Мееров Александр

Голованов Ярослав

Колпаков Александр

Шекли Роберт

Формен Генри Д.

«На суше и на море» - 63. Фантастика

Александр Мееров

ВРЕМЯ, НАЗАД!

Борьба должна вестись честно и только честно. Пусть победит достойный!

(Из правил спортивных соревнований)

В конце августа, ночью, меня вызвали к президенту Академии наук. Одновременно со мной к главному зданию Академии подъехал директор Института нейрокибернетики, тоже недоумевавший, почему его потревожили в столь поздний час. Оказалось, что, кроме нас двоих, президент вызвал на экстренное совещание еще нескольких руководителей научно-исследовательских институтов.

— Товарищи, — начал президент, — я должен ознакомить вас с радиограммой, полученной сегодня вечером из Соединенных Штатов.

Радиограмма была адресована академиям наук и научным обществам двенадцати стран мира. Составленная обстоятельно, она со сдержанной тревогой сообщала о загадочном явлении в штате Мэриленд.

В ночь на 25 августа на ферме мистера Вейса загорелся сарай. Пожар был локализован, но загасить его оказалось невозможно. Вскоре огонь прекратился также внезапно, как и возник, а над пожарищем вдруг вспыхнуло ярко-фиолетовое сияние. Воздух над этим местом по непонятной причине начал светиться.

К утру, наконец, удалось рассмотреть, что свечение исходит от какого-то сигарообразного тела длиной около двенадцати футов. Каким образом этот загадочный предмет очутился в сарае, никто, в том числе и владелец фермы, не мог объяснить.

О происшествии на ферме Вейса сообщили правительству штата.

В девять утра на ферму приехал профессор Мэйтаунского университета Дональд Рив и доктор Куртад с сотрудниками. Ими было установлено, что тело радиоактивно. Интенсивность излучения достигала пятидесяти рентген на расстоянии двухсот ярдов.

Ферма Вейса была немедленно окружена кольцом специальной охраны. Тотчас же началась эвакуация из прилегающего района.

В течение всего дня 25 августа велись непрерывные наблюдения. Свечение постепенно угасало, а к шести вечера практически прекратилась и радиация.

В восемь вечера из снаряда раздались звуковые сигналы, напоминающие приглушенные удары в колокол.

В десять вечера к месту происшествия прибыла авторитетная комиссия в составе представителей Федерального правительства и видных ученых разных специальностей.

Комиссия, выслушав сообщение профессора Рива и доктора Куртада, сочла необходимым тотчас же приступить к исследованию непонятно откуда появившегося тела-снаряда.

Учитывая сложность создавшейся обстановки и чрезвычайную опасность, которая может возникнуть в связи с появлением таинственного снаряда, комиссия нашла целесообразным обратиться к ученым разных стран мира с просьбой попытаться совместными усилиями установить, что же представляет собой снаряд.

Президент Академии наук закончил чтение радиограммы и обвел взглядом всех присутствовавших на совещании, как бы желая угадать, какое впечатление произвел документ. Мы собирались с мыслями, стараясь осознать случившееся. Вероятно, каждый в ту минуту подумал: «Неужели свершилось?». Развитие науки последних десятилетий подготовило людей к мысли о возможности получения вестей из Вселенной. Предположение, что окружающие нас миры могут быть населены разумными существами, уже давно перестало быть кощунственным и перешло из области фантазии в ведение науки, но… Но так вот, вдруг, узнать о невероятном событии!.. Нет, с этим трудно было освоиться. Пожалуй, многие не без горечи подумали: «Почему не на нашей земле?!» Однако никто не спешил высказывать своих суждений. И это было понятно. Из радиограммы мы узнали не слишком много, хотя комиссия, вероятно, сообщила все, что ей было известно.

Президент сказал нам о решении Президиума Академии наук немедленно направить в США делегацию в составе: директора Института нейрокибернетики профессора Стравинского, заместителя директора Института космонавтики Ивана Федоровича Колесова и меня, как автора книги «Гипотезы космической биологии», породившей в свое время немало споров. Президиум Академии включил и делегацию также представителя гуманитарных наук члена-корреспондента Академии наук Николая Николаевича Железова, одного из видных наших философов, находившегося в это время в Соединенных Штатах. Его и назначили руководителем делегации.

Совещание у президента продолжалось не более тридцати минут, но за это время ему принесли еще несколько радиограмм, с которыми он нас тут же ознакомил. Ученые Канады находились уже в штате Мэриленд. Собирались в путь представители Индии и Чехословакии. Самолеты ученых Англии и Франции были над океаном.

— Думаю, товарищи, — обратился к нам президент, — вы опередите многих своих коллег, даже тех, кто уже находится в дуги. Правительство предоставило в ваше распоряжение последнюю новинку техники — самолет АС-112. Он совершит скоростной бросок через стратосферу, и через несколько часов вы будете в Вашингтоне. Вылет назначен на пять утра. Прошу каждого на вас составить списки необходимых приборов и оборудования. Все это будет доставлено на аэродром немедленно.

Я подумал; «Хорошо математикам-им обычно, кроме карандаша и бумага, ничего не требуется». Мне же предстояло сообразить, какие приборы могут пригодиться в столь необычайных обстоятельствах. Что касается Ивана Федоровича, то он тут же связался с Институтом космонавтики и распорядился срочно подобрать и проверить три универсальных скафандра. Всем понравилась эта мысль-явиться к месту происшествия не с пустыми руками, а иметь с собой наши уникальные скафандры, надежно защищающие от радиации, пригодные в самых неожиданных условиях.

Остаток ночи мы провели в сборах и точно к назначенному часу прибыли на аэродром.

Самолет-ракета летел, обгоняя время. Он взмыл с подмосковного аэродрома ровно в пять утра и, описав над планетой гигантскую дугу, совершил посадку близ Вашингтона в… четыре утра.

Мы попали в прошлое.

Только ступив на прочные плиты посадочной площадки, мы почувствовали, как устали в полете.

Железов поддерживал с нашим самолетом радиосвязь и, когда АС-112 приземлился, подъехал к нам. Выло особенно приятно первым на чужой земле увидеть соотечественника. Одновременно с Железовым подъехали автомобили с несколькими членами комиссии (в Штатах со уже окрестили Мэрилсндской комиссией), и тут же у самолета состоялась несложная церемония встречи.

Как только скафандры Колесова и наши приборы выгрузили из самолета, мы уселись в машину Железова и поспешили к таинственному снаряду. По дорого Николай Николаевич рассказал нам все, что ему было известно о «мэрилендской загадке». Он успел побывать иа ферме и прочитать множество американских газет, на все лады кричавших о сенсационном событии. Как водится, газетчики о нем знали раньше всех, больше всех и если не точнее всех, то обстоятельней. Скудные факты обрастали досужими домыслами, и уже трудно становилось отделить истину от лжи. Каждый репортер по-своему описывал виденное и в меру своих способностей подогревал всеобщее любопытство плодами собственной фантазии. Каких только не было измышлений! Одни безапелляционно утверждали, что на территорию фермы упала, к счастью не взорвавшаяся, советская водородная бомба. Другие уверяли, что это действующая модель американской космической ракеты, сбившаяся с курса. Третьи столь же авторитетно рассуждали о разумных существах, якобы прибывших из неведомых миров. Высказывались даже предположения о том, обитатели каких именно звездных систем могли отправить на Землю своих посланцев. Газетчики явно спешили, боясь, что вот-вот будет опубликовано официальное сообщение и тогда иссякнет возможность печатать высокооплачиваемые домыслы. Но официальных сообщений не поступало, так как не только журналистов, но и ученых еще не решались допустить к таинственному снаряду ближе чем на четыреста метров.

Путь от аэродрома до фермы, ставшей теперь известной всему миру, показался нам коротким. Мы пе успели еще разузнать у Николая Николаевича всех подробностей, как впереди на волнистой равнине заметили такое скопление машин и людей, которое указывало — здесь!

Сорок восемь часов прошло с той минуты, когда обнаружили загадочное тело, и за это время возле фермы Вейса успел вырасти целый городок. Заняли свои позиции полиция и войска, пожарные, санитарные, аварийные и спасательные машины всех видов и назначений. На одном из ближайших холмов раскинулся поселок из домов-автоприцепов. Уже была организована площадка для вертолетов и виднелась мачта радиостанции. На отведенных полицией участках громоздились фургоны теле- и радиокомпаний, пестрели полотняные зонты и тенты передвижных кафе и закусочных.

Приток автомобилей непрерывно нарастал. На всех дорогах за пять и десять километров от фермы были выставлены пикеты солдат; однако любопытствующие продолжали прибывать отовсюду.

В четырехстах метрах от снаряда была подготовлена наблюдательная площадка. На небольшом холмике стояли пять тяжелых танков со специальной защитой от радиации. В кабинах разместили аппаратуру, с большой готовностью и без промедления доставленную различными фирмами и университетами. Оптические и локационные установки «приближали» снаряд к наблюдательной площадке, помогли получше рассмотреть его, «прощупать».

Чувствительные дистанционные приборы показали, что около снаряда по временам все еще возникает сильная радиация, вероятно, в нем находятся механизмы, работающие на электрическом токе. Большего, увы, приборы не могли показать. Отличные оптические приспособления позволяли хорошо рассмотреть объект, по этого, конечно, было недостаточно. Тело лежало неподвижно, в форме вытянутого эллипсоида вращения, длиной около четырех метров, оно одним концом было вдавлено в земляной пол сгоревшего сарая. На иссиня-черной полированной поверхности его нельзя было различить ни отверстия, ни щелочки, не говоря уже о люках или выводах для ракетных сопел. Снаряд казался монолитным.

Последнее обстоятельство вызвало ожесточенные споры. Дело в том, что часть ученых считала загадочное тело невзорвавшимся атомный зарядом ракеты, другая опровергала это, указывая, что снаряд в этом случае ушел бы глубоко в грунт, так как должен был лететь с большой скоростью. Некоторые ученые склонны были считать таинственный снаряд разведчиком, выброшенным из космического корабля, приблизившегося к земле. Другие предполагали, что снаряд мог пройти через атмосферу при помощи особого парашюта, сгоревшего во время пожара. Тут же возникали споры о причинах, вызвавших пожар, радиацию, фиолетовое свечение. Споры разгорались по любому поводу. Догадки возникали с такой же легкостью, как и опровержения.

Помнится, Колосов первый заметил, что предварительное обсуждение слишком затянулось и пора перейти от слов к действиям. Председатель Мэрилендской комиссии учтиво согласился с ним, но тут же привел много доводов относительно опасности предстоящих исследований.

— До сих пор мы исходили из допущения, что это неизвестное тело инертно и пассивно, а ведь с минуты на минуту оно само может проявить себя. Может взорваться, уничтожив всех нас (оно радирует до сих пор!), или, раскрывшись, распространить таящиеся в нем бактерии.

Спорам, казалось, не будет конца, как вдруг опять послышались сигналы снаряда, такие же приглушенные, как и прежде, только теперь они стали частыми, давались не размеренно, а как-то нервозно, то замирая, то возникая с новой силой, вызывая у всех нас тревогу Временами ясно слышалось, что удары чередовались в определенном порядке — три частых, три редких, три частых, — напоминая сигналы бедствия — 508. А может, это только казалось!..

Снаряд сигналил пять минут и затих.

Споры разгорелись с новой силой.

Теперь большинство членов комиссии склонялись к тому, что снаряд, видимо, был выброшен космическим кораблем, пролетевшим вблизи Земли. Обсуждался вопрос — находятся ли в нем живые существа, или размещен какой-то комплект приборов.

— Именно приборов. Снаряд сравнительно малых размеров. В нем не может находиться какое-то живое, тем более разумное существо, так как он не имеет никаких приспособлений для торможения в атмосфере. Снаряд не мог приземлиться с такой скоростью, при которой не пострадали бы живые существа. В нем, конечно, приборы!

— А сигналы бедствия?!

— Их могли подавать автоматы.

— Позвольте, позвольте, это какие-то очень странные автоматы. Только-только прибыв из космоса, как вы утверждаете, они уже знают, какими сигналами пользуются на нашей планете. Спасите наши души. Три точки, три тире, три точки.

Это короткое выступление сразило сторонников космического происхождения снаряда. Действительно, наивно было предполагать, что вестник Вселенной вооружен знаниями азбуки, изобретенной Морзе.

К полудню, наконец, было принято первое решение. Не помню кто, кажется делегат Голландии, предложил побыстрее раздобыть колокол. Колокол доставили на вертолете. По радио было приказано соблюдать полнейшую тишину.

Замолкло все. Даже репортеры нашли в себе силы помолчать минут двадцать. В тишине раздались удары в колокол — три коротких, три длинных, три коротких. Через минуту сигналы повторили.

Снаряд ответил. Мы услышали приглушенные удары по металлу: три коротких, три длинных, три коротких.

В колокол ударили два раза — из снаряда раздались ответных два удара. Вскоре все сигналы колокола точно повторялись снарядом. Он не только воспроизводил количество ударов, разумно отвечая на сигналы извне, но, казалось, пытался выбивать какие-то тревожные, очень земные мотивы. Они исполнялись, правда, не слишком музыкально, но воспринимались всеми как призыв о помощи. Автоматы не могли подавать такие сигналы хотя бы потому, что они не фальшивят, однако и не вносят в исполнение эмоций, подсказанных моментом.

Узнать, кто находился в снаряде, не удалось и при попытке перейти на телеграфный язык. Видимо, заключенному в снаряде был известен только сигнал 508, но не знакома азбука Морзе.

Наша делегация предложила не терять больше времени на сигнализацию, а поспешить на помощь тому, кто, быть может, ждет спасения.

Иван Федорович продемонстрировал комиссии скафандр и доказал, что подойти в нем к снаряду безопасно. Через его стенки не проникает ни сильная радиация, ни, тем более, болезнетворные бактерии.

Вопрос, кто же пойдет к снаряду первым, — решился быстро. Иван Федорович изъявил готовность приступить к исследованию загадочного тела, и члены Мэрилендской комиссии единодушно утвердили его кандидатуру. Предполагалось использовать все три наши скафандра: один для Колесова и два для сотрудников Национального управления США по космонавтике. Они должны были оставаться у наблюдательного пункта и в случае надобности поспешить к Колесову.

Как только программа действий была выработана, все сразу же пришло в движение. Район очищался от посторонних, приводились в боевую готовность аварийные, спасательные, санитарные машины…

Снаряд молчал. Казалось, заключенное в нем существо уже не в силах подавать о себе сигналы, не в состоянии призывать на помощь. Надо было спешить…

Снова провозгласили тишину, и, когда все вокруг замолкло, Колосов двинулся в путь.

По мере того как он приближался к снаряду, чувствовалось, с каким напряжением за ним следят тысячи людей.

Тихо работали кино- и телекамеры, в репродукторах слышалось легкое потрескивание, а по временам и дыхание Ивана Федоровича — его рацию принимали станции наблюдения.

— Подхожу к снаряду, — сообщал Колосов. — Дозиметры показывают увеличение радиации… Снаряд неподвижен… Вокруг него сильное магнитное поле… В снаряде слышится пульсация приборов. Он блестящий, гладкий. Не видно никаких швов. Оболочка, наверное, сделана из какой-то пластмассы, стекловидной, отливающей синевой. В полупрозрачной ее толще блестят чешуйки металла… Постучал по корпусу… Ответа нет… Взял биопробу… Рассматриваю поверхность оболочки в лупу. Нашел едва заметные черточки. Идеальная подгонка частей… В приподнятом конце едва заметная кольцевая риска… Хочется рассмотреть ее повнимательней… Хорошо ли меня слышите?

Да, мы все хорошо слышали Колесова. Каждое его слово отчетливо доносилось из репродукторов, передавалось в эфир, фиксировалось аппаратами звукозаписи.

— Конец снаряда, — продолжал передачу о своих наблюдениях Иван Федорович, — полукруглый, тоже полированный, но он кажется более темным, чем остальная оболочка. Видимо, корпус все же не монолитен. Кольцевая риска здесь видна отчетливо. Попробую проверить ее…

Больше мы не услышали ни слова. Не то хрип, не то сдавленный стон вылетел из репродуктора, а там, где только что стоял Колосов, бушевало пламя. Багровое, клубящееся, оно бесновалось так, будто хотело испепелить все вокруг. Волны синеватого дыма тяжело поползли во все стороны от снаряда.

— Внимание, внимание! — раздался взволнованный голос из репродукторов. — Всем находящимся на наблюдательной площадке немедленно надеть защитные костюмы. Внимание, внимание! Отрядам А начать срочную эвакуацию зоны оцепления.

Два американца, одетые в наши скафандры, спешили на помощь Колесову.

Не успели они преодолеть и ста метров, как снова послышался голос Ивана Федоровича.

— Продолжаю вести наблюдение. Окружен огнем — горит, как ворох кинопленки, оболочка снаряда. Скафандр защищает отлично. Приборы в порядке… Огонь стихает… Оболочка сгорает бесследно. Вижу двоих людей в скафандрах. Они приближаются… Алло! Алло! Подходите. Вы меня слышите?.

— Слышим, мистер Колосов.

— Скафандры прекрасно противостоят пламени, не бойтесь!

— Идем к вам, мистер Колосов.

Огонь затих быстро. Дымное облако редело, и мы вскоре увидели, как к Колесову подошли два американца. Еще минута, и все три шлема склонились над каркасом, у которого только что сгорела оболочка.

В каркасе был укреплен двухметровый прозрачный, наполненный жидкостью цилиндр. В нем лежал человек в скафандре.

От скафандра к металлическим торцам прозрачного цилиндра шли многочисленные штанги, провода, рычаги, гибкие валики, шланги.

На внешней торцевой стенке цилиндра виднелась надпись по-английски:

«Предкам нашим, людям всей Земли, жившим задолго до нас, мы шлем весть из XXI века — Века Благоденствия!»

Мы ждали всего — взрыва водородной бомбы, неведомых существ из Космоса, но посланца из XXI века!..

Этот посланец был красив. Сквозь сферу шлема его скафандра виднелось молодое лицо. Бледное, отражавшее пережитые муки, оно казалось мертвым.

Когда от снаряда остался только легкий каркас с прозрачным цилиндром, исчезли последние опасения. Никто теперь не боялся ни взрыва, ни смертоносных бактерий. Боялись одного — не упустить время, не дать умереть невероятным образом появившемуся в Мэриленде человеку, если он, конечно, был еще жив.

Прозрачный цилиндр погрузили в скоростной вертолет, и через несколько минут он уже был в Балтиморе.

Быстро возникший около фермы Вейса городок прекратил свое кратковременное существование.

Через два часа появились свежие выпуски газет: «Наши потомки покорили время!», «Гость из XXI века», «Нас ждет Век Благоденствия»! «Время покорено-оно обратимо!», «Потомок наносит визит своим предкам…» и так далее и тому подобное…

Мир ожидал авторитетного сообщения ученых, однако в Мэрилендской комиссии не было единства.

Некоторые члены делегаций поддались соблазну высказать свое мнение первыми и, не дождавшись решения комиссии, уступили натиску корреспондентов. Высказывания их, правда, были довольно осторожными. В своих интервью они сообщали, что факт сам по себе загадочен, требует длительного изучения, однако тут же старались подвести теоретическую базу. Вспоминалась гипотеза австрийского физика Л. Больцмана, считавшего, что во Вселенной имеются области, где время движется в направлении, обратном нашему, излагались положения, трактующие о «четвертом измерении», и приводились самые различные рассуждения о том, какими способами люди будущего могли овладеть секретом обратимости времени. Во всех высказываниях подобного рода сквозила мысль о том, что недоступное пониманию сегодня, может стать доступным через сто лет.

Наиболее шумный успех имело выступление видного американского физика Митуэлла: «Я спросил сегодня нашего президента, считает ли он возможным путешествие во времени, и он ответил: „Нет“. Могу только сказать, что если бы у Авраама Линкольна спросили, считает ли он возможным передачу изображений на расстояние, он так же ответил бы: „Нет“».

Большинство западных газет очень крупным шрифтом, не скупясь на восклицательные знаки, сообщали, что члены советской делегации уклонились от интервью и отделались скептическими замечаниями.

В Балтиморе иностранные делегации разместились в добротном, построенном не менее ста лет назад отеле. Комфортабельный, несколько старомодный, а потому особенно дорогой, отель этот действительно был удобен для всех нас — за два квартала от него размещался Институт Уилкинсона, куда поместили цилиндр с находившимся в нем человеком. Как только его извлекли из скафандра, врачи немедленно начали борьбу с тяжелым шоком и асфиксией. Все это было весьма серьезно, особенно если учесть, что в последние часы своего пребывания в скафандре он, по-видимому, вдыхал пары какого-то ядовитого вещества.

До конца дня 27 августа всеобщее внимание было сосредоточено на одном — выживет ли этот человек? Что касается аппарата, в котором нашли юношу, то изучение его в этот день носило предварительный характер. Торцовые металлические части прозрачного цилиндра, заполненные приборами загадочной конструкции и неизвестного назначения, в тот день так и не рискнули тронуть-у всех была надежда, не поможет лиразобраться во всем этом больной, к ночи начавший подавать признаки жизни.

28 августа было знаменательно двумя событиями. Первое облетело весь мир, второе же заинтересовало сравнительно узкий круг лиц.

В тот день утренние выпуски газет сообщили: «Сегодня в шесть утра Он (многие газеты так и писали — местоимение с большой буквы) произнес первые слова: „Где я?“»

Бюллетени о Его здоровье радио передавало каждый час.

К полудню радио и специальные выпуски газет сообщили миру, что его имя — Гомперс. Генри Гомперс.

Врачи поистине творили чудеса, используя все достижения современной медицины, стараясь поддержать в Гомперсе гаснущие силы. И наконец сознание вернулось к Гомперсу. Ненадолго. Он произнес лишь несколько фраз и снова впал в беспамятство. Гомперс сообщил, что его поколение не только овладело пространством, производя полеты к другим планетам, но и овладевает временем. Конечно, аппараты эти еще несовершенны, но если предшественники Гомперса попали в катастрофу еще в пределах своего времени, то есть в XXI веке, то он, Гомперс, хотя и сильно пострадал, но все же очутился в прошлом столетии. Самое огорчительное для него, что он не сможет вернуться к своим современникам. Тем не менее он счастлив, что послужил науке, увидел людей, живущих за сто лет до него, счастлив передать им радостную весть: человечество процветает, его ждет в XXI веке Эра Благоденствия!

Впечатление, произведенное словами Гомперса, было так велико, что почти никто не обратил внимания на второе событие этого дня. На том месте, где был обнаружен аппарат, вдруг снова увеличилась радиация. Оставленная там охрана вынуждена была отступить, а через несколько минут раздались взрывы, смешавшие с землей все, что не так давно называлось фермой Вейса.

Состояние здоровья Гомперса ухудшалось, и чем меньше оставалось надежды получить от него более подробные сведения о грядущем веке и о конструкции аппарата, побеждающего время, с тем большим рвением члены Мэрилендской комиссии старались изучить остатки его злополучного аппарата. Хорошо сохранились только металлические торцы прозрачного цилиндра. Ими решено было заняться в первую очередь. Там оказалось несколько предметов — некоторые неизвестного назначения, другие же представляли собой усовершенствованные образцы бытовых приспособлений, известные и в наше время: изящная, превосходно сделанная авторучка, миниатюрный радиоприемник, вкрапленный в кристалл, переливавший всеми цветами радуги, куски каких-то очень прочных и хорошо выработанных тканей из новых сортов искусственного волокна, какие-то сверхароматные сигареты и другие мелочи. На некоторых из них красовались марки преуспевающих американских фирм, из чего можно было заключить, что им предстояло процветать и благоденствовать по крайней мере еще сто лет.

Особое внимание исследователей привлекли капсулы с катушками тончайшей проволоки. Физики быстро пришли к выводу, что катушки содержат электромагнитную запись.

Интерес к аппарату то затухал, то вспыхивал с новой силой. Ежедневные сводки о работах по его исследованию продолжали волновать публику, но сообщение о смерти Генри Гомперса вызвало такую бурную реакцию, которую можно было сравнить только с шумом, произведенным показом первого из фильмов, найденных в аппарате Гомперса.

Фильмы начинались с обращения, начертанного на аппарате:

«Предкам нашим, людям всей Земли, жившим задолго до нас!..»

Фильмы не представляли собой чего-то цельного, скрепленного единым сюжетом или темой. Это были скорее отрывки, как бы отдельные зарисовки. Снятые экономно, с расчетом в малом объеме сосредоточить многое, они крупными мазками, подчас с нарочитой помпезностью показывали удивительные полупрозрачные строения на берегу тихих лагун, обрамленных тропической растительностью; орошенные пустыни; освоенные человеком приполярные области; великолепные исследовательские институты в джунглях; широкие, висящие в воздухе магистрали, по которым со скоростью самолета проносились каплеобразные, не имеющие колес машины. Некоторые фильмы изображали старт межпланетных кораблей, другие — торжественный момент их прибытия. Кадры, заснятые в гигантских светлых помещениях, наполненных машинами, работающими без участия людей, чередовались с кадрами, заснятыми в пультах управления грандиозных вычислительных центров, и, наконец, можно было увидеть отправление в прошлое аппаратов, подобных снаряду Гомперса. Все фильмы пространно комментировались, наглядно показывая, какой гармоничной, красивой и легкой стала жизнь человека после того, как во всем мире восторжествовала свободная инициатива и любой человек мог без труда находить источник своего бизнеса. Широкое применение термоядерной энергии позволило изменить лицо Земли, использовать все ее богатства и богатства ближайших планет.

Победил принцип свободного предпринимательства, и все страны мира добровольно объединились под флагом Соединенных Штатов всей Земли, приняли американский образ жизни, отвечающий в наибольшей степени общечеловеческому прогрессу.

Как только первые фильмы были продемонстрированы членам комиссии, Николай Николаевич Железов от имени советских ученых сделал официальное заявление, самым категорическим образом требуя не допустить распространения подозрительных «документов из будущего», так как аппарат, обнаруженный на ферме Вейса, не может быть посланцем XXI века.

Через час после опубликования этого заявления нижний холл нашего отеля напоминал съемочный павильон киностудии. Вспыхнули осветительные приборы, заработали телевизионные и киносъемочные камеры. С держателей, напоминающих колодезные журавли, свесились микрофоны. Сотни корреспондентов вооружились авторучками, фотоаппаратами и портативными магнитофонами — началась пресс-конференция главы советской делегации ученых.

Отстаивать нашу точку зрения было нелегко. Вопросы сыпались самые разнообразные, подчас довольно каверзные и нередко провокационные. Корреспонденты, жаждущие сенсационных сообщений, добивались только одного — выведать, какой мы обладаем информацией, почему именно наша делегация пришла к такому выводу.

— Я слышал, господин Железов, — спрашивал представитель лондонской «Дейли телеграф», что вы в самом начале исследований аппарата Гомперса были удивлены, почему в сохранившихся его частях не обнаружили никаких принципиально новых для нас материалов. Не это ли послужило причиной вашего заявления?

— Нет, не это. Я действительно в свое время заметил, что сто лет прогресса не сказались на материалах этого аппарата, как не сказались, нужно заметить, на строе языка. Но не в этом дело, господа. Мы с вами находимся в отеле, построенном не менее ста лет назад. Не так ли?

— Сто двадцать семь, — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ну вот, видите, время не малое, и все же, если не считать пластмасс, мы до сих пор пользуемся главным образом теми же материалами, что и строители этого отеля. Не исключено, что через сто лет люди будут употреблять подобные же материалы, хотя и в новых комбинациях. Дело обстоит гораздо сложней, серьезней. Нас всех стараются убедить в том, что движение человечества по пути прогресса должно прекратиться. Кто-то усиленно стремится сказать: «Время, назад!» Не выйдет, господа! Это не удастся никому.

