, почему тебе взбрело в голову в течение месяца искать по объявлениям платную девочку, а потом, счастливо обнаружив самый прекрасный вариант из всех, привести ее домой и успокоиться при полном отсутствии сексуальных услуг?

– Она же сказала! Какие услуги? Ей нужно остаться девственницей! – в голосе Илии слышна угроза. – Я думал, что ты меня понимаешь. Далила ведь тупая, она зашорена своим профессиональным рвением, а ты всегда слушала сердцем! Что ты хочешь узнать? Почему я ее привел? Потому что ей нужна помощь, как никому другому. Она врет?! Я тебя умоляю, ты не знаешь, что такое ложь! Плохо я вас воспитывал, мамочки. Не врал, так, скрывал кое-что, не крал, так, подслушивал иногда сны. Я люблю ваших детей, а вы не можете понять, когда человеку нужна помощь! Что бы я ни сказал, это будет фантастическим бредом, потому что я могу или сказать правду, или послать вас подальше, поругавшись, как это полагается в моем возрасте. Все! Я ее привел! Попробуйте троньте ее, и вы меня больше не увидите.

– А теперь мы все расходимся спать, – встает Ева. – Никто ее не тронет. Прости меня, Илия, если хочешь. Я не сделаю тебе зла. Более того, я тебе верю. Я сегодня Далиле не верю, а верю тебе. Далила, все это – не уголовная психопатология. Просто дети в беде.

– Я хочу, – оглядывается Илия, пропустив Су в дверях.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Ева, стоя у окна и не поворачиваясь.

– Я хочу тебя простить.

– Я тоже хочу тебя простить. Ты повысил на меня голос и даже угрожал расставанием. Сколько у тебя будет девочек, которым нужна помощь? А сколько у тебя буду я? До первой заблудившейся пули, до слишком длинного перерыва в ударах сердца? Может быть, родная мать должна прощать угрозы и крик. А я не должна. Я никому ничего не должна.

– Скажи Далиле, чтобы вывезла детей. Будет много крови, – по-мужски сообщает напоследок Илия.

– Слышала? – спрашивает Ева Далилу, когда дверь закрылась. – Собирай вещи.

– Почему? Зачем? – бледнеет Далила.

– Тебе перечислить все мои проблемы по работе? Я хотела отправить вас завтра. Но раз он сказал, уезжать нужно срочно. Какая температура у Евы-маленькой?

– Нормальная, – бормочет Далила, – подожди, я ничего не понимаю, ты же сама вызвала охрану, а теперь уезжать?

– Собирай вещи тихо. Мне нужно поработать с Январем. Когда провожу его, я тебе помогу. Знаешь, где можно спрятаться? Я не верю в программы охраны свидетелей.

– Знаю. Один мужчина – курортный роман – давно зовет приехать. Он главный врач в санатории в Латвии. Приеду с тремя детьми, проверю его чувства на прочность.

– А я не сплю, – в дверь просовывается мордочка Кеши, – я хотел спросить, в этой Латвии есть снег? Лыжи брать?

Ева берет телефон и звонит охраннику, чтобы он осмотрел ее машину. Ответа нет. Трех секунд после шестого зуммера ей хватает, чтобы почувствовать опасность и продумать поведение.

– Лыжи я тебе привезу сама, – ерошит она русые волосы, – можешь одеться полностью за пятнадцать секунд?

– Запросто!

– Далила, охраны больше нет. Одевайся. Без паники. Они шуметь не будут: профессионалы. Рассвет – самое удобное время. Сколько у нас осталось до рассвета?

Через четыре минуты Ева осматривает напоследок всю свою семью. Илия и Сусанна держат по уснувшему малышу, Кеша нацепил на себя рюкзак, Далила трясется, спрятав руки в рукава пальто. Сама Ева за это время надела шелковый бронежилет, джинсы, кроссовки, куртку и перчатки, приготовила оружие. Больше всего Сусанну смешит черная шапочка с прорезями для глаз, Ева ей подмигивает в трикотажном отверстии фиолетовым глазом, Су фыркает в душистые волосы Ивы, нервно хихикает Далила, улыбается Кеша. У всех пропадает желание смеяться, когда Ева начинает накручивать на пистолет глушитель.

– Ну что, – говорит она, приготовившись полностью, – дверь так просто не прострелят. Стойте за ней. Если все в порядке, я постучу. Звонить не буду, в «глазок» не смотреть. Если меня не будет больше, чем пятнадцать минут, идите к Январю, он сидит в моей комнате и ничего не знает. Пусть наберет мое имя в файле «работа» и вызовет отряд быстрого реагирования Службы. Скажите, что охрана убита. Скажите, что это бандитский налет. Все будет хорошо. – Ева повернулась и, прежде чем открыть дверь, глубоко вздохнула. Чуть наклонилась и коснулась рукоятки ножа на ноге. Прижала рукой кобуру с запасным пистолетом под мышкой. Запасная обойма в кармане. Далила кладет руку на ручку двери. Ева слышит слабый запах духов и совсем близко испуганный глаз, полуоткрытые сухие губы. Она бесшумно открывает замок и выскальзывает за дверь, быстро навалившись на нее спиной до щелчка.

Перед ней два входа в лифты, а за поворотом невидная отсюда лестница. Тишина. Ева нажимает кнопку лифта и под звук дернувшегося мотора, под жужжание быстро заходит за поворот, приготовив оружие. На ее площадке – никого. Теперь – самое трудное. Подойти к лестнице и за секунду посмотреть вверх и потом вниз. Или вниз и потом вверх? Сверху в неестественно ярком свете люминесцентных ламп на нее выплыли два лица, закрытые трикотажными масками. Двумя этажами выше. Ева выстрелила вверх и, почти не глядя, сразу же вниз. Вверху упал человек, второй отбежал и застучал обувью по ступенькам. Он побежал вверх. Снизу – ни звука. Открылась дверь вызванного лифта, Ева скользнула в него и нажала кнопку. Вверх на три этажа. Упершись руками и ногами в стены кабины, Ева карабкалась, пока не прислонилась спиной к потолку, щедро заплеванному застывшими комками жевательной резинки. Убегавший решил среагировать на движение лифта, он стрелял короткими очередями по закрытым дверям и вышил симметричный рисунок пулевыми отверстиями от середины дверей до пола. Когда дверь открылась, на него черным пауком сверху прыгнула Ева, примерившись ступней в лицо. Опешивший стрелок вцепился в оружие с таким неистовством, что даже, пробив после сильного удара ногой в голову высокое окно на лестничной клетке и вывалившись наружу с десятого этажа в сверкании осколков, он умер на асфальте, не выпуская автомат из застывших рук.

Ева нажала кнопку в лифте, отправив его вниз. Прислушалась. Снизу поднимался другой лифт – грузовой. Отправленный ею лифт изрешетили на уровне пятого этажа – по светящемуся табло. Из подъехавшего грузового вышла женщина с собачкой. Она осторожно подошла к разбитому окну, выглянула вниз, охнула и стала судорожно засовывать ключ в дверь квартиры рядом с окном. Ева посмотрела на часы. Прошло три минуты сорок секунд. Сейчас женщина вызовет милицию. Времени в обрез. Она подошла к открытому лифту, засунула перочинный ножик в прорезь, по которой ездит дверь, стукнула по нему ногой, вгоняя посильней. Расстегнула куртку и быстрыми взмахами вытаскивала веревку, намотанную на талии, чувствуя почти физически взгляд из «глазк» квартиры женщины с собачкой. Закрепляя конец веревки на батарее под окном, крикнула, что выходить из квартир опасно для жизни, вылезла из разбитого стекла, пропустив веревку в металлический захват на поясе. Устроившись на той стороне стены дома, закрыла глаза, медленно выдохнула и замерла, согнув ноги и держась за веревку руками. Она вспоминала, как стояли машины во дворе у подъезда и сколько их было. Присела два раза, не отрывая ступней от стены, на третье приседание вложила все силы в рывок, оттолкнулась ногами от стены, взлетела, стараясь не войти в штопор от ударившего в нее ветра. Одного взгляда вниз за угол хватило, чтобы оценить положение во дворе у подъезда. Отпустила немного веревку и припечаталась подошвами кроссовок чуть пониже разбитого окна. Закрыла глаза. Итак, кроме машин, которые она помнит, есть только одна незнакомая легковушка – грязный «Мерседес» неопределенного цвета. Фургонов нет. И на том спасибо. Значит, их не больше пяти человек. Если в группе есть главный, то не больше четырех. Главный не пойдет на ликвидацию. Он подождет в машине. Это – если они подъехали к подъезду. Но они не могли идти из соседнего двора в полной экипировке и в масках! Четверо. То есть уже двое. Поехали…

Двое мужчин, прошив очередями из короткоствольных автоматов еще раз и без того изрядно пострадавшую дверь лифта, бились в нее крепкими телами, потому что, остановившись, лифт не открылся. Тяжело дыша, они на секунду застыли, посмотрели друг на друга, отошли к окну, разгоняясь, и бросились на дверь, но вдруг упали, крича. Ева стреляла через стекло с той стороны окна. Она целилась в ноги. Она попала.

– Отбросьте оружие, – приказала она в разбитое стекло. Один послушался, отодвинул рукой подальше автомат и вцепился со стоном пальцами в правое колено. Второй протягивал руку к автомату медленно, прикидывая расстояние до женщины и возможность первому выстрелить. Еве пришлось прострелить ему ладонь. Потом она разбила ногами остатки стекла и прыгнула внутрь. Ножом отрезала веревку, смотала оставшийся в руках конец, разглядывая лежащих мужчин.

– Маски! – сказала она тихо. Мужчины сдернули маски. – Сколько вас? Один раз спрашиваю. Если не хватит патронов прострелить вам все конечности по очереди, воспользуюсь вот этим, – она ловко крутанула в руке нож и осторожным движением заправила его в ремешок под коленкой.

– Пятеро, – сказал один.

– Четверо, – сказал другой.

После этого женщина взяла их автоматы и бросилась бежать. Они слышали торопливые шаги по лестнице вверх, задерживая дыхание, старались некоторое время считать пролеты, но потом шумно выдохнули боль и перестали.

Ева постучала в дверь условным стуком, ворвалась в квартиру, аккуратно, чтобы не шуметь, положила тяжелое оружие на пол и показала жестами, что надо идти тихо и быстро. Гуськом все прошли к лестнице, прислушиваясь к звукам в подъезде. На улице взвыла милицейская сирена.

– Быстрее! – плюнула на конспирацию Ева и побежала.

Двумя этажами ниже она приказала жестом остановиться, достала ключи и открыла дверь квартиры у лестницы.

– Располагайтесь. В квартире никого нет. Они уехали. Не шуметь. Положите детей спать. Никому не открывать дверь. Я позвоню по телефону, – она подталкивала их в темное пространство чужой квартиры, – там никого, проходите быстрей!

Захлопнув дверь, Ева подошла к лестнице и посмотрела осторожно вниз. Движение где-то на уровне третьего этажа. Смерчем взлетела по ступенькам, открыла дверь своей квартиры и быстро закрыла ее за собой. Несколько секунд хватило на то, чтобы отдышаться и подумать. Взяла автоматы и потащила их в комнату, где работал Январь.

Далила, неуверенно выставив руки, проходит коридор чужой квартиры, нащупывает коробку открытой двери в комнату, шарит по стене и зажигает свет. Она осматривается в заставленной старинной мебелью комнате, показывает жестами, куда можно положить детей, Кеша стаскивает с шеи шарф, но ни сесть, ни раздеться они не успевают. Дверь смежной комнаты открывается, и к ним ночным призраком в пижаме со всклокоченными волосами выходит удивленный старик.

– Цыгане? – говорит он. – Марго! Марго! Ты только посмотри, у нас дети и цыгане!

– Мы не цыгане, – выходит вперед Илия. Он смотрит на фотографии в старинных рамках на стене, – мы евреи.

– Что? – кричит появившаяся сзади мужа Марго, – погромы? Я говорила, стреляют! Ну прячьте же детей, прячьте! Что же вы стоите! – в разлетающейся ночной рубашке она проносится мимо остолбеневшей Далилы и начинает вытаскивать из шкафа чемоданы. – Положите детей под одежду! Мальчик, ты тоже сюда залезай, будешь смотреть за ними, – Кешу заталкивают в шкаф к маленьким под свисающую с плечиков одежду.

– А-а-а вы знаете вашу соседку Еву? – Далила подчиняется цепким морщинистым рукам, ее тащут в кладовку и показывают огромную коробку от телевизора. – Она живет выше.

– Мы никого не знаем, мы только что переехали, да садись же, деточка, садись под коробку! Лева, ты только посмотри, какой генофонд! – Женщина восхищенно трогает руками волосы Далилы. – Я тоже рыжая, ничего, сколько мы уже прятались – рыжим везет!

Январь сидел у компьютера в наушниках – слушал музыку. Почувствовав рядом движение, повернулся, довольный собой и Ванессой Мей до экстаза. Он посмотрел на Еву, быстро сдернул наушники, а Ева со страшным грохотом уронила на пол перед ним оружие.

– Стрелять умеешь? – спросила она, еще не совсем успокоив дыхание. Быстро сдернула куртку, открыла стол и шарила там, чертыхаясь.

– Что происходит? – спросил Январь шепотом. – Где дети? Откуда ты это взяла?

– Отняла. Стрелять умеешь?! Нас тут двое осталось, я всех отвела в квартиру внизу. Там на прошлой неделе пожилая пара уехала в санаторий. Я как-то помогала им донести коробку, незаметно сняла слепок ключей. Хватит на меня смотреть и закрой рот! – повысила Ева голос, потом удовлетворенно кивнула. Она нашла еще две запасные обоймы к своему пистолету. – Если меня пристрелят первой, запомни номер квартиры. Сорок два. Вытащишь их утром, когда уедут труповозки. Так как насчет пострелять?

– Ку-куда? – Январь в ужасе посмотрел на автоматы.

– Не куда, а когда. Сейчас. Приготовься.

– А может, позвоним, а? Кого у вас вызывают в таких случаях? Группу захвата? Отряд быстрого реагирования?

– В каких случаях?

– Разве на нас не напали?

– Да нет, – пожала плечами Ева и пошла в ванную, – я сообразила раньше. Сначала, – крикнула она, открывая воду, – напала я!

В дверь позвонили коротким вежливым звонком. Январь вскочил, схватил один автомат и быстро проверил его, передернув затвор. Он подошел к двери, прижимаясь к стене. Ева вышла из ванной по пояс голая и мокрая – она обливалась водой. Показала жестами не открывать, завернулась в полотенце, спросила громко «кто?» и быстро присела. После минутной тишины послышался усталый голос:

– Полковник Корневич, отдел связи с общественностью. Откройте, Ева Николаевна. У меня к вам разговор.

Ева выпрямилась. Полотенце упало. Поэтому, когда щелкнул замок открывшейся двери и Корневич, показывая пустые руки, вошел в коридор квартиры, он увидел сначала Января – чуть расставив ноги, тот держал направленный в него автомат, а потом Еву – она стояла по пояс голая с мокрыми волосами, склонив голову набок, словно прислушиваясь.

– Закройте дверь, поднимите руки, повернитесь к стене, ноги пошире, – устало приказала она, захлопнув ударом ноги дверь.

– Поосторожней с головой, – попросил Корневич, дернувшись от толчка ладонью в подбородок, когда он повернулся к Еве лицом. – Старое ранение. Череп пробит. С пластиной живу. Не повредите.

Ева ощупала воротник его куртки, провела руками по шее.

– У меня нет оружия. Где сядем поговорить?

Корневич галантно кивнул, когда Ева показала ему жестом в сторону кухни, и пошел, поводя плечами и застегивая рубашку и жакет толстой вязки. Устроившись за кухонным столом, Корневич первым делом предупредил, что любой посторонний человек в их разговоре лишний, потому как его шансы остаться живым и в случае удачи, и в случае неудачи этой чрезвычайно секретной операции практически равны нулю. Января почему-то это предупреждение разозлило, он передумал угощать полковника чаем, но подчинился Еве, когда она попросила его выйти из кухни и закрыть дверь.

– Вы знаете, зачем я пришел, Ева Николаевна? – тихо спросил Корневич.

– Я так думаю, вы пришли меня убить, – Ева села напротив, положила локти на стол и смотрела на Корневича внимательно, но с сочувствием. Корневич пробежался глазами по ее странной блестящей безрукавке, приподнял недоуменно брови, но ничего не спросил.

– Ответ неверный. Господь с вами. Зачем мне вас убивать? Приказ на ваше убийство отдан определенному человеку, это его проблемы. Я пришел по другому поводу. Мне нужна девочка.

– Приказ на мое убийство отдан мне, – Ева повысила голос.

– На здоровье, – голос Корневича стал еще ласковей, еще спокойней. – Я же сказал, что это ваши проблемы. Отдайте мне Сусанну Ли. Я знаю, что она у вас. И давайте побыстрей договоримся, у нас мало времени. Если имеют место сомнения, колебания, подозрения, то вот, пожалуйста, – Корневич достал из кармана рубашки свернутый лист бумаги, пробравшись рукой под отложной воротник жакета.

«…приказ номер… по Службе. Срочно. Особо секретно. Отдел аномальных явлений. Отдел военных разработок по исследованию, созданию и внедрению нового оружия и средств защиты. Отдел химико-биологических разработок и контроля над генетическим клонированием. Предписание… В течение 24 часов сообщить о местонахождении Сусанны Глебовны Ли, место и год рождения… Особые приметы…»

– Я знаю, что она здесь. Скажите, пусть выйдет ко мне. Будьте благоразумны.

– Ее здесь нет, – пожала плечами Ева. – Я отправила детей с подругой отдыхать в деревню, а Илия с Сусанной поехали бродить и странствовать. Я не прячу ее, они сами решили сбежать.

– Не надо этого, Ева Николаевна, – укоризненно произнес Корневич. – Она не выходила из подъезда до приезда группы. Отдаю должное вашей боевой подготовке, всегда буду рад принять вас у себя в отделе. Более того, предлагаю вам самой наблюдать за обследованием объекта.

– Объект – это Сусанна Ли? – спросила Ева.

– Ну вы же читали! – Корневич встал. Ева убрала руки со стола, выпрямилась и коснулась пальцами ножа на ноге.

– Не стоит, – покачал головой Корневич. – Бесполезно. С вашего разрешения, я осмотрю квартиру?

Не дожидаясь ответа, Корневич повернулся к Еве спиной и вышел из кухни. Ева выдохнула. Дождалась, пока он обойдет, разговаривая с Январем, четыре комнаты, потом ванную, осмотрит встроенные шкафы в коридоре, подпрыгнет, подтянувшись на руках, и заглянет на антресоли. Постоит задумчиво у дверей в кухню и сядет на прежнее место за столом.

– Чего вы хотите? – Корневич забрал у Евы бумагу и аккуратно сложил ее.

– Ответов на некоторые вопросы.

– Ну что ж, если я смогу, то отвечу.

– Почему сейчас? – Ева расслабилась, развернулась на табуретке и прислонилась спиной к стене. – Почему вы не изучали этот феномен с момента рождения девочки?

– Вы умны, – кивнул Корневич. – Придется вам показать и это предписание, – еще раз – медленное движение рукой за ворот отложного вязаного воротника, еще одна сложенная бумага.

«…приказ номер… по Службе. Срочно. Особо секретно. Отдел аномальных явлений. Отдел военных разработок по исследованию, созданию и внедрению нового оружия и средств защиты. Отдел химико-биологических разработок и контроля над генетическим клонированием. Предписание… В течение 24 часов сообщить о местонахождении Царевой Веры Павловны, место и год рождения… Особые приметы…»

– Я не хотел вам это показывать потому, что Вера уже у меня. Вернее, она в лаборатории биологов. Сдает анализы. Потому что, Ева Николаевна, как это ни глупо звучит, но Вера уменьшилась за последнюю неделю на четыре с половиной сантиметра, похудела на шесть килограммов и лишилась большей части своих морщин! Не буду углубляться в особенности науки, которая может указать возраст человека по рентгеновским снимкам его костей. Так вот, Вера Царева с прошлой недели облегчила свой возраст на восемь лет! Таким образом то, что казалось бредом пятнадцать лет назад, принимает вполне отчетливые очертания самой обыкновенной сенсации на уровне продления жизни и создания аналогичных особей.

– Вы сами в это верите? – Ева внимательно осматривала лицо сидящего напротив мужчины.

– Во ш-ш-што? – шипит Корневич, наклонившись к ней через стол.

– В это взаимное рождение друг друга?

– Я верю в бессмертие. Я верю в науку. Я верю в космических пришельцев, в заклинания, в живую и мертвую воду. Вы думаете – спятил? Я мог бы прочесть вам лекцию о специально подобранных звуках в пении или фразе, после которой вы можете впасть в транс или выполнить совершенно бессмысленное действие. О воде в ванной, в которой человек растворится без остатка, или о воде в ванной, от которой у человека очень быстро регенирируются новые клетки кожи. Я видел обгоревшие останки нечеловеков и видел такие образцы ткани и твердых сплавов, которые мы не можем даже расщепить на атомы для обследования! Ноздри раздуваете? Вы любите жизнь. Любите нюхать цветы, пищу, мужчин, да? Понюхайте меня. Так пахнет смерть, – он приблизил лицо к Еве так близко, что она почувствовала, как волосы на его виске тронули щеку. – Слышите?

– У вас хороший дезодорант, – улыбнулась Ева. – Вы ничем не пахнете! Предложите себя для исследований в ваш химико-биологический отдел или в косметическую фирму для изготовления дезодорантов особо чувствительным к запахам людям.

– Разговор не получается, – отстранился Корневич. – От кого вы получаете приказы? Кто ваш непосредственный начальник?

– На время проведения расследования по поводу гибели отдела…

– Знаю, – перебил он Еву.

– Полковник Кнур, майор Федан. Аналитический отдел.

– Звоните.

Ева пожала плечами, пошла в комнату за телефоном. Корневич стал осматривать навесные полки. Нашел початую бутылку ликера, взял из сушилки кофейную чашечку.

По телефону Зоя сказала, что майор Курганова должна немедленно помочь химико-биологическому отделу Службы выяснить местонахождение Сусанны Ли.

– Все не так, как ты думаешь, – говорила Ева в трубку, почувствовав, что ее загоняют в угол, – я не могу тебе сейчас это объяснить…

– Уймись, а! Просто выполни приказ! Ну что тебе стоит просто выполнить приказ? Ты что, действительно ее прячешь? Здесь все на ушах стоят, у твоего дома полсотни людей ждут, пока ты соизволишь подчиниться! Ну когда ты поймешь, что ты просто солдат?!

Ева сначала нажала кнопку отключения, а потом сказала «никогда!».

– Не трогайте мой ликер! – повысила она голос, появляясь в кухне. – Это кофейный крем. Вам как мертвецу со стажем разве не все равно, что пить?! – наблюдая, как Корневич, опешив, пожимает плечами и ставит чашечку в раковину, Ева постаралась успокоиться и заговорила уже спокойным голосом: – Я не могу сообщить вам, где находится Сусанна Ли.

– Жаль, – пожал плечами Корневич и стал выходить из кухни. В дверях, остановившись рядом с Евой, он осмотрел ее лицо – сантиметр за сантиметром, стиснул зубы, играя желваками. Ева думала, что он закричит или выругается, но Корневич ограничился предупреждением: – Не выходите из квартиры минут двадцать. Если сунетесь, будут стрелять на поражение. – Он подхватил одной рукой автоматы за ремни и вдруг доверительно проронил, понизив голос: – Кольцо это можете снять. Оно вам велико. Оно не ваше. Я сам сделал этот перстень из серебряной ложки. Неужели старый доктор подарил его вам? Вот еще один пример бессмысленности надежд. Он ценит вашу жизнь дороже своей. А кольцо больше никого не спасет. Оно больше не действует!

– Как это? – Ева бросает в протянутую ковшиком ладонь снятый перстень.

– У Менцеля рак крови. Ему жить осталось не больше двух месяцев. Кольцо отменяется.

– Поэтому вы заказали и его убийство! А я думала, что разные ведомства…

– Нет разных ведомств. Я один – великий и неделимый. Осознайте же, наконец, банальность власти!

Двадцать минут – по часам с секундомером – Ева просидела, застыв в кресле. Она слышала, как, выйдя за дверь квартиры, Корневич отдал невидимым исполнителям приказ: «Пройтись по квартирам с участковым. Проверить прописку. Шум не поднимать, вскрывать двери и обыскивать квартиры, только если не открывают. И снимите эти ваши дырявые носки с головы! Только народ раздражаете». Она уговаривала себя, что сделала все. Что больше ничего сделать не может. Конечно, она могла бы выйти из квартиры, убрать двоих, закрывающих ее дверь огромными спинами, а потом?

– Я увольняюсь! – сказала она на семнадцатой минуте.

– Что делать будем? – оживился сидящий рядом в кресле Январь.

– Пойдем на балкон, посмотрим, кого выводят.

Внизу у подъезда организованно сдерживаемые любопытные жильцы соседних домов стоят полукругом. Несколько машин с милицейскими мигалками, служивые в голубой спецодежде с желтыми буквами ФСБ на спине, группы в штатском, милиционеры. Все квартиры осмотрены, документы проверены, ни в одной не пришлось вскрывать двери. Правда, в квартире сорок два на звонок вышли старик со старухой полностью одетые и с небольшими чемоданчиками. Они держали свои паспорта в вытянутой руке, а под мышками – валенки. Они интересовались, где будет лагерь для евреев, далеко ли это от Москвы? Пришлось почти на коленях уговаривать их вернуться в квартиру. Прописка – в порядке.

Задом к подъезду подгоняют фургон. В открытые двери заносят трое носилок с крупными мужчинами на них. В смутном свете фонарей и фар видно плохо. Еще один фургон. Еще трое носилок. Январь поворачивает к Еве побледневшее лицо.

– Два моих охранника, даже не знаю, живы или нет, – говорит она, – двоих из нападавших я ранила, двоих убила. Ровно шесть. Неужели все?

Одна за другой уезжают машины. Расходится народ. Ева бежит в коридор, смотрит в «глазок». Никого.

Она заставляет себя просидеть неподвижно еще двадцать минут. Потом берет телефон. Набирает номер. Удивленно слушает старческий голос, нажимает сброс, набирает еще раз. Да, это квартира сорок два, и если необходимо куда-то прийти для регистрации, так они еще и не разделись.

– Ева, – вклинивается в разговор голос Далилы, – Ева, это ты?

Ева выходит из квартиры и медленно проходит лестницу – ступенька за ступенькой – сначала вверх, потом вниз, от решетки под чердаком до первого этажа, где веет холодом от открытых дверей, где скучившиеся в возбуждении жильцы обсуждают необычайные события и стрельбу, где она узнает, как именно лежали ее охранники у почтовых ящиков и что они скорей всего мертвы. Никого подозрительного. В квартире сорок два дверь ей открывает испуганная старая женщина, она цепляется напряженными глазами за лицо Евы, осматривает ее сверху вниз, потом опять – в лицо. Сзади женщины появляется Далила, говорит женщине, что Ева пришла за детьми, благодарит ее, обнимает и прижимает седую голову к груди, делая Еве глазами непонятные знаки. Женщина освобождается и вдруг кричит очень громко, показывая на Еву рукой:

– Лева! Лева! Ты только посмотри на нее! Наш народ, – она вдруг разом слабеет, пятится назад и нащупывает скамеечку, чтобы сесть, – наш народ – самый красивый…

Илия говорит, что он останется со стариками. И Сусанна останется. Стариков надо успокоить. Еву это больше чем устраивает. Она обнимает высокого худого мальчика, подмигивает Сусанне и желает им удачи. Поднимаясь по лестнице с маленькой Евой на руках, выслушивает возмущенное шипение Далилы.

– Ты работаешь в организации, которая может запрятать кого угодно и где угодно, но заталкиваешь нас в чужую квартиру, даже не проверив, уехали хозяева или нет?!

– Я больше не верю в возможности моей организации. Я разочаровалась. Этот трюк с пустой чужой квартирой в подъезде – моя идея. Самый лучший вариант спрятаться, при условии, что о моих намерениях не знают коллеги. Бывают проколы. В таких случаях показываешь удостоверение и говоришь, что квартира требуется на некоторое время для проведения особо важной операции.

– Но мы-то хотя бы не зря прятались? Не зря ворвались к старикам и напомнили им сладостное время погромов их молодости?!

– Не зря. Почему ты шипишь?

– Я не шиплю! – шипит Далила. – Я шепчу! У меня ребенок спит на руках, твой ребенок, кстати!

– Я ошиблась, приходили не за мной, – Ева открывает дверь квартиры и отдает девочку Январю. – Кто может, идет спать немедленно.

– А отчитаться по проделанной работе? – интересуется Январь. – Я не зря провел время. Я знаю, как тебе заплатят за выполненное по заказу через Интернет убийство.

– Я не убивала Карпелова! – тихо и зло говорит Ева.

– Тем более это интересно. Представь! На него поступил заказ, ты взяла заказ себе. Человек, которого ты должна убить, умирает случайно. А ты получаешь за эту случайность деньги. По факту смерти. И все.

– И все?

– Все.

– А если на тебя кирпич упадет, когда ты будешь выходить из подъезда, или горшок какой с балкона, то я и за тебя получу деньги?

– Конечно. А самое интересное знаешь что? Что получишь эти деньги принародно. Тебя в этот момент даже будут снимать для телевидения!

– Как хорошего киллера?

– Нет. Как выигравшего квартиру или машину. Лотерейный билет получала?

– Пойдем сядем, – говорит Ева, – у меня такое чувство, что за последние дни я совершенно повредилась мозгами. Я ничего не понимаю. Билет? Билет получала.

– Так вот, – идет за ней в комнату Январь, подбирая с пола вещи, которые бросает Ева, – если на меня не упадет кирпич или горшок, ты выиграешь в лучшем случае однокомнатную квартирку, ну а если упадет! Минимум – двухкомнатную или хороший автомобиль. Потому что за попавшего в аварию Карпелова тебе сколько светит? Около двух тысяч, так? А за нас двоих – все четыре. Вот это не надо снимать, – советует Январь, и Ева, опомнившись, перестает стаскивать с себя майку.

– Мне нужно поспать, – говорит она. – Я перестаю удивляться, а это, как говорит Далила, первый признак нервного истощения. Что-то я должна была спросить… А! Это правда, что ты поставил прослушки у Далилы в Центре психологической помощи женщинам и вскрывал ее файлы?

– И еще у сексопатолога в этом же центре, и еще много где. Заказ по Далиле шел для одного писателя. Я давно для него жизнь качал, года два с половиной. Бить будешь?

– За что? – удивляется Ева, бросаясь на кровать ничком. – Далила тебя уже отдолбила лбом по столу.

– Ну как тебе сказать, – спокойно укладывается рядом поверх покрывала Январь, – главной героиней все-таки была ты.

– Ногу отодвинь. Героиней чего?

– Романов, сценария. Ты была героиней Пискунова. Как его там по псевдониму…. А, Велис Уин.

– Первый раз слышу. Не читаю современных писателей. Засыпаю, Январь, давай по делу.

– Так я же все по делу.

В приоткрытую дверь просовывается мордочка Кеши, он оглядывает комнату и вежливо тихонько стучит, на всякий случай.

– С кем будет спать Январь? – интересуется Кеша. – С тобой или с мамой?

– Январь будет спать на полу с зайчиком, – говорит Ева и ногой толкает Января. Тот падает с грохотом на ковер, сверху на него падает запущенная с силой подушка.

– А это что? – закрывается руками Январь от падающего сверху огромного толстого страшилища синего цвета с длинными мягкими конечностями и выпуклыми искусственными глазами.

– Это зайчик.

В пять часов сорок две минуты – Ева спросонья первым делом уставилась на подсвеченный циферблат часов – в дверь квартиры требовательно и сильно постучали. Ногами.

– Ева Николаевна. Откройте. Мы должны произвести осмотр квартиры на предмет местонахождения гражданки Ли.

Ева, натянув халат и приготовив оружие, сначала слушала копошение нескольких человек за дверью, потом посмотрела в «глазок». Больше всего ее огорчил сварочный аппарат и балон с аргоном – его как раз доставали из объемного чемоданчика. Она чертыхнулась шепотом и открыла бронированную дверь.

Два человека, подстраховывая друг друга, метнулись по коридору, припадая у углов, за ними, пригнувшись, вползли еще двое, продвинувшись к кухне.

– Эй, – зевнула она и медленно положила на пол пистолет, а потом запахнула халат. – Я здесь.

Мужчины стали в полный рост, расслабились, но оружие держали на взводе. Они очень быстро обошли все комнаты, стараясь особенно не шуметь, осмотрели ванную и туалет, шкафы с одеждой, балкон, кухонный стол и затихли, сгрудившись напоследок в ее спальне. Трое направили автоматы, один подошел поближе к спящему на полу Январю и ткнул его дулом в плечо.

– Медленно откинь одеяло. Без резких движений, – удивленно моргавшему Январю показали на вздутие под одеялом.

Январь откинул одеяло и продемонстрировал огромного мягкого зайца, приподняв его за ухо, которое по длине равнялось лапам и хвосту.

– Это мой старшенький, – объяснила Ева, зевая, пока четверка переглядывалась, – без зайчика и колыбельной ни за что не заснет!

Виктор Степанович Хрустов приехал из аэропорта в четыре часа утра. После райского климата Океании Москва встретила его, как зловредная старуха, брызнувшая с перепугу в лицо из огромного баллончика колючую морось зимы. Он не был здесь полгода. Вытаскивая на стоянке такси из чемодана теплую куртку, Хрустов вдохнул тяжелый запах большого города, и вдруг тоскливо заныло сердце предчувствием печали и неприятностей.

Он поехал сначала в одну квартиру, потом в другую. Запахи подъездов, наледь на тротуарах, слегка подсвеченные ночные киоски с водкой, консервами и шоколадками только усугубили тоску, Хрустов подумал-подумал, но покупать бутылку не стал. Он прослушивал записи на автоответчиках, осматривал свои заначки, проверял пыль и сторожевые наклейки. Во второй квартире, проводя пальцем по коробке балконной двери, замер и перестал дышать: на пленке после гудка раздался давно забытый голос давно забытой женщины.

«Где ты, ау! У меня произошли некоторые изменения в жизни. Я свободна. Жду тебя в любое время. Надо поговорить».

Женщина запомнила все, чему он учил ее много-много лет назад. Она не назвала его имени. Она не дала никаких временных и адресных координат. Но самое странное, что ее голос совершенно не изменился. Как будто не было этих десяти лет, за которые она могла запросто подсадить себя сигаретами – а она уже тогда курила, или тяжелой нервной судьбой – доченька, не дай бог никому такой доченьки. Влажным прикосновением нежности и боли тронула Хрустова пупырышками по коже память. Он позвонил с улицы из автомата. Трубку взял мужчина.

– Верочка вышла, позвоните через десять минут.

Сначала Хрустов, примерно запомнив минуты быстрым взглядом на часы, ни о чем не думал, потому что не вошел еще в разницу во времени, пока на фоне совершенно пустой улицы и блестевших от замерзшей наледи на ветках деревьев вдруг не выплыл кошмарным видением огромный прозрачный циферблат. Вышла на десять минут в полпятого утра? Он огляделся. Набирая через десять минут номер Веры, заметил, что улыбается, он мог поспорить, если бы было с кем в это время, и точно рассказать, что будет дальше.

– Верочка еще не пришла, – лениво растягивая слова, мужчина на том конце трубки интересовался, кто звонит. – А, знакомый… Не знает ли знакомый, куда подевалась дочка Веры, потому что именно ее и ищет сейчас несчастная, обезумевшая от горя женщина.

Хрустов, лениво растягивая слова, обещал позвонить еще раз через десять минут. Он смотрел на секундную стрелку, чтобы не положить трубку раньше положенного для определения аппарата времени, а потом подумал, что средства связи в Службе могли уйти вперед за то время, что он ими не пользовался, и к нему уже едут.

Самый сильный шок – болезненно-ностальгический – Хрустов испытал, когда на пустой улице показался фургон, издалека – словно уставшая спешить «Скорая помощь». Он не был желтым, но двигался так медленно, что Хрустов успел прочувствовать еще раз пупырышками по коже свое возвращение в прошлое, и не ошибся, потому что надпись была родная – «Санитарная служба».

Хрустов стоял за киоском, застыв на месте до полной невесомости: он перестал дышать и чувствовать себя, когда фургон притормозил и остановился на пару минут напротив.

К шести утра Хрустов устроился с едой в одной из своих квартир и вышел по электронной связи на три платные точки. Информации – ноль. Он задумался, прикидывая, что такого могла натворить Вера или Сусанна, сколько, кстати, ей лет? Шестнадцать, кажется. Самое время начать творить. Четвертый информатор дал сведения, но неполные. Отдел химико-биологических исследований держит третий день под усиленной охраной объект и изучает его. Объект – женщина. Хрустов задумался. Корневич де Валуа решил нарушить данное ему слово и заняться изучением внутренностей Сусанны Ли? Стоп. Дочку ищут. В квартире Веры сидит «кукушка» на телефоне. Что же это получается: у Корневича в лаборатории Вера?!

К восьми тридцати он начал тщательно одеваться с полной экипировкой для тяжелой работы. Потому что просто-напросто влез через платного хакера в электронный блокнот к секретарю Корневича де Валуа. В девять сорок пять у полковника Корневича назначена встреча с немцами в немецком культурном центре на Ленинском.

Место это Хрустов знал хорошо, проезжая мимо Ломоносовского, отдал честь клаксоном дому номер семьдесят, во дворе которого летним утром они с Корневичем ели сыр на лавочке. В восемьдесят четвертом.

В культурный центр он приехал рано. Выходя из машины, оценил вычищенный до черноты асфальт, потому что надел изумительные итальянские ботинки светло-коричневого цвета, которые могли запросто предательски намокнуть от попадания на них снега. Светлый костюм – на две ноты выше ботинок, как когда-то говорил Корневич, приветствуя в своих подчиненных вкус в одежде, меховая куртка, конечно, не к месту, но ее тут же отобрал в большом холле услужливый встречающий и унес к вешалкам. Удобно расположившись в кресле, Хрустов дождался появления Корневича де Валуа с охраной, дождался его гримасы узнавания, распахнутых рук, удивленных восклицаний и даже укололся угрызениями совести, когда заметил влажный блеск глаз своего бывшего начальника. Корневич поклялся, что разберется с немцами за двадцать минут, а на время концерта они засядут с Хрустовым прямо здесь с хорошей бутылочкой. Хрустов заказал пиво. Он решил работать экспромтом, более того, он хорошо знал, что ни угрозы, ни шантаж ему не помогут, поэтому решил удивить.

