Андрей Ветер

Белый Дух

И тогда ваятель схватил ещё совсем сырую глиняную фигурку и безжалостно смял её, превратив в бесформенный ком.

А потом вылепил её заново, наполнив новым смыслом.

Книга больших и малых слов

Отдел реконструкций

В просторном зале было гулко. Громкие щелчки переключателей многочисленных электрических установок, водружённых на нескольких столах, эхом отдавались под потолком. Люди в белых халатах внимательно смотрели на освещённые крохотными лампочками панели измерительных приборов и что-то обсуждали. Вдоль тёмно-коричневых стен стояло около десятка ярко раскрашенных терракотовых изваяний с демоническими лицами, квадратными клювами, причудливыми резными головными уборами. Некогда они служили идолами южно-американским дикарям, им поклонялись, им доверяли тайны, им приносили жертвы. Две фигуры были высечены из грубого серого камня, они напоминали столбы с прорисованными на них руками и ногами, а на лицах лежали зелёно-голубые маски, сделанные из мелкой обсидиановой мозаики. Ещё к стенам было прислонено несколько крупных известняковых барельефов, спиленных, вероятно, с древних юкатанских пирамид.

Почти всё пространство зала лежало в полумраке, только в самом центре низко свисали с потолка два ослепительно-ярких фонаря, освещая на полу пять голых мёртвых тел, залитых кровью. В двух шагах от покойников возвышался прямоугольный камень не более метра в вышину – тольтекский алтарь, на его боках отчётливо виднелись выпуклые изображения головы то ли птицы, то ли ящера. В радиусе двух метров от жертвенного камня стояла по кругу стеклянная стена. Чуть дальше виднелся фаянсовый умывальник, о который размеренно постукивали капли воды, падавшие из плохо закрытого крана.

– Тридцать минут прошло! – Молодой мужчина раздражённо поднялся из-за стола. В руках он держал раскрытую толстую тетрадь и делал там какие-то пометки карандашом.

Это был гауптштурмфюрер СС Людвиг Брегер. Из-под небрежно наброшенного на плечи белого халата выглядывала чёрная форма.

– Давайте повторим ещё раз! – Он швырнул тетрадь на стол возле своей фуражки, украшенной серебряным орлом, и сделал несколько шагов взад-вперёд.

Из дальнего тёмного угла выдвинулся полуголый человек. Его бёдра были обёрнуты длинной красной повязкой, испачканной бурыми пятнами. На голове величественно покачивался огромный головной убор из длинных многоцветных перьев, они вздымались высоко вверх и, выгибаясь необъятной копной, склонялись почти к полу. Убор, размером больше его владельца, похоже, должен был своей массой опрокинуть человека, но человек твёрдо стоял на ногах. Казалось, он соткан из ткани глубокой древности и вот-вот заговорит на языке Тольтеков.

– Давайте ещё одного. – Людвиг звонко хлопнул ладонью по столу. – И закончим на сегодня.

Эхо мутно колыхнулось вдоль стен.

Две фигуры в белых халатах, поверх которых были надеты прорезиненные фартуки, измазанные кровью, быстро вышли в боковую дверь. Над дверью тускло мигала зеленоватая лампочка. Через минуту они вернулись, придерживая за плечи какого-то мужчину в мятой одежде.

– Что вы всякий раз тащите их сюда в таком виде?! – воскликнул Людвиг со злостью и опёрся обеими руками о стол, приняв угрожающую позу. – Почему не раздеваете?

– Прошу простить, гауптштурмфюрер.

– Готовьте их заранее! Мы не первый день работаем, чёрт возьми!

– Людвиг, ты сегодня не в духе, – негромко проговорила сидевшая возле Брегера женщина и накрыла его руку своей ладонью.

– Что? – Он посмотрел на неё. – Герда, давай выйдем. – Он повернулся к остальным и дважды быстро взмахнул рукой, подгоняя их. – Подготовьте всё как следует. Через минуту я вернусь.

Он поправил белый халат и направился к главной двери. Герда последовала за ним.

– Что с тобой? – спросила она, когда они очутились вдвоём в коридоре. – Ты едва сдерживаешь себя. Так нельзя работать! Откуда такое раздражение, Людвиг? Я не узнаю тебя!

– Я устал! – процедил он и прислонился спиной к стене.

Женщина достала сигарету и закурила. Она была молода, эффектна, серьёзна. Под расстёгнутым сверху халатом виднелась белая рубашка и чёрная полоска галстука, на котором красной пуговкой выделялся значок СС.

– Устал от работы в лаборатории? – уточнила она.

– От всего. – Его губы сжались в тонкую полоску.

Герда внимательно посмотрела на него. Людвиг тоже закурил.

– Хорошо бы ты больше не произносил этих слов. – Она слабо улыбнулась и погладила его по щеке. – Мы находимся в самом начале пути, дорогой. Возьми себя в руки, собери волю в кулак.

– Я устал от обилия крови. Чувствую себя банальным мясником. – Он глубоко затянулся и запустил руку в карман чёрных галифе.

– Ты возглавляешь лабораторию, Людвиг. А мясником у нас работает Генрих. Это его призвание, у него душа мясника. Он, правда, гордо называет себя жрецом… Кстати, хочу довести до твоего сведения, что я направила запрос в архив Института, чтобы нам предоставили какие-нибудь тексты южно-американских индейцев. Генрих не может резать людей молча. Ему необходимо зазубрить какие-нибудь слова. Жрецы не могут быть бессловесными, они непременно произносили заклятия, священные фразы. Без этого наши реконструкции неполноценны. Если мы занимаемся воссозданием церемоний, нам необходимо иметь тексты. Для начала это может быть любой из сохранившихся первобытных языков – пусть на кечуа, пусть на ацтекском или каком-нибудь ещё. К сожалению, я в этом не специалист.

Людвиг с любопытством посмотрел на стоявшую возле него женщину.

– Ты отличаешься завидным рвением. – Он выпустил дым через ноздри и достал из кармана плоскую фляжку.

– Тебе тоже не мешало бы проявить усердие. Нужно уметь показать себя руководству. А ты только и делаешь, что пьёшь.

– Я должен взбодриться, – он отхлебнул из фляжки и поморщился, – иначе я сойду с ума. Бесконечная кровь, трупы, вырезанные сердца…

– Возьми себя в руки, дорогой, – твёрдо произнесла она. – Не забывай, что ты принадлежишь к великой организации СС.

Он сделал ещё один глоток и спрятал фляжку обратно в карман.

– Герда, мы занимаемся этими… экспериментами уже чёрт знает сколько, но никаких результатов не имеем! Мы просто уничтожаем людей!

– Это не должно тревожить тебя, дорогой. Чего-чего, а человеческого материала в мире хватает сполна, – уверенно проговорила она.

– Не понимаю, откуда вообще взялась мысль, что можно получить какие-то энергетические выплески смерти?

– Не задавай лишних вопросов. Давай вернёмся и закончим сегодняшнюю работу. И прошу тебя: будь активнее. – Герда шутливо щёлкнула пальцем по петлице Людвига, на которой красовались две «S» в виде рунических молний. – Когда-нибудь здесь у тебя будет другой узор. Только будь понапористее. – Она взглянула на наручные часы. – Пора идти.

Они вернулись в зал.

– Готово? – строго спросил Людвиг.

На жертвенном камне лежал, выгнувшись в спине и свесившись головой вниз, голый мужчина. Лицо его было красным, глаза дико выпучились. Три лаборанта в прорезиненных фартуках крепко прижимали его к камню: двое держали за руки, третий стискивал ноги несчастного. «Жрец» стоял рядом, ожидая приказа гауптштурмфюрера. Перья его пышного головного убора играли многоцветием на фоне белоснежных халатов лаборантов.

Людвиг Брегер сел за стол, свёл брови, прислушался. К громкому дыханию брошенного на алтарь человека примешивался стук капель.

– Кто последний умывался? Почему не привернули кран до конца? – Людвиг насупился. – Генрих, это вы всё время оставляете воду?

– Нет, гауптштурмфюрер! Я лишь ополаскиваю руки и всегда иду первым, поскольку у меня такое одеяние. После меня приводят себя в порядок остальные.

– Кто-нибудь, заверните кран покрепче! – рявкнул Людвиг. – Нам не нужны посторонние звуки!

Герда почти бегом направилась к умывальнику, закрыла кран и быстро вернулась.

– Можно начинать, – сказала она.

– Спасибо, – кивнул Брегер и взмахнул рукой.

Мужчина в жреческом наряде шагнул к распростёртому человеку, и тот истошно закричал:

– Нет! Нет!

«Жрец» упёрся левой рукой в грудь жертве, неторопливо примерившись, нанёс острым обсидиановым ножом мощный удар в солнечное сплетение. По обнажённому телу, освещённому сверху ослепительными фонарями, яркими красными струями хлынула кровь. Голый человек опять закричал и забился, насколько позволяла крепкая хватка палачей, задёргал бёдрами, но «жрец» уже проник вглубь его тела. Острое лезвие легко рассекало ткани, и через минуту кисти рук «жреца» целиком скрылись внутри. Кровь била ключом, забрызгивая фартуки ассистентов и фигуру в огромном головном уборе.

– Есть! – воскликнул «жрец» и рывком извлёк наружу пульсирующее сердце.

Сидевшие за столом сотрудники лаборатории внимательно смотрели на приборы.

Вырезанное сердце, издав мокрый резиновый звук, шлёпнулось на металлический стол и скользнуло по его блестящей поверхности к краю, где возле высокого алюминиевого бортика лежали пять других сердец, уже успевших подсохнуть и похожих на комочки глины.

В эту минуту лязгнула входная дверь, и в лабораторию решительным шагом вошёл Карл Рейтер, штандартенфюрер СС и начальник Отдела исторических реконструкций Института древностей. При его появлении все резко вскочили, выпрямились и вскинули в приветствии правые руки.

– Хайль-айль-ль… – разнеслось по залу.

– Вы могли бы и не отдавать сейчас честь, Генрих, – усмехнулся штандартенфюрер Рейтер, глядя на стоящего навытяжку человека в жреческом облачении, и шагнул к Людвигу. – Как продвигаются дела, Брегер? Что нового? Я давно не заглядывал к вам.

– Штандартенфюрер, мы выяснили, что раньше наши лаборанты не должным образом вскрывали грудь.

– Вот как? И в чём же была ошибка?

– Мы не успевали вырвать сердце за то короткое время, о котором сообщают реляции испанцев. При старом подходе, когда резали грудь прямо над соском, очень долго не удавалось добраться до сердца. Когда его извлекали, оно уже не билось. Если, конечно, резать старинным обсидиановым ножом, как требуют условия эксперимента. С помощью современных инструментов это сделать просто.

– Но если сердце не бьётся, то оно не выделяет никакой энергии, – заметил Рейтер, оглядывая стоявших перед ним сотрудников, и его глаза задержались на Герде.

– Да. Поэтому мы нашли способ, как добираться до него скорее, – продолжал Людвиг.

– Какая здесь всё-таки ужасная акустика. – Рейтер поморщился. – Итак, что вам удалось выяснить?

– Мы укладываем жертву на алтарь таким образом, чтобы верхняя часть туловища была запрокинута как можно дальше. Грудина выгибается, и надрез делается под рёбрами. Через такое отверстие легко достать сердце. Хотите взглянуть, штандартенфюрер?

– Мне сегодня не до зрелищ. – Карл Рейтер чуть дёрнул щекой. – А что с излучениями? Какие результаты?

– Штандартенфюрер, у нас нет подходящей аппаратуры, – неуверенно сказал Брегер. – Боюсь, наши приборы не способны обнаружить энергию, которую мы пытаемся зафиксировать. Это слишком тонкая материя. Мы ничего не добьёмся, если будем продолжать в том же духе.

– Приборы, приборы… Всё бы вам на приборы валить.

Рейтер медленно прошёл к центру зала и остановился перед металлическим столиком на колёсиках, где лежали вырезанные сердца. Его брови выразительно поднялись.

– Это что такое, гауптштурмфюрер?

– Простите, штандартенфюрер, я не понимаю, о чём речь, – растерялся Людвиг Брегер.

– Что за преступная расточительность? Вы просто выбрасываете материал! Почему не заспиртовываете? Это всё может пригодиться для самых разных нужд, Брегер! Что вы позволяете себе, гауптштурмфюрер! О несовершенстве нашего оснащения можно говорить без конца, для этого не требуется большого ума! А вот о деле подумать у вас, как я вижу, не хватает ума! Разве вы не видите, что у вас зазря пропадает материал? – Рейтер снова указал пальцем на столик с вырезанными сердцами.

– Но я не получал никаких распоряжений на этот счёт, штандартенфюрер! – Людвиг вытянулся в струнку, глаза его заметались.

– А собственной головы у вас нет? Вы уже третью неделю проводите эксперименты. Страшно подумать, сколько ценного материала отправлено по вашей милости в мусор! О чём вы думаете?

– Простите, штандартенфюрер. Ничего подобного больше не повторится.

Карл Рейтер посмотрел на гауптштурмфюрера и едва уловимо шевельнул ноздрями, уловив запах коньяка. Он хмыкнул, повернулся и прошёл мимо лаборантов к алтарю. Внимательным взглядом он долго смотрел на лица убитых, чуть склонившись над ними. Высокая чёрная фуражка блеснула серебряным орлом и черепом, козырёк отбросил густую тень на глаза штандартенфюрера. Он оглянулся на лаборантов и опять нагнулся к трупам.

– Они боятся, – проговорил он негромко, но все услышали его слова. – Они боятся! – повторил он, удивлённо повысив голос, и медленно отошёл от алтаря. – Вы понимаете, о чём я говорю? Фройляйн Хольман!

Герда быстрым шагом приблизилась к Рейтеру.

– Слушаю вас.

– Сделайте пометку, что надо подумать о душевном состоянии жертв. Они не должны бояться. Вы меня понимаете?

– Нет, штандартенфюрер. – Герда отрицательно качнула головой. – Они не могут не бояться. Их же ведут на казнь.

– Да, да, – кивнул Рейтер, – на казнь. А должны вести к дверям будущей жизни! Чёрт возьми, это ведь совсем другое дело! Я сегодня же переговорю об этом с обершурмбанфюрером Дитрихом, дам ему соответствующие указания. А вы, фройляйн Хольман, составьте заявку на предоставление нам дополнительно другого материала. Нам нужны люди нордической расы, а не второсортные виды. Вы меня понимаете?

– Приносить в жертву арийцев? – не сдержался изумлённый Людвиг.

– Именно! Пока, разумеется, будем продолжать работать с человеческой массой низшего сорта, чтобы добиться главного – зафиксировать эманации смерти. Но как только добьёмся первых результатов, сразу перейдём на более качественный материал.

– Но для чего, штандартенфюрер? Да и кто нам позволит?

– Для чего? Я объясню. – Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом своих синих глаз. – Никто из вас ещё не догадался? Что ж… Истинный ариец должен умирать с гордостью и радостью, потому что для него не существует смерти. Члены СС живут не для себя, а для Германии, для Великого Рейха! Отдавая свою жизнь, они должны быть в экстазе и выделять энергию энтузиазма! Задумайтесь, какая сила окажется в наших руках, когда мы научимся аккумулировать эту энергию и направлять её в нужное русло… А что до разрешения, то, уверяю вас, мы его получим. Доктор Хирт уже проводит опыты по глубокой заморозке людей. Поначалу он работал только с неполноценными экземплярами, но теперь, когда накопились первичные результаты, он приступил к экспериментам с представителями арийской расы. Это естественно, закономерно. Сначала мы занимаемся крысами, затем берёмся за обезьян, а потом апробируем наши достижения на людях…

Рейтер помолчал, повернулся и зашагал к двери. Затем он остановился и посмотрел через плечо на Людвига.

– Да, я забыл сказать: мы получили указание отделять головы у отработанных экземпляров от туловища и отправлять их в Страсбург в Анатомический институт доктору Августу Хирту. На днях нам должны прислать формулу консервирующего состава, куда следует помещать головы. Для этого я и зашёл к вам. Так что, гауптштурмфюрер, позаботьтесь о том, чтобы использованный материал не пропадал зря. – Рейтер улыбнулся, его взгляд смягчился. – Я распоряжусь, чтобы вашей лаборатории выделили две холодильные камеры. Чёрт его знает, что и кому ещё может потребоваться.

Он постоял ещё несколько мгновений, обдумывая что-то, и посмотрел на Герду.

– Фройляйн Хольман, – он сделал по направлению к ней два шага, громко скрипнув сапогами, – чем вы заняты завтра вечером?

– Ничем, штандартенфюрер. – Герда выпрямилась и подняла подбородок. Её невысокая, исключительно пропорционально сложенная фигурка будто напружинилась. – Завтра суббота, и я абсолютно свободна.

Рейтер заметил, как лицо Людвига заострилось.

– Я приглашён в чилийское посольство. Мне нужна спутница на завтрашний вечер, приятной наружности и политически грамотная. Не согласитесь ли вы сопровождать меня?

– С удовольствием! – Её серые глаза смотрели с откровенной расчётливостью. – Как мне одеться?

– Не слишком вызывающе. – Он приблизился к Герде ещё на шаг. – Напишите мне ваш адрес, я заеду за вами в пять часов.

Она быстро написала несколько слов в раскрытой тетради и, согнув листок и тщательно прогладив место сгиба, оторвала ровную полоску бумаги. Протягивая адрес, она впервые взглянула на Карла Рейтера как на мужчину. Он обладал идеальной эсэсовской внешностью: аккуратный овал лица, прямой нос, выразительные синие глаза, красивые тонкие губы. Чёрная форма сидела на его атлетической фигуре безукоризненно, подчёркивая узкие бёдра и широкие плечи.

– Что ж, до завтра.

Едва он скрылся за дверью, Людвиг Брегер быстро приблизился к Герде и вцепился ей в локоть.

– Что это значит? – сурово спросил он, понизив голос до едва слышного. – Почему ты сказала, что свободна завтра?

– А что?

– Мы же собирались отпраздновать мой день рождения.

– Прости, у меня просто вылетело из головы. Не побегу же я за Рейтером отказываться. И вообще… – Она не докончила и отвернулась, недовольно наморщив носик.

– Ты просто сучка! – прошипел Людвиг ей в самое ухо.

На следующее утро Герда Хольман записала в своём дневнике: «6 января 1940 года. Сегодня иду со штандартенфюрером Рейтером на бал в чилийское посольство. Сгораю от любопытства, не терпится узнать, что представляет собой пресловутый высший свет и чем же все эти “благородные господа” отличаются от нас».

Уже за час до приезда Рейтера она была готова и ждала, потягивая чёрный кофе из миниатюрной фарфоровой чашки. Из включённого радиоприёмника, стоявшего в углу комнаты возле серванта, доносился чеканный голос диктора: «Мы, немцы, требуем от самих себя того, чего никто не ожидает – мы хотим большего! Мы хотим всего! Если ныне мы видим молодёжь, с энтузиазмом марширующую под знамёнами, на которых изображена свастика, мы радуемся, что новое поколение не стоит в стороне, как это было вначале, и выражаем надежду, что нынешнее государство вполне открыто для молодёжи. А когда кричим, обращаясь к ней: “Хайль Гитлер!” – мы одновременно славим Ницше, учившего нас чувствовать гордость за свои деяния и не делать ничего с сожалением…»

Услышав рокот подъехавшего «мерседеса», Герда быстро поднялась, огладила тёмно-синее платье с высоко поднятыми плечиками, проверяя, нет ли где неаккуратных складок, бросила беглый взгляд в зеркало, в порядке ли волосы, и твёрдым шагом прошла в коридор.

Как только раздался стук в дверь, она отперла замок.

– Здравствуйте. Вы чудесно выглядите, фройляйн Хольман, – сказал Карл, не успев войти внутрь. На плечах его длинного серого плаща темнели следы нескольких упавших только что дождевых капель. На его голове не было фуражки, и Герда решила, что начальник был одет в штатское, а не в привычную форму.

– Благодарю за комплимент, штандартенфюрер.

– Это не комплимент, а констатация факта.

Он прошёл в комнату и повернулся к Герде. Она стояла в двух шагах от него.

– У вас великолепное тело, фройляйн. – Его голос звучал официально. – Насколько я помню, вам двадцать три года. Вы когда-нибудь рожали?

– Да, два года назад.

– По вашей фигуре не скажешь.

Он оглядел комнату, но не увидел ни малейшего намёка на присутствие малыша.

– Не похоже, что здесь есть ребёнок.

– Он на воспитании у государства. Я родила его в «Лебенсборне».[1]

– В «Лебенсборне»? Похвально. Вы стараетесь всюду внести свою лепту.

– Мне радостно сознавать, что я вношу реальный вклад в развитие Германии, штандартенфюрер! – громко ответила она.

– Ну-ну. – Он небрежно махнул рукой. – Мы с вами не на собрании, Герда. Вы позволите называть вас по имени?

– Разумеется. Буду польщена.

– Скажите, Герда, а гауптшурмфюрер Брегер часто балуется коньяком в рабочее время?

– Случается. Он плохо переносит наши эксперименты. – Она смотрела прямо в глаза Рейтеру.

– Да, – кивнул Карл, – многие наши товарищи страдают недостатком мужества. Все мы воспитаны излишне чувствительными. Надо подумать… Может, ввести официальную норму шнапса для тех, кто участвует в экспериментах такого рода? Знаете, в лагерях, где из числа заключённых производится отбор близнецов для Института расовой гигиены, эсэсовцам выдают в качестве поощрения по сто граммов колбасы и двести пятьдесят граммов шнапса.

– Неужели? – изобразила удивление Герда.

– Значит, вы утверждаете, что Брегер близок к нервному расстройству?

– Я ничего такого не говорила, штандартенфюрер. Я лишь заметила, что руководитель лаборатории нелегко переносит наши эксперименты. Но никаких выводов я не делаю. Людвиг Брегер – честный член партии и предан делу национал-социализма…

– Он ваш любовник? Жених?

– Мы встречаемся иногда.

– У него хорошая внешность. Но характер слабоват, вы не находите? – Рейтер взглянул на часы. – Я освободился раньше, чем предполагал, – сказал он и прошёл в комнату, расстёгивая плащ. – У нас с вами почти час в запасе. Вижу, вы пили кофе. Угостите?

– Сию минуту.

– Обождите.

Карл поманил её пальцем. Она приблизилась, и он взял её за руку.

– Хочу ещё полюбоваться вами. Мне на редкость повезло, что я заполучил такую привлекательную спутницу. Повернитесь-ка кругом.

Она повиновалась. Тяжёлая ткань платья лениво колыхнулась, подол плавно приподнялся и опустился.

На губах Герды застыло подобие улыбки, за которым легко угадывались и удовлетворённое тщеславие, и рабская готовность услужить.

Карл Рейтер придержал женщину ладонью за плечо. Внезапно он оказался вплотную к ней и привлёк её к себе. Она увидела прямо перед собой его синие глаза.

– Я хочу вас, – властно произнёс он. – Надеюсь, вы не сочтёте моё желание неприличным.

– Женщины Германии не вправе отказывать воинам СС. – Улыбка на её лице стала шире, обнажились ровные белые зубы, между раскрывшимися губами блеснула тонкая нить слюны.

Карл прикоснулся ртом к её губам, скользнул по ним языком. Она мгновенно ответила ему так же, затем отстранилась слегка и сказала:

– Вам нужно раздеться.

Он ухмыльнулся и снял плащ. Как Герда и ожидала, Рейтер был в костюме. На сером лацкане ядовито выделялась пуговка красного значка СС с золотистой свастикой. Никаких других значков не было.

Герда помогла ему раздеться.

Штандартенфюрер был великолепно сложён и напоминал одно из тех символизировавших мощь Рейха мраморных изваяний, которые в последние годы появились в культурных центрах по всей Германии. В первую очередь в глаза бросались рельефные мышцы живота и груди. И конечно, половой орган Рейтера – крупный, твёрдый, готовый к беспощадной атаке на женскую плоть.

Герда невольно сглотнула при виде налитого силой члена. В её постели побывало немало мужчин, но такого – выразительной анатомической формы – ей не доводилось видеть. Обычно высокопоставленные партийные чиновники и офицеры, с которыми она сходилась, не имели ничего общего с провозглашаемыми ими идеалами арийской расы. Они были вялые, дряблые, спившиеся, их приходилось подолгу разогревать, перед тем как они приобретали способность к соитию.

– Вы всегда так быстро включаетесь в дело, штандартенфюрер?

– Есть вещи, которые заряжают меня мгновенно.

– Похоже, я отношусь к этой категории. – В её глазах зажёгся циничный огонёк.

Герда провела пальцами по направленной на неё мужской тверди, сначала сверху от основания до блестящей круглой головки, затем обратно. Её глаза закрылись, она стиснула руку, и ей почудилось, что она сжимала камень. Её колени подкосились от нахлынувших эмоций, и она едва не упала. Рейтер подхватил её, перевернул, прижав спиной к своей груди, и принялся расстёгивать застёжку платья.

– Я долго укладывала волосы. Мне бы не хотелось испортить причёску, снимая платье через голову, штандартенфюрер, – прошептала Герда.

– Карл, зови меня просто Карл.

Он на руках донёс её до постели.

– Если не снимешь платье, то я тебя не увижу… – начал было он.

– Мы вернёмся после бала. Вы увидите меня всю. А сейчас…

Она непослушными руками подняла подол и обнажила ноги. На ней были чёрные чулки с плотной полосой кружев наверху. Рейтер без труда стащил с Герды широкие шёлковые штанишки и сразу погрузил пальцы в её густо заросшую промежность. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, будто он проводил какое-то исследование, что-то искал, осмысливая малейшее движение своей настойчивой руки.

– Что? – выдохнула Герда, открыв зажмурившиеся на несколько мгновений глаза.

Он поднёс к своим ноздрям пальцы и жадно потянул носом.

– Ты восхитительна!

Он заставил её встать коленями на кровать и неторопливо, смакуя каждый миллиметр своего продвижения в женские недра, стал вторгаться в горячую топь.

Из угла комнаты по-прежнему металлическим голосом диктора вещал радиоприёмник: «Человеческий род требует вымирания людей, плохо приспособленных к окружающим условиям, слабаков и дегенератов. Христианство же старается их поддерживать. Если и есть истинно германское выражение, то оно звучит так: либо человек стремится к тому, чтобы стать сильным, либо он не должен существовать вообще…»

Минут через пятнадцать Карл Рейтер отпустил Герду, и она без сил вытянулась на смятом покрывале.

Карл прошлёпал босыми пятками по полу и скрылся в ванной. Тяжело дыша, женщина медленно перевернулась на спину и приподняла голову, пытаясь разглядеть себя в зеркале.

– Проклятие, – запыхавшись, проговорила она. – Всё равно растрепалась.

Она продолжала неотрывно смотреть на отражение, не узнавая своего возбуждённого лица, и вздрогнула от неожиданности, когда Карл Рейтер вернулся в комнату.

– Прости, – громко сказал он, – я поторопился. Вероятно, ты не удовлетворена, однако я должен был оставить нам минут тридцать на то, чтобы привести себя в порядок.

Она встала и опустила платье.

– Мне надо переодеться?

– Пожалуй. Подол теперь совсем мятый. Впрочем, тебе очень к лицу этот наряд.

– Тогда я выглажу это платье.

Герда опять остановила взгляд на зеркале и провела рукой по волосам. Встретившись глазами с мужчиной, она широко улыбнулась:

– Я в восторге, штандартенфюрер.

– От чего?

– От вашего вкуса… И от вас лично, штандартенфюрер.

А-213 – штандартенфюреру Клейсту

Совершенно секретно.

Напечатано в одном экземпляре.

6 января в 12.00 я заступил на пост и вёл наблюдение за домом № 10 по Литценбургерштрассе, где проживает Герда Хольман. С 12 часов она не покидала квартиру ни разу, не появлялась на улице, но после 15.00 трижды выглядывала в окно, высматривая что-то. В 16.00 возле её подъезда остановился автомобиль «мерседес-бенц» чёрного цвета с номером СС 952659. Из автомобиля вышел мужчина – высокий, русый, крепкого телосложения, одетый в серый плащ. Спустя две минуты я увидел его в окне квартиры Хольман. Несмотря на наступавшую темноту, окна не были зашторены, как того требуют правила затемнения. Правда, в комнате горела только настольная лампа, и её свет почти не был виден с улицы.

Мне удалось увидеть немного сквозь окно. В течение нескольких минут Хольман спокойно разговаривала с гостем. Когда он снял плащ, мне удалось разглядеть на лацкане его пиджака значок СС. Затем они скрылись из поля моего зрения, и появились в пространстве окна двадцать минут спустя.

За это время в подъезд вошло два человека – оба проживают в этом доме. Возле дома ненадолго останавливался велосипедист, что-то проверял в наброшенной через плечо сумке. Шофёр «мерседеса» ждал, не покидая машины.

Когда я снова увидел в окне Герду Хольман, она была заметно растрёпанная. Почти сразу она задёрнула плотные шторы.

Ещё через двадцать минут они вдвоём вышли из дома и сели в машину с указанным выше номером. Я передал информацию об их отъезде на пункт № 4.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

Согласно полученной информации, Герда Хольман выехала из своего дома с штандартенфюрером Рейтером примерно в 17.15 на его служебном автомобиле СС 952659. Они вывернули на параллельную Курфюрстендам, остановились и прогуливались в течение почти тридцати минут, спокойно беседуя о чём-то. Агентам не удалось зафиксировать, о чём шёл разговор. Затем они снова сели в машину и поехали в чилийское посольство.

В посольстве штандартенфюрер Рейтер представил Хольман самым разным людям, но ни около кого не задерживался с нею долго. По всему было видно, что она исполняла формальную роль его спутницы. Среди гостей было много молодых людей – курсантов Крампница, офицеров танкового училища под Берлином, но Рейтер даже не взглянул на них. Он общался только с высшими чинами СС и дипломатами.

Герда Хольман долго беседовала с сёстрами Вельчек, дочерьми последнего германского посла в Париже, и пыталась флиртовать с их братом Ханзи, который пришёл на бал со своей невестой Зиги фон Лаферт. Она не получила от него ответа на свои заигрывания. Зато на неё обратил внимание барон фон Феффер, он четырежды приглашал её на танец, и она с явным удовольствием танцевала с ним.