Такой ответ Железова пришелся многим не по вкусу. Вопросы ставились все более и более резко. Большинство представителей печати допытывались, есть ли у Железова научные, подчеркивалось, научные, а не декларативные доказательства, подкрепляющие заявление советских ученых.

— Есть! И самые веские, — уверенно отвечал Железов. — Ряд проблем, решение которых сегодня еще недоступно физике и математике, с успехом решаются наукой о развитии человеческого общества. Рассмотрим создавшуюся ситуацию. Все мы были поставлены перед фактом — среди нас появился человек, утверждавший, что он посланец XXI века. Мы оспариваем достоверность этого обстоятельства и считаем, что такое появление инсценировано (шум среди корреспондентов, отдельные выкрики одобрения). Да, да, инсценировано! Гомперс не был посланцем наших потомков уже потому, что он не принес никаких вестей из будущего. Законы общественного развития непреложны. Человечество движется к коммунизму, и никто не в силах опровергнуть этого научного предвидения, никто не в силах остановить неумолимого хода истории. Нелепое утверждение, содержащееся в ловко состряпанных фильмах, что коммунизм якобы изживет себя, что люди вернутся к своему мрачному прошлому — капитализму, лучшее доказательство того, что аппарат, очутившийся на ферме Вейса, не побеждал время, а был изготовлен с целью ввести в заблуждение мировую общественность.

Собственно, на этом закончилась наша миссия, как членов научной делегации Советского Союза. В Мэрилендской комиссии мы оказались в меньшинстве и вскоре покинули Соединенные Штаты. Однако заявление нашей делегации сыграло свою роль — через полгода после событий на ферме Вейса на электрический стул должен был сесть некий Майкл Эверс, обвинявшийся в убийстве… Генри Гомперса.

Произошло это вот как.

Майкл Эверс, по американским понятиям, сделал головокружительную карьеру, сумев за два года из провинциального учителя физики превратиться в человека, «стоящего» миллион долларов.

Нужно сказать, что процесс Эверса не получил достаточно широкой огласки. До сих пор не известны все его соучастники и тем более его крупные покровители. Общественность и сейчас не знает, кто именно финансировал это тайное рекламное предприятие невиданного масштаба и поражающей наглости. Идея Эверса не могла не прельстить крупных заправил американского бизнеса. Эверс, как видно, сумел внушить своим покровителям, что у капитализма нет целеустремленных идей, присущих социализму. Поэтому затея Эверса показалась заманчивой, и «рекламный ролик», обильно смазанный долларами, завертелся. Детали аппарата заказывали в разных местах, собирали аппарат тщательно подобранными людьми, съемки «документальных» фильмов производили в специальной закрытой студии. Эверс довольно ловко задумал уничтожить оболочку аппарата, представив дело таким образом, будто «перелет» из будущего не вполне удался.

На какое-то время Эверсу удалось ввести в заблуждение общественность и многих ученых, но как только мир узнал о заявлении советских ученых, началось крушение авантюристической затеи Эверса.

Уже после нашего отъезда из Штатов в Мэрилендской комиссии (она продолжала заседать, игнорируя наше определение) произошли события, предсказанные Железовым. На одно из заседаний пришла группа рабочих фирмы «Кемикал-прогресс» и продемонстрировала образчик темно-синей стекловидной пластмассы. Искрящаяся в своей толщине чешуйками металла, она обладала свойством гореть точно так же, как оболочка снаряда, предназначавшегося для рекламы американского образа жизни.

Рабочие заявили, что они готовили дольки оболочки, мало интересуясь, для чего эта оболочка предназначается, но когда прочли заявление советских ученых, когда им стало ясно, что они невольно стали соучастниками наглого обмана, они явились в международную комиссию.

Вскоре комиссию посетили специалисты электроники, создавшие аппараты микрозаписи; токари, обрабатывающие торцы прозрачного цилиндра; ткачи, трудившиеся над образцами великолепных тканей, — словом, почти все изготовители эверсовского реквизита.

Так была разоблачена авантюра. Делегации ученых постепенно разъезжались по домам, отчетливо поняв, в какое неприятное положение они попали, не покинув США вместе с советской делегацией.

Что касается молодого человека, сыгравшего свою трагическую роль в этой истории под именем Генри Гомперса, то он пошел на авантюру, отчаявшись найти свое место в стране «неограниченных возможностей», не имея средств к существованию. Доверив себя проходимцу Эверсу, Гомперс прошел тренировку, убедился, что даже длительное пребывание в скафандре безвредно, и согласился на отвратительный эксперимент, появившись в прозрачном цилиндре на ферме Вейса. Гомперс знал, как должен был разыгрываться фарс, но только не знал, что Эверс решил отравить его, дабы избавиться от слишком опасного свидетеля.

Ферма Вейса уже давно не была фермой. Купленная у разорившегося фермера, она служила прикрытием темных дел Эверса. В сарае для сельскохозяйственных машин задолго до появления в Мэриленде «посланца будущего» проводились подготовительные работы, позволившие имитировать «прилет» из XXI века. Управление всеми операциями во время сенсационного появления «отважного потомка» проводилось Эверсом по радио. До самого последнего момента, до подхода к аппарату Ивана Федоровича Колесова, Гомперс слушал команды Эверса, но он не знал, что в это время Эверс уже нажал кнопку на пульте, что уже сработала управляемая по радио система и из маленького баллончика в скафандр стало поступать отравляющее вещество с длительным, скрытым периодом действия.

И все же Эверс не попал на электрический стул. Помогло ему, конечно, не то, что он уничтожил взрывами подпольные приспособления, устроенные им на ферме Вейса, и не то, что подкупленные эксперты гибель Гомперса квалифицировали как «несчастный случай», а то, что Эверсу помогли высокие покровители, стоявшие за его спиной. Капитализм, как и подгнивший товар, особенно нуждается в рекламе, а Эверс показал себя незаурядным делателем рекламы. Теперь, говорят, он подвизается в качестве советника бюро пропаганды.

Ярослав Голованов

ПОБЕДА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА

Научно-фантастический рассказ

К сожалению, я не могу рассказать, как попал ко мне дневник молодого биолога Курта Шлезингера, потому что судьба этого дневника и некоторых других документов, полученных из ФРГ, тесно переплелась с судьбами многих других людей, имена которых, как и подлинное имя автора дневника, я не могу сейчас назвать.

Перевод этого дневника публикуется с небольшими сокращениями.

1 февраля. Мне всегда казалось, что я хорошо помню его, хотя мне было всего пять лет, когда я видел его в последний раз. Наверное, потому, что это имя-Отто фон Вальден — так часто повторялось в нашей семье, я невольно связал его с неким, мною же созданным образом, неумело собранным из полузабытых, обрывочных воспоминаний детства. И вот сегодня, переступая порог кабинета своего будущего шефа, я увидел совсем другого человека, совершенно непохожего на «моего» Отто фон Вальдена.

Он понравился мне сразу. Высокий, стройный, с яркими голубыми глазами и гладко зачесанными назад пепельными волосами, этот человек являл собой пример нестареющего мужчины. Он крепко двумя руками пожал мне руку.

— Курт! Мальчик мой! Ну, вот ты и приехал… — Я чувствовал по голосу, что он взволнован. — Подумать только! Сын моего друга, маленький Курт, — уже взрослый мужчина! Как бы порадовался, глядя на тебя, Генрих…

Естественно, что мы начали разговор с воспоминаний об отце. Вальден рассказал мне о естественном факультете в Кельне, который он окончил вместе с моим отцом, о годах первой мировой войны, когда их пути разошлись, и о новой встрече в Нюрнберге в 1932 году, и о новой войне.

— О, мы многое пережили, Курт. Генрих Шлезингер был хорошим отцом, примерным мужем и настоящим немцем. Не забывай его, мальчик… Если бы Гитлер был чуточку поумнее, он не посылал бы таких людей, как твой отец, в это восточное пекло. Впрочем, не будем тревожить прошлое… Расскажи-ка лучше, как ты живешь?

Он долго расспрашивал меня о маме, вспоминал наш старый дом, вечера в большой гостиной, когда мама играла Бетховена, сонату фа-минор, которую так любил отец…

Вальден опять заговорил об отце. Я сказал, что плохо помню его. Действительно, с конца 1940 года отец редко бывал дома. Он приезжал всегда неожиданно, иногда ночью. Помню, как я боялся серебряного черепа на рукаве черного отцовского мундира. Череп с двумя костями крест-накрест. Отца убили в Польше, в самом начале сорок пятого. Подробностей мы так и не узнали. Известно только, что погиб он в каком-то секретном лагере во время восстания заключенных.

— Я все знаю, мальчик, — нахмурившись, перебил меня Вальден. — Это чудовищная нелепость. Мундир СС-шелуха, дешевая упаковка… Генриху нужны были деньги, аппаратура, лаборатории. А он должен был работать в этой смрадной дыре в окружении банды славянских дистрофиков… А главное, все эти лаборатории и деньги нужны были не в сорок четвертом, когда нашим единственным утешением было «Gott mitt uns» на солдатских пряжках, а ровно на десять лет раньше, когда эта тупая свинья Геринг назвал его и меня «фантазерами», полагая, что самое важное для величия рейха — это танки и бомбардировщики…

Наконец мы заговорили о моей будущей работе. Вальден подтвердил, что будет рад принять меня в свой институт.

— Курт, ты увидишь здесь немало такого, что может показаться тебе странным, ненужным, рассчитанным на дешевый эффект. Не торопись с выводами, мальчик. Ты еще очень молод, и узнать тебе предстоит немало. Мне нужны не только умные помощники, но и настоящие друзья, — с грустной улыбкой проговорил он. — И, может быть, добрые друзья даже больше, чем умные помощники…

12 февраля. Целыми днями пишу. Заполняю какие-то пространные анкеты, подписываю туманные инструкции, правила и расписки, запрещающие поездки за границу, общение с иностранцами и разглашение каких-либо фактов, связанных с работой. Впрочем, я готов подписать еще сотню бумаг, лишь бы скорее приступить к работе. Правда, в отпуск я собирался съездить к тете Лотте в Дрезден. У нее теперь новая квартира, она давно приглашала меня погостить и полюбоваться «Сикстинской мадонной», вернувшейся из России. Но Дрезден — это ГДР.

Нельзя так нельзя. У меня есть работа, а работа в наши дни важнее мадонны.

И вот, наконец, все позади. Сегодня я первый раз попал в лабораторию. Она помещалась на новенькой, тихой, тенистой улочке, еще не пропахшей бензинной гарью. Светлый двухэтажный домик лаборатории меньше всего походил на научный центр. К нему примыкал высокий глухой забор, из-за которого выглядывали густые кроны старинных лип. А через пятнадцать минут я увидел их корни. Шеф в белоснежном халате и шапочке шагал рядом со мной по маленькой липовой аллее.

— Сегодня только первое знакомство, беглый осмотр. Смотри, удивляйся и не задавай много вопросов. Все вопросы — завтра. Тебе будет интересно выслушать ответы, а мне — узнать первые впечатления…

Первые впечатления. В одной из комнат в небольшом металлическом ящике я увидел шевелящуюся серую массу, которую принял вначале за скопление каких-то жуков. И лишь подойдя ближе, я понял, что это мыши. Сотни мышей, не превышающих по своим размерам канцелярской скрепки. Нет, это были не крохотные розовые детеныши, а взрослые сверхкарликовые мыши с хвостом не толще иголки.

— Для таких мышей у нас есть и соответствующие кошки, — улыбнулся фон Вальден, подводя меня к следующему стенду.

В одной из клеток я действительно увидел мохнатых существ, напоминавших елочные игрушки. Их трудно назвать кошками, хотя это, бесспорно, были кошки — очаровательные, ласковые, десятисантиметровые кошки. Они чуть слышно мурлыкали, когда шеф гладил их пальцем и почесывал за ухом спичкой.

Весь корпус был наполнен всевозможными карликами. Некоторые из них воспринимались просто как детеныши и не поражали воображения. Другие были прямо-таки восхитительны. Трудно даже представить себе лошадь, которую можно посадить в чемодан, или датского дога, способного уместиться в коробке из-под ботинок. Иногда казалось, что все это какая-то оптическая шутка, будто кто-то держит перед твоими глазами перевернутый бинокль. Я еще не пришел в себя после всего увиденного, когда Вальден весело предложил:

— Не хочет ли наш Гулливер предпринять второе путешествие?

Я был уже несколько подготовлен к чудесам, но, согласитесь, курица, доходящая вам до пояса, может вызвать возглас изумления. Здесь было особенно много птиц: воробьев, превышающих по размерам ворон, и ворон величиной с кондора. Тут были и гиганты млекопитающие, но не столь потрясающих размеров.

— А вот наша гордость, — сказал Вальден, подведя меня к стеклянному шкафу, внутри которого рядом с белыми фарфоровыми радиаторами белели два продолговатых мешка. — Пари, что ты не догадаешься, что это такое? А? Это яйца муравьев! Скоро мы увидим новое чудо…

Но самое необычайное ждало меня впереди, в так называемом корпусе N. том самом, где мне предстояло работать.

О нет, здесь перед моими глазами был уже не бинокль, а какое-то странное кривое зеркало. Я видел крыс с нормальными головами и сморщенными крохотными туловищами; собак с лапами толщиной не более карандаша, которые не могли даже удержать их тела; свирепого нильского крокодила, хвост которого превосходил длину туловища раза в четыре. Это была сумасшедшая пляска размеров и пропорций. Казалось, все эти животные были созданы природой в припадке какого-то безумия.

Откровенно говоря, обитатели корпуса N произвели на меня тягостное впечатление. Я шел домой пешком, стараясь осмыслить все виденное в лабораториях фон Вальдена.

Все «чудеса» сводились, собственно, к воздействию на рост и развитие животных. Сначала изменения отдельных частей тела особи происходило пропорционально, затем — непропорционально. Но каким образом можно все это сделать?

Дома я лег в постель, захватив с собой несколько надоевших университетских учебников. Кажется, ты знаешь их наизусть, помнишь, на какой странице какая фотография и схема. Но когда надо что-то вспомнить, оказывается, что помнишь все, за исключением того, что тебе нужно. Итак, карлики и великаны…

Тысяча семьсот лет назад Клавдий Гален, сын великого скульптора Никона, опроверг мнение Аристотеля о том, что мозг есть железа, выделяющая слизь для охлаждения организма при работе сердца. Но слизь существовала, и Гален нарек создателем ее маленькую железу — гипофиз. Двенадцать веков спустя знаменитый Андреас Везалий подтвердил это в своих трудах. Прошло еще около сотни лет, прежде чем медики пришли к выводу, что гипофиз и слизь не имеют ничего общего. Но тогда зачем он существует? Уиллс считал, что гипофиз выделяет спинномозговую жидкость, Мажанди — что он поглощает ее. Мнений было столько же, сколько анатомов. И лишь в конце прошлого века француз Пьер Мари раскрыл тайну загадочной железы. Гипофиз — крохотный кусочек нашей плоти, вес которого едва превышает полграмма, управляет ростом. Он выделяет матотропный гормон, влияющий на размеры всех органов и тканей тела. Ведь гипофизарный нанизм, рождающий карликов и гигантизм — его противоположность; акромегалия, при которой непропорционально увеличиваются отдельные части тела; хондродистрофия — страшный недуг, задерживающий рост конечностей, — все они имеют один корень — нарушение функций гипофиза. Собаки корпуса N — хондроди-строфики? Но ведь это сенсация! Шефа можно назвать «королем гипофиза»: он сумел подчинить себе никем еще не побежденную железу! Друг моего отца совершил переворот в науке!

13 февраля. Мое восторженное настроение, вызванное накануне осмотром лабораторий института экспериментальной биологии, не улеглось и к утру, когда я вновь встретился с шефом. На все моя восторги Вальден отвечал добродушной отеческой улыбкой. А когда я, блеснув медицинской эрудицией, выложил все своз догадки об открытии тайн гипофиза, он расхохотался.

— Я вижу, ты кое-что увез из Кельна, Курт. Поздравляю, поздравляю! Итак, ты говоришь «ручной гипофиз»? Неплохо. Для газетного заголовка, — он стал вдруг серьезным. — Ты и прав и не прав. Бесспорно, матотропные гормоны влияют на рост. Ну, а что происходит в глубине гипофиза? Об этом твои учебники молчат. Что такое вообще матотроппый гормон и почему именно он, а, например, не тиреотропный гормон, который также выделяет гипофиз, влияет на рост твоих рук и ног? Ах, уж эта мне старая школа, миллионы названий, за которыми полнейший вакуум. Ты слушал курс биофизики?

— Да, конечно. — По правде сказать, я был сбит с толку резким переходом шефа от улыбок к тону недовольного экзаменатора. Наверное, «да» прозвучало очень неуверенно, потому что шеф продолжал:

— Любое живое тело — это ткани, ткани состоят из клеток. Должно быть, в Кельне уже знают и, возможно, рассказывали вам, что клетка содержит ядро, а ядро, как считают некоторые, в том числе и я, несет, в свою очередь, хромосомы, в которых находятся гены.

Рост — это деление клеток. При этом происходит удвоение хромосом и генов. Миллионы и миллионы клеток «набиты» совершенно одинаковыми генами. Но процесс их удвоения может нарушаться, ген претерпевает изменения, мутирует…

— Шеф, — улыбнулся я, — очевидно, вы не взяли бы к себе в институт человека, которому надо объяснять, что такое мутация…

— Чудесно. — Я почувствовал, что Вальден увлекся собственным красноречием, и эта импровизированная лекция нужна теперь ему самому больше, чем мне. — Итак, — продолжал он, — если вам знаком этот термин, вы должны знать, что форма живого организма — продукт мутаций. Сильное изменение формы под влиянием мутантных генов обычно приводило к смерти. Я говорю приводило, потому что все эти процессы носили стихийный, случайный характер. Но и тогда уже многим было ясно, где надо искать ключ к созданию новых форм.

Гипофиз — один из многих аппаратов, посредством которого гены влияют на развитие. В наших руках огромные возможности направленных, рассчитанных и обдуманных изменений организма. — Вальден торжествующе поднял голову. — Можно лепить живое так же, как лепят из глины. И мы, биологи, научились бы делать это гораздо раньше, если бы не замыкались в своих кельях — лабораториях, набитых мышами и собаками, а почаще заглядывали к соседям. Я говорю о физиках. Гибрид двух наук мог бы принести невиданные плоды гораздо раньше…

Шеф то вскакивал из-за стола и взволнованно расхаживал по серому нейлону ковра, то присаживался на ручку моего кресла и, склонившись, шептал над самым моим ухом.

Его рассказ напоминал главы увлекательнейшего фантастического романа. Он говорил о каком-то Альбрехте. Сначала я подумал, что это кто-то из его научных сотрудников, но потом сообразил, что речь идет о машине. Я не понял до конца ее устройства. Очевидно, это была удивительная помесь электронного микроскопа с мощным генератором рентгеновского излучения. Уникальная аппаратура фокусировала поток рентгеновских лучей, который, подобно тончайшему хирургическому инструменту, оперировал ядра зародышевых клеток. Все это помещалось внутри сложнейшего универсального инкубатора, заменяющего яйца и материнскую утробу птицам и животным…

— Ты помнишь эти стихи, Курт? — неожиданно спросил фон Вальден:

Вот весь мой мир, вот — все:

Я воплотил

Все сокровенные желанья

В телесных образах.

Мой дух, тысячекратно разделенный,

Един во всех и в каждом из созданий…

— Откуда это, Курт, а?

— Кажется, Гёте… — сказал я.

— Да, Гёте писал о нас! Ведь мы воплотили все сокровенные желания в телесных образах… Хотя нет, еще не все… Сейчас мы воздействуем лишь на некоторые признаки, но это только начало, — голос Вальдена звенел. — Мы сможем создать совершенно новые формы живых существ, да простит мне господь эти слова… Человек! Разве так уж рационально устроен он? Ты задавал себе когда-нибудь вопрос, зачем сейчас человеку нужны брови, например, или ногти на ногах? Если потребуется, я смогу создать новое лицо человека, — лицо рационально сконструированное, с глазами, поднятыми выше лба, с одной ноздрей (а почему, собственно, их должно быть две?), с рассчитанными акустиками ушными раковинами, способными улавливать ультразвуки. Ты представляешь себе сонату фа-минор Бетховена в переложении на ультразвук?

— Вы мечтаете создать чудовище?! — воскликнул я.

— Красота человека?… Да есть ли понятие более условное? — Вальден презрительно усмехнулся. — Привычка, не больше. Жаба, очевидно, считает Аполлона уродом. Для того чтобы сравнивать, нужен эталон. Расстояния мы измеряем в метрах, радиацию — в рентгенах, а красоту? Венера Милосская? Ну, а почему, собственно, Венера? А если даже и Венера, то как сравнивать? Дело не в красоте, Курт! — Он опять перешел на быстрый взволнованный шепот, — В наших руках будет великая сила: мы сможем направленно изменять себе подобных. Если бы нас поняли в тридцать четвертом, то в Германии уже была бы настоящая новая раса арийцев. И тогда бы не потребовалось измерять циркулями череп для определения его чистоты…

— Новая арийская раса? — перебил я шефа.

— Конечно! Но теперь не те годы. Само понятие чистоты расы так загажено этими молодчиками Розенберга и Геббельса, что трудно говорить об этом всерьез. Но… Годы идут, времена меняются, и нужно вынуть руки из карманов, как любил говорить твой отец, нужно работать.

16 августа. Странное чувство владело мною все это время. Меня очень увлекала работа, и, забыв обо всем, я засиживался вечерами в лабораториях корпуса N. Но в те немногие свободные вечера и воскресные дни, которые у меня оставались, я старался взглянуть на себя со стороны, осмыслить не процесс своей работы, не технику, а… — может быть, это чересчур громко сказано — ее философское содержание. И невольно вспоминался тот откровенный разговор с шефом, когда он предсказывал будущее своих открытий.

Вальден — расист? В это нелегко было поверить, а еще труднее совместить с его репликами в адрес Геббельса и Розенберга. Как-то, когда он был в нашей лаборатории, разговор зашел о новых сообщениях из США, в которых описывались бесчинства американских расистов в южных штатах. Вальден поморщился и сказал: «Не понимаю, как серьезные люди могут заниматься такой ерундой». Расист не может так сказать. И потом он слишком большой ученый; чтобы скатиться до расизма. Очевидно, он вкладывает в понятие расы какой-то свой, не совсем верный или, по крайней мере, не общепринятый смысл. Да и как можно сравнивать его с этими гитлеровскими маньяками, его, знатока поэзии и живописи, коллекционера гравюр Дюрера, человека, который плакал на концертах Бетховена… И, конечно, это счастье для любого молодого биолога работать под руководством такого ученого…

И я работаю. Работаю и учусь. Оказалось, что знания одной биологии и медицины мало для сотрудников корпуса N. Тем более, что теперь в моем ведении находился «Альбрехт». Рассказывают, что таких аппаратов в институте несколько, и тот, что стоит у нас, — еще не самый большой. Каковы же тогда другие?

Когда меня впервые подвели к «Альбрехту» — низко гудящей громаде, занимающей половину просторной комнаты, — я подумал, что и через десять лет не смогу управлять им: сотни кнопок, тумблеров, рубильников, созвездия разноцветных лампочек, экранов, ряды блестящих штурвальчиков, окруженных непонятными загадочными табличками: «питание внешнего контура», «фокусировка у-фона», «блок частотных модуляторов» — все это было знакомо мне не больше китайской письменности.

А теперь я уже спокойно сижу в кресле оператора перед бледно-зеленым экраном ЦЭМа (центрального электронного микроскопа) и уверенно нажимаю на кнопки. Конечно, все это пришло не сразу. Мне много помогали и сам шеф, и Гуго, и Марта.

Гуго Боцке — седой молчаливый человек. Из него еще можно выжать несколько слов о работе, но о себе — никогда. За полгода совместных трудов я не узнал даже, где он живет, женат ли, как попал в институт. Он отлично разбирается в электронике и физике, но биологию знает слабо. Вдвоем мы представляем неплохой «мозговой сплав». Как-то он менял триоды в «Альбрехте». Через маленький лючок с трудом пролезала рука, и он закатал рукав халата. Я увидел длинный шрам, изуродовавший запястье.

— Уж не Адольф ли постарался? — спросил я, указывая на шрам. Адольф — это наш длиннохвостый крокодил. Существо злобы неимоверной.

— Адольф, — мрачно ответил Боцке. — Но не тот Адольф, о котором ты думаешь. Это «сувенир» из Севастополя.

Так я узнал, что он был на русском фронте. А больше, пожалуй, я ничего и не знаю о нем.

— Если и дальше у тебя пойдет так гладко, — сказал мне Гуго в другой раз, дружески похлопав по плечу, — ты угодишь в корпус S.

Но сколько я ни пытался расспрашивать, что это за корпус, он отмалчивался. «На сто марок больше», — это все, что мне удалось узнать.

И все-таки, несмотря на его угрюмость, я чувствую, что он неплохо относится ко мне. Во всяком случае, лучше, чем к Марте.

Откровенно говоря, я не понимаю Марту. Может быть, потому, что еще мало знаю ее. Через месяц после того, как я впервые переступил порог корпуса N. Марту, эту двадцатидвухлетнюю девчонку, Вальден послал в Чикаго. Там происходил конгресс энтомологов, и Марта повезла туда наших муравьев. Ведь они действительно вылупились! Ганс и Герман — длиною 180 сантиметров!

На этот раз шеф изменил себе: впервые за всю историю института (так говорил Гуго) за наш высокий забор вышло в мир одно из детищ Отто фон Вальдена — сверхгигантские муравьи. Правда, институт остался в стороне: муравьи уехали за океан под вывеской новых работ ассоциации энтомологов ФРГ, хотя ни один энтомолог во всей Федеративной республике не имел абсолютно никакого понятия, откуда они, собственно, появились.

Так вот, Марта повезла Ганса и Германа. Шум поднялся необыкновенный. «Дер Штерн» посвятил нашим питомцам половину номера. Ганс (он чуть больше) угодил на обложку «Лайфа», муравьев показывали по телевидению. Кстати, во время передачи Ганс перекусил какой-то кабель и чуть не сорвал всю демонстрацию. С ним было немало хлопот еще в Нюрнберге. Он, едва успев вылупиться из яйца, отодвинул засов своей клетки и кинулся на лаборанта. Муравья загнали обратно при помощи двух огнетушителей.

Конгресс встретил наших муравьев восторженно, хотя доклад, который Вальден написал для старичка энтомолога, главы нашей делегации, был сплошной «липой». Там говорилось о каких-то мифических методах дифференциальной селекции, но ни слова не было сказано о работах фон Вальдена и «Альбрехте», которому Ганс и Герман были обязаны своим рождением.

Через месяц Марта привезла муравьев обратно. Газетный бум стих, и муравьи снова перекочевали за забор на Рихард-штрассе, в наш корпус. Марта кормила их говядиной, вареным картофелем и следила за тем, чтобы они не согнули прутьев решетки, толщина которых позволила бы держать в ней льва.

Это и было ее основным занятием. Насколько я понял, Марта не знала толком ни физики, ни биологии. Всякой творческой работе она предпочитала чисто техническую. Она обожала статистику, любила вычерчивать графики и диаграммы, вести всякую официальную документацию, которая нам только мешала. Она была любопытна, но не любознательна. Ее интересовало решительно все, за исключением нашего дела: мои знакомые и те, кто звонят мне по телефону; и что я думаю о предложениях Москвы по разоружению; и как мне нравится последнее выступление американского президента. Очевидно, это ее любопытство и равнодушие к нашей работе и раздражало Боцке, да и меня немного. Я не совсем понимал шефа, который приглашал ее на все наши научные консилиумы: пользы от нее не было никакой. Быть может, Вальден просто не хотел обижать «фрейлен Марту», как он с неизменной почтительностью называл ее. О, у нашего шефа можно учиться не только биологии, но и «старым, добрым» правилам хорошего тона!