Возбужденный Корневич пришел через восемнадцать минут, потребовал водки и икры. После короткого обмена стандартными вопросами – о здоровье Хрустов не спрашивал, хотя у него чесался язык, – Корневич словно случайно поинтересовался, как это Хрустов его нашел, когда даже в Службе его местонахождение – скрытая информация?

– Сюрприз тебе хотел сделать, – пожал плечами Хрустов. – Если бы просто встретиться по старой дружбе, я бы позвонил. Но у меня к тебе дело, и чем меньше людей об этом узнают, тем лучше. И место здесь неплохое, – огляделся Хрустов, – навряд ли ты напичкал этот холл подслушкой.

– Я тоже знаю все твои дела, отстрельщик! Что, удивлен? Я знаю о тебе все с того дня, как ты ушел из Службы. Я знаю твоих информаторов.

– Мне не нужны информаторы в Службе, – соврал Хрустов, – при современных средствах связи и хранения информации мне нужны только хорошие компьютерные взломщики. И они у меня есть. И ты их не знаешь, потому что их не знаю даже я. Вот до чего мы дожили, Валуа.

– Трудно стало работать, да? Ты же самый известный отстрельщик, а три последних заказа не взял, не взял, а? Тебе такие деньги предлагали! Потому что это виртуальные заказы, потому что они переданы в никуда – просто фотография, имя, адрес в Интернете. Ну-ка, отследи киллера, который эти заказы возьмет, если это может сделать любой водопроводчик или студент, любой, кому нужны деньги. Институт профессиональных убийц приказал долго жить. Нет их больше, профессионалов! Главное, чтобы был заказ, чтобы в банк поступили деньги, а случайный киллер найдется.

– Да меня в Москве не было полгода. Отдыхал. Ничего про ваши проблемы не знаю, но вижу твой азарт, вижу. Почему тебя всегда радовали неразрешимые ситуации?

– Потому что у меня они всегда становились разрешимыми, – радостно заявил Корневич. – Я в этом катастрофически гениален.

– Ты просто бухгалтер, помнишь, я тебе сказал, уезжая в Афганистан, хочешь нормальной мужской работы или будешь бухгалтером?

– Бухгалтером! – стукнул по столу Корневич. – Но главным! Зачем пришел?

– Небольшое предисловие, – уважительно кивнул Хрустов, оценив натиск Корневича. – Я себе в прошлом году сильно подсадил желудок. Пришлось лечиться. Не мог работать. Мне нужны деньги: поиздержался. За границей, сам понимаешь, это стоит дорого, тем более что мне нужно было так вылечить желудок и избавиться от аритмии, чтобы полноценно дожить остаток жизни, чтобы все можно было есть и пить, а это вообще требовало очень хороших специалистов.

– И что? – не понял Корневич. – За что я могу тебе дать такие большие деньги? Ты же у нас самый дорогой охранник, ты предотвращаешь заказные убийства, ты даже слово новое ввел в гуманитарный словарь выяснения отношений: отстрельщик! А еще у тебя есть остров! Нет, ты только подумай, у кого из нас, бухгалтеров, генералов, снайперов, уборщиков, фактурщиков, есть острова? А у тебя есть. Удивлен? Я даже знаю, как ты его заработал. Рассказать мою версию?

– Валяй, – улыбнулся Хрустов.

– Говорят, – наклонился к нему Корневич и понизил голос, – что тебе дали задание вывезти из страны без повреждений и осложнений одного важного курда, он здесь прятался. Сутенер Хамид-Паша и гражданин мира Дэвид Капа наняли тебя обеспечить его безопасность, потому что официально это дело было поручено одному агенту из нашей Службы и одному агенту из разведуправления США. Что характерно – оба агента были женщинами. Ну, наша – это краса и гордость, раз увидишь, в жизни не забудешь, а главное – принципиально патриотична. А вот ихняя тетя была проблемной. Во-первых, из формулировки «вывезти живым или мертвым» всегда предпочитала второе, а еще имелось подозрение, что она работает и на разведку Ирака и не даст этому курду остаться живым. Ты должен был найти курда первым, потому что тебе все принесли на блюдечке: и адрес, где он находится, и пароль, чтобы курд тебе поверил. А ты облажался. Уделала тебя американка, я, кстати, на днях выслал ее из страны. Приезжала по делу, но я выслал. Так вот, уделала она тебя до аритмии и проблем с желудком, а попросту – отравила, как последнего лоха. Она сразу пошла по твоему следу, ты вывел ее на курда. И если бы не наша красавица, взорвали бы курды полстраны. Нашей дали звание, американку не арестовали, а позволили спокойно уйти, хотя она перед этим прикончила нескольких ученых по космосу, а вот тебе как самому главному за работу заплатили островом. И ты приезжаешь ко мне и говоришь, что маленько поиздержался?

– Хорошо, что ты вспомнил Хамида. Не говоря уже об адвокате. Адвокат наш стал гражданином мира. Вершит, так сказать, историю всей планеты. Я даже знаю, как он с твоей помощью заработал свое звание. Рассказать мою версию? – понизил голос и Хрустов.

– Валяй, – напряженно выдохнул Корневич.

– Он улетел из страны в восемьдесят четвертом, показав всем нам большой и жирный кукиш. На миллион долларов. И такую провернул аферу с сожжением денег, с переписанными номерами и сериями, что просто шмякнул гусеницей в яблочко. Потому что доллары эти в Америке не выпускались. То-то американцы перепугались: фальшивки-то не определить было никак! И великий Капа предложил свою версию дальнейших событий. Он сказал, что скорей всего кто-то у нас в СССР на профессиональном уровне делает такие фальшивки, и уровень этот до того профессиональный, что должен быть государственным! То есть если Америка поднимет вопль, то будет громко, грязно и бесперспективно. А если она закроет глаза, то будет тихо, чисто и с большими перспективами на будущее американских денег в такой военномонополизированной стране, как наш великий Союз. В это время мы, как ты помнишь, поджидали американских хлопковиков, приготовив для них отличные золотые клише. И как только они появились!..

– Давай потише, Хрустов, если хочешь жить, – предупредил Корневич. – Ты извини, но я тебя немного просканирую, я не могу понять, с чего это ты вдруг ударился в такой подробный анализ?

– Да пожалуйста, я чистый, – Хрустов встал и поднял руки, медленно поворачиваясь под направленным на него глазком небольшого прибора. – Можно сесть? Я просто излагаю свою версию, ведь мы никогда с тобой толком не говорили об этом. Сейчас все поймешь. Хамид-Паша меня не любит, потому что я не уберег гостя – друга детства Федю-Самосвала. Зарезала его красивая патриотка. Я к тому времени, конечно, не знал, насколько ты ценишь жизнь этого Хамида, потому что уже три года как перешел из органов в отстрельщики.

– Ты отказался от бухгалтерской работы почти сразу. Ты уже в восемьдесят пятом поменял отдел и вообще ничего не знаешь!

– Так я же только версию! Версия моя такая: ты нужен Хамиду, а Хамид нужен тебе. А адвокат Дэвид Капа регулирует эти ваши отношения приказами на уровне международных советов.

– С чего ты взял?! – взвился Корневич.

– Потому что они меня послали. Они просили тебе кое-что передать.

– Плевал я на их просьбы, – опустил голову Корневич, – уже ничего не изменить. А будут рот открывать, нечаянно умрут.

– Что касается адвоката, так он уже давно одной ногой в могиле: возраст, болезни. Исхудал до стадии засушенной саранчи. А вот Хамид-Паша, по его словам, держит тебя в напряжении запрятанным на случай своей смерти компроматом. И как только он мне про этот компромат сказал, я сразу сложил кусочки картины. Почему американцы не смогли определить фальшивки в восемьдесят четвертом? Потому что бумага, из которой были сделаны фальшивки, была правильной! А почему она была правильной, подумал я? Не завозили же они нам, как в Анголу, пароходом свою бумагу! Не завозили. А бумага у них делается из определенного сорта хлопка, такой, знаешь, американский хлопок, выращенный в определенном месте. И вот два американца, молодые ученые, которые в медицинских целях покупали для Красного Креста хлопок, выращенный в определенном месте в Таджикистане, вдруг на уровне молекулярных исследований обнаружили, что этот хлопок ну совсем такой же, как тот, который у них используется для изготовления денег! Что им осталось сделать? При помощи местных заинтересованных лиц тщательно отслеживать посевы и сборы урожая, хранение, перевозку, подготовку почвы, еще открыть маленький цех и привезти в страну хорошие клише. Эти золотые клише со спины Веры Царевой были не первыми, за два года до восемьдесят четвертого долларов нашлепали столько, что Хамиду-Паше хватило на его дворец в Турции и на самых дорогих девочек. И тут такая неожиданность: кто-то вывез целый список номеров и серий долларов, никогда в Америке не изготовлявшихся. Все могло рухнуть в одночасье, скандал! Но в дело вступаешь ты, бухгалтер-организатор. А Капа, спасая свою шкуру, проявляет здоровую еврейскую смекалку и предлагает американцам закрыть глаза. Что плохого, в конце концов, во всеобщей долларизации такой приятной по размерам страны за «железным занавесом», тем более что наша промышленность, не считая военной, ни к черту. Я разгадал почти все. Я только не знаю, как выйдут они из положения с таким количеством фальшивок, выпущенных уже под надежным руководством главного в стране советника-бухгалтера Корневича де Валуа, потому что тогда ведь – тогда – в восьмидесятых, никто не предполагал, что эти деньги валом – по десять-двадцать миллиардов в год – пошелестят из России в зарубежные банки! Но мне, – перевел дух Хрустов, откинувшись на спинку кресла, – некогда заниматься такой ерундой.

– Ты и так слишком много знаешь для человека, который ушел из этого дела почти сразу.

– Я умный.

– Ладно, скажи, что тебе надо. Мне пора.

– Мне нужна женщина, – сказал Хрустов, с удовольствием заметив, как дрогнула рюмка в руке Корневича. – За нее мне и заплатят. Я же все тебе объяснил: Капа стар и болен, а Хамид-Паша пророчит мне место гражданина мира, ты же знаешь, их всего семь, этих граждан мира, они должны быть категорически одиноки, мужского пола, без привязанностей, но с соображением.

– Тебя? – севшим голосом спросил Корневич.

– Я тоже удивился. Ну какой из меня гражданин мира? Я для мира ничего важного не сделал. Не то что ты. Развалил фальшивыми долларами Советский Союз, отделил Россию, лишил Запад великой угрозы.

– При чем здесь женщина?

– А при чем здесь мир? Владение миром подразумевает вечность. Понимаешь, Валуа, вечность. Я им сразу сказал, что ты один пока имеешь право на эту вечность, ты ей уже присягал. Но они не хотят попробовать такой ценой. Не хотят экспериментировать. Не хотят умереть, а потом посмотреть, придет ли воскрешение. Знаешь, что я тебе скажу, – Хрустов нашел своими зрачками неподвижные зрачки Корневича и был в этот момент искренен и волнующе важен, – в этом деле обязательно должна быть женщина. Я запомнил это на всю жизнь. К женщине должен прийти «охраняющий ее и мешающий ей печалиться!..».

– «…и пусть она не сможет его ни любить, ни убить. Пусть он возьмет себе ее дыхание и поможет прятаться», – продолжил Корневич, вдруг повлажнев глазами. – Я тоже это запомнил на всю жизнь, ну и что это значит?

– «И пусть он будет самым смелым и самым красивым, и пусть живет вечно или до тех пор, пока не появится тот, кто ее найдет».

– Это я – самый смелый и самый красивый?! Брось, Хрустов, вот уж не думал, что ты веришь в эту ерунду.

– Я не верю, а они там, в покое и довольстве, верят всему. Ты сам виноват. Хамид мне сказал, что это ты ему по пьянке выложил эту историю. Еще он мне сказал, что тут же нечаянно тебя убил, чтобы проверить.

– Вот сволочь недорезанная, я думал, что это был взрыв террористов! Скажи, какой актер! Ведь когда я открыл глаза, он сидел надо мной и причитал, как по любимому родственнику! Он лил слезы и рвал волосы на голове!

– Восток, – заметил на это Хрустов. – А может, и испугался. Он ведь был по твоей милости неприкосновенным. Как главный владелец хлопковых плантаций и перерабатывающих фабрик. Ты не стал его тогда сажать как пособника фальшивомонетчиков, ты предложил ему должность. И все ему сходило с рук. А ну как вдруг по глупости лишиться такого покровителя!

– Что они будут делать с женщиной? – развел руками Корневич. – Ее надо держать в лаборатории и изучать! Мы отслеживаем каждый ее вздох, каждую минуту, она лежит в датчиках на всем теле, но обнаружить, куда девается ее вес, как и в какой момент она уменьшается, не можем!

– Не ожидал от тебя подобной тупости, – сказал Хрустов, подавив вдруг полыхнувшее в нем желание задушить Корневича. – Лежит в датчиках, да? И что, ты хочешь поймать момент, когда она станет просто оплодотворенной яйцеклеткой?!

– А ты хочешь стать тем, «кто ее найдет»?! Не глупи. Мне встречались разные аномалии, но беременные мужики не попадались. Сколько они тебе обещали за женщину?

– Много.

– Предлагаю такой вариант. Поскольку ее состояние ни к черту, держим на успокоительных: или орет, или плачет, я уже сам думал изменить режим содержания, так что ты попался кстати. Я предлагаю сделку.

– Я согласен на любые условия.

– Ты будешь находиться рядом с этой женщиной и в том месте, в каком захочешь. Но здесь, у нас в России. Иногда надо будет сдать анализы, зато места и условия проживания она и ты можете выбрать самые романтические. Устрой себе, Хрустов, в конце концов, медовый месяц сразу с женщиной, девушкой, подростком и потом ребенком – опустись до педофила, если тебе это необходимо. Ты заслужил, ты тогда ее очень хотел. Я не просто так предлагаю. Она тебя требовала. Она с тобой пойдет. Она тебя тогда тоже очень хотела. Можешь пригласить в это заветное место и адвоката, и турецкого сутенера, валяй, я только рад буду, мне для эксперимента чем больше народу, тем лучше. Но взамен ты уговоришь Еву Курганову отдать мне Сусанну Ли.

Хрустову показалось, что он проглотил язык и тот стал колом в гортани, мешая дышать.

– Почему Курганову? – спросил, когда сумел сглотнуть напряжение в горле.

– А эта сучка Ли каким-то образом пришла к самому высокоподготовленному агенту Службы и попросила убежища. Удивлен? Я знаю про тебя и про Курганову. Я знаю, что ты и подружку Евы Николаевны – психолога не пропустил, но это просто эротическое предположение. Слушай, скажи честно, – наклонился Корневич через столик с бутылками и орешками в хрустальной вазочке, – а американку? Сделал ты ее? Ну хоть раз, а?

– Эта Сусанна… – Хрустов махнул рукой в воздухе, – она тоже уменьшается?

– Нисколько. Она, наоборот, растет себе и всем портит жизнь.

– Я могу поговорить с Кургановой, и только! А она может послать меня подальше.

– Принято, – вдруг неожиданно для Хрустова обрадовался Корневич. – Я знаю, что вы уже давно не в сцепке. Поговори. Условий не ставлю. Объясни, что Вера – важней, а у доченьки мы только возьмем пару раз анализы, и все. Я на тебя надеюсь. Помогу, чем могу. – Корневич встал. – Подъезжай к медицинскому центру Службы, помнишь, где это? Как только поговоришь с Кургановой, так и подъезжай. Выдам тебе Веру Цареву под расписку. Только пойми правильно. Можешь предупредить Еву Николаевну, можешь нет – на твое усмотрение, но без пленки с этим разговором я женщину не отдам.

Хрустов вышел под серое мартовское небо и, не веря в то, что у него получилось – он играл совсем втемную, неожиданно для себя пробормотал, растирая руки мокрым снегом: «Вот так, и пусть тебя оттрахают в задницу все зубцы твоего Кремля, бухгалтер!»

Корневич, наблюдая за топчущимся у кустов Хрустовым, пожал плечами и решил, что эта дылда-американка каким-то редким ядом повредила отстрельщику не только желудок и сердечную мышцу, но и мозги попортила. Неужели этот идиот не понимает, что если Вера Царева уменьшается, то в момент своего исчезновения она должна объявиться… где? Вот именно, там же, где объявилась Сусанна Ли: в животе своей подруги. «Угадай с одного раза, кто родит свою мамочку?» И пусть сутенер и адвокат тешат себя иллюзиями бессмертия, пусть ловят исчезающую Веру. Сусанна Ли будет у него.

В девять тридцать утра Далила, пошатываясь, открыла дверь в квартиру на длинный звонок. Илия и Сусанна были голодны, возбуждены и полны самых невероятных планов, как им выйти из дома и затеряться в необъятных просторах Родины. Проснувшаяся от шума Ева пришла в кухню и слушала их, не говоря ни слова, только подставляя свою чашку под кофейник, как только Далила с этим кофейником подходила к столу.

В десять часов в одних плавках в кухню пришел Январь. Приступили к обсуждению утреннего обыска, который Далила совершенно проспала. Дети, оказывается, ушли из дома еще в полдевятого, о чем на столе лежала записка, написанная Кешей. Они ушли в магазин за покупками. Ева поднялась, вышла на балкон и осмотрела двор. Она никого не заметила, да и грош цена была бы той слежке, которая видна с балкона.

В десять двадцать вернувшиеся младшие, обнявшиеся нежно Сусанна и Илия, Далила с холодной сосиской на куске хлеба, Январь с мокрыми после душа волосами и Ева, которая иногда вздрагивала и зябко поводила плечами, собрались у телевизора. Январь обещал шоу. Шоу – это розыгрыш лотереи «Ключи от счастья». Совершенно лысый ведущий под визги и хлопки болельщиков, согнанных в яркий свет ламп, кричал, надуваясь напряжением, чтобы объяснить, как именно сейчас будет вращаться барабан, как будут из него вытаскивать шары с номером, потом вдруг опускал голос до загробного бормотания и обещал квартиру в центре Москвы, автомобиль и просто огромное количество разных денежных призов. Невыспавшаяся Ева начала зевать, у нее вообще была аллергия на телевизионные передачи, особенно на шоу, но когда поднялся шум и начали называть номера шаров, после третьей цифры – «ноль восемь! сорок два! пятьдесят три!» она оживилась и чисто механически пробормотала «семьдесят один и тридцать пять».

– Семьдесят один! – орал ведущий. – Тридцать пять! Покажите табло! Сколько человек выиграло однокомнатную квартиру? Один человек выиграл однокомнатную квартиру, вы видите номер его билета-а-а-а!!

– На этом чисто семейное шоу закончено, – объявил Январь и выключил телевизор.

– Это все? – не понял Кеша.

Малыши молча сползли с кровати и ушли на кухню доедать купленные с Кешей вкусности.

– Что вы затеяли? – спросил Илия, глядя то на Еву, то на Января.

Только Далила ничего не понимала.

– Это деньги за попавшего в аварию Карпелова, – сказал Январь. – Долго объяснять, но, если бы я попал в аварию вместе с ним, она бы выиграла двухкомнатную, это точно. Я с ним тогда не поехал, потому что хотел надраться, а он не хотел. Ты проснулась? – это Еве. – Теперь ты мне веришь? Поедешь на получение приза? А может, посмотрим парочку счастливчиков, которые получают сегодня?

– Не то слово, – дернулась, словно ото льда за шиворот, ошалевшая Ева.

Январь попросил Сусанну и Илию выйти, включил телевизор. Приз – документы на автомобиль получила многодетная мать, бледная хрупкая женщина. Она таращила глаза, словно заблудилась и не может рассмотреть в ночном небе путеводную звезду.

– Сто восемь тысяч рублей получает!..

– А теперь пойдем к монитору, я тебе подробно покажу, как это может быть. Кстати, пошли посмотрим, кого за последнюю неделю заказали на сотню тысяч, – Январь дернул Еву за руку, поднимая, – только штаны надену.

В коридоре Ева и Январь застряли с проводами Сусанны и Илии. Сусанна оделась мальчиком, и перед дверью стояли два мальчика-подростка, ей очень шла шапочка с наушниками, Илия выглядел совсем оборванцем, но через плечо были перекинуты отличные дорогие коньки.

– С меня эти ботинки спадут! – притопывала Сусанна огромным ботинком.

– Возьми мои! – оторвал от сердца канадские, толстоподошвенные, Кеша.

– Я только отвезу ее и вернусь, – обнял Еву одной рукой Илия. – И ты не плачь, родная, – он подмигнул Далиле. – Делов-то! До вечера вернусь.

Ева не стала выходить на балкон. Она села у двери и замерла.

На улице, отойдя от подъезда буквально метров двадцать, Сусанна остановилась, Илия прищурился: на них шел постаревший Хрустов. В кожаной с мехом куртке, грустный и какой-то потерянный, он бы прошел мимо, но Сусанна не выдержала. Она тронула Хрустова за рукав, когда он уже почти прошел, когда Илия выдохнул напряжение и закрыл глаза. Хрустов несколько секунд удивленно смотрел на остановившего его мальчика, вспоминая, откуда он знает это странное лицо с желтыми глазами, потом вздрогнул и напрягся.

– Дяденька, скажите, сколько времени? – пропищала Сусанна, волнуясь. Она неуверенно улыбалась, словно готова была прыгнуть на Хрустова в припадке радости от встречи. Илия с силой сжал ее запястье. Хрустов посмотрел на него, моргнул несколько раз, поднял руку, оттягивая рукав и открывая часы, незаметно оглянулся.

– Времени у тебя нет, – сказал он тихо и вдруг резко, до спазма ненависти захотел схватить эту девчонку, сжать тонкое горло, вывернуть голову набок – две секунды, и все кончено. Кончено – присоски датчиков на теле Веры, она уже не будет уменьшаться, она останется с ним. С ним?

У Хрустова задрожали руки. Давно он не испытывал такого. Все, что он мог сделать, это быстро отвернуться и уйти. Он отвернулся и пошел к подъезду. Он не протянул руку, не захватил шею, не вывернул другой рукой идеальной лепки голову Сусанны Ли, потому что ее он встретил первой. Если бы Корневич дал ему сначала посмотреть на Веру, вернее, на то, что с нею произошло, ничто не смогло бы остановить Хрустова, даже Илия.

– Долго ты будешь сидеть под дверью? – поинтересовалась Далила. – Они уже ушли. Вставай. Твой сынок любую галлюцинацию устроит, чего ты волнуешься? Пойдем поищем, за кого этой многодетной матери дали сто тысяч.

– Подожду еще. Вдруг кто-нибудь придет.

В дверь позвонили.

– Если это очередной обыск, – встала Ева, – скажи Январю, чтобы сел в кровать с зайчиком. Постой, – она подняла руку, посмотрев в «глазок», – это не обыск, – она открывала замок, рука дрожала. – Это…

Хрустов медленно вошел в открытую дверь. Посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую.

– Уа! Уа! – закричал Январь из спальни Евы.

Хрустов поднял брови, прошел холл, открыл дверь пошире. На кровати сидел голый – в одних плавках – здоровенный детина с отлично наработанной мускулатурой, тискал огромную игрушку и бессмысленно улыбался.

– Январь, – сказала Ева грустно, пока Далила корчилась от хохота в дверях кухни, – это не обыск. Это отстрельщик Хрустов.

– Отстрельщик, ну надо же! – помахал рукой Январь. – Вот бы Карпелов завелся. Он как только разгружался от текучки, сразу начинал ловить вас.

– Карпелов погиб, – вздохнула Ева, – вот его ботинки, – и вдруг всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Хрустов посмотрел на ботинки, которые стояли на табуретке.

– Ой, умру сейчас, – прижимая к животу руки, стонала Далила, – остались одни ботинки, их принес Январь, потому что фотографии нет. Ребята, извините, я не могу остановиться, это очень смешно!

Ева заплакала громко, навзрыд.

– Нет, ну я так не играю, – Январь выбросил зайца, – ты так жалобно плачешь, неужели и по мне будешь плакать? Ну убей меня, убей, только поплачь!

– Привет, Хрустов, – вышел на шум Кеша, и Хрустов с облегчением вздохнул. – У женщин настоящая истерика, а я не пошел в школу, как назло. Пойти, что ли, на четвертый урок, если мы не едем отдыхать? А все в таком пришибоне, потому что Ева с понтом заказала себе Карпелова, его сбили на дороге, а она получит теперь или деньги, или квартиру. Только что по телевизору сказали. От нас ушла Муся, поэтому все едят, чего найдут. У Муси ребеночек стал дьяволом, он ее грыз, ну совсем как нюхатель в отключке!

– Я вижу, у вас жизнь просто кипит, – развел руками Хрустов. – Как всегда, полный дурдом.

– Дурдом, точно дурдом! – закатилась Далила.

– Кого брать на руки и нести под холодный душ? – спросил Хрустов, сняв куртку.

– Ее бери! – провизжала Далила. – Ее! Меня пока Январь носит.

– Любишь мокрых женщин, да, Хрустов? – шепотом спрашивает Ева, и он пугается ее залитых слезами глаз и злости в голосе.

Говорить о деле в такой обстановке совершенно невозможно. Хрустов протянул руку за курткой, он был зол на себя, на свое застучавшее громко сердце. Черт, он совсем забыл, что нельзя смотреть ей в глаза. Он потоптался у двери, потом бросил все-таки куртку, повернулся к судорожно выдыхающей остатки плача Еве:

– А я по делу, но чаю бы выпил.

– Ладно, – улыбнулась Ева и неожиданно крепко его обняла, прижавшись и подслушивая сердце, – нормально, а то я уже думала, что ты меня совсем забыл. Помнишь! Пошли, сначала выясним одно дело по Интернету.

– Сколько лет этому… Декабрю?

– Слушай, не знаю, а что?

– У Далилы огромный и нереализованный запас материнства, не иначе, – Хрустов осматривал компьютер, – какая система?

– Его фамилия Январь.

– А! А я подумал, что у вас теперь мужчины по месяцам называются. Ну, к примеру, если меня здесь вспомнят и поймут, я буду Март.

Ева замерла, удивленно уставившись на него, Хрустов неуверенно улыбнулся, ругая себя и не в силах спасти зрачки от ее глаз цвета слегка разбавленных чернил.

Пришел одетый Январь, предложил Еве кресло-вертушку, сам сел рядом с клавиатурой на коленях, Далиле и Хрустову отвели роль зрителей, но как только Хрустов увидел директорию «отстрел», он бесцеремонно потеснил Еву, отодвинув ее вместе с креслом, и предложил свои связи для поиска. Оказалось, что он, будучи на отдыхе за границей, отказался от нескольких заказов на охрану, поступивших по электронной почте. Охранять себя попросили люди, обнаружившие вдруг свое имя, адрес и фотографию в этой самой директории, совершенно случайно решив побаловаться в «жизни понарошку». Январь, проведя беглый опрос, выяснил, что они с Хрустовым пользуются разными взломщиками, впал в азарт молодого истребителя, подтрунивая над стариком, который просил его отвернуться, когда набирал некоторые коды.

– Может, женщинам пойти на кухню? – невинно поинтересовалась заскучавшая Далила, Хрустов юмора не понял и еще раз попросил чаю.

– Как ты найдешь эту многодетную мать? – спросил он у Января, который обнаружил целых три заказа по сто десять тысяч каждый. Ни имена, ни фотографии объектов для убийства ничего не говорили. Один – сварщик из Подмосковья, второй – преподаватель московского колледжа, третий – актер из Саратова.

– Я знаю, что она москвичка, – задумался Январь, – это сказал ведущий. И имя… Он сказал, Лариса Пэ из Москвы. А не узнать ли нам, коллеги, кого из них, сотенных, уже убили? Это просто, это из отчетов МВД, одна минута, и все готово. Вот: неделю назад убили сварщика, а еще через день – актера. Вернее, у сварщика произошла производственная травма на стройке, в результате которой он скончался в больнице, а вот актер был зарезан вечером в подворотне после спектакля.

Хрустов по своим кодам прогнал запросы на каждого заказанного и выяснил, что это люди, не имеющие никакого отношения к криминальному миру. Хотя сварщик привлекался два раза за драки в людных местах, а преподаватель колледжа был уволен с прежнего места работы по подозрению во взяточничестве, которое в ходе следствия не подтвердилось.

– Пошли с другого конца, – предложила Ева, отодвинув и развернув спиной к экрану Хрустова, и послала запрос на фрагментацию сегодняшних телевизионных передач в Информационный центр Службы, воспользовавшись своим кодом. Через две минуты они смотрели на увеличенную фотографию многодетной матери, принимающей поздравления. Следующий ход – запрос по уголовным делам. В архиве МВД не числится.

– Давай теперь я, – потеснил ее Хрустов и перед тем, как настучать свои коды, достал записную книжку.

– Ну-у-у-у! – осуждающе запели в два голоса Ева и Январь. – Записная книжка? У отстрельщика?!

– А потому что ничего секретного. Так, некоторые телефончики с застойных времен. Мне нужно только название организации. Ну, например, отдел страхования и социальной помощи многодетным семьям. А? – победно посмотрел он на уважительно замолчавших Еву и Января.

В данный момент эта организация перешла под ведомство мэрии и называется по-другому, сообщили им в городской справочной службе, предложив на выбор несколько отделов по каждому муниципальному округу Москвы.

– И что дальше? – приуныл Январь. – Мы же не знаем даже ее инициалов.

– Зато у нас есть фотографии.

– Подождите, – дернул к себе клавиатуру Январь, – а что, если просто послать запрос в банк-спонсор этой игры?

– Насколько я понимаю, ни банк, ни руководители шоу не имеют права вот так запросто выдавать эту информацию любому желающему, – заметила Ева.

– Да кто их будет спрашивать, ну-ка дай фрагменты рекламы. Нет, раньше, первый кадр обычно идет под «спонсор программы…». Вот! Банковская группа «Альтернатива». А теперь отвернитесь вы, коллеги, – ехидно заметил Январь, приготовившись вызвать своего личного взломщика.

Он вызвал помощника по одному коду, потом еще одного по другому. Экран сделался черным, синими буквами прошло предупреждение о том, что владелец запроса рискует вскрыть особо секретные файлы и быть обнаруженным поставленной защитой, если не предохранится.

Январь хорохорился, обещал Еве поставить лично им изобретенный заслон, Ева его прогнала и включила защиту по редко используемому коду – «особо важная информация – охрана поступления, контроль и защита от проникновения». Но это оказалось лишним. Коды банковской группы не вскрывались. Всплывала через каждые тридцать секунд заставка с воющим на луну волком и надписью: «Компания „Волк“ гарантирует полную защиту».

Прошло полчаса, потом сорок минут. Январь не сдавался, Хрустов выпил три чашки кофе и сыграл с Кешей в шахматы. Еще через пятнадцать минут в квартиру ввалилась после ударов ботинками в дверь четверка спецназовцев, экипированных по полной, в шлемах и с расстегнутыми сумками противогазов.

– Обыск на предмет… – начал первый вошедший, и Кеша, открывший дверь, громко продолжил, сканируя:

– Место-нахож-де-ния Су-санны Ли!

Ева, Далила и Январь на вторжение никак не отреагировали, Январь вскрывал защиту, вытаскивая при помощи крошечного гномика на экране один за другим кирпичики из большой стены. Это означало, что некоторые цифры кода подобраны, но количество кирпичей и размеры этой стены – на весь экран – удручали. А Хрустов замер и почувствовал себя заблудившимся в наложенных пленках кино: семейная мелодрама и боевик перепутались действующими лицами и декорациями – вот один из обыскивающих застывает на месте, подняв вверх автомат и дожидаясь, пока между его расставленных ног пройдет маленькая Ива, волоча за собой огромного синего зайца. Заяц застревает.

– Хватит, – не выдержала Ева, когда за группой обыска захлопнулась дверь. – Пусти Хрустова, пусть он потрошит архивы муниципальных служб. Зови Далилу, она отличный физиогномист, пусть по лицу женщины – фрагменту с телешоу ищет сходство с фотографиями в удостоверениях из архивов.

– Вот эти три женщины, по-моему, подходят, хотя на удостоверениях отвратные снимки, – Далила вглядывается в выплывшие на экране фотографии. – Вот эта. Да. Эта.

– Волосы, – замечает Ева.

– Волосы можно подстричь, а вот уголки рта опущены давно, морщинками закрепились. Это она.

– Хорошо, подведем первый итог, – предложила Ева. – Допустим, мы нашли предполагаемую жертву, за смерть которой предполагаемая убийца получила сегодня приз. Это не задача номер один. Задача номер один – определить, как деньги со счета в банке поступают в виде выигрыша именно нужному человеку?

– Задача номер один, – задумчиво проговорил Хрустов, – найти организатора. Не знаю, как вам, а мне очень интересен этот предприимчивый руководитель службы заказов.

– А давайте позвоним этой Ларисе и скажем, что мы все знаем! – возбудилась Далила. – Вам что, совсем не интересно, правильно мы угадали или нет?!

– Азарт не доведет тебя до добра, – покачала головой Ева. – Какая разница – правильно или нет. Мы просто строим модель, исходя из условий задачи, мы можем ошибаться, если уж кому и звонить, в конце концов, так это организатору. Хрустов прав.

– Ну просто наберем ее номер телефона и поздравим с удачной охотой, а?

– Отстань. Не мешай работать, – машет рукой Ева. – Январь, давай подробно по деньгам все, что узнал.

– Исходим из того, что есть хорошо устроенная организация, которая принимает заказы на убийства и оплату за них по Интернету. Итак, ты даешь заказ по Интернету в директорию «жизнь понарошку». Ты должен этот заказ оплатить, и, как мне кажется, не после исполнения. Ты оплачиваешь его сразу, в момент заказа. Дальше служба Волка должна отследить выполнение заказа и вовремя перевести деньги на счет банка «Альтернатива», именно со счетов этого банка-спонсора получают свои деньги исполнители как выигравшие в лотерею. Вопросы?

– Почему заказчик уверен, что его не вычислят по переводу денег? – поинтересовался Хрустов.

– Я исходил из двух ситуаций, – кивнул Январь, – если вычислят и если не вычислят. Предположим, его по переводу денег вычислят. Ну и что? Перевел некий гражданин некую сумму с одного счета на другой. Как это связать с заказом? Он же просто пошутил в Интернете, а его не так поняли. Но скорей всего переводы денег отследить невозможно, имея две-три посреднические фирмы по банковским услугам и коды, а не официальные счета.

– А если я взяла заказ себе, где уверенность, что получу эти деньги? – нервно встала Далила и прохаживалась по комнате, скручивая прямые волосы на плече в жгут. – Если я вообще не знаю ничего про эту лотерею?

– Нет у тебя такой уверенности, тебе просто очень нужны деньги, настолько нужны, что ты играешь в такую рулетку. Ты оставляешь сообщение, что берешь заказ себе. В этот момент тебе меньше всего приходит в голову предохраниться, ты уверена, что тебя не вычислят, ты же оставляешь только свой код – это случайный набор цифр или имя. Если ты вошла в эту директорию дома или на работе, где у тебя есть компьютер и сеть, ты обязательно проверишь потом, после исполнения заказа, есть ли для тебя сообщение. А оно есть, это номер билета лотереи. Ты узнаешь по телевизионному розыгрышу или прочтешь из газеты – а ты станешь сидеть перед телевизором и скупать каждый день газеты с розыгрышами этой лотереи, уж будь уверена, ни одной не пропустишь, – что ты выиграла большой приз. Что ты можешь получить его в любое время.

– А у меня нет билета? – Возбужденная Далила останавливается перед Январем. – Откуда у тебя билет? – Она резко поворачивается к Еве и переходит на шепот. – Ты что, в открытую набрала свой адрес?

– Минуточку, я отвечу, – берет ее за руку Январь. – У тебя нет билета, у тебя есть сообщение на твоем сайте, все по тому же коду в Интернете, что тебе пришлют его по почте, если ты наберешь адрес или абонентский ящик. А Ева, она же самоуверенная. Она набрала свою кличку, которая в органах очень даже известна. Да вот, кстати, мы с Карпеловым ее тоже вычислили по кличке, а кличка была на дискете Хрустова, а дискету эту…

– А дискету эту стащил из моего тайника один парнишка, который случайно попал в милицию. Было дело, я в курсе, – договорил за Января Хрустов. – Все, что ты говоришь, настолько смешно и просто, насколько и реально.

– Очень много неувязок, – качает головой Ева. – Меня интересует, что будет, если заказчик перевел деньги, все так, как ты и сказал, а исполнителя не нашлось? Или нашлось, но сразу несколько?

– Детали, – улыбается Январь. – При талантливом организаторе, который смог развернуть такую сеть, чем больше заказов, тем меньше накладок.

– На самом деле, – включилась Далила, присев на подлокотник кресла Января, – чисто психологически предположить, что сразу сотня обнищавших людей кинется убивать по заказу, трудно. Я подумала, что выследить жертву, уговорить себя на убийство, потом все это спокойно пережить, – удел немногих. При том, что жертва, кстати, пользуясь Интернетом, может вообще первой узнать о заказе на себя и постарается затаиться. Но что же будет, если заказ не выполнен?

– А вот тут самое интересное, – Январь стал торжественно-грустным. – Я ночью, пока вы бегали по подъезду, больше трех часов провел, убирая заглушки на сайте «отстрела». И такая интересная картина получается, скажу я вам, что стало мне страшно. Нет невыполненных заказов. Если ты обнаружил свое имя в этом сайте, можешь звонить в похоронное бюро и покупать место на кладбище.

Резко встал Хрустов и, разминая ноги, прошелся по комнате. Встала Ева, насмешливо посмотрела на Хрустова и включила тихую музыку.

– Потанцуем? – Она взяла его за руки, Хрустов пожал плечами, но подчинился. – След взял, да? Ребята, отстрельщик напрягся, сейчас выйдем на открытие. Значит, нет невыполненных заказов, фирма гарантирует, да? А скажи мне, Январь, сколько по твоим наработкам есть затянувшихся заказов, которые выполнялись не сразу, а спустя длительное время?

– За этот год, а я смог дернуть информацию с сайта только за год, тридцать четыре случая на сто восемь, когда время затягивалось иногда до месяца.

– Я лучше сяду, – отстранился Хрустов от близкого тела, так он не мог думать, – я могу с тобой рядом сесть, раз уж нас посетила одна и та же мысль.

– Это мы сейчас узнаем, одна или не одна. И ты выяснил, – подошла Ева к Январю, – что по этим затянувшимся заказам не было крупных выигрышей, да?

– Это было мое предположение, потому что выяснить такое почти невозможно. Я же не могу предположить, что в этой чертовой лотерее выигрывают только выполнившие заказ на убийство, я даю процент вероятности и на случай! – кивнул Январь.