Рейтер представил Герду Хольман Росите Серрано, популярной чилийской певице, которая исполнила во время бала несколько песен.

Достойна особого внимания беседа, в которой Хольман принимала участие. Разговор записан не с самого начала, так как агент не сумел подойти к участникам сразу.

Картье (бельгийский дипломат): Здесь совсем как в довоенные времена!

Неустановленное лицо: Бросьте! В довоенные времена все чувствовали спокойствие. Сейчас каждый сжимается от страха, даже нащупывая в своём кармане дипломатический паспорт.

Хольман: Вы преувеличиваете.

Неустановленное лицо: Фройляйн, вы слишком наивны. Или же вы живёте в тепличных условиях, если позволяете себе думать так.

Хольман: Я думаю так, как вижу. Германия строит новое общество и делает это без детского сюсюканья.

Картье: Простите, фройляйн, вы – член НСДАП?[2]

Хольман: Да, и горжусь этим!

Картье: Что ж, вы сами дали себе характеристику. В вас говорит не разум, а партийный фанатизм.

Хольман: А в вас говорит обыкновенная враждебность к идеям, которые вы не в силах понять!

В ту минуту подошёл штандартенфюрер Рейтер. Он взял под руку Хольман и отвёл её в сторону.

Рейтер: Держи себя в руках, Герда. Мы не на партийном собрании и не в кругу соратников по СС. Мы находимся фактически на территории чужой страны. Здесь люди могут иметь право выражать другие мысли.

Хольман: Разве я не имею права говорить то, что думаю? Разве идеи Рейха следует скрывать перед иностранцами?

Рейтер: В дипломатической среде не принято говорить то, что думаешь.

Хольман: Жалкие лгуны! Шуты в смокингах!

Рейтер: Герда, я буду вынужден выдворить тебя отсюда, если ты не возьмёшь себя в руки. Займись-ка лучше вон тем молодым американцем. Это Джейк Робинс, помощник атташе по культуре. Мне нужно наладить с ним контакт. Подготовь для меня почву, если это тебе по силам.

Хольман кивнула и отправилась было к Робинсу, но Рейтер задержал её.

Рейтер: Герда, я очень ценю тебя как сотрудника Института и внимательно изучаю все твои докладные записки и предложения по углублению экспериментов. Ты умеешь работать со вкусом и зришь в корень дела. Но сейчас мы не на работе. Постарайся не ляпнуть лишнего.

Хольман: Что значит «лишнее»?

Рейтер: То, что не вписывается в рамки их (Рейтер указал головой на дипломатов) морали.

Хольман: Выходит, мы должны потакать им, прикидываться не такими, какие мы в действительности?

Рейтер: Мы должны быть аккуратными…

Когда Хольман подошла к Джейку Робинсу, он спорил с Клаусом Харпрехтом о книгах Ницше.

Харпрехт: Ницше писал, что для обеспечения верховенства моральных ценностей необходимо учитывать все виды аморальных сил и страстей. Рост моральных ценностей является результатом действия аморальных соображений.

Робинс: Вы хотите сказать, что мораль производна от аморальности?

Харпрехт: Разумеется. Это два конца одной палки. Когда люди не хотят добровольно принимать моральные ценности, их приходится навязывать, насаждать силой. Но разве не аморально пытаться насильственно утвердить мораль?

Хольман: Простите мою категоричность, господа, но мне кажется, что вы занимаетесь пустословием. Любой человек отдаёт себя в чьё-то распоряжение, на чью-то волю, служит какой-то идее. Людям свойственно повиноваться. И мораль не имеет к ним никакого отношения. Человек заводит речь о морали лишь для того, чтобы создать оправдание своим поступкам, когда у него нет убеждённости в своей правоте.

Робинс (с огромным удивлением): Так вы считаете мораль пустым звуком, фройляйн?

Хольман: Именно.

Робинс: Не хотел бы я попасть к вам в руки, если дело дойдёт до драки.

Он поклонился и ушёл.

Хольман (озадаченно): Я обидела его?

Харпрехт: Пожалуй, его напугал ваш напор, фройляйн. Я видел, вы пришли со штандартенфюрером Рейтером.

Хольман: Так точно.

Харпрехт: Вы служите вместе с ним?

Хольман: Он возглавляет отдел, в котором я работаю.

Харпрехт: Стало быть, вы из Института древностей?

Хольман: Да.

Харпрехт: А верно ли говорят, что вы там казните людей, прикрываясь научными исследованиями?

Хольман: Я не имею права распространяться на эту тему.

Она тут же отошла от Харпрехта и хотела вернуться к Рейтеру, но штандартенфюрер общался в ту минуту с Марией фон Фюрстернберг, эмигранткой из России, в последнее время проживающей в Берлине. Карл Рейтер успел дважды поговорить с нею за время бала, танцевал с ней один раз. Их беседы зафиксировать не удалось. Хольман покинула посольство в сопровождении Рейтера. Уже на улице она поблагодарила его за чудесную ночь.

Рейтер: Ночь ещё не закончилась, Герда. Кстати, я заметил, что тебе нравится танцевать.

Хольман: Да, но мне давно не выпадало случая. Жаль, что Геббельс запретил танцы в общественных местах.

Рейтер: Ничего страшного. У нас с тобой всегда будет возможность посещать посольские балы.

Хольман: Должна сказать вам, штандартенфюрер, что вы заставили меня испытать большую неловкость.

Рейтер: Неужели?

Хольман: Вы не предупредили, что женщины будут одеты в бальные платья, в эти удивительные платья до пола! Я чувствовала себя настоящей простушкой в моём наряде.

Рейтер: Зато мужчины пялились на твои ноги. Тебе есть чем гордиться. А что касается одежды, то я обеспечу тебя любыми тряпкам, можешь не волноваться.

Рейтер усадил её в машину. В два часа ночи они приехали на квартиру к Хольман. Штандартенфюрер остался там до утра.

Здание, в которое зашла Мария фон Фюрстернберг, дышало холодом. У дверей стояли два эсэсовца, их чёрные неподвижные фигуры, застывшие лица, стеклянный взгляд прозрачных глаз – всё это пробуждало в Марии почти суеверный ужас: казалось, эти стражники лишены всего человеческого. Мария жила в Германии всего пятый месяц и никак не могла свыкнуться с обликом «чёрных рыцарей», как она невольно окрестила членов организации СС. Она ничего не знала о них, как и подавляющее число жителей Германии, кроме того, что они были военной организацией партии национал-социалистов, пользовались множеством привилегий и для вступления в СС предоставляли документы, свидетельствовавшие, что никто из их прямых родственников не имел с 1750 года примесей неарийской крови.

Войдя, Мария вздрогнула, обнаружив выросшего перед ней как из-под земли офицера в чёрной форме.

– Мария фон Фюрстернберг? – бесцветно, но отчётливо спросил он.

– Да. – Она почти испуганно протянула сложенную вдвое бумагу. Она никогда не приставляла «фон» к своей фамилии, несмотря на то что имела на это полное право. «Никакого баронства не осталось у нашей семьи! Один только пустой звук». Ей казалось, что после панического бегства из революционной России, после потери всего имущества и гибели отца она потеряла вместе со всем этим и право пользоваться приставкой «фон» и скромно опускала её. – Я получила письмо с просьбой к двенадцати часам явиться в кабинет номер четыре.

– Я в курсе, фройляйн. Вас ждут. На второй этаж, по коридору направо.

Она медленно поднялась по мраморным ступеням, вслушиваясь в стук своих каблуков. В здании стояла глубокая тишина. Казалось, там царило полное безлюдье. В конце лестницы на стене висело огромное красное полотно с белым кругом посредине, внутри которого гигантская нацистская свастика растопырила свои паучьи лапы.

Мария остановилась и осторожно обернулась, но встретивший её на входе офицер уже скрылся. Она вздохнула и двинулась дальше. Навстречу ей прошёл мужчина в длинном чёрном плаще, блестевшем так, будто его только что покрыли лаком. Мужчина не удостоил Марию даже беглым взглядом, сосредоточенно размышляя над чем-то. Как только за ним громко захлопнулась тяжёлая дверь, плеснув вязким эхом, опять наступила тишина.

Дойдя до нужного кабинета, Мария опять помедлила, достала письмо, напечатанное на официальном бланке Института древностей, и в который раз перечитала его: «Вас просят явиться 19 января к 12 часам в здание Института древностей, находящегося по адресу…» Она сглотнула и снова остановила взгляд на слове «просят».

«Всё-таки просят, а не требуют. Такая формулировка вселяет надежду, хотя ничего и не гарантирует. Тут всюду эсэсовцы». Она оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на номер кабинета. Висевшая рядом с дверью золотистая табличка гласила: «Начальник отдела реконструкций Рейтер».

– Рейтер? Что-то знакомое. Кто он? – Мария не заметила, что произнесла эти слова вслух.

Надавив на старомодную бронзовую ручку, она отворила дверь и вошла в довольно тесное помещение. Сидевший за небольшим столом адъютант поднял голову:

– Фройляйн Фюрстернберг?

– Да.

– Штандартенфюрер ждёт вас.

«Штандартенфюрер? – переспросила она мысленно. – Куда же я попала? Что это за учреждение? Что за таинственный Институт? Почему здесь такая многочисленная охрана?»

Адъютант быстро встал, обогнул стол и распахнул перед Марией следующую дверь. Она послушно прошла дальше, внутренне сжавшись.

В просторном кабинете за массивным дубовым столом сидел человек в форме СС, на правом его плече сверкал погон, играла серебром окантовка петлиц, угрожающе чернела свастика на красной нарукавной повязке. Мария узнала его сразу. Это был Карл Рейтер, с которым она познакомилась месяц назад на коктейле у барона фон Штрассена, а позже встречалась в чилийском посольстве. Но как сильно отличался тот Карл Рейтер, с которым она виделась раньше и которого запомнила как очаровательного и светского человека, от этого – строгого, холодного, пугающего.

Он поднял голову и отложил бумаги, на которых делал какие-то пометки.

– Мария! Рад вас видеть.

– Неужели это вы? – Она была растеряна.

– Вас что-то смущает? – Он ободряюще улыбнулся, указывая на кресло, и широкая улыбка вернула его лицу знакомое Марии обаяние. – Присаживайтесь.

Она огляделась. Возле стены стояли четыре античные скульптуры – обнажённые атлеты, высеченные из белого мрамора. Справа от стола Рейтера виднелся бюст Адольфа Гитлера из чёрного камня на гранитной подставке в виде небольшой дорической колонны. По стенам были развешаны картины кисти голландских живописцев в массивных золочёных багетах.

– Теперь нет, не смущает, – отозвалась Мария.

– По вашим глазам я вижу, что вы озадачены.

– Меня… насторожило это здание. Всё так помпезно и… жутковато.

– Жутковато? По-моему, здесь всё очень красиво, элегантно.

– Не спорю. Но холодно.

– Строгость всегда холодна. Вы же работаете в Бюро радиовещания. Разве там по-другому?

– Да, там всё совсем иначе. Здание простенькое, да и сама обстановка суетливая, напоминает сумасшедший дом, всё делается в спешке, надо уложиться в расписание радиопередач… Постойте, откуда вы знаете, где я работаю?

– Мы должны знать то, что должны, – спокойно ответил Рейтер.

– Вы навели справки обо мне? – Она почувствовала себя уязвлённой.

– У меня есть исчерпывающая информация о вас. Вы родились в 1910 году в Санкт-Петербурге, покинули Россию в 1919 году. Ваша семья происходит из старинного германского рода Фюрстернбергов, что меня очень радует. После большевистского переворота в России ваш отец служил в Добровольческой армии, попал в плен и был расстрелян чекистами. Долгое время вы с матерью жили в Варшаве, затем перебрались в Париж. Последний год провели в Голландии, а четыре месяца назад приехали в Германию. Вам только что исполнилось тридцать лет, некоторое время вы были замужем, но разошлись, он остался в Париже. В настоящее время вы почти не имеете средств к существованию. Приехав в Берлин, вы хотели было устроиться на работу в американское посольство, но ваши друзья отсоветовали, сказав, что тогда вы попадёте под «колпак» гестапо.[3] Вы испугались и отказались от своей первоначальной затеи. По рекомендации госпожи фон Дирксен вы получили место в Бюро радиовещания. Вы знаете несколько языков: немецкий, английский, французский и, разумеется, русский, прекрасно печатаете на машинке…

– Вы даже знаете, кто меня рекомендовал! И вы в курсе того, что мне говорили о гестапо!..

– Мне известно гораздо больше.

– Почему за мной следят? – Мария чувствовала себя подавленной. Воздух вокруг неё сгустился, сделался душным.

– Не только за вами. За всеми. Так положено. Так устроен полицейский аппарат. Государство должно знать всё обо всех. Рейх опирается на абсолютное знание.

– На тотальную слежку, вы хотите сказать?

– Это вопрос терминологии. Уверяю вас, Мария, что человеку нечего бояться, если у него нет дурных замыслов… Хотите чаю или кофе? Может быть, коньяку?

– Чего-нибудь. – Она растерянно пожала плечами.

Карл открыл дверцы старинного шкафчика и достал пузатые бокалы.

– Зачем вы хотели видеть меня? – спросила Мария тихо. – Это военное ведомство? Здесь всюду люди в форме СС.

– Нам нужно поговорить. – Он звякнул бутылкой, наливая коньяк. – Хочу предложить вам перейти работать ко мне. Вы получаете какие-то жалкие триста марок, сидите за машинкой с семи утра до пяти вечера. Так? Это скучно и бесперспективно.

– А у вас?

– Экспедиции, раскопки, древние рукописи, эксперименты. – Рейтер остановился перед ней и протянул бокал.

– Звучит заманчиво… Но почему я? Мы виделись всего дважды, и вы ничего не знаете обо мне, герр Рейтер. Я говорю не об анкетных данных, а о моих склонностях, пристрастиях, слабостях. Или вы осведомлены обо всём?

– У меня есть веская причина.

В его глазах Мария уловила что-то такое, чему она не могла подобрать определения, но что она отнесла на счёт мужского интереса к женщине.

– Вам нужна именно я?

– Да.

– Зачем? Вы хотите затащить меня в постель?

– Фройляйн, поверьте, что у меня с этим нет трудностей. Любая женщина Рейха с радостью ляжет со мной, – произнёс он насмешливо. – Я не думал, что вы такого плохого мнения обо мне. Вдобавок не забывайте, что в вас есть примесь неарийской крови. Такие связи не одобряются, а иногда за них можно и пострадать.[4]

– Ваши службы отслеживают даже личную жизнь членов партии?

– Что поделать! – Карл пожал плечами и глотнул коньяка. – Таковы реалии. Некоторые особенности нашего общества меня огорчают, но с ними приходится мириться. Я принимаю обстоятельства такими, какие они есть, и это даёт мне возможность заниматься любимым делом. Вы необходимы мне для моей работы.

– Но я ничего не смыслю в археологии. И я не историк.

– Вы нужны мне по другой причине, Мария. Мой астролог сказал, что мы с вами связаны мистически.

– Астролог? Какая жуткая мешанина: древние рукописи, раскопки и астрология… Похоже, в Германии все просто помешались на астрологии. – Она слабо улыбнулась.

– На приёме у фон Штрассена я сразу обратил на вас внимание. Внутреннее чутьё. Это вам знакомо? Астролог лишь подогрел мой интерес.

– Любопытно. Что же он поведал вам?

– Об этом позже. Давайте я для начала покажу вам мои владения.

Она поставила на стол пустой бокал.

– Спасибо за коньяк. На редкость хороший.

Он подал ей руку, и она поднялась из кресла.

– Что это за эмблема? – спросила она, указывая на небольшой золотой значок на груди Рейтера, напоминающий перевёрнутую букву «Т» и украшенный вязью тонких рунических узоров.

– «Аненэрбе», – ответил он и уточнил, увидев, что собеседница не удовлетворена ответом: – Общество «Наследие предков». Мы восстанавливаем древнюю культуру Германии, опираясь на опыт мировой дохристианской истории. Мы работаем под личным контролем рейхсфюрера СС. Надеюсь, вы понимаете теперь, насколько серьёзна эта работа и насколько обширны наши полномочия. В «Аненэрбе» входит более пятидесяти научных институтов…

Он провёл её по пустынным коридорам в подвальные помещения.

– Здесь хранилище? – поинтересовалась Мария.

– Тут можно найти уникальнейшие предметы старины.

Возле дверей стояли два охранника. При появлении штандартенфюрера они синхронно щёлкнули каблуками и выбросили вверх правые руки, отдавая нацистский салют.

– Входите. – Карл пригласил спутницу внутрь.

Сразу за дверью находился письменный стол, заваленный стопками бумаги. Сидевший за ним худощавый писарь стремительно вскочил и тоже отдал честь. Рейтер небрежно махнул ему рукой, позволяя сесть.

Склад был уставлен деревянными и металлическими ящиками. Всюду меж ними стояли большие и малые статуи, вазы, сосуды всевозможных форм и расцветок.

– Полюбопытствуйте, – сказал Карл, подходя к одному из деревянных коробов.

Он поднял крышку, едва не поцарапав руку торчавшими из досок гвоздями, и вытащил из соломы предмет, напоминавший небольшой щит. Золотой ободок был сделан в виде плетения, середина инкрустирована бирюзой разных оттенков и несколькими небольшими золотыми пластинами, выложенными в виде какого-то угловатого знака.

– Нагрудное украшение Ацтеков, – пояснил он. – Взгляните, какая дивная работа.

Он обеими руками приложил украшение к её груди.

– Чувствуете прикосновение времени? – спросил он тихо.

Десять золотых конусов, подвешенных по нижнему краю щита, тонко звякнули, заколыхавшись.

– Жаль, я не понимаю смысла этого знака. – На лице Карла появилась досада.

– Вы убеждены, что все нанесённые орнаменты несут какой-то тайный смысл? – спросила Мария, поглаживая украшение.

– Без сомнения. Те, о ком принято говорить как о дикарях, были гораздо ближе к истинным знаниям, чем нынешние цивилизации.

– Странно слышать это от представителя СС. Насколько я понимаю, вы бьётесь за чистоту арийской расы и считаете всех, кроме немцев, людьми неполноценными.

– Видите ли, Мария, – он доверительно понизил голос, – наши руководители сильно запутались. Они смешали всё в одну кучу. Я вынужден пользоваться термином «арийцы», хотя не считаю его верным. Никаких арийцев нет и в помине. Но есть другое… Человечество стоит перед серьёзной проблемой. Оно деградирует на глазах. Пришло время перетрясти планету и очистить её от мусора. И в этом я согласен с политикой партии. Многое следует разрушить до основания. И прежде всего я говорю о людях. А вот знания мы будем хранить и оберегать. В этом я вижу мою главную задачу. Истинные знания придётся собирать по крупицам.

– Вы сказали «разрушить до основания». Так нынче выражаются в советской России. Там это делают с помощью расстрелов.

– Нам тоже придётся совершить много неблаговидных, с точки зрения большинства людей, поступков. Германия рискнула возложить на свои плечи огромную ответственность, хотя уже сейчас я вижу массу глубочайших ошибок, которые приведут к краху.

– Вы говорите о войне?

– Я говорю о создании нового человека. Гитлер и Геббельс сделали ставку на идеологию, как все политики. Но идеологическая муштра превращает людей в солдафонов. Строительство нового мира надо осуществлять не с помощью идеологической пропаганды, которую я, конечно, не отвергаю полностью, а лишь отодвигаю на второй план. Строить надо, опираясь на науку, на знания, на самые разнообразные знания. Науки должно быть много. И она обязана быть всеобъемлющей.

– Что вы хотите этим сказать?

– Лишь то, что нельзя опираться на одну-единственную школу. Пусть будет Дарвин, но пусть будут и Розенкрейцеры! Одно не исключает другое. Да, будет много нестыковок, начнётся противостояние. Но без этого не бывает движения вперёд. Сейчас мы получили некоторые возможности. Но я боюсь, что скоро мы лишимся того, что имеем. Поэтому я тороплюсь. Нашему Институту приходится немного форсировать события. И мы вынуждены слишком глубоко вгрызаться в природу человека и, как сказали бы моралисты, прибегать к жестоким методам.

– Вы проводите опыты над людьми? – Мария содрогнулась, и голос выдал её.

– По всему миру наука экспериментирует в лабораториях над подопытными животными, не считая это преступлением. Но себе подобных люди почему-то боятся убивать.

– Мы не вправе лишать жизни тех, кому её не давали. Мы не имеем права ставить себя на одну ступень с Богом. Только он решает…

– Но ведь и крысам жизнь дали не мы. И всяким кроликам, и собакам тоже. Однако учёные мужи кромсают их, пускают им кровь, разглядывают их мозги под микроскопом, извлекают из них клетки для своих научных работ, утыкивают электрическими датчиками. Разве люди вправе делать это? Бог не давал нам такого права… Или давал?

– Но всё-таки есть мораль.

– Мария, люди признают мораль лишь до тех пор, пока она не мешает им. Затем они перешагивают через неё, совершают преступления и объявляют во всеуслышание, что их поступки были продиктованы крайней необходимостью. Я же считаю, что лучше отправить человека в качестве подопытной крысы в лабораторию, чем уничтожить его ради собственного обогащения.

– Вы говорите страшные вещи!

– Не пугайтесь. – Он посмотрел на неё внимательно и взял за руку. – Не настолько я страшен, как вам сейчас показалось. Просто я несколько сгущаю краски, чтобы вы могли понять меня.

– Никогда не сталкивалась ни с чем подобным! – растерянно отозвалась она. – Сгущать краски, чтобы донести мысль?

Мария не понимала, говорил ли Рейтер правду или же жестоко шутил, преследуя какую-то свою неведомую цель.

– Вы хотите, чтобы я участвовала в опытах над людьми?

– Хочу привлечь вас к исследованиям. Надеюсь, что, приступив к работе в Институте, вы откроете в себе некоторые способности.

– Какие способности?

– Не знаю, там видно будет. Пойдёмте, я вам кое-что покажу. Это моя гордость.

Он подвёл Марию к дубовому шкафу и отворил дверцу. Внутри лежал полупрозрачный череп.

– Какое чудо! – выдохнула Мария, испытав прилив какого-то благоговейного восторга.

– Череп из хрусталя. До сих пор никто не знает, для какой цели создавались такие предметы. Я уверен, что они имели оккультное значение.

– Вы всё сводите к оккультизму, герр Рейтер.

– Потрогайте. – Он бережно взял предмет в руки. – Вы сразу поймёте, что эта вещь никогда не предназначалась просто для любования ею… От него исходит сила. Только вот что это за сила? – В глазах Рейтера вспыхнул незнакомый Марии огонёк. – Как определить её? Как зафиксировать?

– Этим вы и занимаетесь?

Он улыбнулся, и в его улыбке Мария прочла нескрываемую гордость.

– Да, мой отдел реконструирует древние ритуалы. Мы воссоздаём атмосферу, чтобы выявить присущую ей энергетику. Мне посчастливилось заниматься тем, о чём я мечтал с детства. Я бредил древностью, бредил магией. И вот в моём распоряжении есть все доступные на сегодняшний день технические средства, я задаю направление исследований, определяю задачи…

– Вы интригуете меня.

– Наконец-то вы проявили какой-то интерес, – искренне обрадовался Карл.

Он повёл её дальше.

– На днях это пришло из США.

Они остановились перед большим деревянным ящиком. Рейтер протянул руку и достал из соломы объёмистый свёрток из мягкой белой замши, украшенный длинной бахромой.

– Смотрите! Это священный колчан, сделанный из шкуры белой выдры. В нём никогда не хранились ни лук, ни стрелы, потому что он был священной связкой, а не частью военной или охотничьей амуниции. Видите, он завязан с обоих концов шнурами? Этому колчану индейцы дали имя.

– Какое?

– Белый Дух. Этот священный свёрток – хранитель силы. Им пользовались во время церемоний, обращались к нему за помощью. Внутри лежат всевозможные камешки, раковины, птичьи лапки.

– Священный свёрток? Можно потрогать его?

– Я хотел просить вас об этом, – ответил Рейтер очень серьёзно. – Возьмите его. Подержите. Почувствуйте.

Мария провела рукой по свёртку.

«Надо же! Этот странный колчан, не знавший лука и стрел, считался священным. Возможно, глядя на него, дикари испытывали такой же трепет и восторг, какой приходит ко мне, когда я стою перед иконой Богоматери. И если его почитали, значит, он и впрямь обладал какой-то силой. А что же я? Сумею ли я проникнуть в его тайну? Коснётся ли меня его таинственная сила?» – думала она, ведя ладонью по шершавой поверхности замши.

В некоторых местах колчан был испачкан жирными пятнами, кое-где виднелась въевшаяся в него сажа, на самом краешке, где свёрток был туго оплетён ремешком, темнело бурое пятно.

– Это кровь? – спросила Мария. – Вы думаете, это кровь?

– Похоже. За этот колчан многие отдали свою жизнь.

Мария взяла свёрток в обе руки, пальцы нащупали сквозь замшу какие-то небольшие предметы.

«Что за странное ощущение зреет во мне! Будто я вот-вот узнаю что-то важное. Будто откроется мне глубочайшая тайна. Господи, до чего же я наивна и легковерна! Вот уже я включилась в эту нелепую игру. И в каком обществе! Рядом со мной стоит штандартенфюрер СС, предлагает мне не думать о жестокостях национал-социалистов, убеждает в реальности туземной магии! Более того, я уже, кажется, поверила во всю эту чушь!»

Она ещё раз взвесила колчан в ладонях, с каким-то необъяснимым удовольствием наблюдая за колышущейся бахромой. От свёртка пахнуло костром и разнотравьем. Она протянула его Рейтеру.

– Ну что? – спросил он, пристально глядя на неё.

– Мне кажется, вы увлечены Америкой.

– Я возлагаю гораздо больше надежд на Тибет и Египет. Хотя в детстве я, как и все мои сверстники, обожал читать Карла Мая.[5] Вы не поверите, но Винниту был моим кумиром. Такого вождя Апачей никогда не существовало, он не имел ничего общего с настоящими краснокожими, но он был великолепен. Столь высокой идеи человеческого благородства и дружбы, как в книгах о Винниту, мне не встречалось больше нигде. Меня подкупила романтика Карла Мая. Вам доводилось читать его романы?

– Я не знакома с произведениями этого автора. Я воспитана на других книгах.

– Тогда вам не понять мои юношеские восторги. Ах, молодость!.. Впрочем, в настоящее время индейцы меня интересуют совсем по другой причине.

– По какой же, если не секрет?

– В связи с вашей личностью.

– Вы продолжаете интриговать меня. – На её губах заиграла скупая улыбка.

– Я уже сказал вам, что мой астролог высчитал нашу с вами кармическую связь.

– Ах, вы опять об этом…

– Мы с вами встречались в прошлых жизнях.

– Вы думаете? – Мария иронично усмехнулась.

– Разве ничто не шелохнулось у вас в душе, когда вы взяли этот свёрток? Совсем ничего? – Рейтер нахмурился. – Вы не помните ничего?

– Я не помню даже жизнь до прихода большевиков, хотя в 1917 году мне было уже семь лет. Всё стёрлось из моей головы. Я предпочитаю не думать о прошлом, герр Рейтер.

– Мне кажется, вы лукавите. Я видел выражение вашего лица. Вы были полны ожидания. Вы жаждали почувствовать что-то, пусть даже и не почувствовали ничего. Хочу надеяться, что кое-что всё-таки всплывёт в вашей памяти. Вы не откажетесь поучаствовать в сеансе гипноза?

– Я не поддаюсь гипнозу. – Она покачала головой и изобразила на лице нечто похожее на презрение.

– Всё же уступите мне, Мария. Если вы ничего не вспомните, я обещаю никогда больше не беспокоить вас просьбами.

– Что ж…

Она равнодушно пожала плечами.

– Спасибо. – Карл удовлетворённо улыбнулся. – Я убеждён в положительном результате…

Пять минут спустя они вошли в небольшой кабинет, где горел приглушённый свет. На тёмно-синих стенах не было ничего. В дальнем углу стояли небольшой холодильник и стеклянный шкаф с какими-то металлическими посудинами.

– Присаживайтесь, – Рейтер указал на высокое кожаное кресло, похожее на зубоврачебное, – вот этим рычагом выберите удобное положение.

В двери появился высокий мужчина в белом халате. На его длинном худом лице блестели толстые стёкла очков.

– Густав, фройляйн согласилась на сеанс гипноза, – сказал Рейтер.

Человек в халате молча кивнул и нажал на чёрную кнопку справа от входной двери. Секунд через десять откуда-то сверху послышались звонкие удары бубна. Мария от неожиданности вздрогнула.

– Это что? – спросила она напряжённо.

– Индейцы, магнитофонная запись, – ответил Рейтер. – Для усиления эффекта.

К звукам бубна присоединился хриплый старческий голос, напевавший на непонятном языке.

Человек в халате взял Марию за руку. Она увидела перед собой шприц.

– Зачем? Что это? – испугалась она.

– Не беспокойтесь, фройляйн, – проговорил он густым баритоном, совсем не соответствовавшим его невзрачной наружности. – Это нужно, чтобы ускорить ваше погружение в гипноз.

Она не успела ответить. Её парализовал страх. Игла воткнулась в руку. Рядом что-то громко щёлкнуло, и над головой вспыхнул узкий конус яркого света.

– Теперь начнём работать.

Мужчина в халате отступил на шаг. За его спиной Мария с трудом разглядела фигуру Карла Рейтера. Падавший сверху свет заливал только её саму – руки, ноги, а всё пространство кабинета утонуло теперь во тьме.

На кромке цивилизации

В последнее воскресенье мая 1813 года на кривенькой улочке Сен-Августина появились два всадника и три вьючные лошади. На всадниках были длиннополые замшевые куртки, сильно заношенные, засаленные и источавшие стойкий запах дыма, жира, пота; на потёртых штанах из оленьей кожи, потемневших от бессменной носки, виднелись бурые пятна впитавшейся крови: в этих штанах они разделывали дичь, в них же спали у костра. Оба держали тяжёлые длинноствольные ружья, уперев их прикладом в бедро.