3 ноября. Однажды, когда фон Вальден пришел в нашу лабораторию, я спросил его, почему он назвал свой аппарат «Альбрехт».

— А разве ты не знаешь, — удивился он. — Нюрнберг — родина великого Альбрехта Дюрера. Одного из тех немногих художников, который до тонкости знал пропорции живого тела. Ты читал его «Книгу пропорций»? Обязательно посмотри. А помнишь «Адама и Еву»? Это гениально!

— Шеф, а что вы говорили о Венере Милосской? — напомнил я.

— О, ты не понял меня, — недовольно поморщился фон Вальден. — Это трудно объяснить. Для Дюрера не существовало абсолюта красоты. Я чувствую, что в слово «искусство» он вкладывал нечто иное, чем его современники, да и потомки. Дюрер говорил: «Искусство заключено в природе, кто может, тот извлекает из нее искусство и владеет им». И разве то, что делаем мы с помощью нашего «Альбрехта», — не искусство? Ведь все возможное уже заключено в природе, в недрах зародышевой клетки, и именно наш «Альбрехт» извлекает из нее то, что мы хотим.

— А что «он» делает в корпусе S? — совершенно неожиданно для самого себя спросил я.

Шеф резко повернулся. Его яркие голубые глаза на секунду впились в мое лицо.

— В корпусе S «Альбрехт» тоже делает то, что мы хотим, — медленно, с расстановкой проговорил он.

Несколько недель Вальден не напоминал мне об этом разговоре. Я тоже молчал, и вот сегодня он вызвал меня к себе. Первое, что я услышал от него, было:

— Курт, с сегодняшнего дня вы переходите на работу в корпус S.

Он похвалил мои отчеты по крысам-головастикам (вес их головы составлял 38 процентов общего веса), отметил, что я в совершенстве владею техникой операций на «Альбрехте», и выразил надежду на то, что и в будущем мои дела пойдут не хуже.

— К тому же рад сообщить вам, что ваше жалованье с сегодняшнего дня увеличивается на сто марок, — добавил он.

— Благодарю, шеф, — ответил я. — Но что я должен буду делать?

— Ваша новая тема: режимы кровообращения коры головного мозга.

— Опять крысы?

— Нет. Но работу с крысами не забывай. Она тебе еще пригодится… Впрочем, ты знаешь, что я люблю сюрпризы и не люблю предварительных объяснений. Вопросы потом.

Он отложил в сторону бумаги, лежавшие перед ним на столе. Я заметил среди них мою анкету. В графе «Род занятий отца», там, где я написал «биолог», рукою шефа было добавлено: «группенфюрер СС». «Зачем?» — подумал я, но промолчал.

Корпус S стоял на берегу маленького пруда, окруженный со всех сторон пышной зеленью липовой рощи, в листве которой белели изоляторы линии высокого напряжения. «Значит, — подумал я, — и здесь есть свой „Альбрехт“»: высокое напряжение питало конденсаторы фокусировки.

Я не ошибся. В первой комнате, вернее, зале, я увидел уникальный аппарат. Он был больше того, на котором я работал. Перед главным пультом управления было два кресла. Я сразу заметил, что и сам пульт был снабжен какими-то дополнительными ручками управления, назначение которых было мне неизвестно. Я сказал об этом шефу.

— О, это пустяки, — ответил Вальден. — Да первое время тебе и не нужно будеть работать на «Альбрехте».

Мы прошли длинным темноватым коридором, в котором за маленьким столом сидел какой-то здоровенный детина в белом халате. Увидев шефа, шедшего впереди, он встал. Мы молча прошли мимо и остановились перед дверью, застекленной белым матовым стеклом. Из-за двери раздавался какой-то писк, напоминающий щебет зеленых попугайчиков. Вальден оглянулся на меня и улыбнулся, затем открыл дверь и остановился на пороге.

— Добрый день, ребята, — весело поздоровался он. Я услышал ответный писк и заглянул через плечо шефа. Картина, которую я увидел, останется в моей памяти до самой смерти. Просторная квадратная комната без окон была ярко освещена. В ней не было ничего, кроме большого белого письменного стола и целого ряда маленьких кресел у противоположной стены, напоминающих детские стульчики на колесиках. В креслицах я увидел живые человеческие головы, с интересом смотревшие на нас. В первую секунду мне показалось, что это какой-то фокус, что тела, принадлежащие этим головам, помещаются где-то внизу, под полом комнаты. Но это только показалось.

В креслицах сидели чудовищные существа. Большие взроcлые человеческие головы принадлежали уродцам с телами двухгодовалых детей. Они пищали что-то, чего я не мог разобрать, улыбаясь и протягивая к нам тонкие птичьи лапки-руки.

Это было так страшно, что я почувствовал, как липкий холодный пот выступил на моем теле. Шеренга голов у стены дернулась и поплыла в сторону: я понял, что теряю сознание. Чтобы не упасть, я схватил руками плечо шефа. Он обернулся, ободряюще похлопал меня по плечу:

— Ну, ну, Курт…

Очнулся я уже в другой комнате на диване, обтянутом белой клеенкой. Рядом в кресле сидел Вальден.

— Можете идти, — сказал он детине в белом халате, стоявшему у двери. Увидев, что я открыл глаза, он добавил: — Отлично, теперь мы можем поговорить.

Его голос звучал неторопливо и жестко, в нем уже не было так радовавших меня всегда отеческих нот.

— Вам надо лечить нервы, Курт Шлезингер! (Он впервые назвал меня по фамилии.) Я понимаю, это несколько необычное зрелище, но вы же мужчина. Успокойтесь и слушайте меня.

Я проглотил комок, сжимающий горло, и согласно кивнул головой.

— Вы помните одну из наших первых бесед? Я рассказывал о возможности переделки человеческого организма. Как видите, эта возможность оказалась действительностью. Мы говорили тогда о расе арийцев. Вырастить новую расу — задача сегодня невыполнимая. По целому ряду причин, известных всем, кто читает газеты. Невыполнимая и, если угодно, ненужная. Теперь я почти убежден в этом. Почти. Но то, что вы видели, — не забава. Я буду абсолютно откровенен. Надеюсь, вы оцените это, а впрочем… Вы, конечно, помните расписки о сохранении тайн. Это не мои тайны, они принадлежат государству. Итак, вы слышали что-нибудь о «Литл-бэби»?

Я отрицательно покачал головой.

— «Литл-бэби»-одна из статей импорта ФРГ, — улыбнулся фон Вальден. — Баллистическая ракета среднего радиуса действия может быть оснащена водородной головкой и еще чем угодно. Над ней бьются уже лет восемь, но она упорно не желает лететь туда, куда ей нужно лететь: система управления искажает корректировку на активном участке траектории. Кроме того, специалисты считают, что эта система вообще неустойчива и легко может выводиться из строя направленными радиопомехами. Впрочем, вы все равно в этом ничего не понимаете. Короче, аппаратура — дрянь! И я предложил заменить приборный отсек кабиной пилота. Но этот пилот должен занимать не больше места, чем занимают сегодня гироскопы и интеграторы ускорений. Это требование ракетчиков. И за точным его выполнением следит фрау Марта. Что делать, Курт, тот, кто платит, имеет право требовать. Совершен принципиально новый шаг в истории человеческого прогресса: раньше человек строил машины для себя, теперь мы строим человека для машины! Ты можешь себе представить самоходную пушку с детскую коляску или подводную лодку в полтора метра длиной? — его голос звучал торжествующе. — Они не будут управляться приборами. Ты биолог и знаешь — человека нельзя заменить прибором. В них будут люди!

Десять лет я пробовал растить карликов, и ничего. Полный провал. «Альбрехт» рождал идиотов. Я отступил: оставил нетронутой голову и уменьшал тела. Я написал свою «Книгу пропорций» и проверил ее сначала на крысах, потом… И вот результат: эти ребята отлично соображают. Правда, иногда у них бывают обмороки, что-то с кровообращением коры головного мозга… слишком слабенькое сердце…

— Но ведь они люди, — одними губами прошептал я.

— Они трупы! Мы получаем их в больницах, где делают аборты ранее облученным женщинам. А потом их выращивает мой «Альбрехт». И если бы не он, они бы вообще не существовали.

Он еще долго говорил о непревзойденном соотношении веса мозга к весу тела этих несчастных, об опытах по сокращению количества потребляемого ими воздуха, о шарнирных манжетах, поддерживающих головы, тяжесть которых не может выдержать тонкая шея…

Он говорил, и я слышал его слова, но они летели как-то мимо меня, не задевая сознания. Просто всем этим словам уже не было места в моем мозгу, переполненном невыразимым кошмаром. Что-то подобное я испытывал в детстве, когда был тяжело болен и в бреду падал в какие-то бездонные раскаленные пропасти; падал один, маленький и брошенный всеми. Тогда я плакал, кричал в бреду, и мама успокаивала меня, гладя по голове… Может быть, и теперь надо просто закричать на этого человека, человека, который не может говорить того, что он говорил. Он, друг моего отца… Если бы был жив отец!.. Отца убили, убили в секретном лагере… А может быть, и отец?… Это ужасно, все ужасно… Крошечные мыши, которых фон Вальден воспевал стихами Гёте, мечты о людях с ультразвуковыми ушами, шпионаж Марты, бессмертные полотна Дюрера и эта страшная машина, которую он назвал именем великого художника… Я вдруг отчетливо вспомнил автопортрет Альбрехта Дюрера и выражение его глаз. Они пристально смотрели на меня, смотрели в мои зрачки, вопрошая и требуя…

Последующие события становятся известными из материалов специальной комиссии, начавшей свою работу 5 ноября, двумя днями позже последней записи в дневнике Шлезингера.

Курт сдавал дела в лаборатории корпуса N. Гуго Брике утверждает, что, выходя из лаборатории, он видел фон Вальдена, который сидел за столом, просматривая новые графики Шлезингера по крысам-головастикам. Шлезингер стоял у окна, глядя на шефа. Кроме них, в комнате никого не было. Буквально через минуту после того, как Боцке вышел из лаборатории, Марта, находившаяся в соседнем помещении, услышала пронзительный крик. Вбежав в лабораторию, она увидела распахнутую дверцу клетки и фон Валъдена, который, прикрыв лицо локтем левой руки, пытался правой ударить пресс-папье кидающегося на него Ганса. Лапы гигантского муравья скользили по кафельному полу, и он никак не мог дотянуться до лица фон Валъдена. Шлезингер рассказал, что Марта на миг, остолбенела, затем, выхватив откуда-то из-под халата маленький браунинг, выстрелила в упор в глянцевитую голову Ганса. Но за секунду до этого синевато-черные, как вороненая, сталь, челюсти муравья с хрустом вонзились в аккуратно подстриженный затылок шефа.

6 ноября Курт Шлезингер был арестован и привлечен к следствию по делу о смерти доктора Отто фон Валъдена.

Александр Колпаков

И ВОЗГОРИТСЯ СОЛНЦЕ

Научно-фантастический рассказ

Михаил Соколов должен был выехать к 78-й секции Космотрона, но задержался в диспетчерской башне, ожидая вызова Дайна.

Дежурный фотоэнергетик Цыба, длиннорукий, нескладный, но удивительно подвижный парень, работал одновременно на двух пультах. Кроме того, как человек общительный, он еще вел разговор с Михаилом.

Они говорили о Космотроне.

— Ничего у них не выйдет!.. — бубнил Цыба. — Ровным счетом.

Коротко прогудел сигнальный робот. Цыба кинулся к главному пульту. Некоторое время он молча нажимал разноцветные клавиши, направляя избыточную энергию в башни аккумуляции.

— Меркурий-не зеленая лужайка под Эвенкором. Это там можно экспериментировать. Сколько влезет! А здесь…

Угловато повернувшись, он ринулся к другому пульту, чтобы погасить коронные разряды, голубым ореолом опоясавшие Концевой Параболоид.

Михаил улыбнулся:

— Брось хныкать… Прошлого не вернешь. Забудь о нирване.

Цыба вздохнул и промолчал. Он понимал, что сонному житью давно пришел конец. Бывало, на Меркурий годами не заглядывали гости с Земли, можно было спокойно дремать в диспетчерском кресле и думать о поездке на родину. А теперь вертись, как дьявол, едва успевая подавать энергию бесчисленным потребителям.

Соколов вплотную подошел к обзорной стене. К югу от башни на искусственной черно-коричневой равнине лежал ГАДЭМ, как сокращенно именовали Главную Автоматическую Энергоцентраль Дневной стороны Меркурия. Раньше здесь была маленькая научная станция: несколько фотоэлементных приемников, бронированный жилой купол, десятка два гелиоэнергетиков. Ученые не спеша изучали ритм деятельности Солнца. Спокойная, размеренная жизнь… Оживление наступало лишь к концу года: с Земли прибывала ракета, доставлявшая продовольствие и смену ученых. А потом все изменилось. Возник ГАДЭМ, город с тысячами «рабочих» — механо-автоматов, кибермонтажников, биороботов. С подземным поясом, где было все для жизни людей: комфортабельные жилища, плавательные бассейны, воздух, насыщенный запахом моря и степей, уголки субтропической зелени.

Сооружения ГАДЭМа улавливали энергию Солнца и запасали ее впрок.

Михаил перевел взгляд. Сотни фотоэлементных зеркал и леса колонн-волноводов придавали городу странное сходство с громадным судном, распустившим ярко сверкающие паруса; башни аккумуляции, где накапливалась энергия для Космо-трона, напоминали утесы, мимо которых плыл этот корабль Вселенной. Но все подавлял размерами выходной раструб Космотрона, или, как его называли, Концевой Параболоид. Он парил в пространстве над ГАДЭМом, словно невесомый, нацелив свою гигантскую чашу в созвездие Весов — на Титан, спутник Сатурна, где создавался второй Космотрон.

Чудовищный дымный диск Солнца, выпустив багровые щупальца протуберанцев, изливал на Меркурий океаны света. Казалось, раскаленная поверхность планеты вот-вот вспыхнет. Но тем не менее снаружи кипела жизнь. Непрерывно прибывали грузовые автоматические ракеты. Едва коснувшись посадочной площадки, они лопались, как созревшие почки. Космотронные роботы тут же набрасывались на них, выгружая строительные машины, сложные сферические конструкции, охлаждающие установки, генераторы, вездеходы… Пустая ракета «складывалась», невидимый импульс включал ее двигатель, и она отправлялась в далекий путь к Земле. Другие роботы стаскивали грузы в громадные штабеля, словно холмы, высившиеся в окрестностях ГАДЭМа.

Строительство ГАДЭМа идет к концу. Энергию только подавай. Цыбе, конечно, не легко. Да и не только Цыбе. Взгляд Соколова блуждал по меркурианскому горизонту — расплывчатому, незаметно переходящему в черный фон небосвода. А мысли были обращены к далекой родине. Михаил думал о том, что за восемь лет работы на Ночной стороне Меркурия, где планетологи прокладывали трассу для Космотрона, он совсем отвык от Земли. Правда, иногда он испытывал смутное желание пройти по шумным улицам Эвенкора, встретить сверстников и знакомых. Но не настолько сильное, чтобы его осуществить. Огненные равнины Дневной стороны и ледяные пустыни Ночного Меркурия — весь этот мир, не имеющий ничего общего с земным, был ему ближе, роднее.

Временами Михаилу казалось, что нет и никогда не было уютной зеленой планеты Земля, что вырос он не на берегах Енисея, а на сожженных Солнцем плоскогорьях, с которых безостановочно текут реки жидких металлов.

Он опять взглянул на город, на панораму строительства. Кольцевое тело Космотрона, подобное гигантскому валу, уходило от ГАДЭМа на запад, к Сумеречному поясу, за которым лежало царство мрака и холода. Да, машина созидания пущена, и ее не остановить.

— С такими методами далеко не уедешь, — продолжал ворчать Цыба. — Сидят себе в Эвенкоре и руководят по космофону, а на Меркурий их не затащишь арканом. Потому и частые неполадки…

— Ты думаешь, в этом дело? — заметил Соколов. — Вряд ли. Беда в том, что передоверили все электронным машинам. А здесь нужен живой человеческий ум… — Он помолчал. — И такой ум есть. Это Кедров.

— Не знаю такого! — сказал Цыба. — Все они хороши! Одно слово — корифеи… Теоретики.

— Слушай! — неожиданно взорвался Соколов. — Не будет по-твоему! Тебе и твоим друзьям из Эвенкора хотелось бы прикрыть все это? До лучших времен?…

Цыба поглядел на него вызывающе:

— А хоть бы и так! Да, я считал и считаю, что Космотрон — преждевременная затея.

— Вот, вот… — саркастически улыбнулся Соколов. — Знакомая песня. Я слышал ее восемь лет назад. Не выйдет!..

Их спор был прерван мелодичным сигналом видеотелефона. Цыба включил экран. На нем возникло усталое лицо Дайна, начальника строительства. Найдя глазами Соколова, Дайн кивнул ему и спросил:

— Ты, кажется, собирался на Ночную сторону?

— Собирался, — ответил Соколов, насторожившись.

— Придется подождать.

— Да, слушаю, — несколько удивленно проговорил Соколов.

— Покажешь трассу одному человеку. Ты его знаешь.

— Кедров?! — Соколов даже шагнул вперед. — Он здесь?

— Ракета на подходе, — сказал Дайн. — Договорились?

— Конечно!

Дайн опять кивнул, и его изображение медленно растаяло.

— А-а! — сказал Цыба. — Вот в чем дело. Этот Кедров все-таки не унимается. Даже сюда прикатил.

— Ты же его не знаешь? — ехидно заметил Соколов. Цыба передернул плечами и отвернулся к обзорной стене. В западной стороне неба уже показалась ракета, о которой говорил Дайн, — необычный корабль, похожий на диск, распиленный вдоль и обращенный выпуклостями внутрь. Слабо мерцал его прозрачный сферический корпус, втиснутый меж половинок диска. Корабль медленно падал на равнину Космотрона.

— Странно?! — с недоумением сказал Цыба. — Это не рейсовая ракета. Я еще таких не видел. Как думаешь, что за аппарат? — обратился он к Соколову.

Не отвечая ему, Соколов быстро пошел к шлюзовой камере.

Корабль-диск совершил несколько кругов над Концевым Параболоидом, по наклонной ринулся вниз и замер в пространстве, едва не задев купол башни. Соколов так и не успел надеть скафандр, наблюдая за диковинным кораблем, вокруг которого мощно пульсировал голубой ореол. Но вот он угас, корабль приземлился. Раскрылся люк. Да, так и есть. Он узнал Кедрова. «А кто с ним?» — подумал Соколов, глядя на большую группу людей, шедших вслед за Кедровым.

Щелкнул автомат, открывающий первый тамбур, со звоном ушла в пазы внутренняя дверь. Гости с Земли вступили в башню. Неторопливо сняли шлемы.

— Здравствуй, Кедров! — сказал Михаил неуверенно. — Ты меня помнишь? — Он с тревогой всматривался в Кедрова: что-то странное в его лице привлекало внимание. Но что?… Михаил поглядел внимательнее. В глазах, в чертах лица Кедрова застыло огромное напряжение: он не щадил себя.

Кедров чуть наклонил крупную лобастую голову (он был высок и худощав, выше всех присутствующих), некоторое время разглядывал Михаила удивительно проницательными глазами. Потом сделал пальцами характерный жест у виска, словно отгоняя какие-то навязчивые мысли, и басом спросил:

— Ты Соколов?

Михаил подтвердил.

Тогда Кедров схватил его за руку и потащил к выходу. Ничего не понимающий Михаил даже не пытался сопротивляться. Кедров, подавая ему скафандр, шлем, перчатки, быстро говорил:

— Вспомнил… Ты прокладывал трассу по Ночному Меркурию? Восемь лет назад? Да, да… Это там авария? Так едем быстрей! Мне необходимо посмотреть своими глазами. А это… — он махнул в сторону прибывших с ним людей, — инспекция… Комиссия Совета Энергии… Хотят законсервировать Космотрон. Оставить дело будущим поколениям. Слепцы!.. Едем!

— Постой, постой, — оглушенный потоком его слов, Михаил принимал вещи и складывал их на левую руку. — Какая комиссия? Почему законсервировать?

— После, после — отмахнулся Кедров. — Едем!

— Нет, погоди, — сказал Михаил. — Вот идет Дайн. Отовсюду к башне спешили меркурианцы — операторы, энергетики, монтажники, планетологи, кибернетики. Грузно переваливаясь в фотоэлементном скафандре, вошел Дайн. Его усталое лицо было озабочено больше, чем всегда. Откинув шлем, он пожал Кедрову руку и сказал:

— Кажется, они всерьез задумали прикрыть Космотрон… У них теперь есть основание. Эти проклятые геоны…

— Будем бороться, — ответил Кедров.

— Но за ними стоит Совет Энергии, — вяло сказал Дайн. — Это что-нибудь да значит.

В диспетчерском зале стало шумно и тесно. Плотная стена меркурианцев окружила членов комиссии, забрасывая их вопросами. Когда намечен пуск Космотрона? И состоится ли он вообще? А верно говорят, что строительство могут приостановить? И почему?

Председатель комиссии, пожилой толстый мужчина с благообразным лицом и блеклыми серыми глазами, молчал, изредка проводя по лбу рукой и с благоговением непосвященного разглядывая пейзажи Меркурия. Потом осторожно пробрался через толпу, приблизился к Дайну и скрипучим голосом произнес:

— Надеюсь, ты предупрежден о нашем прибытии?

— О, да, — не очень приветливо сказал Дайн. — Все-таки ты добился своего, Борак?

Тот слабо усмехнулся и развел руками:

— Напрасно сердишься, Дайн. При чем тут я? Мнение большинства, — он повел рукой в сторону членов Совета Энергии, вокруг которых бесом крутился Цыба, что-то нашептывая. «Радуется, — с неприязнью подумал о нем Соколов. — Уверен, что теперь Космотрон прикроют, и он снова будет годами дремать в кресле».

— Ладно, — угрюмо сказал Дайн. — Так с чего начнете знакомство. Может, хотите проехать к Сумеречному поясу?

В глазах Дайна мелькнули насмешливые огоньки. Он знал, что его предложение наверняка не примут.

— В этом нет необходимости, — сухо отрезал Борак. — Нам достаточно осмотреть ГАДЭМ и Концевой Параболоид.

— Ваше право, — пожал плечами Дайн. Он повернулся к Кедрову: — Так поезжай. Михаил знает, где место утечки энергии.

Соколов молча надел скафандр, перчатки. Перед тем как застегнуть шлем, сказал:

— Теперь я понял. Это знаменитый Универсон? — он показал глазами на дисковидный корабль, лежавший на площадке перед башней.

— Да, — негромко ответил Кедров. Его бас наполнился удовлетворением. — Универсон — странное название, не правда ли? Но оно имеет свой смысл.

Кедров сразу забыл о поездке, увлеченно рассказывая о любимом детище. Говорил он короткими фразами, отрывисто. Многое было неясно Михаилу, но главное он понял. Аппарат является универсальным преобразователем энергии и одновременно машиной пространства-времени. Он мог поглощать энергию в любой форме: кванты света, радиоволны, звездные корпускулы, нейтрино, мезонные ливни, космическое излучение, — и трансформировать ее в полезную работу или в любую субстанцию, необходимую в данных конкретных условиях. Например, в реактивную отдачу гравитонов. В этом случае Универсон превращается в космический корабль, способный достичь скорости, как угодно близкой к световой. Кроме того, корабль обладал удивительным свойством: по желанию Кедрова мог изменять свою конструкцию — из ракеты перестраиваться в сухопутный вездеход, в глубоководную лодку и даже в подземный винтоход. Достаточно было послать на его механизмы определенный радиоимпульс. Нейтрализация же геонов, ради которой вначале создавался аппарат, теперь оказалась для него частной и наиболее простой задачей.

— Это здорово! — восхищенно сказал Михаил. В его душе внезапно загорелась надежда. Все обойдется, они еще увидят, как сверхмощный луч протонов пронижет бездну космоса. В безотчетном порыве он сжал локоть Кедрова. Тот посмотрел на него с удивлением. Михаил смутился, разжал пальцы, деловито сказал:

— Ну что ж, поехали на секцию.

…Глухо урчал реактор, введенный Кедровым на полный режим. Универсон, пробившись сквозь пылевую бурю в окрестностях ГАДЭМа, мчался по раскаленной пустыне Криофори. То и дело ему приходилось форсировать реки жидких металлов, взбираться на отвесные склоны гор, тающих в адской жаре, или стремглав падать в глубокие ущелья, где клубился металлический туман. Слева на горизонте все время виднелось тело Космотрона. Преломляясь на его гребне, солнечный луч порождал самые неожиданные цветовые эффекты. Справа тянулась большая цепь вулканов, извергавших тучи пепла, лаву и камни. Почти ежеминутно на аппарат обрушивались пылевые смерчи, и Соколов с Кедровым часами двигались в кромешной тьме, нащупывая дорогу инфракрасными локаторами. Иногда приборы, тускло мерцавшие на панели робота водителя, словно сходили с ума. Надсадно гудел реактор, трещали счетчики частиц, судорожно метались стрелки на шкалах энергомеров. Универсон начинал самопроизвольно рыскать по сторонам, на мгновение даже замирал, кружась на одном месте.

Выключив робот, Кедров останавливал аппарат и принимался анализировать показания приборов. Михаил помогал ему. Работали они молча. Все было ясно и без слов: Универсон проходил зону геонных скоплений, представлявших громадную опасность для людей и аппаратов. Только сильное защитное поле, окружавшее Универсон, спасало ученых от мгновенного поражения таинственными излучениями.

Потом они снова мчались вперед. По мере того как Универсон приближался к Сумеречному поясу, чудовищный диск Солнца все ниже склонялся к горизонту. По корпусу машины еще сильнее забарабанил дождь непрерывно испарявшихся и конденсировавшихся легкоплавких металлов. Лучи света о трудом проходили завесу металлического дождя, окрашивая и без того мрачные пейзажи в густо-багровые тона. Вскоре Солнце скрылось, наступила тьма, но они облегченно вздохнули: наконец-то смолк утомительный гул фотоэлементных охладителей.

Михаил украдкой поглядывал на Кедрова, и его сердце сжимала тревога. Что с ним?… Нет, это был совсем не тот жизнерадостный, быстрый, как ртуть, юноша, который увлек его тогда грандиозным замыслом проекта «Меркурий-Титан». Неразговорчив, угрюм, как будто даже болен. Вероятно, устал от борьбы с косностью и недоверием ученых Эвенкора? А где же его неизменная спутница? Он хотел спросить об Ауре, но сдержался. Интересно, сильно ли она изменилась за эти годы?… Он пытался представить себе ее нынешний облик, но из этого ничего не вышло. Зато он вспомнил ее прощальный взгляд, быстрые уверенные движения — и Аура ожила. Но все же это был прошлый образ… Михаил закрыл глаза и весь ушел в воспоминания. Кедрову же казалось, что этот обожженный меркурианским солнцем парень, лучший знаток Сумеречного пояса и Ночной стороны, суровый практик-исследователь, далекий от интеллектуальных вывихов, просто спит, убаюканный мерным гулом реактора.

А Михаил снова видел тот яркий летний день, восемь лет назад, когда возвращался с Меркурия в Эвенкор. Рейсовый ионолет только что вышел на Полярную электромагнитную спираль и устремился на юго-восток, к Енисею. Полулежа в кресле, Соколов глядел вниз на быстро перемещающиеся горы, леса, реки… Стены ионолета были настолько прозрачны, что создавалась полная иллюзия свободного парения, и Михаил чувствовал себя легко, свободно, радостно — словно птица, обретшая свободу. Позади остались пылающие ущелья Меркурия, изнурительный труд по картографированию ночного полушария, бесконечные пересъемки одной и той же местности. Наконец-то он отдохнет!..