– Что это значит? – не понимает Далила и смотрит на Января.

Январь сам еще не может проанализировать эту ситуацию и отделывается шуткой.

– Почему тебя заказали вместе с Карпеловым, если ты уже больше года не работаешь в милиции? – спрашивает Ева и садится к компьютеру.

– Откуда я знаю? Может, это его заказали вместе со мной, я ведь, пока работал в частном агентстве, платил ментам за информацию, если не мог найти ее сам. И не спрашивай, за какое такое раскрученное мною дело меня могли заказать! За любое!

Ева смотрит на эмблему компании «Волк», увеличивает ее на экране, дробит на фрагменты, но ничего, кроме сидящего волка, поднявшего к пятну луны острую приоткрытую пасть, она не находит. Далила берет телефон, набирает номер. Под осуждающие взгляды она просит к телефону Ларису. Кивает, словно все поняла, кладет трубку, оглядывает по очереди троих, застывших в ожидании, и сообщает:

– Не может подойти к телефону. Потому что уехала на похороны мужа.

Ева открывает файл и смотрит на фамилии Ларисы П., сварщика и актера. Все фамилии разные. Она открывает архив и читает в бланке удостоверения многодетной семьи фамилию мужа Ларисы П. Такая же, как у жены.

– Мало информации, мало. Звони. Спроси, куда она уехала на похороны.

– Угадайте, – улыбается через минуту Далила.

– Саратов, – говорит Хрустов. – Там убили актера. Угадал?

– Угадал, – кивает Далила, – Саратов.

– Исключено, – вступает в разговор Январь. – Пусти меня, я открою коды информации по убийствам МВД.

– Я сама открою. Актер не был ее мужем, он работал в Саратовском театре, а приехал из Заволжска, куда родственники и увезли его тело. Еще пять дней назад. Значит, она поехала хоронить не его.

– Открывай всех умерших по Саратову за последние три дня, – говорит Хрустов Еве.

– Будем делать ставки? – спрашивает Ева, когда на экране открывается длинный список имен.

– Этот актер был ее любовником, изменил, она его зарезала! – предлагает Далила.

– Для этого не надо давать было объявление в «отстреле», – отвергает версию Ева.

– Он – ее муж, только с другой фамилией, – предлагает Январь. – Но почему его тогда увезли хоронить без жены?

– А жизнь интересней вымысла, – на экране Ева подчеркивает фамилию и инициалы заключенного, мужа Ларисы П., скончавшегося в тюрьме от туберкулеза. На последнем году своей восьмилетней отсидки.

– Ничего не понимаю! – разводит руками Далила. – Она поехала хоронить мужа? А почему тогда получила деньги за убитого актера? Муж ведь не мог убить, он же сидел!

– Это все уже детали, – вздыхает Хрустов. – Сидел, имел друзей, которые выходят. Жена отдаст долю. Она вообще может быть не в курсе.

– «…И пишу тебе, дорогая женушка, чтобы ты не удивлялась, но я купил тут случайно билет лотерейный, так вот этот билет точно выиграет много денег, ты эти деньги получи, а дружку моему, который тебе письмо мое передаст, отдай четвертину. С тем и прощаюсь с тобой, а письмо мое сожги, не то будет худо! Любящий тебя и детишек муж» – приблизительно так, да? – Январь продекламировал условное письмо с таким чувством, что самому стало неловко: – Это я у Пискунова научился воображать.

– Пискунов Пискуновым, а стиль! Какой стиль, сколько жизни! – похвалила Ева. – А вот интересно, откуда у заключенных саратовской тюрьмы компьютер с подключением в Интернет?

– Это ерунда, – уверенно заявил Хрустов. – Я одного охранял, мы с ним пятнадцать суток прятались в изоляторе временного содержания. Он изображал американца, а я идиота с задатками карточного шулера. Так вот ему за деньги могли и вертолет для прогулки пригнать на крышу, не то что компьютер притащить. А если серьезно, то из тюрьмы ведь за хорошее поведение выпускают иногда погулять и даже на поселение. А погулять можно и с подростками в компьтерном салоне.

– Просто какой-то заключенный убивает случайного человека в городе, узнав, что тот заказан? Зачем ему тогда брать четвертину, как тут придумал Январь, почему не взять заказ себе? – не понимает Далила.

– Потому что он мог сесть в тюрьму, когда в помине не было виртуальных заказов, потому что он никогда не поверит, что не попадется, если засветится хотя бы только кодом, он никогда не пойдет на игру получать деньги, только что выйдя из тюрьмы, – говорит Ева. – Я работала с этой публикой. Муж мог и не просить никакого друга, зная, что обречен, мог сделать все сам, выбравшись из изолятора, а жене просто прислать по почте письмо. Она – вне подозрений, потому что далеко от Саратова. Человек так устроен, что чем обоснованней ты обещаешь ему полную анонимность и безнаказанность, тем меньше он тебе верит. Я не удивлюсь, если половина заказов была выполнена в одном городе, а приз получал родственник или доверенный человек в другом. Такая вот специфика русской жизни. Январь прав: концов не найти. Мы никогда ничего не докажем, эта паутина сплетена качественно и изящно.

– Ребята, я давно не проводила время так интересно, но нам пора, – разводит руками Далила. – Мы поедем? – Она подходит к Еве, обнимает ее и смотрит, чуть отстранившись, в близкое лицо.

Вбегают в комнату одетые младшие, цепляются с силой за ноги закрывшей глаза Евы.

– Раз уж тут у нас в квартире полно случайных людей, – заявляет из коридора Кеша, – и то и дело кто-то ломится в дверь, я, пожалуй, возьму с собой лыжи.

– Январь! – Далила протягивает удивленному Январю куртку. – Тебе пора. Довезешь нас до вокзала.

– Может, я довезу? – спрашивает Ева.

– Нет уж, ты сиди тут, пока эти четверо в касках и бронежилетах не перестанут проводить обыски. А то ведь дверь разрежут, если им никто не откроет!

– Они же приходили не за мной. – Ева, не веря в расставание, присаживается и крепко обнимает маленьких. – Может, останетесь?

– Позвони, – Далила открывает дверь и выпускает детей, – расскажи, что и как, как только у тебя станет тихо и спокойно, мы и вернемся. Я забираю свой компьютер с собой, – она трясет небольшим чемоданчиком, – так что утром завтра можем связаться и поговорить. Не грусти! Дети устали от твоей работы.

Ева слушает, не закрывая дверь, как лифт уезжает. Выходит в коридор Хрустов и говорит, что ей пришло сообщение по электронной почте. Ева хлопает дверью, идет к компьютеру и, пока Хрустов тактично возится на кухне, читает сообщение Зои. Сообщение идет с грифом «Срочно». Усмехаясь и качая головой, Ева узнает, что в Москву прибыл отстрельщик Хрустов В.С., что сегодня с утра он поехал в Немецкий культурный центр, где имел встречу с полковником Корневичем А.А., что Еве нужно отдать информацию по последним разработкам, перестать изображать слабоумную домохозяйку и немедленно сообщить о местонахождении Сусанны Ли, если таковое ей известно.

Рассматривая с удивлением аккуратно порезанный на тонкие кружочки лимон и чашки с кофе на подносе, принесенном Хрустовым, Ева спрашивает, какого черта он вообще пришел сюда к ней и как он узнал ее адрес?

– Работа у меня такая: все знать, – пожимает плечами Хрустов, но в глаза не смотрит.

– Ты сегодня утром встречался с полковником Корневичем в Немецком центре. После этой встречи поехал ко мне. Вывод я могу сделать один: и адрес тебе сказал Корневич, и ко мне ты приехал по его просьбе.

Хрустов улыбается и качает головой:

– Ты заметила, как мы только что вчетвером разработали версию по заказному убийству и почти раскрыли его. Если все действительно так, как мы просчитали, – Хрустов сел поудобней и закинул руки за голову, – то скоро у всех следователей профессиональным заболеванием будет геморрой. От сидячего образа жизни. Представь, на убийство или другое происшествие выезжает один оперативник с камерой, сразу же с места преступления он передает следователю на экран монитора изображение, следователь делает запросы, сравнивает отпечатки пальцев, проводит допросы, возится в архиве, не слезая с кресла, трудится не покладая рук на клавиатуре. Через некоторое время он выдает несколько версий, машина их просчитывает, некоторые отбраковывает, некоторые рекомендует к разработке. Все. Дело раскрыто. А я ведь прочитал все книжки про тебя. Боже, какой полет фантазии, сколько динамики! Чего ты только не делаешь в этих книжках! А представь детектив, который начинается так: «…с утра следователь К. уже сидит перед экраном монитора, распутывая сложное дело. Что это? Что это за шум? Это пришел факс, из которого она узнает…» и так далее.

– К чему это ты?

– Я не успел еще и поздороваться, слова не сказал по делу, ждал, когда останемся одни, а ты уже все обо мне знаешь.

– Хрустов, у меня полно дел. Я сижу тут только для того, чтобы уберечь дверь от автогена. Сейчас пошлю запрос, не снят ли приказ на обыски, кстати, может, ты пошлешь? Передай Корневичу, что нет тут Сусанны Ли, ну нет ее!

– Я знаю, что нет. Я ее встретил у подъезда.

– И что? – спрашивает Ева, напрягаясь.

– Ничего. Шею ей не свернул, крик не поднял. Можно, я включу магнитофон? Мне Корневич не поверит, если не будет записи нашего разговора.

– Вот так, да? Магнитофон…

– Итак, – берет свою чашку Хрустов, – я встретил Сусанну Ли на улице и ее действительно нет в квартире Евы Николаевны. Поговори со мной, Ева Николаевна. Спроси что-нибудь. Вот этого не надо! – Хрустов еле упевает поставить чашку и закрыться рукой от бросившейся на него Евы. – Ну не надо, прошу тебя, ты же знаешь, чем это может кончиться, – он захватывает ее руки и укладывает женщину на колени. – Ты опять хочешь меня убить? Это может кончиться изнасилованием. Ты меня изнасилуешь на радость полковнику Корневичу. Я буду кричать. Нет, нет! – кричит Хрустов, склоняется к лицу Евы и ловит ее возбужденное дыхание ртом.

– Ладно, – затихает Ева и отворачивает лицо, – не будет изнасилования. Мужчина не готов. Он юродствует. Будем разговаривать. Сначала я говорю, чего мне надо, потом ты. По стране гуляют фальшивые американские доллары отличной выработки, практически неотличимые от настоящих. Это дело началось тогда, когда Сусанна Ли пристрелила Корневича? Ладно, можешь ничего не говорить, иногда только кивай. Когда был Союз, все понятно, гуляли у нас эти доллары, но никого в мире это не интересовало. Сколько Корневич их выработал на благо внутреннего рынка? А как выйти из положения теперь, когда каждый месяц из страны вывозится по полтора миллиарда этих самых «зеленых»? Так неинтересно, почему ты молчишь?

– Потому что я могу тебе предложить версию, не более: я ушел из «бухгалтерии», когда все это только закрутилось. Что тебе эта версия даст? Лучше я помогу тебе в другом. Месяц назад мне поступил запрос, не порекомендую ли хорошего охранника, поскольку сам выполнять охранные действия не мог. Лечился, – развел руками Хрустов. – Отравление с осложнениями. Так вот, я было принял этот запрос за попытку прощупать, от всего открестился, мол, ничего не знаю, какие еще охранники, работаю всегда один, рекомендаций не даю. А дней десять назад узнаю, что человек, который искал отстрельщика, убит. Заказное убийство. Взорван в своем банке. Он был банкир. Он был очень важный банкир, и, что особенно обидно, он был французский подданный.

– И почему это особенно обидно? – не поняла Ева.

– Ты понимаешь, как бы объяснить получше… Была возможность попрактиковаться в разговорном французском. Никакие таланты Корневича, а он несомненно, весьма талантлив, не вызывали у меня чувства зависти, кроме одного. Его умения прекрасно говорить по-французски. Порода: де Валуа, что с него возьмешь, но слышала бы ты, как он говорит про вишню, лишенную девственности!..

– Ничего не понимаю, – перебила его Ева, – какая вишня? Постой, банкир… француз? Это было убийство банкира в Монако?!

– Точно! – ткнул в нее указательным пальцем Хрустов, подумал, приблизил палец к лицу и рассмотрел его внимательно. – Монако. Я, конечно, захотел поинтересоваться, кто сработал банкира. Удивлена? Это просто. Заказных убийц международного уровня не так уж много, я имею в виду настоящих профессионалов, работающих на Службы.

– Сколько?

– Что сколько? Сколько этих профессионалов? Пять. И я не считаю тебя, хотя весьма удручен твоими снайперскими подвигами. Не перебивай. Я просто посмотрел за два дня всех въехавших и выехавших по визам, и это была работенка! Тем не менее я ее нашел. – В этом месте Хрустов загрустил, перестал разглядывать палец и погладил себя в области желудка. – Тэсса Вэн, она же…

– Полина Кириллова, она же Черри Сноут, высланная на днях из нашей страны, – продолжила Ева. – Что у тебя с пальцем?

– С которым? С этим? – Хрустов перестал поглаживать живот и уставился на указательный палец. – А, ерунда, эротические фантазии, я показал на тебя пальцем и вдруг представил, как ты берешь его… Не важно. Знаешь, почему ее выслали из страны? Потому что она стала интересоваться подробностями жизни одного очень важного человека. Адвоката Дэвида Капы. И если после этого ее выслали, значит, она интересовалась жизнью Капы по собственной инициативе. Мне вообще поведение этой женщины кажется нелогичным. По ней можно учебники писать для наемных убийц и шантажистов. Убивает она качественно, следов не оставляет, работает всегда одна. И, представь, имея в жизни практически все, что захочет, иногда еще балуется шантажом. Вот я и подумал: либо ей поручили узнать про Капу ее непосредственные работодатели, пославшие на убийство банкира, либо она захотела узнать это сама, а как только копнула поглубже, была тут же выслана за пределы нашей Родины.

– Хрустов, – наклонилась через стол Ева и взяла его указательный палец, – ты зачем это все наговариваешь на пленку?

– Мне приказано было записать разговор с тобой. Я и разговариваю. Нет, я про палец совсем не это представил. Не надо этого делать! – дергает рукой Хрустов.

– Ладно, мне уже скучно, – откинулась Ева. – Ты пришел узнать про Сусанну Ли, ничем помочь не могу, честное слово. Мне была рассказана невероятная история про уменьшение до состояния эмбриона и про новое рождение, про бессмертного Корневича и про Хрустова, который ушел от заевших его жены и дочки на войну. Далиле очень понравилось, она тоже горит желанием изучать фантазии Сусанны Ли, но не имеет возможности. Если это все, я тебя провожу.

– Корневич привез Веру в лабораторию и облепил ее датчиками.

– Знаю, – встает Ева. – Этой женщине грозит клиника алкоголиков, если она выйдет из лаборатории живой, извини, я знаю, что она была твоей женщиной. Ты просто сексуальный терминатор какой-то. Почти все женщины, которых я знаю… Слушай! – останавливается Ева в дверях комнаты. – А Полина? Ты и с ней…

– Попроси Сусанну сдать пару раз кровь, это все, что от нее требуется, – перебивает Еву Хрустов.

– Все, да-а-а?

– Да. Я смогу забрать Веру, если ее дочь просто сдаст пару раз кровь!

– Это Корневич сказал? – заглядывает Ева в комнату, натягивая свитер. – Я буду иметь в виду. Более того, если это поможет тебе и Вере, я передам наш разговор Сусанне и попрошу ее сдать кровь. Это все?

– Нет. Сядь. Есть еще кое-что. Вся эта афера с виртуальными заказами на убийства. Имеются некоторые соображения. А поскольку ты горишь желанием это размотать, а я тоже вроде как лицо заинтересованное…

– Это каким же образом ты лицо заинтересованное? – удивленно присаживается на подлокотник его кресла Ева.

– Не перебивай. Ты видела Корневича?

– Видела, – ничего не понимает Ева.

– Тогда ты видела отличный экземпляр хомо-специалистуса. Ты видела, к чему может привести человека тщеславие, ум, эрудиция и некоторое везение. К самой вершине. Вершину, конечно, определяет он сам. Я бы не хотел занимать его место. Но он считает, что добился всего. Так вот. Человек, который додумался организовать подобное компьютерное дело по устройству и оплате заказных убийств, превратив это почти что в игру, тоже должен обладать некоторыми высокими качествами. Это первое. Теперь перейдем к моей заинтересованности. Можно я просто положу сюда руку? Бескорыстно.

– Повыше, – изогнула спину Ева, – еще повыше. Вот так хорошо.

– В силу специфики моей работы я столкнулся…

– Почеши под лопаткой, быстро!

– Я столкнулся с тем, что искусство убивать, как и искусство охранять и предотвращать убийства, превращают в микросхему, в условия компьютерной игры.

– Это все? – убрала руку Хрустова и одернула свитер Ева.

– Нет еще, подожди. Этот человек действует очень самоуверенно, и когда Январь сказал, что все заказы выполняются…

– Ты подумал, что у него, кроме компьютерных диспетчеров, еще работает на ставке один или несколько наемных убийц, настоящих профессионалов. Я тоже так подумала. Мне, правда, пора.

– С тобой неинтересно. Ничем не удивишь. А пленка кончилась, – грустный Хрустов забрал магнитофон. – Хочешь, я скажу, сколько у нас в стране профессиональных киллеров, работающих по заказам?

– Я сама знаю, – Ева открыла входную дверь и протянула Хрустову его куртку. – Настоящих профессионалов из органов четыре человека.

– А у меня числится три. Подожди, мне надо в туалет, – Хрустов удивлен.

– Наверное, ты не посчитал меня, – вздохнула Ева.

– Ева, отдай Сусанну Ли, – простонала Зоя, наблюдая, как приехавшая к ней Ева отряхивает в открытых дверях мокрую куртку.

– Обойдешься. Успокойся. Обыски в моей квартире прекращены, Корневичу доложили, что Сусанна сдаст кровь, как только я ее встречу. Маму Веру заберет Хрустов, они будут жить долго и умрут в один день, кажется, такой вариант счастья предлагается в сказках? Почему меня не пропускал охранник внизу в банке?

– Не знаю. Посмотрим приказы на сегодня, может быть, в связи с отстранением на время расследования тебе запрещено посещать офисы Службы. Да, вот приказ.

– А в Лабораторию к себе я могу приходить?

– Не можешь. Там идет высасывание улик. Кончай дергаться, страдать и заниматься черт знает чем. Быстро назначь себе куратора, пока тебя не объявили в розыск. Мое отчество, кстати, Львовна.

– Плевала я на твое отчество.

– Значит, возьмешь Кнура? Он сейчас в отъезде, свяжись с ним через Интернет.

– Плевала я на Кнура.

– Неприятности? – Зоя поворачивается от компьютера и внимательно смотрит на еле сдерживающую крик Еву.

– Ничего особенного, так, ерунда. От работы отстранили, в кабинет не пускают, мой отдел истреблен, сын привел домой проститутку по вызову, мать проститутки поймали и изучают, в квартиру каждые четыре часа вваливается отряд спецназа для обыска, отстрельщик Хрустов пришел в гости и поиграл со мной в профессиональный покер, в стране идет вал виртуальных заказов на виртуальные убийства, народ гуляет! А так ничего. Все в порядке.

– Ты забыла про фальшивые доллары. Если ты в течение часа не выберешь себе куратора, это будет означать, что ты отказываешься выполнять приказы Службы. Ты можешь после этого запросто заработать ордер на арест.

– Ах да! – кричит Ева. – Как же я забыла про доллары?! За исполнение виртуальных заказов на убийство исполнитель получает деньги на телешоу. А за исполнение профессиональных обязанностей или приказов бригады Санитарной службы работники ФСБ получают награждение в виртуальных долларах. Некоторые женщины, между прочим, – Ева подходит и склоняется к Зое, – в такой невозможной для жизни и размножения обстановке начинают от страха уменьшаться и рождаться заново, чтобы в состоянии эмбриона или ребенка пережить время перемен. Но это только особо приспособленные и талантливые, остальные просто отказываются рожать, – Ева назидательно тычет указательным пальцем в брошку на блузке Зои.

– Что с тобой? – шепотом спрашивает Зоя.

– Я думаю, кого мне выбрать куратором? Я сегодня утром совсем было собралась послать поздравление с новыми проблемами Корневичу де Валуа, я решила выбрать его. Но, к сожалению, не люблю мертвецов. И потом, знаешь, у него сложности с членом, он его боится, он думает, что его член становится пуповиной в тот момент, ну, когда…

– Замолчи.

– Не могу. Ты думаешь, я сошла с ума? Нет, так хорошо, как сейчас, у меня мозги еще не работали. Сейчас я это докажу. Я принесла отчеты о проделанной работе. Можно мне сесть на минутку? – Ева показывает на компьютер, Зоя, подумав, неуверенно встает. – Выберем куратора, да? Ладно. Выбираю. Потом посмотришь, когда я уйду. Теперь что касается заказов на убийства через Интернет. Вот моя дискета с отчетом. Ознакомьтесь, Зоя Львовна. – Ева засунула дискету и открыла ее.

Зоя читает, стоя сзади. Отсмотрев схему приведенного для примера убийства актера из города Саратова, Зоя начинает проявлять интерес и скептицизм одновременно.

– Я не поняла вывод. Почему ты думаешь, что в этой организации Волка работают профессионалы из милиции или Службы? Почему ты думаешь, что он сам оттуда же?

– Предположение. Здесь все – предположение. Несколько дней назад я набрала свой код и написала кличку, когда брала себе заказ на Января и Карпелова. Мне по почте пришло письмо с билетом. Адрес, который известен совсем немногим моим знакомым, был определен Волком очень быстро, а из информации у него была только кличка. Он знал, где искать, или знал мою кличку. А насчет профессиональных киллеров, состоящих у него на службе, так это вполне естественно. Все подряд заказы не могут исполняться, нужны отработчики невыполненных заказов, и это должны быть профессионалы.

– Почему ты, черт побери, набрала свою кличку?!

– Чтобы их не тронули, что тут непонятного! Если Карпелова заказали его коллеги по службе, то они еще десять раз подумают, прежде чем стать моими врагами. Думай, Зоя Львовна, думай!

– Ладно, – машет рукой Зоя, нервно расхаживая по комнате, – ты права, должны быть профессионалы. Ну и что? Мы все равно не знаем, кто это – Волк.

– Какой у тебя процессор? – спрашивает Ева вдруг.

– Альфа, как и у тебя. А что такое?

– А новые интэловские к нам завезли или еще нет? Новая разработка рекламировалась, Майкрософт совместно с Интэл сделали новую разработку.

– Я не знаю, спроси у Аркадия, при чем здесь это?!

– Так, одна мысль появилась, но, поскольку ни тебя, ни Аркадия я не выбрала своим куратором, пока эту мысль приберегу.

– Ты единственная, кому мы доверяем безоговорочно, какого черта ты устраиваешь мне показательную порку?! – кричит Зоя. – Не выбрала она нас кураторами, ну и катись к черту!

– Ты мне никогда не доверяла безоговорочно. Или ты неправильно понимаешь это слово: без оговорок. Это значит без раздумий, без условий. Когда я тебе говорю, что нельзя трогать девочку, не надо мне тыкать в морду приказом по Службе!

– Это какую девочку? – Зоя стискивает кулаки. – Это которую ты назвала только что проституткой по вызову? И почему нельзя у нее взять анализы? Потому что ее выбрал твой сын и играет теперь в кошки-мышки?!

– Перейдем ко второму делу. К делу о фальшивых долларах, – совершенно успокоившаяся Ева открывает следующий файл. – Здесь все указано по пунктам, и это не предположения, это факты. В восьмидесятых началась всеобщая долларизация всей страны. Купюры были сделаны безупречно, бумага тоже делалась, вероятно, здесь у нас, в одной из южных хлопковых республик. Руководил этим производством, а вернее его тайной, человек из Комитета безопасности. Я думаю, что руководил тот, кому удалось убедить правительство страны в необходимости подобной долларизации в связи с бедственным положением экономики, которая держалась только на продаже нефти.

– И это был полковник Корневич, – скептично заметила Зоя.

– Нет. Тогда он еще не был полковником. Я думаю, что умный Корневич взял инициативу в свои руки, когда из этой ситуации понадобился выход. Пришли девяностые. За обещания глобальных изменений в политике страны, за раздробление на отдельные республики, за разрушение «железного занавеса» и разгром немецкой стены американцы приняли как свои все выпущенные у нас доллары. Им тогда это было на руку, пока… – задумалась Ева.

– Пока из России не начался массовый законный и незаконный вывоз денег в зарубежные банки, так у тебя здесь написано.

– Да. А что, я теперь не могу воспользоваться секретными кодами для информации по международным каналам? – опять спрашивает Ева невпопад.

– Не можешь, пока не объяснишь своему куратору, зачем это тебе нужно, и он будет сам решать и сам ими пользоваться. Так что там дальше?

– Да. Начался массовый вывоз денег, и это были доллары, никогда не выпускавшиеся в США. Только тогда Америка всполошилась. Эти ничем не подкрепленные деньги вливались в ее экономику. Она потребовала реальных выплат. Из страны вывозят бриллианты и золото. «Золотая Ада», и вывоз из страны художественного фонда из запасников музеев, и скандал с Нью-Йоркским банком. Кстати, о банках. Теперь я знаю, что в убийстве банкира в Монако заинтересованы были обе стороны – и мы и американцы, самые крупные счета анонимных русских в этом банке, считай, утеряны. Печатанье денег прекращается, но их сделано много, они все летят и летят из России в весьма уважаемые банки, за ними, догоняя, летят скандалы и громкие уголовные дела по обвалу курса и по счетам президентской семьи, потом пошли требования открыть секреты швейцарских вкладов. А почему ты улыбаешься? – удивляется Ева. – Что тут смешного?

– Пока ты сидела дома, – вздыхает Зоя, – я перерыла в приступе паранойи все закрытые дела, начиная с восемьдесят четвертого. Я не нашла ничего, что может подтвердить твою версию.

– Ты вскрывала гриф «Государственная безопасность»? – Ева поражена.

– Нет. Не вскрывала. Этот гриф касается только военных разработок по новому оружию…

– И особенностей строения организмов Сусанны Ли и Веры Царевой, как это ни странно! – перебивает Ева. – Да, их дела запрятали в Госбезопасность только из-за принадлежности к фальшивкам. Они заполучили клише тогда и могли шантажировать кого-то из Комитета!

– Знаешь, какое самое распространенное заболевание агентов Службы? Паранойя, – вздыхает Зоя.

– Возьми калькулятор и посчитай, – не обижается Ева. – Это не сложно, не надо быть для этого бухгалтером. Посчитай, сколько денег ежегодно печатают Соединенные Штаты, сколько крутится у нас в стране. Прибавь по полтора миллиарда ежемесячной утечки из России за рубеж, уверяю тебя, ты будешь удивлена.

– Ты не учитываешь оборот и то, что Америка может официально занижать показатель выпуска новых денег, чтобы скрыть эмиссию в нашу страну. Чем больше долларов гуляет по свету, тем выгодней экономике Штатов. Я не только копалась в секретных файлах, я провела и беседу с экономистами. Как это ни печально, но ни по первому, ни по второму делу у тебя нет доказательств.

– Я выиграла в лотерею квартиру, – Ева смотрит грустно, словно прощаясь.

– Поздравляю. Только не усугубляй свое психическое расстройство, не связывай этот выигрыш со смертью Карпелова.

– Прощай, – Ева одевается.

– Перестань. Пошли в баре посидим, напьемся.

– Прощай, – Ева уже у двери.

– Ну не надо, не поступай так со мной. Я всегда тебе верила, я и сейчас знаю, что ты права, я специально все это говорю, потому что…

– Прощай.

После десятиминутного оцепенения Зоя расцепила ладони на затылке, вздохнула и открыла последнее послание, которое отправила Ева.

«…Директору Федеральной службы… от майора Кургановой Е.Н., временно отстраненной от службы, последнее место работы – Отдел аналитических разработок, номер… Заявление. В связи с необходимостью закончить дело номер… об организации платных заказов на убийства через международную компьютерную сеть Интернет и дело номер… о государственной разработке по выпуску и внедрению в экономику России фальшивых долларов, в связи с безвыходной ситуацией по обмену информацией, в связи с отказом в пользовании секретными кодами связи прошу назначить мне куратора. Учитывая то, что в указанных мною делах участие принимали сотрудники Службы или офицеры внутренних дел, прошу назначить куратором директора Отдела внутренних расследований Службы».

Зоя так сильно задержала дыхание, что почувствовала головокружение. Она на ощупь нашла на столе телефон, перевела дух и набрала номер.

– Аркаша, это я, – Зоя узнала мужа по голосу. – Скажи мне, где можно посмотреть, сколько раз сотрудники Службы обращались в ОВР с просьбой завести дело?

– В Отдел внутренних расследований? – удивился Аркадий. – Надеюсь, это не тебя посетила такая идиотская мысль – туда обратиться? Открой файл «Служба», там перечислены все отделы, нажми последний – «Архив».

– Спасибо.

– Подожди, это не все. В «Архиве» есть коридор, иди в «показательные», набери свой код и имей в виду, что это самый закрытый по информации отдел, во всяком случае, у них ни один спрятанный свидетель не пострадал: утечки – ноль. Скажешь, что произошло?

– Потом. Приезжай, поговорим.

Зоя набрала свой код и очень удивилась, когда ей предложили приложить к очерченному на экране окошку указательный и средний пальцы и подержать их четыре секунды. Такие меры предосторожности применялись в Службе редко. На выскочившей табличке было написано: «Идентификация отпечатков пальцев майора ФСБ Федан З.Л. произведена. Вы можете воспользоваться информацией по отработкам Отдела внутренних расследований».

Листая одну за другой папки на экране – она начала с девяносто первого, – потом просто открывая информационные блоки, Зоя впала в невыразимую грусть и бешенство одновременно. Она обнаружила, что почти за десять лет существования в Службе Отдела внутренних расследований отделом заведено и раскрыто более ста двадцати дел. И был только один случай, когда в этот отдел обратился с заявлением о заведении дела на своих коллег офицер ФСБ. Этим офицером была Курганова Е.Н. Ее заявление, составленное здесь, у Зои, не более сорока минут назад, поступило в отдел ВР, было зарегистрировано, принято к работе, назначено срочным по коду и тут же направлено в реестр исполнения.

К пропускнику специзолятора ФСБ темно-синий фургон с желтой надписью «Санитарная служба» подкатил уже в сумерках. Дремавший в своей машине Хрустов потянулся и внимательно разглядел женщину, которой помогали выйти из фургона. Женщину шатало, она потерянно оглядывалась по сторонам. И только когда фургон уехал и женщина вдруг знакомым движением вздернула голову вверх и поправила рукой волосы, Хрустов уронил сердце на колени.

Вера подошла, наклонилась к окну машины, неуверенно еще раз осмотрелась и улыбнулась потрескавшимися губами. Хрустов очнулся, выбежал из машины и набросил на женщину свою куртку. Вера стояла на мокром снегу в домашних туфлях и оглядывалась. На ней была юбка и вязаная кофта.

– Садись же в машину, простудишься, – не выдержал он выражения покорного ожидания на ее бледном лице.

– Сейчас выстрелят, да? Или это ты меня убьешь в другом месте? Бесшумно?

– Почему я должен тебя убивать, садись, никто не выстрелит, – Хрустов почти насильно затолкал женщину на переднее сиденье и привычно осмотрел здание за воротами и прилежащую улицу. А что, если она права, если сейчас их накроют короткими очередями?

– Тебя что, выдернули из дома в таком виде? – спросил он, усевшись за руль и нажимая блокировки дверей.

– Я выносила мусор, – безжизненно проговорила Вера. – Я ждала этого момента очень долго, еще пять лет назад ждала, по инерции, ничего не происходило, а я всегда выносила мусор в верхней одежде, из дома уходила с паспортом. А потом перестала ждать.

Хрустов вгляделся в ее лицо. Банальности, которые говорят мужчины своим женщинам после долгой разлуки, были абсолютно излишни. Вера действительно не изменилась, как будто эти годы провела, потерявшись в вакууме сна и остановив время. Он захотел прикоснуться к ней, Вера отвела его руку, тогда он захватил ее ладонь и поцеловал, вдохнув слабый запах хлорки. Вера скинула мокрые туфли, развернулась и положила ему на колени замерзшие ступни.

– Ты не будешь меня убивать? – спросила она равнодушно. – Значит, машина взлетит в воздух, как только ты повернешь ключ.

– Почему?

– Если ты не собираешься меня убивать, значит, нас убьют обоих. Я слышала разговор людей, которые меня везли сюда, они говорили о побеге.

– Это не важно. Это просто означает, что Корневичу проще таким образом тебя отпустить, это просто означает, что и он не всесилен.

– Бедняга Корневич, – на Хрустова посмотрели усталые глаза с расширенными зрачками, – вечный странник. А где ты прячешь Су?

– Нигде. Я не знаю, где она. Я приехал за тобой.

– Поздно, Хрустов. Какая все-таки обидная вещь – жизнь. Всегда что-то оказывается поздно. Посмотри на мою руку, – Вера подняла ладонь с растопыренными пальцами.

– Очень красивая рука.

– Это рука, с которой осыпались все кольца. Все мои кольца, мое серебро и камни. Представь, я прихожу утром умываться, а с руки в раковину сыплются кольца. Звеня-а-ат. Ты слышишь, как тонко они звенят? Уже поздно носить кольца. Больше – никогда.

У Хрустова холодком по спине крадется страх.

– Не смотри так, я не сошла с ума. Я хочу побыстрей раздеться перед тобой, чтобы ты понял, как мало у нас времени, – Вера вдруг пинает его ногой и кричит: – Долго ты будешь сидеть как истукан?! Быстро расстегивай свою рубашку!

– У меня нет рубашки, – шепчет ничего не понимающий Хрустов, – свитер…

– Жаль, – Вера закрывает глаза и кладет голову на спинку сиденья. – Заводи мотор, Хрустов, кольца звенят, у нас мало времени!

– Куда поедем? – спрашивает Хрустов, влившись в поток машин на дороге.

– А где ты обычно проводишь время с женщиной?

Хрустов резко тормозит и перестраивается в другой ряд для поворота. Вера удивленно оглядывается, когда он выводит ее из машины возле огромного магазина. Подхватив женщину на руки, Хрустов заносит ее в магазин, показывает одежду и обувь, Вера смеется, когда он, стоя на коленях, примеряет на ее холодные ступни туфли, но в отделе ювелирных украшений она становится грустной.

– Руку! – повышает голос Хрустов, когда она на его просьбу примерить кольца прячет руки за спиной. – Это тебе серебро…. подожди, велико, сейчас другое примерим, это золотое – обручальное, его надо на правую руку, давай правую. Отлично! В самый раз, а ты говорила!

На тонкие мизинцы, один вид которых приводил Хрустова в умиление и робость, колец не нашлось. Три продавщицы переворошили все свои коробки и коробочки, но нашли серебро с сапфирами и просто серебро на шесть пальцев. От укола, который Вере сделали в машине «Санитарной службы», ее качало и подташнивало, плыли, размазываясь плавленым золотом, яркие огни витрин на улице. Она стояла в завихрении легких снежинок, ждала машину и прижимала к груди рубашку, которую выбрала Хрустову. В номере гостиницы Вера первым делом аккуратно и не спеша развернула эту рубашку, сложив булавки горкой на шелковом покрывале огромной кровати. Потом она надела рубашку на голого и мокрого после душа Хрустова, сама застегнула сверху вниз все пуговицы, грея его грудь короткими быстрыми выдохами, пока он ловил глазами каждое движение ее губ и ресниц. Потом потребовала, чтобы Хрустов расстегнул рубашку.

– Тебе сюда нельзя, детка, – сказала Маруся Лебеда Сусанне Ли, когда в освещенный прямоугольник открытой ею двери ворвался вихрем разорванный шлейф зимы – снежинки. Сусанна стояла на деревянном порожке, притопывая, Илия потянул ее за руку вниз и улыбнулся Мусе.

– Ты видишь? – сказал он с придыханием восторга. – Видишь, какая она!

– Спаси тебя господь, – шепотом, и крестит на дорожку, стыдно: не пустила даже согреться. Но завывает диким волчьим воем в ее домике и беснуется сила, вырываются из трубы искры огня, смешиваясь в черноте со звездами. – Иду, – говорит Муся шепотом, – иду, не кричи… – платок соскользнул с головы на плечи, и Илия, оглянувшись, видит на пороге маленького дома в свете тлеющих звезд совершенно седую женщину.

В пять часов утра зазвонил телефон, Ева нашарила на тумбочке и подложила под щеку холодную пластмассу трубки, нажала кнопку, ничего не сказала, только выдохнула сон.

– Ева, это я, – голос Хрустова, утомленный и торжествующий одновременно – голос властителя и пользователя. – Запиши адрес.

Ева вздыхает, включает лампу и подсоединяет к телефону коробочку магнитофона.

– Давай…

Она смотрит на часы – пять, просыпается, потягивается и говорит в трубку:

– Не перестарайся, любовничек. Побереги себя. Как там она вообще? Как самочувствие?

– Спит, – улыбается на том конце провода Хрустов, и Ева чувствует его улыбку. – Передай Сусанне этот адрес, мы уезжаем через пару часов.

– Проводить? Оружие? Деньги?

– Ничего не надо. Упроси, прошу тебя, Сусанну Ли приехать к нам. Вера очень тоскует. Ева, – Хрустов замолкает, Ева чувствует, как он подбирает слова. – Ты думаешь, она… С ней это случится?

– Не выпускай женщину из рук, Хрустов, и она от тебя никуда не денется.

В необычно тихом и пустом доме нет другого дыхания, кроме ее, нет звуков, только запахи и вещи держат сердце в плену, успокаивая. Ева проходит по комнатам, трогая детские игрушки, снимает с батареи варежки, ставит чайник. Она колеблется, меряет шагами кухню, потом решается и берет телефон.

– Майор Курганова, код четыреста семнадцать, – говорит она после третьего гудка.

– Не говорите по телефону. Перейдем на электронную связь. Войдите в нашу директорию, вызов сделайте после того, как проверите защиту. Добро пожаловать в Отдел внутренних расследований, майор.

Работая с невидимым собеседником по электронной почте, Ева с удивлением отметила, что ее ни о чем не спрашивают, что главный вопрос к ней: чем помочь?