Перед добротным двухэтажным бревенчатым зданием трактира, из распахнутой двери которого доносился ленивый звук скрипки и звяканье бутылки о стакан, стоял, попыхивая трубкой, коренастый человек в строгой чёрной одежде. На его голове была мягкая синяя фуражка, по которой можно было безошибочно определить клерка Северо-Западной Пушной Компании.

– Привет, Саймон, – сказал человек в фуражке, вытащив трубку изо рта и кивнув первому всаднику.

Саймон буркнул что-то себе под нос и посмотрел на клерка хитро и злобно. У него были длинные спутанные волосы и густая рыжая борода. Второй всадник, тоже бородатый и длинноволосый, никак не отреагировал на приветствие. Он молча осматривал улицу.

– Мы привезли товар. – Саймон спрыгнул с седла. – Кто-нибудь есть на складе?

– Вообще-то сегодня воскресенье, – сказал клерк и пыхнул трубкой. – Все отдыхают. Но ты же знаешь Дюпона: он всегда готов отпереть двери, чтобы принять пушнину.

– Надо сходить за ним. – Саймон положил ружьё себе на плечо. – Для начала не мешало бы смочить чем-нибудь горло, только у меня нет ни пенни. Может, ссудишь, Леонард? – спросил он клерка. – Я верну сразу, как только мы сдадим бобров.

В эту минуту из дверей вышел высокий мужчина в красной шерстяной шапочке, натянутой чуть ли не на самые глаза. Внешне он ничем не отличался от приехавших только что всадников – такая же прокопчённая и засаленная замшевая куртка, мятые штаны, мокасины, борода и ниспадавшие на плечи грязные волосы. Это был Жерар, один из самых известных трапперов в округе.

– Эй! – воскликнул он, глядя на вьючных лошадей. – Эй, Саймон! Откуда у тебя эта пегая кобыла?

– Выменял у дикарей.

Сказав это, Саймон нахмурился и отвернулся. Его молчаливый спутник бросил на Жерара угрюмый взгляд и отвёл глаза.

– Выменял? Когда ж ты успел? – Жерар мягко сошёл по скрипнувшим ступеням и остановился перед Саймоном. – Эта кобыла принадлежала Клетчатому Джейку! А когда мы нашли его нашпигованный свинцом труп возле Малого Изгиба, ни одной его лошади не было. И пушнина исчезла. – Жерар выразительно кивнул в сторону больших тюков, прикрученных к сёдлам вьючных лошадей.

– Ты хочешь сказать, что Клетчатого Джейка убил я? – глухо проговорил Саймон, не поворачивая к Жерару головы.

Клерк Леонард с интересом наблюдал за ними. Он незаметно сделал шаг к Саймону и расстегнул сюртук, открыв висевшие на поясе широкие ножны, из которых торчала огромная рукоять охотничьего тесака. В дверях трактира появились ещё трое мужчин.

– Разрази меня гром! – рявкнул один из них.

– Ты что? – не понял другой.

– Это кобыла Джейка! И его карабин! Эй, Мерль, тёмная душа, откуда у тебя ружьё Клетчатого Джейка?

Молчаливый спутник Саймона хищно оскалился и негромко засмеялся.

– Теперь у меня нет сомнений, куда подевалось всё добро Джейка, – сказал Жерар, нахмурившись.

– Не вздумайте приблизиться, – проурчал Мерль, и его ружьё быстро опустилось, едва не ткнувшись в грудь Жерара, – иначе я продырявлю его.

На несколько секунд наступила тишина.

– Вот дьявол, – выругался Саймон и повернулся, чтобы взобраться в седло.

В следующее мгновение клерк Леонард вцепился ему в плечи и попытался повалить. Жерар ловким движением отвёл направленный на него ствол карабина и прыгнул в сторону. Мерль нажал на спусковой крючок. Грянувший выстрел окутал всех едким белым дымом, пуля громко щёлкнула о придорожный камень.

– Вали его! – закричало одновременно несколько голосов.

Мерль ударил своего коня пятками и пустил его вскачь.

Леонарду удалось сбить с ног Саймона, вырвать у него тяжёлый карабин и перебросить Жерару. Траппер щёлкнул затвором, прижал приклад к плечу и, быстро прицелившись в удалявшегося Мерля, потянул спусковой крючок. Однако выстрела не последовало: оружие не было заряжено.

– Сукин сын! – зарычал Жерар. – Ушёл!

– Зато этот у нас, – засмеялся Леонард, придавливая коленом голову Саймона.

– Так это твоих рук дело?! – прокричали чуть ли не разом охотники, поспешно спускаясь с веранды и собираясь вокруг Саймона.

– Я не убивал Джейка, – прошипел он, пытаясь освободиться из-под сильной ноги клерка.

– Не убивал? – Жерар тут же наградил его коротким тычком приклада в спину. – Мне плевать, чья именно рука нажала на спуск! Вы с Мерлем давно спелись. Зимой в меня тоже стреляли двое. И эти двое были не индейцы! Вы решили пойти разбойничьим путём? Так получите же то, что заслуживают грабители!

Он спихнул ногу Леонарда с головы Саймона и нанёс ему могучий удар прикладом в затылок. Поверженный человек бессильно ткнулся лицом в землю и замер.

– Вздёрнуть его! – решительно произнёс Жерар.

– Если ты не прикончил его только что. В кровь рассадил…

– Нет, череп у него крепкий, – возразил траппер.

Как бы в подтверждение этих слов Саймон захрипел и шевельнул руками, пытаясь подняться.

– Надо бы Дюпона позвать, он тут главный, – предложил кто-то.

– За Дюпоном главное слово лишь в торговой конторе, – уточнил Леонард, засовывая в рот оброненную трубку. – А за Сен-Августин говорим мы все. Несите верёвку.

– Не убивал я Клетчатого, – подал голос Саймон. – Клянусь святой Анной Орейской!

Жерар рывком поднял его на ноги:

– А кто?

– Мерль…

– С ним мы разберёмся позже, – недобро ухмыльнулся Жерар. – Нельзя получить все удовольствия сразу.

И он яростно обрушил приклад на смотревшего мутным взором Саймона, прямо в лицо, в переносицу.

Из ближайших домов стали выглядывать любопытные.

– Что за пальба? Кому там руки выкручивают?

– Трёхпалый Саймон попался! Он застрелил Джейка. Он и его приятель Мерль!

– Повесить мерзавца!

Со всех сторон к месту избиения подтянулись люди. Сен-Августин был крохотным поселением, жителей здесь было мало, развлечений никаких, поэтому всякая свара воспринималась с энтузиазмом.

Саймон упирался обеими ногами, пытаясь вырваться из крепких рук, падал на землю, лягался, но ничего поделать не мог. Кто-то уже соорудил петлю и перебросил верёвку через толстый сук кряжистого дерева, росшего шагах в двадцати от трактира.

– Сюда его!

– Что происходит?

Перед Жераром выросла плотная фигура Люсьена Дюпона.

– Что тут? – снова спросил он, глядя в глаза трапперу.

– Будем вешать Трёхпалого, – объяснил кто-то торопливо и в двух словах растолковал, в чём была вина Саймона.

– Я не убивал Джейка! – хрипел Саймон; по его губам, расплывшимся от увесистого удара, текла красная слюна.

– Может, он на самом деле не виноват? – властно проговорил Дюпон. – Надо разобраться, чёрт возьми! В конце концов, я здесь главный!

– Люсьен, – хмуро проговорил Жерар, поправляя сползшую набок шерстяную шапку, – ты поставлен Компанией, чтобы заниматься торговым делом. В конторе и на складе тебе и впрямь принадлежит последнее слово. Но сейчас речь идёт не о цене на бобровые шкуры. Так что подвинься и не мешай нам делать то, что мы считаем нужным.

Охотники решительно оттолкнули Дюпона и поволокли Саймона к дереву, за которым тянулся бревенчатый частокол – жалкий остаток деревянного форта Сен-Августин.

Тесная деревянная крепостёнка была возведена в 1763 году вольными охотниками и торговцами, которые скупали у индейцев пушнину и отправляли её затем в Монреаль, но через десять лет Пушная Компания Мак-Тэвиша[6] купила этот укреплённый пост и почти все немногочисленные обитатели форта поступили на службу в Компанию, подписав соответствующие контракты. Среди них оказался и двадцатилетний Люсьен Дюпон.

Он приехал в Сен-Августин десятилетним мальчишкой вместе со своим отцом, когда после войны между Францией и Англией в Канаде установилось английское господство и многие французы, опасаясь притеснений, двинулись на запад. Сен-Августин медленно разрастался, превращаясь из небольшого бревенчатого укрепления в некое подобие пограничного городка. Сперва дома ставились хаотично, но постепенно из разномастных строений вылепилась кривенькая улица, около крепостной стены появилась дощатая церквушка, похожая на амбар…

Люсьен Дюпон повзрослел, остепенился, женился на дочери бывшего французского офицера и превратился в образцового семьянина. Начав работу в Компании в качестве мелкого служащего, занимавшегося сортировкой пушнины, он постепенно поднимался всё выше и выше и в конце концов, благодаря своей хватке и завидной рассудительности, был назначен руководителем торгового поста.

– Что ж, – Дюпон махнул рукой, – вы не младенцы, чтобы с вами нянчиться. Но вздёргивать человека вот так, без суда – грех…

Он повернулся спиной к охотникам и побрёл к своему дому. Навстречу ему вышла жена, поправляя белый чепчик.

– Что они делают? – встревоженно спросила женщина.

– Вешают Трёхпалого, – буркнул он.

– Вешают? Пресвятая Дева! – Женщина испуганно прижала руки к груди и оглянулась на дом. – Совсем озверели. Прости их, Господи, не ведают, что творят!

По лестнице бегом спустилась девушка лет шестнадцати-семнадцати. Это была младшая дочь Люсьена. Её светлые, серебристо-пепельные волосы были сплетены в косы и аккуратно уложены на затылке. Выразительные зелёные глаза впились в разбушевавшуюся толпу.

– Мари! – Дюпон нахмурился и погрозил дочери пальцем. Его большое лицо покрылось тугими мясистыми складками. – Какого чёрта ты тут делаешь? Немедленно уйди! Не следует тебе пялиться на это!

– Люсьен, – жена дёрнула его за рукав, – следи за своим языком.

Девушка шмыгнула обратно в дом и торопливо поднялась в свою комнатку на втором этаже. Там она прильнула к окну и увидела, как тело Трёхпалого Саймона, дрыгаясь, взвилось в воздух. Кто-то выстрелил в серое осеннее небо из ружья, и над шумной толпой расплылся сизый пороховой дым.

– Ой, – прошептала Мари, испуганно приложив обе руки ко рту.

Она отшатнулась от окна, попятилась и почувствовала, как в голове у неё помутилось. Она хотела сесть на стул, но не успела. В глазах почернело, и в одно мгновение на Мари навалилась глухая ночь…

Через некоторое время она очнулась на полу. Вспомнив, что случилось, она медленно поднялась. Голова её была мокрой от выступившего обильного пота.

Мари огляделась. Комната была прежней, за окном постепенно темнело, с улицы доносились возбуждённые голоса людей, все бурно обсуждали смерть Саймона. Девушка осторожно, чуть ли не крадучись, вернулась к окну. Повешенный хорошо был виден отсюда.

– Мари! – крикнула снизу мать.

Девушка не отозвалась. Она пристально вглядывалась в неподвижное тело Саймона, обмякшее, похожее на тряпичное чучело, голову которого кто-то сильно вывернул набок. Люди продолжали стоять вокруг, словно ничто не было кончено. Мари напрягла зрение. Ей очень хотелось рассмотреть лицо покойника, но дуб с повешенным находился довольно далеко от дома.

– Как это ужасно, – проговорила она.

Попятившись, она наткнулась на стол и вздрогнула. Оглянувшись, она зацепилась взглядом за небольшое зеркальце, вставленное в резную деревянную оправу, и взяла его дрожащей рукой.

– Неужели всё так? – спросила она тихонько у своего отражения. – Неужели всё так бесчувственно?

У неё за спиной что-то колыхнулось. Мари увидела это слабое, тенистое движение воздуха в зеркале и тотчас испуганно обернулась.

Но в комнате никого не было. Мари быстро шагнула к стене и прижалась к ней спиной, чувствуя твёрдость и шершавость брёвен. Зеркальце по-прежнему находилось в её руке. Она заглянула в него краем глаза и увидела лишь своё растерянное лицо.

С точки зрения жителей хорошо освоенных районов Канады и Соединённых Штатов, миниатюрный Сен-Августин находился в дремучей глуши, но здешние люди ничуть не считали себя выброшенными за борт цивилизации. Люсьен Дюпон даже выписывал книги из Парижа и Лондона, пытаясь развить в детях хороший вкус, не очень, впрочем, точно представляя, каков собой этот хороший вкус. Люсьен вырос в окружении людей, подавляющее большинство которых не умело даже читать, и это легко объясняло своеобразие его взглядов на жизнь.

Раз в месяц жители Сен-Августина устраивали бал – единственное и самое желанное развлечение в этом глухом уголке. В этот вечер все наряжались в лучшие свои костюмы. Даже трапперы, всегда ходившие в засаленных замшевых рубахах, мылись и брились перед танцами, хотя и надевали после этого всё ту же пропотевшую насквозь одежду. Бал проходил в просторном зале питейного заведения, куда жители сходились не только для праздного времяпрепровождения, но и для обсуждения насущных вопросов на общих собраниях. Именно в такое воскресенье, за пару часов до начала танцев, и был повешен Трёхпалый Саймон…

Когда из Монреаля к Дюпону от случая к случаю наезжали «важные господа», Люсьен остро чувствовал разницу между ними и собой. От гостей исходила та уверенная властность, которой недоставало самому Люсьену и о которой он жадно мечтал. Он видел в них настоящих аристократов, хотя они и не являлись таковыми; себя же ощущал рядом с ними простолюдином. Он болезненно воспринимал всякое упоминание о том, что Сен-Августин не чета Монреалю.

– Да, – удручённо кивал он, – мы всегда были дикарями. Здесь глухой край, он накладывает соответствующий отпечаток. Тем не менее мы заметно улучшаем его облик, хотя здешняя земля яростно сопротивляется. Разумеется, мы влияем друг на друга: человек – на леса и горы, они – на человека. Но неужели вы, господа, хотите сказать, что мы совсем не похожи на цивилизованных людей? Не соглашусь. Взгляните на моих дочерей! Какая грация, какой ум! Единственное, чего им здесь не хватает, так это роскошных туалетов. Впрочем, в нашем городе слишком тесно для пышных платьев… Что ж, давайте теперь выпьем за развитие Компании, и пусть оно принесёт процветание в этот божественный край!

– Может, край и божественный, но слишком уж мрачный. Не знаю, как вы умудряетесь тут жить.

Одна мысль об индейцах, рыщущих поблизости, безмерно меня угнетает. Нет, я бы не смог привыкнуть к соседству с краснокожими…

– Краснокожие, краснокожие… – ворчал в ответ Дюпон. – Мы видимся с ними только на складе, куда они сдают пушнину. Они вполне покладистые и мирные… Кхм… Да, с ними можно иметь дело… Когда крепость только появилась, тут частенько случались перестрелки, да, всякое бывало, однако теперь столкновения ушли в прошлое…

– А как же все эти холодящие душу истории о скальпах? – обязательно пытался возражать кто-нибудь.

– Это всё там, – хозяин дома махал рукой куда-то, – далеко от нас, господа. Охотники, отправляясь в горы, конечно, рискуют. Случаются у них и стычки с индейцами, но очень редко. Поверьте, для меня это всё – чуть ли не сказка. Меня больше интересует моя семья, мои дети. Я хочу, чтобы они выросли достойными людьми. И уж поверьте мне, я сделаю так, чтобы им не пришлось краснеть, когда в ответ на вопрос, где они росли и воспитывались, дети назовут с гордостью наш город…

Жена Люсьена придерживалась строгих пуританских взглядов, учила детей любить добродетель и ненавидеть пороки, утверждая, что жить можно счастливо, лишь следуя христианской морали. Всё, что выступало за пределы установленных рамок, полагалось презирать.

– Порок навлекает на нас презрение, а презрение порождает стыд и угрызения совести! – не уставала она повторять заученную когда-то фразу.

Мари Дюпон, наделённая природным обаянием, уже в раннем детстве почувствовала в себе неодолимую тягу к противоположному полу. В Европе, где женская красота давно превратилась в надёжнейшего гаранта обеспеченной жизни, девушка с внешностью Мари без труда проложила бы себе дорогу к королевскому двору. Но здесь, в далёкой провинции, в крохотном городке, единственным ярким развлечением которого были танцы в последнее воскресенье месяца, путь к роскоши и изысканным наслаждениям был закрыт. Впрочем, Мари и не подозревала о существовании какой-то иной жизни. Королевские дворы находились настолько далеко, что рассказы об усыпанных бриллиантами императорских фаворитках не доходили до Сен-Августина. Здесь шла своя жизнь, напряжённая, трудная, радости были маленькие, незамысловатые.

– Чтобы получить хорошего мужа, нужно быть настоящей хозяйкой, – наставляла мать. – Когда-нибудь у тебя будет прислуга, но сейчас ты должна уметь делать всё собственными руками. Нечего проводить время за глупыми книжками.

– Но папа требует, чтобы я читала! – отвечала Мари.

– Лучше займись вышиванием. И не забывай молиться, дочка! Если человек не находит времени для молитвы, его душа гибнет.

Несмотря на всю строгость воспитания, Мари не могла заглушить в себе властный голос женской природы, призывавший её вовсе не к регулярным вечерним молитвам. Чувственное семнадцатилетнее тело требовало мужского вторжения, но девушка всё ещё не осознавала этого. Чувственность накапливалась в ней, томила, будила неясные мечтания, но пока ещё оставалась глубоко внутри, не подталкивая ни к каким шагам.

– Мне так мучительно на душе, – призналась она однажды старшей сестре.

– Что такое? Что тебя тревожит?

– Не знаю, милая. – Мари взяла обеими ладонями руку сестры и прижала её к своей щеке. – Я всем существом чувствую, что во мне просыпается что-то, но я не знаю этому названия. Только Бог ведает, что со мной творится…

– Может, ты влюблена? – предположила сестра.

– Влюблена? Как можно? Матушка не одобрила бы такого поведения.

– Тебе, должно быть, кто-то всё-таки понравился на танцах. Я же видела, как ты разрумянилась, отплясывая с Джорджем Торнтоном на прошлых танцах.

– Да, он пригласил меня, – согласилась Мари. – Но он ведь англичанин. – Девушка грустно вздохнула. – Я принадлежу к католической вере и не посмею полюбить протестанта.

Сестра пожала плечами.

– Как знать. – Она наклонилась к самому уху Мари и шепнула: – В природе есть вещи превыше веры. Поверь мне, влюблённость переступает через любые законы и через веру.

– Как так? – не поняла Мари и, резко повернувшись, посмотрела в глаза сестре. – Что может быть выше веры?

Сестра облизнула губы, подумала и ответила:

– Страсть, которой Господь щедро одарил нас, но за которую святые отцы почему-то обещают нам вечный адский огонь.

– Страсть?

– Именно, – кивнула старшая сестра и вскинула брови, глаза её многозначительно заиграли. – Мне кажется, я догадываюсь, что с тобой происходит.

– Что?

– Похоже, в тебе пробуждается страсть…

Мари испугалась, услышав слова сестры.

С некоторых пор она обнаружила, что её телу нравилось прикосновение намыленных рук и что отдельные его части, судя по их чувствительности, сотворены из какой-то особой материи. Выяснив это, девушка стала принимать ванну ежедневно и подолгу, чем вызывала сильное раздражение матери, но не могла преодолеть жажду ласки. После, вспоминая об этих минутах, Мари испытывала жуткий стыд и клялась никогда больше не позволять себе рукоблудия. Однако, как только она запиралась в ванной и опускалась в большое корыто, её руки сами бежали вниз по телу, чтобы снова и снова гладить мягкую плоть между ног.

– Неужели это она? – спрашивала себя Мари. – Неужели это и есть та самая сила, которая зовётся словом «страсть»?

Джордж Торнтон, о котором упомянула старшая сестра, был сыном бакалейщика и в действительности очень нравился Мари, несмотря на её категорическое нежелание признавать этот факт. Она до сих пор не увязала до конца мужскую природу с теми приятными ощущениями, которые научилась доставлять себе, но смутно, с неким ужасом понимала, что Джордж пробуждал в ней «то самое», от чего она могла избавиться, только скрывшись в ванной комнате и прибегнув к помощи своих рук. Размышляя о Джордже Торнтоне, Мари признавала, что если бы юноша застал её где-нибудь на заднем дворе, и если бы она была уверена, что никто никогда не узнает об этом, и если бы она в тот момент набралась храбрости, то она бы позволила ему поцеловать себя.

В то воскресенье, когда в Сен-Августине повесили Саймона, в трактире состоялись очередные танцы. Саймона сняли с дерева незадолго до начала праздника и скоренько закопали на огороженном кладбище, располагавшемся неподалёку от церкви.

– Ты видел, что сегодня произошло? – спросила Мари, едва появился Джордж Торнтон.

– Ты про Трёхпалого Саймона? Да, видел.

– Как люди могут убивать друг друга вот так… запросто?

Джордж пожал плечами. Он не знал, что ответить. Ему недавно исполнилось семнадцать лет, но он не имел увесистых кулаков, не принимал участия в драках, не ходил на охоту. Его отец выпекал хлеб и сладкие булочки, доставлявшие всем огромную радость, и сам Джордж видел себя продолжателем семейного дела. Он был робок, улыбался всегда как-то стыдливо, не позволял себе грубостей. И он слышал, как сверстники посмеивались над ним.

– Так устроен мир, – тихо ответил юноша.

– Ужасно устроен!

– Мы ничего не можем поделать. Только смириться.

– Мне было так плохо, когда его… повесили… Он выглядел так ужасно, этот охотник! Я потеряла сознание… А потом со мной что-то случилось, внутри, в душе, в сердце, в уме… Я больше не та девочка, которой была вчера… Давай выйдем из зала. Здесь слишком шумно и стоят те, которые убили Саймона…

– Но танцы только начались, – возразил было Джордж.

– Не хочу!

Они бродили по темневшей с каждой минутой улице, но всё время возвращались к залитому светом множества масляных ламп трактиру. Вскоре небо окончательно почернело. Они долго стояли на веранде, вслушиваясь в звеневшую ночными насекомыми темноту и в доносившийся из зала топот каблуков…

– Джордж, ты не откажешься прокатить меня завтра на своей повозке? – спросила вдруг Мари, и в голосе её прозвучал вызов. – Если ты считаешь такую просьбу неприличной, то забудь…

– Нет, нет, я с удовольствием! – выпалил он.

Джордж правил умело. Он любил свою крутобокую серую кобылку, и она беспрекословно подчинялась ему, хотя её послушание и не делало езду на старой двуколке менее тряской. Это была единственная коляска в Сен-Августине, и юноша очень гордился своим экипажем, несмотря на его расхлябанность. Двуколка громыхала на ухабах, дребезжала, жалобно стонала. Временами, когда она подпрыгивала и кренилась, казалось, что колёса готовы отвалиться, однако повозка продолжала со скрипом катиться вперёд, доставляя молодым людям огромное удовольствие.

Джордж уже не стеснялся Мари и весьма непринуждённо болтал о всяких пустяках. Но иногда он перехватывал зелёный взгляд девушки и умолкал, смущённый горевшим в её глазах огнём.

– Мы слишком далеко уехали, – вдруг сказала она испуганно.

Накатанная дорога давно кончилась. Под колесами поднималась высокая зелёная трава.

– Ничего страшного, – ответил юноша, но всё же натянул вожжи.

Коляска замерла. Лошадь фыркнула, тряхнула головой и задела ушами ветви орешника. Сочные листья мягко дрогнули. С обеих сторон на склонах холмов густо рос кустарник, тянулись к небу толстые стволы кедров и тополей, над головой раскинулись ветвистые кроны, в которых шумно и многоголосо щебетали птицы. Лето едва успело вступить в свои права, и воздух был свеж, даже прохладен.

– Надо вернуться, – забеспокоилась девушка.

– Побудем немного, – неуверенно предложил Джордж. – Тут никто не потревожит нас. В городе мы не можем даже спокойно поговорить на улице.

– Воспитанной девушке неприлично разговаривать на улице.

– Чепуха! – с вызовом воскликнул молодой человек. – Это всё глупые выдумки чванливых мамаш!

– И всё-таки есть правила, – угасшим голосом отозвалась Мари.

Он взял её руки в свои, и она сразу задрожала всем телом.

– Тебе холодно? – спросил он.

– Мне страшно. – Её голос сделался почти неслышным. Она сказала правду. Ей было страшно, но причины страха она не понимала. То ли её пугала близость Джорджа, то ли враждебность окружавшего их леса.

Справа зашелестела листва. Они вздрогнули и разом повернулись на звук. В нескольких шагах от них из зарослей дикой вишни появился бородатый человек в тёмно-красной рубахе навыпуск, поверх которой была надета длинная куртка из грубой кожи. В правой руке он держал длинноствольное ружьё. Это был Мерль Падальщик, приятель Трёхпалого Саймона.

– Ой! – воскликнула Мари.

– Эй, откуда вы взялись? Не приближайтесь к нам, пожалуйста! – неуверенно выкрикнул Торнтон.

Бородач медленно подошёл к оторопевшим влюблённым, почти равнодушно скользнул прозрачными глазами по коляске, окинул взглядом кобылу и посмотрел на девушку. Только теперь Мари поняла, что такое настоящий, нестерпимый ужас. Под твёрдым взглядом Мерля она сжалась: такого хищного и тупого лица ей ещё не доводилось видеть.

Мужчина протянул руку к девушке и вцепился в её локоть. Она отшатнулась, издав чуть ли не звериное завывание, и сжалась от звука собственного голоса, настолько он был страшен.

– Сэр, оставьте нас, – промямлил Джордж, он тоже был перепуган не на шутку.

В тех краях мальчики рано начинали пробивать себе дорогу в жизни, многие, едва достигнув тринадцати лет, уходили в леса с бывалыми охотниками и быстро приобретали умение постоять за себя. Условия почти первобытного существования на охотничьих тропах прививали подросткам суровость и беспощадность. Джордж принадлежал к другой категории. Он вырос в пекарне и, хотя и не был белоручкой, всё же толком не умел ни драться на кулаках, ни стрелять из ружья.

– Уйдите, в конце концов! Что вам надо от нас?

Мужчина грубо рванул Мари на себя и стащил её с коляски. Торнтон прыгнул за девушкой.

– Пустите её! Немедленно!

Молодой человек побледнел, на его лице выступили крупные капли пота. Пересиливая страх, Джордж схватил бородача за руку и повис на ней. Мари упала на землю, подол длинного шерстяного платья вздёрнулся, показав белую нижнюю юбку и праздничные туфли с квадратными медными застёжками.

– Оставьте же её! – закричал Торнтон и со всей силы толкнул бородатого человека в грудь.

Тот отшатнулся. В глазах вспыхнуло бешенство. Он замахнулся ружьём и нанёс юноше сокрушительный удар прикладом в лицо. Джордж упал. Из его свёрнутого носа хлынула кровь, нежные розовые щёки затряслись. Бородач дважды ударил Торнтона ногой в живот, и Мари услышала, как юноша крякнул, захлебнувшись воздухом. Третий удар пришёлся по голове. Джордж издал слабый стон и замолчал, перестав двигаться.

– Что вам угодно? – пролепетала Мари. – Оставьте меня, не трогайте!

Она упиралась руками в землю и пыталась отползти от ужасного человека. Он нагнулся и оторвал её от земли без видимого усилия. Она почувствовала себя пушинкой, подхваченной ураганом.

– Пустите!

Она успела разглядеть, что у Джорджа из ушей потекла кровь.

– Вы убили его! Убили!

Мари обмякла.

«Я умру от страха», – мелькнуло у неё в голове.

Бородач сгрёб её в охапку и забросил на плечо.

«Теперь мне ничто не поможет. Теперь уж наверняка всё кончено».

В зелёных глазах Мари потемнело.

Она несколько раз приходила в себя, видела перед собой лошадиную шею, густую листву, слышала гулкий отзвук копыт у себя в голове, ощущала взбалтывающуюся в груди муть тошноты и снова теряла сознание.

Когда она в очередной раз пришла в чувство, то обнаружила себя на грубо сколоченной кровати, среди множества мягких пахучих шкур. Помещение было тёмным, и только в двух шагах от неё плохонькая масляная лампа освещала стол, за которым сидел бородатый человек. Он ковырял деревянной ложкой в стоявшем перед ним котелке и громко чавкал.

Увидев, что Мари очнулась, он задул фитиль, и комната провалилась в полную тьму.

«Сейчас он будет убивать меня», – решила девушка.

По звуку тяжёлых шагов она поняла, что мужчина направился к ней. Не проронив ни слова, он стал грубо стаскивать с неё платье.

– Что вам? Чего вы хотите? – прошептала она, пытаясь сопротивляться. – Оставьте меня…

Он сильно ударил её кулаком в рот. Разбитые губы налились горячей кровью и мгновенно распухли. Удар в лицо был для Мари откровением. Она затихла и сразу же сдалась.

Бородач, не справившись с застёжками платья, просто порвал его.

– Так-то лучше, – были первые его слова, когда он прикоснулся широкой сальной ладонью к животу Мари.

Она почувствовала, как он приподнял её, властно раздвинул ей ноги и, грубо поелозив рукой там, где она любила ласкать себя, вдруг мощным толчком ворвался в её тело, причиняя острую боль и вызывая волну бурного отвращения ко всему миру. Мари забилась под насильником, охваченная паникой, и негромко завыла. Но он лишь тяжелее задышал, придавил обеими руками её плечи, вжимая в кровать, и принялся ритмично двигать бёдрами. Когда Мари закричала громче, он заткнул ей ладонью рот и едва не свернул при этом голову девушке. Чтобы не задохнуться, Мари вцепилась в громадную ладонь насильника зубами. Он отвалился от неё, зарычав, и наградил сильным ударом в ухо.

Девушка затихла, и могучее тело снова навалилось на неё.

Мари показалось, что и без того непроглядная тьма в комнате сделалась ещё гуще. Воздух стал вязким и тошнотворным. Из всех звуков остался только один – жадное похрипывание в самое ухо.

Вскоре мужчина удовлетворённо промычал что-то, сполз с неё и вытянулся рядом.