Уже под вечер на юге разлилось туманное зарево. Ионолет плавно снижался над Эвенкором — научным центром человечества. Двухсоткилометровый овал города, вписанный в восточно-сибирскую тайгу, расцветился огнями. Неярко заблестели ленты высокочастотных дорог, расходящихся из центра Эвенкора. Мягко серебрилась ажурная громада Всемирной Академии Наук, за ней желтел архитектурный ансамбль Совета Энергии. Центральную часть города несколькими рядами опоясывали академии отраслей знания, институты и лаборатории, школы и жилые дворцы, стадионы и парки.

Ионолет бесшумно опустился на площадь перед зданием Физического Центра. Ощущая волнение, Соколов встал, шагнул к люку…

Город встретил его мелодичным шорохом уличных эскалаторов, оживленным говором людей, сплошной поток которых лился по ярко освещенному проспекту. Некоторое время Михаил стоял в нерешительности, размышляя, куда ехать. Он не думал задерживаться в Эвенкоре, его родители были далеко на севере. Сходить завтра в Совет Энергии, договориться о посылке в ГАДЭМ дополнительных ракет с оборудованием и продовольствием, нанести визит старым друзьям — и все, пожалуй… Машинально ловя взгляды незнакомых девушек, он вдруг расслышал, о чем возбужденно говорят эти спешащие куда-то люди:

— Да, да… Кедров. Автор проекта «Меркурий — Титан». Завтра он выступает в Совете Энергии. Пойдем?

— К сожалению, не могу. Лечу в Полинезию.

— Протонное солнце, говорите? А кому оно нужно? Да еще в поясе астероидов?!

— Голова все-таки, этот Кедров. И молод необычайно, — щебетали девушки.

— Только длинный, как мачта. Не в моем вкусе.

— А ты-то здесь при чем?!

«Что за проект? — думал Михаил, направляясь в юго-западный сектор Эвенкора. — Раз это дело касается Меркурия, надо обязательно узнать».

Был уже поздний вечер, когда он добрался наконец до Дворца Ученых. В просторном вестибюле, перед большим табло, казалось, дремал робот-швейцар. Обнаружив присутствие Михаила, он вопросительно наставил на него диск звукоанализатора.

— Свободный номер найдется? — спросил Михаил. Механоавтомат молниеносно повернулся, послал радиоимпульс. В центре табло загорелась крупная надпись: «6 этаж, комната 27».

— Понятно, — сказал Михаил.

— Ужинать будете? — предложил металлический голос.

— Нет, спасибо. Только кофе и бутерброд…

В комнате играли отсветы ночных огней, еле слышно звучала музыка, исходившая от стен. Соколов лежал в чистой, прохладной постели и все еще думал об услышанном. Проект «Меркурий — Титан?» Это что-то необычное. Видимо, меркурианскому захолустью приходит конец?

Лишь под утро он забылся беспокойным сном.

…А на другой день чуть свет он уже мчался в Совет Энергии. Он думал, что будет первым. Но огромная чаша Совета, прикрытая поляроидным куполом, напоминала растревоженный улей. В скоростных лифтах вниз-вверх сновали тысячи озабоченных людей, решая на ходу текущие дела. По всему гигантскому амфитеатру в воздухе носились те же самые слова: проект «Меркурий — Титан».

«Кажется, я успел вовремя», — подумал Соколов, с трудом протискиваясь сквозь ряды людей, заполнивших проходы. На семидесятом ярусе ему удалось найти свободное кресло. Включив экран видоискателя, он ряд за рядом осматривал амфитеатр, надеясь встретить знакомые лица. От напряженного разглядывания у него зарябило в глазах. Потом он увидел совсем недалеко от себя высокого, ростом более двух метров, юношу с крупной лобастой головой и резкими чертами нервного лица. «Кедров?… Ей-ей, он, — подумал Соколов, вспомнив вчерашнюю реплику одной из девушек, — действительно, мачта…»

Кедров был не один: его сопровождала очень красивая и очень грустная брюнетка. Он помог ей занять свободное место, возле Михаила, а сам бегом спустился к эскалатору и поехал вниз, на дно амфитеатра, где на овальной трибуне стояли члены Совета Энергии — группа мужчин и женщин в светлых одеждах. С помощью десятков телеаппаратов и радиофонов они руководили ходом дискуссии. То и дело звучал громкий голос Председателя Совета.

Михаил снова перевел взгляд на девушку и невольно залюбовался ее чеканным профилем. Почувствовав это, она внимательно посмотрела на него и равнодушно отвернулась. «Гордячка», — подумал Соколов. Сердце его учащенно забилось. Ему стало жаль эту незнакомку. Почему, он не знал. Он видел лишь, что она несчастна. «Что гнетет ее?» — спросил он себя.

— Простите… Этот высокий юноша, что был с вами… Кедров?

Девушка вздрогнула и нервно повернула к нему голову: глубокий, очень умный, с каким-то затаенным огоньком взгляд на секунду задержался на лице Соколова, потом угас, стал равнодушным, бесстрастным.

— Да, это Кедров, — задумчиво проговорила девушка. — Разве вы не знаете автора проекта «Меркурий — Титан»? Последние слова были произнесены с явной гордостью. Михаил смутился. Наступила неловкая пауза.

— Три года не был в Эвенкоре, — пробормотал Соколов. — А вообще на Меркурии много слышал о здешних корифеях…

Он едва удержался от язвительных замечаний, вспомнив о самых невероятных теоретических указаниях, которые получали строители ГАДЭМа из Эвенкора. Теоретики были убеждены в непогрешимости и абсолютной точности решений, выдаваемых кибернетическими «мыслителями» Эвенкора. «Верьте электронному мозгу, если сомневаетесь в собственном», — твердили они в космограммах. «Все идет по плану. Выполняйте намеченную программу». А меркурианцы проклинали их, бесконечно переделывая конструкции. Вместо полутора лет ГАДЭМ строили четыре года.

Девушка поглядела на него с удивлением и спокойно предложила:

— Я могу познакомить вас.

— Да, конечно, — обрадованно сказал Михаил.

— Хорошо.

Он хотел поблагодарить ее, но тут мощно прогудел гонг. Михаил увидел на экране разгоряченные лица ученых, споривших с Кедровым. Затем к радиофону подошел Председатель Совета. Его резкий голос покрыл шум, царивший в амфитеатре. Наступила относительная тишина.

— Прошу внимания!.. Вы знаете, зачем мы собрались здесь. Выношу на обсуждение проект Кедрова. Сначала послушаем автора.

Шум в зале утих. В ложе физиков-теоретиков сразу началось движение, включились портативные кибероанализаторы. «Сейчас они все рассчитают, — мысленно усмехнулся Соколов, — как для ГАДЭМа. На бумаге-то получается хорошо».

Послышался густой бас Кедрова. Михаил придвинул ближе диск радиофона, качавшийся на гибком стержне перед креслом. Интересно, что скажет этот долговязый теоретик?

Но то, что предложил Кедров, оказалось так необычно и грандиозно, что Михаил забыл все свои предубеждения. Он боялся пропустить слово. Вместе с теми, кто находился в зале Совета, Кедрова слушала по телесвязи вся планета.

— Проект «Меркурий — Титан», — говорил Кедров, — довольно прост: на Меркурии и Титане, охватывая планеты по экватору, сооружаются гигантские Космотроны — ускорители ядерных частиц. В течение многих лет для них накапливается энергия. Затем в ускорители впрыскиваются мощные пучки протонов и начинается их разгон. Протоны обладают удивительным свойством: они почти до бесконечности могут поглощать энергию. Словно бездонная бочка Данаид, они будут «глотать» миллионы миллионов электронвольт, все больше «тяжелея» — вследствие увеличения их массы по закону Эйнштейна. Наконец протоны приобретут такие громадные скорости, что каждый из них будет нести энергию, равную энергии крупной планеты! В один и тот же момент Космотроны «выстрелят» эти пучки протонов навстречу друг другу. В точно рассчитанном месте — между орбитами Юпитера и Марса — произойдет столкновение ядерных ливней. Мгновенно колоссальная энергия протонов преобразуется в массу. И возгорится искусственное «протонное» солнце. Пояс астероидов, затрудняющий межпланетную навигацию, исчезнет. Испарятся мелкие астероиды и космическая пыль. Наиболее крупные астероиды — такие как Церера, Веста, Паллада — упадут на новое солнце. Потоки тепла и света обогреют Марс, спутники Сатурна и Юпитера. Больше того. Грандиозный ливень антивещества, возникший при столкновении протонов высоких энергий, по заранее созданному «магнитному коридору» устремится к Юпитеру. Космический взрыв при соприкосновении этого ливня с Юпитером затмит блеск протосолнца. А когда зарево аннигиляции погаснет, Юпитера, как планеты, не станет. Он распадется на тысячи бесформенных глыб материи. Будущие поколения получат строительный материал для сооружения вокруг Земли и Солнца оболочки Дайсона, которая изолирует разумный мир от космоса и позволит экономно, в течение долгих миллионов лет, расходовать солнечную энергию.

На куполе зала вспыхнул огромный экран. Кедров обрушил на притихший амфитеатр целый ураган цифр, индексов и уравнений, из которых действительно следовало, что он прав.

Кедров кончил говорить. Некоторое время царила тишина. Все молчали, собираясь с мыслями. Но вот прозрачные стены Совета Энергии, казалось, дрогнули от приветствий. Это бесчисленные каналы связи принесли в зал одобрение миллиардов слушавших Кедрова. Человечество аплодировало смелости и гению.

Но здесь, в собрании высокоученых специалистов, требовались прежде всего факты и научные аргументы. Посыпались вопросы. Непрерывно гудел бас Кедрова, отвечавшего оппонентам.

— Прошу слова! — раздался скрипучий голос. Вслед за тем Михаил узнал всходившего на трибуну. Это был Борак, один из влиятельных старейшин Совета, сухарь и педант.

— Проект Кедрова хорош, — начал Борак. — Но, мягко говоря, преждевремен. Наши новые машины хомо сциентис — а в их памяти собраны все научные, знания людей прошлых эпох — проверили два миллиона практических вариантов проекта. И вот вывод: затея неосуществима! — Борак потряс кипой перфолент. — Нереальна!

Он подкрепил свои слова выразительным жестом, точно подводя черту.

Сторонники проекта поднялись с мест, требуя слова. Кедров, поминутно отбрасывая назад копну волос, свисающую на лоб, громовым басом что-то доказывал Бораку, который слушая его, наклонив голову и язвительно улыбаясь. Кедров бросился к микрофону. Уверенные, сильные интонации его голоса опять привлекли общее внимание. Михаил невольно признал, что Кедров обладает большой силой убеждения. Безупречная логика мысли, достоверность экспериментальных фактов и искусные доводы на миг заставили умолкнуть противников, возбудили еще больший энтузиазм у защитников проекта. Чаша весов явно склонялась на их сторону.

— Учтено все!.. Все! — повторял Кедров, рубя ладонью воздух.

В душе Михаила поднялось застарелое недоверие к теоретикам. Он снова вспомнил бесконечный перемонтаж ГАДЭМа, напрасные аварии и жертвы. «Ох, уж эти мыслители», — подумал он.

— А геоны вы учли? — поднявшись с места, спросил он Кедрова. Шум оборвался. Тысячи глаз с недоумением воззрились на Соколова: его мало кто знал в этом ученом собрании.

— Не знаю, что это такое, — настороженно прогудел Кедров.

— Вот именно, — усмехнулся Соколов. — А даете гарантии…

— Я слушаю вас, — помрачнел Кедров.

Девушка удивленно и, как показалось Михаилу, с неприязнью посмотрела на него. Стало так тихо, что в зал проник далекий шум большого города.

— Одно дело расчеты, теория, — продолжал Михаил. — А практика всегда подсовывает неожиданности…

Он рассказал о геонах — странном явлении, совсем недавно открытом на Меркурии. Это сгустки неизвестной материи, свободно плавающие у самой поверхности планеты. Впервые их обнаружили топографы, производившие съемку Сумеречного пояса. Затем геоны появились около станции и натворили немало бед: вывели из строя главное фотоэлементное зеркало, сожгли несколько десятков роботов. Дело в том, что стоит только геону коснуться твердой поверхности, как он взрывается, освобождая сконцентрированную в нем энергию. Но не всегда. Некоторые виды геонов — главным образом зеленоватые сфероиды — непостижимым образом могут проникать сквозь любой защитный экран. Тогда происходит разряд приборов, падение мощности силовых установок.

— Как с ними бороться, никто не знает, — сказал Михаил в заключение и не удержался, чтобы не отпустить несколько язвительных замечаний по адресу научного руководства Эвенкора. На Меркурии им недовольны. Непрерывно меняются решения. Нет ничего устойчивого, окончательного.

— А как же вы хотели? — взволновался Борак. — На то и вариационный анализ! Мысль отражает тот факт, что мы живем в вероятностной Вселенной.

Соколов махнул рукой, как бы говоря: «Ну, понес…» садясь, добавил вслух:

— Лично я верю в проект. Но его надо уточнить, имея в виду геоны. Я все сказал.

— Вот, вот! — скрипуче проговорил Борак. — Товарищ с Меркурия прав! Пока нечего и думать!.. Видите, Кедров и не подозревал о геонах.

В зале поднялся шум. Защитники проекта растерянно ждали, что скажет Кедров. Но тот молчал, поглядывая на Соколова.

— Да, вероятно, это серьезная опасность, — наконец проговорил он. — Но думаю, что ее удастся преодолеть.

…После длительного обмена мнениями Совет принял соломоново решение: проект должен быть осуществлен, но не раньше, чем автор найдет средство борьбы с геонами.

…Сумеречный пояс встретил их необычайным по силе ураганом, и Михаил вернулся к действительности, так как Кедров едва справлялся с рыскавшим во все стороны аппаратом. Здесь, на границе двух полушарий Меркурия — дневного и ночного, — шла вечная битва жары и холода. Массы раскаленных вихрей материи, соприкасаясь с охлажденными почти до абсолютного нуля горными породами, вызывали мощные процессы. Там и сям со взрывом испарялись глыбы замерзших газов древней атмосферы Меркурия — азота, кислорода, аммиака, углекислоты и тотчас сжижались, водопадами изливаясь на Универсон. Машина пробиралась в густом, молочно-голубом тумане, буксуя среди нагромождений размягченных теплом скал.

Но вот пограничная полоса кончилась, они вступили в страну вечной ночи. Еще ярче засияли на небе звезды, и среди них две самые яркие: бело-голубая Венера и… Земля — крупный изумруд, брошенный в черную бездну космоса. Михаил глядел на родную планету, чувствуя, как в груди нарастает теплая волна… Его вдруг охватила безотчетная тоска по родине, по ее лесам и полям, долинам и рекам, по ласковому теплу земного солнца. На мгновение он увидел своих стариков — отца и мать, еще полных сил и здоровья, несмотря на полуторавековый возраст. Представил, как они по вечерам беседуют о нем… И снова его мысль унеслась в прошлое.

Зал Совета быстро опустел. Михаил видел, как Кедров и его спутница направились в кольцевую галерею амфитеатра. Он вышел вслед за ними. С галереи открывался чудесный вид на Эвенкор. За Енисеем в голубой дымке стояли здания Физического Центра. Свет заходящего солнца плавился на куполах и шпилях, теряющихся в бесконечной перспективе. А прямо внизу безмолвно катила свои воды великая река, и лиственницы задумчиво смотрелись в ее живое, изменчивое зеркало, в котором отражалось высокое синее небо.

Они заметили Соколова и молча ждали, когда он подойдет. Соколов чувствовал себя не очень уверенно, ему казалось, что Кедров зол на него. Все-таки сообщение о геонах было парфянской стрелой. Но Кедров сразу рассеял неловкость. Улыбаясь, он протянул руку:

— Так это о тебе говорила Аура? Знаешь, я не в обиде. Истина прежде всего! Геоны, малыш, это, действительно, загвоздка.

— Меня зовут Михаил. Соколов Михаил.

— Понятно, — гудел Кедров, доброжелательно разглядывая Соколова.

— Придется поломать голову… А ты, брат, настоящий меркурианец. Загорел до черноты…

И он забросал Михаила вопросами о природе геонов. Отвечая ему, Соколов поразился, как быстро тот схватывает суть явления, которое для него, много раз наблюдавшего действие геонов, было совсем непонятно. Второстепенные, с точки зрения Соколова, факты и детали явления Кедров вдруг освещал с какой-то иной, едва понятной Михаилу стороны. Михаил чувствовал себя школьником-первоклассником, и его ироническое отношение к Кедрову поколебалось. И в то же время он не мог не заметить, что Кедров, при всей силе интеллекта, был удивительно далек от реальности и слишком легко смотрит на будущие практические трудности.

Они настолько увлеклись спором, что совсем забыли об Ауре. Наконец она прервала их:

— Хватит на сегодня! Ты забыл, Всеволод? Ионолет на Сахалинскую Ривьеру стартует в пять часов.

Но Кедров решительно покачал головой:

— Теперь это невозможно! Сообщение о геонах меняет все планы. Я должен немедленно заняться ими.

— Но ведь это бесконечная песня. Всегда работа и только работа. Прошу тебя, уступи.

Кедров промолчал. Глаза Ауры умоляюще посмотрели на Михаила. Соколов вдруг понял причину ее постоянной грусти: она любила Кедрова, а тот меньше всего думал о личном.

— Может, Аура права? — полувопросительно сказал он.

— Нет, нет, — с добродушной иронией проговорил Кедров.

— Тебе крайне необходим отдых, — упрямо сказала Аура. — Ты же обещал… После окончания проекта.

— Оставим это, — прогудел Кедров.

Он положил руки на край балюстрады и уставился на широкое зеркало Енисея. Казалось, он любуется природой, но Михаил понимал, что мысли Кедрова заняты совсем другим. Его уже здесь не было.

Аура взглянула на Соколова, словно хотела сказать: «Вот так всегда».

«Странный человек, этот корифей, — подумал Соколов. — Безнадежный. А она не понимает. Или примирилась?»

Аура чуть вздрогнула и обернулась. Ее глаза сказали вызывающе: «Каков бы он ни был, я люблю его…» Михаил смутился. Он понял, что девушка угадала его мысль. И ему вдруг захотелось помочь ей. Но он еще не знал, как это сделать.

Они молчали и смотрели на город. Солнце уже село. Прозрачные стены зданий горели в последних лучах заката. К причалу на реке медленно подходил голубой атомоход, его палубы были усеяны людьми. Отчетливо доносились музыка, возгласы, веселый смех женщин…

Соколов вздохнул. Да, Земля все та же. Но он странным образом отвык от нее. Ничто не привлекало его здесь. Он взглянул на Ауру. Женщина… Олицетворение земного. Когда-то он любил одну из них. Но та не захотела — или не смогла — последовать за ним на Меркурий. Она была слишком земной и слишком слабой. А может быть, так и должно было случиться?… С тех пор он старался не думать о них. Тем более что суровая профессия планетолога отнимала все силы и время. Он опять посмотрел на Ауру и неожиданно представил себя и ее на пышущих жаром плоскогорьях Меркурия, среди ледяных торосов ночного полушария. А эта смогла бы?… Внезапно он тронул Кедрова за плечо:

— Вот что… Я мог бы немедленно вернуться на Меркурий… Хорошо знаю места, где рождаются геоны. Вам ведь нужно знать о них все?

Кедров рассеянно взглянул на него. Потер пальцами висок. Михаил повторил свое предложение. Только после этого до Кедрова дошел смысл его слов.

— Да, да!.. — оживленно пробасил он. — Ты угадал! — Сняв руки с балюстрады, Кедров повернулся и неожиданно пошел к выходу, бросив Соколову: — Тогда идем! Я составлю программу изучения геонов.

Михаил посмотрел на него, на Ауру, которая, казалось, не замечала происходящего, закусив в зубах листок плюща, обвивавшего колонну.

— Ты что, раздумал? — нетерпеливо сказал Кедров. Уже в дверях Соколов попрощался с ней взглядом. Ехали молча. Кедров рассеянно поглядывал на людей, стоявших выше и ниже их на ярусах движущихся тротуаров. Когда они подъезжали к Физическому Центру, Соколов спросил:

— Разве можно так? Вы невнимательны к ней.

Кедров добродушно пожал плечом, иронически улыбнулся:

— Ей богу, малыш, ты заблуждаешься.

Уточнять дальше не было смысла, и Михаил промолчал…

В тот же день поздним вечером, закончив дела в Совете Энергии и получив от Кедрова программу исследований, Михаил томился на Восточном космодроме, ожидая вылета полу-грузовой меркурианской ракеты. Неожиданно он увидел Ауру. С бьющимся сердцем он пошел навстречу. На миг возникла безумная мысль, что она пришла ради него.

— Вы… ищете меня? — спросил он, вглядываясь в спокойное бесстрастное лицо и пытаясь понять, что привело ее сюда. Глаза Ауры чуть улыбнулись:

— И да и нет… Наверное, вы подумаете, что я просто ненормальная. — Она непринужденно рассмеялась. — Да, я пришла к вам… — Помолчав, она решительным тоном сказала: — Помогите мне попасть на Меркурий.

— Зачем? — изумился Михаил.

— Чтобы помочь Всеволоду.

— А-а… — протянул Михаил, усиленно размышляя. — Да…, Конечно.

— Значит, я буду полезна там? — спросила девушка, неправильно истолковав слова Михаила. — Я ведь биокибернетик.

— Ничего не выйдет, — с сожалением сказал он. — Хотя профессия дефицитная… Но для работы на Меркурии требуется многолетняя подготовка. Вас все равно не пропустят на контрольном пункте Инспекции, отправят обратно.

Аура с досадой посмотрела на него:

— Жаль… Мне так хочется помочь Всеволоду. Пять лет он пробивал этот проект. И больше ничего не хотел знать. Сегодня, казалось, он победил. Но тут выступили вы…

— Я не мог промолчать.

— Да, это верно… Но теперь за геоны уцепятся Борак и другие. Они сделают все, чтобы похоронить проект Всеволода.

— Но почему? Разве это возможно в наше время?

— Идеалист… А еще меркурианский следопыт. — Она почти ласково посмотрела на него. — Здесь борются не злые силы. Борак и его сторонники давно предлагают перегнать ближе к Солнцу Марс, крупные спутники Сатурна и Юпитер. Их проект утвержден. А тут появился Всеволод со своим — более простым, экономичным.

— Ага, — сказал Михаил, чувствуя себя в чем-то виноватым. — Теперь понимаю…

Оказывается, эта девушка не так уж глупа. Ему захотелось ободрить ее.

— Проект Кедрова победит, — убежденно сказал он. — Мы поможем все — и ты, и я, и много-много других людей.

— Это было бы замечательно! — порывисто воскликнула Аура, но выражение ее глаз не изменилось. Они по-прежнему оставались серьезными, чуть грустными. Но где-то в глубине зрачков жили острый интерес и любопытство. Михаил понял, что она изучает его.

Металлический голос объявил о посадке в меркурианскую ракету. Ее гигантский корпус уже плавно поднимался носом в зенит вместе со стартовой колонной.

— Пора, — произнес Соколов. — Пожелай мне спокойного перелета. И привет Кедрову! Его проект победит, — повторил он.

Аура пристально посмотрела на него, молча протянула узкую сильную руку…

— Наконец-то выбрались из ада! — сказал Кедров. — Где же секция?

Михаил молча указал на далекую россыпь огней, видневшуюся сквозь прозрачный корпус Универсона. Они перевалили через торосистый гребень, образованный глыбами твердого аммиака, проехали несколько километров по волнистой равнине и уткнулись в подножие кос-мотронного вала.

Кедров и Михаил еще не успели застегнуть шлемы, как снаружи нетерпеливо застучали по корпусу.

— Это ты, Макролев? — спросил Михаил, высунув голову из наружного люка и силясь разглядеть что-нибудь в темноте.

— Так точно, ваше степенство, — ответил снизу молодой голос.

— Вольно, — с улыбкой сказал Михаил громадному детине в блестящем термоскафандре. Это был Лев Грушин, лучший инженер-монтажник секций Космотрона. За рост и комплекцию меркурианцы прозвали его Макро-львом. — Все дурачишься?

— Виноват, товарищ главный… Обознался. Думал, к нам старик Саваоф прикатил. Уж больно машина чудная. А кто там еще?

— Кедров.

Макролев обрадованно почесал пластмассовым пальцем воображаемый затылок скафандра:

— Это очень кстати. Кедров нужен нам даже больше, чем Саваоф.

— Как дела? — спросил Михаил, давая дорогу Кедрову.

— Восьмой раз проверили секцию, — удрученно сообщил Макролев. — Сверху донизу. Но не можем ничего сделать. Энергия уходит, как вода в решете.

— А где твои монтажники?

Макролев кивнул на светлячки, ползавшие над их головами по цилиндрическому телу Космотрона:

— Полный комплект. Сто двадцать человек.

Кедров и Михаил поднялись по винтовой лестнице на гребень Космотрона и заглянули в огромный, как котлован, люк. Даже сквозь пластик шлема в лицо их пахнуло слабым теплом, исходящим от волноводов и энергоприемников. Иногда мрак, царивший в недрах Космотрона, озаряли вспышки, похожие на сполохи в темную летнюю ночь.

— Они возникают через каждые пять минут, — прозвучал в шлемофоне Михаила чей-то голос. — С поразительной точностью…

Он оглянулся. Позади и выше него стояли монтажники, похожие в своих тяжелых скафандрах на сказочных богатырей, Их фигуры смутно чернели на фоне звездного неба.

— А сейчас загорится конус, — сказал другой монтажник. И действительно, вскоре последовала серия вспышек. Затем, как бы сквозь оболочку секции, наружу просочилось странное сияние. Оно имело вид опрокинутого конуса, упиравшегося вершиной в гребень Космотрона. Внутри свечения ритмически пульсировали зелено-желтые вихри, пронизанные светлыми нитями. Размытое основание перевернутого конуса терялось где-то в высоте.

— Что это может быть? — спросил Макролев. Кедров напряженно размышлял. Михаил видел, как по его лицу разливается болезненное выражение, словно он преодолевал какой-то скрытый недуг.

После длительного раздумья Кедров попросил отвести монтажников к Универсону и вызвать по радио роботов, бесстрастно ожидавших приказаний внизу, у подножия Космотрона.

— Что ты задумал?

— В секцию проникли те же самые геоны… Только они преобразовались в какую-то новую энергетическую форму. Надо их изгнать.

— Смотри ты! — удивился Макролев. — А мы ломали голову. Оказывается, очень просто?!

— Не совсем так, — сказал Кедров. — Попробую рассчитать. Беда в том, что геоны обладают всепроникающей способностью. Впрочем, пойдем.

И они отправились в Универсон, чтобы проделать необходимые расчеты на машине. Между тем роботы, подчиняясь радиокомандам Макролева, спустились в Космотрон. Несколько часов подряд они передавали Кедрову результаты измерений, по которым тот набросал картину скопления геон-материи.

Кедров работал с невероятной быстротой и четкостью. Михаил едва успевал записывать команды машине. На синем экране проектора то и дело возникали массивы двоичных чисел, а натренированный мозг Кедрова тут же переводил их на язык почти непонятных Соколову формул и уравнений. И снова Михаил с суеверным страхом подумал, что способности «корифея» превосходят все мыслимые границы человеческих возможностей. Словно Кедров на сотню лет опередил нормальный ход социальной эволюции.

— Все! — сказал Кедров. Внезапно он замер, опустив руки. Потом сделал знакомое движение пальцами у виска, словно пытаясь поймать что-то ускользающее. В его глазах было огромное напряжение. — Вот только решу сферическую гармонику…

Его бас угасал. Он подпер голову руками и некоторое время молча сжимал виски. Потом медленно положил пальцы на клавиши биоконтактного проектора.

— Сейчас… Сейчас… — Он преодолел оцепенение и мгновенно решил сложнейшее уравнение четырехмерного анализа. Энергичным движением руки набросал схему и встал: — Вот цепь истечения! Геоны преобразуются в электронный ток. Роботы станут антеннами. В конце геон-распада они сгорят… Зови монтажников!