Для начала она потребовала информацию о выпущенных недавно новых процессорах, выяснила, что в Штатах возможности нового процессора перешли вообще в область фантастики и, учитывая предприимчивость талантливых хакеров, Америка наплевала на права пользователя и промаркировала последние выпуски. Ева поинтересовалась, что это значит? Считывая поступившую информацию с экрана, она потрогала ладонью грудь, то место, где возбужденно ткнулось сердце, почувствовав удачу в охоте. Каждый компьютерный процессор имеет идентификационный номер. До последнего года в целях пропаганды внедрения новых технологий всем пользователям была обещана полная анонимность. Но в связи с проблемами по проникновению хакеров в святая святых – в Пентагон, когда они вскрыли коды и вошли в сервер Министерства обороны, играя в югославскую войну, терпение амерканцев лопнуло. Отныне – но это категорически негласно – все новые процессоры будут промаркированы. Это значит, что при попытке взломать какой-то секретный код пользователь будет обнаружен. В ФБР поступил приказ с грифом «Секретно» о том, что обнаруженных взломщиков нужно отслеживать и ловить на чем угодно, только не на компьютерных взломах, чтобы не повредить репутации фирмы-производителя.

Ева поинтересовалась, сколько маркированных процессоров поступило в Россию, есть ли они в пользовании государственных служащих, с удивлением рассмотрела на экране вычерченный черным квадрат и просьбу приложить свои пальцы подушечками – указательный и средний. Да, сообщили ей через три минуты, такие процессоры есть в пользовании Службы безопасности и, в силу поступивших разведывательных данных, на некоторые процессоры поставлена защитная блокировка – новейшая секретная разработка наших электронщиков. Сигнал с заблокированного процессора не пойдет. Ей могут сказать, сколько таких блокировок сделано: три. Всего три на сорок восемь процессоров по всей России. Ее спросили, имеет ли данная информация отношение к расследуемым делам? Ева предложила свою версию. Человек, или группа, которая именует себя «компанией „Волк“, должна иметь самое новейшее электронное оборудование, доступ к секретным файлам и Службы, и Министерства внутренних дел. Либо там работает человек из органов, который просто пользуется этими доступами по своему коду, либо Волк просто пользуется новейшим компьютером у себя дома. Можно попытаться обнаружить его через маркированный процессор, учитывая, что в США информация о маркировке строго секретна и помощь от них в этом деле маловероятна?

«Принято, – написали ей. – Но проблематично. Вероятность того, что эта преступная группа имеет в пользовании самый современный, а значит, будем надеяться, маркированный процессор, – шестнадцать процентов. Перейдем к делу хлопковиков. Шесть дней назад вы дали запрос на фактурщика по бумаге, он в данный момент отозван, потому что есть предположение, что входил в группу Корневича де Валуа в восемьдесят восьмом и был направлен по вашему запросу конкретно по просьбе Корневича де Валуа, числящегося в данный момент в отделе СО – Связи с общественностью. Вам предложено лично возглавить группу из трех человек, которую решено подготовить и отправить в город Дардар в Таджикистан, именно туда, на хлопковые плантации у Шахристана, с семьдесят девятого по восемьдесят восьмой регулярно направлялись хлопковики международной организации Красный Крест. Все инструкции получите лично».

Ева оделась и к шести сорока была на месте. В старом двухэтажном особняке в Денежном переулке на звонок в дверь с надписью «Архив» по селектору попросили назвать имя. Ева осматривалась в поисках камер слежения, камер не было. Когда дверь, щелкнув, открылась, Ева увидела молодого человека в инвалидной коляске.

– Входите же, – произнес он высоким голосом, заметив ее растерянность, – вас ждет куратор.

В кабинете были включены два обогревателя и вентилятор, от горячего воздуха кружилась голова. Мужчина за столом смотрел на вошедшую Еву минуты три, прежде чем встать и предложить ей располагаться поудобней.

– Будем знакомиться. Я – Валентин Кошмар. Это не кличка, – он предупредительно выставил перед ней руку, заметив растерянность на лице, – это фамилия у меня такая, ударение на первом слоге, но коллеги это правило игнорируют. Вы тоже можете запросто сообщать своим знакомым, что ваш начальник – просто кошмар, вы можете не напрягаться с ударением на первом слоге, я привык. Поскольку мы с вами одного года рождения, можете выбрать любую форму обращения ко мне. Говорите мне «ты», если хотите. Я всегда буду с вами на «вы». Давайте к делу. Что касается маркированных процессоров. По моим данным, а я провел небольшую разведку после нашей беседы сегодня утром, пользователи трех компьютеров, которые официально числятся у работников государственных служб, участвовать в этой афере с объявленными убийствами не могут. Допуски случайных людей к компьютерам исключены. Что касается остальных новейших процессоров, приобретенных частными лицами, то вот список владельцев, если это вам что-то даст. Четыре в пользовании банков и страховых компаний, там, как вы понимаете, список пользователей может составить несколько листов. Четыре стоит в редакциях, еще три в налоговых инспекциях… Почему вы улыбаетесь?

– Я грустно улыбаюсь, – вздыхает Ева, – человек, который это делает, может, конечно, работать в банке либо иметь банковскую структуру как прикрытие, а в налоговики, если я не ошибаюсь, часто попадают отставники из органов, так?

– Допустим, – бесцветно проронил Кошмар. – Проблема не только в этом. Чтобы отследить, какой из процессоров участвует в этой игре, нужно, чтобы он «засветился». Смотрите. Вот схема, которую используют американцы. Она сделана так, что срабатывает на сигнал только в момент взлома чужого кода. Если владелец взломанного кода имеет в своем распоряжении информацию и возможности, он отслеживает взломщика, но в основном американцы сделали этот проект настолько закрытым, как я уже говорил, что просто рядовой пользователь не сможет отыскать вора своими силами.

– То есть, – уточняет Ева, – мы обнаружим пользователя с маркированным процессором, только если он сунется в строго засекреченные файлы государственных служб?

– Или в государственную банковскую систему, или даже в частный банк, если этот банк находится в ведении служб. В противном случае, если он не склонен изображать вора, он недоступен.

– Получается, что это тупик? – Ева смотрит, как в открывшуюся дверь въезжает на коляске секретарь.

– Почему тупик, проведем обычную розыскную работу, перелопатим данные на всех пользователей новых маркированных процессоров, но давайте заранее примем друг у друга соболезнования: ведь этот Волк может пользоваться предыдущим процессором, не таким мощным, тогда он недоступен вообще. Перейдем к делу хлопковиков. Насколько я понял из вашей докладной, – Кошмар вставил дискету и открыл на экране файл «Ева Курганова», – это дело началось с гознаковской бумаги, если так можно выразиться, то есть с бумаги, которая по своей фактуре неотличима от бумаги, изготовляемой в США.

– Или с мест, где произрастает хлопок, аналогичный по составу тому, из которого делают бумагу для денег в Америке.

– Так или иначе, – кивнул на ее замечание Кошмар, – начнем с начала, то есть с хлопка.

– Вы можете пользоваться материалами с грифом «Государственная безопасность»? – спрашивает Ева.

– Могу. Мой отдел может вынуть любую информацию из любого отдела, в этом-то и проблема. Если бы мой отдел имел запреты, предписания, я бы мог информацию просто вскрывать и красть. А так все бесполезно, потому что красть нечего. Человек, желающий скрыть что-нибудь, просто хранит ее в другом месте, не в памяти своего компьютерного архива.

– Правильно ли я вас поняла, – задумалась Ева, – сведений о производстве у нас в стране фальшивых долларов нет вообще нигде?!

– Не совсем так, – вступил в разговор секретарь, развернувшись, чтобы видеть и Еву и начальника. – Сведений на носителях действительно нет. Но попробуйте представить себе психологию людей, которые тогда это затевали. Папки, пленки с записями, секретные сейфы. И вдруг – вместо материальных хранилищ – трудные для понимания устройства электроники – компьютеры, вместо замков – наборы цифр и букв. Вы, Ева Николаевна, находитесь здесь сейчас потому, что мы вам поверили, как только перерыли архив.

– Отлично, – обрадовалась Ева, – вы нашли папки, пленки с записями, вскрыли сейфы?!

– Мы вам поверили, потому что ничего не нашли, – улыбается Кошмар. – Ничего, кроме перечня пропавших документов и пленок. Например, было выяснено, что за пленку разговора с подчиненным Корневича Хрустовым в отделе чрезвычайных расследований Комитета были заплачены большие деньги, а на пленке всего-то записан допрос по факту убийства валютной проституткой офицера КГБ. Под видом перерегистрации отделов в девяносто первом уничтожаются все данные по слежке за иностранными гражданами, когда-либо посещавшими советскую республику Таджикистан. Бесследно исчезли документы, по которым фирме «Золотая Ада» было разрешено переправлять за рубеж алмазы. И так далее, все – по вашему перечню. Касательно последнего по времени происшествия, которое вы связали с этим долларовым делом: убийство банкира в Монако. Восемьдесят процентов вкладчиков этого банка – русские или бывшие русские. По факту убийства был составлен запрос на этих вкладчиков, власти Монако обещали переслать перечень лиц без указания вложенных сумм, после чего обещавшие покинули свои посты, а вновь назначенные чиновники не понимают, о чем идет речь.

– Значит, – разводит руками Ева, – мы вообще находимся у разбитого корыта. Потому что оборудование наверняка уничтожено, рабочие фабрики по обработке хлопка и изготовлению бумаги либо мертвы, либо не говорят по-русски, а люди, которые до сих пор пользуются изготовленными ими тогда долларами, навряд ли захотят испортить себе жизнь признаниями.

– Вы должны поехать и убедиться, что это так. Что все действительно уничтожено, что следов нет. А мы попробуем подойти с другого конца, мы ведем переговоры со службами Америки. У них ведь нельзя просто стереть данные на компьютере и унести дискету домой. У них многоступенчатые системы защиты.

– Как я поняла из вашего текста сегодня утром, вы собираетесь послать группу.

– Совершенно верно, с вами поедут еще двое агентов-мужчин.

– Исключено, – говорит Ева.

– А знаете, – улыбается широким ртом, словно натянутым на худое лицо с тонкой желтоватой кожей, секретарь, – мы так и подумали, что вы не согласитесь. Наши агенты, которым предстоит туда отправиться, тоже огорчились, узнав, что вы женщина. Сделаем компромиссный вариант. Каждый из вас будет добираться на место своим ходом. Встретитесь в Дардаре, старшим в группе назначается майор Курганова, отдел ВР.

– Я зачислена в Отдел внутренних расследований? – поражена Ева.

– На время проведения этой операции. Если вы категорически против подобного зачисления, то в нарушение субординации старшим в группе будет назначен старший лейтенант Суриков, – Кошмар смотрит на женщину с легкой усмешкой. – Чем вам не нравится наш отдел? Вы безо всякой анонимности, в открытую, в присутствии своего бывшего начальника обратились к нам со всеми собранными вами материалами. Фактически вы заявили о неспособности вашего отдела разработать имеющуюся информацию и оказать помощь в расследовании убийств в вашей группе. Если я правильно понял, вы напрямую связываете эти смерти с долларовым делом? – Кошмар открыл на экране схему, вычерченную Евой. – Получается, что на ваш отдел был отдан приказ о полной ликвидации сразу же после запроса о фактуре бумаги по коду ФБР. Хотите посмотреть, в какой последовательности поступали приказы? – Кошмар разделил экран и открыл свой файл. – Санитарная служба получила приказ автоматически, по коду о доступе к запрещенной информации. По этому приказу были убиты трое из вашего отдела, убиты с попыткой маскировки убийства под несчастный случай или инфаркт. Конкретный заказчик отсутствует, это для нас не новость, но мы отреагировали, как реагируем всегда на подобные приказы о ликвидации работников Службы. В ответ на нашу реакцию, после попытки выяснить владельца кода, сотрудники вашей группы получают анонимные приказы на ликвидацию друг друга и деньги. Вот все, что удалось выяснить: бригада Санитарной службы, вопреки нашим протестам, с начала этого года имеет право голоса при решении некоторых внутрисемейных проблем. Из просто исполнителей они перешли в ранг повыше, и если официальные государственные службы не могут решить законно некоторые проблемы, например с ликвидацией руководителей террористических групп, то санитарная бригада, находясь в самом низу структуры, берет это на себя. Ева Николаевна, вы поедете в Таджикистан?

– Когда отправляются два других агента? – спрашивает Ева.

– Через три дня. Они проходят сейчас подробный инструктаж.

– Разрешите день на обдумывание?

– Разрешаю. Хотите ознакомиться с делами двух других агентов?

– Послезавтра, если можно.

– До послезавтра. Да, если не секрет, кого заказали вам в письме?

– Мне заказали убить Курганову Еву Николаевну. Бесплатно.

– Дело восемьдесят девятого года, – словно бы обрадовался секретарь, – начальник шести перестрелявшихся ребят из отдела контрразведки покончил с собой. Из улик особенно интересна одна – записка, отпечатанная на машинке. «Я исполняю приказ».

– Может быть, и так, может, и так, – бормочет Кошмар, подписывая Еве пропуск.

«Здесь воздух пахнет соснами, здесь люди горды и высокомерны, это прекрасно! Давно не видела высокомерных людей, надоели опущенные плечи и виноватые взгляды. В санатории, впрочем, есть отдыхающие, они заторможены, наивны и полны желания общаться, как и подобает пенсионерам. Дети беспечны, мой старый знакомый – главврач – женат и даже имеет внуков, а как постарел Хрустов! Если я приложу пальцы к экрану и ты приложишь пальцы к своему экрану, что мы почувствуем?»

«Что идентификация личности произведена», – отвечает Ева Далиле.

Она прощается и выключает почту. На сегодня еще два важных дела. Сначала Ева едет в больницу. Девушке Юне уже можно садиться, можно смотреть принесенный папой телевизор, можно делать дыхательную гимнастику, но нельзя петь и пить.

– Как только мне сказали, что нельзя петь, сама не знаю, что со мной стало! Я особенно-то и не пела никогда, а тут…

– Где Доктор? – спрашивает Ева, оглядевшись. Ей казалось, что он поселится в палате рядом с Юной.

– Сказал, что ему надо пару дней отдохнуть, раз уж я могу приподниматься.

Доктора Ева нашла в этой же больнице. На другом этаже. Он лежал в огромной палате один.

– Вы не носите перстень, – укоризненно заметил Доктор, взяв ее руку в свою.

– Этот ваш вечный Корневич забрал его.

– Да, конечно, – бормочет Доктор, – его перстень, он и забрал. Девочке лучше, вы знаете?.. А я как-то устал. Полежу немного, вот, разрешили полежать в палате. Я раньше особо не пил, но сейчас бы немного выпил.

Ева достает из кармана маленькую плоскую бутылку коньяка.

– Отлично. У меня здесь банка с кофе, если не трудно, в коридоре есть кипяток.

Коньяк Менцель наливает в чашку с кофе, нюхает, закрыв глаза, и осторожно пробует.

– Девочке ни в коем случае нельзя это давать, – назидательно заявляет он.

– Я привезла, чтобы выпить с вами.

– Пейте же, прошу.

– За рулем. Я просто посижу рядом. Сколько вам осталось, Даниил Карлович?

Менцель быстро и испуганно смотрит на Еву, допивает кофе, вытирает рот салфеткой, смотрит на часы, поправляет одеяло на кровати, Ева ждет.

– Месяца полтора, я думаю, – говорит он, сдавшись.

– А чего вы хотите особенно сильно?

Задумавшись, Менцель проводит красивыми крепкими пальцами по кустистым бровям.

– Я бы хотел провести вскрытие Корневича де Валуа, хоть это и звучит глупо. Больше мне нечего желать. Он послан судьбой в насмешку. Я, патологоанатом, все время оказывал ему первую помощь, помогал уйти. Вместо того, чтобы просто вскрыть. Сейчас мне кажется, что мой тогдашний интерес обернулся для многих людей трагедией. Я бы хотел сказать вам что-то важное, необходимое, но на ум приходят банальности. Насчет того же Корневича. Делайте всегда свое дело, какими бы шутками судьба ни обманывала вас, как бы ни удивляла, просто делайте свое дело. Верите – не верите, слушайтесь только своего сердца. Плюньте на логику, на обязанности. Еще такого же можно? – Менцель берет чашку.

– Где вы хотели бы умереть? – спрашивает Ева, перемещая горячую чашку из своей ладони в его.

– Я пока здесь полежу. Мне уже лучше, может, завтра разрешат встать, я надену костюм и попрошу санитарку купить розы, приду к девочке с визитом – только на полчаса, ведь у меня дела! Кому вы принесли коньяк? Ей нельзя.

Ева засовывает бутылку под одеяло Менцеля.

– Интересно, – улыбается Менцель, – я тут думал про эти письма. А кому заказали вас?

– Мне, – говорит Ева, вставая.

Менцель кивает:

– Логично. Не хотел бы я оказаться на вашем месте. Смешно сказал, да? Где оно – мое место?

– Я попрощаюсь. Мы можем больше не увидеться, – Ева берет крупную тяжелую ладонь Доктора.

– Храни вас бог.

– Ты сможешь достать сильное обезболивающее? – спрашивает она у Юны.

– Наркотики? Тебе? – удивляется та.

– Нет. Доктор умирает. На втором этаже. Через месяц боль может стать нестерпимой.

– Сделаю, – говорит побледневшая Юна.

– И еще. Ты не должна в его присутствии пить.

– Слушаюсь не пить, – шепотом.

– Через пару месяцев ты у меня в отделе останешься единственным агентом. Чем любишь заниматься в свободное время?

– Выпиливать лобзиком, – говорит Юна, начинает потихоньку трястись, старается изо всех сил, но не может не засмеяться. Ева грозит пальцем, но тоже зажимает рот рукой и отворачивается, чтобы не выпустить хохот.

– Я трупов совсем не боюсь, – Юна вытирает глаза. – Я, пожалуй, схожу в анатомичку на занятия, а то папочка потребовал конкретики в моих дальнейших жизненных планах. Скажу ему, что хочу быть хирургом.

– Хирургом или патологоанатомом? – спрашивает Ева, сдерживая улыбку.

– Не буду загадывать, начну с хирурга. А скажи, что вообще это было? – Юна легко касается повязки на груди.

Ева задумывается.

– Это была самозащита власти, – отвечает она наконец.

– Не будь такой серьезной, – умоляюще произносит Юна.

– Тебе нельзя смеяться. Но общую идею работы в нашей службе ты уяснила отлично. Чего пожелать?

– Пожелай, чтобы у меня была своя судьба, – Юна смотрит напряженно, не мигая.

– Да куда она от тебя денется!

Из машины Ева позвонила Январю. Он все приготовил. Ева подобрала его у метро, отвезла к себе домой, накормила, выслушала легкие и откровенные намеки, пресекла все попытки излить душу, пока не будет сделана работа. Январь обещал красивые тосты потом, отличный кофе потом, ненавязчивое обслуживание и исполнение всех желаний. Потом. Он еще не знал, что, отсмотрев все приготовленные Евой досье и выбрав одного из сорока пяти владельцев новейших процессоров, они не сядут выпить при свечах, а поедут в Лабораторию, войдут туда, отключив сигнализацию, воспользуются через Интернет помощью двух кодировщиков-хакеров и пошлют информацию-ловушку Волку.

– Я обещала Далиле связь в полседьмого. Включай! – крикнула Ева из ванной.

«Психолог Мисявичус к сеансу готова. Январь, скучаешь без меня?»

Январю стало стыдно.

В аэропорту Хрустов заметил слежку. Полуживая от бурной ночи Вера дремала, положив голову на сумку. Хрустов ушел позвонить, сквозь пластик козырька телефона-автомата фигурка женщины была размазана, нереальна. В магазине Вера выбрала кашемировое пальто неожиданного оранжевого цвета. Издалека Хрустову казалось, что яркое солнечное пятно – обманчивая клякса на черно-сером полотне расставаний и встреч – исчезнет, как только он отведет взгляд.

– Хрустов Виктор Степанович, – сказал он в трубку. – Мне нужен Корневич.

– Вам просили передать, что все в порядке. Не беспокойтесь. Мы должны убедиться, что вы не улетите из страны. Полковник Корневич сказал, что все вопросы со слежкой согласованы с вами. Вас сопроводят до места.

– Не было договора о слежке, – разозлился Хрустов.

– Сожалеем.

Хрустов аккуратно повесил трубку и даже слегка поправил ее, чтобы висела ровней.

– Ты когда-нибудь прыгала с парашютом? – спросил он шепотом, присев рядом с женщиной, склонившись к ее уху, закрытому распущенными волосами.

– Нет, – улыбнулась Вера, – а что, надо?

– Как тебе сказать, – Хрустов откинулся на спинку и вытянул ноги, рассматривая свои ботинки, – Корневич нас, конечно, отпустил, и ничего плохого он тебе не сделает, пока я рядом, но вот на Су объявлена охота. И если она захочет с нами повидаться, то сразу попадется.

– Ты обещал море, – вздохнула Вера. – А теперь предлагаешь бежать в другое место?

– Я выполню все, что обещал. Ты еще полежи, нам до самолета почти час. Я пойду звонить и наводить некоторые справки. Не беспокойся, я буду смотреть за тобой, даже если ты потеряешь меня из виду.

– Мне кажется, – задержала его за руку Вера, когда он встал, – что ты собираешься украсить нашу встречу опасными неприятностями.

– Нет. Я просто терпеть не могу, когда меня «сопровождают до места» без моего согласия. А ты хочешь повидаться с Сусанной Ли. Попробуем успокоить мое раздражение, удовлетворить твое хотение и слегка развлечься?

Хрустов опять пошел к телефону, набрал номер, назвал код. В магнитофон, подключенный после этого на том конце провода, потребовал платную услугу. Он пожелал прыгнуть с парашютом из пассажирского авиалайнера. С женщиной. Его спросили, каким способом он желает провести оплату услуги? Хрустов пожелал оплатить по кредитной карточке через перевод из Сиднейского банка, написал на руке ручкой одиннадцать цифр – номер счета для перевода, назвал номер рейса и приблизительное место выброса его и женщины из самолета. Выслушал предупреждение, переданное металлическим голосом автоответчика о том, что фирма, обеспечивающая полное исполнение желаний, ответственности за жизнь заказчика не несет, но гарантирует выплату заранее оговоренной страховки в случае его смерти родным заказчика, если тот пожелает сообщить их координаты. Хрустов предупреждение проигнорировал, трубку повесил и прошел через зал к окошкам «Интербанка», доставая кредитки. Через десять минут он уже сидел рядом с Верой, а еще через пятнадцать минут объявили посадку на их рейс, и тут же ласковым голосом было передано сообщение, что владельца заказа номер… просят пройти для получения сообщения к газетному киоску.

Вера взяла его под руку. У киоска стоял мужчина в форме летчика. Хрустов кивнул, мужчина, не говоря ни слова, быстро прошел в мужской туалет. Хрустов с Верой пошли к окошку купить жетоны для туалетного турникета.

– А женщина зачем? – возмутилась служительница из окошка. – Ей в другую дверь!

– Только между нами, – склонился к окошку Хрустов, – она не женщина.

Пока Вера разглядывала себя в большое зеркало в мужском туалете, Хрустов и человек в форме летчика провели короткую беседу у писсуаров. В конце беседы летчик оценивающе посмотрел на женщину.

– Я ему не понравилась? – поинтересовалась Вера, выходя.

– Раскованней надо быть, агрессивней, – громко посоветовал Хрустов, подмигнув в окошко кассы.

– А я не смогу прыгать с парашютом, – прошептала она, встав на цыпочки, чтобы достать губами его ухо. – Я и в самолете-то лететь не смогу, меня катастрофически укачивает даже в автобусе.

– Проблема в другом. Надо выбрать место выброса. Чтобы не приземлиться на территорию нефтеперерабатывающего завода или кладбища.

В салоне самолета Хрустов показал Вере двоих в штатском, которые, по его мнению, должны их «сопроводить до места». Стюардесса, разнося напитки, поинтересовалась, не он ли оплатил заказ по экстремальному отдыху? Не желает ли клиент ознакомиться с картой местности и определиться поконкретней, выбирая из тех вариантов, которые очерчены синим?

Вера, открыв от удивления рот, смотрела то на шикарную стюардессу, то на потрепанную карту у Хрустова на столике рядом с бокалом шампанского. До этого момента она воспринимала разговоры о прыжках с парашютом и ухода от слежки как игровой бред исключительно развлекательного характера.

– Вот здесь, – склонилась стюардесса, коснувшись плеча Хрустова профессионально направленной грудью, – обратите внимание, открытая местность с редкими лесопосадками. Учитывая время на экипировку и небольшой инструктаж, прошу вас пройти в первый салон и подождать у туалета.

Побледневшая и разом ослабевшая Вера цеплялась за Хрустова с неистовством утопающего. Двое в штатском проявили некоторое беспокойство, прошли за ними в другой салон, но равнодушно вернулись на свои места, когда Хрустов затолкал Веру в туалет, нетерпеливо прижимая ее к себе.

Осторожный стук в дверь туалета, Хрустов успокаивает дыхание, Вера одергивает кофту, в проеме открытой двери стоит стюардесса. С дежурной улыбкой на лице и комбинезонами в руках, такими огромными, что руки приходится задирать вверх, она интересуется, не желают ли влюбленные провести примерку, и уводит их за занавеску, осмотрев напоследок быстрым взглядом салон. За занавеской пахнет кофе, на приготовленном подносе небольшие чашечки дрожат карими озерцами.

Это ничего, что комбинезоны велики, зато в них можно влезть вместе с верхней одеждой. Это ничего, что женщина ни разу не прыгала. Парашют раскроется автоматически, если она не сможет дернуть за кольцо сама. Это ничего, что придется бросить и парашюты и экипировку, стоимость этих предметов входит в стоимость заказа, но, если клиенты пожелают вернуть их стоимость, они должны обратиться к дежурному инструктору любого спортивного летного клуба для осмотра инвентаря – парашюта, комбинезона, шлема – на предмет повреждений, сдать это все под расписку, указав свои… Хотя мужчина прав. Найти в той местности, которая с редкими лесопосадками, спортивный клуб или частный аэродром действительно проблематично.

– Счастливого пути, – произносит стюардесса, осмотрев в последний раз крепления. Вера, утонувшая в комбинезоне, сдалась на милость фантастического бреда и только водит вытаращенными глазами: в этом сне все так реально, непонятно одно: откуда они вывалятся в безвоздушное пространство и полетят, удаляясь в звездном космосе от цветной планеты, держась за руки – два существа, изуродованные синими комбинезонами до полового безличия?

Оказалось, что если пройти, прогнувшись, под еще одну занавеску, то выходишь как раз в небольшой тамбур – поместиться в нем можно, только если сильно прижаться друг к другу.

– Я вам дам знать, когда будет сигнал, – стюардесса прощается, закрывая за ними дверь тамбура, желает удачного полета и приятных воспоминаний. От нее остаются только глаза, нос и улыбка в круглом окошке двери, вот глаза зажмуриваются, она кивает, и мужчину, крепко схватившего женщину за руку, выносит в открытый внизу люк первым.

В редких разрывах облаков земля внизу, геометрически правильно расчерченная полями и дорогами, стала удаляться и исчезать, словно невидимый рисовальщик решил изменить чертеж и водил прозрачным ластиком: это летчики, получив коротким звонком сигнал бортпроводницы о благополучном выходе отдыхающих из самолета, стали набирать высоту.

– И нормальный человек, скажи? – возмущался один. – Восемнадцать тысяч долларов, и еще неизвестно, как он влипнет в землю!

– Хорошо плывут, – откликнулся другой, который договаривался с Хрустовым в туалете. Он разглядел крошечные фигурки: держащиеся за руки мужчина и женщина на прозрачном капроне мартовского ветра.

Уговаривая себя ни о чем не думать, не потерять сознание, не закричать, Вера вдруг поняла, что она уже умерла, но еще не знает этого. Такие невероятные события могут происходить только в другой жизни, не в той, где она плакала от досады и обид, переводила на родной язык фантазии других людей, пряча свои, задумывалась о еде, одежде и доме, ждала мужчину и надеялась на счастье дочери. Как все это было смешно, а теперь ей ничего не надо, хрустит рассекаемое ими пространство, мужчина рядом, они летят вниз – или вверх? И толчок от раскрывшегося парашюта, словно споткнувшееся внутри ее тела время, не попавшее в ритм сердца.

У земли Хрустов пожалел, что они не на одном парашюте, не сцеплены руками и ногами в одно существо под куполом, он кричал, чтобы Вера подогнула ноги, ветер хлестал по лицу запахами подтаявшего снега и навоза, Вера приземлилась первой, а потом и он, нервничая, что ничего не видно из-за шелка. Прямо на вспаханное поле. Освободившись от парашюта, он бежал, спотыкаясь и падая на скользкий опавший купол, искал женщину на ощупь, а когда открылось ее лицо и освободились волосы из-под сдернутого шлема, вдруг обессилел.

– Куда пойдем? – Вера, наоборот, словно напиталась от неба энергией. Она выкарабкивалась из комбинезона, шумно и радостно вдыхая теплый воздух.

– Найдем станцию. Сядем в поезд и поедем, куда и хотели.

– Мы выпрыгнули из самолета, чтобы доехать поездом в то же место?

– Приблизительно так, – кивнул Хрустов. Он лег на шелк и смотрел вверх. – Я надеюсь, что у этих сопровождающих хватит профессиональной сообразительности, чтобы искать нас совсем в другом месте.

– Я хочу есть! Меня не укачало! Я отлично вижу и все помню! Ура.

Хрустов медленным движением достал целлофановый пакет, расправил его, вытащил из карманов туфли Веры, пакетики с ее бельем, потом цветной шелковый платок, маникюрный наборчик, маленький бинокль, пудреницу и последней – шоколадку. Все, кроме шоколадки, он забросил в пакет, наблюдая, как, сдернув обертку, хрустя фольгой, Вера грызет по-беличьи, передними зубами, темно-коричневую плитку.

– Почему мы полезли именно сюда? – нервничал Январь в Лаборатории, стараясь ни к чему не прикасаться руками. – Я же специально отобрал самых лучших кодировщиков, у нас в любом месте защита будет трехступенчатая!

– Все равно отловят. Это сообщение должно выйти из стен Службы, – Ева набирала код, чтобы открыть дверь своего кабинета. – Теперь слушай меня внимательно. У нас только…

– Шесть минут после входа в Интернет, – не дал ей договорить Январь, – и если потом не заведется машина на улице, то мы будем задержаны! Я уже выучил это наизусть. Тебе-то все равно, ты вроде как на работу пришла, а что сделают со мной? Я незаконно проник в Лабораторию Службы безопасности!

– Включила. Садись, – подтолкнула его Ева к столу.

– Руки замерзли, – трет пальцы Январь. – А мне Карпелов говорил, что ты на работе греешь руки между…

– Замолчи!

После этого Январь все делал молча.

Он вошел в Интернет и набрал код «отстрела». Глядя на подсунутую Евой бумажку, набрал сообщение: «Волков Е.А., бывший офицер МВД. В данный момент владелец частной фирмы по оказанию ритуальных услуг, женат, адрес, номер машины». Январь набрал сумму за заказ и потом, как в сберкассе, – прописью: «Два миллиона американских долларов». После этого он вышел из «отстрела», торопясь, набрал коды и начал связь с хакерами, которых знал только по кличкам. Свисток за полторы минуты вскрыл файлы Международного Американского банка и поставил перекачку – с каждой нечетной операции по доллару и десять центов (1,1) на зарезервированный счет в том же банке. Если бы деньги уходили в любой другой банк, это было бы выявлено в течение суток, как и полагается из условий поставленной в банке защиты. Но деньги, уплывающие с каждой операции каждого филиала банка и поступающие на его же отдельный счет, будут отслежены либо случайным специалистом, либо в конце месяца – по факту ревизий. Если к этому времени переведенные деньги будут сняты, то это закончится громким скандалом, потому что пройдет в отчетах ФБР как компьютерная кража. Если же собранные таким образом на счету банка деньги будут невостребованы, то это попытаются замять, называя во внутрибанковских отчетах сбоем в обслуживающем компьютере (некоторые американские бухгалтерские программы рассчитаны на перемаркировку знаков клавиатуры, неподготовленный работник, нажимая кнопку сдвига символа вправо, набирает на самом деле единицу, пока не привыкнет). Все это Январь объяснил Еве заранее, а она уверила его, что деньги не будут сняты со счета.

Кудря и Голый за минуту сорок сделали почти то же самое с итальянским банком «Лион» (реквизиты банка были Еве известны, поскольку именно в нем хранились деньги за ее фотографии в «Плейбое»). Также начнут сбрасывать по две единицы с запятой или точкой между ними французский и еще один американский банк со всеми своими филиалами. Это – еще минута. Теперь Январь еще раз вошел в директорию «отстрел» и указал номера счетов и коды банков, на которые в совокупности через десять дней накапает, по его подсчетам, ровно два миллиона долларов. Он предупредил, что деньги не могут быть сняты, «пока не подтвердится информация о намерениях исполнителя относительно заказанного лица», и попросил данное подтверждение оставить в этой же директории.

За двадцать шесть секунд они отключились, еще восемь – выбирались из здания, на исходе шестой минуты Ева повернула ключ зажигания и медленно выехала со двора.

– Мне бы не помешал душ, – вытер Январь тыльной стороной ладони лоб.

– Я тоже потею, когда нервничаю. Спасибо за помощь.

– Издеваешься, да? С тебя причитается. Я хочу знать, что такого сделал этот несчастный Волков и почему он так дорого стоит?!

– Он директор ритуальной фирмы. Похоронщиком стал. Нашел наконец себе достойное поприще. Ничего себе контора ритуальных услуг, да?

– Ты хочешь сказать, что это он – Волк? – Январь смотрел на женщину рядом с ним, за рулем, почти с ужасом.

– Я думаю, да.

– Что это значит – «я думаю»? Ты что, – перешел Январь на шепот, – заказала человека, украла для этого деньги в таких банках и еще точно не знаешь, он это или нет?!

– Ладно, я точно знаю, что это он. Ты сам мне это сказал. Не размахивай так руками. Мы сегодня с тобой определили, что коды архива МВД вскрывались за месяц дважды. И оба раза это делалось при помощи маркированного процессора. Ты сам определил, что этот процессор стоит – где? Вот именно, в фирме по ритуальным услугам. Я посмотрела по списку сорока пяти, одного пользователя зовут Женя Волков, он директор ритуальной фирмы. Что тут еще гадать? Я его знаю, я с ним работала в отделе убийств.

– А может быть, этот директор ритуальной фирмы вскрывал коды архива МВД, чтобы вовремя подсуетиться и обеспечить себя клиентурой?! Представь, только убили милиционера, как он сразу звонит его родным: помощи в похоронах не желаете?

– Не удивлюсь, если он пользовался сведениями и для этого. Но сомневаюсь, что это было главной целью. В милиции самый плохой показатель по охране свидетелей. Из ста сорока заказанных в Интернете пятерых убили, когда их прятали для суда. Вот зачем он туда лазил.

– А может…

– Не может!

– Ну ладно, – сдался Январь, – но ты сказала, что деньги из банков не уйдут, мне тоже, знаешь, бегать от Интерпола не в кайф. Как же ты оплатишь этот заказ, если они не уйдут?

– Его не убьют.

– Ничего не понимаю.

– Вот и радуйся. Я бы на твоем месте боялась не Интерпола. А ребят, которые захотят взять заказ на Волка себе. Они, Январь, смышленые. Да и Волков не дурак. Если им только на секунду придет в голову, что это игра, если они только об этом подумают до того, как делить заказ, они землю перероют, но найдут того, кто это подстроил.

– Да откуда ты знаешь?! Да за такие деньги полстраны бросится ловить и убивать этого Волка!

– А я говорю, – улыбается Ева, явно превышая скорость, – что желающих будет не больше пяти. Скорее всего – трое. И именно из-за суммы на это клюнут только профессионалы.

– Куда мы едем?

– На Рижский вокзал.

– А кофе, свечи, разговоры до утра? А награда, в конце концов?!

– Если мне дадут премию за хорошо выполненную работу, а я лично в этом сомневаюсь, если меня наградят денежным призом за уничтожение виртуального похоронщика, я клянусь, что переведу все деньги тебе! А теперь выметайся, – Ева резко тормозит и открывает дверцу. – Ты помнишь, куда ехать?

– Я что, совсем не нравлюсь тебе? – тихо-тихо спрашивает Январь, глядя на здание вокзала.

– Мне даже нравится, – так же тихо отвечает Ева, – как ты пахнешь, когда нервничаешь. Вот в чем проблема. Поэтому убегай быстрей и не оглядывайся. Я не сделаю Далиле больно. Поцелуй ее за меня, – Ева обхватывает ладонью затылок Января, поворачивает к себе его лицо и целует, поиграв сначала своими губами с его, удивленными и горячими. Январь падает в невесомость, а она улыбается, и эта улыбка возле его рта отрезвляет, словно лед за шиворот. Он выходит, ничего не говоря, не глядя на нее, не прощаясь.

А Ева, справившись с сердцебиением, поздравляет себя с явными признаками сексуальной озабоченности. Сначала она думает, что это следствие циничности ее работы. При таком подходе к мужскому полу пора ехать снимать мальчиков в спортивных клубах. И вдруг очень ясно, словно это было только что, она вспоминает, как Волков схватил ее за волосы, притянул ее рот к своему и не поцеловал, а так, царапнул губами, сухими и потрескавшимися. Потрогав полыхнувшие щеки, еще не совсем понимая, что делает, почти наугад, она едет к дому, где раньше жил Волков. Хотя в заявке на его убийство совсем другой адрес – по прописке, но Ева, как в бреду, кляня свою отменную память, останавливается у подъезда высотного дома, поднимается по лестнице, слышит, как на ее звонок почти сразу же открывают дверь, видит пожилую женщину, ее недоумение, и вдруг в конце коридора появляется Волков, и они замирают друг напротив друга, и в темном пространстве еле тлеющая лампочка бра у зеркала, и что-то объясняющая женщина – сынок только что пришел в гости, неужели опять дела?! – только они и реальны в этом пространстве.

«Если не заговорю первой, – думает Ева, – тогда все пропало», – и почему-то кричит, словно Волков не только поседел за эти годы, но и оглох:

– В каком спортивном зале ты расслабляешься?!

Женщина включает верхний свет, жизнь приобретает знакомые очертания, Волков подходит совсем близко, Ева напряженно вглядывается в знакомое лицо, в странно седые над молодым лбом волосы и покорно поднимает руки вверх на его просьбу. Волков, бледный до голубизны напряженных прожилок на висках, сначала неуверенно, словно боясь обжечься, проводит у нее по бокам, расстегивает куртку и вынимает из кобуры пистолет. Потом он становится на колени, ощупывает ее ноги, вдруг устав, прислоняется на секунду лбом, и Ева закрывает глаза. Он встает, хватает с вешалки куртку и шарф, Ева вспоминает, как Николаев вытащил его из этой квартиры в пижаме и отвез в морг на опознание китайцев, расстрелянных в экскурсионном автобусе. Они спускаются по лестнице, в дверях подъезда он ее задерживает, выходит первый, дожидается, пока из джипа во дворе выбегает удивленный охранник – хозяин не предупредил по телефону, что выходит из квартиры, – Волков жестом показывает, что охранник свободен, и Ева улыбается плавности и естественности этого барского жеста. Шофера тоже отпускают. Волков садится за руль, дожидается, пока она заблокирует свою машину, и спрашивает, словно пробуя голос:

– Что, действительно в спортзал? В какой? Зачем?