«Я жива, он не убил меня», – пронеслось в голове у Мари.

Она неосознанно провела рукой по телу и почувствовала на ногах и бёдрах тёплую слизь…

«Какая мерзость, – почти равнодушно подумала девушка. – Неужели отныне так будет всегда?»

Перед глазами плавали яркие бесформенные пятна. В висках шумно пульсировало. Между ног жгло и ныло.

Несмотря на болезненную взбудораженность, Мари быстро провалилась в глубокий и беспокойный сон. Ни оглушительный храп мужчины, ни запах его гнилых зубов, ни жар его жилистого тела не мешали девушке. Во сне ей привиделись какие-то пещеры – узкие, извилистые, с коричневыми мокрыми стенами; она затравленно металась в тесном пространстве, задыхалась в сырой мгле, ощупывала скользкие стены, из которых сочилась густая слизь, падала лицом в грязь и ползла, ползла куда-то в мрачную неизвестность.

Она спала долго, а когда пробудилась, то не сразу сообразила, где она. Когда же события прошедшего дня восстановились в памяти, Мари охватила оглушающая тоска. С чувством такой силы ей никогда не приходилось сталкиваться – столь всеобъемлющей и острой была тоска. Сердце защемило. Окружающая действительность в одно мгновение отодвинулась на задний план. Перед глазами возникло жуткое лицо бородача, в памяти всколыхнулось пережитое унижение, стремительной волной пронёсся ужас, накатила безысходность.

Осторожно, чтобы не издать ни единого звука, девушка повернула голову. За столом сидел вчерашний насильник.

Мари долго лежала без движения, боясь обратить на себя внимание мужчины, и разглядывала его волосатые шею, плечи и спину. Он что-то чинил в замке своего ружья, иногда покашливал, при этом мышцы на спине, исполосованной глубокими шрамами, выразительно напрягались.

«Куда я попала? Что мне делать? Как быть?»

Мари всхлипнула, и бородач круто обернулся. Его колючие глаза надолго задержались на её лице. Затем он встал и подошёл к постели.

– Меня зовут Мерль, – сказал бородач, проглатывая почти все звуки, будто ему с трудом удавалось ворочать языком.

«Какая отвратительная рожа! Такие только в сказках про злых волшебников встречаются. А глаза! Ничего в них нет, кроме тупости. Только холодная непрошибаемая тупость. Ни проблеска разума. Я несколько раз видела его в городе, но издали он не казался таким ужасным».

– А ты хороша! – Мерль потрепал Мари по голове и пощупал её пепельные кудри, словно гадая, из какого материала они сотворены. Вчера он целиком был охвачен неудержимым животным желанием и толком не рассмотрел пленницу. – Я ещё не видал таких хорошеньких.

Он распустил ремень и сбросил вонючие штаны. Мари увидела то, чего не видела никогда прежде. Утопая основанием в тёмных зарослях курчавых волос, ей в лицо смотрел массивный длинный предмет с круглым блестящим концом.

«Чудовищно! – поразилась девушка. – Неужели вот этой штуковиной он вчера истязал меня? И он намерен повторить всё это?!»

В лицо Мари ударил знакомый запах его грязного рта. Она невольно отпрянула от прикосновения, но не запротестовала, прекрасно помня тяжёлый и злой кулак дикого мужчины. Мерль отшвырнул покрывало, под которым пряталась девушка, и его могучий член, явно не знакомый с правилами гигиены, ещё больше налился нетерпением.

– Давай, давай, – рыкнул Мерль.

Мари стиснула кулаки и сглотнула слюну. У неё перехватило дух от ожидания вчерашнего кошмара…

Через некоторое время мужчина выбрался из кровати и почесал своё заросшее лицо. Девушка покорно продолжала лежать на спине.

– Всё, дура, – Мерль поглядел на неё через плечо, – ноги сдвинь, не то опять захочу, а мне уходить надо. Дома жрать нечего. Пойду, может, подстрелю чего-нибудь. – Он удовлетворённо оскалился, протянул руку и больно стиснул одну из грудей Мари. – Славно, что ты мне подвернулась.

Он натянул на себя кожаные штаны и заштопанную во многих местах красную рубаху, нацепил сумку, перебросил через плечо рог с порохом, подхватил ружьё и без слов покинул дом. Дверь надсадно скрипнула.

Наступила тишина.

Мари потрогала своё лицо. Губы после вчерашнего удара сильно раздулись, казалось, что рот вывернулся наизнанку.

– Мерль, – повторила она имя бородача, – Мерль Падальщик. В чём я провинилась перед Господом, что попала к этому ужасному человеку? За что мне послано такое испытание?

Оглядев себя, она вздохнула и с удивлением отметила, что сегодняшний опыт вовсе не породил в ней прежнего отвращения.

Снаружи послышался конский топот. Бородач уехал.

Мари приоткрыла дверь и опасливо выглянула наружу. Метрах в двадцати от хижины мирно журчал прозрачный ручей. У каменистого дна лениво плавали серебристые рыбёшки. На другой стороне берег, заваленный мшистыми глыбами, круто взбирался вверх.

«Что это за место? Далеко ли до Сен-Августина? Почему он уверен, что я не сбегу? – раздумывала девушка, осматриваясь. – Видно, Мерль знает, что самостоятельно мне не выбраться из этого медвежьего угла.»

Она добрела до ручья. Холодная вода окатила голые ноги.

«Надо вымыться. Я вся пропахла… Провоняла… Как мне тошно…»

В примыкавшем к дому небольшом загоне стояло три лошади. Одна из них принадлежала Джорджу Торнтону.

«Боже! Джордж, мой милый Джордж! Где ты сейчас? Жив ли ты? Что с тобой сделал этот страшный человек?»

Джордж добрёл до Сен-Августина только к утру и рухнул без сил посреди улицы. Голова раскалывалась от полученного удара. Сломанный нос не дышал. Лицо распухло, под глазами расплылись лиловые синяки. Кровь уже запеклась, волосы слиплись чёрными комьями, спутались с приставшими к голове стеблями травы.

Как только Джорджа увидели, поднялась страшная суета.

– Скорее! Торнтон вернулся!

– Он один! Коляски нет! Лошади нет!

– Парень весь в крови!

– А где Мари? Она с ним?

Очень быстро на улице собралась толпа. Расталкивая друг друга, все норовили пробраться к обессилевшему юноше и лично выяснить, где он пропадал всю ночь и не с ним ли была Мари Дюпон. Наконец кто-то сообразил перенести его в ближайший дом. Прибежал Эндрю Торнтон, отец Джорджа, весь всклокоченный и ощетинившийся густыми серыми усами; он на ходу надевал замшевый сюртук и не успел даже полностью заправить за пояс серую холщовую рубаху.

– Мальчик мой, что стряслось? Ты цел? Почему ты в крови?

Джордж собрался с силами и попросил воды. Напившись, он долго смотрел куда-то вдаль сквозь людей, затем начал говорить, с трудом шевеля пересохшими губами. Голос срывался, но юноша всё же сумел поведать о прогулке на двуколке и о встрече с Мерлем.

Старший Торнтон задумчиво смотрел на сына.

– Вот так история! – крякнул кто-то.

В следующую минуту в комнату влетел Люсьен Дюпон.

– Где этот мальчишка?! – закричал отец девушки. Он раскраснелся, пыхтел, с губ срывалась слюна. В руке он держал ружьё и, казалось, намеревался выстрелить в любого, кто встанет у него на пути. – Дайте мне взгреть этого сосунка! И как только ему в голову взбрело такое?!

– Успокойтесь, сэр, хватит! – Эндрю Торнтон шагнул вперёд. Одна его рука лежала в кармане сюртука, другой он разглаживал усы, точно успокаивая себя. – Не время сейчас метать молнии.

Дюпон выпучил глаза.

– Что? – прокричал он по-французски. – Какого дьявола! Ты вздумал заступаться за этого слизняка? Твой сын погубил мою дочь! Опозорил! Уничтожил!

Собравшиеся в комнате отшатнулись от обоих отцов.

– Возьмите себя в руки, сэр, – строго произнёс старший Торнтон по-английски, – ведёте себя, как плаксивый мальчишка… – И добавил по-французски: – Мы с вами никогда не были близки, так что обращайтесь ко мне на «вы».

– Что?! – взревел Люсьен. На мгновение всем показалось, что он вскинет ружьё. – Что?

– Не хватало нашей семье такого позора! – послышалось шипение его жены. – И как только Мари могла сделать такое! Встречаться с каким-то бакалейщиком, да к тому же англичанином! Будто нет в Сен-Августине фамилии поприличнее, чем Торнтоны!

– Да замолчи ты! – вдруг рявкнул Дюпон на жену.

– Этот ничтожный тип… – Она почти завизжала, но Люсьен свободной рукой схватил её за плечо и сильно встряхнул.

– Не хватает сейчас только бабских соплей! – Он грозно сверкнул глазами. Ему лучше других было известно, что ни при каких обстоятельствах нельзя было допускать подобных оскорблений в тесной общине.

– Угомонитесь же! – теперь не выдержал Торнтон и неожиданно для всех вырвал ружьё из рук Дюпона.

– Сударь, – угрюмо, но без злости проговорил Люсьен, – вы правы, нам всем надо собраться с мыслями. И не обращайте внимания на мою жену.

– Не обращаю. – Отец Джорджа с подчёркнутым равнодушием отвернулся от мадам Дюпон и возвратил ружьё Люсьену. – Вот ваш карабин. Давайте же найдём лучшее применение нашей энергии. Нечего сотрясать воздух словами. Вы всегда славились рассудительностью, сэр. Возьмите же дело в свои руки.

– Надо немедленно собрать отряд. – Дюпон обвёл взглядом собравшихся. – Кто отправится со мной на поиски моей девочки?

– Едем! Едем! – дружно рявкнул в ответ десяток голосов.

– Я тоже поеду, отец, – проговорил с трудом Джордж, пытаясь разлепить заплывшие глаза.

– Куда тебе! – сурово отозвался Эндрю Торнтон.

– Это моя вина… Я должен… Я люблю Мари…

– Помогите мне перенести его домой. – Отец демонстративно не обратил внимания на слова сына. – Надо дать ему отдохнуть… Джентльмены, я прошу прийти в мою лавку тех, кто войдёт в отряд. Как только мой сын будет в состоянии подробно объяснить, где на них напал тот человек, можно будет отправляться в путь.

– Бедная девочка, – всхлипнула мадам Дюпон.

– Значит, опять Мерль?! – крякнул стоявший за спиной Люсьена Жерар и почесал голову сквозь свою красную шерстяную шапочку. – Жаль, что не удалось вздёрнуть его вместе с Саймоном…

Через пару часов на улице перед танцевальным залом собрался почти весь городок. Лошади возбуждённо всхрапывали, били копытами. Люди взбудораженно обсуждали случившееся, высказывали догадки, предлагали свои маршруты, обещали нашпиговать Мерля Падальщика свинцом и разорвать его лошадьми. В руках у всех были длинные кремнёвые ружья, на поясах – сумки с пулями, рога с порохом, ножи. Значительная часть пришедших людей была похожа на Жерара – они почти всю свою жизнь отдали лесу и горам, часто соприкасались с индейцами, привыкли ходить в такие края и попадать в такие переплёты, о которых и рассказывать страшно. Эти мужчины сразу выделялись своим обликом: суровые лица, прокопчённая замшевая одежда, никаких ненужных украшений. Пришли и такие, кто в молодости промышлял охотой или зарабатывал на пропитание наёмным солдатом, но с годами сменил бурную жизнь на ровное существование за конторкой в торговой лавке и успел позабыть, что такое ночёвка на сырой земле под открытым небом. Были и такие, которым никогда не приходилось не только спать у костра, но и пользоваться оружием; впрочем, этих последних насчитывались единицы, и они вовсе не думали заниматься поимкой Падальщика, а вышли на улицу из любопытства.

Люсьен Дюпон пришёл первым и ждал в седле, когда соберутся добровольцы.

– Едем же! – воскликнул наконец он, и конный отряд человек в десять помчался по улочке, устрашающе крича и поднимая клубы пыли.

Эндрю Торнтон устало махнул рукой вслед умчавшимся всадникам.

– Как думаешь, найдут? – спросил пробитый кашлем голос в толпе, продолжавшей топтаться перед танцевальным залом.

– Чёрт его знает, – ответил другой.

Эндрю Торнтон погладил свои усы и повернулся, чтобы уйти. В этот момент он почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, он увидел мадам Дюпон. Она смотрела на него такими печальными глазами, что у него заныло сердце. Он вздохнул, одёрнул свой замшевый сюртук и неторопливым шагом побрёл домой, к лежавшему в горячке сыну…

Час спустя отряд обнаружил брошенную коляску и одну из туфелек Мари.

– Вот следы, – сказал Жерар, указывая рукой на сорванные с кустарника листья.

– На оленью тропку двинул, – добавил другой, не меняя бесстрастного выражения лица.

– Что с Мари? – нетерпеливо спрыгнул с коня Дюпон. – Это её туфелька. Дайте мне взглянуть.

– Мерль был на лошади, прихватил и торнтоновскую кобылку, – продолжали разбираться следопыты, не обращая внимания на него. – Здесь он девчонку на кобылку усадил.

– Она жива?

– Зачем ему везти с собой мёртвое тело? – Жерар устремил на него вопросительный взгляд и перебросил ружьё в другую руку.

– Слава Богу!

– Рано славить Господа, – холодно прозвучал чей-то голос, и Люсьен Дюпон, почувствовавший было облегчение, сразу сник.

Весь день Мари провела на лежанке, свернувшись калачиком и укрывшись мягкими шкурами, источавшими сильный запах. Вечером бородач вернулся и долго возился снаружи. Войдя в дом, он вытер измазанные в крови руки о штаны. Он остановился перед кроватью и сдёрнул с девушки одеяло.

– Всё валяешься? Я антилопу приволок. Жрать-то хочешь, дура? – прогнусавил Мерль сквозь бороду, но не предложил ничего из еды, а привалился к Мари и властно раздвинул её ноги. Затолкнув два пальца в нежную мякоть, он уткнулся слюнявым ртом в ухо девушке. – Дура…

Нет, не о такой любви мечтала Мари, не о таких любовных утехах…

На рассвете что-то громыхнуло снаружи, и Мерль со звериным рыком вывалился из кровати, больно придавив девушке руку. Не одеваясь, он схватил лежавшее на столе ружьё, второе ружьё снял со стены и метнулся к двери, которую вечером забыл запереть на засов. Его голое волосатое тело прижалось к дверному косяку, и Мари увидела, как бородач весь напружинился. Всё в его позе говорило о присутствии угрозы.

«Вот что-то сейчас случится, что-нибудь очень скверное», – почти равнодушно подумала девушка.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился человек, прикрытый лишь длинной набедренной повязкой. Длинные косы и белое перо в волосах сказали Мари, что за дверью стояли индейцы. Дикарь не успел сделать ни шагу, как ружьё в руках Мерля громыхнуло и помещение наполнилось едким дымом. Человек в дверном проёме отпрянул и схватился за бок. Мерль отшвырнул разрядившееся ружьё и поднёс другое к плечу. Воспользовавшись замешательством индейцев, он направил ствол точно в лоб второму дикарю. Прогремел выстрел, пуля попала в цель и отшвырнула жертву на пару метров.

Мерль схватился за дверь, надеясь успеть запереть её, но тут появилась очередная намазанная жиром фигура и вцепилась в ружьё бородача. Мерль рванул оружие на себя, но дикарь не ослабил хватки и резким движением выволок бородача наружу. Что-то мелькнуло в руке нападавшего, и плечо Мерля окрасилось кровью.

Мари затаила дыхание и следила за дикой схваткой, боясь пропустить малейшее движение, словно от её внимания что-то зависело. Чуть поодаль Мари увидела ещё несколько индейцев. Они напряжённо наблюдали за сцепившимися, но не предпринимали попыток помочь соплеменнику. Один из них отошёл к застреленному товарищу и потрогал его развороченную свинцом голову. Другой дикарь склонился над человеком, которому Мерль Падальщик прострелил бок, и помог раненому подняться. Тот медленно встал на колени и удручённо покачал головой. Мари разглядела на его затылке чучело воронёнка, привязанное к волосам кожаным шнурком.

Дважды бородач бросался вперёд, но не сумел ухватиться за индейца. На третий раз Мерль потерял устойчивость и упал на бок. Из его стиснутых губ вырвалось невнятное ругательство. Туземцы шагнули вперёд и образовали полукруг. Упав, бородач выпустил ружьё, но индеец не кинулся за упавшим оружием. Рука с ножом сделала короткий выпад и ударила белого человека под рёбра. Мерль зарычал, но продолжал, несмотря на боль и уже очевидный исход схватки, бороться. Он видел перед собой горевшие глаза индейцев. Он слышал зловещий звук расползавшейся у себя на боку кожи, звук лившейся на землю крови. Надежды не оставалось. Он заставил себя сжаться в комок и бросился под ноги противнику, чтобы свалить его, подмять под себя и вцепиться зубами ему в горло. Но дикарь легко перепрыгнул через окровавленное тело, ловко вонзил лезвие под густую бороду Мерля и, коротким движением перерезав ему горло, отступил на шаг. Голова поверженного врага сильно завалилась назад, почти к спине.

Мари находилась в оцепенении, не в силах пошевелить даже пальцем.

«Что эти краснокожие сделают со мной? Теперь они и меня зарежут. Какие они жуткие, какие грязные», – пульсировали мысли в голове девушки.

Когда индейцы бесшумно шагнули в дверь, держа наготове дубинки, Мари осталась сидеть в той же позе, предоставив им возможность разглядывать её обнажённое тело. Дикари сбились перед ней в кучу и долго стояли, ничего не предпринимая и не говоря. Казалось, их охватили чувства не менее сильные и необъяснимые, чем белую девушку. Двое из них были вымазаны с головы до пояса чёрной краской.

«Они пришли за мной прямо из ада», – решила несчастная девушка.

Лицо индейца, убившего Мерля, было разрисовано неровными белыми полосками. Остальные четверо казались выкупанными в масле – так блестела их кожа. У всех были длинные волосы, заплетённые в косы у висков, у некоторых над лбом волосы торчали, как корявый пенёк, стянутые зачем-то в большой тугой узел.

После продолжительного молчания тот, что был ранен пулей, шагнул вперёд. По его животу и ногам текла кровь. Чучело птицы на его затылке выглядывало из-за смазанных жиром волос, совсем как живое существо. Дикарь протянул руку и поднял, словно зачерпнув ладонью воды, рассыпанные по плечам пепельные волосы Мари.

«И этот тоже изучает меня. Всем не даёт покоя цвет моих волос», – подумала она.

Запачканные пальцы дикаря ощупали тяжёлую прядь, и он что-то сказал. Остальные дружно согласились с ним. Мари громко сглотнула слюну. Осматривавший её краснокожий потрогал её груди и живот, затем помусолил двумя пальцами волосы между ног, словно ожидая чего-то особенного, после чего осторожно, почти суеверно, ощупал её влагалище и понюхал свои пальцы.

Мари зажмурилась, убеждённая в том, что индейцы тоже собирались насиловать её. Но они отступили и стали обсуждать что-то, изредка бросая на неё взгляды, полные любопытства. Лишь гораздо позже она узнала, что они впервые увидели белую женщину, что их поразил цвет её волос и глаз. Они даже подумали, что она могла быть не человеческим существом, а демоном. Убедившись, что перед ними обыкновенная женщина, они стали гадать, как с ней поступить.

– Это просто женщина, – сказал раненый индеец, обернувшись к соплеменникам, и снова понюхал свои пальцы. Его звали Крапчатый Ястреб, он был вожаком отряда.

Мари напряжённо вслушивалась в речь дикарей, пытаясь понять хоть что-нибудь. Но смысл их слов оставался скрыт от неё, а так как всякая неизвестность легко приводит человека в тревожное состояние, девушка, и без того напуганная сверх меры, чувствовала, что готова лишиться сил в любую минуту.

– Я тоже думаю, что она ничем не отличается от наших женщин и мы можем забрать её с собой, – высказался другой индеец. Волосы на его голове были туго стянуты в косы за ушами, а надо лбом стояли дыбом, густо смазанные салом. – Мы без колебаний увозим женщин Плоских Голов, женщин Вороньих Людей, женщин Полосатых Перьев. Это такая же женщина.

– Она отличается цветом волос, – возразил третий дикарь. – Мы не знаем, что означает такой цвет. Он может быть добрым знаком, но может предвещать беду. Кто знает, не таится ли в её теле страшный недуг, сделавший её волосы похожими на покрытую инеем траву?

– Волчья Рубаха, ты забываешь, что все белые люди отличаются от нас цветом волос.

– Все белые люди чем-то больны! – воскликнул с вызовом Волчья Рубаха. – Разве ты, Короткий Хвост, будешь спорить с этим?

– Белые люди кажутся мне очень странными, – согласился Короткий Хвост.

– Я потрогал её, – снова заговорил Крапчатый Ястреб, прижимая ладонь к окровавленному боку, – и я не боюсь её. Если она наш враг, то я уже покорил её, так как совершил подвиг, дотронувшись до неё. Но она не наш враг. Мы не знаем, кто она, но она не отвергла моей руки, когда я проверял у неё между ног. Вы все видели. Она согласилась с моим прикосновением. Мне понравилось, как она приняла мои пальцы. Я возьму её с собой и сделаю моей второй женой.

– Неужели тебя не пугают её волосы? Это волосы старого человека, они словно седые, хотя сама она молодая, – нахмурился Волчья Рубаха. – Среди нас нет таких. Я не спорю, она красива, но что, если она вдруг начнёт рожать детей с седыми косами, а не с чёрными, как это задумал Творец? На кого тогда станут похожи Черноногие?

– Нет, я не боюсь, – ответил Крапчатый Ястреб. – Я везу её с собой. Если я в дороге умру от полученной раны, то вы вольны поступить с ней по своему усмотрению. Но я не умру. Я чувствую, как я наполняюсь новой силой, глядя на эту молодую женщину…

– Брат мой, – Волчья Рубаха положил руку на плечо Крапчатого Ястреба, – мы отправились с тобой в поход не за белой женщиной. Ты видел во сне священный свёрток из шкуры белой выдры. Однако мы не нашли тот лагерь Вороньих Людей, где хранится свёрток. Мы заблудились. Погиб Бычья Голова, твой верный друг, и сам ты ранен. Мы убили волосатого человека, мы возьмём его лошадей, мы возьмём даже эту женщину со странными волосами. Но мы не сможем теперь продолжить наш поход, потому что ты тяжело ранен.

– Я знаю. – Крапчатый Ястреб по-прежнему держался за простреленный бок, лицо его перекосилось от боли. – Мы возвращаемся. Вам достанется всё, что вы найдёте в жилище белого человека. Я беру только женщину.

– Не помню, чтобы ты раньше когда-нибудь не прислушивался к голосу твоих сновидений, – недовольно сказал Волчья Рубаха.

– Да, такое со мной впервые, – устало согласился Крапчатый Ястреб. – Но каждый из нас когда-нибудь может сойти с выбранной тропы.

– Когда мы сходим со своей тропы, мы погибаем…

Индейцы разбрелись по хижине, копаясь в вещах Мерля. Крапчатый Ястреб накинул на Мари ярко-красное одеяло и вывел её за руку из дома. Зайдя в загон, он остановился перед крапчатой кобылкой Джорджа Торнтона и жестом приказал Мари сесть верхом.

– Мы уезжаем? – едва слышно спросила девушка.

Дикарь внимательно всмотрелся в неё, будто удивился, услышав её голос. Его испачканная кровью рука плавно поднялась, плавно махнула кистью и почти художественно скользнула по изгибам гор, указывая куда-то вдаль. Мари с тоской окинула взглядом горные склоны, поняв, что ехать придётся далеко.

«Прощайте, мои родные! Прощайте, отец и матушка! Похоже, мне уж не удастся свидеться с вами вновь! Теперь я стала рабой краснокожих варваров».

Когда дикари излазили вдоль и поперёк жилище и взяли всё, что могло заинтересовать их, они собрались перед телом своего застреленного соплеменника.

– Прощай, Бычья Голова. – Один из индейцев достал из висевшего на поясе мешочка щепотку табаку и бросил её на залитую кровью голову мертвеца.

– Нам придётся оставить его здесь, – сказал Волчья Рубаха.

Все закивали. Кто-то бросил на землю старое зелёное одеяло, взятое в доме Мерля, и два человека неторопливо завернули в него убитого индейца. Одного одеяла оказалось мало, пришлось достать второе. Затаив дыхание, Мари следила за тем, как плотно укутанного покойника перетянули сыромятными ремнями, чтобы одеяла не упали с него. После этого туземцы подтащили мертвеца к дереву и подняли его туда, где толстые ветви образовывали горизонтальную развилку. Привязав труп к ветвям, индейцы положили на тело лук и колчан со стрелами, принадлежавшие погибшему, и подвесили на ветках несколько крохотных замшевых мешочков, содержимое коих осталось для Мари неизвестным.

Когда церемония погребения завершилась, отряд молча сел на коней и отправился в путь.

Трясина

Первый же сеанс гипноза привёл Марию Константиновну Фюрстернберг в полное замешательство. Она никогда не была сторонницей мистических учений, не читала книг Гурджиева и Блаватской, не обращалась к гадалкам и предсказателям, не вызывала духов, хотя всё это было широко распространено и модно в её окружении. И вот теперь, поддавшись уговорам Карла Рейтера, она прослушала свою сбивчивую речь, записанную на магнитную ленту во время сеанса, и испытала смятение, с каким не сталкивалась никогда прежде. Если бы не её собственный голос, то Мария приняла бы всё случившееся за розыгрыш. Однако штандартенфюрер СС не имел целью пошутить над нею.

Собственно, рассказывала Мария не о себе, она говорила о ком-то другом, но почему-то говорила от первого лица. Не было сомнения, что она отождествляла себя с кем-то ещё.

– Для первого раза вполне достаточно. – Рейтер щёлкнул тугой клавишей магнитофона.

– Что это было? – спросила Мария почти испуганно, словно прикипев взглядом к катушке с магнитной лентой, на которой был записан её голос. – Откуда я могу знать эти истории? Ведь это не из книг, я ничего такого не читала!

– Это ваша память, – улыбнулся Карл.

– Но этого не может быть. Я не верю ни в какие прошлые жизни.

– От этого прошлые жизни никуда не деваются. Если вы согласитесь ещё на несколько сеансов, то увидите, насколько глубоко мы сможем проникнуть в ваши прошлые воплощения.

Она неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. Я устала. И вообще… Мне трудно осознать… признать сам факт…

– Не торопитесь. Подумайте хорошенько. И подумайте над моим предложением перейти работать в наш Институт. Не без гордости скажу, что в моём отделе вы столкнётесь с необычайнейшими явлениями. Для пытливого ума не может быть ничего заманчивее. Это интересно. И это хорошо оплачивается. Вы будете вспоминать о своей работе в Бюро радиовещания как о противном сне… Теперь пойдёмте в мой кабинет. Я распорядился, чтобы нам подали ужин. Убеждён, что хорошей едой вам удаётся угоститься только на приёмах в посольствах. Но ведь не каждый день вас приглашают на банкеты.

Мария тяжело вздохнула. Насчёт еды Рейтер был абсолютно прав: продовольствие доставалось трудно, разносолами простые граждане себя не баловали. Почти всё в Германии продавалось не на деньги, а на карточки. Нормы были весьма скудные, хотя устанавливались, как и всё в Рейхе, на основе каких-то «научных» расчётов. Талоны действовали повсеместно, некоторые были «многофункциональными», как выражалась Мария; например, карточка, позволявшая купить десять граммов мяса, принималась также при оплате обеда в заводской столовой, её же надо было в первую очередь предъявить в вечернем кафе, иначе заказ не приняли бы. Соответствующие купоны требовались повсюду, без них можно было приобрести только газету, карандаши, бритвенное лезвие, расчёску и две-три сигареты, продававшиеся в некоторых киосках поштучно.

О покупках Мария старалась не думать: на них всегда уходило много времени, так как в магазинах были большие очереди. Но сейчас, когда речь зашла о новом месте работы и об увеличении зарплаты, её мысли невольно скользнули именно в направлении покупок. Почему-то вспомнился знакомый дипломат, который жаловался, что не смог однажды прийти на приём в новом галстуке, потому что он решил купить его в обычном магазине, но у него не оказалось при себе купона, который полагался в дополнение к деньгам при покупке галстука. Продавщица не согласилась отдать галстук даже за двойную цену. Дипломатов не обеспечивали промтоварными купонами. Для сотрудников посольств был выделен единственный на весь Берлин универмаг «Вертхайм» на Потсдамерплац, где дипломаты совершали покупки. При этом товар не выдавался им в руки, а в опечатанном виде отправлялся в посольство, где покупатель платил деньги в бухгалтерии и тогда только получал покупку. Мария знала об этом, так как несколько раз друзья из посольств покупали ей кое-какие вещи в «Вертхайме»…

После сытного ужина, поразившего Марию обилием салатов и несколькими видами мясных блюд, Рейтер вызвал служебный автомобиль.

– Я провожу вас, – сказал он.

Мария безропотно согласилась. Ей нравилось ездить в автомобиле, но теперь такое случалось нечасто, так как с началом войны почти все частные автомобили были реквизированы для нужд Рейха.

Уже темнело. На главных улицах витрины магазинов, ресторанов, кинотеатров были наглухо зашторены, рекламные огни выключены. Мария уже привыкла к затемнению в Берлине. С первого дня своего пребывания в этом городе она была вынуждена сразу повесить плотные занавеси. Город выглядел мрачно. На стенах домов, на станциях метро, на вокзалах висели плакаты с изображением настороженного человека и грозной надписью: «Тихо! Враг подслушивает!»

…Прошла неделя, и Мария согласилась на новый сеанс гипноза. За ним последовало ещё два, повергавшие её во всё большее изумление. Марию подкупал неподдельный интерес Рейтера к ней и её невероятному «прошлому», в которое она сама по-прежнему отказывалась верить. Однако записанные на магнитофон рассказы, выросшие из гипнотических снов, приоткрывали какую-то завесу, позволяли уходить от мрачной действительности в такие фантастические дали, наслаждаться тайной вечности, пусть даже эта тайна была плодом игры каких-то неведомых психических явлений. С каждым разом Мария чувствовала, что она всё больше увлекалась. В конце концов дала согласие перейти работать в Институт древностей.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Карл.