Но Михаил выразил сомнение:

— Мне кажется, какая-то часть геон-материи останется в Космотроне. Почему так, не могу объяснить, но я уверен в этом…

— Что ты предлагаешь? — перебил Кедров.

— Размонтировать секцию. Привезти из ГАДЭМа новые блоки и собрать их заново.

— Ты определенно устал! — сказал Кедров с внезапным раздражением. — Расчеты, основанные на моей теории, верны!

Соколов пожал плечами. Его поразил непримиримый тон Кедрова — всегда спокойно-добродушного, терпеливого, уравновешенного. «Что с ним?» — подумал он.

— Я докажу! — гневно прогудел Кедров, неправильно истолковав жест Соколова. Выхватив из ячейки микрофильмы и поочередно вкладывая их в проектор, он говорил, говорил… Напряженно звучал его голос, лились формулы, цифры, свидетельства крупнейших физиков. На экране бесконечной чередой проходили невыразимо сложные уравнения. Чувствуя, как у него трещит голова, Михаил перестал понимать Кедрова… — Ведь так? Верно? — бросал тот ему в лицо.

«Нет, с ним неладно, — решил Соколов. — Как только пустим Космотрон, силой заставим вернуться на Землю и как следует отдохнуть». Он подошел к Кедрову, шутливо поднял вверх руки:

— Ну, хватит… Сдаюсь. Может, ты прав. В конце концов практика — солдат. Это сказал еще Леонардо да Винчи.

Кедров замолчал, словно его выключили. Долго смотрел на Михаила, потом вдруг махнул рукой и добродушно произнес:

— Да, оставим это. Я погорячился. Но ты недооцениваешь теорию.

Михаил послушно кивнул.

Кедров ласково похлопал его по спине, открыл люк…

Монтажники быстро смонтировали цепь разряда, установили на гребне Космотрона обреченных роботов и подали Кедрову сигнал готовности.

…Около полусуток рвались в небо желто-голубые стрелы. Огромная энергия распада геонов, концентрируясь в телах бывших роботов, через квантовый прожектор Универсона истекала в пространство. Над замерзшими пустынями Ночного Меркурия еще долго после этого висела прозрачная голубая пелена.

Сделав свое дело, Макролев и его монтажники погрузились в вездеходы и двинулись дальше: им предстояло обогнуть планету по экватору и проверить все триста восемьдесят секций. Кедров и Михаил еще два дня дежурили у приборов, чтобы удостовериться в полном отсутствии геон-материи.

Они сидели на куполе Универсона и думали каждый о своем. Почти осязаемое безмолвие неслышно окутало их плечи, растеклось по ледяным торосам, по аспидно-черному валу Космотрона. Тонкие лучики звездного света больно кололи глаза. Михаил только что убедился, что квантовый индикатор Универсона показывает нуль. Геон-материя бесследно ушла, растворилась в электромагнитном поле Меркурия. Расчет Кедрова был верен, и Михаил ощутил стыд за свои недавние сомнения.

— Теперь все в порядке… — сказал он Кедрову. — Мы работали не зря. Бораку и его комиссии не к чему будет придраться. И солнце возгорится! Это будет завершающий аккорд.

— Наоборот, малыш, начало, — поправил его Кедров. — Вечное Начало. До самого конца Познания. Впрочем, ему, как и Вселенной, нет конца.

— А человеку? — глянул на него Соколов. — О человеке ты забыл? Твой кумир — познание. Прекрасно! А другим… кто возле тебя… хочется немного и тепла.

Кедров не отвечал. Михаил опустил голову, тяжело задумался. Казалось, перед ними прошла неясная тень Ауры.

…Спустя три года после их встречи на Восточном космодроме Аура все-таки появилась на Меркурии. Отряд Михаила в это время прокладывал самый трудный участок космотронного вала — по Сумеречному поясу, через бурные потоки жидких металлов, полузастывшие озера кислорода и моря лавы.

О прибытии Ауры сообщил Цыба, с которым Михаил регулярно — два раза в сутки — ожесточенно ругался, выколачивая дополнительную энергию для тысяч роботов и криогенных машин, строивших разгонный туннель Космотрона. Они только что закончили по видеофону очередной «разговор», и возбужденный Михаил собирался покинуть свой вездеход. Он уже открыл люк, но остановился, опять услышав за спиной знакомый голос:

— Эй, Соколов! А ты, оказывается, скромник!

— В чем дело? — обернулся Михаил и увидел на экране скуластую физиономию Цыбы, расплывшуюся в хитрой улыбке.

— Да ничего особенного, — тянул Цыба. — Только не совсем этично разыгрывать из себя отшельника. А тем временем…

— В чем дело? — повторил Михаил. — Тебе захотелось поболтать? Так ищи другого! Мне некогда.

Фотоэнергетик согнал с лица улыбку.

— Нет, почему же! Я просто хотел сообщить приятную новость… Тут тебя разыскивает одна женщина. Очень красивый представитель рода хомо сапиенс. Прилетела из Эвенкора.

У Соколова гулко забилось сердце.

— Где она? — бросился он к экрану.

— То-то, схимник-отшельник, — опять усмехнулся Цыба и снисходительно погрозил пальцем. — Здесь она, в диспетчерской…

Не дослушав, Михаил включил диск активации. Взвыл атомный двигатель. Вездеход, словно застоявшийся конь, с места взял предельную скорость. «Она здесь!.. — неслись мысли. — Все-таки добилась… Молодчина. Одна или с Кедровым? Нет, конечно одна». Снова в его душе горела надежда.

Он разыскал Ауру в «подземном» поясе ГАДЭМа. Девушка сидела на берегу искусственного водоема и так пристально смотрела в прозрачную голубоватую воду, что Михаил, не дойдя нескольких шагов, замер, не решаясь окликнуть ее. Наконец она увидела, вернее, почувствовала, что он здесь, и медленно повернула голову.

— О, это ты… — просто сказала она, словно они расстались только вчера. Легко поднялась на ноги — гибкая, сильная, будто тугая стальная пружина. Протянула узкую руку. Лицо оставалось спокойным, лишь серо-голубые, с затаенными огоньками глаза чуть-чуть потеплели.

— Это хорошо… Хорошо, что приехала, — бормотал Михаил, пожимая ей руку. — Это здорово. Я рад, рад…

Она с некоторым усилием освободила пальцы, деловито сказала:

— Всеволод не мог прибыть. Он не покидает Физического Центра. Проблема геонов действительно сложна. Очень сложна.

Затем она сообщила, что тех фактов и наблюдений, которые Михаил собрал и передал по космофону в Эвенкор, недостаточно. Нужны новые данные — подробности внутреннего строения геонов.

— Деликатная задача, — покачал головой Соколов. — Не представляю, как ее решать. Дайн, пожалуй, не сможет мне выделить людей. А одному…

— Вот программа исследований, — Аура достала из нагрудного кармана розовую пачку перфолент. — Ты не один. Со мной прибыли добровольцы. Почти вся молодежь Кибернетического Центра.

— Вот как! — удивленно сказал Михаил. — Да ты просто молодчина! Тогда мы это сделаем.

Уже в пути к Сумеречному поясу она рассказала о событиях, связанных с проектом Кедрова. Пришлось выдержать длительную борьбу с Бораком и большинством Совета Энергии, которые воспользовались тем, что Кедров целиком был поглощен конструированием аппарата для защиты от геонов. Борак почти добился решения о начале подготовительных работ в духе своего проекта. Однако после бурных споров в Совете Земли сторонники Борака вынуждены были отступить: неожиданную поддержку Кедрову оказал Совет Экономики, признав его проект более выгодным.

— Все теперь зависит от Всеволода, — задумчиво сказала она. — Удастся ли ему создать аппарат?…

Михаил смотрел на Ауру и думал о том, что заставило ее стать тенью Кедрова. Ему стало жаль ее. Он понял, что любит, и вздохнул. Вот еще забота. Это было так же бессмысленно, как любить далекую звезду.

— А как Всеволод? — спросил он. — Все такой же?

— Все по-прежнему, — нехотя проговорила она.

До самой границы Сумеречного пояса она не проронила ни слова. Аура вспоминала то время, когда веселой, беззаботной девушкой встретилась с Кедровым. Как все сначала было ясно, легко! Она бездумно последовала за ним, не отдавая себе отчета, насколько далеки они друг от друга. Духовный мир Кедрова, круг его интересов был для нее как неразгаданная надпись исчезнувшей цивилизации. Войти в этот круг она не могла — все это превосходило границы обычного человеческого разумения. Тогда же и надо было решать. Но она долго колебалась, потому что любила. Теперь же что-то изменилось… Аура никогда бы не призналась Михаилу, что встречи с ним тогда, в зале Совета и на Восточном космодроме, повергли ее в растерянность, открыли, что он ей ближе и понятней, нежели Всеволод.

…Они заканчивали обширную программу изучения геонов. Вездеход Соколова пробивался к подножию вулканического плато, где нужно было снять один из важных приборов, фиксирующих стадии рождения, наиболее крупных геонов. Меркуроходы с добровольцами двигались в километре правее и левее их, завершая обследование южной зоны. Чтобы сократить путь к цели, Соколов осторожно вел машину по крутому склону действующего вулкана. Над его вершиной висело густое облако пепла, но лавы не было видно. «Цикл относительного затишья», — подумал Михаил и в этот момент заметил прозрачно-голубой геон. Соколов еще ни разу не видел такого огромного сгустка. Как назло, из-за горизонта выплеснулись солнечные протуберанцы, а затем и часть диска Солнца. Непрерывно меняя свои очертания и форму, — то вытягиваясь в цилиндр, то сворачиваясь в кольцо или диск, — подгоняемый лучами света геон взлетел к вершине вулкана и исчез в кратере. И тотчас сильнейший взрыв потряс окрестности: мгновенно освободилась энергия, сконцентрированная в геоне. Застилая полнеба, из кратера вырвалась темно-пурпуровая туча. Померкло Солнце — так ярка была вспышка. Верхушка вулканического конуса исчезла, широкие трещины раскололи склон горы.

Казалось, содрогнулся весь Меркурий.

Бурля вязкими водоворотами, из трещины хлынули потоки лавы. Гора осела и частично обрушилась в образовавшийся провал. Михаил почти бессознательно включил антигравитаторы. Но все же меркуроход с невероятной силой ударился о выступ скалы. Не выдержав удара, с пронзительным лязгом отскочила крышка люка, башня наполнилась пеплом. Соколов услыхал сдавленный возглас Ауры. Обернувшись, увидел, что она судорожно цепляется одной рукой за край люка: ее тело было уже за бортом. Меркуроход, покачиваясь, висел над самым краем бездонного провала, зацепившись за камни аварийными лапами. Михаил понял, что Аура сейчас полетит вниз, в пропасть, куда низвергались лавовые потоки… Он успел удержать ее на весу одной рукой. В следующее мгновение втащил в башню, захлопнул люк… Антигравитаторы уже набрали необходимую мощность и плавно приподняли машину на высоту нескольких метров.

…Совсем близко он увидел глаза, наполненные ужасом. Она судорожно рыдала:

— О-о!.. Как это было страшно…

— Пустяки! Ты не ушиблась? — он внезапно привлек ее к себе.

Аура медленно приходила в себя и бессознательно отстранялась, но он не отпускал. Она вздохнула, затихла, положила ему голову на грудь. Так они сидели и молчали, пока робот не довел меркуроход до цели.

…Через два дня Аура улетала обратно в Эвенкор. Михаилу было грустно, хотя он старался и не показывать этого.

— Ты еще вернешься в ГАДЭМ? — спросил он.

— Да, вместе с Всеволодом. — Она задумчиво поглядела на него.

— Я буду ждать, — сказал Михаил.

Она промолчала. Потом, уже поднявшись к люку рейсовой ракеты, обернулась и с улыбкой помахала рукой…

— Пора, малыш, — прогудел над его ухом Кедров. Михаил вздрогнул, встал, начал собирать приборы.

…К исходу «дня» они благополучно достигли равнины ГАДЭМа. Михаил сразу заметил необычное оживление. На космодроме стояли два пассажирских лайнера.

— Еще кто-то прибыл, — сказал он, стараясь разглядеть длинную цепочку людей в скафандрах, тянувшуюся к диспетчерской башне.

— Биокибернетики, — равнодушно ответил Кедров, думая о чем-то другом. — Они входят в группу запуска Космотрона.

— Биокибернетики? — переспросил Михаил. — Значит… — он замолчал.

— Да, — закончил за него Кедров. — И Аура тоже.

Михаилу очень хотелось пойти туда, к ней… Но, поглядев на спокойного, отрешенного от всего Кедрова, он не сдвинулся с места. Кедров направил машину прямо к Главной башне, где должны были находиться и члены Совета Энергии. Едва войдя в зал, Михаил понял, что здесь уже известно об успешном дебюте Универсона.

Борак подошел к Кедрову, протянул руку:

— Рад за тебя, коллега. Совет формально не имеет теперь никаких возражений. Можно испытывать Космотрон. Поздравляю.

Однако его слова плохо вязались с разочарованным выражением лица.

— Говоришь, формально? — сказал Кедров. — А на деле?…

Борак развел руками:

— Истинный ученый должен сомневаться до конца. Возможны любые случайности. Мы живем в вероятностной Вселенной.

— Вероятность и случайность — не одно и то же, — заметил Кедров.

— Не спорю, — охотно согласился Борак. — Однако…

Он не досказал свою мысль и язвительно улыбнулся…

Чем ближе подходил день пуска Космотрона, тем напряженней бился пульс жизни ГАДЭМа. Михаил окунулся в гущу самых неотложных дел. Он вынужден был тянуться из последних сил, чтобы не отставать от Кедрова, энергия которого подавляла и изумляла его. То они корпели над уточнением программы разгона протонов; то вместе с Данном, как одержимые, мчались на Станцию Космосвязи — вести очередные переговоры с Титаном, где готовился к пуску аналогичный Космотрон; то часами бродили в лабиринтах Концевого Параболоида, вместе с армией инженеров и наладчиков выверяя тончайшие механизмы синхронности. Временами Михаил забывал даже о том, что Аура здесь, в главной диспетчерской. Несколько раз заговаривал о ней с Кедровым, но тот словно не понимал, о чем идет речь. Сжигаемый лихорадкой последних приготовлений, Кедров был похож в эти дни на сомнамбулу. Подчиняясь его неукротимой энергии, ворочалась вся эта громадная масса людей, механизмов, автоматов, хотя формально ею управляли Дайн, Цыба, Соколов и тысячи их товарищей.

Только однажды Соколову удалось мельком увидеть Ауру, когда он заскочил в главную диспетчерскую, чтобы узнать о ходе монтажа Командного робота. Он подошел к ней чуть ли не на цыпочках. В башне царила атмосфера лихорадочного волнения: приближался день пуска, а Командный робот не был готов. Вокруг его звездообразного корпуса с раскрытыми лучами-створками густо толпились озабоченные кибернетики. Они были прекрасными инженерами. Все, что можно было сделать, они сделали. Но сверхтонкую настройку Биоробота — эту новейшую науку, возникшую в связи с пуском Космотрона, — освоили лишь несколько человек, и среди них Аура.

— Аура, — тихо позвал он.

Девушка блеснула на пего серо-голубыми глазами, усталым движением поправила волосы, стесненно вздохнула.

— Ну, теперь ты довольна? — он кивнул на Биоробот, на равнину, ясно видимую сквозь стену башни. Тысячи роботов, похожих на больших пауков, деловито монтировали последние секции Космотрона, тянули линии волноводов, устанавливали защитные экраны и барьеры. — Дело идет к концу.

Она смотрела на него и молча улыбалась. Говорить было не о чем: не то время, не та обстановка. Все личное казалось сейчас несущественным. Сознание победы общего дела связывало их сердца более прочной нитью. Кто-то включил многоканальный космофон. В зал ворвался вихрь кодированных сигналов: обрывки команд, ответов, запросов. То переговаривались между собою роботы, заканчивая предпусковые операции на Космотроне. Иногда в их голоса врезалась живая струя человеческой речи. Михаил попеременно узнавал голоса Кедрова, Цыбы, Дайна, Макрольва, следивших за действиями автоматов. Внезапно все голоса смолкли, в космофоне послышался негромкий металлический лязг. Растянувшись по всей равнине, армия механоавтоматов двигалась к своим «жилищам» — ангарам. Высоченный тороидальный вал Космотрона, уходивший в обе стороны за горизонт, бросал на них ослепительные копья света.

Настал день пуска. Глаза всех, кто был на Меркурии — в подземных убежищах, пунктах связи, диспетчерских и операторских залах, — устремились на купол Главной Башни управления. Там был Дайн, бесконечно усталые глаза которого светились тихой радостью: наконец-то свалилась с плеч эта невиданная стройка; Борак и члены Совета Энергии, упорно сохранявшие на лицах традиционный скепсис и недоверие; застывший у пульта Цыба — изредка он будто просыпался и нервно передергивал плечами.

Михаил, Кедров и Аура находились в отсеке Командного робота.

В космофоне размеренно прозвучал металлический голос автомата:

— Есть Титан! Они готовы.

И тотчас на вершине Концевого Параболоида возник яркий зеленый шар — сигнал начала эксперимента.

Кедров не сводил взгляда с большого, во всю стену, круга цезиевых часов, стрелка которых отсчитывала последние секунды. Вот она коснулась деления «нуль». Автоматически включился Командный робот. Точно такую же операцию проделал и его коллега на далеком спутнике Сатурна, в двух миллиардах километров отсюда. Аура, крепко сжав пальцами звукоприемный шлем, старалась уловить только одну мелодию — голос Главного Нейрона, едва пробившийся сквозь тысячи сигналов, испускаемых приборами Концевого Параболоида. И не только уловить, но и довести до совпадения, резонанса, с ответной мелодией, которую испускал Командный робот Космотрона. В момент резонанса включится электромагнитное поле ускорителя. Точным движением Аура возбудила группу искусственных биоклеток, вмонтированную в электронную схему Биоробота, и замерла, обратившись в слух. Вскоре она отчетливо восприняла мелодию Главного Нейрона. Мелодия была так чиста, окрашена такой глубокой, почти человеческой тревогой, что сердце Ауры дрогнуло. Ей почудилось, что бесстрастный автомат взволнован какой-то опасностью и зовет на помощь… Она беспокойно взглянула на пульт, где светились бесчисленные шкалы приборов. Нет, кажется, все в порядке.

Мелодии слились. Концевой Параболоид украсился разноцветными сигналами сторожевых роботов. Сверхплотный шнур протонов начал свой бег в разгонном туннеле. Триллионы киловатт энергии неиссякаемой лавиной ринулись в Космотрон, сжимая его электромагнитную «пружину». За доли секунды обежав Меркурий по экватору, протоны в конце каждого оборота получали все более мощный толчок. Цыба, словно фокусник, проделывал угловатые, но безупречно точные манипуляции на клавишах энергопульта, искусно варьируя резервами энергии. Все ближе скорость протонов подходила к световой…

В Главную Башню поступило сообщение актинометрической обсерватории. Обычное сообщение: на Солнце начался цикл особенно бурного роста протуберанцев. Борак, сидевший у экрана связи, прослушал сводку и пожал плечами:

— Ну и что?… Подумаешь, невидаль. Протуберанцы…

И рассеянно взглянул на колоссальные вихри материи, вставшие по краям солнечного диска. Сквозь защитное вещество башни они казались тускло-желтыми, совсем незаметными.

А потом в Главную Башню ворвался Макролев, на ходу сбрасывая шлем.

— Кедров!.. — вопил он. — Где Кедров?!

— В чем дело? — немедленно отозвался бас. Взмыленный Макролев остановился в дверях отсека:

— Геоны!.. Масса геонов!

— Откуда?! — удивился Кедров. — В Сумеречном поясе мы уничтожили все, что было.

— Не знаю… — тяжело выдыхал Макролев, — не знаю… Они идут с юго-востока.

— Не связано ли это с протуберанцами? — деловито поинтересовался Борак. — Я только что слушал сводку. Усиление активности.

Кедров глянул на косматое Солнце, висевшее над ГАДЭМом, потом на Борака и метнулся к шкафу, где находились скафандры.

Все поднялись с мест, заговорили. Михаил устремился вслед за Кедровым. Он понял, в чем дело.

Они бежали к Универсону. Кедров достал плоский радиокристалл, излучил на аппарат импульс. Машина на глазах изменила свои формы, превратилась в вездеход, и на его куполе выросли большие зонты квантовых прожекторов.

На предельной скорости они вынеслись к окраине ГАДЭМа.

— Вот они! — сказал Михаил. Насколько хватал глаз, до самого горизонта колыхалось море прозрачно-фиолетовых шаров, цилиндров, торов. Геоны медленно обтекали Концевой Параболоид, все убыстряя движение.

— Да, да, — бормотал Кедров, лихорадочно настраивая робота-водителя на только ему известный режим. — Я так и думал. Геоны — дети Солнца. Оно рождает их! Но кто мог знать?… Они не могли возникнуть так быстро! Это внезапное усиление активности Солнца…

— Но Солнце хорошо изучено, — возразил Михаил.

— Только вековые циклы… А тысячелетние! Миллионолетние?… — Кедров то и дело поглядывал на часы. Всем своим существом он чувствовал, как течет время. Там, внутри космотронного туннеля, продолжался разгон протонов. Их энергия приближалась к критическому значению. «Успеем ли?» — подумал он. Они помчались наперерез большому сферическому геону. С внутренним трепетом Михаил ждал, что из этого выйдет… Аппарат врезался в голубой сгусток энергии. Полыхнула ослепительная вспышка, автоматически ослабленная светофильтрами. Упиверсон содрогался в крупных вибрациях. На миг Соколову показалось, что машина разваливается на куски. Он глянул вверх: из квантовых прожекторов били фиолетовые лучи.

— Все правильно, — подтвердил Кедров. — Энергия протонов преобразуется в видимый свет.

Ритм движения геонов изменился. Они остановились, словно живые существа, почуявшие опасность. Потом быстро образовали несколько сгустков, похожих на гигантские диски, и узким клином ринулись на Концевой Параболоид.

— Как их тянет туда, — п рошептал Михаил. Он догадался, что между электромагнитным полем Космотрона и геонами возникло какое-то непонятное притяжение.

Кедров прибавил скорость, обогнал головные геоны и, круто развернув Универсон, начал длинными зигзагами резать скопление. Смерчи фиолетовой субстанции, вставшие над ГАДЭМом, погасили свет меркурианского Солнца. Люди в Главной Башне, затаив дыхание, следили за поединком. Один за другим геопы исчезали в ненасытной пасти квантовых прожекторов. Вокруг аппарата бушевали вихри освобожденной энергии.

Наконец все было кончено… Последний геон истекал голубым, медленно бледневшим лучом. Остатки других ослепительными разрядами прыгали по телу Космотрона. Кедров с отчаянием смотрел на них, сознавая, что на карту поставлена судьба дела: он думал о всепроникающей способности этих разрядов. Глаза его неестественно расширились. В них была огромная усталость.

— Ох, как тебе надо отдохнуть, — с болью проговорил Михаил. — Когда же все это…

— Скорей в башню! — прервал Кедров. — В башню! Еще, может быть, не поздно.

Они бросили Универсон на площадке перед Главной Башней. Кедров гигантскими шагами взбежал к люку кессона. Он тяжело дышал и все поглядывал на часы.

…В башне их встретило подавленное молчание. Михаилу показалось, что Борак язвительно улыбается, но это было не так: Борак и не думал злорадствовать. Кедров подбежал к экрану Командного робота, впился взглядом в зеленые кривые. Электронный ток в Космотроне достиг максимума. Робот издал особый звенящий сигнал. Цыба молниеносно переключил башни аккумуляции на полную мощность.

— Бесполезно, — тихо прогудел Кедров, глядя на экран резонанса Биоробота. — Совпадения не будет…

Побледневшая Аура молча кивнула, не в силах говорить. Она лишь показала подошедшему Михаилу на экран. Две яркие кривые на нем — голубая, космотронная, и красная, Биоробота, — не слились. А они должны были слиться!

И только тогда все поняли, что произошло. Резонанса нет! Значит, последний, самый мощный потенциал тока не достиг максимума. Движение протонного луча в туннеле Космотрона ничтожно замедлилось. Но этого было достаточно: протоны вырвутся из Концевого Параболоида на микросекунду позже, чем их «собратья» на. Титане. Протоны не встретятся в поясе астероидов! Они пройдут мимо друг друга. Солнце не возгорится. Ничего не будет.

— Кривые совпали! — воскликнула вдруг Аура, в ее голосе был слабый отзвук надежды. Кедров покачал головой:

— Они должны были сделать это секунду назад.

— Но почему?! — закричал Михаил и осекся. Он сам понял, почему: следы разбитых геонов проникли в туннель Космотрона, на исчезающе малую величину замедлили скорость протонов.

— Да, да… — глухо бормотал Кедров, глядя на него пустыми глазами, и медленно опускался на пол, чувствуя, как волна раскалывающей боли охватывает мозг.

Все, кто мог, оставили свои места, бросились поднимать его.

— Всеволод!.. дорогой, — умоляла Аура. — Что с тобой?…

Борак осторожно потряс его за плечо:

— Коллега… Ну, что ты?!. Никто не виноват. Флуктуация Солнца. Спонтанный взрыв. Кто мог предвидеть? — Но голос его дрожал, а взгляд был прикован к раструбу Космотрона. Тот почти скрылся в мерцании энергетических вихрей.

Вдруг космос прорезала ослепительно белая черта.

— Вырвался, — сказал Цыба упавшим голосом. То был протонный луч, способный превратить любую планету Системы в газовую туманность. С горящих равнин Меркурия поднялись невиданные смерчи, на ГАДЭМ обрушились пылевые тучи, металлический град, обломки скал.

— Выключите Космотрон! — умоляла Аура, бессознательно прижимая к груди голову Кедрова. — Остановите!

— А толку что? — мрачно сказал Цыба и потерянно махнул рукой. — Энергия вложена, протоны улетели…

Кедров медленно приходил в себя, шатаясь вставал на ноги. Все услышали его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Что с тобой? Что?… — испуганно спрашивала Аура, пытаясь расстегнуть на нем скафандр.

«Эх, дружище корифей… — с горечью думал Михаил. Его охватило отчаяние. — Неужели все рушится?»

Как заводной манекен, Кедров отстранял руки Ауры, а сам рвался к пульту. Наконец он почти упал в кресло. Поймал руку Михаила:

— Помоги… — прохрипел Кедров. — Скорей… Проектор… Микрофильм «Теория тяготения».

Сознание Кедрова медленно прояснялось, но боль в мозгу не утихала. И он понял, что это возмездие. За расточительство. Перед ним прошла вся его жизнь. Он закрыл глаза, потер виски. Словно наяву увидел строгое, умное лицо друга детства Кристофера, его поблескивающие очки, спокойный голос. Кристофер был врачом духа, избравшим науку с немного смешным названием «церебрология». «Ничего не поделаешь, Сева… Эти приступы будут повторяться. Если не сбавишь нагрузку на свой мозг. Пойми. Ты… Как бы это сказать… Симптом. Нет, иначе. Первая ласточка. Да, да! Первая ласточка. Вестник грядущей расы людей с могучим интеллектом — качественно иным, чем у нас, их несовершенных предшественников. И появятся они неизбежно. Материя, стремясь бесконечно глубоко познать самое себя, создала нас и других разумных… Но это лишь первая ступень… Какая-то флуктуация в саморазвитии мыслящего духа породила тебя, вернее, твой мозг. Преждевременно. На сотню лет. А ты — человек своей эпохи и еще не готов к этому. Недостаточно гармоничен. Не умеешь пользоваться этим благом, Сбавь нагрузку!.. Предупреждаю тебя».