– В тот, где маты чище.

Небольшой южный городок. Вокзал, милиция, баня, даже две бани, заброшенный Дом культуры в заброшенном городском саду. Кинотеатр с колоннами. Как ни странно – идет кино. По утрам для детей мульфильмы, по вечерам – всю неделю «Империя страсти». Вглядывась в лица прохожих, Вера пытается найти неизвестный никакому другому народу никакого другого места фермент наслаждения сексуальным насилием: каждый день зал полон. Что заставляет этих людей смотреть историю любви с отсечением в конце мужских половых органов?

– Цена билета, – говорит Хрустов, – пять рублей. Пойдем в кино?

– Это невозможно смотреть, – заводится Вера, – представь только, что все художественные произведения, созданные народами мира, все картины, книги о любви, песни, скульптуры, музыку – всё сложили в одну кучу. Огромная такая куча посередине планеты!

– Как это – музыку в кучу? – улыбается Хрустов.

– Да не важно как! Просто сложили, просто представь! И вот пришел японец, залез на эту кучу и… накакал сверху. Немножко своих японских испражнений.

– А мы не будем смотреть на экран, мы будем целоваться в последнем ряду.

– Я серьезно.

– И я серьезно.

Хрустов и на самом деле не шутил. Третий день они безвылазно (если не считать прогулку по городу вечером и посещение ресторана на вокзале) находились в гостиничном номере. Такой сексуальной оттяжки у него не было давно, но спустя три дня он подумал, что даже самый невероятный трах требует разнообразия. Головокружением подсасывало тело истощение, ресторанная еда отвращала, он бы сходил на рынок и принес в ресторан хороший кусок мяса, чтобы его приготовили, но вот беда: рынок работает утром, а они в состоянии выползти из гостиницы только к вечеру. В магазинчике у кинотеатра они покупали красное грузинское вино, только на него у Хрустова и оставались какие-то надежды, но вот Вера… Она стала время от времени шевелить пальцами, чтобы движением повернуть свободно болтающиеся кольца, она похудела еще больше, он стал бояться причинить ей боль и вдруг ловил себя на мысли, что, обнимая женщину, чувствует страх за нее и жалость, а не то, что полагается чувствовать мужу в медовый месяц.

Иногда они просто лежали рядом, затаившись в утробе ночи и подслушивая дыхание друг друга, иногда на Веру нападали приступы садомазохистских извращений, она еще заводила его одним словом или взглядом, но к концу пятого дня Хрустов попросил дежурного в гостинице купить в номер видеомагнитофон и обрадовал продавца видеокассет в рыбном магазине покупкой «крутой эротики» отвратительного качества.

То ли от физического истощения, то ли от умственного оцепенения, в котором он пребывал с момента удачного приземления на вспаханное поле кооператива «Золото Кубани», но на Хрустова, устроившегося у телевизора, вдруг накатило такое мощное дежа вю, что он за десять минут совершенно позабыл, где находится и сколько ему лет. Это случилось вдруг, он отвел взгляд от экрана с одновременно совокупляющимися двумя женщинами и двумя мужчинами и подумал, что в комнате что-то изменилось. Еще он подумал, что его подташнивает, то ли от консервов, то ли от удара бутылкой по голове, что пора перестать таращиться в телевизор и поехать на Арбат или на Горького снять девочку.

– У меня прыщи! Ты что, не слышишь, у меня прыщи, – его трясла незнакомая девушка, Хрустов несколько секунд вспоминал, когда и откуда он ее привел. – Хрустов, это безобразие, мы едим что-то не то. Посмотри на себя в зеркало, краше в гроб кладут!

На слове «гроб» Хрустов обнаружил себя в номере гостиницы, выключил кассету, посадил девушку на колени и раз пять произнес ее имя, а потом попросил, чтобы и она назвала его по имени, если помнит, после чего заказал бутылку водки и икры и надрался, мешая водку с красным полусухим, до галлюцинаций.

На следующее утро у него болела голова. Кое-как выбравшись из кровати – сдвинутые вместе две полуторные тахты, – Хрустов добрел до зеркала в ванной. Обнаружив в ярком прямоугольнике над раковиной совершенно незнакомую морду, украшенную неопрятной щетиной, Хрустов решил избавиться от этой морды и от боли в голове путем промывания мозгов оставшимся со вчерашнего вином. Употребив достаточно для усыпления головной боли, Хрустов решил разобраться с изображением в зеркале, для чего достал из дорожной сумки документы. Этот бодрячок с улыбочкой повидавшего виды супермена ему, конечно, знаком, но не до степени накатившего узнавания. Так… Вроде родной. Но кто эта женщина, которая напряженно смотрит с фотографии в паспорте, он вспомнить не мог. Смутным видением возникал образ худенькой девушки, почему-то выполняющей все его немыслимые прихоти в постели. Чтобы определиться окончательно, Хрустов опрокинулся на спину – он разглядывал паспорта, сидя на кровати, – протянул руку, задрал голову вверх и сдернул с женщины покрывало, сбросив его на пол. Под покрывалом… Хрустов медленно, помня о затаившейся боли в голове, сел и весь покрылся от страха испариной. Расправляясь зародышевой бабочкой, медленно протягивая перед собой руки и вытягивая со стоном ноги, на кровати потягивалась не то чтобы голая женщина… И девушкой ее тоже трудно было назвать. Сколько дают за совращение несовершеннолетних, Хрустов никогда не интересовался. Подняв вверх руки и растопырив пальцы, она смотрит несколько секунд на массивные кольца и грустнеет на глазах. Больше всего Хрустова удручает, что и кольца он помнит почему-то, и эти растопыренные пальцы вызывают у него смутные ассоциации, но он никогда не видел этого рыжеволосого подростка!

– Сейчас я тебе покажу. Я обещала. Этот момент наступил, а ты мне не верил, – незнакомым высоким голосом сообщает девочка. Сколько ей, интересно? Пятнадцать? Тринадцать? Она встает, держа руки перед собой, берет с пола его бутылку, отпивает, кривится, и Хрустову кажется, что он подсмотрел чудо: от отвращения девочка вздрагивает, и дрожь проходит по длинному телу от дернувшейся головы до ягодиц, словно кто-то изнутри, под кожей перебрал по одному позвонки.

– Долго мне ждать, иди сюда?! – кричит девочка из ванной. Хрустов, совершенно не чувствуя своего тела, встает и смотрит сверху на двинувшиеся к ванной знакомые голые ступни.

Она стоит у раковины. Дождавшись его, опускает руки пальцами вниз. Со звоном скатываются кольца, ударяясь в блестящую эмаль, и движутся по вогнутой поверхности отжившими иллюзиями серебряной надежды. Хрустов, покачнувшись, еле удерживается за притолоку. Девочка поднимает голову и видит себя в зеркале.

– Вот это да-а-а-а… – она выдыхает восторг и ужас, хватается за щеки, поднимает руками волосы, скашивает на схваченную прядку глаза, потом ощупывает тело, разглядывает низ живота и сообщает в бледное лицо мужчины над ней: – Вот это кайф, скажу я тебе!

– Нет, – говорит Хрустов. Он видит себя как бы со стороны: большой и слегка не в своем уме мужик лежит на спине на кровати, на нем сидит голая девочка и застегивает пуговицы на его рубашке. Когда он надел рубашку на совершенно голое тело и лег на кровать, Хрустов не помнит, но зато отлично знает, что последует дальше. Рубашка застегнута, зеленовато-карие глаза туманятся, ему приказано приступить к расстегиванию пуговиц. Хрустов сопротивляется. Он чувствует, как девочка поднимает его руки, кладет ладони на грудь, трясет его. – Нет, Вера, – он осторожно и очень тихо выговаривает имя.

Еще часа три Вера мучает его приставаниями, Хрустов сдается, но это не приносит удовольствия ни ему, ни ей. Вера пугается, ей было больно, она замыкается в себе и полдня не разговаривает. Здоровое чувство жизни побеждает в юном теле к вечеру, она одета, накрашена, она не может устоять на месте, она подавляет его своей энергией. И покачивающийся Хрустов, который проходит гостиничный коридор с легкой улыбкой дебила на осунувшемся лице, вызывает у дежурного такой приступ сочувствия, что тот готов как следует обложить эту вертихвостку – еще и шляпу нацепила, посмотрите только, какая под шляпой шмакодявка!

– Мы поедем во Францию! Нет, мы поедем в Италию! У тебя много денег? Хочу эту сумочку! Нет, мы сначала поедем к морю, почему мы еще не у моря, почему мы застряли в этом тухлом городке? Когда поезд? Мы собрали вещи? Хрустов, я тебя люблю!! – подпрыгнув, она виснет, уцепившись за Хрустова руками и ногами, стонет и смеется одновременно. Хрустов стоит с опущенными руками, смотрит в близкое веснушчатое лицо и неожиданно для себя вытирает губы после того, как Вера, прежде чем сползти вниз, закатывает показательно-громкий и влажный поцелуй посередине главной улицы.

Первым заказ на Волка прочел в «отстреле» Муха. Он сразу же схватился за телефон и уже набрал номер Волкова, но потом вдруг задумался и сделал сброс. Чего звонить, когда Волков, конечно, узнал это раньше. Ему же не надо дежурить через день в Службе ЧС, водить дочку в садик и вывозить тещу на выходные на дачу. А если узнал, почему не стер? Два раза на его памяти, после небольшого совещания, заказы в «отстреле» стирались. Если не считать «шизы», как называет Декан приколы, типа «плачу три рубля и шестьдесят три копейки тому, кто отстрелит к вечеру президента».

Муха был не просто профессиональный снайпер, он был композитор. Это значит, он чувствовал инструмент на звук. Он любил оружие исступленно и глупо, до краж. У себя в Службе по чрезвычайным ситуациям он дважды похищал с показательного стенда новые образцы короткоствольных автоматов. К Волкову Муха попал по рекламе из почтового ящика. Сейчас-то он понимает, что эта бумажка с изображением совершенно прозрачного корпусом дальнобойного пулемета и надписью внизу: «Тоскующим снайперам предлагаю хорошо оплачиваемый досуг», была брошена только в его ящик, а тогда посмеялся над сумасшедшей жизнью. Он пришел в похоронное бюро вторым, после Декана. После Мухи появился еще один специалист, но с таким зашибенным прикрытием, что ни Муха, ни Декан его никогда не видели. Муха сразу подумал, что Корица не иначе как профессиональный киллер, поэтому особо на знакомстве и не настаивал и в конторе на совещаниях Волка старался головы не поднимать и не проявлять лишнее любопытство. А Декан говорил, что Корица просто имеет чин в органах, поэтому и боится засветки. На вопрос Декана, заданный как-то в тире спортивного клуба, кто стреляет лучше, Волк ответил «одна шкала», но ответил гордо. Ему было чем гордиться: заполучив лучших снайперов, он и платил гордо, от души. Декан по своей привычке бывшего разведчика сразу стал копить на Волка компромат, но запутался. Получалось, что Волк совершенно ни при чем. Просто диспетчер, просто советчик. Это они трое, подбирающие себе невыполненные заказы и получающие за них деньги, могут сразу заказывать гроб в своем же бюро, если хоть что-то из этого компромата просочится.

Муха промучился часа два, ремонтируя в гараже машину. Потом не вытерпел и позвонил Декану. Декан сказал, что в курсе, прочел полчаса назад, но Волка на работе нет, дома нет, телефон не отвечает. Пока звонил, Декан напряженно думал и тут же предложил Мухе некоторые версии происходящего. Там было что-то о проверке, затеянной самим Волком, чтобы узнать их реакцию, и происки спецслужб, и американская контрразведка, которая таким образом уберет Волка и пришлет на его место своего агента, и ревность жены, и месть проигравшего Волкову на последних городских соревнованиях по карате. Дальше Муха слушать не стал, потому что его посетила совершенно удивительная мысль. Пришибленный ею, он отключил телефон и сел думать, вдыхая короткими порциями холодный мартовский воздух с запахом бензина, словно готовился к выстрелу.

Огромный спортивный зал едва освещался несколькими тусклыми лампами у самого пола, искажая силуэты тренажеров вдоль стен и множа тенью шведские лестницы. Волков двигался медленно, словно экономя силы. Ева нервничала, глядя, как он тащит из кучи в углу маты. Но разделась она первой. Оставшись в майке, трусах и носках, стала разминаться, Волков включил свет.

Он ничего не говорил, ходил вокруг нее кругами, раздувая ноздри, как будто покупал скакуна.

– А ты как вообще, еще тренируешься? – спросила Ева, сидя на шпагате и глядя на него снизу.

На лице Волкова появилось недоумение, словно этот скакун запел или стал читать стихи. Он скинул куртку и снял ботинки. Подумал и бросил на куртку часы. Еще подумал и снял ремень. Бросать не стал, намотал на руку мягкий конец, подошел к Еве и, размахнувшись, просвистел металлической пряжкой у ее лица. Ева не шелохнулась.

– Так себе, – ответил наконец Волков, бросая ремень, – тренируюсь понемногу. А если так? – спросил он, наклонился, резким движением подхватил ремень и полоснул им воздух, уже явно целясь в женщину. Ева резко прогнулась назад, упала на руки, а ногами подсекла его ноги. Волков упал. – Неплохо, – кивнул он. – Совсем неплохо. А так? – в положении лежа на спине он раскрутился, управляя ногами, и смерчем приблизился к ней, завораживая ритмичным движением напряженных ладоней. Ева отпрыгнула, сделав в воздухе сальто. Волков сел, положил руки на колени. Пугала чернота его взгляда, пугало то, что он старался не смотреть в ее глаза, пугала сдерживаемая дрожь и ярость сцепленных до онемения пальцев.

– Расслабься, Волков, ну не убьешь же ты меня, в конце концов. Не нервничай. Я хочу провести с тобой… – Ева замялась. Волков решил, что она считает время.

– Давай как получится, – предложил он, вставая. – Не будем загадывать. Давай предположим, что ты пришла подучиться. Помнишь наши уроки? Ты учила меня стрелять, а я учил тебя правильно держать меч. Я так и не научился стрелять, как ты.

– Я не могу драться мечом, – улыбнулась Ева. – Давай без оружия минуты по три с перерывами. Куда мне до тебя, но три минуты я продержусь.

– Одно условие, – сказал Волков.

– Все, что хочешь, – тут же заявила Ева.

– Я только хотел сказать, – Волков удивленно посмотрел и понял, что она его подловила: она поймала глазами его глаза, – я хотел сказать, что никаких телефонов, пейджеров, прослушек. Никаких лезвий, иголок, порошка.

– Как скажешь.

Волков сам унес одежду из зала, а вернувшись, попросил разрешения осмотреть то, что осталось на ней. Он застыл лицом, проводя по мокрой спине женщины, оттягивая резинку трусов, ощупывая щиколотки, проводя ладонями по волосам.

– А ты не разденешься? – спросила Ева, видя, что он в ожидании остановился в двух шагах от нее.

– Вспотею – разденусь, – глухим тихим голосом ответил Волков. – Какой будет приз победителю?

– Вечер эротических фантазий. Я делаю с тобой все, что хочу, если продержусь на ногах три минуты.

– А я, надо понимать, соответственно делаю с тобой, что хочу, если… – тут Волков подумал и стал раздеваться.

– Я уже это сказала. Все, что хочешь.

– Не верю.

– Твои проблемы.

Оказалось, однако, что это были ее проблемы. Потому что Волков не верил до такой степени, что на исходе третьей минуты применил запрещенный прием и зажал Еве сонную артерию. Она потеряла сознание.

Очнувшись под струями прохладной воды, Ева обнаружила, что она на руках у Волкова, а Волков стоит под душем и задумчиво смотрит на голубой кафель, словно напряженно ищет подвох и никак не может найти.

– Не будь эгоистом, – прошептала Ева, и Волков, очнувшись, прижал ее сильней к себе, – это же я пришла получить удовольствие. Не делай так больше.

Волков выдерживал ровно до двух минут и сорока – сорока пяти секунд. Чувствуя, что время кончается, он начинал злиться и применял болевые приемы, иногда просто от души оттягивал ее по ягодицам тяжелой ладонью, два раза ударил головой о стену. Ева в долгу не оставалась, в нападении кричала, словно в последнем бою не на жизнь, а на смерть. Правда, она не старалась оставлять следов на его шее, руках и груди в момент торжества победителя, как это делал Волков. Но после второго часа таких развлечений: две минуты пятьдесят секунд в среднем – бои без правил, десять-двенадцать минут исступленное торжество победителя, двадцать—двадцать пять минут оцепенение сна или провал в бессознание, потом – вода, нежные прикосновения, дыхание восстановлено, все сначала. После того как у нее пошла из носа кровь, Ева поинтересовалась, где бы попить. Волков сказал, что на втором этаже есть бар и сауна, надо только взять у охранника ключи. За ключами он пошел голый.

В баре была микроволновка, Ева включила музыку. Она сидела, закутавшись в простыню, пила мартини и слушала замечания Волкова. Краткий курс молодого борца. Волков считал, что реакция у нее ничего себе, но она выезжает только на выносливости. Он сказал, что еще надо посмотреть, как будет она уходить от нападающего через пятнадцать-двадцать часов. И Ева уловила себя на том, что вдруг покраснела, когда он оговорил время.

– Почему ты не поддашься? – Она увернулась от протянутой ладони, когда Волков захотел тронуть полыхнувшие скулы, ее испугала нежность, увлажнившая его прячущиеся зрачки.

– И ты сделаешь со мной, что захочешь? Нет, спасибо.

– Да почему?!

– Ты же пришла меня убить, так? Но не будем о грустном. Я включил сауну. Через три-четыре часа можно будет отдохнуть. А теперь пошли. Я тебе покажу обманные захваты. Пошли, пока у меня ничего не стоит.

Ева вздыхает и натягивает промокшую от пота рубаху и белые широкие штаны, подпоясывается. Трехминутки они проводят одетыми.

– Не злись! – кричит Ева, закрывая голову руками, и на застывшее лицо Волкова возвращается осознание. – Пусть будет две пятьдесят девять! Черт с тобой! Это ты меня убьешь.

В огромных окнах светлеет. Шесть сорок утра. Волков устал. Они идут в сауну второй раз. Час назад Ева висела на шведской лестнице, привязанная веревками. На запястьях кровоподтеки.

– Я не могу тобой напиться, – говорит Волков, растянувшись на верхней полке. – Я подумал, когда мы сюда пришли, что сделаю все, чтобы меня через пару часов тошнило от тебя. Не могу. Наверное, придется отработать по разу за все ночи до одной, что тебя со мной не было.

– С какого времени начнем отсчет? – интересуется Ева, прикидывая, как сообщить на работу, что она на неделю заболела.

– С того дня, как я тебя увидел.

– А те дни, что мы с Николаевым таскали тебя в морг смотреть убитых китайцев, наверное, надо вычесть? И эту мою аферу с побегом Слоника из тюрьмы. Я тебя подставила. Не менее двух недель – долой. Будет честно, если ночи с женой тоже вычтем. Остается всего ничего. За неделю управимся.

– Ты его задушила веревкой в прачечной, – еле ворочает языком Волков. – Ты вывезла его мертвым. Я сообщил о тебе бандиту, который должен был устроить Слонику побег. Тебя поймали. Все думал: виноват, не виноват?

– Давай не будем о делах.

– Будем. Все, что я сделал потом, я сделал из-за тебя.

– У тебя охрана, шофер, своя квартира и, можно сказать, свой спортзал. Значит, ты воплотил в жизнь мечту о внедрении в систему. Поздравляю.

– Нет. К черту внедрение. Я создал свою систему. Потому что цель была такая: показать тебе кукиш. Чувствую себя идиотом. Первый раз за последние годы. А ведь я создал такую криминальную систему, с которой ты никогда не справишься.

– Поздравляю, – цедит сквозь зубы Ева.

Полчаса молчания в горячем воздухе. Пора выходить, но сдвинуться с места невозможно.

– Скажи мне, – просит Волков. – Ну скажи!

– Что?

– Скажи мне!!

– Ладно. У тебя-а-а, – задумывается Ева, – красивый член.

– Стерва.

– Я думала, тебе интересно, – пожимает Ева плечами и прячет улыбку.

…К девяти часам утра Муха решил действовать. Его дежурство заканчивалось, никому в этот день в Москве и прилежащих территориях не понадобился снайпер, никто не угнал самолет, не устроил ограбление банка с захватом заложников. И Муха отправился в Интернет. К его удивлению, народ, который должен был выстраиваться в очередь за обещанными миллионами, безмолвствовал. То ли все решили, что это хохма: не президент, не посол США, а какой-то там никому не известный директор похоронного бюро… Муха позвонил Волку. Ничего. Телефон не отвечает. Жену Волков велел не беспокоить ни при каких обстоятельствах, звонить ему было можно только на личный, сотовый, поэтому Муха после третьей неудачной попытки набрал номер диспетчера, что ему разрешено было делать только в чрезвычайных ситуациях. Это не помогло. Диспетчер, обеспокоенный отсутствием хозяина и проблемой с некоторыми счетами некоторых необязательных банков, нервничал и грубил. Муха вдруг понял, что Волков может просто прятаться, прочитав заказ на себя! Он позвонил Декану с улицы из машины и предложил совместно кое-что обмозговать.

Декан назначил встречу в парке. Муха опоздал почти на сорок минут, кляня себя безбожно. А что поделать, жена, теща и начавшая вдруг рожать собака, которой нужно было привезти ветеринара! Он позвонил, что опаздывает.

Муха только недавно начал нащупывать у себя животик, хотя не пропускал ни одного занятия в тренировочном центре. Ему было двадцать восемь. Цыганские кудри и черные насмешливые глаза, красиво очерченный рот, рост, руки, ноги, все – как напоказ. Читать Муха не любил, но телевизором гипнотизировался до полной отключки. Боевики его раздражали неправильными расстановками на местности участников активных действий, непременным участием в перестрелке грудастых женщин с распущенными по ветру волосами и обязательными взрывами всех машин, в которые хоть раз попала пуля. Новости смотрел изредка, а вот рекламные ролики, клипы и психологические драмы обожал.

В парке, остановившись у оговоренной скамейки, Муха оценил ситуацию за три секунды. Трогать у Декана пульс было бессмысленно: дырка во лбу и открытые глаза, засосавшие ровно столько неба, сколько тот успел за последний вздох. Поэтому Муха присел, огляделся, стянул перчатку и потрогал руку Декана. Рука была холодной. Муха выпрямился и присел рядом с Деканом: стреляли давно, тот, кто убил, уже ушел, если бы Муха пришел вовремя, если бы не роды собаки, он бы застал этого человека. Или… Этот человек застал бы его. Прощаясь с Деканом, подумал, что всегда считал его умнее себя, осторожней, опытней. Он смотрел на гуляющих по ту сторону пруда медлительных мамаш с колясками, на уток, плещущихся в вырубленной моржами проруби, и меньше всего его занимало, кто и зачем убил Декана.

Но к вечеру, спрятавшись в гараже в любимых запахах масел и резины, он вдруг подумал, что Декана убили, когда тот ждал его. Никогда не отличавшийся решительностью в семейных спорах, Муха собрал свою семью и приказным тоном велел собирать вещи. У него дела, при которых присутствие в городе семьи может повлиять только отрицательно. Пару недель, не больше, потом все образуется, и он обещает большой-большой сюрприз.

Сюрпризом не купились даже дети: в том городке, где жила его тетка, не было бассейна, ледового катка и «Макдоналдса». Кричала теща, кричала жена, ощенившаяся благополучно собака ходила кругами, пачкая пол красной сукровицей, на кухне сбежало молоко, громко орал телевизор. Муха взял пепельницу и запустил в экран. В постепенно расходящемся по комнате чаду его онемевшая семья проступила неподвижными фигурами из детской игры «море волнуется раз…». Муха поинтересовался, что имела в виду теща, когда говорила о множестве вещей? Что это за множество такое? – Он снял со стены казацкую саблю. Оказалось, что и вещей-то собирать всего ничего. И даже собаку с пиявкообразными тушками просохших щенков загрузили в корзину, и всем хватило места.

Через сутки Муха понял, что на него идет охота.

Где-то к одиннадцати утра по молчаливому уговору решено было прекратить трехминутные сеансы проверки боевых качеств и реакции и увеличить время отдыха. Собственно, ни качеств этих, ни реакции уже не было в помине. К четырем часам дня два голых тела, раскинувшие в полубессознательном состоянии руки и ноги в стороны, казались живыми крестами на темной поверхности матов, именно такими их и вбирали в себя глазки видеокамер под высоким потолком.

– Я умираю, но не могу остановиться, – прошептал потрескавшимися губами Волков. – Делай со мной что хочешь. Добей меня, майор Курганова.

– Мне пора, – сползает с мата Ева.

Волков чуть шевелится, ему даже кажется, что он встал и забрал женщину себе, влепил в свое тело, но потом он видит, как Ева одевается, сидя на полу. Потом он вдруг замерз и обнаружил сумеречный свет в высоких окнах, подумал, что к вечеру обязательно надо появиться дома или хотя бы позвонить, но решил подремать еще полчасика. А это не были вечерние сумерки, это были сумерки начинавшегося дня: мартовский рассвет.

Ева спустилась по ступенькам в холл, подошла к стойке, посмотрела грустно на охранника. Охранник отвел глаза. Он видел, как женщина хлопает себя по карманам, он подумал, что она ищет сигареты или запиликавший телефон, и страшно удивился, когда обнаружил дуло, направленное точно в карточку с именем на его груди.

– Кассеты, – сказала Ева, сдерживая зевок.

Охранник медленным движением вытащил три кассеты из трех магнитофонов.

Ева покачала головой.

– Все, – сказала она, легко запрыгнула на стойку и села, болтая ногами.

Охранник выложил десятка полтора кассет. Она задумчиво потерла себе висок дулом и приказала открыть сумку. Сумка охранника стояла под стойкой. Наклонившись, он потной ладонью потрогал кобуру, но передумал, потому что дуло теперь неприятно упиралось ему в шею.

Две кассеты лежали на самом дне, под вещами. Женщина забрала все, загрузив в его же полиэтиленовый пакет.

– А переписать можно? – спросил он. – Я же никому и никогда, клянусь, в личное пользование! Ну что тебе, жалко?!

– Хватит с меня фотографий в «Плейбое», – помахала женщина рукой у вертушки дверей.

Она добралась на такси к дому Волкова. Осмотрела свою машину и поехала в квартиру Далилы. Проспала пятнадцать часов, забыв телефон и пейджер в машине, а когда пришла в себя, обнаружила, что правое плечо опухло, верхняя губа раздулась, воспалилась ахилла на левой ноге, голова кружилась, легкая тошнота намекала на сотрясение мозга. Кое-как дохромала до машины, по телефону выбрала ближайший медицинский центр, пересчитала деньги: все нормально, можно не заезжать домой.

Хирург, хрустя пальцами, обещал секунду боли, вопросов не задавал, плечо выправил профессионально. А вот на обследовании ей пришлось отвечать на вопросы. Доктор и медсестра застыли в неподвижности минуты на две, когда Ева разделась.

– Жертвам насилия, – выдавил наконец из себя доктор, – предлагается психологическая помощь и анонимность анализов.

– Да все нормально, – сказала Ева. – Но анализы я, пожалуй, сдам. И рентген, если можно, назначьте. Ребра слева побаливают.

– Нормально?! – Он приблизил к ней стеклышки очков и осторожно тронул особенно неприятный кровоподтек над левой грудью. – Что же тогда это было?

– Внезапный секс с элементами садомазохизма, – вздохнула Ева.

– Вы хотите сказать, что это было по обоюдному согласию? И кто же такое… Вы замужем? Кто ваш партнер?

– Он волк.

– Вот как… Тогда, пожалуйста, возьмите.

– Что это? – Ева берет энергично подписанную доктором бумажку.

– Направление к психиатру. Третий этаж.

Когда они садились в поезд, пошел дождь. Хрустов потерял ощущение времени, он не знал, в каком дне недели и в каком числе существуют не очень трезвый он сам, поезд и мокрый перрон, бродячие собаки и продавцы пирожков с корзинами, закрытыми кружевными накидками, как будто в них прогуливали уснувших младенцев. Вера устала веселиться, она заснула на незастеленной полке, когда поезд еще не двинулся, она лежала на боку в длинном блестящем платье-чулке, коротком норковом полушубке, прижимая к груди бутылку шампанского. Половину полки занимала она, подогнувшая ноги и приоткрывшая во сне рот, а другую половину – ее шляпа. В какой-то момент Хрустов почувствовал, что боится этого ребенка.

– Дочке можете взять второе одеяло, – предложила проводница. – Народу до утра будет мало. Из окон дует.

Хрустов стелил постель и думал, что когда-то хотел сына.

В шесть утра в вагон повалил народ. Шумно расселяясь, верхние и боковые полки заняли цыгане. Вера проснулась, лежала тихо, наблюдая из-под опущенных ресниц возню рядом, а Хрустов наблюдал за ней, пока она не подстерегла его зрачки своими и прошипела:

– А купе не мог купить?

– Не мог. В купейный вагон не было билетов. Ты же сама не захотела ждать, ты хотела срочно уехать!

– Принеси чаю!

Хрустов поплелся в конец вагона.

Вернувшись с двумя стаканами, он обнаружил, что его полка занята: там сидели две женщины. Звеня немыслимыми бусами и цепями с монетками на шеях и браслетами на запястьях, они, смеясь, что-то обсуждали с Верой.

– Принеси еще чаю, – попросила Вера уже ласковей. – И коньяка спроси у проводницы. Видишь, какие у нас гости. Иди, иди, не слушай, это бабские разговоры.

– Пусть они тебе погадают, – сказал Хрустов.

Цыганки оживились, Вера посмотрела зло.

– Сотню даю, – Хрустов полез в карман брюк, – пусть скажут, сколько нам осталось быть вместе.

Под громкий смех и незнакомый говор он смотрел интересное кино: узкая ладошка Веры ложится полураскрытой розовой ракушкой в большую темную ладонь, цыганка гладит другой рукой, расправляя ракушку, а сама еще не смотрит, разговаривая с кем-то, отвернула породистое лицо. Другая женщина глянула через ее плечо на ладонь и толкнула напарницу. Смолкают разговоры и смех, женщины склоняются к ладошке Веры и как по команде хватаются за что-то у себя на шее, надеясь амулетами прогнать ужас.

– Что? – спрашивает Вера. – Ну что? Дай им еще! – это Хрустову.

Но цыганки денег не берут, они словно онемели. Без окрика или просьбы их дети, старухи и старик собирают только что разложенные вещи, они сами перекидывают через плечо какую-то перевязь, берут на руки грудных и, словно потерявшийся праздник, призрачно и ярко растворяются в проходе.

– Ты все испортил. Открой! – Вера протягивает бутылку шампанского.

Хрустов садится напротив, откручивает проволоку, отдирает фольгу. Подумав, исследует карманы куртки, которая висит у окна, и обнаруживает, что пропал бумажник.

– Деньги украли, – говорит он равнодушно. Встает, снимает с верхней полки сумку и нащупывает пистолет на дне. Не украли. Его это не радует и не огорчает, ему все равно.

– Ты оставил ей адрес? – спрашивает Вера. Дожидается кивка. – А какой это адрес?

– Просто город, до востребования.

– Как это – до востребования? Она не найдет!

– Захочет – найдет, – флегматично заявляет Хрустов, зажав ладонью выпирающую пробку. Хотя перспектива находиться в марте месяце в совершенно пустом пансионате у совершенно холодного моря с двумя девушками не совсем традиционного образа существования удручает его до накатившей хандры. – А что будет, если Су тебя не найдет? – с надеждой спрашивает Хрустов.

– Найдет.

– Просто не захочет искать, брать тебя маленькую на руки…

– Найдет!!

– Как это произошло с ней и с тобой? В смысле, я не понял, что случилось в тот момент, когда она… Когда ты прижала ее маленькую, а она исчезла?

– Отстань. Двадцать раз рассказывала. Не изображай лоха.

– Ну а все-таки? Если она не появится, брать мне тебя на руки или не брать?

– Отвали, Хрустов. Не пори чушь. Ну какого хрена тебе брать меня на руки?!

– Корневич тоже говорил, что я навряд ли смогу забеременеть, а вдруг? – от такой перспективы Хрустова сразу затошнило, он быстро отхлебнул из бутылки. – А если не брать, то что делать?

– Ну не нуди, а? И без тебя тошно. Заладил: «брать, не брать»! Отдай шампанское. Посмотри на мою ладонь.

– Ну и что? – Хрустов наклоняется и берет розовую удлиненную раковину в руку.

– А теперь? – Вера резко расправляет ладонь, растопырив пальцы, Хрустов дергается. – Видишь? Ни одной линии! Совсем ни одной!

– Действительно, – Хрустов заинтересованно проводит по абсолютно гладкой поверхности, чуть сжимает ладошку, опять раскрывает. Линий нет. – А вот интересно, – возбуждается он, – а отпечатки пальцев? – Он хватает указательный палец Веры и подносит к лицу. – Есть… Да, я помню, на чугунной женщине были маленькие отпечатки Сусанны Ли.

– Ты еще датчики к голове прилепи и возьми анализы крови! – выдергивает Вера руку. – Исследователь… Ты умный и старый, скажи, почему мне совсем не страшно?

– А как тебе? – интересуется Хрустов, проглотив «старого».

– Никак. Если бы не твоя брезгливо-удивленная морда, мне было бы даже весело, но я понимаю, за все надо платить.

– Это в смысле – ты меня терпишь только как сопровождающего?

– И как кошелек. Видишь, я откровенна. Расслабься.

– Ты можешь взять деньги, которые остались, и путешествовать одна! – с надеждой предложил Хрустов.

– Не заводись, папуля. Ты меня абсолютно устраиваешь, если не шелушишься. Во всем этом есть и некоторые приятные стороны, например, у меня второй день нет месячных, а должны быть. Как ты понимаешь, причин может быть две. Или их вообще больше не будет, какое счастье: я уже слишком мала для месячных, или это натуральная беременность, какая досада.

Это сообщение выводит Хрустова из хрупкого равновесия, которого он достиг, исключительно уверяя себя, что существует вероятность просто сна, просто неправильного поворота пространства, надо только вернуться в ту плоскость восемьдесят четвертого года, в тот временной виток, прийти в квартиру Сусанны Ли, задержать женщин до определения причины смерти шведа, сообщить им потом настоящую причину и забыть эту парочку навсегда. Фантастическим кошмаром накатывает образ уменьшающейся женщины-девочки, внутри которой зреет зародыш увеличивающейся девочки-женщины, Хрустов мотает головой из стороны в сторону, стонет и спрашивает:

– Что это значит – шелушиться?

– Гнать волну, тупить, психовать.

– Слушай, – Хрустов подсаживается к Вере на полку, вглядывается в близкое прыщавое лицо, – мы же с тобой еще позавчера такое вытворяли в постели! Ты была частью меня, а я частью тебя!

– Все папочки шелушатся, как только что-то не по ним.

– Я не твой папочка! – кричит Хрустов в отворачивающееся лицо Веры. – Я твой мужчина!

– Какая разница, орете-то вы одинаково! – Вера достает из кармана полушубка напалечник, натягивает его на горлышко бутылки и прокусывает зубами дырочку. Она усаживается поудобней, расставляет согнутые ноги как раз перед Хрустовым и сосет шампанское из бутылки через напалечник.

– Что ты вытворяешь? – спрашивает Хрустов, потерявшись взглядом там, где тонкие резинки черного пояса поддерживают кружевные чулки: на розово-перламутровой полоске обнаженных бедер.

– Агу-агу! – предостерегающе повышает голос Вера.

Первый раз в Муху выстрелили через окно. Он вышел из ванной голый – один дома, гуляй – не хочу, и тут незнакомый звук пробитого стекла и мертвенный шорох пули у виска. Муха настолько обалдел, что еще подошел к окну, убедился, послушал, как дует из дырок в стекле, расползшемся трещинами, и только потом опустился на четвереньки, добрался до дверей комнаты и выключил свет. Он сел на пол, нервно проводя по кудрявой голове ладонью, и как ни была сильна его вера в ангела-хранителя, оберегавшего Муху от всяких болезней и увечий, но тут ему показалось, что бросил его ангел вчера, остался в парке на скамейке.

Медленно одевшись, Муха взял свою пушку и вышел во двор своего дома, располагавшегося буквой П. Он осматривал освещенные окна напротив, мысленно проводя прямую линию от каждого к своему – на восьмом этаже, потом посмотрел на крышу. Не спеша вернулся в подъезд, вызвал лифт и вдруг нажал кнопку последнего этажа. Ключ от замка на чердак у него был, потому что самые хорошие фильмы шли по спутниковому, он сам устанавливал антенну на крыше. Он побежал, сопротивляясь набросившемуся ветру, словно тот, кто стрелял, еще мог сидеть на крыше противоположной части дома. Муха не поверил глазам, когда на заснеженной поверхности черными подтаявшими пятнами проявился гидроизол там, где сидел человек. Подойдя поближе, пытался разглядеть следы от обуви, но смерзшаяся поверхность взялась крепкой коркой. А вот оттаявшие пятна снайперу, который сам не раз вот так же поджидал цель, говорили о многом. Муха примерился. Стрелявший стоял на одном колене, положив дуло винтовки на выступ, вот и след от него. Муха вернулся домой, разделся в темноте и лег. Сколько он ни думал, ясно было только одно: это не соседи напротив баловались оружием, это не случайно, человек ждал, и ждал долго.

С восьми утра, как рассвело, Муха искал в комнате пулю. Обидно было, что, отрикошетив от стены, пуля изменила траекторию и спряталась. В восемь сорок две он выковырял ее из задней поверхности спинки кресла. Он положил пулю в карман куртки, чтобы на работе невзначай поинтересоваться, какая была винтовка. Одевшись, сел на тещин стул для обувания в коридоре и замер. Он не понимал. Люди, которых он снимал в прицел на работе, не могли знать, кто это делает, потому что имя ему там было: снайпер. Люди, которых он «дорабатывал» в свободное время за хорошие деньги у Волка, тем более ничего не могли знать, потому что он к заказанным не имел никакого отношения. За последние два дня Муха придумал быстрый способ обогащения, о чем и хотел посоветоваться с Деканом и честно предложить половину, но об этом тоже никто не мог знать! Это было только в его голове! Муха на всякий случай потрогал ладонями голову. Горел лоб, мокрые от пота волосы липли к вискам.