Он так счастливо улыбался, почти по-детски радовался её решению, что Мария вдруг забыла о его чёрной эсэсовской форме, о жутком черепе с костями на фуражке, о свастике на красной нарукавной повязке.

– Предлагаю отметить это событие шампанским! – засмеялся он.

– Что вы за человек, герр Рейтер? – улыбнулась она в ответ. Ей вдруг стало легко и беззаботно. Под ногами почувствовалась твёрдая почва.

– Не понимаю вашего вопроса, Мария.

– Вы искренне увлечены своей работой. Но…

– Что вас смущает? Что удивляет?

– Всё… И больше всего – ваша уверенность, твёрдость ваших убеждений. Всё, что я слышу от вас, похоже на сказку. Однако наука не может заниматься сказками. И эта мысль меня выводит из душевного равновесия.

– Душевное равновесие! – Он засмеялся, незаметно нажимая кнопку на столе. – Вскоре вас охватит лихорадка познания, негасимый огонь жажды, свойственный только первооткрывателю. Вы будете вспоминать о недавно прожитых годах, как о самых скучных, самых вялых, самых бесцветных. Только теперь вам открывается возможность соприкоснуться с настоящей жизнью. Только рядом со мной.

Дверь мягко отворилась, на пороге появился адъютант с подносом, на котором стояло серебряное ведёрко с бутылкой шампанского, засыпанной мелким льдом.

Узнав о решении дочери перейти на новое место, Ирина Николаевна забеспокоилась.

– Не нравится мне этот господин Рейтер! Есть в нём что-то очень неправильное. – Её аристократическое лицо, с чуть сморщенной возле рта кожей, дрогнуло, открытый лоб покрылся складками. Она сидела в кресле, укрытая пледом, и беспокойно перелистывала томик Лермонтова, глядя куда-то в угол комнаты.

– Почему, мама? – спросила Мария. – Знаешь, я поначалу сама боялась его. Они все пугали меня, которые в форме СС.

– Тсс! – Ирина Николаевна приложила палец к губам, в глазах появился испуг. – Об этом не надо говорить громко.

– Ты уже заразилась здешней шпиономанией, мама. – Мария горько усмехнулась, но всё же заметно понизила голос. После революции 1917 года мать всегда чего-то опасалась. Только такой и знала её Мария. Может, Ирина Николаевна и была когда-то другой, но дочь не помнила этого. Большевистский переворот застал её маленькой девочкой, в памяти осталось лишь общее смятение, переполох, ожидание чего-то ужасного, а затем – дорога, вагон поезда…

– Здесь все друг за другом следят, дорогая, – прошептала Ирина Николаевна, глядя исподлобья. – Уж я это от надёжных людей узнала. Тут даже скандал был недавно из-за того, что Гиммлер прослушивал телефон самого Гесса. А Рудольф Гесс – второе лицо в Германии после Адольфа Гитлера… Кто бы мог подумать, что Германия превратится в такую страну! Здесь каждый находится под подозрением. А мы – тем более. Не забывай, что мы с тобой всё же из России, пусть из семьи фон Фюрстернбергов, но всё же русские. Сколько раз я замечала на себе косые взгляды. И всякие подозрительные личности ходят за мной регулярно – плащи, надвинутые на глаза шляпы. Наверняка из гестапо. Я слышала столько ужасных вещей об этом учреждении. Они ничуть не лучше большевистских чекистов. У них руки по локоть в крови.

– Мама, не сгущай краски! – строго сказала Мария, но произнесла эти слова скорее для себя, чем для матери, потому что сама испытывала порой беспокойство, высасывавшее из сердца силы, как вампир – кровь.

– Будь осторожна, дочка… Ах, зачем мы перебрались сюда! Тут всё источает страх.

– Мама, – Мария присела на корточки возле баронессы и взяла её руки в свои, – в Германии у нас всё-таки есть родственники и хорошие друзья. А теперь у меня есть хороший покровитель.

– Ты про господина Рейтера? Не верю я ему. Неспроста он тебя прибирает к рукам.

– Мама! Хватит, в конце концов! Никто меня не прибирает. Я буду работать! Нам нужны деньги!

– Я чувствую скорый конец, доченька, – сказала ни с того ни с сего Ирина Николаевна, выпрямившись и глянув на Марию сверху вниз.

– Не говори глупостей!

– Старые люди умеют чувствовать будущее.

– Старая?! – улыбнулась дочь. – Мама, о какой старости ты говоришь? Тебе всего пятьдесят три!

– Я чувствую себя древней развалиной. Мне неведомы радости жизни. Меня одолевают подозрения, недоверие, всё пугает, пробуждает во мне какой-то необъяснимый протест, даже агрессию. Вот и теперь твой господин Рейтер… Он вселяет в меня животный ужас. Ничего другого я не испытываю по отношению к нему.

– Он взял меня на службу. Теперь у нас будет больше денег, не надо будет всё время жить с оглядкой.

– Но ведь он из СС! Ты тоже будешь считаться членом СС? Какой кошмар!

– Нет, мама. Я не имею отношения к этой организации.

– Что ему надо от тебя? Почему он пригласил тебя? Почему подвозит на машине? Была бы ты немка, я бы поняла, но ведь ты русская. Ох, тут что-то не так.

– Успокойся, мама. – Мария раздражённо поднялась. – Нельзя же всё одно и то же… Возьми себя в руки.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

В понедельник, 13 марта, баронесса фон Фюрстернберг ездила в кино с итальянским военным атташе Марио Гаспери на его новой машине «фиат». После сеанса баронесса отправилась с Гаспери в ресторан «Рома». Агенту, осуществлявшему наблюдение, нигде не удалось перехватить ничего из их разговора.

Вернер – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

В среду, 15 марта, квартиру фон Фюрстернбергов посетил обер-ефрейтор Бёлль, попавший под наблюдение неделю назад, когда встречался в кафе «Централь» с находящимся в оперативной разработке писателем Георгом Зитером. Бёлль пробыл в квартире фон Фюрстернбергов около получаса, затем они отправились на прогулку. Баронесса очень громко жаловалась на тромбоз ноги.

К сожалению, мой агент, переходя улицу, попал под автомобиль и сильно повредил ногу, в связи с чем не смог продолжить наблюдения.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

28 апреля Ирина фон Фюрстернберг с дочерью отмечали русскую Пасху, ездили в Потсдам в компании русских. С ними была семья Васильчиковых. В Потсдаме они повстречались с князем Оскаром, одним из сыновей бывшего кайзера. Княжна Васильчикова много рассказывала о своей работе в министерстве.

Удалось записать на плёнку следующий разговор.

Васильчикова: Наше начальство уже некоторое время жалуется на необъяснимый гигантский расход туалетной бумаги. Никто не мог взять в толк, что происходит. Время военное, всякое может быть со здоровьем. Поначалу решили, что в министерстве что-то не в порядке с обедами и что сотрудники стали страдать какой-то новой формой массового поноса. Но шли недели, а туалетная бумага продолжала исчезать. Тогда руководство наконец сообразило, что бумагу берут вдесятеро больше, чем необходимо, то есть попросту воруют.

Ирина фон Фюрстернберг: Воруют! Всё-таки немцы тоже способны на воровство. И что же ваше начальство?

Васильчикова: Теперь издано распоряжение: все сотрудники обязаны являться в центральный раздаточный пункт, где им торжественно выдают ровно столько, сколько сочтено достаточным для их однодневных нужд.

Ирина фон Фюрстернберг: Какие всё-таки они мерзкие в своей расчётливости. Всё-то бы им взвесить и разложить по полочкам. Нет в них человечности. Скупые они душой.

Мария фон Фюрстернберг: Мама, прошу тебя, не нужно так…

Ирина фон Фюрстернберг: Да, да, конечно, нас обязательно кто-нибудь услышит. Но мы тут совсем одни, я впервые за долгое время почувствовала себя легко, ушёл куда-то страх перед всеслышащими ушами.

Васильчикова: Знаете, меня так радует, что простокваша продаётся без карточек. Когда мы питаемся дома, она составляет наше главное блюдо. Не знаю, как в вашем ведомстве, а нам позволена одна банка джема в месяц на человека. Когда мы получаем этот джем, мне сразу кажется, что наступили дни изобилия. К сожалению, джема, как и масла, хватает ненадолго. Ой, забыла похвастать: я подружилась с одним голландским молочником, который время от времени придерживает для меня бутылку молока, оставшуюся от запаса для «будущих матерей». К сожалению, ему скоро надо возвращаться в Голландию. Иногда я просто прихожу в отчаяние: каждый раз после работы приходится выстаивать очередь в продовольственном магазине, а получаешь какой-нибудь жалкий кусочек сыра толщиной в палец.

Больше ничего из разговоров не удалось записать.

Ульман – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

Касательно вашей просьбы сообщать любую информацию, касающуюся семьи фон Фюрстернбергов.

Согласно последней агентурной сводке, 22 мая новый итальянский посол Альфьери давал приём. Среди прочих гостей присутствовали Ирина и Мария фон Фюрстернберг. На приёме неожиданно появился Макс Шаумбург-Липпе. Он долго беседовал с Марией фон Фюрстернберг, сказал, что только что вернулся из Намюра, много рассказывал ей о положении дел на фронте. В числе прочего сказал, что привёз известие о гибели Фридриха фон Штумма. Мария фон Фюрстернберг уговорила его не портить никому настроение печальным сообщением и отложить разговор с госпожой фон Штумм.

23 мая Ирина Николаевна фон Фюрстернберг не вернулась с прогулки.

Мария ждала до глубокой ночи, пытаясь дозвониться до больницы и ближайшего полицейского участка. Рано утром она помчалась в Институт и пошла к Карлу Рейтеру.

– Что стряслось, Мария? – спросил он, поднимаясь ей навстречу. – У вас такой вид, будто на ваш дом свалилась английская бомба.

– Бомба не упала, герр Рейтер, но пропала моя мама. Вчера она вышла погулять.

– И не вернулась? – Карл озабоченно свёл брови. – И вам никто не звонил?

– Я сама всех обзвонила. Её нигде нет. Больше всего меня пугает, что я слышала вдалеке звуки торопливых шагов. Я подумала: не облава ли? Что, если мама попала в облаву?

– Документы у неё в полном порядке? – уточнил штандартенфюрер.

– Да, но ведь всякое бывает. Пожалуйста, помогите мне. У вас есть друзья в гестапо. Умоляю вас, выясните хоть что-нибудь.

Карл поднял трубку телефона.

– Алло, говорит Рейтер, соедините меня с штандартенфюрером Клейстом… Фридрих? Здравствуй. Давно не слышал твоего голоса. Надо бы нам встретиться, посидеть за бутылочкой хорошего вина, повспоминать старые времена. Да, да… У меня в данную минуту совсем мало времени, поэтому я без лишних слов. Окажи мне услугу. Вчера у моей сотрудницы пропала мать. Баронесса фон Фюрстернберг. Не было ли вчера облавы в районе Гейсбергерштрассе? Спасибо, старина. Мне когда перезвонить? Что? Ах вот как… Что ж… Ладно. И всё же ты имей в виду эту фамилию. Если что-то выяснится, сообщи мне. Спасибо ещё раз.

Он положил трубку и посмотрел на Марию тем взглядом, который она терпеть не могла – холодным, бесчувственным взглядом чиновника.

– Что? – выдавила из себя Мария.

– В гестапо её нет.

– Разве он мог сразу ответить?

– Перед ним лежат списки задержанных вчера лиц. Клейст как раз занимался этим вопросом.

– Кто такой Клейст?

– Заместитель начальника отдела, который занимается… Впрочем, вам этого не нужно знать. Фридрих Клейст обладает огромной властью и большими возможностями.

– Но ведь у них там, как я понимаю, не один отдел.

– Много. Но Клейст был бы в курсе. Мария, поверьте, я знаю, что говорю.

– Как же быть? Ведь кто-то должен знать?

– Наберитесь терпения. – Он подался вперёд, наклонившись над столом. – Мы живём в трудное время, Мария. Есть вещи, о которых говорить просто нельзя.

Она сжалась, услышав его голос.

– Даже вам нельзя? – Её глаза наполнились слезами. – Даже при вашем чине?

– Мы живём в трудное время. – Он увидел, что Мария хотела спросить что-то ещё, и выразительно покачал головой. – Не нужно задавать никаких вопросов. Если мне удастся что-либо выяснить о вашей родительнице, я обязательно дам вам знать.

– Спасибо, – упавшим голосом ответила она.

– А теперь я прошу вас заняться делами.

Он долго смотрел на закрывшуюся за Марией дверь.

Он не собирался ничего выяснять о баронессе, так как знал, что она была схвачена во время облавы, проводившейся на основании приказа «Тьма и туман», стало быть, пропала окончательно. Название «Тьма и туман» родилось в кабинете Гитлера и очень точно определяло суть приказа: посеять неискоренимый страх в душах всего населения. Исчезнувшие люди как бы исчезали в тумане, не оставляя никаких следов. Их местопребывание сохранялось в строжайшей тайне. Никто не мог выяснить, живы пропавшие родственники или погибли. Арестованным не предъявляли никаких обвинений, они понятия не имели, за что брошены в застенки гестапо, предстанут ли перед судом, будут ли казнены. Зачастую гестаповцы даже не интересовались личностями тех, кто попал к ним в казематы.[7]

Ирину фон Фюрстернберг задержали агенты Карла Рейтера, по его личному указанию, чтобы передать перепуганную баронессу в гестапо. Карл не имел отношения ни к политической, ни к уголовной полиции, но всюду у него работали товарищи по партии, всюду он имел своих информаторов, всюду он поддерживал нужные связи.

Мысль о том, что от баронессы следует избавиться, посетила его после первой же поступившей к нему информации о её враждебном отношении лично к нему. Мария горячо любила матушку и готова была отказаться от многого ради её спокойствия, и Карл опасался, что его усилия по привлечению её к работе в отделе исторических реконструкций могут пойти насмарку, по крайней мере одно из направлений, которому Рейтер придавал особое значение и в котором был лично заинтересован.

Каждую неделю его агенты, работавшие в гестапо, приносили ему копии сводок наружного наблюдения об интересовавших Рейтера лицах. И с каждым разом он всё укреплялся в своём решении разделаться с «проклятой крысой», как он окрестил баронессу.

И вот Ирина фон Фюрстернберг сгинула без следа.

Карл продолжал смотреть на дверь, за которой скрылась Мария.

«Теперь она почувствует себя совсем одинокой. Мне останется лишь подставить ей плечо, поддержать крепкой рукой, – размышлял Карл. – Мало-помалу она свыкнется с тем, что я – её единственная опора».

Он улыбнулся, довольный собой.

Нажав на кнопку, он вызвал адъютанта.

– Слушаю, штандартенфюрер. – В двери вытянулась чёрная фигура.

– Вызовите ко мне фройляйн Хольман.

Адъютант скрылся, а через десять минут в кабинет вошла Герда. Как всегда, её глаза излучали готовность выполнить любой приказ шефа.

– Герда, что там с Брегером? Вчера мне показалось, что он совсем подавлен.

– Похоже, что это так.

– Почему ты не докладываешь мне?

– Я думала, эта информация вам не интересна. – Она так и не решилась перейти на «ты», хотя и позволяла себе называть штандартенфюрера по имени, когда они оставались наедине.

– Мне интересно всё, что происходит в моём отделе и что происходит вокруг него! – отчеканил он. – Как твои отношения с Людвигом? Ты продолжаешь встречаться с ним?

– Нет.

– Почему?

– После того как я стала видеться с вами, Людвиг кажется мне малопривлекательным.

– При чём тут привлекательность! – Рейтер внезапно рассвирепел. – Он совершенно раскис. Мне нужно, чтобы руководитель лаборатории был подтянут и в бодром настроении. Возьми это на себя. Это приказ. Наполни его силой.

– Я должна вернуться к нему в постель? – Она криво усмехнулась.

– Когда вы были вместе, у Брегера не наблюдалось депрессии… Пожалуй, надо найти ему замену, он загубит работу. Но пока он возглавляет лабораторию, заставь его быть энергичным. Расшевели его своей задницей.

– Простите, штандартенфюрер, – Герда замялась, – означает ли это, что наши с вами отношения кончились?

Он долго смотрел на неё, затем медленно встал, неторопливо обошёл стол и приблизился к женщине. Погладив её тыльной стороной ладони по щеке, он сказал почти нежно:

– Наши отношения никогда не кончатся. Я не встречал женщины, которую хотел бы так сильно и постоянно. Ты – моя самая большая страсть. Это признание успокоит тебя?

Герда вытянулась, на её лице появилась победная улыбка.

– Вы всегда можете рассчитывать на меня, штандартенфюрер! – почти выкрикнула она.

– Вот и чудесно. Теперь займись моим поручением. Разрешаю вам с Брегером свернуть работу сразу после обеда.

Герда вздёрнула подбородок и выбросила правую руку вперёд. У неё очень красиво получалось нацистское приветствие.

– Если бы ты была мужчиной, я поставил бы тебя руководителем лаборатории… Всё, ступай. Попроси адъютанта сюда…

Она ещё раз щёлкнула каблуками и скрылась за дверью, окрылённая надеждой. Карл улыбнулся. «Надо поговорить с Эрнстом, – подумал он о своём астрологе. – Пусть займётся Гердой. Мне бы хотелось знать, что за связь существует между мной и этой женщиной. Здесь кроется что-то глубинное. Надо нащупать узелок, а затем подобраться к нему с помощью гипноза». Вошедший адъютант прервал его размышления.

– Штандартенфюрер, просмотровый зал готов.

– Как обстоят дела с мумиями? – спросил Рейтер.

– Образцы тканей отосланы на экспертизу три недели назад.

– Результаты есть?

– Пока нет.

Рейтер кивнул.

– Ладно, Юрген, идите. Пусть меня никто не беспокоит во время просмотра. Сколько там плёнки?

Адъютант заглянул в папку, зажатую в руке.

– Четыре коробки, то есть сорок минут, штандартенфюрер.

– Хорошо.

Адъютант ушёл.

Рейтер вернулся к своему столу, просмотрел какую-то бумагу, покачал головой, затем закрыл глаза и в течение нескольких минут стоял неподвижно, стараясь сосредоточиться. Он обладал редкой работоспособностью, трудился всюду и беспрерывно. В поездках – в поезде, самолёте или автомобиле – он был погружён в своё дело. Поступавшие к нему документы он читал очень внимательно, делая пометки остро отточенным карандашом. Работоспособность была его тараном, он шёл напролом, убеждая начальство и подчинённых, никакие трудности не останавливали его. Лишь одна вещь мешала Рейтеру – отсутствие внутреннего зрения, как он называл это.

Прошлые свои воплощения он чувствовал очень остро, но не видел ничего. К нему не приходили сны, из которых он мог черпать подсказки, не случались озарения. Его тянуло к определённым историческим событиям и временным пластам, как продрогшего человека тянет к источнику тепла. Но он не мог с уверенностью сказать, кем был он сам в интересовавшем его времени, какую роль исполнял в конкретном событии минувших веков. Он злился на то, что ему приходилось двигаться на ощупь, называл себя слепцом, но не мог ничего поделать с этим.

Стремясь преодолеть свою «слепоту», Рейтер даже разработал собственную систему поиска во времени. Поначалу, чувствуя притягательность той или иной личности, он запускал в действие механизм всех своих знакомств, включая аппарат гестапо, чтобы получить исчерпывающую информацию об интересовавшем его лице. Ему было важно знать всё – чем увлекается человек, чего боится, через какие трудности пришлось пройти в жизни и так далее. Затем он обращался к своему астрологу, которому доверял безмерно, и тот рисовал для Рейтера астрологический портрет человека, давая возможные ситуационные ориентиры в истории. Лишь после этого Карл пробовал вгрызаться в объект своих исследований с помощью гипноза и наркотических инъекций. Далее, если завеса таинственности хотя бы слегка приоткрывалась, Рейтер начинал лично работать с человеком, погружая его в пучину исторических документов, отправляя на раскопки, сводя со специалистами и сметая с пути всё, что могло помешать в работе…

– Что ж, надо идти на просмотр, – проговорил он.

В зале он был один. Как только погас свет и на экране появилось чёрно-белое изображение, Карл ощутил, как к горлу его подкатил приятный спазм. Рейтер любил кино, любил безумно. Оно пробуждало в нём состояние, близкое к трансу. Киноэкран был для него окном в другое измерение. Сколько ни смотрел он фильмов, всякий раз его до глубины души удивляло, что на экране жили бесплотной жизнью тени, в реальность которых зритель верил безоговорочно. Игра света и теней завораживала Карла и давала бесконечную почву для размышлений над материальной стороной бытия. Кино свидетельствовало о том, что реальные люди могли быть и не реальными, а лишь бестелесной формой, за похождениями которых зрители следили с абсолютной верой в то, что тени были вовсе не тенями. Киноэкран был доказательством, что жизнь не так однозначна, как о ней думало подавляющее большинство людей. Однако в кино продолжали видеть лишь развлечение…

Именно киноэкран навёл Рейтера однажды на мысль, что после каждого события в пространстве остаются своего рода «киноплёнки», с которых можно считывать любую информацию. Эта мысль не давала Рейтеру покоя. Он был убеждён, что, научившись считывать зафиксированную в пространстве информацию, наука найдёт ключ к управлению любыми явлениями – психическими и физическими. Но он понятия не имел, каким образом добраться до этой нематериальной «киноплёнки». В отделе исторических реконструкций работали не только историки и этнографы, но также физики, химики, врачи всех специальностей; ничто не казалось Карлу Рейтеру лишним. В ближайшее время он намеревался нанять хорошего кинорежиссёра, чтобы инсценировать во всей полноте различные церемонии древнего мира. Он был убеждён, что хорошая инсценировка способна пробудить в зрителях те самые переживания, которые испытывают зрители подлинных ритуальных действий, и тогда можно будет лишь прокручивать киноплёнку снова и снова, не заставляя людей делать то, чего они делать по-настоящему не умеют. Если говорить честно, то какой из мясника Генриха жрец? Смех, и только. Да, реальную обстановку древнего майянского, египетского или шумерского храмов было воссоздать невозможно, но иллюзию этого храма без труда давал киноэкран.

Штандартенфюрер Рейтер делал большую ставку на кино. Кино заставляло людей верить в любой вымысел. Кино обладало волшебным свойством убеждать, погружая в самую невероятную атмосферу. Кино было скромным воплощением одного из сильнейших магических действий…

Сейчас, утонув в пространстве тёмного зала, Карл смотрел, как на экране плясали чернокожие дикари. Эту плёнку привезли несколько дней назад участники экспедиции в Центральную Африку. Рейтер велел им зафиксировать всё, что было связано с шаманскими действиями. Экспедиция закончилась почти провалом: четверо из семерых участников погибли в столкновении с аборигенами, один умер от малярии. Но те двое, которым удалось вернуться, привезли в Германию большое количество всевозможных ритуальных артефактов и несколько коробок отснятой киноплёнки.

Отснятый материал заворожил Рейтера. Давно ничто не производило на Карла такого сильного впечатления. Чёрные фигуры голых танцоров казались ожившими эбонитовыми скульптурками. Их движения были одновременно вульгарны и пластичны, разнузданны и строги. От плясавших на экране темнокожих людей исходила такая мощная энергия, что Рейтер несколько раз вскакивал и останавливал просмотр, дабы перевести дух и справиться с охватившими его переживаниями.

«Какая силища! Чёрт возьми, это же мощь, с которой не справится никакой пистолет, никакой пулемёт не одолеет!.. Но как понять её? Как захватить? Как подчинить приборам?.. Что мне делать? Я вижу, чувствую, знаю, однако не умею овладеть тем, что мне так необходимо… Если это чувствует человек, то могут зафиксировать и приборы. Почему же у нас ничего не получается?»

Он снова и снова приказывал киномеханику включать проектор и опять проваливался в блаженное состояние восторга, глядя на извивающиеся тела негров…

В-243 – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

13 июня в 18.00 штандартенфюрер Рейтер покинул Институт древностей вместе с Марией фон Фюрстернберг. Они сели в его служебный автомобиль и доехали до Гейсбергерштрассе, где живёт Мария фон Фюрстернберг. В последние дни штандартенфюрер Рейтер регулярно подвозит её до подъезда. По всему видно, что он опекает её, не желая оставлять одну. У дверей подъезда машина остановилась. Они вышли вдвоём.

Рейтер: Я подожду вас, Мария.

Фюрстернберг: Зачем, герр Рейтер?

Рейтер: Мне хочется, чтобы вы развеялись. Дома вы закиснете. Давайте сходим в театр. Сегодня дают «Фиеско». Вы смотрели?

Фюрстернберг: Нет. Спасибо, вы и так слишком внимательны ко мне.

Рейтер: Мария, я понимаю, почему вы спешите домой. Вы надеетесь, что ваша матушка даст о себе знать. Но поверьте опытному офицеру: если от человека нет вестей в течение недели, то надеяться не на что.

Фюрстернберг: Вы не оставляете мне надежды. Неужели в Германии наступило время бесправия?

Рейтер: Германия ведёт войну, а война – время жестокости, зачастую несправедливой. Поверьте, я сделал всё, чтобы выяснить хоть что-нибудь о судьбе баронессы, но увы…

Фюрстернберг: И всё же я поднимусь к себе.

Рейтер: Я буду ждать здесь…

Она ушла и вернулась через десять минут.

Рейтер: До спектакля есть ещё время. Пройдёмся немного? Или сразу в театр?

Фюрстернберг: Пройдёмся.

Некоторое время они шли молча. Автомобиль Рейтера следовал рядом.

Фюрстернберг: Неужели в Германии теперь всегда будет так?

Рейтер: Вы здесь не так давно, многое кажется вам не очень понятным.

Фюрстернберг: Это мягко сказано.

Рейтер: Вы должны осознать, Мария, что мы создаём новую жизнь. После прошлой войны нашу страну втоптали в грязь, лишили достоинства, отобрали даже право на защиту. Ведь нам не разрешали иметь армию! Вы можете представить такое: страна без вооружённых сил! И вот мы поднялись с колен и осмелились начать дело, за которое не брался до нас никто.

Фюрстернберг: Вы имеете в виду построение нового общества?

Рейтер: Да.

Фюрстернберг: К сожалению, ваша партия национал-социалистов не оригинальна, герр Рейтер.

Моя семья с большим трудом в 1919 году вырвалась из России, едва не погибнув от рук большевиков. Они тоже строят новое общество.

Рейтер: У нас разные задачи и разные методы. Не смейте сравнивать нас с большевиками.

Фюрстернберг: Раньше я тоже так думала. Знаете, когда я в Париже увидела фильм «Триумф воли»,[8] я была столь воодушевлена, что у меня дыхание перехватывало, когда я начинала делиться впечатлениями с друзьями. Такая мощь! Такое величие! Армия тружеников, все вооружены лопатами! Ни единого слова о войне, о высшей расе. Только слова о мире, только о братстве. Я была убеждена, что Германия намерена только созидать. И вот теперь я здесь и не вижу никакого энтузиазма, тут пропадают люди, царит страх, подавленность.

Рейтер: Мария, не спешите судить строго.

Фюрстернберг: Разве я спешу? У меня исчезла мать! И даже вы, со всеми вашими регалиями СС, с вашими многочисленными связями в верхах, не способны помочь мне. Что мне думать? На что надеяться? Германия топчет своими сапогами Францию, которая стала мне второй родиной, того гляди будут бомбить Париж…

Рейтер: Не будут.

Фюрстернберг: Откуда вам известно?

Рейтер: Известно.

Они опять долго шли молча.

Рейтер: Вы не устали идти пешком? Может, сядем в машину?

Фюрстернберг: Давайте ещё немного пройдёмся.

Рейтер: Как вам ваша работа? Не слишком много документов?

Фюрстернберг: Нет. Очень интересно. И отвлекает от окружающей действительности.

Рейтер: Хочу отправить вас через некоторое время на юг Франции в экспедицию.

Фюрстернберг: Но там война…

Рейтер: На днях всё прекратится. Гораздо больше мне хочется организовать раскопки в Британии, но нас туда ещё долго не будут пускать. Война…

Фюрстернберг: Скажите, герр Рейтер, чем всё-таки занимается Институт? Археологией? Историей? Я познакомилась с таким объёмом информации по тайным обществам, шаманизму и алхимии, что иногда мне кажется, что я начинаю грезить наяву.

Рейтер: Мы занимаемся всем, что не получило внятного объяснения до сегодняшнего дня. Предсказания, шаманизм, всевозможные мистерии.

Фюрстернберг: Вы пытаетесь подвести научную основу под оккультизм?

Рейтер: Угадали.

Фюрстернберг: Вы неоднократно заводили речь о реинкарнации. Неужели и эта тема является объектом ваших исследований? Неужели вы и впрямь верите в это?

Рейтер: Разве сеансы гипноза не убедили вас, Мария?

Фюрстернберг: Скорее, просто заинтересовали.

Рейтер: Вы ещё многого не понимаете, фройляйн.

Фюрстернберг: Извините, герр Рейтер, я не хотела задеть вас…

Рейтер: Вы воспитаны в религиозной семье, Мария. Вы верите в Бога.

Фюрстернберг: Да, но реинкарнация… Тут столько спорного, неопределённого, сомнительного…

Рейтер: А Бог? Разве это не сомнительный вопрос, разве он лишён неопределённости? И всё-таки вы верите.

Фюрстернберг: Верю. Может, просто потому, что меня приучили… Привычка – сложная штука. Она позволяет не задумываться.

Рейтер: Вы лишь верите, а я твёрдо знаю! Улавливаете разницу?

Фюрстернберг: Но вы состоите в партии. У вас должно быть материалистическое мышление. Откуда в вас такая тяга к мистике?

Рейтер: Материалистическое мышление? А кто вам сказал, что наука о бесконечном перерождении человека не материалистична? Умирание листьев на деревьях осенью и их новое появление весной – что это? Мистика? Новое тело листка с прежним наполнением души дерева. Материалистично это или мистично? Разве дело в названии?.. А что до моего членства в партии, то вот что я скажу вам. Любая партия существует лишь для того, чтобы дать её руководителям добраться до власти и удержать её в своих руках. Правящая партия даёт возможность прикрываться самым крепким щитом и делать под прикрытием этого щита всё, что угодно. Мне угодно заниматься той областью науки, существования которой не допустил бы никто, только нынешнее руководство СС. Мне повезло, что рейхсфюрер СС увлечён мистикой.