И Кедров понял истину. Он стал рабом собственного мозга, данного ему преждевременно. Всю жизнь его увлекал этот дьявольский поток развивающейся мысли, не оставляя ни времени, ни сил для простых радостей бытия. Его сердце не хотело знать иных эмоций, кроме ненасытной потребности мыслить, проникать в бесконечность еще не освоенных глубин познания.

Разумом он понимал все: и красоту природы, и движения сердец людей, которые окружали его. И Ауру. Да, он виноват перед ней. Слишком долго испытывал ее терпение. Он ничего не мог ей дать, не мог любить ее. Хотел, но не мог. Этот мозг отнял у него все. А она не хотела понять. Просто ей было непонятно это. И ничего тут не поделаешь. А сейчас надо сделать все, чтобы помочь этим славным, милым ребятам.

Михаил тронул его за плечо!

— Вот это?

Кедров лихорадочно переворошил груду микрофильмов. Выхватив одну из катушек, вложил в проектор. На экране возникли строки.

— Читай! — сказал Кедров. Его голос окреп. Боль, невыносимая боль, проходила.

— Если сообщить телу скорость, предельно близкую к световой, его масса бесконечно возрастет. Оно станет подобным мощному центру тяготения: Солнцу, звезде либо крупной планете, — прочел Михаил и непонимающе посмотрел на Кедрова, на Борака, стоявшего рядом.

— Вот именно, — подтвердил Кедров. — Такое тело может оттянуть на себя протонный луч. Исправить его отклонение. Тогда встреча состоится! — Он потер виски.

— Но это ведь теория, — выразил сомнение Борак, напряженно слушавший все, что говорил Кедров. — Где взять такое тело?

— Универсон, — сказал Кедров.

Словно вспоминая что-то давно забытое, он мельком посмотрел на дисковидный корабль, который стоял на площадке перед башней.

— Универсон?… — машинально повторил Борак. — Да!.. Конечно! Его можно разогнать до любой скорости! Лишь бы была энергия.

— Ее даст Космотрон! — Кедров взглянул на приборы. — Столько, что хватит на разгон целой планеты. Садись, рассчитывай!.. Я дам уравнение.

— Что рассчитывать? — не понял Борак.

— Сколько нужно энергии! — нетерпеливо прогудел Кедров. — Режим разгона, траекторию преследования. И главное — время! Когда стартовать, чтобы Универсон догнал протоны?…

— Что ты говоришь? — ужаснулся Борак. — Нет! Нет!.. Это невозможно! Это лишь теория!.. Я подумаю…

— Время! — прервал его Кедров, показывая на часы. — Прошло четыре минуты с тех пор, как вырвался протонный луч. Ждать больше нельзя!

Борак послушно сел за пульт. Три долгие, томительные минуты решал электронный вычислитель систему тензорных уравнений, составленных гением Кедрова. Михаил, крупными шагами мерявший зал, от волнения пощелкивал пальцами. Этот сухой звук странно гармонировал с внутренними шумами вычислителя.

Аура, поднявшая голову при первых словах Кедрова, настороженно переводила взгляд то на Михаила, то на Борака и не могла понять, о чем идет речь.

— Что ты задумал? Что? — спрашивала она Кедрова, но тот молчал.

Загорелся оранжевый круг на панели вычислителя, машина выбросила готовое решение. Кедров схватил бланк, жадно прочел.

— Еще не поздно! — воскликнул он. — В нашем распоряжении семь минут… Сосредоточивайте энергию! — Он резко встал и ринулся к выходу, застегивая скафандр. У выхода остановился, обернулся, сказал Михаилу:

— Помоги подготовить Универсон, Захвати аварийный запас космонавта.

Аура глянула на Универсон, на Концевой Параболоид. Углядела в глубине космоса радужные волны, просвечивающие сквозь вихревое клокотание материи. Эти волны оставлял после себя протонный луч. И поняла все.

— Нет! — вскрикнула она, бросаясь к Кедрову, — Что ты задумал?! Нет!..

Кедров взял ее руки, ласково прогудел:

— Успокойся. Я знаю, что делаю. — А сам смотрел поверх се головы на протонную «воронку», «высверленную» в космосе. И думал о том, что протонный луч с Титана, разминувшись с меркурианским, может задеть Меркурий. Он опустил руки Ауры, быстро надел шлем.

— Нет! Нет! — глухо рыдала Аура, обнимая его. — Не уходи…

Кедров виновато гладил ее лицо, одной рукой нащупывая дверь кессона.

— Оставь его… — тихо сказал Михаил. Тяжело ступая в громоздком скафандре, он подошел вплотную к Ауре. — Это единственный выход. Только он умеет управлять Универсоном. — Михаил вложил ей в руку бланк: — Здесь все команды для робота. Прошу тебя.

Звонко щелкнула дверь кессона… Оба вздрогнули и одновременно повернули головы. Кедров был уже снаружи.

— Еще две минуты! — сказал Михаил. — Будь умницей. Забудь обо всем. Управляй Биороботом… Ждать нельзя!

Он нагнал Кедрова у подножия башни. В руке Кедрова лежал радиокристалл — и опять Универсон на глазах изменил свои очертания, стал дисковпдной ракетой. Они работали молча, Дорога была каждая секунда. Сняли квантовые зонты, разместили аварийный запас. Кедров прыгнул в люк, обернулся:

— Прощай, малыш…

— Дружище, — прошептал Михаил. — Дорогой мои корифей…

Он не мог даже плакать. Да это было и ни к чему. Кедров не нуждался в этом.

Универсон круто взмыл вверх. Некоторое время Михаил следил, как Кедров поднимается к горлу Концевого Параболоида, искусно управляя аппаратом. Сквозь прозрачное вещество диска видел его спокойные, размеренные движения.

Когда Михаил вернулся в башню, корабль плавно входил в раструб Космотрона, чтобы впоследствии попасть точно на гребень энергетической волны. На его обводах возник туманный ореол защитного поля. В космофоне прозвучал знакомый густой бас:

— Готов. Давайте старт!

Медленно, очень медленно Аура подняла бланк с командами к прорези в теле Биоробота. Ее пальцы дрожали. Последовал щелчок. Биоробот проглотил программу действий. Оставалось нажать кнопку пуска. Несколько раз Аура пыталась это сделать — и не могла.

— Время!.. — тихо сказал Цыба, включая всю энергию ГАДЭМа. — Будет поздно.

Пересилив себя, она запустила Биоробот. В следующий момент увидела, как Универсон ввинчивается в пространство, окутанный вихрями пульсаций. Прижавшись к обзорной стене, Аура тщетно пыталась рассмотреть корабль, но он уже исчез. Лишь в черной бездне таял серебристый шлейф… Соколов подошел к ней, молча стал рядом. В зале управления царила тишина. Борак глубоко задумался, время от времени потирая ладонью свою лысину. Настойчиво гудел зуммер космофона — то радировали с Титана, обеспокоенные молчанием ГАДЭМа. Дайн, всегда усталый Дайн, медленно прошел к космофону и выключил зуммер.

Кедрова увлекал могучий поток. Энергия, испущенная Космотроном в виде сверхплотного вытянутого облака, непрерывно сгущалась дисками корабля и затем истекала реактивным гравитонным лучом. Универсон, скрытый внутри этого облака, в сумасшедшем темпе набирал скорость. Противоинерционные экраны работали на высшем пределе, и их мучительно надрывный вой был так нестерпимо высок, что Кедров вынужден был надеть звукогасящий шлем. Но только благодаря этим экранам он оставался в живых, ибо ускорение, заданное программой «погони за протонами», превосходило все мыслимые границы возможного. Звездное небо исчезло. Космическая сфера представлялась Кедрову сплошным туманно-серым конусом, в вершине которого все ярче горела ослепительная игла — «хвост» протонного луча. Универсон, содрогаясь и вибрируя, все ближе подходил к абсолютной скорости. Выполняя команды Кедрова, робот-пилот совершал у пульта невероятно быстрые движения, и в мерцании волнового экрана казался смазанным призраком. Изнемогая от напряжения, Кедров обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Солнце. Но то, что он увидел, потрясло его. Лучи видимого света уже не могли догнать корабль, и Солнце излучало радиокванты. Казалось, на сером небе пылают не одно, а миллионы обычных солнц! Кедров едва не ослеп я отвернулся. Но впереди и несколько сбоку его тоже встретило море огня. Радость переполнила сердце Кедрова: он понял, чти его корабль настиг протоны. Вскоре на экране появилась еще одна звезда — встречный протонный луч, мчавшийся от Титана, Стремительно изгибающаяся траектория меркурианского луча ясно видимая на волновом экране, вдруг распрямилась: громадная сила тяготения Универсона, равная сейчас притяжению крупной звезды, изменила курс протонов. «Теперь вспыхнет новое солнце», — подумал Кедров с удовлетворением и до предела повернул диск ускорения. В следующую секунду Универсон удалился от точки встречи протонов на треть миллиона километров. Неимоверная вспышка озарила космос. Волновой экран испустил тысячи ярчайших игл. Прогонные лучи встретились!

Инстинктивным жестом Кедров прикрыл глаза. Незнакомое ему чувство покоя, отдыха разливалось по телу. И главное — отдыхал мозг. Кедров спросил себя; «Ты доволен? Счастлив?…» И подумал, что покой и счастье — несовместимые понятия. Но он не знал покоя, прокладывая путь к счастью. Значит, достиг его.

Рождение солнца в поясе астероидов видели отовсюду: с земных обсерваторий и в гигантские телескопы, установленные на спутниках Земли; на орбитальных станциях и с бортов кораблей, уходивших к звездам, и даже с других планет Галактики. На астроэкране в Главной Башне вращался раскаленный шар Протосолнца — бело-розовый и слепящий. Здесь собрались все меркурианцы, сдержанно выражая свою радость. Работа миллионов людей не пропала впустую. Для них возгорелось еще одно солнце. И в его свете Аура и Михаил — с застывшими лицами прильнувшие к обзорной стене, — думали о Кедрове… Да, они больше не увидят его. Но зато вечно будет цвести жизнь, плескаться вода, шелестеть под синим небом листья деревьев. И будет жить в сердцах память о Кедрове, о необычной цене его победы над косной материей.

Снова и снова возвращалась Аура к образу Всеволода. Но он уже потерял свои живые, конкретные черты. Он уходил в звездную безбрежность — туда, где снял шар нового солнца. А рядом был этот молчаливый, обожженный меркурианским солнцем человек. Он был ей ближе, понятней. И она чувствовала, что ей необходимо освободиться от непосильной ноши, которую несла все эти годы. Она еще не знала, когда и как это сделает. Но это было неважно. Важно было то, что она осознала.

Михаил думал о Кедрове, о его удивительной судьбе. Сотни лет будет он пронизывать Вселенную, пока диск-ракета не замедлит свой немыслимый бег. Описав виток спирали в замкнутом на себя трехмерном пространстве-времени, Всеволод вернется в Солнечную систему — живой, невредимый, так как в корабле осуществлен полный круговорот веществ. Замедление времени «сожмет» для него эти годы и месяцы в дни… Весть о подвиге опередит его и встретит его самого в одну из далеких эпох, когда будут жить люди-титаны — с могучим интеллектом и громадным сердцем. И они скажут ему слова привета, теплой благодарности. Потому что Кедров принесет им живое дыхание своего времени, дыхание тех, кто любил его. А Михаил любил Всеволода. Пусть тот был человеком другого мира, иного измерения. Но он вернул ему, простому следопыту с Меркурия, любовь к зеленой планете Земля.

Роберт Шекли

ВСЕ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ

Есть правила, определяющие поведение космических кораблей Первого Контакта, правила, вызванные к жизни неудачами и заранее обреченные на неудачу, ибо какими правилами можно руководствоваться, чтобы предугадать эффект, который произведет любой ваш поступок на разум чуждых вам существ?

Джэн Мартен угрюмо размышлял над этим, когда корабль вошел в атмосферу планеты Дюрелл IV. Это был крупный средних лет человек с тонкими пепельно-русыми волосами и круглым озабоченным лицом. Еще давным-давно он пришел к убеждению, что почти всякое правило лучше, чем ничего. Поэтому он и следовал ему скрупулезно, но с всегда живущим в нем чувством возможной ошибочности своих поступков и человеческой погрешимости. Это были идеальные качества для Первого Контактора.

Он облетел планету достаточно низко, чтобы рассмотреть ее, однако не слишком близко к поверхности, так как не имел ни малейшего желания напугать ее обитателей. Налицо были все признаки примитивно-пастушеской цивилизации, и Мартен попытался вспомнить все, что он в свое время прочел в томе четвертом — «Рекомендуемые приемы для вступления в Первый Контакт с так называемыми примитивно-пастушескими мирами», опубликованном Департаментом Внеземной Психологии.

Затем он посадил корабль на скалистую поросшую травой равнину близ средних размеров поселения; из осторожности Мартен приземлялся на достаточно далеком от селения расстоянии и при посадке включил систему Безмолвный Сэм.

— Превосходно проделано, — отметил его помощник Кросвелл, который был еще слишком молод, чтобы дружить с неуверенностью.

— Чедка, эборийский лингвист, ничего не сказал — он, как обычно, спал. Мартен, что-то пробормотав, ушел в кормовой отсек делать анализы первых проб атмосферы и почвы; Кросвелл занял свой пост у смотрового люка.

— Они идут к нам, — сообщил Кросвелл. — Их около дюжины, безусловно человекоподобны.

Когда они подошли ближе, он увидел, что жители Дюрелла были довольно вялы, с мертвенно белой кожей и головами, напоминающими череп мертвеца. Кросвелл, немного поколебавшись, добавил:

— Не очень-то они хороши собой.

— Что они делают? — спросил Мартен.

— Только смотрят на нас, — ответил Кросвелл. Это был стройный молодой человек с необычно большими усами, которые он отрастил за время перелета с Земли. И он носил их с гордостью человека, которому посчастливилось вырастить действительно хорошие усы.

— Сейчас они примерно в двадцати ярдах от корабля, — докладывал Кросвелл.

Он наклонился вперед, смешно расплющив нос о стекло смотрового отверстия — это было специальное стекло, поэтому Кросвелл мог увидеть, что творится снаружи, но никто не смог бы заглянуть внутрь корабля. Департамент Внеземной Психологии ввел это новшество в прошлом году после того, как корабль Департамента испортил Первый Контакт на Карелла II. Карелляне пристально и долго глядели внутрь корабля, затем, чем-то заметно напуганные, умчались. Департамент до сих пор не знал, что же их испугало, и Второй Контакт так и не состоялся. Подобная ошибка никогда больше не повторится.

— Что нового? — осведомился Мартен.

— Один из них вышел вперед. Вождь, наверное. А может, он намечен для жертвоприношения.

— Во что он одет?

— Он одет в… что-то вроде… вы не могли бы подойти сюда и посмотреть сами?

У Мартена на лабораторном столе к этому времени уже лежали первые результаты проб Дюрелла. Планета обладала атмосферой, вполне пригодной для дыхания, приемлемым климатом и силой тяжести, приблизительно равной земной. Запасы радиоактивных и редких металлов, судя по всему, были весьма значительны. Но самое главное уже сейчас было ясно, что планета абсолютно свободна от вирулентных микроорганизмов, которые делали жизнь Контактера столь немыслимо короткой.

Одним словом, Дюрелл обещал быть ценным соседом для Земли, если население его будет настроено дружелюбно — а последнее зависело от того, насколько были искусны Контактеры.

Мартен подошел к смотровому люку и изучающе осматривал дюреллян.

— Их одежда напоминает одежду пастухов. Мы наденем такую же.

— Есть! — сказал Кросвелл.

— Они безоружны. Мы тоже выйдем без оружия.

— Слушаюсь!

— Они обуты в сандалии. Мы также будем носить сандалии.

— Будет исполнено!

— Кажется, на лице у них нет растительности, — с легкой улыбкой сказал Мартен. — Мне жаль, Эд, но эти усы…

— Только не мои усы! — воскликнул Кросвелл, стремительно прикрыв их рукой.

— Боюсь, что это придется сделать!

— Но, Джэн, ведь я растил их целых шесть месяцев!

— И все же придется их убрать. Это очевидно.

— Я не вижу причин, — непримиримо заявил Кросвелл.

— Вы же знаете, что первые впечатления самые стойкие. Если они неблагоприятны, то последующие Контакты затруднены, иногда невозможны. Мы ничего не знаем об этих людях. Поэтому наш единственный надежный путь — попытаться понравиться им: оденемся в цвета, которые им приятны, пли, по крайней мере, не раздражают, скопируем их жесты, будем общаться с ними в рамках их восприятия во всех аспектах…

— Хорошо, хорошо, — прервал его Кросвелл. — Надеюсь, что смогу отрастить усы на обратном пути.

Они переглянулись и затем оба рассмеялись: Кросвелл таким образом потерял три пары усов.

Пока Кросвелл брился, Мартен приводил в чувство корабельного лингвиста.

Чедка, лемуроподобный гуманоид, был родом с Эбориа IV- одной из немногих планет, с которой Земля наладила отличные отношения. Эбориане были прирожденными лингвистами благодаря особого рода ассоциативной способности в хаосе звуков любого чужого языка поразительно верно находить эборианские эквиваленты. Они в свое время исследовали значительную часть Галактики и могли бы занимать в ней подобающее им место, если бы не должны были спать двадцать часов из двадцати четырех.

Кросвелл кончил бриться, надел бледно-зеленый балахон у сандалии. Все трое прошли в дезинфекционную камеру; Мартен глубоко вздохнул и открыл люк.

Слабый вздох пробежал по толпе дюреллян, но их вождь (или жертва) безмолвствовал.

Все они, безусловно, были очень похожи на людей, если не обращать внимания на их необычную бледность и мягкую нежность черт лица, в которых Мартен не мог прочесть никакого выражения.

— Постарайтесь сделать безразличное лицо, — предупредил Мартен Кросвелла.

Они медленно пошли вперед, пока не оказались футах в десяти от переднего дюреллянина.

Мартен довольно тихо сказал: «Мы пришли с миром».

Чедка перевел, затем выслушал ответ, который прозвучал так тихо и нежно, что, казалось, произносился почти без дыхания.

— Вождь сказал? «Добро пожаловать», — перевел Чедка на своем упрощенном английском.

— Превосходно, превосходно, — обрадовался Мартен. Он сделал еще несколько шагов вперед и стал говорить с небольшими паузами, чтобы дать возможность перевести свою речь. Искренне и с горячим убеждением он произносил Первое Обращение ББ-32 (для человекоподобных примитивно-пастушеской цивилизации, предположительно невраждебных человечеству).

Даже Кросвелл, человек мало впечатлительный, признал в душе, что это была прекрасная речь.

Мартен говорил, что они, пришельцы издалека, прилетели из Великого Ничто, дабы вступить в дружеские связи с благородным народом Дюрелла. Он рассказывал о далекой цветущей Земле, так поразительно похожей на эту планету, о прекрасных и скромных людях Земли, простирающих в приветствии к ним свои руки. Он говорил о великой идее мира и сотрудничества, о всеобщей дружбе и о многих других прекрасных вещах.

Наконец он кончил. Наступило долгое молчание.

— Он все понял? — шепотом спросил Мартен у лингвиста.

Эборианин кивнул и ждал ответа вождя. У Мартена перехватило дыхание от волнения, а Кросвелл нервно поглаживал непривычно гладкую верхнюю губу.

Вождь открыл рот, судорожно вздохнул, сделал какое-то движение в сторону и рухнул на землю.

Это был неожиданный поворот в событиях, и никакими правилами он не предусматривался. Вождь не вставал, может быть, это было церемониальное падение, но в то же время дыхание его, казалось, было затруднено, как будто он был в глубоком обмороке.

При таких обстоятельствах группа Контакта вынуждена была вернуться на корабль и ожидать дальнейших событий.

Через полчаса дюреллянин подошел к кораблю, переговорил с Чедкой, опасливо косясь на землян, и немедленно удалился.

— Что он сообщил? — спросил Кросвелл.

— Вождь Морери приносит извинения за свой обморок, — перевел Чедка, — он сказал, это было непростительно.

— Ax! — воскликнул Мартен. — Да ведь этот обморок может нам помочь. Поскольку он был вызван независящими от нас обстоятельствами, дюрелляне сделают все, чтобы искупить свою невежливость.

— Нет, — сказал Чедка.

— Что нет?

— Не независящими, — ответил эборианин, укладываясь и начиная засыпать.

Мартен тряс лингвиста, не давая ему уснуть:

— Что еще сказал вождь? Каким образом на его обморок повлияли мы?

Чедка широко зевнул.

— Вождь был очень смущен. В его лицо дул ветер из вашего рта; он терпел так долго, как мог, но невыносимый запах…

— Мое дыхание, — спросил Мартен, — мое дыхание уложило его?

Чедка кивнул, неожиданно хихикнул и заснул. Пришел вечер, и долгие тусклые сумерки Дюрелла незаметно перешли в ночь. В селении сквозь окружающий лес мерцали и как бы подмигивали костры. В корабле огни не гасли до зари. Потом, когда взошло солнце, Чедка вышел из корабля и направился в поселок. Кросвелл задумчиво сидел за утренним кофе, Мартен искал что-то в корабельной аптечке.

— Я думаю, это всего лишь временное затруднение, — с надеждой в голосе сказал Кросвелл. — Такие мелочи всегда могут случиться. Помните один раз на Дингофорибе IV…

— Эти мелочи могут закрыть для нас планету навсегда, — ответил Мартен.

— Но как мог кто-нибудь предусмотреть…

— Я должен был предвидеть это, — сердито проворчал Мартен. — Ведь только потому, что наше дыхание нигде не производило такого эффекта… вот они!

Он с торжеством показал склянку с ярко-розовыми таблетками.

— Гарантируют абсолютную нейтральность дыхания даже гиены. Возьмите пару.

Кросвелл взял пилюли и спросил:

— Что дальше?

— Теперь мы подождем, пока… ага! Что он сказал? Чедка вошел в корабль, потирая глаза:

— Вождь приносит извинения за обморок.

— Это мы знаем, — ответил Мартен, — что еще?

— Он приглашает вас в селение Ланнит, когда вам будет удобно. Вождь считает, этот инцидент не может разрушить дружеские связи между двумя благородными народами, любящими мир.

Мартен с облегчением вздохнул. Он откашлялся и немного нерешительно спросил:

— Вы сказали ему, что в дальнейшем… гмм… наше дыхание станет лучше…

— Я заверил его, это будет исправлено, — сказал Чедка, — хотя меня это никогда не тревожило.

— Прекрасно, прекрасно. Мы отправимся в селение немедленно. Может, вы тоже возьмете эти таблетки?

— Нет ничего плохого в моем дыхании. — с вежливой настойчивостью сказал эборианин. И они сразу же отправились в селение Ланнит.

— Когда имеешь дело с примитивно-пастушескими племенами, нужно, гласит инструкция, как можно больше употреблять простых, но величественных, символических жестов — это наиболее им понятно. Образность! Четкие и убедительные параллели! Немного слов и побольше жестов!

По мере того как они подходили к селению, перед Мартеном все более ясно вырисовывался естественный и глубоко символичный план предстоящей встречи. Дюрелляне ждали их на краю поселка, неподалеку от маленького каменного моста, перекинувшегося через высохший поток.

Мартен остановился на середине моста и некоторое время с сияющей улыбкой взирал на дюреллян. Когда он заметил, что некоторые из них вздрогнули и повернули обратно, он быстро погасил улыбку, вспомнив свои собственные указания относительно лицевых мускулов. Потом после продолжительной паузы Мартен начал речь.

— Господи, твоя воля! Что это еще? — воскликнул Кросвелл, внезапно остановившись перед мостом.

Громким голосом Мартен возвещал:

— Пусть этот мост послужит символом прочной цепи, которая свяжет вашу прекрасную планету… — Кросвелл что-то кричал ему, но Мартен ничего не мог понять; дюрелляне не двигались.

— Сойдите с моста! — заорал Кросвелл.

Но прежде чем Мартен успел сделать хоть одно движение, каменная глыба под ним осела и с грохотом рухнула в сухое ложе потока.

— Самая проклятая чертовщина, которую я когда-либо видел, — сказал Кросвелл, помогая ему встать на ноги. — Как только вы возвысила свой голос, мост стал дрожать. Симпатичная такая дрожь!

Теперь Мартен понял, почему дюрелляне говорили шепотом. Он с трудом встал на ноги, охнул и снова сел.

— Что случилось? — спросил Кросвелл.

— Я, кажется, вывихнул ногу, — с болезненной гримасой сказал Мартен.

Вождь Морери подошел к ним с группой человек в двадцать и, произнеся краткую речь, преподнес Мартену резной посох из полированного черного дерева.

— Благодарю, — молвил Мартен, вставая и осторожно опираясь на посох.

— Что сказал вождь? — спросил он у Чедка.

— Вождь сказал, мосту было лишь около ста лет, и он в хорошем состоянии, — перевел Чедка. — Он приносит извинения за то, что его подданные не сделали мост более прочным.

— Гм-м…

— И еще вождь сказал, что вы, наверное, неудачливый человек.

— Может, он и прав, — подумал Мартен. Или земляне были такой уже неудачливой расой. Несмотря на все их добрые намерения, планета за планетой либо боялась их, либо ненавидела, либо завидовала им — и все это, в основном, из-за неблагоприятных первых впечатлений. Впрочем, здесь, кажется, был еще шанс — ну что они еще могли натворить?

Принужденно улыбнувшись, но тут же быстро исправив эту ошибку, Мартен, прихрамывая, вошел в селение Ланнит вместе с Морери.

В техническом отношении дюрелльская цивилизация была на низком уровне: ограниченное использование колеса и рычага, зачаточные знания планиметрии и значительные астрономические познания. Но в эстетическом отношении дюрелляне были исключительно высокоразвиты. Искусство находилось на очень высоком уровне. Особенно искусны дюрелляне были в резьбе по дереву. Даже простые хижины украшались большими барельефами-панно, превосходно задуманными и исполненными.

— Как вы думаете, мог бы я сделать несколько снимков? — спросил Кросвелл.

— Не вижу причин, отчего бы вам этого не сделать, — сказал Мартен.

Он любовно поглаживал рукой большое панно из того же самого черного дерева, что и его посох. Полированная поверхность была гладка, как кожа на кончиках пальцев.

С одобрения вождя Кросвелл сделал несколько снимков фасада дома, рынка и богато украшенного храма. В это время Мартен бродил по селению, осторожно притрагиваясь к сложнейшим барельефам, как бы желая удостовериться в их реальности, поговорил с несколькими дюреллянами, одним словом, собирал впечатления. Дюрелляне, решил он, были, безусловно, высокоразумной расой, и в этом отношении их можно было сравнивать с Homo sapiens. Их пробел в развитии техники был скорее выражением тесного сотрудничества с природой, чем признаком отсталости. Они выглядели от природы миролюбивыми и неагрессивными — неоценимые соседи для Земли, до этого веками сотрясаемой волнениями и смутами и теперь так страстно стремящейся к миру. Все это должно было в его будущем отчете послужить хорошей основой для Второго Контакта.

Чедка о чем-то оживленно беседовал с Морери, затем, менее сонный, чем обычно, он подошел к Мартену и вполголоса переговорил с ним. Мартен утвердительно кивнул, сохраняя на лице бесстрастную маску, и прошел к Кросвеллу, который дощелкивал последние кадры.

— Вы готовы к большому параду?

— Какому параду?

— Морери вечером устраивает в честь нас пир, — сказал Мартен. — Очень большое, очень важное событие. Последний жест доброй воли после всего, что произошло.

Хотя его голос звучал обычно, в глазах горел довольный огонек.

Реакция Кросвелла была более непосредственной и мгновенной:

— Ну вот мы и добились своего! Контакт удался! Позади него два дюреллянина рухнули без чувств, сраженные громом его голоса.