На работе Муха с напряжением маньяка вглядывался в лица сослуживцев, по выражению лица стараясь понять, кому он перешел дорогу. Ему не хватало воображения Декана, жизнь Мухи была на редкость простой: ни тебе романов с чужими женами, ни подсиживания, кого подсиживать-то, если он один такой на всю Службу! Муха стал думать, насколько он один. Конечно, на отработку задания выходило несколько снайперов, но по особо опасным делам всегда вызывали его. Муха не знал, лучше или хуже стреляют другие, он знал, что промахов по движущимся целям у него не было ни разу.

– Сколько снайперов вообще есть в службах? – поинтересовался Муха у диспетчера.

– Вообще или только таких дураков, вроде тебя?

– Дураков, – вздохнул Муха. – Чтобы всегда без промахов и без повышения в чине.

– Точно не скажу, – задумался дежурный диспетчер, – но по сводкам срочных вызовов на особо важные объекты можно прикинуть, что у нас ты один такой востребованый, у спецназа МВД есть один-два, не больше, еще есть женщина – свободный стрелок в Службе безопасности.

– Что это значит – свободный стрелок?

– Это значит, что имеет право на убийство по собственному усмотрению. У нее трехзначный код. Тут бумагу оставил фактурщик. Ты пулю оставлял в лаборатории?

Описание пули и предполагаемого оружия – а что еще можно было предполагать, как не «СВД» последней модели – ничего Мухе не говорило, но он сложил бумажку и сунул ее в карман.

К трем часам дня Муха решил победить тоску, потливость и подташнивание, ему надоели шуточки сослуживцев по поводу его бледного измученного вида и отсутствия жены в городе, Муха решил поесть. Набирая на поднос тарелки, он застрял у горки булочек, упершись взглядом в ценник и тормозя небольшую очередь.

– С чем это, написано, у вас булочки? – Он ткнул пальцем в еще теплую сдобу.

– С корицей.

– Конечно, корица…

Через сорок пять минут – именно столько времени ему понадобилось, как говорил Декан в таких случаях, на «сравнительный анализ имеющихся предположений и воображений», Муха понял, почему он должен быть убит. Он исходил из того, что гениальная мысль – явление общественное, может посетить любого, и нечего преувеличивать собственную значимость: что придумал Муха, мог придумать кто угодно, но вот исполнить это могли только трое. Декан, Муха и третий, который, как ему сказали тут, – приправа, растение, пахучая добавка при соленьях, маринадах и выпечке. Если учесть, что Декан мертв, следует понять, что этот третий совершенно не расположен делиться. Он хочет остаться один. Это он и пытается сделать. Как всегда бывает, когда обстановка ясна и цель определена, Муха пришел в состояние покоя и обдумывания конкретных действий. Поздравив себя с успехом в «сравнительном анализе…» и так далее, он съел остывший обед и уже просто обдумывал детали, спокойный, как всегда перед выстрелом.

К четырем тридцати он выехал с группой быстрого реагирования на срочный вызов. Минут через двадцать лежания на крыше понял, что дело идет к мирному завершению переговоров: стрелять не придется, обнажил голову, подставляя потные кудри холодному ветру, дернулся влево к укатывающейся каске и поэтому остался жив: пуля шаркнула стоптанной туфлей старухи в белом совсем рядом, по движению воздуха Муха понял, насколько рядом. Он перекатился на спину и выдал одиночными по двум воздуховодам – единственным выступающим частям, за которыми мог прятаться человек в совершенно открытом пространстве крыши девятнадцатиэтажки. Потом он побежал к этим выступам, припадая к крыше и стреляя, потом отбивался от подбежавших к нему напарника и страховочного снайпера, потом получил взыскание, громкий мат – это уже в кабинете – и приказ немедленно отдохнуть и посетить психолога.

Психологов Муха уважал. Он просмотрел столько американских вариантов трудной жизни психолога, что в каждую свою встречу с этим представителем медицины старался получить максимум информации о достоверности этих самых американских вариантов. Муха сразу стал задавать вопросы, психолог – мужчина измученного вида, отвечал охотно, не удивляясь. Муха узнал, что у психолога нет загородной виллы, где иногда прячутся спасенные им от суда клиенты, нет внебрачных детей, нет сестер и братьев клиентов, которые хотели бы психолога убить, нет частной практики – по пятьдесят долларов в час, к нему не приходят на прием утомленные развратом и желающие развестись фотомодели или актрисы. Зато у психолога оказалась собака, и тоже доберман! И даже сука, отчего разговор мужчин принял более дружеский характер, и психолог перестал делать записи после каждого вопроса Мухи. В конце Муха в двух словах объяснил свою ситуацию, сказал, что его преследует снайпер, и они, конечно, выяснят, кто лучший, и тогда Муха перестанет стрелять на задании по необозначенной цели.

После этого Муха в кабинете диспетчера сел за свободный компьютер и нырнул в Интернет. Он выдал запись в «отстреле» с ходу, не раздумывая, и как раз под заказом на два миллиона: «Корица, не будь жлобом, мокрица, выходи на открытое пространство. Где и когда?»

Корица позвонил ночью, в два пятнадцать. Света Муха не зажигал, хотя был не дома – остался ночевать у армейского дружка, а время посмотрел по светящемуся циферблату наручных часов. Он ушел на ощупь в кухню, зажав телефон щекой: квартира была однокомнатная. Корица предложил встретиться в четыре утра на стройке, назвал адрес.

– Слушай, – сказал Муха, стараясь сдерживаться и не произносить непотребных слов, – ты по голосу не иначе как ветеран сражений в горных ущельях, а я молодой, по горам не лазил, поэтому на твою долбаную стройку не пойду, выбирай место открытое, как было мною предложено в «отстреле»! А будешь прятаться, я тебя…

После некоторых пререканий было решено встретиться на площади у кинотеатра.

– И чтобы никаких там стоянок машин, баррикад из киосков! Выбирай кинотеатр на окраине, я люблю открытый простор! Посмотрим, как ты стреляешь в открытую, мазила! – повышал голос Муха, глядя в окошко на стройные ряды спальных многоэтажек.

Муха вышел из дома почти сразу после звонка. Нужно было пройти некоторое расстояние пешком, оценить обстановку, нужно было убедиться, что его не ведут от подъезда, нужно было успокоить хлынувшую по венам с кровью эйфорию праздника. Муха очень себе нравился этой ночью, он даже подумал, что к нему на пустой площади у кинотеатра может подойти не заматеревший в Чечне или Афганистане мужичок, а шикарная женщина – именно такая и должна быть свободным снайпером, и спросит что-нибудь, улицу или время, а он будет начеку!

Как только они вышли из поезда, пошел снег. Было тепло – ноль или минус один, снег падал, тяжелея с каждой секундой приближения к земле. Хрустов хотел уловить снежинку и рассмотреть ее, но на темной поверхности рукава куртки были только слипшиеся комки. Они спустились из вагона в открытую ветрам степь, потому что поезд стоял уже второй час. Впереди на дороге взорвали рельсы. До ближайшего города было пятнадцать километров.

– Бело-голубой город у моря, – шептала, прижавшись к нему, Вера, – с шумными волнами, пирожными и рапанами на память, где ты? Поезд может простоять несколько дней. Пойдем куда глаза глядят? – Она подняла к Хрустову лицо. Глаза глядели сквозь него, пугая отрешенностью.

Проводница не смогла точно сказать, в какую сторону ближе до станции, поэтому Хрустов и Вера пошли по шпалам в том направлении, куда ехал поезд. Через час в белой движущейся пелене снега показались огоньки переезда.

– Мы – нигде, – задыхаясь, говорила Вера, она шла сзади, и как Хрустов ни уговаривал себя не спешить, он все равно слышал ее натужное дыхание, – А мы вообще потерялись во времени. Ну вот какой дурак взорвал рельсы? Какой тут год? Революция уже совершилась? О, я вижу лошадь с телегой! Давай купим лошадь!

У переезда неподвижная лошадь застыла в хлопьях снега, в маленьком светящемся слабым светом оконце красного домика показалось лицо. К ним вышел хмурый мужчина в ушанке и яркой желтой курточке поверх телогрейки, он тоже застыл возле лошади.

– Где здесь люди живут? – спросил Хрустов. – Что тут у вас происходит?

– Так вить война. Заложники везде. Вы – заложники? Вчера ваших освободили, на дрезине везли.

– Нет, мы сами по себе, – Вера расставила руки в стороны и закружилась, подняв лицо к небу.

– Чечены-шакалы рельсы взорвали, а я теперь виноват – не углядел. А угляди тут попробуй! Волки, они и есть волки, поди – поймай! Ну чего – чаю?

В крошечной станционной будке жарко натоплено, а чай заварен из травы. Вера начала дрожать с холода, вдыхая засушенное лето чабреца и мяты.

– И откуда вы к нам?

– Мы с поезда. Из Москвы, – Хрустов чай не пил, сидел расслабленно, вдруг обнаружив, что никуда больше не спешит.

– Далече забрались. А правда, что у вас там под Красной площадью чечены атомную бомбу зарыли и теперь всех экуируют?

– Не знаю… – он смотрел, замирая в теплой дреме, на догорающее золото поленьев в приоткрытой печке.

– Остановитесь у знакомых или так, бомжевать будете?

– Нам бы к морю, – прошептала Вера.

Хрустов с сожалением вышел в непроглядный снег, посмотрел на белую дорогу. Вдруг на полном ходу промчался с грохотом танк, дребезжа и завывая, когда перекатывался через рельсы.

– Наверное, – предположила Вера, – мы заблудились глобально. Сейчас промчатся тачанки. С пулеметами… До чего же я ненавижу рельсы и шпалы. Все зло от них! Стоит куда-то пойти по шпалам, как обязательно что-то произойдет!

– Давай определимся, идем мы к морю, в конце концов, или нет.

– Хрустов, не знаю, как сказать, но я… С меня джинсы спадают, и обувь велика.

Платье Вера отвергла еще в поезде, когда выяснилось, что оно шлейфом тянется за нею по полу. Счастливо припасенные детские джинсы очень пригодились. Норковый полушубок стал шубой.

Хрустов подошел поближе и опустился на колени. В каре-зеленых полушариях ее мира шел снег, еще там стоял на коленях крошечный Хрустов, а сзади маячило желтое пятнышко дежурного по переезду.

– Не бери в голову, – произнес еле слышно Хрустов, – во-он я какой… крошечный, – он не отрываясь смотрел ей в глаза. – И ничего, живу…

– Пойдем к морю, – прошептала девочка и вытерла осторожной ладошкой его щеки от стаявшего снега.

– Милейший! – закричал Хрустов, вставая с колен. – Куда тут идти к морю?

– Щас тепловоз будет с боковой линии, ехайте на нем часа два! – почему-то обрадовавшись, закричал мужичок, показывая рукой в снег.

В пустом и безлюдном пансионате они обжили комнату возле кухни. Топили «буржуйку» разбитыми ящиками. Через день приезжала машина с почтой для двух ближайших селений повыше, в горах. Хрустов принимал два-три мешка с почтой, затаскивал их в коридор у кухни и ждал почтальоншу. Она приходила когда как, Хрустов читал в ожидании газеты, чистил оружие, готовил на плите макароны с тушенкой. Света не было. Зато было море, совсем рядом – рукой подать, и даже застывшее в неподвижности колесо обозрения и разноцветные лошадки карусели с облезлой краской.

Почтальонша приходила по открытому берегу, сражаясь с ветром, Хрустов видел ее издалека, ставил чайник. Почтальонша пила чай, потом в полной прострации замирала, уставившись на Веру и приоткрыв рот. На пятый день она не выдержала и спросила:

– И что у вас тут делается? – показывая пальцем на маленькую девочку, закутанную в теплые, не по возрасту большие вещи.

– Война, – пожал плечами Хрустов.

– Он путает причину и следствие, – заявила девочка, ковыряя в носу.

– Ну да, ну да, – бормочет почтальонша. – В Новый год тут тоже семья сидела. Они были, наоборот, не как вы, не русские.

– Новых годов не бывает, – заявляет девочка. – Новые годы – это анахронизм.

– А я вам тут от этого… хронизма самогоночки принесла. Наши в селе все про вас спрашивают, а я, не поверите, ничего не могу рассказать. Первый раз со мной такое. Как начну говорить, слова теряю, прошлый раз она вроде побольше была, дочка ваша… Это все от радиации, – женщина раскопала в сумке бутылку из-под фанты, заткнутую бумажной пробкой. – Как слеза! – Она гордо посмотрела сквозь бутылку на Хрустова.

– Он мне не отец, – Вера заложила руки за спину и оттого выглядела еще комичней. – Он меня похитил для выкупа.

– Смышленая! – Почтальонша засобиралсь, Хрустов с сожалением оторвался от газеты.

Он надевает огромный плащ-палатку с капюшоном, сажает Веру на руку и идет к морю.

– Ну давай же! – требует Вера.

– Еще не время.

– Давай!

Он начинает стих у самой воды.

– Ты была смелей и легче птичьего крыла, по лестнице… по лестнице…

– Как головокруженье! – досадливо напоминает Вера.

– По лестнице, как головокруженье, через ступень сбегала и вела сквозь влажную сирень в свои владенья с той стороны зеркального стекла. – Хрустов останавливается. Отворачивается на секунду от резкого ветра в лицо, поправляет капюшон, прижимает к груди детскую головку, пряча от брызг. – Пред нами расступались, как миражи…

– Как миражи! – кричит Вера, сердясь на него за неправильное ударение.

– Пред нами расступались, как миражи, построенные чудом города, сама ложилась мята нам под ноги, и птицам с нами было по дороге, и рыбы поднимались по реке, и небо развернулось перед глазами… Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке.[1]

– Еще раз и без запинок! – требует Вера.

Хрустов начинает снова. Теперь получается без запинок, и глупое слово миражи, изуродованное на потребу рифме, у него выходит легко. Вера в восторге. Он опускает ее на песок, смотрит, как маленькая девочка бежит к волне, потом от волны, путаясь в длинной кофте, крест-накрест перевязанная платком.

– Я тебя люблю! – кричит она морю и падает.

Смешно.

Хрустов ловит ее, уговаривая сердце не трепыхаться понапрасну в предполагаемом кошмаре пустого хлопка: один миг, одно движение ладоней, а ловишь пустоту. Нет, еще смеется в его руках маленькая девочка, еще она ловится. Хрустова пугает внезапность, ее предполагаемое исчезновение после хлопка, это детский страх перед бродячими цирковыми фокусниками. Хрустов старается лишний раз не хлопать в ладоши.

Вера захлебывается от смеха, падает, они промокли. Мужчина подбирает брошенный на песок плащ, закутывается в него вместе с девочкой. Девочка обхватывает его шею руками, возбужденно сопя.

– Мы не уйдем от моря? – спрашивает она, выдыхая нечаянно пойманное на несколько минут счастье.

– Нет.

– Тут ведь нет никаких дорог? – Голос уже настороженный.

– Никаких.

– Ни одной дороги?

– Ни одной.

– Даже самой захудалой?

– Ни одной.

– Поблизости? – привередливо уточняет она.

– Ни одной.

Поздно вечером Хрустов пьет самогон и чистит оружие перед зажженной свечкой, а Вера в предчувствии ночи плачет и кричит. Кричит она так:

– Су, мамочка моя, голубушка моя, красавица, ласточка, забери меня, не бросай меня, найди меня! Не бросай меня! Забери… меня…

Минута передышки, потом сначала. Пока не заснет, обессилев.

Привыкший к этому Хрустов не реагирует, пламя свечи дрожит у него в глазах.

Как-то в особенно теплый и безветренный день Хрустов лежал на лавочке, отвернувшись от воды, чтобы не резало глаза отраженное морем солнце. Вера бегала от волн, спотыкаясь и падая. Море накатывало, равномерно отсчитывая время. Вера перестала визжать после каждой подкравшейся волны, и повернувшийся в ее сторону Хрустов увидел, что она сидит у самой воды, сосредоточенно ковыряясь. Он привстал. Девочка копала ямку, отгребая от себя мокрый песок. Хрустов за последние дни не раз вспоминал свои детские привычки, вот и сейчас он стал смотреть на солнце, пока не ослеп, зажмурил глаза – открыл, и мир расплывается разноцветным калейдоскопом. Он посмотрел на берег. В мокром песке темная кучка. Хрустов сел, потянулся, вглядываясь ослепленными солнцем глазами, пока не понял, что эта кучка неподвижна. Сначала он подумал, что Вера ухитрилась раздеться и полезла в воду голой, он совершенно не почувствовал расставания, он пошел к воде немного сердитый – простудится! В вырытой ямке лежала мокрая одежда, особенно отчаянные волны заполняли выемку пеной. Хрустов огляделся, взял одежду, прижал к лицу. Одежда пахла водорослями.

– Так просто? – произнес он в никуда.

Когда Ева Николаевна после трехдневного отсутствия пришла домой, то была задержана на лестничной клетке и доставлена в отдел ВР. По дороге она ни о чем не спрашивала, спокойно достала бананы, спросила из вежливости, не хотят ли двое очень серьезных мужчин перекусить этими фаллическими символами, не получив вразумительного ответа, съела бананы сама. Но в отделе, потребовав у Кошмара кофе, она сразу стала задавать вопросы, а Кошмар, хоть и смотрел на нее странно, на вопросы отвечал. Ева узнала, что: она не арестована, а просто наконец найдена живой и почти здоровой – в этом месте Кошмар кивнул на ноги Евы, намекая на легкую хромоту. И если Ева Николаевна оценит его такт, терпение, отличный кофе, кстати, с сахаром? Это хорошо, потому что сахара нет. Так вот, если она все это оценит и подробно расскажет о своих перемещениях и действиях за последние трое суток, то он, так и быть, расскажет в подробностях, почему эти сутки не спал, как, впрочем, и весь Отдел внутренних расследований.

– У меня случились непредвиденные обстоятельства, – Ева уважительно кивнула, попробовав кофе. – Такое иногда случается в жизни.

Кошмар поинтересовался, насколько эти обстоятельства были непредвиденными?

– Совершенно внезапный секс с элементами садомазохизма, как я уже сказала врачу на обследовании, а если для протокола, назовем это проблемами личной жизни.

– Да это я понимаю, я все понимаю, – возбудился Кошмар, – я же конкретно спрашиваю, насколько эти обстоятельства были непредвиденными? Вопрос ясен, майор Курганова?

– Так точно. Ясен. Обстоятельства эти были настолько непредвиденными, насколько может у человека случиться понос, то есть совершенно непредвиденными. Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Почему вас интересует именно это? Я справки принесла. Кроме психических отклонений, у меня растяжение сухожилий в двух местах, можно эти справки оформить как объяснение моего отсутствия…

– Меня не интересуют подробности вашего внезапного секса! – перебил Кошмар. – Меня интересует только степень его неожиданности!

– Странный у вас способ интересоваться проблемами моей личной жизни. Кофе изумительный. Скажите же, в чем дело?

– Все дело в том, что за последние двое суток произошло три убийства. И все трое – специалисты спецслужб, а что особенно интересно, снайперы высшей категории.

– Получилось! – Ева откидывается на спинку кресла, улыбается и закрывает глаза.

– Молчать! Не сметь при мне выражать какие-либо эмоции по этому делу! Сейчас я буду излагать вам мою версию событий, а вы будете делать вид, что очень удивлены моей осведомленностью и сообразительностью. Потому что если вы тут, в кабинете вашего куратора, полковника Службы безопасности, собираетесь праздновать победу, то есть демонстрировать причастность к этим убийствам, то я должен буду вас задержать и нашу приятную беседу называть допросом. Итак, – Кошмар, успокаиваясь, с заложенными за спину руками прошелся перед Евой, – начнем с того, что мною была проведена активная работа по анализу степени принадлежности к делу всех владельцев новейших процессоров. В результате этой работы мною были выделены три человека, которые могли иметь предположительное! – Кошмар поднял вверх указательный палец, – отношение к организации заказных убийств. После консультаций с психологом и изучения личных дел каждого, а все трое в разное время имели отношение к государственной службе, был условно выявлен и поставлен под наблюдение объект. Дальше можно перейти к проблемам вашей личной жизни. Поскольку из-под наблюдения объект скрылся и был обнаружен только спустя четырнадцать часов в частном спортивном зале, мы вынуждены были еще до его обнаружения дать данные на этого объекта в розыск. В данный момент объект задержан, ему предъявлено обвинение, но что интересно! Он тоже требует не касаться его личной жизни и отказывается отвечать, где провел двое суток! При этом по степени истощения и по количеству замеченных на открытых местах тела и головы кровоподтеков, называемых попросту синяками, его состояние странно схоже с вашим, Ева Николаевна. Если вам интересно, он тоже хромает. Когда директор похоронного бюро Волков Е.П. был нами задержан, вы, конечно, уже поняли, что это был он, я не смог устроить себе полноценный отдых, который мне крайне необходим. Потому что, вы меня слышите? – Кошмар остановился на секунду, наклонился над Евой и всмотрелся в лицо женщины с опущенными глазами и еле сдерживаемой улыбкой. – Потому что вынужден был находиться в непрерывном и достаточно возбужденном обдумывании степени вашей причастности к убийствам снайперов из спецслужб. Не перебивать! – закричал он, как только Ева подняла голову, и добавил уже спокойно: – Не перебивать, пока я не изложу свою версию.

После этого Кошмар перестал говорить языком милицейских протоколов, сел рядом с Евой в кресло, взял ее чашку, взболтал остатки кофе и выплеснул на блюдце черную гущу.

– Вы дали объявление в «отстреле». Заказ на Волка. Я читал. Сумма впечатляет. О деньгах потом. Интересно полное отсутствие желающих поиметь такую сумму. Знаете, почему их не было?

– Знаю, – сказала Ева. – Можно говорить? – она дождалась кивка. – Потому что нормальный человек понимает, что владельца такой суммы уберут просто за то, что он владелец. Волка мог убить только кто-то из его золотого резерва. Было предположение, что это профессиональные снайперы. Я захотела стукнуть их лбами.

– А если бы они просто поделили сумму?

– Если это хорошие друзья или коллеги из одной службы, могли и поделить. Но цель была бы достигнута и тогда: похоронной конторе Волка пришел бы конец. Значит, – вздохнула Ева, – их было трое. Разрешите ознакомиться с особенностями русского снайперского вестерна?

Кошмар кивнул на толстую папку на столе.

– Убийство первого нам ни о чем не говорило, но два других трупа на площади у кинотеатра рассказали все. В кармане самого молодого, посмотрите, посмотрите фотографии, обнаружена такая же пуля, какой был убит первый, а возле убитого третьего – оружие, из которого он стрелял этими пулями. Получается, что они не были друзьями. Грустно другое. Это были лучшие снайперы. Дело поручили Отделу внутренних расследований Службы безопасности не только потому, что третий – наш. Из Службы. Я настоял, написал три докладных, обобщающих эти убийства. Но еще и потому, что ни подробности расследования, ни его результат никогда и нигде не всплывут.

– Как же, знаю: государственная тайна! – Ева не может скрыть сарказм. – Три мужика, числящиеся офицерами спецслужб, в свободное от работы время подрабатывали киллерами в похоронной конторе, которая играла в показательно-истребительное шоу через Интернет. На директора этой конторы кто-то написал чересчур дорогой заказ, мужики не захотели договориться и поделиться. По логике ведь, только подумайте! По логике должен был остаться один, который бы и убил Волка. Но жизнь, как всегда, непредсказуема.

– Волков Е.П., – устало зачитал Кошмар, – женат, образование высшее техническое, мастер по восточным единоборствам, года, призы. Пришел работать в органы внутренних дел в… году. Зачислен оперуполномоченным, замечен в нечистоплотности, уволен по собственному желанию. Полтора года проработал в частном сыске, раскрыл несколько важных для государства дел, принят в «Белые погоны» по рекомендации… На полгода пропал, данных о роде занятий нет, в прошлом году зарегистрировал частное похоронное бюро. Чего здесь не хватает, Ева Николаевна?

– Имени офицера, под началом которого он работал оперуполномоченным.

– Слушаю вас!

– Сначала Волков работал в отделе убийств у Николаева, потом попросился в экономические преступления. К старшему лейтенанту Кургановой Е.Н., – повысила Ева голос.

– Скажите, как интересно. Старая связь, да?

– В каком-то роде. Я учила его стрелять, он меня – драться. Он меня достал своей меркантильностью, я его использовала при одном деле…

– Не стесняйтесь, Ева Николаевна.

– Стеснительность здесь ни при чем. Этот человек с первого же года работы в милиции искал способ обогащения и опасен был именно масштабами своих намерений. Он никогда бы не взял деньги по мелочи, числился бы кристально чистым, порядочным, потому что отличался умом определенного склада. Он в органы пришел, чтобы закрепиться и воспользоваться случаем только один раз. Но очень богатым случаем.

– И вы воспользовались этой его меркантильностью, чтобы…

– Чтобы сорвать побег из тюрьмы киллера Слоника. Я узнала, что бандитскому авторитету Самосвалу поручено его «бежать», пришла в тюрьму чуть раньше и предотвратила побег.

– А Волков? – не понял Кошмар.

– А Волков думал, что мы с ним за большие деньги делаем побег находящемуся под следствием зампредседателя спорткомитета, который просидел год и был готов на все, чтобы выйти.

– Этот Волков должен быть очень злым на вас, – заметил Кошмар.

– Очень, – потрогала Ева бок и скривилась.

– Получается, что вы написали на него заказ, потом, чтобы изолировать заказанный объект на время выяснения отношений между желающими получить такую сумму, заперлись с ним в спортзале, где и устроили тот самый внезапный секс?

– Неправильно. Я уже сказала, что это была случайная встреча. То есть не совсем, я захотела его увидеть, но никаких намерений по изоляции не было.

– Бросьте, Ева Николаевна, не портите мое впечатление о вас как об опасном агенте. Отдаю должное вашей сообразительности, боевым качествам и сексуальной неотразимости, но как представителя мужского пола все эти качества, собранные вместе, меня пугают. Без обид, я восхищен, но не хотел бы иметь вас своим другом.

– А меня вообще редко кто имеет другом. – Ева встала из-за стола, захлопнув папку. – Еще меня очень неудобно иметь в подчиненных, потому что я часто оказываюсь умней начальников, но меня не рекомендуется иметь и в начальниках, потому что я ухитряюсь раскрывать такие дела, которые в нашей службе раскрытию не подлежат, поэтому мои подчиненные заведомо приговорены. Я не возьму вас в друзья, потому что вы стандартны в своем профессиональном рвении все узнать, раскрыть, а потом замять. Я не возьму вас в любовники, потому что вы не в состоянии завалиться в спортзал и провести там тридцать два часа, удовлетворяя собственное тело и реализуя все свои тайные фантазии. Вы мне категорически неинтересны. Что я тут делаю вообще?

– В данный момент вы задержаны до выяснения обстоятельств.

– Обстоятельства чего вы выясняете таким образом?

– Я могу предъявить вам обвинение по незаконному переводу, а попросту – краже денег со счетов некоторых зарубежных банков путем внедрения в систему защиты этих банков программы-вора, когда на отдельный счет переводятся незначительные суммы денег с каждой операции.

– Не можете, – Ева наблюдает, как Кошмар достает платок и вытирает вспотевшее вдруг лицо. – Я не снимала эти деньги со счета, а по поводу внедрения кем-то программы-вора в систему защиты могу дать совет. Лично вам, – она отходит к окну и говорит, наблюдая за возней двух голубей: – Подайте эту историю как продемонстрированное лишний раз Службой безопасности России превосходство в электронном обеспечении. Напишите докладную, что работником вашего отдела была предложена оригинальная разработка по вскрытию системы банковской защиты, которая и сработала на практике безо всякого ущерба для зарубежных банков: деньги-то специально переводились на их же счета, и было заранее известно, что через двадцать четыре часа эти переводы будут обнаружены. Если напишете, обещаю, что представлю разработку и ее создателя. Уделайте ФБР, заметив, что вы лично порекомендуете нашим банкам такие системы защиты не покупать, а пользоваться исключительно отечественными разработками, которые, при желании, могут быть предоставлены и зарубежным банкам. Сделайте хоть что-нибудь полезное для экономики любимой Родины, на благо которой вы уже столько времени шлепаете штамп секретности на папки с грифом «Государственная безопасность».

– А зачем они туда переводились? – спросил Кошмар.

– Чтобы диспетчер похоронного бюро или оператор посреднического банка могли убедиться, что такие счета есть и деньги на них тоже.

– Вы дали снайперам одни сутки?

– Я дала им сутки на раскачку. Когда они поняли, что с деньгами нет ошибки в нулях, время перестало иметь значение. Если охота началась, ее практически не остановить.

– Но если вы думали, что один останется и пойдет на убийство Волка, почему вы изолировали этого человека? Почему вы держали его в спортзале?! – Кошмар развел руками.

– Я уже говорила, – Ева села на подоконник и снисходительно посмотрела на мужчину в кресле. – Ну накатывает на меня иногда! Бывает.

– Это серьезно, с разработкой системы банковской защиты и ее создателем?

– Серьезно. По этому человеку давно плачет слава, надо его пристроить, пока своими талантами он не устроил мировой катастрофы. Я написала заявление на отпуск. У меня трещина ребра и психические отклонения с уклоном в сексуальную агрессивность. Если не подпишете отпуск, возьму больничный.

– Отказываетесь ехать в Таджикистан? – Кошмар подошел к окну и встал рядом, покосившись на близкие колени сидящей на подоконнике Евы. – А я вот нагадал по гуще, что вам предстоят невероятные приключения и разгадка тайны.

– Это мое дело, чем заниматься в отпуске. Я подожду, пока ваши агенты раздобудут доказательства, а вы их проанализируете, оформите и спрячете пылиться на полке как материалы особо секретные. После чего попытаюсь уйти в отставку.

– Если вы все-таки захотите в отпуске побывать в Фергане или Самарканде, покататься на верблюде и поесть плова и винограда, сообщите, пожалуйста, о своих намерениях.

– Обойдетесь.

– Вы, Ева Николаевна, не женщина, – он кивнул в близкие округлившиеся глаза цвета чуть разбавленных чернил, – вы какой-то опасный вирус!

– А вы, полковник, – Ева спрыгнула с подоконника и уходила, захватив по дороге к двери свои вещи, – просто кошмар!

В тот же день Ева, побросав кое-как в сумку вещи, уехала отлеживаться к Далиле и детям.

– Европа! – вздохнула она на вокзале в Лиепае, осматриваясь, и помахала издалека рукой Далиле с Кешей. Кеша сразу же выдал комплимент:

– Ты похожа на Бабу Ягу!

Далила просто вытаращила глаза и приоткрыла рот.

– Стоило тебя оставить на неделю… Как тебе такое удается? На сколько похудела?

– На восемь килограммов.

– А я взвешиваюсь каждый день. Утром – минус шестьсот граммов, вечером – плюс восемьсот.

– А где маленькие? – Ева оглянулась.

– В санатории. С няней. Мне сказали, что детям лучше не ездить по городу на автомобиле, а прогуливаться по парку. Да, вот так и живем. Вечером няня приводит детишек пожелать спокойной ночи и уводит. Утром опять приводит, чистеньких и одетых, – пожелать доброго утра. Кормит, гуляет. Проводит уроки французского и музыки, называется гувернантка.

– Она даже мне пыталась помочь одеться! – возмущенно фыркнул Кеша. – А вообще ничего себе, формы имеет – евростандарт!

– Расскажешь, что с тобой произошло? – Далила берет Еву под руку.

– Ни за что. Но справку от психиатра могу показать.

– Что, так серьезно?

– Не то слово.

– Ладно, – вздыхает Далила, зажмуривается и качает головой, рассмотрев вблизи тщательно замаскированный синяк у Евы на скуле, – мы твои килограммы быстро восстановим, хромоту вылечим, нервы успокоим. Только стоит это все здесь по мировым ценам.

– Плевать. Я в отпуске. Имею право.

В полседьмого утра Ева проснулась, не сразу сообразив, где она. Осмотрелась, подложила подушку повыше под спину и стала ждать детей. Без пятнадцати семь. Семь десять. Никого. Она на цыпочках вышла из своего номера, осмотрелась и пошла по коридору, бесшумно ступая босиком по ковровой дорожке. Найдя нужную цифру на двери, прислушалась. Потрогала ручку. Заперто. Пока Ева соображала, стоит ли подождать в коридоре или пойти досыпать, ручка медленно повернулась. Первой вышла Ева-маленькая в длинной рубашке, за ней, сияя радостной мордочкой, Сережа в пижаме. Ева села на пол, прислонясь спиной к стене, и прижала к себе детей.

– Дину нельзя будить, – сказала Ева-маленькая. – У нее тяжелая душевная травма. А мы лежим и слышим, как ты дышишь за дверью! Грустно тебе одной в постели утром? – Девочка хитро прищурилась.

– Ты и сегодня хорошо разговариваешь! – Ева прижала к себе девочку и поцеловала.

– Да. Дина сказала, что я веду себя неуважительно к людям, если говорю на непонятном языке.

– Дина – это ваша няня?

– Она хорошая, – кивнул Сережа, – но это… душевно травмированная. У нее несчастная любовь, она сразу нам все рассказала, она часто плачет, а мы ее жалеем. У тебя с этими любовями как? – поинтересовался он, чуть отстранясь и внимательно изучая лицо Евы.

– Клянусь, – засмеялась Ева, – что никакая душевная травма и никакая несчастная любовь не сделает мою жизнь достойной сожаления, если вы будете рядом!

– Кто тебя побил? – спросила девочка.

– Я тоже, знаешь, была на высоте!

– Тебе больно? – Девочка не отпускала зрачки Евы, поймав своими зрачками и отслеживая малейшую попытку опустить глаза.

– Нет.

– Ива, не приставай, это… нетактично, – вспомнил Сережа новое слово.

– Приставай. Спрашивай, что хочешь. Я всегда отвечу. Мне не больно. Мне грустно, но я удовлетворена. Такой ответ устраивает?

– Устраивает.

В приоткрытой двери появляется заспанная девушка с длинными прямыми волосами. Она смотрит некоторое время на Еву и вдруг делает что-то похожее на легкий реверанс.

– Мадам! Пройдите в комнату, что же вы на полу?

– Посидишь с нами? – спрашивает Ева.

– Ну что вы?! Это негигиенично.

Пять дней Ева спала по четырнадцать-шестнадцать часов. Напуганная Далила напомнила ей время, когда Ева уже впадала в спячку. Предложила психологический тренинг. Ева отказалась. На шестой день ей пришлось проснуться, потому что приехали гости.

Илия сказал, что слежки нет, но долго в одном месте им находиться нельзя. Все это время они пробыли в Москве. Перебиваясь то у его знакомых, то у одноклассников Сусанны Ли. Теперь он приехал попрощаться, потому что дорога предстоит дальняя, опасная, они могут больше не увидеться.

С трудом проснувшаяся Ева ничего не понимала. Она настояла на прогулке в город. Устроившись втроем за столиком в кафе, где четверка музыкантов вытягивала душу джазом невероятной заунывности, они не могли толком разговаривать, но хоть насмотрелись друг на друга.

– Ты похудел, – сказала Ева Илие.

– А ты вообще на пределе, – улыбнулся он. – Смотри, не потеряй форму.

– Форму или формы? – вспомнила Ева высказывание Кеши.

Сусанна зевала, демонстрируя скуку.

– А что у нас с девушкой такое? Почему бледная и грустная?

– Я беременна, – равнодушно заявила Сусанна. Ева побледнела, посмотрела на Илию. Он пожал плечами.

– Я буду бабушкой? – осипшим голосом спросила Ева.

– Илия здесь ни при чем. Я сделала все, что смогла. Я не допускала к себе мужчину, я девственница, но беременна. Повеситься, что ли…

– А где Хрустов? Он оставил тебе адрес. Ты их нашла? Ты видела Веру?

– Плевала я на Хрустова, – шипит Су, наклонившись через столик поближе. – Я тебе который раз говорю, что не хочу ее рожать, зачем же мне было их искать?! А теперь уже поздно. Думаю, Веры больше нет. Прощай, мамочка, – Сусанна сделала ручкой куда-то в сторону сцены. Ева постаралась справиться с нахлынувшим головокружением.

– Прекрати, – сказала она. – Прекрати эти свои штучки. Мне уже начинает надоедать такой уголовный сюрреализм.

– А как это прекратить? – повышает голос Су. – Меня тошнит от вас, счастливая семейка, хотя меня и без вас все время тошнит!

– Перестань, – Илия ласково прикрывает руку Су своей.

– Вставай, – Ева поднимается и дергает Сусанну со стула.

– Не встану. Не буду. Не хочу. Никуда не поеду! Отстань.

– Поедешь как миленькая.

– Не поеду. Оставьте меня тут! Вы мне надоели. Вы ненормальные. Куда ты меня тащишь?

– Пройдем вместе тест на беременность, – бормочет Ева, заталкивая сопротивляющуюся Сусанну в машину, – анализы сдадим, вместе пойдем к психиатру.

– Помогите! – кричит Сусанна. – Не хочу к психиатру. Я с восьми лет наблюдаюсь и все равно беременная!

– Давай поспорим, – возбужденная Ева блокирует двери машины, поворачивается на сиденье водителя назад, к затаившейся парочке. – Если ты беременна, то не девственницей, а если ты окажешься девственницей, но никакой беременности нет.

– Ты можешь проиграть, – качает головой Илия.

– Идиотка! – заявляет Су.

– Еще раз обзовешь меня, получишь по физиономии.

– Ударишь беременную женщину? – истерически хихикает Су.

– Ладно. Если пописаешь в баночку, я тебя не трону.

На следующее утро Ева к девяти часам уже была у дверей кабинета гинеколога. Она и ночью-то толком не спала, с удивлением вслушиваясь в шепот бессонницы внутри себя. Гинеколог оказался мужчиной. Ева прошлась несколько раз по коридору, прикидывая, как объясниться и попросить приема у женщины, но Сусанна заявила, что ей все равно. И пошла первой. Вышла через двадцать пять минут и показала язык. За нею вышел пожилой грузный доктор, посмотрел на Еву, вздохнул и жестом пригласил в кабинет.

Медленно и тщательно выговаривая каждое слово, врач поинтересовался, действительно ли она представляет в данный момент семью Сусанны Ли, как та заявила только что?

– Я мать мальчика, который… с которым дружит Сусанна.

Доктор помолчал, перебирая карандаши.