Фюрстернберг: Вы хотите сказать, что оккультизм в нынешней Германии – не просто общая мода? Неужели всевозможные мистические секты существуют с ведома высшего начальства?

Рейтер: Рейхсфюрер СС одержим оккультизмом, Рудольф Гесс тоже.

Фюрстернберг: Гесс? Второе лицо в государстве! Рейтер: Беда в том, что Гиммлер лишь играет в оккультизм. По-настоящему он ничего не смыслит в этой области. Его привлекает атрибутика, а не суть. Знаете ли вы, Мария, что Гиммлер восстановил один из средневековых замков и устроил там штаб-квартиру Чёрного Ордена?

Фюрстернберг: Что такое Чёрный Орден?

Рейтер: СС.

Фюрстернберг: Разве ваша организация имеет какое-то отношение к рыцарству? Мне казалось, что вы просто военные люди.

Рейтер: Вы не понимаете, Мария. СС не имеет отношения к государственной военной машине. Мы – вне государства. СС создавалась как система охранных отрядов партии, но затем стала самостоятельной структурой, самостоятельным организмом. В СС правят свои законы, существуют свои ритуалы и так далее. Это только кажется, что Гиммлер состоит на службе у Гитлера. В действительности он втянулся в игру, смысла которой сам не понимает. Ему дана огромная власть. Единственная сила, способная противостоять ему и даже смести его, – это военные. Вермахт не любит СС, почти ненавидит. В военной среде много аристократов, а в СС набираются – как в низший состав, так и в руководство – в основном люди ограниченные, примитивные, которыми легко манипулировать. Гиммлера и Гитлера интересует лишь внешняя сторона дела: цвет волос, цвет глаз, объём черепной коробки… Какая чушь! Рейх, который они создают с такой свирепой увлечённостью, рухнет из-за их же скудоумия, не успев возникнуть.

Фюрстернберг: Вы ставите меня в тупик, герр Рейтер. Послушать вас, так вы являетесь ярым противником нынешнего режима. Но сами-то вы – член СС, имеете высокий чин.

Рейтер: Я пользуюсь предоставившейся мне возможностью. Не вознесись так высоко Гиммлер, у меня никогда не появилось бы случая заниматься наукой. И какой наукой! Мария, каждый человек должен использовать свой шанс. Бог не простит нам, если мы пройдём стороной мимо предоставленных нам возможностей.

Фюрстернберг: В этом вы правы. Но меня пугает, что вы, ссылаясь на Бога, всё-таки учиняете жестокости, служа нынешней Германии.

Рейтер: Любое государство чинит жестокость и несправедливость. История не знает государственной власти, которая служила бы интересам населения. Нет! Всякое государство правит лишь в своих личных интересах, оно раздавит всякого, кто попытается поднять голос против него. Поэтому нужно уметь отыскать свою нишу в государственном аппарате. Это необходимо для выживания.

Фюрстернберг: Вы циничны.

Рейтер: Я предельно честен. Обычно люди боятся быть честными до конца, потому что не хотят признаваться в том, что принято называть пороком. Любой из нас совершает тысячи неблаговидных поступков и без труда находит им серьёзные обоснования. А я не ищу оправданий. Я говорю открыто: «Да, я нередко делаю людям больно». Но потомки скажут мне за это спасибо. Фюрстернберг: Пожалуй, на сегодня достаточно разговоров. И вот что, герр Рейтер, давайте не пойдём в театр. Я чувствую себя… перегруженной.

Рейтер (с сильным нажимом): Вам надо развеяться. Я настаиваю. Поймите, что в театр нынче не попасть просто так. Билетов не достать, они всегда распроданы заранее или забронированы для находящихся в отпуске военнослужащих. Да и не хотите же вы обидеть меня отказом?

Фюрстернберг (после долгого колебания): Хорошо.

Они сели в машину и уехали. Мне не удалось попасть с ними в театр, поэтому я ждал окончания спектакля неподалёку от их автомобиля. На театральной афише было указано, что главную роль исполняет Густав Грюнгенс.

После спектакля Рейтер со своей спутницей сели в машину и сразу поехали к её дому. Там они быстро попрощались и расстались.

После этого я сдал наблюдение.

На следующее утро в кабинете Рейтера раздался звонок.

– Штандартенфюрер? – послышался в трубке обеспокоенный голос Герды Хольман.

– Слушаю, – Рейтер прижал трубку локтем к уху и полез в карман за сигаретами. Он только что вошёл и не успел покурить и выпить кофе.

– Я звоню из квартиры Брегера.

– Что с ним? Он сказался больным вчера и отпросился у меня. Как его самочувствие?

– Штандартенфюрер, Людвиг застрелился.

– Что? – переспросил Рейтер. Он прекрасно слышал, что сказала Герда, и переспросил машинально, как это часто делают люди, не зная, как отреагировать на известие. – Застрелился? Дьявольщина!.. Вообще-то от него стоило ожидать чего-нибудь такого. Он совсем опустился. Значит, твои усилия не пошли ему на пользу… Герда, ты там одна? То есть вы с ним только вдвоём?

– Да.

– Неприятная история. Ладно… Ты уже вызвала полицию?

– Нет. Я услышала выстрел, вошла в спальню и увидела Людвига… Он пустил себе пулю в висок.

Выстрелил неудачно, долго бился в конвульсиях… Что мне делать?

– Звони в полицию.

– Они могут подумать, что это сделала я, – с нескрываемой тревогой выпалила она.

– Вот чёрт! Могут, но ты не беспокойся. Дай показания. Я созвонюсь с начальником крипо.[9] Нет никаких оснований подозревать тебя в убийстве. Брегер страдал от депрессии в последнее время… Если будут какие-то осложнения, звони мне.

Он почти бросил трубку на рычаг. За то время, что он возглавлял отдел исторических реконструкций, это был уже второй случай самоубийства. Рейтер слышал, что младшие офицеры СС, служившие в лагерях в так называемых отрядах селекции, часто спивались и сводили счёты с жизнью с помощью пистолета. Далеко не все могли заглушить голос совести, изо дня в день участвуя в убийствах, у одного за другим сдавали нервы, психика расшатывалась непоправимо. Рейтер хорошо помнил, как взбесился Гиммлер, прочитав сообщение о росте алкоголизма в рядах СС. Ещё в 1937 году, выступая на собрании группенфюреров СС, Гиммлер прокричал, тыча пальцем в собравшихся и хищно щурясь сквозь стёкла пенсне: «Либо ты умеешь обращаться с алкоголем и слушаешься нас, либо тебе присылают револьвер и ты ставишь точку. Стало быть, подумай! Нам не нужны уроды! Если до нас доходит информация о твоём пьянстве, то мы даём тебе двадцать четыре часа на размышление! Каждый из вас должен помнить это. Мы не нуждаемся в слабаках, нам нужны железные люди, несгибаемые исполнители! Остальные должны сдохнуть!»

Рейтер нахмурился, барабаня пальцами по лакированной поверхности стола. Когда речь шла о чрезвычайных происшествиях в других ведомствах – это совсем не то же самое, когда стрелялся кто-то из твоих подчинённых.

– Слюнтяй! Слизняк! – громко произнёс Рейтер. – Брегеру следовало сразу отказаться от этой работы. Никто бы не принуждал. Мы же не на фронте, мы занимаемся наукой, чёрт побери… Герда была с ним, полиция обязательно будет трясти её. Что ж, придётся надавить со своей стороны, чтобы не запачкали её ненужными подозрениями…

Он встал из-за стола и, попыхивая сигаретой, сделал несколько шагов по кабинету и подошёл к патефону. Взяв в руки несколько пластинок, бегло просмотрел названия и выбрал Вагнера. Ему нравилось звучание патефона. Потрескивавшие пластинки не имели никакого сходства с живым звуком оркестра, но создавали атмосферу уютной тесноты. Рейтер покрутил ручку и поставил массивную иглу на завертевшийся чёрный диск, завораживающе блестевший в свете лампы.

Постояв минут десять перед патефоном, Рейтер покачал головой, словно соглашаясь с кем-то.

– Да, да, надо идти к начальству…

Фридрих Клейст позвонил Рейтеру на следующий день.

– Привет, Карл. Не желаешь навестить меня сегодня?

– Приглашаешь заглянуть к тебе на Принц-Альбрехтштрассе?[10]

– Нет, ко мне на виллу. Посидим в уютной обстановке. Поговорим спокойно.

– Какое-нибудь дело?

– Есть разговор, Карл…

Рабочий день пролетел незаметно.

Уходя, Рейтер заглянул в кабинет Марии Фюрстернберг.

– Как дела?

– Всё отлично, штандартенфюрер.

– Я хочу, чтобы в ближайшие дни вы подобрали мне материал по друидам, составьте список: чем мы располагаем. Сделайте запрос в архив, пусть укажут, что у нас есть из кельтских рукописей, и пусть свяжутся со всеми институтами по этому вопросу. Если потребуется оплатить приезд специалистов из-за границы, то составлю вызов и подпишу все финансовые документы.

– Хорошо, герр Рейтер.

– Мария, сегодня я не смогу проводить вас домой, у меня важная встреча.

– Что вы, штандартенфюрер! Вы и так уделяете мне слишком много внимания. Боюсь, я никогда не сумею отблагодарить вас за вашу заботу.

– Вы не должны благодарить меня, Мария. – Он шагнул к ней и впервые взял её за руку. – Не забывайте, что у нас с вами не просто служебные отношения и что я испытываю к вам не просто дружеское участие. Мы связаны кармически, поэтому я считаю своим долгом быть рядом с вами и помогать вам…

Она не любила разговоров о мистических узлах судьбы, никогда не знала, что отвечать. Обижать Рейтера она не хотела, поэтому старалась отмалчиваться, когда он заводил речь о мифических прошлых воплощениях. Ей нравилось работать со старинными документами, углубляться в далёкие времена, копаясь в никому не известных фактах. Но это была история, а не абстрактные рассуждения. Рейтер же снова и снова заводил с Марией разговоры об их далёких совместных существованиях, и она быстро уставала от таких бесед. То волнение и даже паника, охватившие её после сеансов гипноза, давно улеглось, теперь она выполняла вполне конкретную работу, никак не увязывая её с тайными замыслами Карла Рейтера.

– Что ж, до завтра, Мария.

– До свидания.

Через двадцать минут Рейтер остановил машину перед домом штандартенфюрера Клейста. Улица была тихой, уютной. Двухэтажные коттеджи выглядели кукольными. Здесь, на окраине Берлина, всё казалось совсем не таким, как в центре города. Тут цвели деревья, пели птицы, атмосфера была лёгкой, прозрачной, а в центре Берлина царила угрюмая серость, возле магазинов непременно стояли длинные очереди, всюду висели мрачные плакаты, строго напоминавшие гражданам о бдительности и вездесущих врагах Рейха.

«Надо, пожалуй, перебраться сюда», – подумал Карл. Все высокопоставленные лица в Третьем рейхе имели не только городские квартиры, но и виллы, многие обзавелись даже охотничьими замками. Так, руководитель Института древностей жил то в собственном доме в фешенебельном районе Берлина, где ему прислуживали четырнадцать слуг, то в поместье на берегу Штарнбергского озера, близ виллы самого Гиммлера, к которому нередко заглядывал в гости. Гиммлер, правда, жил на более широкую ногу, владея также охотничьим замком севернее Берлина и несколькими квартирами в городе, где жили его тайные любовницы.

У Карла Рейтера из недвижимости была только квартира в столице, правда, в лучшем районе, но даже если бы он приобрёл для себя какую-нибудь загородную виллу, то у него всё равно не нашлось бы времени для отдыха. Он не умел проводить время в праздности, окружая себя пышностью излишеств. Он подходил ко всему по-деловому. Если же вдруг он чувствовал надобность расслабиться, он без труда находил место, куда поехать. Круг его знакомств был настолько обширен, что в этом Рейтеру мог позавидовать сам рейхсфюрер СС…

С Фридрихом Клейстом его связывала давняя дружба. Они вместе подали заявление о вступлении в партию, почти одновременно стали членами СС, в знаменитую Ночь длинных ножей расстреливали в упор штурмовиков Рёма, а потом целый день пьянствовали, смывая коньяком остатки совести… Но позже их пути разошлись. Клейст продолжал совершенствовать навыки палача, а Карл, проработав два года в гестапо, случайно познакомился с Эрнстом Шеффером, организовавшим две экспедиции в Тибет, и понял, что в его душе проснулась давно дававшая себя знать тяга к мистическим обрядам. На интерес Рейтера к оккультизму обратил внимание Гиммлер. Отсюда начался стремительный взлёт Карла по служебной лестнице. За четыре года он превратился из рядового члена СС в штандартенфюрера и возглавил один из самых таинственных отделов Института древностей.

«Я бьюсь ради науки, а мои бывшие товарищи по оружию воюют ради своей жирной задницы и таких вот вилл», – подумал Рейтер, оглядывая виллу Фридриха Клейста.

Карл подошёл к двери и надавил на кнопку звонка. Клейст появился на пороге почти сразу и улыбнулся. Он был уже навеселе, в расстёгнутом мундире, с перекошенным галстуком. Его тело заметно оплыло с последней их встречи, лицо стало крупным и рыхлым.

– Присоединяйся, старина. – Клейст протянул Рейтеру рюмку с коньяком.

– По какому поводу праздник? Отмечаешь падение Парижа?

– К чёрту Париж!.. Выдалось несколько дней холостяцкой жизни. Магда укатила к родителям.

– Так ты, пожалуй, шлюх каких-нибудь ждёшь? – Карл прошёл в дом, внимательно осматривая помещение.

– Угадал, старая ищейка.

– Тут не нужно обладать особой прозорливостью. – Карл опустился в кожаное кресло. – Фридрих, о чём ты хотел поговорить?

– Да, да, поговорить, – закивал Клейст и сел рядом с Карлом, пристроившись на широком подлокотнике.

– Выкладывай, какое у тебя ко мне дело, пока не объявились твои шлюхи.

– Не говори о них так высокомерно. Ты увидишь, они обалденные. – Клейст широко улыбнулся и облизнул лоснящиеся губы.

– В последнее время я признаю только одну женщину, – серьёзно сказал Рейтер.

– Герду Хольман?

– Да. Не встречал женщины более восхитительной. Я знаю, ты шпионишь за ней. Когда еду вместе с ней, обязательно вижу за нами «хвост».

– Учиню разнос моим обормотам. Работать не умеют, – ухмыльнулся Клейст.

– Не ругай их сильно. Не забывай, что я всё-таки при старом режиме служил в полиции. Наружное наблюдение – моя профессия. Сколько каблуков стоптал!

– Хорошо, что ты заговорил о Хольман. О ней я и хотел побеседовать.

– Чем она заинтересовала тебя? – Рейтер встал и подошёл к столу, где стояла бутылка коньяка. – Подозреваешь, что она причастна к смерти Людвига Брегера?

– Нет. Криминалисты однозначно сказали, что он застрелился сам. – Клейст протянул руку с рюмкой. – Плесни и мне… Нет, Карл, твоя Герда интересует меня по другой причине. Как член партии она очень убедительна, идейно подкована, читает нацистские газеты. Одним словом, она похожа на плакат. Всё в ней соответствует требованиям Рейха.

– Тогда что тебя не устраивает? Зачем следишь за ней?

– У нас следят за всеми. И за мной, и за тобой, и за нашим начальством. Фройляйн Хольман иногда позволяет себе некоторые неаккуратные высказывания.

– Все мы не без греха.

– Ты знаешь, что она ведёт дневник?

– Неужели? – удивился Карл. – Наверняка расписывает, как я веду себя в постели.

– Да, есть там много лестных слов о твоём члене, ха-ха-ха!

– Мне нечего стесняться, Фридрих. Мы с ней одной крови. Она отдаётся немцу, а не второсортному человеку. Если у неё будут дети, то они будут нордической расы.

– Если тебя интересуют подробности её амурных дел, то должен сказать тебе, что она однажды спала с чехом, с Вацлавом Галеком. Об этом она тоже черканула пару строк в дневнике.

– Не может быть! Герда легла под славянина? Это чушь! Она насквозь пропитана национал-социализмом. От неё исходит стойкая ненависть ко всему неарийскому. Возможно, она хотела выведать что-то у Галека, чтобы развязать ему язык. Он же историк, профессор, приезжал сюда по моему личному приглашению. Я просил Герду развлечь его.

– Она всегда так усердно относится к поставленным задачам? Впрочем, ладно. Если эта баба тебе дорога, я не дам этому материалу ходу… Будем считать, что она раздвинула ноги в интересах Германии… А этого чеха мы отправили в лагерь.

– Вообще-то он мог быть ещё полезен. – Рейтер неопределённо пожал плечами.

– Извини, Карл. Закон есть закон. Ты же знаешь, что полагается за нарушение закона о запрете на связь между арийцами и неарийцами. Если судить по всей строгости, то её следовало бы отправить на пару месяцев в лагерь на исправительные работы. – Фридрих криво улыбнулся. – Вопросы расовой чистоты надо блюсти!

Ему, как никому другому, было хорошо известно, что такое вопросы расовой половой связи. В самом начале своей карьеры в гестапо он зарегистрировал брак с Магдой Менгеле – высокой блондинкой, типичным воплощением идеала национал-социалистской женщины. Она была дочерью богатого предпринимателя, её семья имела друзей в верхних эшелонах власти, но Магда всё же не сумела полностью подтвердить документами, что среди её предков не было евреев. Лишь показания высокопоставленных свидетелей, восхищавшихся её «нордической сущностью», позволили состояться этому браку. Однако в так называемую «родовую книгу» нацистов соответствующая запись о браке Фридриха Клейста и Магды Менгеле не попала; такие записи предназначались только для тех, кто мог убедительно доказать, что их предки были чистыми арийцами минимум с 1750 года. В конце бюрократической процедуры бракосочетания встал вопрос о продолжении рода. «Желаете ли вы продолжить ваш род в духе национал-социализма?» – спросил представитель расово-политического ведомства НСДАП. «Да, вне всяких сомнений!» – выпалил Фридрих, и врач СС сделал пометку в нужной графе…

Клейст навсегда запомнил состояние тревожного ожидания: разрешат ему брак с его избранницей или нет? В памяти прочно отпечатались лица членов комиссии, их колючие взгляды, холодные улыбки. Разве мог он – стопроцентный ариец – после этого быть равнодушным к фактам совокупления немецких женщин с представителями второсортных рас? Он готов был собственноручно расстреливать каждого, кто мог испортить кровь германскому народу и тем самым поставить под удар будущее семейное счастье любящих друг друга людей.

Фридрих исподлобья взглянул на Рейтера.

Раздался звонок, затем ещё. Фридрих поднялся с подлокотника.

– Вот и наши кошечки. Карл, не строй из себя привереду. Ты увидишь, что они очаровательны.

– Откуда они?

– Парижанки, старина! – счастливо рассмеялся Фридрих.

– А как же вопросы расовой чистоты? – насмешливо спросил Рейтер.

– Дружище, француженки нам совсем не опасны, вот польские бабы, чешские или русские – за них нам могут голову отвинтить… Если, конечно, кто-нибудь наверху прознает об этом. Но только не за парижанок.

– Откуда ты выкопал их?

– У меня налажен канал поставки лучших проституток из Парижа в Берлин. Ты давно не гулял по Александрплац? Зря, ты так закиснешь в своём Институте. Пройдись, увидишь уйму великолепных женщин, услышишь запах «Шанель».

– Стало быть, ты патронируешь проституцию?

– Надо же заниматься чем-то в своё удовольствие, Карл. Надо делать что-то для души. Ты же знаешь, я обожаю женщин. Меня возбуждает каждое женское тело. Но ты не поверишь мне: я боюсь женщин, – сокрушённо признался он. – Боюсь, как ребёнок боится своей матери. Я могу сходиться с ними только в том случае, если я чувствую себя начальником. А эти проститутки – мои подчинённые.

– Гестапо испортило тебя, Фридрих, – с грустью проговорил Карл.

– Нас всех испортило время…

Снова прозвучал дверной звонок.

– Сейчас ты сам увидишь, что это за штучки. – Фридрих качнулся. – И знаешь, они ни слова не понимают по-немецки! Ха-ха! В этом тоже есть своя непередаваемая прелесть. С ними не нужно общаться. Только тело, одно сплошное тело, дружище!

Белый Дух

Спокойно и равнодушно светило солнце. Деревья покачивали кронами, перешёптывались листьями. Ветер умиротворённо переваливался с ветви на ветвь и скользил по крутым склонам. Серые камни с мшистой поверхностью внимали бархатистому голосу ветра, но не отвечали ему ни единым звуком. Так прошло пять долгих дней, похожих друг на друга.

На привалах дикари давали Мари сушёного мяса, но особого внимания ей не уделяли. Никто из них ни разу не обратился к ней ни с единым словом, не проявил грубости, но сам вид длинноволосых туземцев, лоснившихся медвежьим жиром, вызывал в девушке инстинктивный страх. Вдобавок Мари сильно устала от долгих переездов, кожа на ногах была раздражена и покраснела от соприкосновения с жёсткой шерстью лошади, а ягодицы просто пылали, требовали срочного лечения. Но девушка не решалась сказать о своих мучениях никому, даже Крапчатому Ястребу, хотя по его поведению поняла, что он занимал главенствующее положение в отряде и что она, Мари, находилась под его покровительством.

Сам Крапчатый Ястреб выглядел очень плохо. Он осунулся, ссутулился, почти не разговаривал ни с кем. Наложенные на его рану какие-то листья, смешанные с глиной, не сняли воспаления: бок его заметно опух, надулся гноем.

Вечерами индейцы собирались вокруг тускло мерцавших углей костра и подолгу беседовали о чём-то. Однажды Мари увидела, как один из них извлёк из продолговатой кожаной сумки, густо обшитой бахромой, длинную трубку, и дикари стали курить её, передавая друг другу влево по кругу. Девушку поразило, как сильно изменились их лица во время курения. Казалось, их осветило изнутри неведомое таинственное сияние. Индейцы произносили иногда какие-то фразы, но она не понимала их смысла.

– О, священный дым, исходящий из трубки. Поднимись к Добрым Духам и испроси у них для нас Священную Силу, которая помогла бы нам удержаться на пути добрых дел. О священная трубка, помоги нам получить Силу, которую получали до нас многие добрые люди. О священная трубка, многие люди курили тебя, и ты ограждала их от ошибок. Озари нашу тропу… Принеси нам голос Невидимого… Научи…

Мари не понимала их слов и не понимала смысла церемонии, хотя дома она, конечно, слышала какие-то разговоры о том, что индейцы курят трубку и придают этому большое значение. Но всё, что касалось дикарей, всегда считалось в семье Дюпонов темой малоинтересной и чуть ли не пошлой. Туземцы жили в грязи, отличались кровожадностью, мыслили примитивно, гордились своей неуёмной страстью к воровству – одним словом, ничего хорошего благовоспитанные граждане о них не говорили. Единственным достоинством, которое Люсьен Дюпон признавал за дикарями, были их непревзойдённые охотничьи навыки. Следопыты от рождения, индейцы добывали столько пушнины, что отец Мари, скупая у них меха всего один раз в году, сумел наладить поставку пушного товара на Восток и в короткий срок сколотил приличное состояние.

Мари видела иногда туземцев на окраине Сен-Августина, где стояло здание торгового склада, она даже несколько раз подходила к их конусовидным жилищам, с интересом разглядывая индейских мужчин и женщин. Но те индейцы, плотно завёрнутые в одеяла, не имели ничего общего с мужчинами, в руки которых она теперь попала. Тех хоть и называли «краснокожими варварами» и «бестиями», всё же не выглядели ни дикими, ни опасными, они казались кроткими, вели себя молчаливо, сдержанно и вызывали жалость.

Зато эти… Ничего более жуткого Мари никогда не встречалось, если не считать Мерля Падальщика…

Однако первые страхи понемногу рассеялись, и девушка пришла к заключению, что краснокожие воины, похоже, не собирались причинять ей зла, они не били, не запугивали её, не издевались. Они вообще будто не замечали Мари. Если бы не предшествующие события и не истёртые до крови ягодицы, она чувствовала бы себя почти как на прогулке.

«Поскольку они не обращают на меня внимания, может, я им не нужна вовсе? В таком случае куда и зачем они везут меня? Кто они такие?» – задавалась она вопросами.

Индейцы были из племени Черноногих, но Мари не знала этого. Она не умела отличать одних дикарей от других. До сегодняшнего дня они казались ей на одно лицо. Она, конечно, слышала названия некоторых племён, но никогда не интересовалась, какие именно аборигены приезжали в торговую лавку. Ей было всё равно.

На исходе пятого дня, когда отряд сделал остановку и готовился к ночлегу, из густых зарослей орешника внезапно вылетели, пронзительно крича, всадники. На одном из них был пышный головной убор из крупных белых перьев с чёрными кончиками; перья колыхались, словно расправленные крылья птицы.

– Вороньи Люди! – воскликнул сидевший у костра Короткий Хвост и вскочил, схватив колчан с луком и стрелами.

Атаковавших насчитывалось не больше десяти, то есть силы обоих отрядов были почти равны, но внезапность давала Вороньим Людям значительное преимущество. И всё же Черноногие не растерялись и сумели дать хороший отпор. Даже Крапчатый Ястреб, несмотря на тяжёлую рану, не отставал от соплеменников. Он вспрыгнул на коня и ринулся на врагов. Первый же подскакавший к нему противник свалился на землю с рассечённой гортанью.

Кто-то из враждебных индейцев подлетел к белой как мел Мари и замахнулся тяжёлой дубиной с привязанным к концу камнем. Девушка зажмурилась, но удара так и не последовало. Когда она заставила себя открыть глаза, то увидела в двух шагах от себя выгнувшееся на земле тело, горло его было пробито насквозь стрелой, из раны хлестала кровь. Мари заметила чуть поодаль Крапчатого Ястреба. Его гривастая лошадка проворно кружила на месте, а всадник, встряхивая головой с привязанным к затылку чучелом вороны, пускал направо и налево стрелу за стрелой. Когда колчан его опустел, индеец выхватил нож из-за пояса и ринулся на врагов, издав безумный вопль. Тот, на кого он набросился, отпрянул, но от мелькнувшего в сером воздухе лезвия всё же не уклонился. Удар пришёлся ему в плечо, а Крапчатый Ястреб, не сумев выдернуть свой нож, схватил противника и вцепился ему в лицо зубами.

Мари пятилась, спотыкалась, трясла судорожно головой и отползала туда, где стояла её кобылка.

Схватка прекратилась с той же непостижимой быстротой, как и началась. Нападавшие скрылись, оставив на поляне пять неподвижных сородичей с глубокими рваными дырками в телах. Крики стихли. Повсюду на земле виднелись следы отчаянной борьбы. Черноногие огляделись и с торжеством убедились, что никто из них не погиб, хотя добрая половина отряда истекала кровью.

Один из Черноногих наклонился над ближайшим трупом и топором отсёк у него пальцы на руке. Мари успела разглядеть белые кости, и в ту же секунду окружающий мир свернулся в чёрную точку…

Стоя возле своей лошадки, она вцепилась в её гриву, но не удержалась на ногах и рухнула на спину, выскользнув из укрывавшего её красного одеяла. Индейцы не сразу обратили на неё внимание, занятые осмотром собственных ран. Некоторые из них спрыгнули с коней, чтобы срезать с затылков поверженных врагов кожу с длинными чёрными волосами и забрать в качестве трофеев их ножи, стрелы и красивые орлиные перья. Когда же Волчья Рубаха указал на лежавшую Мари, Крапчатый Ястреб сразу подбежал к ней, хромая от застрявшей в бедре стрелы.

– Не печалься, если она погибла, – засмеялся Волчья Рубаха, – ведь мы хорошо подрались!

– Да, у нас замечательные трофеи! – поддержал его Короткий Хвост.

– Я взял отличный щит, – крикнул Падающий Медведь, – жаль, что он лишён нужной силы, он не сумел защитить своего владельца! Но он будет украшать мой дом!

– Она жива, – оборвал своих друзей Крапчатый Ястреб, увидев, как дрогнули бледные веки Мари, – но она совсем ослабла.

– Посмотри лучше на свою ногу и избавься от стрелы, брат. Рана, которую нанёс тебе белый человек, совсем обескровила тебя. Теперь Вороньи Люди проткнули тебе стрелой бедро. Это не к добру. Похоже, сила твоих тайных помощников ослабевает. Зря ты не последовал указаниям твоего сна.

– Не говори так, – оскалился Крапчатый Ястреб и мощным рывком выдернул стрелу из бедра. – Нам придётся задержаться здесь.

– Зачем? Здесь чужая земля. Здесь опасно оставаться.

– Нам нужен отдых. Да и женщина ослабла, она не сможет ехать дальше.

– Опять ты про эту женщину! – возмутился Волчья Рубаха. – Должно быть, в ней таится какой-то Дух и его сила одолевает твою силу. Белая женщина завладела твоим сердцем!

– Да, я позволил ей войти в моё сердце, – твёрдо отозвался Крапчатый Ястреб. – Но моё сердце принадлежит мне. Никто не должен указывать мне, как поступать.

– Мы отправились в этот далёкий край, чтобы найти священный белый свёрток! – напомнил Волчья Рубаха. – Ты сказал, что этот свёрток хранится у Вороньих Людей и наделяет их большой силой, помогает в походах. Но мы не нашли этого свёртка, мы заплутались на чужой земле, белый человек убил нашего брата, сильно повредил тебе бок. И вот теперь на нас напали Вороньи Люди, ранили многих и даже тебя!

– Но мы всё-таки прогнали их, – слабо парировал Крапчатый Ястреб.

– Ха! Прогнали их! Разве это победа, брат мой? Ты дважды ранен в этом бесполезном походе! Разве это победа? Мы не добыли того, ради чего покинули свои палатки! Тот священный свёрток не попал в наши руки!