— Да, Контакт будет успешен, если мы будем следить за каждым своим шагом, — прошептал Мартен. — Они замечательный, превосходно понимающий все народ, но мы, кажется, их немного раздражаем.

Вечером Мартен и Кросвелл закончили химическое исследование дюреллянской пищи — она была абсолютно безвредна. Они взяли побольше розовых таблеток, сменили одежду и сандалии, прошли через дезинфекционную камеру и отправились на пир.

Первым блюдом были оранжево-зеленоватые плоды, вкусом напоминающие тыкву. Потом вождь Морери произнес краткую речь о важности сотрудничества разных культур. Подали блюдо, напоминавшее кролика, и Кросвелл попросил слова.

— Помните, — прошептал Мартен, — только шепотом. Кросвелл встал. Сдерживая голос и сохраняя неподвижным лицо, он начал перечислять бесчисленные достоинства Земли и Дюрелла, стремясь донести содержание своей речи в основном жестами. Чедка переводил. Мартен одобрительно кивал. Вождь кивал. Пирующие кивали. Наконец Кросвелл сел. Мартен, обняв его за плечи, прошептал:

— Хорошо сделано, Эд. Это настоящий подарок… Господи, что это? Эап Кросвелл вздрогнул и с отчаянием взглянул на пирующих. Вождь и пирующие сидели с вытаращенными глазами и кивали.

— Чедка, — шепнул Мартен, — скажите им что-нибудь!

Эборианин задал вождю какой-то вопрос. Ответа не последовало — вождь продолжал ритмично покачиваться.

— Это жесты! — воскликнул Мартен. — Вы, должно быть, загипнотизировали их.

Он энергично тряхнул головой, громко вскрикнув. Дюрелляне сразу очнулись, переглянувшись, начали быстро и возбужденно переговариваться.

— Они говорят, вы обладаете какой-то странной и могущественной силой, — изредка переводил Чедка, — они говорят, пришельцы слишком подвижны, и сомневаются, можно ли им доверять.

— Что говорит вождь?

— Вождь уверен, вы не хотели зла.

— Хоть это-то хорошо, — сказал Мартен. — Надо уходить, пока не поздно. Они встали.

— Мы покидаем вас, — шепотом обратился Мартен к вождю, — но просим позволения для других с нашей планеты посетить вас. Забудьте ошибки, которые мы сделали, они объясняются лишь нашим незнанием.

Чедка переводил, и Мартен продолжал шептать, лицо его было бесстрастно, руки прижаты к бокам. Он говорил о единстве Галактики, о радостях совместного труда, о мире, о неизбежной сплоченности всего человечества. Морери, хотя еще и не совсем пришел в себя после гипнотического сеанса, ответил, что земляне всегда встретят здесь радушный прием.

Кросвелл в порыве благодарности протянул ему свою руку. Вождь поглядел на нее, чем-то озадаченный, потом взял руку, пытаясь догадаться, что с ней делать. Через секунду он, задыхаясь, резко отдернул свою руку, и все могли видеть на коже глубокие ожоги.

— Что же это…

— Пот! — воскликнул Мартен. — В нем кислота. Должно быть, она оказывает почти мгновенное действие на их нежную кожу.

Дюрелляне столпились, среди них происходило какое-то волнение, у некоторых в руках появились камни и палки. Вождь, по-видимому, жестоко страдал от боли, но все же старался в чем-то убедить своих подданных. Земляне не стали дожидаться окончания этой дискуссии и поспешили на корабль так быстро, как мог Мартен идти с помощью посоха.

Лес темнел позади, в нем чувствовалось какое-то подозрительное движение. Задыхаясь, они добрались до корабля. Кросвелл, прибежавший первым, споткнулся о травянистую кочку и упал почти у самого люка, разразившись проклятиями.

— О, дьявол! — он сморщился от боли.

Почва вдруг задрожала под ним и поползла в сторону.

— В корабль! — приказал Мартен. Они сумели убраться с планеты, прежде чем земля окончательно разверзлась.

— Это опять, должно быть, та симпатичная вибрация, — сказал Кросвелл несколькими часами позднее, когда корабль уже летел в свободном пространстве.

Мартен вздохнул и покачал головой:

— Прямо не знаю, что делать. Хотелось бы вернуться и объяснить им, но…

— Мы и так оставались дольше, чем следовало, — сказал Кросвелл.

— Пожалуй. Грубейшие ошибки, одна за другой. Мы начали плохо, а все, что делали потом, было еще хуже.

— Это не оттого, что вы делали, — объяснил Чедка самым приятным голосом, который они когда-либо слышали от него, — это не ваша вина. Это оттого, что вы есть вы.

Мартен на минуту задумался:

— Да, вы правы. Наши голоса сотрясают их почву, наши жесты гипнотизируют их, наше дыхание их душит, наш пот их обжигает. О боже!

— Боже, боже, — угрюмо проворчал Кросвелл. — Мы настоящая живая химическая фабрика: только и знаем, что выделяем ядовитый газ да первоклассно обжигаем.

— Но это не все, что вы есть, — сказал Чедка. — Смотрите!

Он протянул Мартену его посох. Часть посоха, там где он касался рукой, расцвела; долго спавшие почки пробудились и превратились в розовые и белые цветы — их запах заполнял кабину.

— Вы видите? Вы еще и это также.

— Эта палка была мертва, — задумчиво промолвил Кросвелл. — Некоторое количество жира на нашей коже, я думаю… Мартен вздрогнул:

— Значит, вы думаете, что все изделия из дерева, к когорым мы притрагивались: резные панно, хижины, храм…

— Да, я думаю, это так, — ответил Кросвелл. Мартен закрыл глаза и отчетливо представил себе внезапно превратившееся в цветущий сад мертвое дерево.

Я думаю, они поймут, — сказал он, больше всего Стараясь убедить самого себя, — это прекрасный символ, а они очень понятливый народ. Я думаю, им придется по душе… ну, хотя бы ничтожная часть того, что мы есть.

Перевод с английского Н. Лобачева

Генри Д. Формен

ДЕТИ ЗЕМЛИ

Крот знания — вот как я всегда называл Майкла Трюсдела. В поисках знания он копался в точности так, как копается крот в поисках пищи, и то, что он находил на своем пути, поглощал жадно, быстро, не задумываясь о вкусе. Этнография была предметом всех его изысканий, и для него не существовало таких вещей, как устные рассказы, предания и легенды: он признавал только строго научные данные и факты.

А посему то, что рассказал он мне при нашем последнем свидании в такой бессвязной форме, с такой страстностью, произвело на меня глубокое впечатление и осталось в памяти на всю жизнь. Он усвоил привычку появляться внезапно, без всякого предупреждения, в моей хижине неподалеку от каньона Батт и производить словесный взрыв, который ни с чем не сравним.

— Разреши мне переночевать у тебя.

Он не стал ждать ответа, бросил в угол свою походную сумку с пристегнутым к ней одеялом, плюхнулся в кресло — и начался взрыв.

— Ага! Новый коврик работы индейцев навахо! Знаешь, какая это работа? Плохая работа. Я поговорю с ними. Спешка и нерадение. Все становится стандартным. Есть у тебя что-нибудь испить? Вода? Молоко?

Утолив жажду в тот последний памятный вечер, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, как смертельно уставший человек.

— Куришь? — спросил я, бессознательно подражая его отрывочной, лаконичной манере говорить.

— Курить — курить? Да — трубка. Странно! — воскликнул он вдруг со своей обычной непоследовательностью. Белые — белые индейцы — вот что я подумал вначале. Я уже почти забыл о них. Но сейчас они пришли мне на память. — Он рассмеялся. — Слыхал о таком племени. Где-то в Центральной Америке. Хотя те все альбиносы. Но эти — здесь никакого альбинизма… Нет, нет!

— Что такое ты болтаешь, Майкл? — сказал я, невесело улыбнувшись и протягивая ему трубку и банку с табаком.

— Эти люди… я хочу сказать, никакого альбинизма здесь нет, — пробормотал он, машинально набивая трубку. — Они поднялись на поверхность… О, я уверен, что люди эти подземные, Билли! Иначе теперь о них я и думать не могу. Бог мой, кто бы мог этому поверить? Сам не поверил бы никому понаслышке. Скажи, Билли, ты большой знаток этнографии?:

— Ни черта в ней не смыслю! — рассмеялся я, — А в чем дело? Что-нибудь не так?

— Нет, нет, ничего такого. Но эти вот люди, которых я покинул… Должен вернуться к ним. Дети — вряд ли ты можешь это понять — дети земли…

— Подтянись, старина. Говори яснее, — сказал я, кладя руку ему на плечо и продолжая смеяться. — Выкладывай, что у тебя на душе. Знаю, что ты не любишь говорить по порядку, тем не менее… — Я тоже закурил трубку и растянулся в кресле напротив него. — Расскажи мне все как следует, Майкл, с самого начала. Что было с тобой, что случилось? Может, индейцы хопи показали себя дурно в чем-нибудь?

— Хопи — нет! — Он выпустил слова вместе с дымом. — Разве я тебе не рассказывал? Очень странные люди. Билли. Новый народ. Вышли на поверхность — из земли. Ты что-нибудь смыслишь в этнографии? Ты, кажется, сказал, что мало знаком с этой наукой? Ну что ж…

И слово за словом, одну фразу за другой, быстро и непоследовательно, начиная с конца и добираясь до начала, Майкл рассказал мне всю историю. Я не стану пытаться — да и было бы бесполезно — передавать его отрывистую, неспокойную манеру говорить. Но впечатление он произвел на меня необычайное, и мне теперь понятно, почему его письменные доклады Смитсоновскому Институту (я видел впоследствии некоторые из них) представляют собой образцы ясности.

Трюсдел всегда отличался необыкновенным трудолюбием, хотя, судя по его манере держаться, многие считали его лентяем и даже тупицей.

В краю, лежащем на север от Юмы, в треугольнике, образуемом реками Хила и Колорадо, встречается немало заброшенных пещер. Их высекли в скалах индейцы в период пещерной жизни, где они и жили до сравнительно недавнего времени.

Редко кто из людей, даже из среды ученых, любит заглядывать сюда. Край этот известен как самая жаркая местность в Северной Америке. Существует даже популярная шутка, что когда собака здесь преследует зайца, то животные идут друг за другом шагом. Всадник из нашей колонии художников и писателей в Аризоне, побывавший в этих местах, видел, как один человек бежал, и человек этот был — Майкл Трюсдел. Но он сам не знал, что он бежит.

Что он надеялся найти в этих заброшенных пещерах, об этом, быть может, никто никогда не узнает. Он никому об этом не рассказывал. Возможно, что он искал здесь разные остатки прошлого: наконечники стрел, предметы домашней утвари, черепки и обломки, которые, как я понимаю, занимали видное место в его докладах. Во всяком случае, он бродил здесь, среди массы бута и булыжника, лежащего у подножия красной скалы, спускался в пещеры, все высматривал и вынюхивал, как женщина у прилавка магазина в день распродажи.

Если не считать его лошади, всегда он был один и всегда безоружен. Страх, как и многие другие человеческие чувства в страсти, ему был совершенно неведом. Где бы ни застигла его ночь, там он расстилал одеяло и ложился спать.

— Но, Майкл, мой дорогой, — сказал я ему однажды, — если даже не принимать во внимание человеческие существа, индейцев и мексиканцев, местность эта кишит гремучими змеями, а, это может угрожать жизни.

— А тебе приходилось когда-либо слышать, чтобы гремучая змея нападала на человека? — возразил он. — Гремучая змея — настоящий джентльмен: она всегда предупреждает человека, если он подойдет слишком близко к ней…

— Но гремучая змея в образе человека никогда этого не делает, — добавил я.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл.

Пещеры, которые он обследовал, были заброшены уже на протяжении десятков лет. Вся эта местность была необитаема и представляла собой настоящую пустыню. Лицевая сторона красных скал вся была в дырах и расщелинах, напоминая медовые соты: входы в пещеры, отдушины для дыма, печные дыры — все это служило излюбленными гнездами для зверей и гадов. И он, этот одинокий ученый, целиком посвятивший себя научным изысканиям, спокойно ложился спать в этой жуткой, дикой обстановке, совершенно не думая об опасности, не признавая ее.

В тот последний раз он проспал недолго, не больше двух часов, говорил он, и вдруг он проснулся, как просыпается человек, привыкший спать под открытым небом, без обычного «вздрагивания», необходимого атрибута дешевых романов. Когда он открыл глаза, холодный волшебный свет полной луны на мгновение ослепил его.

— Ах, как эта луна и звезды по-особенному светят в пустыне! — воскликнул я с жаром. — Ничего нет удивительного, что религия порой пробуждается в человеке именно в пустыне.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл. — Вполне резонно, Билли.

Он как-то сразу почувствовал, прежде чем мог увидеть кого-нибудь, что он здесь не один. Он напряженно стал прислушиваться; затем, медленно приподнявшись, вдруг увидел несколько человеческих существ на небольшом расстоянии от него. Они сидели на корточках тесной группой.

— Ты, конечно, насмерть испугался? — сказал я.

— Испугался? Нет, Билли, нисколько! Встревожился, но не испугался.

Он был филолог и точно употреблял слова.

— И что же ты сделал? — спросил я, — одолеваемый любопытством.

— Что я сделал? Я сказал им «добрый вечер» на испанском языке, на языке индейцев хопи, навахо, пуэбло — на пол-дюжине языков народов этой части света. Но они ни слова не промолвили мне в ответ на мое приветствие.

Задумчиво произнес он эти слова и, предаваясь воспоминаниям, чуть заметно улыбнулся стене напротив.

— А потом? — спросил я.

— Тогда я встал.

Он сбросил с себя одеяло, сказал он, встал во весь рост и протянул руки, невооруженные руки, этим странным людям. Они отступили назад, но отступили всего на шаг. Они, казалось, скорее колебались, нежели отступали назад, колебались словно тени.

Люди эти были нагие, как заметил он, совершенно нагие, если не считать узкого набедренного покрывала, нагие и с очень гладкой кожей. Только небольшой клочок черных волос торчал на их блестящих черепах, блестящих как шкурка крота, а в остальном они были абсолютно безволосые. Зеленовато-белый свет полной луны, падавший на них, заставлял их тела светиться странной смертельной белизной, подобной которой не увидишь даже у больных малокровием белых людей. Кто были они — прокаженные, духи? Но Майкл не верил в духов. И я должен тут заметить в скобках, что я сам начинал уже сомневаться в правдивости того, что рассказывал Майкл.

«У индейцев любого племени кожа темно-коричневого цвета или цвета красной меди», — промелькнуло у него в уме. И он признался, что на один миг его обуял панический страх. Он почувствовал вдруг, что волосы у него встали дыбом, мурашки поползли по телу, на лбу выступил холодный пот, а сердце забилось, как пойманная птичка в клетке. Но спустя минуту он уже не испытывал никакого страха. Люди, подумал он, в конце концов все же люди.

«Эти люди — какое-то неизвестное мне племя», — сказал он сам себе. И, с облегчением вздохнув и улыбнувшись, он снова сел, жестом приглашая этих людей последовать его примеру.

Но они все еще держались на некотором расстоянии от него, затем вслед за одним из них, по-видимому самым старшим, они постепенно подвинулись ближе. И не в пример индейцам они не присели на корточки, а опустились на колени, на четвереньки.

— Их было пятеро, — сказал Майкл, — четверо мужчин и женщина.

Он и эти странные люди безмолвно глядели друг на друга некоторое время — Майкл с напряженным вниманием, а они с удивительным спокойствием. Он не заметил, чтобы они дышали, но их грудь была глубже, более округлая, чем у большинства человеческих существ, хотя и узкая.

— Их ногти на пальцах рук и ног, — пробормотал он как-то некстати, — были толстые и острые, напоминая лопаточки. Теряясь, как начать, он заговорил с ними по-английски.

— Глупо, конечно, с моей стороны! — проворчал он. — Но в эту минуту я не мог придумать ничего другого.

— Кто вы? Откуда вы пришли сюда? Где ваша родина? — бросал он им вопросы один за другим.

Но они продолжали молча глядеть на него, затем начали что-то бормотать между собой: он услышал тихие свистящие звуки их голосов. И они умолкли так же внезапно, как и заговорили.

Затем старейший из них — очевидно, их вождь — слегка выступил вперед и приблизил свое белое, безволосое лицо с выступающей вперед челюстью к Майклу.

Этим своим странным, свистящим, пискливым голосом человек начал в полном смысле этого слова держать речь, изливать свою душу перед недоумевающим Майклом. Он простер свои крепкие белые руки к луне и звездам, и его голос зазвучал с необычайной страстностью. Остальные напряженно вслушивались, пытливо, встревоженно глядя на него.

«Очень интересно и очень странно. Придется изучить их язык», — вот что прежде всего пришло в голову Майклу Трюс-Делу.

Поставив перед собой такую цель, Майкл энергично и даже весело приступил к делу. Он распаковал небольшую парусиновую сумку с провизией, которую принес с собой, и начал выкладывать, словно торговец, ее содержимое перед старшим, все еще продолжавшим речь.

Они все внимательно наблюдали за действиями Майкла. Наконец сам оратор, очарованный тем, что он увидел, умолк, как все. Их взгляды были теперь прикованы к тому, что лежало на одеяле перед ними.

— Скажи, ради бога, что ты им предложил?. - спросил я Трюсдела.

— То, что у меня было, — сказал Майкл неопределенно, — две-три пачки сухарей и консервы — консервированное мясо, джем и прочее.

Я рассмеялся громко и внезапно: так предохранительный клапан выпускает излишний пар. Ибо, невзирая на безучастное отношение к этому Майкла и мой упорный скептицизм, мною начинало овладевать какое-то удивительно восторженное настроение. Свет в его глазах, его голос, сосредоточенность его речи пробуждали во мне необычное волнующее чувство, как неодушевленная струна скрипки в руках вдохновенного артиста вызывает в нашей душе волнующую радость.

— Ты — ребенок! — воскликнул я, рассмеявшись. — Я думаю, если бы ты отыскал десять пропавших племен архангела Гавриила, то ты и им предложил бы сухари и джем!

— Я не мог дать им больше того, что у меня было, — пробормотал он как бы про себя, совершенно не обратив внимания на мой смех.

— Ну и что же, стали они есть?

— Нет, — сказал он, — они не дотронулись до еды. Сначала я подумал, что они стесняются или боятся, боятся отравиться. Это часто приходится наблюдать у индейцев. Тогда я сам принялся за еду. Я намазал сухарь джемом и положил сверху кусок копченого языка — мешанина. Этим я хотел показать им: «Испробуй раньше на собаке» — и он криво усмехнулся, как-то гротескно сощурив глаза, что делал всегда, когда его что-нибудь занимало.

— Да, да, ну и что же? — спросил я с нетерпением.

— Они отнеслись к этому по-своему, — ухмыльнулся он с наивной гримасой. — Они подошли ближе, можно сказать, подползли на четвереньках, словно маленькие дети, и стали нюхать пищу, как это делают животные. Потом подняли головы и рассмеялись, запищали от смеха. Я тоже громко рассмеялся. Это был для меня еще один странный опыт.

— Как ты думаешь, может ли мой голос напугать кого-нибудь? Совсем не грубый, обыкновенный мужской голос. Тем не менее он, видимо, напугал их — мой смех. Они сразу отступили назад, как испуганные волчата, причем женщину все время старались держать в центре группы.

— Ты, видно, здорово напугал их своим раскатистым гомерическим смехом, а? — сказал я в насмешку.

— Да, — продолжал он, даже не улыбнувшись. — Очевидно, им никогда не приходилось слышать такого смеха, их слух не мог выносить этого, и они испугались.

Майкл растерялся. Как ему подойти к этим странным человеческим существам, которые явились сюда, в область, так хорошо им исследованную, неизвестно откуда? Он горел желанием установить с ними контакт, показать им, что не питает никакого другого чувства к ним, кроме глубокой симпатии и дружеского интереса. Но они держатся так настороженно, боятся приблизиться к нему. Что же ему делать?

Здесь, с одной стороны, был он, одинокий человек, а с другой — эта небольшая группка странных существ в человеческом образе, но нисколько не похожих на других людей, которых этому этнографу когда-либо приходилось видеть или знать понаслышке, — быть может, в данном случае он имел дело с величайшим открытием своего века? Но они избегали его, боялись подойти к нему.

Некоторое время он напряженно обдумывал, как быть дальше. Наконец он сделал то, до чего вряд ли мог додуматься кто-либо другой. Он отказался от дальнейших попыток войти в более тесное общение с этими людьми, которых он хотел сделать своими друзьями, собрал разложенные куски провизии, как незадачливый торговец, и положил все обратно в сумку. Затем встал, сумку забросил через плечо и, повернувшись к ним спиной, спокойно зашагал в сторону своего коня. Уходя, он даже насвистывал потихоньку и ни разу не оглянулся.

— А что, если бы кто-нибудь из них подкрался к тебе сзади и всадил нож в спину? — прервал я его.

— Нож в спину? — пробормотал он рассеянно. — Вряд ли это можно было предположпть. Кто мог бы из этих людей всадить нож в спину человеку, который дружески был расположен к ним? Я чувствовал, что этого не случится. Мне это даже в голову не приходило. Здесь налицо был просто случай недостаточного взаимопонимания. И мне так хотелось, чтобы они последовали за мной. Я питал надежду, что они проявят ко мне такой же интерес, как и я к ним. Ведь в конце концов все люди одинаковы.

— Ну ты, черт возьми, смельчак, Майкл, — сказал я.

— Гм, возможно, — пробормотал он, рассмеявшись. — Все это не так уж трудно, если не думать о ножах и тому подобном.

— Так, так. А что же было дальше?

— О-о, — начал он как-то отвлеченно, как будто его осенила новая мысль, заинтересовавшая его больше, чем его рассказ или собеседник. — Приходилось тебе слышать, как визжит собака за дверью, когда она просится в дом? Она издает какой-то младенческий визг, гораздо более трогательный, чем плач ребенка. Вот с таким возгласом они обращались ко мне, эти люди. Они медленно стали следовать за мной, как тени, взывая ко мне жалобными голосами. Обернувшись, я увидел, что они протягивают ко мне руки и громко окликают, словно видели во мне свою последнюю надежду. Это было в высшей степени трогательно.

— Ты, конечно, вернулся к ним.

— Несомненно. И знаешь. Билли, что меня больше всего поразило в них и заставило мучительно сжаться сердце? Я увидел, что они не могут стоять прямо, как все люди. Те, что пытались это делать, кружились как волчки и падали. Самое большее, что им удавалось, это сгибаться в поясе и принимать форму лука, когда он натянут тетивой до предела. А чаще они ходили согнувшись, одной или обеими руками касаясь земли. Человеческие существа!

Майкл вскочил со, стула и принялся возбужденно шагать взад и вперед по комнате, бормоча:

— Вся тяжесть земли у них на спинах! Они хотели бы сбросить ее и не могут, бедняги! Огромная тяжесть!

— Что ты там, черт возьми, бормочешь? — вскричал я. Необыкновенное волнение и удивление овладели мной, когда я услышал эти, казалось бы, бессмысленные слова.

— Разве ты не понимаешь, — сказал он, глядя на меня мечтательно, — не можешь представить себе грусть и пафос всего этого? Человеческие существа, как ты и я, пытаются сбросить великую тяжесть — тяжесть земли! Это многовековое стремление всех нас, единственная проблема, стоящая перед нами!

В силу какой-то причины я тоже вскочил на ноги. Я не очень чувствительный человек, но, черт возьми, мне никогда еще не приходилось видеть своего друга столь взволнованным.

— Послушай, — сказал я, потрясая кулаком у него перед носом и горько улыбаясь, — если ты будешь и дальше болтать тут передо мной по-гречески или на языке индейцев, то лучше убирайся вон! Ты довел меня, черт знает до чего, и опять хочешь отклониться в сторону.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Конечно, — пробормотал он с чуть заметной улыбкой, — ты не понимаешь. Я еще не рассказал тебе всего. Я так болею за них, и поэтому очень взволнован, не могу говорить последовательно. Странно, странно!..

— Погоди минутку, — сказал я, касаясь его локтя. — Когда все это случилось с тобой, прошлой ночью?

При его манере рассказывать трудно было знать точно.

— Прошлой ночью? — повторил он, не глядя на меня. — Нет, нет, не прошлой ночью. — Он порылся в кармане, достал записную книжку-дневник и начал листать ее рассеянно. — Нет. Это было почти четыре месяца назад.

— А где же ты был все это время?

— С ними, конечно. Разве я не сказал тебе об этом?

— Садись, — толкнул я его в кресло, — и продолжай рассказ!

Они поговорили между собой, эти странные существа — люди пустыни или пещер, как думал о них тогда Майкл. Ему уже становилось ясно, что он был первым из людей, с кем они столкнулись. Теперь подошли к нему уже гораздо ближе, окружили его. Их свистящий говор заполнил его слух. Умоляющими жестами они, очевидно, о чем-то просили его, унижались перед ним. Майклу было ясно, что они, не в пример другим туземным жителям, которых ему приходилось встречать на этом континенте, смотрели на него, как на высшее существо.

Естественно, что их явное обожание беспокоило Майкла, ибо он был простейшим из смертных. Но он не мог объясниться с ними, не зная языка.

— Ты знаешь, — пояснял он мне, — я никогда не отправлялся в путешествие ни в одну страну, языка которой я не знал, хоть в какой-то мере. Я изучал начатки языков в поездах и на пароходах. Говорил ли я тебе, что я в достаточной мере изучил армянский язык, чтобы входить в общение с народом, пока ехал на верблюде, направляясь к горе Арарат?

— Нет, черт тебя побери, Майкл, не говорил! — вскричал я, раздраженный до крайности. — Ну его к черту! Ты лучше продолжай рассказ! Что ты делал, живя с этими людьми?

— О да, конечно, — сказал он, пристыженный. — Тебя интересует, что дальше. Из тебя вышел бы ученый, Билли, этнограф, если бы ты поставил себе такую цель… Ну так вот, я занялся изучением их языка. Но их органы речи — странные: голос на такой высокой ноте. Я не мог одолеть некоторые из их голосовых звучаний. Слишком высоко — мучительно. Но я узнал от них в первый же вечер, что они называют себя мур-мулаки, мур-му-лаки. Очень красиво, не правда ли? Как я узнал потом, на их языке это означает: «Люди, которые стремятся ввысь». Очень красиво.

К пище Майкла они не прикасались. Но его одежда, его одеяла им очень понравились: они нежно касались их кончиками пальцев. Они, по-видимому, чувствовали ночной холод, ощущая его на своих белых обнаженных телах, и завидовали Майклу, что у него есть чем укрыться, но его одеяла они, казалось, считали чем-то недоступным для них, как, к примеру сказать, недоступны для нас крылья птицы.

Внезапно, когда он разговаривал с ними, стремясь как можно быстрее понять их язык, все они дико вскрикнули, почти одновременно, и бросились бежать к пещере, в которой и исчезли.

— Что за черт! — невольно вырвалось у Майкла, и он оглянулся вокруг, желая узнать, какое чудовище или какая опасность внушили им такой страх. Пустыня расстилалась перед ним глухая и безмолвная, как и раньше. Но на востоке, куда были обращены их лица, занималась заря, огненные лучи скоро должны были рассеять сумрак летней ночи.

— А-а, они страшатся рассвета, — пробормотал он про себя. — Не могут терпеть свет. Пещерные жители, истинные троглодиты! Хотя это вряд ли возможно. Никогда не слыхал я о людях, боящихся дневного света. Мне или снится все это, или я стою перед великим этнографическим открытием!

И тут понял он, неутомимый старый крот, что в данный момент решается его судьба. Как преданный науке человек, он сразу отбросил все прочие мысли и соображения — соображение опасности и даже возможной смерти. Он не может и не должен покидать этих людей, пока не узнает о них всего, что только можно узнать, и не сделает свои познания достоянием науки. Спокойно собрав свои вещи и прихватив седло, он взглянул на коня, щипавшего траву невдалеке среди кустов мескита, и решительными шагами направился к пещере вслед за мурмулаками.