– Надо так понимать, что вы согласны представлять в таком случае интересы вашего сына и этой молодой девушки?

Ева была согласна.

– Я не знаю, огорчит это вас или обрадует, но девушка беременна.

– Девушка не может быть беременна, – Ева в отчаянии взмахнула рукой.

– В медицине случаются подобные случаи. Молодые люди сейчас при всей своей инфантильности иногда впадают в две крайности. Они либо наплевательски относятся к своему здоровью и жизни вообще, либо маниакально предохраняются от любой условной угрозы. Ваш сын мог заниматься с этой девушкой петтингом. При определенном стечении обстоятельств и степени обнаженности девушки сперма могла попасть на половые органы и проникнуть внутрь.

– Минуточку, подождите. Начнем сначала. Вы хотите мне сказать, что осмотрели Сусанну Ли и она девственница?!

– Я про это и говорю. Ничего страшного. В момент родов произойдет разрыв…

– И что, она могла забеременеть, не вступая в половые отношения? – перебила Ева.

– Сочувствую вашему сыну, но это так. Некоторые подростки и молодые люди идут на подобного рода секс, не доверяя никаким средствам предохранения от половых инфекций. Конечно, они не могут предугадать подобных последствий, но такие случаи действительно крайне редки. Если ваша семья решит оставить ребенка, то я бы посоветовал помощь психиатра, поскольку… – доктор заглянул в бумаги, – поскольку Сусанна Ли крайне возбуждена и имеет предубеждение к определенному полу ребенка. Мне показалось, что она категорически против девочки. Я могу поинтересоваться, сколько лет вашему сыну?

– Можете, – прошептала Ева. – Я тоже как-то поинтересовалась, сколько ему лет. Можно не отвечать?

– Я только хотел узнать, имеет ли ваш сын права совершеннолетнего. Если у вас нет вопросов, произведите по этому чеку оплату у секретаря. Результаты анализов крови, мочи, мазков и теста на беременность можете забрать. Если, конечно, девочка не останется наблюдаться в нашем санатории и не будет рожать здесь. Я уже говорил ей: очень узкий таз.

В коридоре Еву ожидал представитель власти, как он сам выразился. Показав документы, он пропел на совершенно непонятном языке:

– Пожалюйста-а-а, пройдите-э-э с нами.

Зайдя в комнату Евы после обеда, Далила наткнулась на раскрытый чемодан.

– Мы уезжаем, – Ева, нервничая, собирала вещи. – Мы втроем уезжаем, потому что Сусанна Ли беременна.

– Ого! – Далила села.

– В коридоре медицинского центра ко мне подошел представитель власти, вежливо пригласил в местное отделение контрразведки, представь только, на русском языке – ни одной надписи! Я даже толком не поняла, может быть, меня привозили в какой-нибудь научно-исследовательский центр или библиотеку!

– Тебя высылают из Латвии?

– Не так. Но почти. Чтобы остаться здесь вместе с сыном и его женой, как мне было сказано, я должна написать прошение и попросить убежища по факту преследования представителями власти России. Мне даже предложили работу, ты только подумай! При одном условии: выучить язык.

– Да как это понимать? Ты же сказала, что сейчас в отпуске, а получается, что на тебя объявлен розыск! Так выпихивать можно только людей в розыске.

– В розыск объявлена Сусанна Ли. Я прохожу как лицо заинтересованное и чинящее препятствия розыску.

– И что ты обещала?

– В двадцать четыре часа покинуть Латвию вместе с Сусанной Ли.

– А может быть, – простонала Далила, – детишки как-нибудь устроятся сами?

– Я уезжаю не из-за них. Я отвезу анализы Сусанны. Я обещала Хрустову, что уговорю ее сделать анализы. Вот они и сделаны. И это не все. Неизвестно, что предпримет Корневич, узнав из анализов, что Сусанна Ли беременна. Я должна сделать так, чтобы она ему не досталась.

– Ты настолько уверена в собственной правоте? Ты точно знаешь, что происходит? Почему она ни в коем случае не должна ему достаться?

– Потому что беременная женщина должна делать только то, что хочет! – повысила голос Ева, подошла к Далиле и подняла ее голову за подбородок: – Мне странно слышать такие высказывания от тебя.

– Я просто не хочу, чтобы ты уезжала, – повинилась Далила.

– Если тебе здесь осточертело сидеть, поехали вместе!

– Ну да, как же. Приехать в Москву как раз в тот момент, когда Корневич опять будет охотиться за Сусанной Ли, а ты ее – прятать? Мы еще не отдохнули. Детям здесь нравится. Няня – просто находка.

– Тогда давай прощаться, – Ева дергает на себя за руки Далилу и крепко обнимает.

– Ты так и не посмотрела море в полнолуние, – шепчет Далила в темные волосы Евы.

Москва встретила холодным дождем, гололедицей и мимозой у каждого выхода из метро.

– Это уже исуня или еще нет? – спросила Ева, показывая на яркие желтые шарики.

– Исуня, она здесь, – Илия приложил руку к сердцу. – Она в тебе. Когда проявится, сразу почувствуешь. Нам нужно уехать быстрей.

– А мои вещи? – повысила голос Сусанна. Ева и Илия наблюдали в зеркальце, как девушка встает на заднем сиденье и потягивается. – Я без своего золота и стеклянного шара никуда не поеду.

– Что это еще такое? – спрашивает Ева у Илии. Тот пожимает плечами.

– Я не поеду ни в какие горы, пока мне не отдадут мое золото и стеклянный шар.

– Какие горы? – повышает голос Ева.

– Мы поедем ко мне на родину, – Илия отворачивается, смотрит в окно, и Еве не удается поймать его глаза.

– Это новость. А где твоя родина?

– Я тебе уже говорил. Я из горного Таджикистана.

– Тебя же забрали ребенком! Тебя продали Хамиду-Паше в публичный дом! К кому ты поедешь в горы?! – Ева сама удивилась, когда вдруг посмотрела на свои руки, а руки тряслись.

– К матери, – просто ответил Илия. – К женщине, которая меня родила. Другого выхода нет. Нет на земле места, где еще мы можем спрятаться.

– Я поеду с вами! – никак не успокоится Ева.

– Я не бросаю тебя, – мальчик поворачивается к ней и смотрит, не мигая, – я только прячу Сусанну Ли.

– Я больше не могу слышать это имя, – шепчет Ева, провалившись в черноту его глаз, – я устала от невероятного бреда, от ее невинной беременности, от ее капризов и хамства, от ее рвоты, неужели она еще и тебя заберет?

– Иди к Корневичу и потребуй мою сумку, – заявляет Су. – Не вздумай отдавать анализы, пока он не отдаст мою сумку. Из сумки мне нужен только шар. Он стеклянный, внутри стоит замок и идет снег. А золото отбирай как хочешь, но без клише я не уеду.

Ева стискивает зубы, чтобы не сказать лишнего, и резко рвет машину с места.

Вечером она выходит на электронную связь с Корневичем.

В сумраке его квартиры пахнет удушающе-сладко: на небольшом антикварном столике у окна тлеет в глиняной тарелке палочка сандала.

– Вы принесли, что я просила? – спрашивает Ева у дверей в коридоре.

– Проходите. Ничего не надо было нести. Все здесь. Проходите же.

– Можно осмотреться? – спрашивает Ева, сбрасывая куртку с плеч на пол. И Корневич некоторое время удивленно раздумывает: кому? Кто должен был стоять сзади и подхватить?

– Пожалуйста. Только в спальне неубрано.

– Обожаю разглядывать неубранные спальни категорических холостяков.

– Ничего интересного, – Корневич наконец решился, поднял куртку и повесил ее на вешалку, невольно вдохнув запах женщины.

Ева застывает в дверях спальни. На тумбочке у кровати чуть светится ночник, а возле него плавают в стеклянном шаре хлопья искусственного снега вокруг замка из крошечных ракушек.

– У меня есть семга! – кричит Корневич из кухни. – Где хотите чай пить?

– Люблю пить чай в кухне, – подходит к нему Ева.

– Учитывая ваши профессиональные навыки, позволю себе предложить вам все сделать самой. Вот чайник, там заварка.

Ева удивлена, Корневич объясняет необходимость подобной предосторожности при наличии сейчас у служб самых разнообразных химических средств – от микстуры для откровенности до уникальных ядов.

– Я вас не боюсь, – говорит Ева, – а чай заварю по праву женщины на кухне.

– Что я слышу? – ерничает Корневич, с удовольствием наблюдая ее сзади. – Вы пришли ко мне на деловую встречу, осмотрели спальню и завариваете чай, потому что вы – женщина? Кстати, насчет ядов. Моего друга женщина отравила, имея яд в медальоне на шее. Окунула пару раз в стакан с соком или кофе – и все.

– Странная халатность для отстрельщика Хрустова, да? – спрашивает Ева, не поворачиваясь. – Учитывая то, что яд имел необычайно сильный и резкий запах. Я люблю горькие духи, а вы?

Корневич обескураженно смеется.

– Да, я забыл, – говорит он, отслеживая, как Ева облизывает пальцы после нарезания рыбы, – вы же тогда были рядом. Дружите с этой истребительницей? Что она вам обещала в аэропорту? Двадцать миллионов и целый взвод молодых военных? Она любит военных.

– А масло сливочное есть? – спрашивает Ева.

– В холодильнике. Там еще есть коробка конфет, если вы действительно мне доверяете и завариваете чай только потому, что женщина.

– Ладно. Давайте к делу, – Ева села. – Игрушку я видела у вашей кровати, а как насчет клише?

– Пожалуйста, – Корневич достает из кармана тяжелый золотой кубик и кладет его на стол. – Отдайте ей ее клише. Сами понимаете, подарить вам как доказательство настоящее клише я не мог, поэтому пластины переплавлены.

Ева берет в руки куб, придирчиво осматривает, словно ищет в совершенно гладких гранях залетевшие на огонек золота заблудившиеся судьбы. Идет в коридор, опускает кубик в карман куртки, достает из сумки на полу бумаги и коробочку.

– Анализы в виде результатов исследований, но кровь я уговорила ее сдать сегодня. Пробирка в специальной упаковке. Чтобы вы не сомневались, что это ее кровь, можете сравнить с записями анализа двухдневной давности в медицинском центре. Не знаю, что вы ищете, но мой знакомый фактурщик-гематолог сказал, что это совершенно обычная кровь. Никаких отклонений от нормы, ничего странного.

– Она беременна? – шепотом спрашивает Корневич, прочитав заключение.

– Так написано, – пожимает плечами Ева.

– Вы понимаете, что это значит? – спрашивает Корневич, и Ева замечает огонь безумия в его округлившихся глазах.

– Конечно, понимаю. Трудные роды, пеленки, кормления, и все это на шею мне и моему сыну, которого она… или он сам? Не знаю как, но они нашли друг друга!

– Перестаньте молоть ерунду! – приказным тоном выговаривает Корневич. – Вам сказать, кого вы собираетесь пеленать? Вы что, хотите остаток жизни прожить в кошмаре? Вашу внученьку назовут Верой, к шестнадцати годам она забеременеет и родит правнучку Сусанну, и это, заметьте, при том, что сама Сусанна начнет в какой-то момент уменьшаться! Она будет бегать у ваших ног и читать Бодлера на французском! – Корневич встал, поднял руки вверх, призывая в свидетели небо, если только небо слышало его через несколько перегородок верхних этажей.

– Я съем еще один бутерброд с рыбой, можно? – Ева спокойно прошла мимо него и села за стол. Медленно жуя, она смотрела, как Корневич выдохнул и сел напротив. – Я понимаю ваш азарт, но принять тот вариант жизни, который хотите устроить вы, не могу.

– Да поймите же! Наука сейчас настолько шагнула вперед, что это даже нельзя рекламировать! Если по каким-то причинам эти две дамочки обладают необычайными возможностями регенерирования, это можно использовать при воссоздании определенных особей!

– Определенных – это как-то отобранных? – Ева спокойна, Корневича трясет. – И как вы намереваетесь этих особей воссоздавать?

– Элементарно! После соответствующих исследований мы добьемся, чтобы рождался запрограммированный человек! Либо же, не улыбайтесь, либо сумеем путем проникновения в яйцеклетку воссоздавать определенного, уже живущего человека, продлевая тем самым срок его жизни! Человечество перестанет употреблять слово «смерть»! Он будет говорить: я второй раз родился, третий раз родился! Потому что смерти не будет, будут только новые рождения!

– Как странно это слышать от вас, – улыбнулась Ева, – уж вам-то не знать, что смерти нет! Что касается меня, я просто хочу прожить мне назначенное, не больше и не меньше. Опять переживать детство, помня то, что было со мной двадцать, тридцать, сто лет назад, ну уж нет!

– А я хочу назначать себе сроки сам! – стучит по столу ухоженная ладонь. Ева смотрит на удлиненные ногти и красивые пальцы породистой руки.

– Спасибо за чай, очень вкусная рыба. Мне пора.

– Ничего больше не спросите? Не хотите узнать, зачем я все это сделал?

– Я и так приблизительно знаю, – Ева снимает с вешалки куртку. – Воспитание, тщеславие, образование дали вам возможность мечтать. О чем мечтает мужчина? О господстве. Кому-то хватает господства над женой и детьми, кому-то нужен еще трон, автомобиль, самолет, лошадь или собака с кошкой. Но это ведь убогенькие, да? Без воображения и размаха. Вам нужен был весь мир. Вы решили, что сможете его выстроить сами, ведь вам жить должно вечно, убить вас нельзя, кому еще быть властителем мира? Не скажу, что ваши фантазии несовершенны, и в предвидении вам не откажешь: вы начали перестройку с разрушения границ путем объединения валют. Столетия через три мир, вероятно, приобретет означенные вами очертания, но мне это уже будет не интересно. Уважьте мое любопытство, скажите убогенькой, как вы вышли из положения сегодня? Судя по переплавленным клише, вы больше не печатаете, но как собирается Америка справиться с завалом уже напечатанных русских долларов?

– Ну, это-то вообще просто, – Корневич грустно и снисходительно улыбнулся. – Год назад мы провели совещание по этому поводу. Их обменяют. Их уже обменивают на купюры нового образца. Правда, американцам придется попотеть, в момент обмена старых на новые уничтожить все залетные, номера и серии которых не выпускались, либо просто сжечь то количество, которое так и не было обеспечено. Услуга за услугу. Отдайте мне расписку, которую я написал Вере Царевой.

– Я думала, вы забудете, – улыбается Ева, протягивая ему лист из тетрадки в косую линейку.

– Отдайте мне Сусанну Ли, не устраивайте из своей жизни кошмар.

– Это уж как она захочет. Пока еще она хочет играть в прятки.

– И вы будете закрывать ее собой? Смешно, Ева Николаевна.

– Я не отдам вам беременную женщину, если она просит у меня защиты.

Ева провожала Илию и Сусанну. На вокзале горели фонари, людей было мало, слежка не пряталась, у киоска с газетами в открытую курила парочка в штатском. Но Илия сказал, что он берет все на себя. Ева смотрела на мальчика и заметила, что ей приходится задирать голову вверх. Он подрос! Несколько курчавых волосков – пухом на вздернутом подбородке, миндалевидный разрез глаз в густых ресницах, точеный нос и изящно очерченный рот, лихорадочный румянец на скулах, черные непокрытые волосы.

– Ты у меня красавец, – шепчет Ева, припав щекой к груди, где толчками бьется его загадочное сердце.

– Ты тоже у меня красавица, мамочка, – Илия целует ее висок и отстраняет. – Только глупая.

Она поворачиваются на шум. На перроне танцует Сусанна Ли, размахивая руками.

– Бу-у-удут! – то ли поет, то ли кричит она. – Меня искать в погонах! Даже-э-э-э друзья забудут имя! Двери-и-и! Приличные закроют!

– Почему я глупая? Чего я не знаю, что знаешь про нее ты, скажи!

– Ты знаешь и видишь все, что знаю и вижу я. Только ты не так анализируешь. Все же очевидно!

– Когда я тебя увижу? – Ева нервничает: подали поезд.

– Когда захочешь, – Илия надевает рюкзак.

– Ты позовешь меня на помощь?!

– Конечно. Я позову тебя на помощь сразу.

– Как ты позовешь? Как мне узнать, что ты зовешь? В этих твоих горах нет почты, нет телефона!

– Я пришлю тебе голубя.

– Прекрати, – Ева не пускает Илию в вагон, – ну какого еще голубя?!

– Белого. Белого-белого…

– Перестань нервничать, – успокаивала ее Далила в июне. – Ничего с ними не случится, взрослые дети когда-нибудь уходят из дома, это закон. Еще они не любят писать письма. Просто слушай свое сердце.

В июне Кошмар уже не сомневался, что двое его агентов, отправленные в Дардар, погибли либо, как это было принято в тех местах, стали рабами на игле.

В июле Ева согласилась стать тайным агентом Отдела внутренних расследований, оговорив время отпуска по уходу за детьми. Она пообещала официально выйти на работу не позже января. Оторопевший Кошмар, отследив, как женщина перед ним отсчитывает девять пальцев, складывая их перед его носом, поинтересовался, имел ли последствия тот самый внезапный секс, который они обсуждали в марте?

– Имел, – заявила Ева, с удовольствием наблюдая, как он достает платок и вытирает лоб. – Я точно поняла, что не люблю этого человека, поздравьте меня.

– Поздравляю. Это все?

– Все. Он ведь отпущен на свободу, да?

– Подписка о невыезде. Недостаточно улик.

– Все как по нотам.

В августе ее два раза вызывали на задания, а вообще лето прошло в странном затишье. Если бы не дети, Ева бы потерялась во времени. Она стала равнодушна ко всему. Прогуливая детей по пляжу, наблюдая, как едят они мороженое, выбивают брызги из волны, кричат или смеются, она поняла, что только рядом с ними ощущает пульс и сердцебиение, она поняла, насколько эти человечки ей нужны, чтобы выжить. Она бы и не выжила без них, потому что страшно обеспокоенная Далила про себя уже поставила диагноз, умоляла, кричала, плакала, но Ева отказывалась от таблеток.

– Не будет у меня никаких попыток суицида, не смеши, – отмахивалась Ева. Но в одиночестве задумывалась, потому что еще никогда она не была так равнодушна ко всему, что ее окружало.

– Ты хочешь жить? – спрашивала она Далилу. – А как ты этого хочешь? Ну не плачь, что я такого сказала?!

В сентябре детей определили в частный детский сад на четыре дня в неделю, Далила отказалась от лекций, чтобы не оставлять Еву одну. Ева послушно раскрывала книгу и сидела над первой страницей по два часа.

– Почему я не могу это понять? – спрашивала она, разбудив Далилу в четыре утра, и Далила с сожалением вспоминала о временах ее беспробудного сна.

В сентябре Ева решилась на обыск. Она открыла двери комнаты Илии и профессионально обыскала ее. Два дня ушло на анализ непонятных вещей, записей и прослушивание всех пленок. Музыка. К концу вторых суток у нее остались неразгаданными несколько листков с записями, рисунки и кусочек кожи с выдавленным на нем старинным гербом. Ева легла на кровать Илии, медленно перечитала все еще раз.

«…Гарун все-таки решил преподнести Карлу ключи от Гроба Господня. Он меня не слушал, у него появилась женщина, наши прогулки по Багдаду переодетыми в нищих его больше не привлекают, он слушает сказки. Я предложил подарить Карлу еще и слона, Гарун шутки не понял и совершенно серьезно отбирает слона.

Слона перегоняют в Ерусалим.

…женщина Гаруна сегодня показала мне лицо. Это она. Я пошел к звездочету, мы все посчитали. Звездочет боится, но женщина ведет себя правильно. Гарун не отрубит ей голову, пока сказка не кончится, – выдумка, достойная мужского ума. Звездочет делит время пришествия Женщины на отрезки в 795 лет, я с ним спорил, но он стар и упрям, к тому же страдает одышкой. Если считать, что в первое свое пришествие Женщина родила Сына, то зачем она приходила потом? Как же мучительна невозможность узнать все и присутствовать при всем!

Гарун напомнил, что я не из династии Аббасидов. Не имею права насмешничать. А что я могу поделать, если отца Карла звали Пипином? Он перейдет Альпы и разобьет сильнейших лонгобардов, но все равно его папа – Пипин.

…она позировала Караваджо. Это ее лучший портрет. «Лютнист». Караваджо тогда не знал, что она девушка, переодетая юношей, или это я не знал, что она всепола? Караваджо хотел рисовать с нее «Смерть Девы Марии», она испугалась. Я смеялся над перевертышами судьбы. Она все помнит? Как-то я спросил, каково это – так и не суметь похоронить казненного при тебе сына?

Караваджо испытывает судьбу, он уже сделал с нее «Вакха», теперь ставит полотно для «Амура-победителя». Почему она не уходит? Почему она согласилась оставить будущему свое лицо?

…смотрю его картины. Триста лет прошло. Краски истлевают, я говорил тогда, что желток подходит не каждый. Если бы Караваджо не прятался на Мальте, если бы не крестоносцы… Сохранились бы ее лица на полотнах? С Мальтийским орденом тоже есть одна загвоздка. Куда они запрятали сундук Кугула? Самые большие рубины и изумруды в мире.

…пытался вычислить ее гороскоп. Раньше человека можно было найти, только странствуя, теперь – почти невозможно. Она прячется. Если Далила прочтет мои записи, вызовет психушку или нет? Она роется в моем столе и отслеживает звонки.

Если я ее увижу, я ее узнаю? А она? Узнает она меня?

…не узнала».

Если бы в ноябре не приехал Хрустов, Ева бы точно повредилась рассудком.

Хрустов, ни слова не говоря, потеснил открывшую дверь Далилу, прошел в ванную и спокойно снял с себя вещи. Начал он с куртки и ботинок, закончил трусами. Не закрывая двери, сел в пустую ванну и включил краны.

– Спинку потереть? – не выдержала этого спектакля Далила.

– Потри, – подумал и ответил Хрустов.

– Что у тебя случилось? – подошла Ева.

– Соль, – сказал Хрустов. – Соль не отмывается, – он выставил перед собой руки и внимательно осмотрел их.

– Двух свихнувшихся я не потяну! – протестующе закричала Далила.

– Я просто моюсь. Я с самолета, я могу помыться?

У Евы впервые за последние месяцы загорелся огонек в глазах, хотя детей рядом не было. Она собрала вещи Хрустова с пола, принесла ему в ванну чай.

– Рассказывай, – потребовала она, когда цветная пена достала лежащему Хрустову до подбородка.

– Нечего рассказывать. У меня крупные неприятности, но, когда я начинаю про них рассказывать, меня не понимают. Нет такого человека, который бы меня понял.

Ева принесла махровую простыню, укрыла ею Хрустова, когда он встал, весь в пене, довела до кровати, уложила, подсунула под спину две подушки, принесла вино и яблоко, села рядом:

– Говори, или я тебя убью! Где Вера?

– Ее больше нет, – сразу ответил Хрустов.

– Это и есть твои неприятности?

– Ну что ты, это произошло само собой, была – и нету! Вот соль не отмывается, – он дернулся, словно кто-то холодными пальцами провел по спине. – Я улетел сразу же. Почти. У меня остров, если ты еще не знаешь, уже все знают. Хороший такой остров, там даже люди живут, я всё думал, они – мои? И получается теперь, что я не могу там жить.

– Почему?

– Потому что, – нехотя объяснил Хрустов, – я вообще не могу жить возле соленой воды. Я не могу видеть море или песок. У меня сразу же начинается чесотка. Меня щекочут изнутри мертвецы. И, главное, я не понимаю, куда она делась? Су рядом не было, она что, растворилась? Море забрало? – Хрустов посмотрел перед собой невидящими глазами и удивленно пожал плечами. – Море – страшная вещь, скажу я вам, девочки. Забирает все подряд. Хорошо, если выпустит ее лет через двести Афродитой. Я уже думал… Я думал о смерти, которой как бы и нет… если успеешь спрятаться, – уточнил он. – Кем я буду через двести лет? Надо привыкать к соленой воде, надо… А то она выйдет, а меня не будет рядом…

– Это все? – спросила Ева. – Это все твои неприятности?

– Все.

– Убирайся! – Она сдернула простыню. – Не можешь находиться у моря, не находись! Убирайся отсюда, только твоих мертвецов и не хватало. Ты мне нравился, потому что никогда не доставлял неприятностей! Мне было спокойно рядом с тобой. Убирайся!

– Ерунда какая! – не соглашался Хрустов. – Как это я не доставлял непрятности, когда я должен был тебя убить! И если бы ты меня не изнасиловала тогда…

– Чепуха! Это не неприятности. Это так, легкая опасная эротика. Уходи.

– Я изменил тебе с твоей лучшей подругой, – напомнил Хрустов.

– Это она изменила мне с тобой!

– Вера сидела у моря, играла, а потом осталась только кучка одежды. Получается, что она растворилась.

– Ну и что? – тащит его за руку с кровати Ева. – Знаешь, кто такой Гарун?

– Знаю, оставь меня, я знаю. Это калиф такой из сказки, или просто давно жил. Гарун аль Рашид. Кажется, это ему Шехерезада рассказывала свои истории, чтобы он не отрубил ей голову. Правильный ответ? Тогда пусти, я заслужил право немножко полежать.

– Мой сын Илия ходил с ним ночами по Багдаду, они переодевались в нищих, вот это я понимаю – неприятности, а ты говоришь – растворилась!

– У вас неправильный сеанс психотерапии, – присоединяется Далила. – Не надо перечислять друг другу подробности маниакального бреда.

– Я хочу есть, – заявляет Хрустов. – Я перестал чесаться, спасибо тебе, – это Еве. – Я хочу тебя, женщина, – это Далиле. – Тебя я тоже хочу, но боюсь от тебя умереть, – это Еве, – поэтому выйди на кухню, пожалуйста, приготовь что-нибудь, мы быстро. Слышите? Стучат. Войдите!

Женщины замирают, потом Ева на цыпочках подходит к окну и дергает занавеску в сторону. С той стороны стекла в окошко стучит клювом голубь. Сопротивляясь накатывающему ветру, он иногда взмахивает крыльями, стараясь задержаться у окна, и крылья тогда тоже стучат по стеклу, но звук не такой четкий.

Он белый и похож на кусочек оторвавшегося паруса, прилепившегося к стеклу.

Вечером того же дня Ева улетела в Ленинабад.

Два дня ушли на поиски пропавших агентов и попытки выяснить по справочной место проживания человека – родственника матери Илии. Еве помогал прикрепленный к ней для ознакомления молодой сотрудник милиции, он успешно переводил все, что Еве говорили вдруг напрочь позабывшие русский язык таджички в почтовых отделениях и на вокзалах. Они объездили небольшие поселки вдоль реки, добрались до Исфары, но все Каримовы оказывались просто однофамильцами. К концу вторых суток Ева скорее чутьем, чем просто по логике событий поняла, что ее осторожно прогуливают туда-сюда, чтобы не скучала. Она отделалась от сопровождающего и ночью купила место в самолете контрабандистов. Мужчина и две женщины, летевшие с нею, были с оружием. Присмотревшись к женщинам, Ева поняла, как нужно одеться, чтобы не привлекать внимания. Через полтора часа на рассвете они приземлились в пустынном месте. До ближайшего города – Ура-Тюбе – восемь километров. Одна из женщин на прощание согласилась поменять свои вполне крепкие облегающие брюки, вышитую длинную безрукавку и пятнистое платье на кожаные брюки и куртку Евы. Напоследок она протянула Еве платок и отказалась от трикотажной шапочки. Рюкзак на платье смотрелся смешно, но платок закрывал голову и плечи и при необходимости – половину лица.

Из Ура-Тюбе до Шахристана она ехала на автобусе, потом на арбе. В автобусе удалось выспаться, закутавшись в платок, на арбе она полдороги тряслась, а полдороги шла рядом, дразня осла.

В Шахристане Ева выбрала самую дорогую чайхану, осмотрела ковры и посуду, кольца на руках у жены чайханщика и решилась. Она рассказала толстому испуганному человечку, что ищет сына, попросила показать ей, где могут жить Каримовы, имеющие родственников у Туркестанского хребта.

– Скажи город, – чайханщик пересчитывал деньги, которые она достала из-за пазухи.

– Айни.

– Будут тебе Каримовы из Айни. Приходи вечером.

Вечером ее ждали два старика и крепкий молодой парень, забывавший закрывать рот, когда чему-то удивлялся или радовался.

Старики знали одну семью Каримовых, к которым вдруг приехал давно потерянный сын. Красавец, но немного больной.

– Чем он болен? – спросила Ева.

– Ай, чем болен? Бледный, грустный и еще с женой, будешь тут больной. Жена-то русская. Готовить не умеет, прясть не умеет, чесать шерсть не умеет. Скажи, здоровый мужчина возьмет такую женщину в жены? Вот тебя, – старик вдруг пощупал руку Евы и уважительно кивнул, обнаружив крепкие бицепсы, – я возьму в жены моему сыну и без калыма, хоть ты и русская.

Сын старика обрадовался.

До гор она доехала на грузовике, по дороге застряли, Ева села за руль, шофер подкладывал камни под колеса. К концу пути – еще одно предложение пойти в жены.

До Айни осталось совсем ничего, когда Ева обнаружила, что ее трясет. Она заболела.

В маленькой больнице в Айни она спала счастливая, в радостном высокотемпературном бреду фантастических сновидений. Через два дня, еще пошатывающаяся и плохо соображающая, стояла у дверей больницы и смотрела на женщину, которая держала лошадь под уздцы.

– Садись, – сказала женщина и кивнула назад, на телегу.

– У меня нет денег, – Ева развела руками. Ее карманы после больницы оказались совершенно пустыми. Спасибо Далиле, уговорила надеть два кольца и золотую цепочку. Это медики Айни не тронули. Это, как ей объяснили потом, они снимают только после смерти. Спасибо Хрустову, что отговорил брать оружие. Из больницы она бы не вышла. Спасибо полковнику Кошмару, он отобрал удостоверение и умолял ее полагаться только на свои силы и интуицию. После исчезновения агентов он не мог себе простить, что послал их официально, с документами и запросами.

– Садись.

Ева пожимает плечами и забирается в телегу. Женщина подходит, укрывает ее куском брезента. Под брезентом тепло, пахнет сухими цветами сено, Ева задремала. Брезент откинула совсем другая женщина. Она что-то сказала на непонятном языке.

– Ты ее искала, – перевела та, что привезла Еву.

– Я искала женщину по имени Айника.

– Айника, – сказала женщина, показав себе на грудь пальцем.

Ева садится и внимательно осматривает ее. Не старая. Не молодая. Не несчастная. Не счастливая. Никакая.

– Вы мать Илии? Илия, мальчик…

– Илия, – кивает женщина и опять показывает на себя пальцем.

Еву ведут в дом.

– Эй, русская! – кричит из угла старик. – Иди сюда, русская. Илия ушел давно. Дней тридцать. В кишлак ушел, потому что приехали чужие люди. Говорили, что он увез чужую жену.

– Русские? – спрашивает Ева.

– Нет. Шакалы, – объясняет старик. – Я бумагу читал. Там написано, что его жена несовершеннолетняя. Но они не стали такое мне говорить. Такое кому скажи – смеяться будут. У нас в жены берут и в двенадцать. Сказали про чужую жену. Шакалы. Теперь мать его, Айника, рада. Она рада, что ты приехала. Она думает, что ты его вернешь и она опять сможет его продать. Она жадная очень.

– Кому она хочет его продать? – Ева села на пол возле старика, тот налил в крошечную пиалку чай и протянул ей.

– Кому нужен будет, тому и продаст.

– Где этот кишлак?

– За рекой. Я тебе ночью лодку дам и мальчика дам, он покажет, куда плыть. Айнике ничего не давай, дай мне.

Ева снимает с пальца кольцо.

Ночью на прощание старик протягивает Еве бумажку.

– Если попадешься Кровнику, покажи это. Тут написано, что у тебя желтуха.

Ева кивает, ничего не спрашивая.

На той стороне реки мальчик протянул Еве компас и показал грязным ногтем направление. Рассвет подкрался незаметно, Ева решила поспать. Она осмотрелась, выбрала камень покрупнее и легла возле него. Проснулась от того, что на нее что-то упало. Она открыла глаза и замерла: на нее набросили сеть. Из-за камня, яростно споря, вышли двое мужчин в тюбетейках. Ева села, стараясь не запутаться окончательно, обняла колени руками и ждала. Мужчины подошли ближе, поставили ее на ноги и опять заспорили. Они замолчали, как по команде, услышав автомобильный гудок. Ева повернулась. Джип, честное слово – джип!

– Эй, чучмеки! – крикнул из машины желтоволосый парень. – Ну сколько можно вас учить? Не трогать донора! Пальцем не касаться!

У Евы потемнело в глазах.

– Не могут пропустить женщину, – объяснял он в машине, куда Еву посадили, так и не сняв сеть.

– Мы едем к Кровнику? – наугад спросила Ева.

– А я думал, что ты немая! – обрадовался парень. – Не плачешь, не кричишь!

У Евы в рюкзаке осталась упаковка сильнодействующего наркотика с надписью «Алахол», медики на нее не позарились, а то пришлось бы перерыть всю больницу. В лямке рюкзака зашиты две пластинки, острые как бритвы, еще ее тело, не успевшее оправиться от высокой температуры, вот и весь боевой арсенал. До шофера рукой подать, даже если свернуть ему шею, местность открытая, она успеет остановить машину, врезаться не во что. А потом? Ева расслабилась.

Впереди показались странные строения – полукрепость-полузамок из грубо обработанного камня, вокруг загона со стадом овец – разноцветные кибитки. Парень помог выйти, осторожно освободил женщину от сети, снял платок. К ним подтянулась кучка мужчин. Они стояли полукругом и молчали.

– А вы думали! – подмигнул Еве шофер. – Экземпляр что надо!

В кибитке он присел и помог Еве снять ботинки.

– Ты вот что, ты должна раздеться наголо. Не подумай чего плохого, тебя осмотрит врач. И кровь надо сдать из пальца. Не беспокойся, все стерильно!

Ева, не говоря ни слова, стащила через голову платье тяжелого шелка, сняла брюки. Парень не уходил, смотрел, а когда женщина сняла трусики, вдруг обеспокоился:

– Ты тут посиди. Не выходи, смотри, а то попортят тебя. Посиди, я сейчас.

Почти сразу же полог открылся, вошел толстяк в европейской одежде, из кармана жилетки – струйка золотой цепочки. Он осмотрел Еву, поворачивая. Холодные пальцы на плечах. Прибежал, запыхавшись, русский шофер, вошел первым, открыл полог пошире.

Вошел огромный мужчина с выбритой головой. Он вытирал пальцы об отвороты халата, потом рукавом вытер рот. Обошел Еву. Взял ее вещи, осмотрел их, вытряхнул на ковер рюкзак. Развернул справку, хмыкнул.

– Подумай только, знают ведь, что у меня новейшая лаборатория, а все подсовывают справки! То желтуха, то СПИД! Ладно. Укрой женщину, простудится.

И вышел.

Доктор тоже ушел, шофер суетливо закрыл Еву огромным шерстяным платком.

– Что ему надо от меня? – решилась Ева на вопрос.

– Не бойся, останешься жива. Что он, дурак, выкачивать тебя? Побудешь немного коровкой, подоят тебя. Это лучше, чем сразу все, правильно? – Он хихикнул. – А там, смотришь, и на тебя купец найдется. Гостей много приезжает. А мне причитается процент, великолепная ты моя. Какую кровь имеешь, знаешь?

– Первая группа резус отрицательный.

– Е-мое! – парень метнулся к пологу.

Минут через пять вошли две девушки с закрытыми до глаз лицами, поклонились, положили у ее ног одежду. Помогли надеть шаровары, длинную тонкую рубаху, потом платье. На ноги – войлочные закрытые туфли с задранными носами. На плечи накинули ее платок, показали, чтобы закрыла лицо, и вывели наружу.

Ее привели за высокую стену. Осмотревшись, она отметила спутниковую антенну на крыше башни и немецкий фургон спецлаборатории, стоящий у ворот. Номера – иностранные.

Здоровяк с выбритой головой сидел на ковре перед столиком на низких ножках. Приветливый жест-приглашение и цепкий изучающий взгляд.

Ева села напротив него, посмотрела на вазу с фруктами. Мужчина взял кисть чуть подсохшего винограда, протянул ей. Она поблагодарила кивком и удивилась тяжести желтоватых ягод.

– Кто ты и куда идешь?

– Я Ева. Иду в кишлак пастухов. Мне нужен пастух Итус. Я ищу сына.

Поклонившись, вошла девушка. Она кольнула палец Евы и профессионально выкачала немного крови. Зажала мокрой ваткой укол, загнула палец, подняв только на миг бездонные глаза, черные как ночь.

– Я Тайхан, я собираю кровь. Тебе рассказывали про меня? – спросил здоровяк.

Ева отрицательно покачала головой.

– Ты поможешь мне, а я тебе. У меня умирает жена, у нее редкая кровь. Тебе нужна машина, чтобы доехать до кишлака пастухов. И чтобы вернуться оттуда. Иначе ты просто не дойдешь. Сеть – шу-у-ух, и все. Мои ловцы везде, потому что я хорошо плачу.

Заглянула девушка, что брала анализ, кивнула и исчезла.

– Чем ты занимаешься, когда не ищешь сына? – спросил Тайхан, протягивая Еве пиалу с чаем. – Что ты умеешь делать?

– Я хорошо стреляю.

Сначала засмеялся большой живот, он затрясся, потом начали подрагивать плечи, потом смех дошел до круглого лица, рот Тайхана открылся, и громовые раскаты всколыхнули воздух. Ева спокойно ела виноград.

– Я даю тебе машину, – успокоившись, Тайхан вытер глаза, – ты едешь в кишлак, потом возвращаешься ко мне. Поживешь несколько дней, ей нужно много крови. Врач говорит, спасет только переливание. Я тебя кормить буду, поить, а если ты попадешь в мою пулю хоть раз, сделаю царицей.

– Что с твоей женой?

– Выкидыш. Кровит уже вторую неделю. Умирает. У нее первая группа и резус отрицательный. Нет у меня в хранилище такой крови. Всякая есть, а такой нет! А тебя, видно, бог послал. Сейчас дашь триста, когда вернешься – триста. Ты видишь, я тебя берегу.

– Двести, – покачала Ева головой.

– Двести пятьдесят!

На том и сошлись.

– Где твоя пуля? – спрашивает Ева, вставая.

Тайхан хохочет.

Она смотрит в бинокль на мишень. Осматривает оружие. «Браунинг» старого образца. Уходит от прицелившегося Тайхана в сторону. Тайхан кричит, к нему подбегают двое и закрывают собой со стороны Евы. Тайхан вскинул руку, Ева подняла свою. Она среагировала на щелчок, нажала на курок. Тайхан посмотрел в бинокль. Мишень стояла нетронутой. Он не понял.