– Мы добудем белый свёрток в другой раз…

– Ты можешь умереть в пути, брат, – возразил Волчья Рубаха. – Никто другой не знает, как добраться до лагеря, где хранится шкура белой выдры, из которой сделана магическая связка. Тебе одному Духи поведали, как добраться туда, но ты сбился с пути.

– Мы найдём этот свёрток в следующий раз, – совсем тихо повторил Крапчатый Ястреб. – А сейчас хватит разговоров. Я совсем устал…

Отряд перебрался к ближайшему ручью, где индейцы под прикрытием высоких скалистых берегов соорудили шалаши из еловых ветвей. Ночью взошла луна, и свет её был на редкость ярким, освещая землю так, словно не ночь стояла, а мутный день. В странном молочном воздухе Крапчатый Ястреб разглядел таинственные тени, скользившие низко над землёй; эти призрачные тени вызвали в нём внезапную тоску и тревогу. Мрачный сосновый лес хмурился на противоположном берегу реки. Издалека донёсся заунывный вой нескольких волков. Звери набрели на трупы Вороньих Людей и зазывали собратьев на пир.

Два дня простояли Черноногие на берегу ручья, затем соорудили волокуши для двух сильно пострадавших воинов и для Мари и снова отправились в путь.

Мужская фигура осторожно вышла из-за смолистых сосновых стволов и протянула руки в сторону, где должно было подняться солнце.

– Я жду тебя, Отец нашего тепла, – произнёс индеец без всякой торжественности.

Его звали Одиночка. Он редко присоединялся к военным отрядам, любил ходить в походы один, надеясь только на собственные силы и не полагаясь ни на чью помощь.

Скала, где остановился Одиночка, мелко потрескалась по всей поверхности и была сплошь покрыта белыми пупырышками. Она оборвалась у самых ног индейца. Дальше начиналось пространство. Бесконечное. Стремительное до головокружения. Ослепительное. Пронизанное сияющими лучами утреннего солнца.

Одиночка невольно отступил на шаг от пропасти, услышав странный звук, закачавшийся в голове, волнами ударивший в уши и рассыпавшийся искрящимися частицами по всему существу. Яркий звук. Звук без звука. Звук, осязаемый кожей.

Индеец подождал, привыкая, и сел у самого края скалы. Рубаха из телячьей кожи опустилась складками у его скрещённых ног. Фигура Одиночки застыла. На несколько мгновений индеец закрыл глаза, затем вновь поднял веки, чтобы растворить взор в глубине раскинувшегося перед ним пространства. Всплеснувшийся в эту минуту ветер плавно поднял длинные чёрные волосы Одиночки. Индеец глубоко вздохнул. Он не мог понять, что привело его на ту скалу. Какое-то смутное беспокойство, тревога.

Он приоткрыл глаза и снова увидел горы. Только теперь из-за них поднималось серебристое сияние. Оно не принадлежало утреннему небосводу, оно шло из каких-то иных сфер, может быть, даже из небытия.

– Что это? – спросил индеец.

Сияние поначалу разрасталось, делалось ярче, затем оно вдруг сгустилось, как бы стянувшись в комок, и у него стали угадываться конкретные очертания, похожие на человеческие.

– Кто ты, неведомый Дух? – насторожился Одиночка.

Сияние всё больше и больше делалось похожим на человеческую фигуру и в конце концов превратилось в женщину. Она была обнажена, стояла с запрокинутой головой, подняв руки к белым облакам. При виде её наготы индеец испытал сильное желание прикоснуться к незнакомке, хотя понимал, что перед ним не живая плоть, но лишь чей-то призрак.

– Ты пугаешь меня, Дух! – воскликнул он. – Ты несёшь в себе силу, с которой я не могу совладать. Ты хочешь покорить меня, но я не дамся!

Он увидел, как вокруг женского призрака стали собираться мужские тени. То были сильные мужчины, уверенные в себе, крепкие, отважные. Мужчины исполняли танец, и Одиночка слышал их голоса. Они пели о своей безудержной любви к женскому духу.

Индеец встревоженно поднялся на ноги.

– Стоящий-Над-Нами, я не понимаю, что ты хочешь сказать мне! – закричал он. – Что за демоны пляшут передо мной? Что ты показываешь мне? О чём предупреждаешь?

Волосы у призрачной женщины были очень светлые, почти белые, они рассыпались по ветру, превращаясь в пыль и дым. Они попадали в глаза танцевавшим вокруг неё мужчинам, и тех будто охватывало безумие…

Вот один из индейцев схватил тяжёлый топор и, замахнувшись, опустил его на голову другого мужчины. А вот двое других сцепились в яростной схватке, брызгая вокруг себя яркой кровью. Через несколько мгновений ещё чья-то мускулистая тень взвилась на коне поверх дерущихся и пустила несколько стрел. И у всех мужчин торчали длинные, как палки, половые члены; они мешали им двигаться, они тянулись к женской фигуре, как устремлённые на врага копья, и воздух вокруг них кипел от нестерпимого желания.

– В ней живёт Дух Зла, он принесёт много плохих дней самым достойным людям, – громко проговорил Одиночка.

Светловолосая женщина повернулась и бросилась бежать. Она исчезла, но волосы её оставили в воздухе некое подобие дыма, который продолжали жадно глотать ослеплённые страстью мужчины с торчавшими гигантскими половыми органами…

Одиночка вздрогнул и открыл глаза. Солнце выхватило далеко внизу вершины гор, окрасив их нежными тонами. Бездна под его скалой наполнилась рельефными формами.

Слева от него вниз по стволу дерева прытко сбежала белка и остановилась, глядя чёрными бусинками своих глаз на человека.

– Тебе пора ехать, – услышал Одиночка её голос.

– Да, мне пора к моим людям, – кивнул он.

Вернувшись к своему коню, привязанному к сосновому стволу, он сказал ему:

– Брат мой, что может означать это непонятное видение? – Он нахмурился и поскрёб пальцами лоб. – На сердце у меня сделалось так тяжело!

Он сел верхом и медленно поехал по склону между деревьями.

Спереди донёсся неторопливый конский топот. В его сторону молча ехал отряд человек в десять. Доносился и звук жердей, волочившихся по земле. Это означало, что в отряде имелись тяжелораненые. Вскоре он увидел первого всадника и узнал в нём Короткого Хвоста. Следом появились другие.

– Откуда ты здесь? Ты отправился на охоту? – удивился Короткий Хвост, увидев перед собой Одиночку.

– Нет, я уединился, чтобы поразмыслить. Но раз я встретил вас, то первым расскажу об обрушившихся на нас бедах.

– Что случилось? – не стерпел Крапчатый Ястреб, глядя исподлобья. Он с трудом держался на лошади.

– Три солнца назад Вороньи Люди напали на нашу деревню, – ответил ему Одиночка. – Они угнали много наших лошадей, убили пятерых наших воинов. Десять женщин попали к ним в плен. Среди них есть и твоя жена.

– Опять Вороньи Люди! – воскликнул с негодованием Волчья Рубаха.

– Что? Они взяли в плен Неподвижную Воду? – Крапчатый Ястреб выпрямился, по его лицу пробежала волна отчаяния и боли.

И тут Одиночка вздрогнул. Позади въезжавших на косогор всадников появилась женская фигура, освещённая сзади солнечными лучами. Именно такой светящийся силуэт предстал перед Одиночкой в его видении.

– Кто это? Откуда она у вас, братья? – спросил он, взволнованно указывая на всадницу.

– Крапчатый Ястреб взял её себе, когда мы сбились с пути и забрели к деревянному жилищу белого человека, – ответил Волчья Рубаха. – Из-за неё мы задержались в пути. Она сильно ослабла и в течение трёх дней не могла двигаться.

– Три дня! – воскликнул Одиночка.

– Да, мы простояли на месте три дня.

– Она задержала вас на три дня! Как раз чтобы враги успели напасть на нас! Она задержала вас ровно настолько, чтобы вы опоздали и не могли помочь нам!

– Я говорил, что надо было оставить её вместе с мёртвыми Вороньими Людьми, – подъехал Короткий Хвост. – А ещё лучше было бы убить её сразу, в доме волосатого человека. Но Крапчатый Ястреб первый дотронулся до неё, теперь она принадлежит ему. Из-за неё мы не доехали до священной связки.

– Так вы не нашли священную связку? – Одиночка не поверил своим ушам. – Братья, вы проделали такой долгий путь и вернулись ни с чем?

Крапчатый Ястреб одарил Одиночку мрачным взглядом, но промолчал.

– Мы не только вернулись без священного свёртка, но и потеряли одного воина. Погиб Бычья Голова, – проговорил Волчья Рубаха.

– Моё сердце полно скорби! – сказал Одиночка. – Я вижу у вас свежие раны, вы пролили кровь, но не привезли того, ради чего Крапчатый Ястреб собрал отряд!

Он подъехал к Мари и заглянул ей в лицо. Оно выглядело измученным, зелёные глаза не отвечали на чужой взгляд. И Одиночка понял, что никогда прежде он не встречал столь прекрасного лица. Он отвернулся. Да, молодая светловолосая женщина была опасна. Её образ ударял в сердце с быстротой молнии и поражал наверняка.

– У меня было видение, – проговорил Одиночка. – Там была эта женщина, и она несла дурную силу с собой. Голос сказал, что в ней живёт опасный Дух.

– Её надо убить, но мы не убиваем пленных…

– Никто не посмеет поднять на неё руку, – твёрдо сказал Крапчатый Ястреб. – Она принадлежит мне. Если кто боится живущего в ней Духа, пусть не подходит к ней никогда и не смотрит в её сторону. Я не боюсь… Вы говорите, что в ней живёт какой-то Дух? Нет, никто не живёт в ней. Она сама и есть Дух! Белый Дух! Отныне мы будем называть её этим именем… Мы не нашли того священного свёртка, за которым отправились в поход, но мы привезли женщину по имени Белый Дух. И пусть никто не посмеет сказать, что мы возвратились ни с чем!.. А теперь не будем терять больше времени, нам нужно спешить домой.

Люсьен Дюпон едва мог держаться на коне, измученный долгой ездой, когда отряд выбрался из лесной чащи к ручью, где стоял бревенчатый домик Мерля.

– Эй! – крикнул выдвинувшийся далеко вперёд Жерар. – Тут нас поджидает труп!

Все погнали лошадей и остановились перед хижиной. Волосатое тело Мерля, изрядно исклёванное птицами, лежало на пороге жилища в запёкшейся луже крови. Всадники спешились, кто-то побрёл по прилегавшей к дому территории, высматривая следы. Жерар, мелькнув в солнечных лучах своей красной шапкой, шагнул в дверь. За ним поспешил и Люсьен Дюпон. В следующее мгновение раздался его голос:

– Платье! Это её платье! – Несчастный отец затряс перед собой подобранной с пола разорванной одеждой дочери, тыча ею всем в лицо. – Это её одежда!

– Здесь много крови, – сказал один из охотников, указывая на пол.

– Что здесь случилось?! – опять закричал Дюпон. – Кто-нибудь скажите мне! У меня в глазах мутится… Мари, девочка моя!

– Краснокожие, – коротко ответил Жерар.

– Индейцы?

– С Падальщика срезали скальп, – кто-то из охотников потыкал кончиком ружейного ствола в кровавую лепёшку на затылке мёртвого бородача. – Разрази меня гром, они тут успели хорошенько повозиться! Я вижу тут кровь не одного Мерля.

– Ба! – гаркнул Пьер, хлопая себя по ляжкам. – А вот гляньте-ка туда.

Все вышли из дома и проследили за движением его руки. Чуть в стороне от дома на ветвях дерева лежал завёрнутый в одеяла покойник.

– У краснокожих есть потери.

– Раз они оставили его здесь, не повезли с собой, стало быть, пришли издалека.

Жерар ловко взобрался на дерево и осмотрел погребение. На колчане он увидел ступенчатый узор из раскрашенных игл дикобраза.

– Бог ты мой! Да это Черноногий! – воскликнул он.

– Откуда здесь взялись Черноногие? – обеспокоенно спросил Дюпон. – Они живут совсем в других краях.

– Чёрт их знает, – отозвался сверху Жерар. – Но раз они заехали так далеко, выходит, им что-то понадобилось.

– Может, это просто захваченный в бою колчан? – предположил Пьер.

– Вряд ли, – сказал Жерар. – Вон там висит мешочек с амулетом. На нём тоже нарисован узор Черноногих.

– А что с Мари?! – крикнул Дюпон. – Что они сделали с Мари?

Оглядывая землю, кто-то из отряда сказал:

– Забрали с собой. Их человек десять, судя по отпечаткам копыт. Вот отпечатки её босых ног, здесь она села на лошадь…

– Взяли мою девочку с собой? – Люсьен Дюпон беспомощно оглядел охотников. – Как это могло случиться? Как же так? Почему? Что нам делать? Ведь дикари… Дикари её… Я не могу думать об этом. – Он сорвался с места и стал быстро ходить по поляне перед избушкой. – Друзья, надо что-то предпринять!

– Месье, тут нам делать нечего, – подошёл к нему Жерар.

– Надо ехать за ней! – Дюпон раскраснелся пуще обычного и сжал кулаки. – Нельзя терять ни минуты.

– Месье, – сказал Жерар, положив тяжёлую руку на плечо Дюпона, – мы должны вернуться в посёлок. Мы не готовы для длительного похода.

– Что? Вернуться? А тем временем мою девочку увезут чёрт знает куда?

– Раз её не убили здесь, то не тронут и в пути, – попытался успокоить обезумевшего отца охотник. – Ей ничто не угрожает.

– Не угрожает? Это в лапах-то у дикарей? Замолчи! – Люсьен взревел как медведь. – Её надо немедленно спасать! Есть среди вас настоящие мужчины?

– Месье, не забывайте, что мы собирались отправиться в экспедицию. Всё уже почти готово. Мы можем выдвинуться через несколько дней.

– При чём тут экспедиция?

– Нам надо строить новый торговый пост на берегу Южного Саскачевана.

– И что? – никак не мог взять в толк Дюпон, тупо глядя себе под ноги и не выпуская зажатого в руках рваного платья Мари.

– Мы едем в страну Черноногих.

Только теперь Люсьен поднял глаза на Жерара. На его крупном красном лице тёмными кругами выделялись мешки под глазами.

– В страну Черноногих? – спросил он неуверенно.

– Да, к Южному Саскачевану. И мы сделаем всё возможное, чтобы отыскать вашу дочь.

Сквозь листву поредевшего леса проявились очертания больших конусовидных индейских палаток. Их кожаные покрытия были испещрены чёрными, красными и жёлтыми примитивными рисунками. До ушей донеслись звуки собачьей драки, гортанные выкрики мужчин и пронзительные голоса ругавшихся женщин. Перед Мари развернулась во всей своей дикой пестроте панорама индейской деревни. В ноздри ей ударила смесь тысячи запахов первобытной жизни.

Увидев стойбище, Мари вновь испытала страх, но вместе с ним и облегчение: вид деревни красноречиво свидетельствовал, что дикари воюют, но и живут обычной мирной жизнью, как нормальные люди: смеются, плачут, ведут хозяйство, рожают детей…

Отряд въехал в деревню без песен, хотя воины и держали в руках копья с привязанными к ним скальпами врагов. Навстречу им высыпали все жители.

Седовласая старушка метнулась к Крапчатому Ястребу, плотно завёрнутому в бизонью шкуру, и схватила его коня под уздцы. Индеец тяжело соскользнул на землю и кивнул на Мари.

– Мать, я привёз новую жену, – устало произнёс он.

Старуха – её звали Женщина-Дерево – бросила на Мари беспокойный взгляд. Она вырастила трёх сыновей, из которых двое успели погибнуть в жестоких схватках с врагами. Крапчатый Ястреб был её любимцем, самым младшим. Она по праву гордилась им, таким ловким, сильным и хитрым, и была убеждена, что равных ему не найдётся во всей нации Черноногих. Все девушки мечтали о таком муже, но он ни на кого не обращал внимания с тех пор, как взял в жёны Неподвижную Воду. И вот теперь он зачем-то привёз в дом белую женщину с зелёными глазами.

Белые люди были странными и опасными существами, а их женщины, если верить рассказам, отличались слабым здоровьем и капризным характером…

Индеец подтолкнул Мари к старухе.

– Мы назвали её Белым Духом… А теперь, мать, помоги мне. Я хочу спать.

Женщина-Дерево хотела что-то сказать, но Крапчатый Ястреб перебил её:

– Я уже знаю про Неподвижную Воду. Ты позже расскажешь мне о нападении Вороньих Людей… Я должен отдохнуть. У меня всё тело болит. Кусок железа застрял во мне… И стрела…

– Я вижу, ты не добыл священный белый свёрток?

– Нет.

Он двинулся к палатке, тяжело переставляя ноги. Мари неуверенно последовала за ним, но тут же остановилась. Она увидела, как индеец нагнулся и упал, не удержав равновесия и нелепо вывернув ноги. Вход в палатку представлял собой достаточно большое круглое отверстие, закрытое оленьей шкурой, и надо было сильно пригнуться, чтобы пройти сквозь это отверстие в палатку. Крапчатый Ястреб настолько ослабел от полученных ран, что не мог справиться уже и с такой несложной задачей. Голова его оказалась внутри, а тело осталось снаружи. Несколько минут он не шевелился, затем вздрогнул, и его мелко затрясло.

Старуха испуганно закричала, созывая соплеменников. Первым подбежал Волчья Рубаха. Он грубо оттолкнул Мари и, подхватив Крапчатого Ястреба под мышки, втащил его в жилище. Женщина-Дерево тоже поспешно нырнула в палатку. Волчья Рубаха вышел почти сразу и громко сказал что-то белой девушке. Она не поняла и замотала головой. Тогда он почти втолкнул её внутрь.

Мари опустилась на четвереньки, пробралась мимо старой индеанки, хлопотавшей над неподвижным телом, и сжалась в комок, приютившись на ворохе шкур. До глубокого вечера Женщина-Дерево не обращала внимания на белую девушку. Сначала она промывала сыну раны, затем варила какие-то травы, делала ему примочки, перевязывала его, снова и снова смазывала снадобьями воспалённую кожу, затем оставила раненого в покое и уселась возле его головы. В руке у неё появилась погремушка из бизоньего копыта, издававшая громкий рассыпчатый звук. Женщина-Дерево закрыла глаза и запела, раскачиваясь из стороны в сторону. На её широком коричневом лице, изрезанном множеством морщин, появилось отрешённое выражение. Казалось, она унеслась мыслями в далёкие края, где ничто не заботило её.

Мари, уставшая от долгой неподвижности, несколько раз пыталась прилечь, задремать, свернувшись клубочком, но что-то заставляло её вернуться в сидячее положение. Возможно, это был страх перед неизвестностью. Прижимая руки к груди, девушка истово молилась о выздоровлении Крапчатого Ястреба, ибо если он скончается… Она даже боялась подумать о том, что ждало её в случае смерти этого индейца.

Вдруг Женщина-Дерево резко поднялась и шагнула к Мари. Схватив её за руку, она почти волоком подтащила девушку к Крапчатому Ястребу и принялась ей что-то втолковывать.

– Я ничего не понимаю, – зарыдала несчастная девушка и в ту же секунду получила от Женщины-Дерева звонкую оплеуху. Вспомнив, что окружавший её мир держится на беспощадных ударах и жестоких убийствах, Мари заставила себя замолчать и прикусила губу.

Женщина-Дерево продолжала говорить, обдавая её незнакомым густым запахом, затем резко сдёрнула с разметавшегося в беспокойном сне сына набедренную повязку и силой заставила Мари взять в руку вялый мужской член. Девушка ощутила в ладони мягкую и липкую от пота плоть, но не могла взять в толк, что от неё требуется. Старуха снова ударила её по голове и жестом показала, что нужно делать, чтобы оживить мужчину. Мари в глубоком испуге и полном недоумении медленно зашевелила рукой. Старуха отодвинулась в сторону и протяжно запела, аккомпанируя себе погремушкой. Через некоторое время девушка почувствовала, как рыхлое мясо в ладони напряглось и стало вытягиваться, приобретать форму. Вытаращив глаза, она обернулась к старухе. Та поняла, в чём дело, распахнула на Мари одеяло и, подтолкнув, заставила её взобраться на сына, подгоняя громкими и нетерпеливыми восклицаниями. Девушка хотела воспротивиться, однако страх сделал её покорной, и она подчинилась.

Ощутив горячее прикосновение набухшего органа к своему телу, Мари вздрогнула. Она совершенно не готова была к соитию, и всё происходившее напоминало сплошной кошмар, но таившаяся в ней бурная женская суть сразу отозвалась на прикосновение мужчины. Если бы не обстановка и не саднящая кожа на ягодицах, то Мари сказала бы, что ею овладело приятное возбуждение, сравнимое с тем, которое охватывало её, когда она ласкала себя в ванной комнате.

Она расслабила мышцы ног и всем телом опустилась на стоявший под нею сеятель жизни. Старая индеанка помогла ей рукой. Мари с наслаждением потянула ноздрями, но тут же боязливо оглянулась на старуху, опасаясь, что могла сделать что-то не то. К своему изумлению, она увидела, что морщинистое лицо Женщины-Дерева улыбалось, по её щекам текли слёзы.

Бедная измученная девушка никак не могла опомниться, и внезапное совокупление вдруг словно сняло с её плеч непомерную тяжесть стремительных и жутких перемен в жизни. Она не знала, зачем старуха потребовала от неё таких действий, да и не желала ничего знать в ту минуту. Ей хотелось исчезнуть, и она закрыла глаза…

Женщина-Дерево запричитала и, шурша тяжёлым замшевым платьем, выбралась из жилища.

Встав у входа, она хрипло закричала:

– Люди! Услышьте мой зов! Передайте всем, что в дом Женщины-Дерева должны прийти семь никогда не рожавших замужних женщин! Они должны прийти ко мне со своими мужьями! Люди, Женщина-Дерево просит вас помочь ей провести церемонию исцеления!

Мари не знала, как долго она оставалась наедине с Крапчатым Ястребом, но, когда она слезла с мужчины, поняв, что его тело снова сделалось беспомощным, то увидела вокруг себя много незнакомых индейцев. Их чёрные глаза смотрели на неё с таким вниманием и глубоким интересом, что она совсем не испугалась, но лишь смутилась и отползла вглубь жилища, поторопившись закутаться в красное одеяло, служившее ей одеждой с тех пор, как она покинула хижину Мерля.

Женщина-Дерево покопалась в большой кожаной сумке с яркими ступенчатыми узорами и вытащила тёмно-коричневое платье из мягкой кожи. В это платье она велела одеться Мари.

Через некоторое время появились ещё четыре человека и принесли барабаны. Все пришедшие сели в ряд, повернувшись лицом к северу, женщины устроились позади мужчин. Крапчатый Ястреб неподвижно лежал по другую сторону костра.

Была уже ночь, когда индейцы начали петь и стучать в барабаны. Женщина-Дерево потряхивала седой головой и костяной ложкой размешивала что-то в деревянной миске, шевеля руками в такт барабанам. В какой-то момент она прекратила свои действа, достала из кожаного мешка чучело ястреба с четырьмя привязанными к хвосту орлиными перьями и протянула его в сторону Мари. Девушка неуверенно взяла чучело и стала ждать дальнейших указаний. Спустя минут тридцать, на протяжении которых не прерывалось пение под стук барабанов, старуха показала знаком, что чучело нужно положить на грудь Крапчатому Ястребу. Сама она поднялась и начала пританцовывать возле костра, благодаря каким-то неуловимым движениям сделавшись похожей на птицу. Она двигалась, не спуская глаз с поющих людей. На шее у Женщины-Дерева болтался костяной свисток, который она периодически брала губами и издавала свист, похожий на крик орла. Из висевшего у неё на поясе мешочка она то и дело зачерпывала сухую жёлтую краску и, поплевав на ладони, размазывала её по своему лицу. Мари увидела, что на двух пальцах левой руки индеанки отсутствуют крайние фаланги.

Послышался странный хлопок, будто разорвалось что-то туго натянутое, и Мари увидела, что рана на боку Крапчатого Ястреба вскрылась, оттуда густо потекла кровь и какая-то зелень. Индеец глухо застонал. В жилище сразу сделалось темнее, но отсветы костра стали ярче. Пространство наполнилось таинственными тенями, беззвучно метавшимися от стены к стене. Происходящее казалось непостижимым, и Мари смотрела во все глаза. Дикари, которых она видела вокруг, безусловно, составляли особую породу людей, совершенно не схожую с французами и англичанами. Они умели разговаривать с огнём при помощи барабанного боя, и белая девушка готова была поклясться, что огонь разговаривал с ними.

Женщина-Дерево жестом подозвала к себе Мари и насыпала ей на руки жёлтый порошок, показывая, что его нужно размочить слюной, чтобы выкрасить себе лоб. Мари, косясь на окровавленного Крапчатого Ястреба, принялась плевать в ладони и усердно натирать разбухшей густой краской лоб. Старуха удовлетворённо закивала.

Через некоторое время индеанка подняла бубен, вытерла о него краску со своих ладоней и принялась колотить в него. Остальные индейцы разом прекратили пение.

– Теперь поднимайся, – повернулась она к сыну и стала бить в бубен реже, но сильнее.

Крапчатый Ястреб сел, не открывая глаз. Его тело покачивалось. Старуха кивком дала понять Мари, что нужно покрыть жёлтой краской и его лицо. Девушка покорно выполнила её указание. Внезапно Женщина-Дерево бросилась к сыну, пронзительно свистя в костяной свисток, схватила чучело ястреба и стала наносить клювом птицы быстрые удары по груди сидевшего индейца. Мари показалось, что она видела, как острый клюв протыкает кожу Крапчатого Ястреба, но позже она не обнаружила там ни единого следа. Мужчина коротко вскрикнул. Тогда старуха проворно схватила деревянную миску с водой и бросила туда щепоть порошка жёлтой краски. Эту странную смесь она поднесла ко рту сына, и он послушно выпил всё до дна, так и не открыв глаз.

Затем Женщина-Дерево посыпала порошком разложенные перед костром куски мяса и сказала:

– Жарьте его и ешьте.

Собравшиеся принялись за дело в полном молчании. Мари не знала, как полагалось поступить ей, и тогда старуха впихнула мясо прямо ей в руки.

Крапчатый Ястреб глубоко вздохнул и повернулся на бок. Старая индеанка улыбнулась и вдруг нежно потрепала Мари по плечу. Внезапно напряжение ушло, и девушка громко разрыдалась. Все гости дружелюбно засмеялись и наперебой заговорили…

Крапчатый Ястреб поднялся ближе к полудню и с удивлением посмотрел на лежавшую возле него Мари. Она продолжала крепко спать.

– Не удивляйся, сын, – ухмыльнулась Женщина-Дерево, – это твоя настоящая жена. Мне пришлось сделать так, чтобы ты вошёл в неё.

– Как? Мне привиделось, что я умер. Моя душа покинула тело. Я блуждал в окружении целой толпы призраков, они вертелись надо мной на танцующих лошадях, затем превратились в жёлтых птиц и улетели.

– Да, ты покинул этот мир, но я заставила тебя вернуться к нам. Для этого мне была нужна твоя жена, чтобы помочь мне…

– Когда это было?

– Два дня назад.

– Наши воины уже выступили в поход против Вороньих Людей?

– Нет, старики говорят, что сейчас нельзя. Пусть сменится луна, сейчас она полна, она безумствует. Пусть закроет свой белый глаз, тогда вожди проведут Церемонию Обновления. Да и ты к тому времени окрепнешь…

Минуло ещё три дня, и Крапчатый Ястреб поднялся на ноги, будто его бок вовсе не был разорван куском свинца и не гноился в течение нескольких суток.

Мари наконец решилась обратиться к старой индеанке за помощью. Опустившись перед Женщиной-Деревом на четвереньки, она смущённо потыкала себя в ягодицы и задрала подол платья.

– Мне больно ходить, и невозможно сидеть, бабушка, – взмолилась она. – Вы умеете лечить, помогите же мне!

Индеанка поначалу отшатнулась от неё и возмущённо залопотала что-то хриплым голосом. Она даже больно шлёпнула Мари ладонью, но затем присмотрелась и увидела сильное раздражение. Тогда она издала восклицание, в котором белая девушка различила сочувственную интонацию. Затем Женщина-Дерево сказала что-то строгое, погрозила Мари пальцем и полезла в сумку, где хранилось чучело ястреба.

Через пару минут она уже растирала на ладонях какую-то жирную массу, плюя в неё и бормоча что-то себе под нос. Когда старуха принялась втирать снадобье в больные места, Мари едва не расплакалась – такой трогательной показалась ей нежность, исходившая от рук индеанки.

Вечером того дня, когда Крапчатый Ястреб поднялся на ноги, он привлёк к себе Мари и со всей силой окрепшего организма вторгся в её податливую плоть.

– Ты нравишься мне, – прошептала она ему. Он не понял, но радостно засмеялся, услышав в её голосе нежные нотки.

– Моё тело радуется, соприкасаясь с твоим, – сказал он. – Мать утверждает, что в тебе живёт живительная сила. Такие женщины редки. Но в твоём теле таится и дух ненасытности. Таких женщин много.

– Я не понимаю тебя, – ответила она.

– Надень узду на свою ненасытность, иначе ты погибнешь, – закончил говорить он, проникая всё глубже в женское лоно.

– Я совсем не понимаю тебя…

Искатели

Когда Джордж заявил отцу, что присоединится к отряду трапперов, чтобы отыскать Мари, старший Торнтон помрачнел.

– Ты уже совершил одну глупость, Джорджи, отправившись с этой девушкой на прогулку, – чеканя слова, медленно проговорил старший Торнтон. – Теперь ты снова хочешь поступить неразумно.

– Я хочу найти Мари! Ты только представь, каково ей у дикарей! – пылко отозвался юноша. – В конце концов, отец, я уже не маленький мальчик. Я имею право решать сам…

– Ты уже решил сам однажды. Прогулка окончилась печально.

– Прошу тебя, отец, перестань. Я не могу смотреть людям в глаза после случившегося. Я должен поехать.

– Ты ничего не умеешь.

– Жерар тоже так говорит. Но я научусь. Я стану мужчиной! Ты будешь гордиться мной, уверяю тебя.

– Так ты уже обсудил это с Жераром? – В голосе отца прозвучали не то упрёк, не то досада.