Он не знал, что он должен делать, когда стоял у входа в пещеру и всматривался вглубь, где царил полнейший мрак, — нигде не заметно было ни малейшего признака жизни. Его природная смелость, казалось, готова была изменить ему. Жуткая обстановка всего этого приключения лишала его силы, и снова в нем пробудился страх, проникавший глубоко в душу, — страх, который главным образом выражался в сожалении, что он потерял этих людей навсегда.

Звуки, издаваемые гремучей змеей, или даже ее огуречный запах были бы для него приятнее тончайшего аромата; шорох какого-нибудь насекомого показался бы для его слуха настоящей музыкой. Но эта полнейшая пустота, эта мертвая тишина! Пять человеческих существ исчезли в один миг, словно земля поглотила их!

Духи? Волшебство? Майкл не верил ни в то, ни в другое. Не во сне ли все это происходит с ним? — Нет! В ушах у него все еще отдавались странные пискливые звуки их речи; это их бормотание, такое жалобное, умоляющее; необычайное название их народности, как об этом он узнал от их вождя — мур-му-лаки.

Когда его глаза немного освоились с темнотой, он различил в дальнем конце пещеры нечто вроде холмика земли у стены. Некоторое время он глядел на это, затем подошел ближе.

— И тут что-то поднялось рядом с холмиком — он, их вождь, встал передо мной, как видение бога света Митры, выходящего из скалы!

И так как я никогда не слыхал о Митре, то Майкл — такой уж он был дотошный — тут же пустился в объяснение солнечных мифов и стал рассказывать мне легенду о Митре..

— К черту твоего Митру! — вскричал я. — Продолжай рассказ!

Бледная фигура вождя мурмулаков, едва различимая, словно призрак, стала подниматься с холмика земли у стены, подниматься медленно и плавно, и тотчас послышалась пискливая речь, тихая, сдержанная, словно страх владел вождем мурмулаков.

— Что он сказал? — спросил я.

— Не знаю. В то время я еще не понимал их языка. Я только видел, что он прикрывает глаза одной рукой, а другой указывает на вход в пещеру. Я догадался, что он боится света, слегка проникавшего в пещеру.

— Ты, наверное, страшно испугался? — спросил я.

— Как только он заговорил, всякий страх исчез. Все показалось мне естественным. Их исчезновение — вот что меня напугало.

И при этой жуткой обстановке, которая для всякого другого человека была бы чрезвычайно волнующей и внушающей страх, у Майкла Трюсдела возникла одна из тех крайне простых, можно сказать, детских мыслей, что были так характерны для него. Внезапно он бросился обратно ко входу в пещеру и как-то сумел закрыть вход одеялом. Образовавшийся от этого полный мрак, который мог бы вселить ужас во всякого другого человека, Майклу принес большое облегчение: он знал, что мурмулаки теперь не будут бояться.

Он невольно вздрогнул, когда, обернувшись назад, увидел слабый синеватый свет в дальнем конце пещеры. Две согбенные фигуры двигались уже к нему навстречу, остальные тоже поднимались с земли; все они слегка светились в темноте, наподобие светящегося часового циферблата.

— Они выходили из земли, — сказал он торжествующе, — и их тела излучали подобие света во мраке!

Помню, что у меня по спине словно мурашки забегали, когда он сказал мне об этом. В то же время его рассказ почему-то показался мне сейчас менее удивительным, чем все сказанное им до сих пор. Я слегка рассмеялся. Он сразу подметил мое вновь проявленное сомнение.

— Не так уж это удивительно, что их тела светились, — сказал он устало. — Некоторые рыбы, живущие в морских глубинах, обладают светящимся телом. Существа, живущие в вечном мраке, сами развивают в себе нужный им свет.

— Да, но тут были не рыбы, а люди, — сказал я.

— Этим людям свет был нужен больше, чем что-либо другое, вот они и развили его в своем организме, — добавил Майкл неохотно, словно повторял трюизм, на который не стоило тратить слов.

— Но какова их история, Майкл? Кто и что они такое?

— Историю их я не мог так скоро постигнуть. Нельзя понять душу народа за короткое время, особенно если не знаешь языка этого народа. И я решил поселиться у них; стал жить с ними и чувствовал себя как дома.

Чувствовать себя с этими людьми как дома! Таков был образ жизни этого бездомного бродяги, вечно стремившегося к знанию. И вот теперь, когда его уже нет, я, позволявший себе иногда смеяться над ним, издеваться над его странностями, начинаю сознавать, что из моей жизни ушел крайне самоотверженный, благороднейший человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Почему, думаю я иногда, мы настолько мелочны и ничтожны, что не в состоянии оценить по достоинству и признать великим человека, живущего среди нас?

Майкл остался жить с ними в этой темной пещере, как он сказал мне, и я понял, что он с открытым сердцем, как ребенок, вошел в их жизнь. Он служил им, помогал во всем и защищал их против слишком жестокого и внезапного столкновения с нашим показным миром.

— Их пища, — вспоминал он, — была очень странная. Они носили ее с собой в особых мешочках из шкуры какого-то зверя или пресмыкающегося, совершенно мне неизвестного, и состояла она из шариков, походивших на камешки в детской игре и как будто слепленных из глины. Сначала я думал, что эти люди едят глину, и старался обратить их внимание на опасность такого питания, говоря, что от этого могут возникнуть болезни. Но они не могли понять меня, говорили, что я ошибаюсь, что они питаются так всегда. И я тоже стал есть эти шарики: странный вкус немного солоноватый, с привкусом аммиака. Они нашли способ добывать это из земли-очень питательное вещество, неплохое на вкус и сильно концентрированное — горсточки достаточно человеку на весь день.

— Но каково же их происхождение? — упорно спрашивал я. — Скажешь ты мне это когда-нибудь или нет?

— Вряд ли ты мне поверишь, — сказал он, потупив глаза, — Я сам едва мог поверить этому. Они жили глубоко, глубоко в недрах земли. Целая народность жила там, вполне приспособившись к своей обстановке. «Люди, которые стремятся ввысь!» — процитировал он. — Ради этого они жили-то была их религия, их идеал, их вера. Если они будут подниматься вверх и вверх, пробивая себе дорогу все выше и выше, они в конце концов достигнут поверхности земли, которая представлялась им небом.

— Мне потребовалось более трех недель, прежде чем я узнал о них хотя бы столько, сколько знаю сейчас, — пробормотал он, сильно тронутый. — И я не знал, смеяться мне или плакать. «Это мы на небе? — спрашивали они меня жалобно. — Разве это не небо?» Я оглядел пещеру-глубокий мрак и страшная темь в дальних углах. Я подошел к отверстию и приподнял одеяло. Пустыня была погружена в ночной покой: почти полная луна опять светила над миром, но этот свет они могли выдерживать.

— Глядите! — сказал я им, — если бы вы находились вон там на луне или даже на самой отдаленной и самой незначительной из этих сверкающих звезд, вы не могли бы быть ближе к небу, чем сейчас, находясь в этом месте. Если смотреть с любой звезды сюда, на эту точку, где мы теперь находимся, то эта точка будет казаться такой же блестящей и такой же далекой. И все эти звезды вращаются в безграничном пространстве… Правильно ли я пояснял им? — спросил он меня и затем продолжал: — Вначале для них было трудно понимать меня. Даже сейчас я не овладел в совершенстве их языком. А тогда еще меньше понимал их язык. И я только разжег их воображение. Они расспрашивали, добивались ясности и точности, бесконечное число раз задавали одни и те же вопросы, пристально глядя мне в глаза. Но наконец мои объяснения дошли до них. И тогда — ты только поглядел бы на них! — они припали лицом к земле — целовали землю, мои ноги, плакали, как дети. Потом они запели — это были странные, пронзительные звуки — торжествующая, победная песнь — мои барабанные перепонки непривычно страдали. Глаза и руки их были воздеты к звездам! Безмолвно слушал я друга. После паузы он продолжал:

— И затем случилось нечто страшное. Не такое уж страшное, в сущности говоря, но мне оно показалось страшным, поскольку я не встречался еще у них с таким явлением. Женщина из их группы внезапно отошла в глубь пещеры, легла на одно из моих одеял и, не произнеся ни малейшего звука, родила ребенка.

Но их вождь — его звали Сасмур — очевидно, что-то слышал. Он, казалось, мгновенно забыл обо всем, что здесь говорилось о небе, и устремился в тот угол. Он громко кликнул молодых людей, и один из них, муж женщины, поспешно удалился. Остальные некоторое время перешептывались между собой, продолжая впиваться восторженными взглядами в ночной небесный свод и в далекие, тихо мерцающие звезды.

Майкл встал и принялся беспокойно шагать взад и вперед по комнате.

— Этот ребенок, — промолвил он после паузы, — усложнил дело. Он мог бы усложнить еще больше, но млекопитающие матери, к счастью, могут кормить своих детенышей в любом месте. Хотя, должен сказать, — продолжал он с коротким холодным смешком, особенно холодным, когда он был чем-нибудь глубоко тронут, — они ничего сложного в этом не видели, нет.

Для них это явилось своего рода торжеством, великим событием, предзнаменованием. Так они смотрели на это. Ты понимаешь? Указание на то, что им предназначено заселить «небо». Они ждали от меня, чтобы я хоть улыбкой выразил свое одобрение, и мне, конечно, было радостно это сознавать. Я полюбил этих людей, крепко их полюбил, — закончил он и тут же сел, устремив взгляд на мой низкий потолок.

Я понял, что он устал и что я должен оставить его в покое, дать ему возможность отдохнуть. Но я не мог ждать. Любопытство горело во мне как медленный огонь.

— А потом, — спросил я, весь в напряженном ожидании, — что было потом, Майкл?

— Потом, ответил он со вздохом усталости, — мы стали жить вместе. Я понемногу изучал их язык, с каждым днем делая все новые успехи. Узнавал о них самих все больше и больше. Днем в пещере и в ночное время снаружи, в пустыне, мы сидели и разговаривали, строили планы, планы на будущее.

И всегда с нами находилась молодая мать с ребенком. Ей постоянно отводили место посредине. Она была в своем роде красавица, эта молодая женщина. Она сидела, глядя на своего ребенка, лежавшего у нее на коленях, и тихонько напевала или бормотала что-то, смеялась и нашептывала — картина незабываемая! Ребенок, рожденный на «небе», видишь ли! Остальные сидели вокруг, восторженно любуясь на мать и младенца, — нечто вроде поклонения мадонне. Я тоже разделял их чувства. Их будущее связывалось с этой матерью и ребенком.

Довольно смутное, надо сказать, было это их будущее и довольно печальное, поскольку они не могли выносить солнечного света. Я много рассказывал им: о солнце, полевых цветах, травах и различных злаках, о цвете моря, о форме и оттенках облаков. Но они понимали меня только наполовину. А когда понимали, начинали вздыхать и печалиться. В них жил страх, что они никогда не смогут смотреть на открытый, светлый мир.

Потом Майкл поведал мне эпизод с Сусуром.

— Молодой человек по имени Сусур — он был одним из двух сыновей Сасмура, вождя, — однажды бесстрашно проник за одеяло, закрывавшее вход в пещеру, с намерением взглянуть на залитое ярким солнцем небо. Мгновенно он лишился зрения и оставался слепым до самой смерти.

— Он умер? — спросил я быстро. — И неужели ты хочешь сказать, что и все они умерли?

— Нет, — улыбнулся он чуть заметно. — Я далек от такой мысли. Все они живы и ждут меня. Вот почему я и должен как можно скорее вернуться к ним. Не могу их покинуть. Видишь ли, до некоторой степени я несу ответственность…

Да, кроме несчастья с Сусуром, все пока с ними благополучно. Они рассказали мне — и это должно представить для тебя интерес, Билли, — о своих великих людях, о тех, кого у нас принято называть пророками, героями. Эти люди всю свою жизнь посвятили «стремлению ввысь». Мурмулаки временами забывали об этом, считали это недостижимым, каким-то мифом. И тогда среди них появлялся человек, который призывал их хранить заветы предков, думать только о том, чтобы все время стремиться ввысь, пока не будет достигнута цель. Временами они устраивали большие сходки, чтобы повидать этого человека. Огромными толпами собирались люди вокруг него, стекаясь со всех концов их мира: они переплывали подземные реки и пересекали не освещенные солнцем моря. Такой человек, обычно обладавший крепким здоровьем и сильной волей, начинал копать, врубаться в скалы, поднимаясь все выше и переходя рубежи, пройденные его предшественниками. Ни одному из них пока не удалось добраться до поверхности, но они считали такого человека своим героем. Интересно — не правда ли? — как у каждого народа появляются свои герои, свои идеалы, нечто такое, ради чего стоит жить. Мне это представляется очень трогательным. И надо сказать, что появление здесь этих пятерых и есть результат одного из таких устремлений ввысь. Многие из них пытались следовать за Сасмуром. Но большинство отступало, поворачивало назад. Многие погибали в пути. Но эти пятеро — все они очень крепкие телом — добрались до поверхности и остались здесь, в пещере.

— А этот Су-су — или как ты там его называешь? — тот, что умер, — спросил я, — отчего он умер?

— Ах, этот случай, — и лицо его омрачилось, — это произошло всего несколько дней назад. Наша зверская цивилизация. Тюрьма в Юме, Аризона, слыхал о ней?

— Да, да! — кивнул я с нетерпением.

— Двое заключенных устроили побег. Они, по-видимому, знали об этих пещерах и бежали сюда. Стража гналась за ними по пятам… Билли, есть ли еще что-либо более мерзкое в нашей цивилизации, чем охота на человека? А эти люди считают нашу землю «небом»! Бежавшие из тюрьмы устремились по пустыне-кажется, мексиканцы они были, — держа направление к пещерам.

Мы — мурмулаки и я — сидели в кустах мескита. Была глубокая ночь. Вдруг невдалеке раздались выстрелы. Это испугало их насмерть. Они построились клином, поставив мать с ребенком посредине, и бросились к пещере. Я последовал за ними. Но Сусур — я забыл, что он был слеп. Они тоже забыли об этом или предоставили его моим заботам. Слепой сбился с дороги, пробираясь среди кустов мескита. Арестанты и стража очутились здесь почти одновременно. Выстрелы, крики и вопли, адский треск, настоящий бой. Оба арестанта были убиты, а вместе с ними и Сусур.

Майкл тяжело вздохнул и закрыл глаза, столь мучительно было для него воспоминание. У меня не хватило духу на этяг раз просить его продолжать рассказ. И несколько времени мы сидели молча. Я свирепо сосал потухшую трубку.

— Быть может, во всем моя вина, — пробормотал он, наконец. — Мне кажется, я мог бы предупредить это. Как я мог забыть, что Сусур слепой, бедняга? Они смотрели из пещеры, из-за одеяла, вместе со мной. Видели, как пал мертвым их товарищ. Все они дрожали от страха и все-таки хотели броситься на помощь Сусуру. Я удержал их. Тюремные стражи — ты знаешь, что они собой представляют, — жажда крови пробудилась в их тупых головах, погоня, страсть к убийству. Могли перестрелять всех нас, как предполагаемых сообщников беглецов. Это такие люди, которые раньше убивают, а потом уже наводят справки, — символ нашей зверской цивилизации.

Я удержал их, этих бедных мурмулаков, а стражи тем временем спешились, установили личность бежавших при помощи карманных фонариков. Двое из них подошли к белому телу Сусура, который лежал, вытянувшись во весь рост и истекая кровью.

— Эй! — крикнул один из стражей, — а это еще что такое?

— Попал и этот под наши пули. Что за крыса такая белая? Никогда таких не видал в этих местах. Здорово влепили ему в брюхо!

— Я тоже никогда таких не видал, — сказал другой. — Мой совет — бросить его тут, на месте. И никому об этом ни слова. А то пойдет расследование, попадет в газеты. Своих мы настигли и прикончили — ничего нам больше и не надо.

Показалась машина с ярко освещенными фарами. Мурму-лаки в страхе попятились назад, за одеяло, прикрывая глаза руками. Я продолжал глядеть из пещеры. Тюремщики подхватили тела своих жертв и бросили их в кузов. Мимоходом прихватили и моего коня и повернули назад, к Юме.

Бедняга Сусур остался лежать там, где он пал, посреди голой пустыни, слабый свет луны озарял его тело.

Послышались вопли: началось оплакивание этими людьми своего покойника.

— Видишь ли, смерть эта, — пробормотал Майкл, — страшно их поразила. Смерть в таком месте, которое они считали небом!

Не только их собственная утрата, принесшая им большое горе, пояснил мне Майкл, но и сцена кровавого насилия, жестокая охота на людей и убийство в обширном небесном пространстве, при свете милосердной луны и дружественных звезд, — все это обрушилось на них, словно какое-то непостижимое несчастье, катастрофическое бедствие. Если бы небеса свернулись, как свиток пергамента, звезды и планеты сорвались с места и посыпались искрами, то даже это не произвело бы на мурмулаков более тягостного впечатления.

— Но разве это не небо? — скулили они жалостливо. — Разве, те, сеющие смерть люди, не боги? Они похожи на тебя, они и ходят так, как ты. А ты разве не бог? — спрашивали они бедного Майкла.

— Нет, — отвечал он им печально. — Я — человек. И те тоже были люди; они преследовали других людей.

— Но ведь вы живете в необъятных небесных пространствах, — возражал Сасмур, их вождь. — Вы можете видеть солнце и выдерживать невыносимый его свет. Ты сам пояснял нам, что даже деревья простирают свои руки к небу, что другого неба и другого мира, кроме этого вашего, нет даже на самой далекой из звезд!

Как же можете вы, люди, — как вы себя называете, — быть такими жестокими, такими кровожадными насильниками, какими были когда-то, в древности, лишь самые последние из мур-мулаков? Разве вы живете и руководствуетесь в жизни не милосердием и пониманием? Быть может, вы сами происходите от древних мурмулаков, которые были дикарями и в незапамятные времена поднялись наверх? У нашего народа сохранилась легенда, что в далекие времена какие-то невообразимые существа нашей расы, кровожадные насильники, поднялись на поверхность…

Но он не мог продолжать дальше, бедный, убитый горем Сасмур. Душевная боль лишила его сил.

Напрасно пытался Майкл смягчить их горе. Я вот и сейчас словно вижу его перед собой, как он, мучимый воспоминанием о преступлении своих соотечественников, старается изо всех сил объяснить им все, умалить, облегчить.

— Видишь ли, — промолвил он мягко, — их пророк — как они его называли — внушил им, что когда они достигнут вершин того, что они называли царством света, то там не будет ни насилия, ни жестокости, ни убийства. Но вот они увидели смерть, гуляющую на просторе и поражающую внезапно, без видимой причины, не зная справедливости. И теперь их дух был сокрушен, и их героическое восхождение ввысь представилось им совершенно напрасным и ненужным.

Печальное похоронное шествие. Они выносили из пустыни тело своего товарища с плачем и воплями; порой раздавалась странная, тоскливая песнь, хватавшая за душу. В глубине пещеры они положили труп и стали ходить вокруг него, плача и причитая, прощаясь с тем, кто, как и они, был героем своего народа.

— Затем, — сказал Майкл, — они достали из своего склада в отверстии, откуда они поднимались вверх, несколько инструментов, которыми они пробивали себе дорогу. Это были орудия самого раннего периода каменного века — различного рода кирки, струги и скобели из кремня, кремнистого известняка и других неизвестных минералов, с короткими каменными ручками. Этими орудиями они прорубили нишу — боковая стена пещеры легко поддавались под их мощными ударами — и сделали гробницу для покойника.

Многое из того, что мне хотелось узнать, еще не было сказано, но у меня не хватило духу просить Майкла продолжать рассказ. Близилась ночь пустыни. Индианка, которая стряпала для меня, подала нам ужин, но Майкл еле дотронулся до еды. Его, видимо, одолевала физическая усталость.

— Затем все закончилось быстро, — заговорил он вдруг с неожиданной горячностью. — Они решили немедля вернуться назад — в свой мир — после всего того, что они увидели, после гибели Сусура, и я не мог осудить их. Наши войны, наша страсть к разрушению, наше насилие, наша несправедливость!.. Не мог я порицать их. Но в то же время я не хотел допустить, чтобы они вернулись назад, к себе, если только мне удастся убедить их.

Я сказал им-и думаю, что я прав, — что теперь, после того как они увидели поверхность земли, то, что они называли «небом», они не смогут жить под землей. Они уже видели проблески света. Мне все равно, кто бы они ни были — мурмулаки, дикари, называйте их, как хотите, — но они человеческие существа. А человеческая природа всюду одна и та же, Билли. Разве ты пожелал бы жить в тесной комнатушке среди дымовых труб города после этой необъятной, открытой пустыни?

Я вздрогнул при мысли об этом.

— Я считаю, — продолжал он, — что они должны оставаться здесь. Я должен сделать все, что только возможно, чтобы удержать их здесь: узнать, в чем они нуждаются, обеспечить их всем необходимым, взять на себя заботу о них. И удивительно то, — усмехнулся он радостно, — что они согласны остаться. Им и хочется уйти, и хочется остаться. Они так похожи на нас, на всех людей.

— Когда они в первый раз сказали тебе, что хотят вернуться к себе? — спросил я.

— После похорон Сусура. Когда они положили его в гробницу, в нишу, вырубленную в боку пещеры, и закрыли ее, они присели на корточки вокруг Мурмы — так звали молодую женщину с ребенком на руках — и держали совет. Очень своеобразное, но привлекательное, торжественное и печальное было ато совещание — каждый из них выступал с речью, напоминавшей похоронную песнь. Они не должны больше стремиться к свету, духи света явно против них, говорили они, и смерть Сусура является для них предупреждением. Они должны вернуться к своему народу после такого печального опыта здесь, на «небе». Кроме того, говорили они, они не выносят дневного света — какой же смысл тогда оставаться им здесь?

— И они унесли бы ребенка в преисподнюю? — сказал я.

— Ах, Билли! — вскричал Майкл. — Это именно то, что и я думал. И это ключ ко всему. Этот ребенок, сказал я им, родился здесь, на поверхности, и он принадлежит миру света. Если они унесут его внутрь земли, это может повлечь за собой его смерть, а вместе с ним и смерть матери.

И тут произошло нечто чудесное. Говорят о чудесах — наука полна ими. Я схватил внезапно ребенка из рук Мурмы и вынес его ва одеяло, висевшее над входом в пустыню. «Юность очень способна приспосабливаться к условиям», — промелькнуло у меня в уме. И это была единственная моя мысль. Больше я ни о чем не думал. Что-то такое во мне побуждало меня лишь действовать. Я был только зритель.

Близился рассвет. Я повернул ребенка лицом к алой заре на востоке. Он взглянул, прищурился, затем начал смотреть пристальным взглядом, как это делают маленькие дети. Потом начал шевелить губками и издавать радостные звуки. Все это заняло не больше двух минут. Но это наполнило меня неизъяснимой радостью, — сказал Майкл, сам становясь ребенком, охваченный экстазом, — этот ребенок мог смотреть на свет!

Он прошелся взад и вперед по комнате, заложивши руки за спину, затем продолжал:

— Эксперимент, как видишь. Но я был уверен в результате своего опыта. Мурма застыла на месте, безмолвная, и дрожала от волнения. Я еще раз вынес ребенка после восхода солнца. Тот же результат. Я проделывал это в течение нескольких дней, по утрам, каждый раз все позже и позже, и даже после полудня.

Они все стояли как зачарованные за занавесом — мать, отец и остальные, — в страшном волнении прислушиваясь к веселому лепету ребенка, возбужденного светом. Глаза ребенка быстро приучались к свету. Это было нечто чудесное. Каждый раз, когда я подходил к младенцу, он протягивал ко мне ручонки: ему хотелось на дневной свет. И никто из них не мог уже больше сомневаться. Я доказал им. Их ребенок мог видеть.

Мурма словно преобразилась от гордости и радости. Их всех потрясло это открытие. В конце концов, хотя Сусур и умер, природа подарила им ребенка света!

А теперь я собираюсь вернуться к ним. Не могу надолго покидать их. Ты должен получить для меня деньги по чеку, Билли. Деньги потребуются мне на экипировку для них. У меня в голове уже созрел план, и я должен его осуществить. Можешь ты дать мне денег?

— Да, если так обстоит дело, — ответил я с болью в душе. — Но ты не должен уходить сейчас. Переночуй у меня, отдохни. Все равно до утра ты ничего не можешь предпринять.

Он вздохнул устало.

— Да, возможно, что ты прав, — пробормотал он. — Но так или иначе, дай мне денег. Вот тебе чек. Сасмур, видишь ли, очень стар. И его здоровье сильно пошатнулось после того, как он увидел охоту на человека. Он никогда не поймет моих объяснений на этот счет. Он постоянно это повторяет. Не хочу, чтобы он передумал. А его влияние очень сильно.

Я считал триумфом дипломатии, что мне удалось убедить Майкла остаться переночевать у меня. Но мой триумф был недолог. Когда я проснулся на другое утро, Майкла уже не было. На постели у него я нашел клочок бумаги, вырванный из записной книжки. Карандашом было написано:

«Сердечно благодарю тебя, Билли. Пожалуйста, никому ни слова и не вздумай разыскивать меня.

Майкл».

Было еще много такого, о чем я хотел бы расспросить его, горя желанием узнать:

Как мурмулаки дышат там? Откуда они ведут свое происхождение? Почему они появились именно в этом месте? Есть ли у них там, в недрах земли, какая-нибудь цивилизация вроде нашей? Как Майкл питался в продолжение стольких месяцев, живя в пещере?… Но его уже не было.

Целую неделю я являлся жертвой страшнейшего беспокойства, в тягость моим друзьям и самой земле. Наконец я не мог дольше терпеть это. На восьмой день я оседлал коня, прихватил с собой оружие и все, что считал необходимым, и отправился к пещерам.

Была ночь, когда я прибыл на место. Мертвая тишина пустыни поразила мой слух сильнее всякого шума. При помощи карманного фонарика я стал осматривать входы в пещеры. Ни на одном из них теперь я не нашел одеяла. Наконец я отыскал вход, показавшийся мне тем, который мне надо было. Я вошел в пещеру и осветил неровные каменные стены.

Полнейшая пустота!

В одном углу возвышался холмик из земли и камней. Рядом я увидел углубление гораздо меньшего диаметра, чем я ожидал увидеть, словно нора с поворотом в сторону на глубине примерно двух футов. На краю углубления лежал карандаш. Он имел сходство с карандашом, который я дал Майклу. Да, это был его карандаш.

Словно загипнотизированный я нагнулся до самой земли и стал всматриваться в углубление, освещенное кружком светает моего фонарика.

Что здесь случилось? Неужели Майкл в конце концов ушел с мурмулаками в их мир, покинув свой собственный? Неужели они оказались настолько сильны, что могли убедить его, или они ушли в его отсутствие, а он потом последовал за ними? Нет, это казалось немыслимым! Но где же он?

Прошло уже почти четыре года с тех пор, как Майкл исчез. И все-таки я живу надеждой, что я еще увижу его когда-нибудь. Порой, когда в природе наступает полная тишина и покой нисходит в мою душу, мне кажется, что он вот-вот сейчас появится на пороге моего дома. В любую минуту я жду услышать от него продолжение рассказа о новом народе, с которым он живет где-то, услышать его бодрые, торжествующие слова:

— Их ребенок мог видеть.

Перевод с английского П. Охрименко

Content

Мееров Александр и др «На суше и на море» - 63. Фантастика

Александр Мееров ВРЕМЯ, НАЗАД!

Ярослав Голованов ПОБЕДА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА

Александр Колпаков И ВОЗГОРИТСЯ СОЛНЦЕ

Роберт Шекли ВСЕ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ

Генри Д. Формен ДЕТИ ЗЕМЛИ