– Эй! – крикнул Еве. – Где твоя пуля?

– А твоя?! – крикнула Ева, скучая.

Тайхан вскинул руку, Ева опять успела за щелчком его оружия.

В этот раз в бинокль было видно, что полотно мишени порезано, как будто от восьмерки к краю провели тупым ножом.

Медленно наливается кровью лицо Тайхана. Ева вздыхает с облегчением: дошло. Он кричит и топает ногой, десятка два человек бросаются к мишени, разбредаются от нее, постепенно увеличивая пространство условного круга, кто-то становится на четвереньки.

Четвертую пулю так и не нашли. Тайхан остановил поиски, когда ему в ладонь положили третью.

– Ты отбила мои пули от мишени, – сказал он обиженно, – ты ведьма!!

– А я думала – царица…

Ева лежит на столе и смотрит, как по тонкой трубочке перетекает ее кровь к лежащей на соседнем столе женщине. Эта женщина так красива, что Ева в первый момент оторопела. Желтые волосы спускаются локонами почти до пола, ресницы тоже желтые, пушистые, очень хороша бледная кожа изящно вылепленного лица, наверное, с нею Создатель решил для интереса не допустить ни одной оплошности. Женщина открывает глаза. Смотрит на Еву. Пытается улыбнуться.

– Четвертый ребенок за три года, – шепчут сиреневые губы. – Я Марина Сурина из Рязани, Школьная, пять, квартира три.

Ева крепко зажмуривает глаза.

– Бери триста пятьдесят, – говорит она толстому доктору.

Она знает, что не вернется сюда, и это все, что Ева может сделать для Марины Суриной из Рязани.

Мальчик лет четырнадцати давит сквозь толстую кожуру гранат. Ева прокусывает дырочку и выпивает сок. Выпитые гранаты лежат рядом горкой, как сдутые и поблекшие елочные шары всех несвершившихся в ее жизни праздников. Мир начинает обретать четкие очертания минут через сорок прокусывания измятых фруктов. От жирной баранины с рисом на огромном глиняном блюде ее тошнит, мальчик бросает гранат, подходит, берет рукой особенно понравившийся ему кусок и подносит к лицу женщины. Ева улыбается и откусывает. Руки у мальчика грязные, ногти обкусанные.

Через два часа она садится в джип.

Как только местность изменилась настолько, чтобы закрыть накатывающей возвышенностью крепость-дворец Тайхана, из джипа на полном ходу вываливается мужчина, он катится по камням, и некоторые камни меняют цвет.

Через сорок минут Ева почти въехала в огромное, как шевелящееся бесконечное серое море, стадо. Пастух сидел на лошади в середине отары.

– Иту-у-ус! – крикнула Ева, и эхо обрушилось сверху и с боков, побеспокоив овец. Залаяли собаки-пастухи, загоняя особо пугливых в кучу. Пастух поплыл к ней, и садившееся сзади солнце зацепилось за его голову нимбом.

– Илии нет, – сказал старик, не сходя с коня. – И девочки нет. Их забрали. Илия попросил позвонить, я дал один раз. Прилетела машина и забрала их.

– Кто был в машине? – Ева удивилась равнодушию внутри себя: опоздала.

– Шофер был в шлеме и Хамид.

– Хамид?! Хамид-Паша?

– Все знают Хамида. Я его тоже узнал, хоть он и давно здесь не был. Илия сказал, чтобы ты позвонила, куда тебе надо.

Опешившая Ева смотрит и не верит: коричневая рука протягивает самый настоящий спутниковый телефон. Ева берет его дрожащими руками, выдергивает антенну. Она нажимает кнопки: буфер на десять номеров.

– Кто-нибудь звонил по этому телефону после Илии? – свободной рукой Ева хватается за бурку старика, боясь, что тот исчезнет.

– Я звонил брату в Душанбе, лекарство просил.

Ева открывает предпоследний номер из исходящих. Длинный. Нажимает повтор.

В те полминуты, пока шло соединение, она увидела отроги гор и снег на них, она увидела зеленую траву, яростно чешущуюся лохматую собаку, она почувствовала незнакомый ей раньше резкий запах от старика или от стада? Она обрадовалась, что жива.

В ожидании вертолета Ева сидит со стариком у небольшого костра. Она с жадностью ест лепешку, старик курит трубку.

– Если машина опоздает, Тайхан тебя найдет.

– А тебя? – Ева говорит с полным ртом.

– А что меня? Если ты уже улетишь, я скажу, что улетела. Если ты будешь здесь, я покажу, где ты. Я его в пять лет учил правильно на лошади сидеть, что он мне сделает? Один раз разбил телефон брата, потом стыдно стало, привез этот. Этот больше и тяжелей, пришлось для него карман пришить в бурке, зато слышно все хорошо.

– А Хамида ты тоже учил сидеть на лошади?

– Нет. У Хамида мать была русская, она не давала его учить. Хамид с Тайханом друг перед другом всегда хвастались, кто чего нажил. Все у них есть, на хлопке сделали себе деньги, а ума не нажили.

Ева задумывается на секунду и решается:

– А кто занимался медицинским хлопком? Для иностранцев, для Красного Креста?

– Земля была Тайхана, а заводом управлял Хамид. Хамид сейчас далеко, говорят, он женщин продает, тьфу! А к Тайхану до сих пор приезжают проверяющие по тому заводу. Завод давно закрыт, а они приезжают. Недавно, весной, приехали двое. Кровь у них была не такая, как у его жены. Слили за один раз. Не мучились. Не позавидую я тому человеку, у которого будет такая.

– Как же вы живете?

– Хорошо живем. Земля – его, стадо – его, он хозяин, он своих людей пальцем не трогает, детей у нас рождается больше, чем за Курган-Тюбе. Там, говорят, больше тридцати лет мужчины не живут, там афганец хозяин, а он лютый. Летит! – прислушался старик.

Ева задержала дыхание, но ничего не услышала. Зато, когда встала, увидела внизу на ниточке дороги две машины в облаке пыли.

– А какое у тебя оружие? – спросила Ева.

– У меня есть любое в шалаше. Только зачем тебе? Не тронут тебя люди Тайхана, когда увидят вертолет. Они знают вертолет Хамида.

– Старик, у меня та самая группа крови.

Старик легко взбирается на лошадь и гонит ее к шалашу в низине. Ева смотрит в небо на опускающийся вертолет.

Они успевают взлететь, хотя летчик на ее просьбу дать какое-нибудь оружие, на крики подниматься быстрей только бессмысленно улыбался, тыча пальцем в карту.

– Измит! – говорил он, демонстрируя желтые зубы курильщика. – Измит, о'кей?

Кроме «о'кей», он ничего по-английски не говорил. Ева не могла оторвать глаз от картинки мира внизу, там на зеленой поверхности было нарисовано стадо – одним колышущимся серо-желтым руном, еще шалаш, старик у шалаша, пасущаяся лошадь, две машины, которые в этом рисунке были не к месту, два человечка, которые бежали по зеленой поверхности, – оживленные невидимым мультипликатором фигурки.

От Измита до Стамбула ее довезли на такси.

Хамид смотрел из окна, как из машины выбирается женщина в странном наряде: тапочки с задранными носами, шаровары, платье таджикского шелка. Голова не покрыта, темные волосы до плеч.

Хамид тяжело вздохнул. Он обещал Илие ее принять, ничего не поделаешь, может, просто спрятаться, разговаривать через секретаря?

Хамид тяжело побежал по своему дворцу, полы кимоно развевались крыльями гигантской бабочки, он заперся в кабинете, но через полчаса не выдержал, позвал секретаря.

– Что она? – спросил в иссохшее лицо Лизы.

– Пришла, разделась наголо и прыгнула в бассейн.

Хамид стонет, но после такого сообщения не может отказаться от участия в шоу, бежит по дворцу опять, в западное крыло, где в огромном, выложенном плиткой зале у него подогреваемый бассейн. Лиза отправилась за ним, путешествие долгое – надо пройти почти дюжину комнат и коридоров. Цокают тонкие высокие каблуки.

Хамид успел, Ева как раз вылезала, подтянувшись на бортике. Хамид провел ладонью по вспотевшему лицу. Ева смотрит на постаревшего Хамида, Хамид стискивает зубы: он уже забыл, как хороша эта женщина, убившая здесь, в его доме, лучшего друга детства Федю.

– Где он? – спрашивает Ева, прислушиваясь. Странный звук, словно тикают замедленные секунды приближающихся часов. Это цокают где-то по плитке пола каблучки Лизы.

– Нет его, – торопится объяснить Хамид, – уехал. Девочка чувствует себя хорошо, они вместе уехали, как только меня вызвали в МИД, сразу я их и отправил. К брату, к моему брату. Там хорошо, там их никогда не найдут. Мой брат человек зажиточный, он ремонтирует мебель, он простой человек…

– Где живет твой брат?

– Он живет в Хайфе, там им будет хорошо.

– Если ты врешь… – начала Ева.

В комнату вошла Лиза, осмотрела внимательно мокрое голое тело женщины, хмыкнула и достала блокнот и ручку.

– Туда, – сказала она, – легче всего добраться по морю. Это берег Израиля.

– Молчи, старуха! – закричал Хамид.

– Твой брат – еврей? – удивилась Ева.

– Да! Нет, он не совсем брат и не совсем еврей. Я обещал Илие, что помогу тебе вернуться домой. Я помогу, я прямо сразу и помогу, – Хамид достает из кармана телефон. – Я позвоню в русское посольство.

– Я наняла небольшое судно, два человека экипажа. Нелюбопытные. Если не хочешь поесть и отдохнуть, пойдем, тебя проводят к пристани, – не обращая на Хамида внимания, говорит Лиза Еве.

– Пошла вон!! – кричит Хамид.

– Не кричи, у тебя опять будет приступ.

– Сердечко шалит? – интересуется Ева.

– Язва у нас, – говорит Лиза. – Мы очень нервные стали после того случая, когда одна женщина зарезала в этом доме гостя.

Хамид, обессилев, падает в кресло.

– Я не спешу, – говорит Ева, – у меня дела в этом доме.

– Какие еще дела? – стонет Хамид.

– Профессиональное задание. Я же на службе. Можешь позвонить, тебе подтвердят мои полномочия. Позвони в Отдел внутренних расследований Службы безопасности. Запишите телефон, – поворачивается Ева к Лизе. – Принесите одежду и что-нибудь поесть. Сколько комнат в твоем доме?

Хамид смотрит на нее, тяжело дыша.

– С коридорами и верандами пятьдесят две, – бормочет он. Ева осматривает пустые стены, бассейн, несколько кресел у небольшого круглого столика на гнутых ножках, две вазы на полу.

– Мебели у тебя мало, насколько я помню по прошлому посещению, пятьдесят два умножим… На два? На три часа, получается сто пятьдесят шесть часов, минус шесть часов в день на сон, минус час на принятие пищи…

– В чем дело! Бери судно, бери деньги, плыви куда хочешь, только оставь меня в покое!

– Ладно, как благодарная гостья я могу тебе по вечерам танцевать. Минут по двадцать…

– Нет! – кричит Хамид. – Никаких танцев.

– Знаешь, что такое Отдел внутренних расследований? – спрашивает Ева, встает и подходит к столику, на который принесли поднос с фруктами. Она набрасывает предложенный Лизой халат, садится, и Хамид отодвигает от нее подальше свое кресло. – Это отдел, который отслеживает преступления внутри Службы. Если коротко, то дело в данном случае идет о твоем друге Корневиче де Валуа. Он попал под расследование.

– Он мне не друг! – быстро отвечает Хамид.

– Ладно, он тебе не друг, он твой начальник в деле изготовления определенной бумаги.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Я обыщу все твои комнаты, сантиметр за сантиметром, потому что мне приказано тебя не трогать, если не захочешь оказать помощь в розыске. – Еве самой нравится, как она врет. – Я найду это. Я знаю, что это у тебя есть. Если ты захочешь вдруг избавиться от улик, вынести из дома, то не советую. Корневич знает о расследовании, знает, что ты хвастался о компромате на него. Ты под колпаком Корневича с той самой минуты, как похвастался. Ты жив до сих пор только потому, что Корневич этот компромат не нашел. А я найду. Что, сомневаешься? – говорит Ева в ответ на удивленный взгляд Хамида.

– Я не сомневаюсь, я не понимаю! – кричит Хамид. – Слушай, может, ты просто поедешь повидаться с Илией, он тебя очень хотел видеть…

– Чего ты не понимаешь?

– Какая разница – ты найдешь это или Корневич?!

– Большая. Я же только что сказала, что работаю по расследованию. Ты для меня – единственный свидетель, я должна тебя беречь и лелеять. Просто если ты не захочешь сам показать, где это, я, чтобы не оказывать давления, – Ева подалась к Хамиду, Хамид отодвинулся еще дальше, – не бередить твою язву, попробую найти сама. Вот сейчас мне кажется, что в этой вазе ничего нет, – Ева встает, идет к вазе и толкает ее ногой. Ваза падает и разбивается. – Ну, что я говорила?! В этой тоже ничего нет, спорим? – Она идет к другой вазе.

– Стой, – сдается Хамид. – Покушай пока. Я проверю все, что ты сказала. Лиза, запиши телефоны. Соедини меня с русским посольством, попроси подтверждение имен и должностей. Приготовь выходной костюм. Скажи шоферу, чтобы через десять минут был готов автомобиль.

– Адвоката навестишь? Давай, очень правильное решение. Капа на редкость разумный человек, он плохого не посоветует, – одобряет Ева, и Хамид замирает и смотрит на нее с ненавистью, смешанной со страхом: он действительно решил посоветоваться с Дэвидом Капой.

– А ты знаешь, что нужно искать? – шепотом спрашивает Хамид.

– Нет. Поэтому столько разбить и переломать придется, самой страшно! Дай-ка подумать… Клише у тебя нет и быть не может. Клише Корневич переплавил и отдал мне. Просто хлопок? Нет, это ничего не значит. Купюры? У кого их нет, родимых, бездомных… У тебя может быть только…

– Я ухожу, – заспешил Хамид.

Ева смотрела, как он уходит – смешной коротконогий человечек, судьба, эпоха. И вдруг пол поплыл на нее, катастрофически быстро приближаясь. Хамид повернулся на звук падения, не понимая, смотрел несколько секунд, потом завыл, обхватив голову руками.

– Это ты сделала? – закричал он Лизе, показывая на неподвижное тело женщины на полу. – Что ты наделала, гадина?

– Клянусь, – растерянно развела руками Лиза.

– Врача, – стонет Хамид, – позови людей, пусть отнесут в спальню, ну почему все это мне?!

Четыре дня беспамятства, потом – проблесками – яркие картинки действительности, случайно ворвавшейся сквозь преграду больного сознания: лица незнакомых мужчин, глупое слово «консилиум», спасибо, что на русском, а то ей приснился сон, что она выкачивает свою кровь женщине с золотыми волосами, летит на вертолете, плавает в бассейне…

Приговор врачей – инфекция. Хамид почти не спал эти дни, подходил по нескольку раз утром, в обед и вечером к кровати, где лежала Ева, и даже подумать боялся, что с ним будет, если у него в доме умрет агент Службы безопасности России, да еще во время выполнения ею задания.

Пару раз приходил Капа, обещал правдивые свидетельства, если что. Сидел возле женщины, она, открыв глаза, все спрашивала его про грустного оленя. Бредила?

Ева очнулась, когда Хамид склонился над нею, отслеживая движения ресниц.

– Зря ты это сделал, – пробормотала она, и Хамид понял, что Ева пришла в сознание.

– Это не я. Это ты что-то подхватила, пока шлялась черт знает где!

– Где я шлялась? – не поняла Ева.

– А где ты нацепила на себя таджикское платье и шаровары?!

Ева поняла, что это был не сон.

– Умоляю, уезжай, а? Я навел справки, я даже говорил с твоим начальником, клянусь! Я только не сказал, что ты заболела. Забирай это и уезжай, – перед лицом Евы трясут какой-то свернутой в трубочку картинкой, и нет сил отвернуться или закрыться рукой.

Цокает каблуками Лиза. Принесла крепкий бульон.

– Позвони, прошу, за тобой пришлют «СУ-25», мне сказали, сразу пришлют, как только позвонишь, звони!

Ева не понимает, зачем ей штурмовик. Она постепенно вспоминает все.

– Я не смогу лететь в Израиль на боевой машине. Это же двухместный штурмовик, на кой черт он мне сдался? – шепчет она. – Мне кто-то обещал парусную яхту…

– Я сказал, что нужно самое лучшее средство передвижения, не надо тебе в Израиль, тебе надо домой. Илия позвонит, клянусь! Я тебя в этот самолет на руках занесу, только улетай!

– Дайте же ей попить, – протестует Лиза, наблюдая тонкую струйку пара над чашкой с бульоном.

– А если она умрет?!

– Я не умру, – говорит Ева и разворачивает картинку. Ничего не понимает. Это довольно неумелый рисунок акварелью. Хамид ждет с напряженным лицом. Ева поднимает рисунок вверх и смотрит его на просвет окна. Рисунок сделан на бумаге с водяными знаками. Ева быстро переворачивает бумагу, сзади надпись карандашом: «Этот образец подходит. Умеете же работать! К.».

– Она не умрет, – вздыхает Хамид.

Почти всю дорогу по воде она проспала. Два человека экипажа на небольшой парусной яхте ни разу ни о чем не спросили, ничему не удивились. С выражением исполненного долга на лице молодые мужчины по очереди заходили в ее каюту, один брал на руки Еву и поднимал наверх, на палубу, другой проверял ночной горшок, если надо было – выносил. На палубе ее сажали в тень от паруса часа на два, проверяя иногда, не смыло ли женщину за борт. Через два часа уносили в каюту, укладывали на кровать, ставили на видное место горшок. Утром – кофе, сок, яйцо и поджаренный хлеб. Вечером – макароны.

Как-то в полдень они проплывали мимо большого острова, Ева вглядывалась в перышки парусников на воде, это почему-то напомнило ей бал. Лодочный бал. И вдруг показалось…

Она впервые окликнула мужчину у руля. Показала жестом, что хочет посмотреть в бинокль. Искала потом почти полчаса, но не нашла этой странной надписи на борту.

Мужчины иногда переговаривались между собой, ей показалось, что на греческом. Как хорошо, что с ними не надо ни о чем говорить. Как хорошо, что ничего не болит… Как светится море, какой теплый декабрь здесь живет!.. Если бы не макароны… Зато в каюте внизу висит целая гроздь бананов.

Когда они подошли к пристани в Хайфе, начался дождь. Ева подошла к своим спутникам, сказала «спасибо», пожала каждому руку, глядя в глаза. По удивлению, мелькнувшему на загорелых лицах, поняла, что перестаралась: для анемичной истощенной дамочки у нее было слишком крепкое рукопожатие.

По бумажке, написанной Хамидом, она нашла нужный адрес. Обычный дом в каменном городе. Нет деревьев, их заменяют фонтаны, у которых все время кто-то возится с водой, зато очень много детей и стариков. В запыленной витрине Ева осмотрела себя – худая женщина, голова покрыта платком, брюки, кожаная куртка, сумка через плечо, и подумала, что очень давно не видела зеркал.

Вышел мужчина, посмотрел на бумажку, прихватил со стула куртку и повел ее вниз по улице. Они пришли к другому мужчине, эти двое долго разговаривали, жестикулируя. Ева зашла под навес и ловила в ладонь капли дождя. Оказалось, все дело в деньгах. Пересчитав предложенные Евой заранее приготовленные израильские деньги, второй положил сверху пачки два пальца и показал другой рукой на черные головки детей у его колен. Ева вытащила две сотни долларов. Мужчина после этого так заторопился, изображая активность, что она всю дорогу за город, а оказалось, что «брат» Хамида живет в небольшой деревне под Хайфой, боялась автокатастрофы. Старенький автомобиль повизгивал и кряхтел. До цели они добрались в темноте. Ей показали пальцем на старый каменный забор, она вошла в калитку, осмотрела двор, освещенный странными лампами по кругу, и кивнула мужчине, сидящему под навесом за столом и читающему при свете керосиновой лампы газету. Ева не ожидала, что на его окрик из дома выйдет Илия. Она не была готова, ноги Евы ослабели, и Илия едва успел поддержать ее.

В намотанной на голову чалме, в длинной навыпуск рубахе и коротких холщовых штанах он ничем не отличался от других увиденных ею здесь мужчин. Лицо его, похудевшее, с заострившимися чертами, казалось чужим.

– Болеешь? – Мальчик коснулся ее щеки пальцами.

– Ерунда. Я нашла тебя.

– Нашла. Ты всегда добиваешься своего.

Еве казалось, что они будут наперебой что-то говорить друг другу, и испугалась наступившего вдруг молчания. Илия улыбался, мужчина за столом осторожно разглядывал ее, делая вид, что читает.

В глубине двора открылись двери сарая. Оттуда вышли четверо стариков. Они молча подошли к вскочившему мужчине и чуть поклонились, проведя каждый ладонями по лицу – от щек вниз к бороде. Молча и ушли.

– Ну как ты? – не выдержала странного напряжения Ева.

– Все хорошо.

– Кто эти люди? – Она кивнула на уходящих стариков.

– Старейшины из деревни. Чтобы тебе было понятно, это что-то вроде представителей власти.

– И здесь, в этой деревне, к вам приходят представители власти?!

– Да. И здесь. Если бы она не стала женой хозяина дома, ее бы преследовали и здесь.

– Сусанна стала женой? – Ева нащупала сзади себя скамейку и села.

– Да. Вот ее муж, – показал рукой Илия.

Ева повернулась и посмотрела на стеснительно улыбнувшегося ей мужчину с газетой.

– Какой кошмар… То есть я хотела спросить, это вариант фиктивного брака?

– Там посмотрим, – улыбнулся Илия. – Ей здесь нравится. Видела бы ты, как возится она с ягнятами!

– Я… ягнятами?.. Принеси воды, мне что-то нехорошо.

В тот момент, как Ева брала в руки чашку, из сарая раздался страшный крик. Ева вскочила, залив себя водой, и посмотрела на Илию. Илия посмотрел на мужчину. Они заговорили на чужом языке, мужчина отказывался, махал руками и отворачивал побледневшее лицо. Когда крикнули второй раз, с подвываниями, Ева поняла, что кричит женщина, и решительно направилась к сараю.

– Что происходит? – спросила она у дверей. – Кто это так кричит? Я могу войти?

– Можешь, – кивнул занервничавший Илия, – войди, пожалуйста, потому что мы не можем.

Ева толкнула от себя деревянную дверь.

Она не сразу поняла, что видит. В свете уставленных везде – вверху и внизу – зажженных свечек рогатая коровья морда и удлинившаяся тень от нее на потолке испугали до детского ужаса. Вдоль стен располагались стойла с овцами, на перекладине ворчливо переговаривались куры. Под коровьей мордой в стоге сена что-то зашевелилось. Ева встала на колени и не поверила своим глазам: огромный – шаром – живот, и где-то за ним искаженное болью незнакомое лицо в капельках пота. Женщина задышала быстро и тяжело и закричала. Ева вскочила.

– Что же это такое, здесь есть свет?

– Нет, – ответила женщина, тяжело дыша. И Ева опять опустилась на колени, потому что ноги ее ослабели: она узнала голос. – Здесь нет света, нет теплого унитаза, нет водопровода… Двадцать два, двадцать три… – Сусанна набрала воздуха и страшно закричала, приподнявшись и прижав подбородок к груди.

– Не кричи! – Ева закрыла уши руками. – Почему ты кричишь?

– Потому что больно. Считай секунды между криками. Когда станет меньше шести, будем рожать.

– Где доктор? – шепотом спросила Ева.

– Должен прийти утром. Не успеет.

– Почему ты в сарае?

– Упала здесь. Воды отошли. Попросила никуда не носить. Здесь хорошо, это мое любимое место-о-а-а-а-и-и-и!!

Ева вскочила и выбежала на улицу.

– Кипяченая вода и чистые простыни! – крикнула она.

Илия бежал по двору с белым полотном.

– Сейчас будет вода, – он сунул ей в руки полотно и убежал.

– Сейчас будет вода, сейчас будет вода, – бормотала Ева, задрав длинную юбку и подкладывая простыню под согнутые ноги Сусанны. – Эта корова не пойдет на тебя? Она не бешеная?

– Нет. Она все понимает. Это отличная корова.

– Может, я все-таки перетащу тебя в сторону?

– Не трогай. Спине больно, – Сусанна дышала короткими вздохами и выдохами, словно раненая собака. – Неужели ей тоже было так больно? Какая же я сволочь, бросила Веру… Ну давай, девочка моя… Отойди, я покричу…

– У тебя узкий таз, ты знаешь? Ну почему нельзя привести доктора?

– Его и приведут. Как раз к утру приведут. Хотели здешнюю повитуху позвать, я отказалась. Ни черта по-ихнему не понимаю. Считай секунды!

Ева уговаривает себя собраться, она добросовестно считает секунды и, как во сне, ловит руками ребенка, удивляясь силе, с которой его вытолкнула из себя эта слабая женщина. Ребенок молчит, он весь в скользкой красной слизи, Ева боится его уронить, обхватывает крошечное тельце и чуть приподнимает. Короткий всхлип, как будто его сунули в холодную воду, – и крик.

– Он кричит! – шепчет Ева, рассматривая ребенка. – Он дышит! Он шевелит ручками!

– Кто? – шепотом спрашивает Сусанна.

– Ребенок!

– Кто это-о-о-а-а?! – шепотом кричит Су.

– А! Поняла… Мальчик. Мальчик! Мальчик!

– Врешь, – выдыхает Су. – Покажи.

– Не могу поднять, у него голова болтается. Лежи тихо, я положу его тебе на живот, сама потрогаешь.

Ребенок кричит, набирая голос.

Ева укладывает его на голый живот Су, подвинув, насколько позволяет тянущаяся пуповина. И в тот момент, когда Су дрожащими руками прижимает к себе мальчика, из нее с бульканьем выходит послед. Мальчик замолкает, словно прислушиваясь к телу, из которого он только что вышел.

Дверь открывается. Входит Илия с ножницами.

– Мальчик! – обращается к нему Ева. – Ты слышишь, это мальчик!

– Я знаю, – он умело отрезает пуповину и завязывает конец узелком. Берет чистую холстину, заворачивает ребенка и дрожащими руками поднимает. Бессильная головка свешивается на грудь. Ева охает. Илия идет в угол сарая и опускает ребенка вместе с холстиной в невысокую кадку с водой. Мальчик дергается, но молчит. – Помоги.

Ева подходит и моет ладонью головку.

– Мальчик! – не может успокоиться Ева. – А ты боялась!

– Хочешь улететь отсюда на штурмовике «СУ-25»? – спросила Ева Илию через два дня.

– Нет, – засмеялся Илия и покачал головой. Они сидели у стола во дворе, дул сильный ветер, раскачивая гирлянды цветов у входа в дом и сарай. Уже наутро вместе с доктором пришли женщины с цветами и украшали, украшали…

– Это здесь так принято, если рождается мальчик? – спрашивает Ева.

– Иногда, – уклончиво отвечает Илия.

– Ты грустный? Я же вижу – грустный. Извини.

– За что?

– За то, что не родила тебя, не положила мокрого на живот, ну извини! – срывается на крик Ева, смотрит на свои трясущиеся руки и прячет их за спину.

– Все будет хорошо, – говорит Илия.

– Что будет хорошо? Ты поедешь к своей матери?

– Как-нибудь при случае. Сначала я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть, переменить обстановку. Не хочешь по воде? Под парусом?

– Нет. Хочу быстрей в Москву.

– Ну тогда хотя бы прогуляемся по берегу напоследок?

– Что-нибудь случится, и мы здесь застрянем! Давай я позвоню, и мы улетим!

– Что случится? – тащит ее за руку со двора мальчик. Нет, не мальчик, молодой человек!

– Землетрясение, проверка документов, я ни слова не понимаю…

– Я понимаю. Смотри, какие парусники красивые.

– У меня документы временные, взамен утерянных, меня могут задержать. Пока все выяснится!

– А тот, справа, тебе нравится?

– Нравится! – досадливо отвечает Ева, зацепившись взглядом за странную надпись. – Смотри, по-русски написано… Черная… Роза. Черная роза? – Ева резко останавливается и смотрит, прищурившись. На палубе женщина развешивает стираное белье. – Некрофилка, – шепчет Ева, потом смотрит на Илию. – Ты знал, да? Ты видел ее раньше? Ты специально привел меня сюда?

Женщина на палубе смотрит на них в бинокль, потом подпрыгивает и машет руками.

– Таласса чу? – спрашивает Илия, уворачиваясь от подзатыльника.

Хрустов позвонил Корневичу в четыре утра. В окно лупил мокрый снег, Новый год обещал быть полноценным, заснеженным и морозным. К телефону долго никто не подходил. Хрустов ждал. Корневич сам дал ему этот номер, когда узнал, что Ева уехала искать сына и Сусанну Ли.

– Корневич у телефона, – прозвучало наконец в трубке, и Хрустов удивился его натужному дыханию.

– Болеешь? – сросил он.

– Жду, – выдохнул Корневич.

– Конечно. Ждешь. Так вот, ты дождался. Сусанна Ли родила. Он нашел ее.

– Он? – не понял Корневич.

– Да. Это мальчик, представь себе.

– Подожди, я сяду, – на том конце провода слышен стук и сопение, – сейчас… черт, уронил табуретку. Ты помнишь, кого она тогда цитировала?

– Нет, – Хрустов вдруг обнаружил, что улыбается, – всегда на посту, да? Всегда готов анализировать, находить выход из положения! А ее больше нет, Веры нет, она не скажет, кого тогда цитировала, она теперь просто пена. Соленая пена. А зачем тебе?

– Ну, я ведь буду жить вечно только до тех пор, пока не появится тот, кто найдет женщину, помнишь?

– Помню, – кивнул Хрустов.

– Женщину, которая спряталась от жизни и от смерти. Кое-что происходит, – на другом конце Москвы полковник Корневич де Валуа медленным движением захватил прядь волос и вытащил их из головы. Сложил на столе перед собой. Захватил другую. Подумал, тремя пальцами провел по щеке, оттянул кожу. Кожа отошла легко, обнажив розовую – в сукровице – мышцу под глазом. – И такая досада, – вздохнул он, укладывая кусок кожи рядом с волосами, – Менцель умер. Придется тебе взять это на себя.

– Взять – что?

– Полное и тщательное исследование моих останков. Но пока я все-таки еще хочу знать, кого она цитировала. Нет ли там других полезных высказываний? Ты же знаешь, я всегда борюсь до конца.

– Знаю. Она тогда переводила книгу. Книгу… Что-то такое о женщинах, мужчинах, детях, животных всяких и богах. Ангел Кумус написал.

– Лихо, – заметил Корневич. – Сразу про всех, да? Ну что, отстрельщик Хрустов, найдешь своему старому другу эту книгу, пока я не разложил себя по частям тела на кухонном столе?

– Я почему помню, там все мужики определены животными. Я был Орел, точно помню, Вера сама говорила, а ты – Лис или Змея.

– Хрустов… Ты меня слышишь? Все так и было. Она не смогла ни любить меня, ни убить, слышишь?

Сказать на это Хрустову было нечего.

К шести утра Хрустов подъехал к дому Веры, постоял во дворе, посмотрел на темные окна ее квартиры и совершенно неожиданно для себя вдруг понял, насколько ему все опротивело. Ему стало все равно, что будет с Корневичем, кого цитировала Вера, как назовут мальчика Сусанны Ли. Спираль жизни соприкоснулась со своим отражением в воде вечности: маленькая женщина, прячась от заверченного Корневичем преследования, должна была бежать и прятаться, она направится в Египет на облезлом осле, прижимая к себе запеленутого мальчика, она еще не знает, что ее ждет, но она уже найдена! А он, Хрустов, вдруг понял, что потерялся. Не было на земле места, где бы его ждали. Где бы он был нужен. Так нужен, что все остальное – ерунда. Или?..

Через час он садился в электричку. Еще через сорок минут шел, проваливаясь в снег, к деревне за лесом. В полнейшей тишине над ним постепенно растворялось в небе розовое морозное утро. В деревне Рыжики столбиками дыма дышали только четыре трубы над деревянными домами.

На столе у Маруси притягивали теплом пирожки на большом блюде. Хрустов, отряхиваясь, молча поклонился, Маруся подошла к нему вплотную, внимательно осмотрела его лицо, медленно притянула к себе и поцеловала в щеки. Хрустов смутился. Он сел на подставленную табуретку и наблюдал, впав в полный ступор, как женщина становится на колени, снимает с него ботинки и ставит за печку.

Молча сели они за стол. Молча принял Хрустов чашку чая от самовара и разломил душистый пирожок. Молча покачал головой, отказываясь, когда Муся поставила на стол графинчик с водкой и две рюмочки.

– Где твой сын? – спросил Хрустов шепотом, боясь нарушить обволакивающую теплом и спокойствием тишину.

– Спит еще. Почему спросил? – прищурилась Маруся.

– Так. Кеша говорил, он у тебя трудный.

– У каждого свой крест, – Маруся вздохнула и заправила под платок выбившуюся прядку.

– Ему нужен отец.

– Зачем это? – напряглась женщина.

– Чтобы пороть за подобное, – Хрустов кивнул на покрытые царапинами и укусами руки Маруси. – Есть тут у вас мужики?

– Чего нет, – вздохнула Маруся, – того нет. А какие есть – все пьющие. Считай, и не мужики.

– Вот что. Я задержусь у тебя немного. Надоело стрелять. Поживу спокойно. Ты мне постели в комнате, где спит твой сынок. Как его зовут, кстати?

– Не сказал пока еще, – пожала плечами Маруся. – Вырастет, сам выберет себе имя. А насчет комнаты, так со мной он спит.

– Постели-постели. А сама отдохни в другом месте.

Маруся забеспокоилась, проводила Хрустова в комнату, постояла, настороженно прислушиваясь, за закрытой дверью.

Хрустов осмотрелся, подошел к детской кроватке. Мальчик спал, уже с трудом помещаясь в ограниченном деревянными спинками пространстве.

– Вставай, богатырь. Утро уже, – Хрустов потряс мальчика за плечо. В него тут же глянул темнеющий черным провалом глаз. – Утро, зима, новый год наступил, все только начинается.

Мальчик сел. Он смотрел на Хрустова изучающе, без страха.

– Для начала, – огляделся Хрустов, – пойдем на речку рыбу ловить, я видел, там уже сидит на льду пара мужичков. Но ты должен сам одеться. Я подожду. Потом дровами займемся. Я помню этот дом. Я уже жил здесь. Я помню, ты тогда был совсем маленький, вот такой, – Хрустов показал руками перед собой предполагаемый размер полугодовалого ребенка, – нет, такой, – он чуть раздвинул руки. – А теперь ты вырос, пора и делом заняться. Читать тебе пора, сказки слушать, а то все про лошадь, да про лошадь дохлую.

– Она не дохлая, – тихо сказал мальчик.

– Ну мертвая.

– Она не мертвая.

– А какая же она? – Хрустов легко подхватил мальчика и поставил на пол. Мальчик тут же сел. – Ноги у тебя слабоваты. Ничего. Мы их находим, нагуляем. Знаешь, есть множество интересных способов провести жизнь. И мучить женщину не самый интересный.

– Она просто смерть, – не успокаивался мальчик.

– Лошадь – это не смерть. Лошадь – это лошадь. Я расскажу тебе потом, как выглядит смерть. Я видел. Что? – удивился Хрустов, заметив на лице ребенка ехидную усмешку. – Что смешного?

– Я сам тебе ее покажу, – прищурился мальчик.

– Вот и ладно. Вот и хорошо. Мне и покажи. Но только мне! Силу нагуляй, научись терпеть и думать. А то ведь знаешь, как в жизни бывает. Ангел ты или дьявол, жизнь все равно – только борьба. Вставай. Берись за мою руку и вставай. Вот так… Эй, когти спрячь! Во что ты любишь играть?

– В смерть.

– Заладил… Начни со штанов, – Хрустов кивнул на сложенную на стуле одежду, не собираясь помогать. – Смерть – она умная, хитрая, азартная, справедливая. А ты? Шевелись, всю рыбу вытащат, пока ты возишься. Маруся! – вдруг громко крикнул Хрустов и с удовольствием отметил испуг и удивление в черных глазах ребенка. – Найди-ка мне валенки! Гулять идем. А недельки через две, – он наклонился и помог мальчику натянуть свитер, – поедем в Москву, пойдем в одну квартирку и посмотрим, какая бывает смерть. Если будет на что смотреть, – задумчиво пробормотал Хрустов сам себе.

– Это будет мертвец? – возбудился мальчик.

– Как тебе сказать…

– Это будет скелет?

– Думаю, да. Скелет точно будет. А там посмотрим, что еще остается от ангелов.

Две женщины сидели на корме парусника, свесив ноги в брызги от набегающих волн. Одна сказала, показывая рукой на лунную дорожку на воде, что на самом деле они плывут по небу. Другая тут же подхватила, шепча: «По небу проплывают корабли. И можно свесить ноги в чьи-то звезды… Я оглянусь, ты скажешь – нет, не поздно, я оттолкнусь от медленной Земли. Рукой чуть трону краешек горячий, и от звезды на новую звезду свое дыханье тихо уведу. Не закричу. И даже не заплачу».

Оглушительно хлопал парус, покачивался фонарик на корме, у горизонта скользнула по небу звезда, падая.

– Загадала? – спросила та, которая читала стихи. У нее были раскосые карие глаза, длинные волосы темного шелка, крепкие мускулистые ноги и плавные движения манекенщицы.

– Давно ничего не загадываю, – ответила Ева. – Просто подумала, что чья-то пуля заблудилась.

– А я подумала, что бог чиркнул спичкой, прикуривая, – улыбнулась Полина.

– Для циника ты чересчур романтична в стихах!

– Это ты, зараза мореглазая, меня расслабляешь.

Потом они замолчали, вбирая в себя зрачками ночь, а звезды то и дело падали, срываясь, но женщины ничего не загадывали, и потерянные желания просто тонули в море.

Примечания

1

Арсений Тарковский. «Первые свидания».

Content

Нина Васина
Удавка для бессмертных

Часть I Мужчины: классификация видов, способы приручения, содержания и употребления, или Игры в прятки со смертью в период долларизации всей страны

Лето 1984

Наше время. Февраль. Дожди

1984

Снайпер Курганова

1984

Майор Курганова

Лето 1984

Часть II Ловушка первой группы, резус отрицательный, или Библейский конец игры в прятки

Примечания