– И с Пьером тоже.

Охотники не пришли в восторг от решения юноши присоединиться к ним. Они не очень хорошо знали Торнтона, но понимали, что семнадцатилетний неженка будет им только в тягость. Но и запретить ему они не могли.

– Каждый делает свой выбор, мальчик, – сказал ему рыжеволосый Жерар. – Ты уверен, что справишься?

– Я принял решение. Оставаться здесь я не могу.

– Что ж… В седле придётся сидеть дни напролёт. Когда доберёмся до Саскачевана, нам надо будет срубить хороший дом, чтобы перезимовать. Нянчиться с тобой никто не будет.

– Я понимаю.

Джордж испытал настоящую радость, приняв решение ехать с экспедицией. Это был первый самостоятельный шаг в его жизни. Путешествие обещало быть трудным и опасным, но молодой Торнтон видел впереди только новые впечатления и возможность стать таким, как все.

Под конец первой недели отряд добрался до последнего жилища, построенного руками белого человека. В этой невысокой избушке никто не жил с тех пор, как два года назад группа первопроходцев погибла во время первой же зимовки.

– Мы с Мануэлем обнаружили их кости прошлым летом, когда забрели сюда, – сказал Пьер. – Черепа так и валяются тут и там.

– Кто убил их? Индейцы? – спросил Джордж.

– А кто ж ещё? Тут больше никого нет. Краснокожие любого из нас прикончат с огромной радостью, только бы поживиться нашим товаром. Стальные ножи и топоры, ружья и порох – за это они душу дьяволу готовы продать…

За первые дни похода Джордж наслушался историй из жизни охотников. Эти люди внушали ему уважение своим мужеством, силой, жизненным опытом, но и пугали тоже. Он ежедневно сталкивался с ними в посёлке, привык к их грубоватым манерам, неправильной речи, но здесь, в глуши, они как-то сразу изменились, наполнились новыми для Торнтона красками, обрели более грубые черты, стали похожи повадками на диких зверей. Казалось, человеческим в них оставался только облик. Даже слово «смерть» звучало теперь в их устах совсем не так, как в Сен-Августине.

– Как печально, – проговорил задумчиво Джордж, – что хижина оказалась бесполезной.

– Не такой уж бесполезной, – возразил Пьер, распуская ремни на тюках и сбрасывая поклажу с лошадей на землю. – Мы здесь хорошенько отдохнём. После-то нам до поздней осени не придётся под крышей ночевать. Нет, мальчик, Дом Восьмерых – очень полезная стоянка.

– Дом Восьмерых?

– Мы так называем это место. Из-за тех восьми человек, которые тут остались навсегда.

– Вы знали их, сэр?

– Некоторых. Вместе с Мануэлем Патерсоном и Чёрным Жаком мы истоптали не одну пару мокасин. Жак однажды вытащил меня из такой передряги, скажу я тебе, что не дай Бог.

– Что за история? – жадно спросил Джордж. Ему нравилось слушать о жизни трапперов.

– Я расскажу, только ты не забывай работать руками. Вон ту кобылку освободи побыстрее и сразу протри ей спину. Похоже, она стёрла её. Кто, разрази меня гром, занимался пегой кобылой? Сейчас кости переломаю сукину сыну!

– Так чем вам помог Чёрный Жак, сэр? – Джордж попытался вернуть отвлёкшегося охотника к рассказу.

Но в эту минуту кто-то крикнул:

– Следы! Свежие следы краснокожих!

Отпечатки мягкой обуви обнаружились прямо возле порога избушки.

– Э, да тут и лошадки натоптали маленько, – раздалось с другой стороны.

– Где?

– Да возле ручья. Гляньте-ка, человек пять их было.

Джордж беспокойно покрутил головой, но лес на склонах гор оставался прежним. Никто не появился, никто не издал боевого клича. Молодой человек поспешил к охотнику, изучавшему следы на сыром песке.

– Похоже, они совсем недавно стояли тут, – задумчиво произнёс Пьер, присев на корточки.

– Да, только что ушли, – подал голос рыжеволосый Жерар, обходя избу сзади.

– Нашёл что-нибудь?

– Дерьмо, тёплое совсем. – Жерар вернулся к ручью, тщательно обтёр руки песком и ополоснул.

– Стало быть, они наблюдают сейчас за нами? – забеспокоился Джордж.

– Это уж точно, мальчик.

– Сэр, – юноша посмотрел на Жерара, – почему вы все называете меня мальчиком? Мне уже семнадцать лет.

Он растерянно развёл руками и поковырял ногой прибрежный песок. Вокруг защёлкали ружейные затворы: охотники проверяли своё оружие.

– Мальчик, ты никогда не станешь мужчиной, если будешь тратить время на подобные вопросы, – почти равнодушно отозвался Жерар. – Через минуту-другую нам могут снять кожу с головы, а ты играешь словами. Займись лучше своим карабином. В нашей жизни слова – пустой звук. Ценны поступки, а не речи.

– Слушаюсь, сэр.

Джордж поспешил к своему коню.

– Вон они! – крикнул Пьер, когда Торнтон проходил мимо него, и указал в сторону густо заросшего ущелья, находившегося метрах в трёхстах от стоянки экспедиции.

– Пресвятая Дева! – раздался чей-то хриплый голос. – Да их человек тридцать будет!

Из кустарника один за другим появились всадники. Почти все они были обнажены, прикрыты лишь грязными набедренными повязками. У некоторых в волосах виднелось по одному орлиному или ястребиному перу. Через грудь у каждого тянулся кожаный ремешок, на котором за спиной висел колчан со стрелами и луком. Почти все индейцы сжимали в руке боевую дубину с тяжёлым набалдашником. Лица дикарей лоснились от густого слоя жира, которым они покрыли лоб и щёки.

В груди Джорджа Торнтона похолодело. Ноги в одно мгновение сделались тяжёлыми и неподвижными, словно вросли в землю.

– Ван, Пит! Ступайте в избу, только медленно, не бегите. Следите за мной, я подам знак, если что, – распорядился Жерар, затем посмотрел на Торнтона и добавил: – Пожалуй, ты валяй с ними. Делай всё, что будут делать они.

С трудом переставляя непослушные ноги, Джордж доплёлся до хижины и сразу привалился к дверному косяку.

– Ты что? – нахмурился, глядя на него, стоявший рядом мужчина. – Болит что-нибудь? Ты забудь сейчас об этом.

Его звали, кажется, Винсент Виллен Ван Хель или как-то ещё более громоздко, но трапперы решили не забивать себе голову и звали его просто Ван. Он появился в Сен-Августине за два дня до начала похода, приехав из Монреаля с бумагой из Пушной Компании. Родом он был из Голландии, больше о нём никто ничего не знал: приходилось ли ему участвовать в экспедициях, сталкивался ли он прежде с индейцами, хорошо ли владеет оружием… Внешность его создавала двоякое впечатление. Иногда лицо Винсента излучало такую молодую силу, а глаза смотрели с такой открытостью, что он казался совсем юнцом, но временами весь его облик говорил об огромном опыте, в сравнении с которым похождения самых бывалых охотников были детской забавой. Винсент Ван был молчалив, редко участвовал в разговорах, но с удовольствием смеялся, когда кто-нибудь шутил, устроившись у костра.

– Вам приходилось убивать, сэр? – шёпотом спросил Джордж и посмотрел на Винсента.

– Бывало.

– А я ни разу не стрелял в человека, – признался Джордж. Почему-то ему показалось, что в эту минуту такое признание вполне уместно.

– Ерунда. – Голос Винсента показал, что переживания Торнтона оставили его безучастным. – Главное – сделать это первым и успеть сразу перезарядить ружьё. Заряженный ствол – лучшее подспорье в таких передрягах.

И Винсент, не меняя равнодушного выражения лица, высунул ружейный ствол из окна.

Джордж выглянул наружу и увидел, что основная масса индейцев остановилась метрах в ста от белых людей. Лишь шестеро подъехали к Жерару и Пьеру вплотную. Быстро жестикулируя, один из дикарей начал громко говорить.

– Вот ведь паршивые псы, – проворчал Винсент. – Хотят напасть.

– Кто? Индейцы? Откуда вы знаете? Вы уже сталкивались с краснокожими?

– Они раздражены.

– Мне тоже так кажется. Лицо у того, который впереди, очень злое, – согласился Джордж. – А что они говорят? Вы слышите? Понимаете их язык?

– Да, это Плоскоголовые. Они отправились в поход за лошадьми, но по дороге на них напали Вороньи Люди. Двое погибли. Теперь они увидели нас и хотят поживиться.

– Они не скрывают этого? Так прямо и говорят? – удивился Торнтон.

– Зачем скрывать? – в свою очередь удивился Винсент Ван. – Они хотят, чтобы мы отдали им наших лошадей и весь товар. Иначе они станут драться. Они рассчитывают на победу, скунсы вонючие. Победа нужна им, чтобы поднять своё настроение.

– А мы? – Джордж стиснул ружьё взмокшими руками. – Ведь их много. Может, кто-то ещё в зарослях прячется…

– Посмотрим, – проговорил Винсент Ван тихо. – Меня из всей их шайки интересует только один человек.

– Кто?

– Видишь дикаря с волчьей маской на голове? Не среди этих, которые подъехали, а там, вдалеке…

– Да, вижу.

– Его зовут Сломанный Нож. Он колдун.

– Откуда вы знаете?

– Знаю… – неопределённо ответил Винсент.

В следующую секунду Жерар и Пьер выстрелили. Два индейца свалились с коней. Пороховой дым облаком повис над охотниками. Мгновением позже громыхнули ещё несколько ружей, оставшиеся в живых четыре туземца попытались развернуть лошадей и ускакать прочь, но лишь одному из них удалось спастись, троих же свалили пули.

– Эти трое только ранены, – прокомментировал Винсент.

«Как он успел разглядеть, куда им досталось? В ногу, в руку, в спину? Всё так стремительно, так неуловимо», – испуганно метались мысли Джорджа.

– Тот, что слева, кажется, в голову получил. Скончается быстро, – продолжал говорить Винсент. – А двое других… Не вижу… Один за плечо держится, другой, похоже, схлопотал в живот… Сдохнет, не выживет…

Стоявший поодаль отряд дикарей всколыхнулся, заволновался, послышались угрожающие выкрики, кто-то из индейцев поскакал было в сторону белых людей, но очередные три выстрела заставили смельчаков сдержать пыл.

– Что, чёрти, получили? – донёсся до Джорджа довольный голос Жерара.

Охотники перезаряжали ружья, работая шомполами с невероятной быстротой. Джордж взглянул на Винсента. Он держал карабин наготове, зорко следя за вражеским отрядом. Справа от Винсента стоял заросший густой бородой Пит Эймсон, так же пристально всматривавшийся в индейцев и державший палец на спусковом крючке. Люис Мак-Нил, низкорослый крепыш с постоянным хищным оскалом на обветренном лице, расположился слева от Торнтона, длинный ствол его видавшего виды ружья застыл, словно притянутый невидимой нитью к какой-то точке. Джордж выглянул из двери, чтобы определить, кого же Люис держал на прицеле, и тут Мак-Нил выстрелил. В отряде индейцев кто-то качнулся и привалился к конской шее.

– Это им в качестве приправы, – ухмыльнулся Люис и ловко отсоединил шомпол от ружейного ствола.

Прошло минут двадцать, и от отряда Плоскоголовых отделились два всадника. Они что-то громко закричали, поясняя свои слова жестами.

– Больше не хотят драться. – Винсент беззвучно засмеялся. – Аппетит пропал.

– Чего же им надо?

– Убитых и раненых забрать…

– Ты на всякий случай держи их на мушке. Расслабляться рано, – подал голос молчавший до этой минуты Пит Эймсон.

Вскоре дикари скрылись, увезя с собой погибших. Но ближе к ночи, когда над лагерем охотников разлился вкусный запах жареной оленины, Плоскоголовые вернулись. Ещё находясь далеко, они стали кричать, предупреждая о своём приближении.

– Чего это они? Опять, что ли, стрельба будет? – испугался Торнтон.

– Нет, – спокойно сказал Жерар и звучно поскрёб рыжую щетину на подбородке, – теперь они просто поговорить едут, трубку выкурить.

– Поговорить? – не понял Джордж. – О чём?

– О том, что случилось: кого мы убили, кто будет жить… О войне поговорить, похвастаться.

– Но мы же враги. Несколько часов назад они хотели напасть на нас и ограбить! Как же теперь можно спокойно разговаривать у костра?

– Я завидую тебе, Джорджи, – улыбнулся Жерар. – Ты ещё так мало знаешь, мальчик, тебе предстоит открыть для себя целый мир. Когда-то я впервые пришёл в лес и увидел Великие озёра. Там и началось моё знакомство с жизнью. Я не переставал удивляться, насколько мир оказался иным, чем я представлял его. Теперь меня ничто не удивляет, и потому моя жизнь стала скучной, хотя я по-прежнему люблю жизнь, люблю её дикость, люблю подстерегающие меня опасности.

– Как же можно любить опасности, сударь?

– Они заставляют меня чувствовать вкус к жизни. Если их не будет, я просто лягу и беззаботно усну. Когда исчезнет острота, мне не потребуются мой нюх, слух, сноровка. Я разжирею и сдохну от тяжести жира.

– Так вы что, не променяли бы эту примитивную… Не променяли бы такое существование на хороший дом и семейный уют?! – воскликнул Джордж.

– Э… – отмахнулся охотник. – Что может дать мужчине семейный уют? Неделю-другую отдыха…

Тем временем подъехали индейцы, не более семи человек. Чёрные глаза блестели в свете костров, по тёмным лицам бегали отблески огня. Один из дикарей держал в руке длинную трубку.

– Вот, – сказал Жерар, ткнув Джорджа локтем в бок, – предлагают раскурить с ними трубку.

– Это хорошо?

– Это значит, что они не держат на нас зла.

– Но ведь мы убили троих или четверых из их отряда.

– Да, застрелили. И скажу тебе, парень, это большая утрата для их племени. У них каждый боеспособный воин на счету.

– И они не хотят мстить? – не поверил юноша.

– Один раз получив по зубам, они предпочтут теперь выменять у нас что-нибудь, но не стрелять. Когда-нибудь они снова нападут или заманят нас в ловушку, но не теперь.

Джордж Торнтон полулежал у костра. В его руках была раскрытая книга, его лицо, озарённое красным светом костра, выражало глубокую задумчивость, губы издавали едва слышный шёпот, когда Джордж опускал глаза к жёлтым потрёпанным страницам и начинал читать:

– «Не знаю, откуда пришёл я сюда, в эту, сказать ли, мёртвую жизнь или живую смерть? Не знаю. Меня встретило утешениями милосердие Твоё, как об этом слышал я от родителей моих по плоти, через которых Ты создал меня во времени; сам я об этом не помню. Первым утешением моим было молоко, которым не мать моя и не кормилицы мои наполняли свои груди; Ты через них давал мне пищу, необходимую младенцу по установлению Твоему и по богатствам Твоим, распределённым до глубин творения». Ведь как хорошо сказано, не правда ли?

– Что ты там бормочешь, Джорджи? – присел рядом на корточки Жерар. – Похоже, ты молишься? Никогда не видел, чтобы кто-нибудь молился вот так, лёжа у огня.

– Я не молюсь, я читаю, – ответил Торнтон, повернув голову к рыжеволосому охотнику. – Впрочем, вы сказали, пожалуй, очень правильно. Я и впрямь молюсь. Чтение сродни молитве. Да, именно так…

– Я не умею читать, – проговорил Жерар, – письменность никогда не перестанет быть для меня загадкой. Вот следы на земле – другое дело. Тут для меня нет тайн. Но буквы… А что это за книга? Что ты читаешь?

– Эту книгу написал Блаженный Августин, она называется «Исповедь».

– Исповедь? – Жерар взял из рук юноши томик, взвесил его на своей ладони и с любопытством провёл пальцем по раскрытой странице, как будто хотел с помощью этого движения постигнуть скрытую от него суть книги. – Неужели у человека было так много того, в чём он хотел исповедаться? Неужто люди умеют столько рассказывать о себе?

– Да ведь и вы, Жерар, могли бы рассказать не меньше.

– Я? Брось, Джорджи-мальчик. В моей жизни нет ничего интересного. Один день похож на другой. Нескончаемая тропа, на которой поджидают нескончаемые опасности. Вся моя жизнь – это востро поднятое ухо. Разве это кому-то интересно?

– О, Жерар, вы даже не представляете, насколько это интересно.

– Пусть так, соглашусь, что случалось кое-что забавное. Но это ж не исповедь, мне не в чем каяться..

– Но исповедь и покаяние – не одно и то же.

– Как же так? – Охотник внимательно посмотрел на юношу. – А то я не знаю, как люди исповедуются! Мой отец заставлял меня ходить в церковь, грозил, что я грешником помру, если исповедоваться не стану…

– А вы?

– Пока совсем мальчонкой был, повиновался… А как в лес попал, тут уж у меня одна молитва – чтоб порох не отсырел и чтоб ружьишко не подвело…

– Вы не бываете на исповеди?

– Зачем? Я не верю в человеческую греховность, парень. Мне нет нужды каяться. Может, я и выпачкан в крови с ног до головы, но разве ж я грешен? Ежели бы Создатель хотел, чтобы мы не убивали друг друга, он бы не позволял нам этого. Я стреляю в дикарей, чтобы они не прикончили меня. Других причин у меня нет. Я не устраиваю засад, не нападаю на караваны, не отнимаю чужого. Я трачу много сил, чтобы добраться до тех мест, где можно добыть побольше бобровых шкурок, рискую при этом собственной головой. Да ты и сам уже видел, как оно получается иногда. Помнишь стычку с Плоскоголовыми?

– Вот это я и называю исповедью, – улыбнулся Джордж.

– Разве я исповедовался? – нахмурился Жерар, пытаясь припомнить только что произнесённые слова и дать им новую оценку.

– Исповедь предполагает честный рассказ о своей жизни.

– И всё?

– Ну, пожалуй, и осмысление прожитых лет, – пожал плечами Торнтон.

– В таком случае, – охотник похлопал рукой по книге, – я смогу и побольше твоего Августина рассказать. Но каяться никогда не стану…

– Жерар… – Голос Джорджа прозвучал боязливо.

– Что?

– Как вы думаете, мы найдём Мари?

– Бог ведает, а мы о Его замыслах узнаем, когда придёт время.

– Но у нас ведь есть шансы? – робко настаивал юноша.

– Шансы есть всегда. Рано или поздно о ней станет известно в соседних племенах. Мадемуазель Мари очень хороша собой, слух о её красоте непременно разнесётся по округе. Дикари любят похвастать, так что о ней будут говорить… Если она не погибнет.

– Её могут убить? – с тревогой спросил Торнтон.

Жерар безучастно пожал плечами. Он не привык беспокоить себя ненужными вопросами и переживаниями.

– Зачем сейчас спрашивать об этом, Джорджи-мальчик? Время покажет.

– Но я беспокоюсь… Я же виноват в том, что случилось с ней…

– Никто ни в чём не виноват. И беспокоиться не следует. Беспокойство ещё никому не помогало, оно только тяготит, мешает. Когда ты отправляешься в лес, ты должен иметь ясный рассудок. Твои переживания могут связать тебе руки, помутить глаза. А это значит, что ты обречён.

– Но как же справиться с чувствами, Жерар?

– Чувства? Ха-ха… Ты путаешь чувства с переживаниями, парень. Ты полон переживаний. А чувства… Вот научись чувствовать траву под подошвой мокасина, сухие веточки, рассыпчатые камешки… Это и есть чувство: знать, как твоё тело должно вести себя, чтобы не привлекать к себе внимания оленей, волков и краснокожих. О других чувствах надо забыть!..

К их костру беззвучно подошёл Винсент.

– Ты где пропадал весь день? Отстал? – Жерар изучающе посмотрел на голландца.

– Нет, отлучался для одного дельца.

– Куда отлучался? – не понял охотник. – Здесь нельзя поодиночке, дружище. Надо держаться вместе. Краснокожие бестии умеют подкрадываться совсем незаметно, как демоны… Что ж у тебя за дело такое?

– Ездил за Сломанным Ножом.

– Как? – Жерар удивлённо выпучил глаза. – Куда? Зачем тебе этот дьявол?

– Чтобы убить его.

– Охотиться за колдуном? Ты спятил, ты не в своём уме, если решился пойти по следу Сломанного Ножа! Ты знаешь, какая у него дурная слава? Я слышал, что он вырезает у своих врагов печень и пожирает её.

– Я знаю.

– И он владеет магией!

– Знаю, – кивнул Винсент.

– Чем он насолил тебе?

– Лично мне ничем… Просто он – воплощение зла.

Винсент бросил перед собой волчью шкуру, к ушам которой были привязаны небольшие мешочки, и скальп – клок длинных волос на лоскуте кожи, срезанной с головы человека.

– Тебе удалось убить его?! – изумлённо воскликнул Жерар.

– Да…

На подмостках смерти

Рейтер вышел из автомобиля и открыл дверцу перед Гердой.

– Надеюсь, декораторы всё доделали, – проговорил он, когда Хольман уже стояла рядом с ним.

– Я вчера проверила. Декорации в полном порядке. Я ручаюсь, штандартенфюрер, вы будете довольны.

– Замечательно. В котором часу привезут людей?

– В управлении обещали, что машины приедут в десять утра. Операторы уже на своих местах.

– Сейчас девять пятнадцать. Что ж, займёмся пока инспекцией павильонов.

Возле высокой серой стены главного павильона киностудии «УФА»[11] стояло семь чёрных автомобилей и одна машина пурпурного цвета, сразу приковывавшая к себе взгляд. Шофёры – одни в военной форме, другие в штатском – мирно курили, по двое-трое, и негромко беседовали. Вокруг было тихо, лишь где-то вдалеке тарахтел двигатель, доносилась чья-то беззлобная ругань. На асфальте сверкали редкие лужи, отражая ослепительное утреннее небо. С крыши павильона, где располагалось открытое кафе, неслось курлыканье птиц. Чуть поодаль маячили фигуры автоматчиков, строго следивших за тем, чтобы к павильону не приближались посторонние, – картина для киностудии невиданная и противоестественная.

«УФА» негласно считалась «свободной территорией», здесь царила богемная атмосфера, витал дух вседозволенности. То, что в других местах люди произносили с оглядкой, здесь звучало в полный голос. «Универсум-фильм» пользовался личным покровительством Геббельса и Геринга, сюда съезжались партийные бонзы, чтобы выбрать для себя очередную любовницу из числа актрис. Изящные молодые девушки и юноши жили здесь в обстановке нескончаемого праздника. Никто из них, казалось, не помнил, что за воротами студии гражданин Германии имеет право купить всего килограмм мяса в месяц и только по продовольственной карточке; что там, во внешнем мире, продавался хлеб наихудшего качества, который быстро покрывался плесенью; что из-за экономии воды принимать душ разрешалось лишь раз в неделю; что людей бросали в тюрьму при малейшем подозрении в нелояльности к правящей партии, что расовые преследования переросли в настоящее сумасшествие… Нет, на территории студии, в этом искусственном райском уголке, всё обстояло иначе: нацистские лидеры всех уровней не только не выступали здесь с партийными лозунгами, но даже не стеснялись завязывать отношения с женщинами совсем не арийской крови. Геринг однажды разыграл роль спасителя молодой еврейской красотки, на которую за что-то ополчилось руководство студии, а Геббельс безоглядно влюбился в чешскую актрису, из-за чего едва не развалилась его семья; в эту историю был вынужден вмешаться сам Гитлер.

Да, «УФА» жила своей жизнью, здесь с недоумением смотрели на вооружённых людей (если только оружие не было съёмочным реквизитом). И вот вокруг одного из павильонов со вчерашнего вечера выставлена охрана!

– Нам сюда? – Рейтер кивнул на ближайшую дверь.

– Так точно, – щёлкнул каблуками стоявший у входа эсэсовец с автоматом.

– Штандартенфюрер Хейден уже здесь? – спросил Рейтер у охранника.

– Так точно, штандартенфюрер. И многие другие тоже уже прибыли, даже с дамами.

Директор Института древностей Эрхард Хейден хотел непременно присутствовать на киносъёмках, задуманных Рейтером. Собирались приехать также все руководители отделов и их заместители, любопытство не давало им покоя. Зная Карла Рейтера, все ожидали яркого зрелища.

– Вот чёрт! – фыркнул Карл, не сдержавшись, и пошёл прочь от двери.

– Вы против того, чтобы были зрители, штандартенфюрер? – спросила Герда, увидев досаду на лице начальника.

– Притащили своих шлюх! А здесь, между прочим, не цирк!

Он достал из кармана галифе пачку сигарет.

– Будешь? – Он протянул сигареты Герде.

– С удовольствием. – Она сладко улыбнулась.

– Не скаль зубы, мне сейчас не до этого, – проворчал он. – Нам не нужны посторонние, а гости – всегда посторонние. Как можно на секретные съёмки приглашать пустоголовых зевак! Это мероприятие СС! Мало у них, что ли, возможностей развлечь своих девок?

Рейтер глубоко затянулся и выпустил сигаретный дым через ноздри.

– Ладно, пойдём внутрь, – проговорил он наконец.

Герда шла следом за ним. Они составляли великолепную пару – оба подтянутые, холёные, строгие, решительные.

В павильоне собралось не только руководство Института, но и человек двадцать, не имевших никакого отношения к работе. Рядом с чёрными мундирами СС соседствовали серые и коричневые костюмы-тройки партийных чиновников и парочка синих пиджаков служащих министерства иностранных дел. У некоторых на лацканах Рейтер заметил значки «Общества друзей СС». Среди приглашённых было много женщин, все они сверкали драгоценными камнями, сияли нитями жемчуга и старались перещеголять друг друга эффектными платьями и шляпками.

Поздоровавшись с теми, кого он знал лично, Рейтер остановился возле Хейдена.

– Простите, штандартенфюрер, но для чего столько чужих? – Рейтер всегда держался с Хейденом официально, никогда не обращался к нему по имени, хотя сам Хейден жаждал более товарищеских отношений.

– Вас что-то смущает, Карл?

– Только то, что эти… женщины начнут чесать языками, а нам совсем не нужно, чтобы информация о сегодняшних киносъёмках просочилась наружу.

– Успокойтесь, дружище. – Хейден покровительственно похлопал Рейтера по плечу. – Здесь присутствуют только те, кого я лично пригласил.

Рейтер никогда не любил Хейдена, а в эту минуту просто возненавидел его. Хейден был далёк от любых вопросов, которыми занимался Институт, он получил место директора по дружбе, как обычно происходит в высших структурах. Он никогда не вдавался в подробности, подписывал любые документы, хотя временами на него находило тупое чиновничье упрямство. Рейтер даже хотел однажды пожаловаться лично Гиммлеру на него, однако сдержался, потому что понимал: покровители Эрхарда Хейдена чуть сильнее покровителей Рейтера, поэтому не следовало действовать открыто. Сама собой в голове его зародилась мысль, что начальника можно ликвидировать, применив какую-нибудь из уже опробованных тайных магических формул. «В конце концов, пора применить эти формулы на практике, направить их действие против крепких, сытых и психологически уверенных в себе людей, – думал Карл. – До сегодняшнего дня мы испытывали их только на заключённых, а те готовы сдохнуть просто от страха. Это не то качество объектов, которое нужно для нас… Хейден будет отличным подопытным кроликом. Главное, что он ничего не будет подозревать. Для меня и моих исследований это очень важно».

– Карл. – Он почувствовал, как Герда сжала его руку. Её голос был едва слышен, она шептала очень тихо. – Успокойтесь, забудьте о них, у нас с вами важная работа…

Он вздохнул, кивнул и отошёл от собравшихся.

Павильон был разделён на три сектора, в каждом из которых были выстроены декорации. Всюду это были стены юкатанских храмов, очень точно воспроизведённые с помощью лучших художников-постановщиков студии «УФА».

– Господа, – Рейтер взял рупор, голос его звучал властно, – я прошу вас помнить, что здесь снимается не развлекательное кино, а проводится серьёзное исследовательское мероприятие, согласованное лично с рейхсфюрером СС! В связи с этим я требую неукоснительно выполнять все мои указания. Когда я скажу «Тишина!», это означает соблюдение полной тишины! Никакого смеха, никаких разговоров, возгласов! Заранее благодарю вас за понимание, господа…

Когда подъехали три грузовые машины, битком заполненные людьми, Рейтер вышел встретить их. Прибыла вооружённая охрана.

– Штандартенфюрер, – поспешил выскочить из «мерседеса», возглавлявшего колонну, капитан, – среди доставленных заключённых есть десять мексиканцев, пятеро боливийцев, остальные – цыгане.

– Неужто наши друзья из Аргентины не сумели прислать нам каких-нибудь бандитов из своих тюрем? – проворчал Рейтер. – Герда, займитесь прежде всего цыганами, пусть их получше загримируют. Латиноамериканцев сразу отведите в костюмерную…

Он придирчиво осмотрел всех привезённых. Они выглядели измождёнными, глаза некоторых выражали такую печаль, что их нельзя было снимать крупным планом.

«Ладно. В конце концов, это лишь первые шаги», – успокаивал себя Карл.

Через час все были готовы. Громко щёлкнул рубильник, съёмочная площадка залилась светом. Декорации заполнились людьми, облачёнными в яркие одежды индейских жрецов. У многих в ушах были диковинные круглые серьги с торчащими из них длинными стержнями. Некоторые носили на голове чудесные маски ягуаров, оленей и каких-то драконов, кое у кого на голове красовались большие тюрбаны, из которых вздымались высоко вверх невесомые перья райских птиц – ядовито-зелёные, ярко-красные, переливчато-золотистые. Казалось, далёкое прошлое в одно мгновение ожило в павильоне.

Эрхард Хейден зааплодировал, его поддержали остальные гости.

– Спасибо, – буркнул Карл недовольным голосом, но в душе его шевельнулось некое подобие удовлетворения. Уж если эти избалованные, разжиревшие, привыкшие к самым пышным балам и маскарадам люди восхитились увиденным, значит, ему, штандартенфюреру Рейтеру, есть чем гордиться. «Даже эти безмозглые тупицы потрясены…» Он опять взял рупор и обратился к гостям: – Хочу обратить ваше внимание: всё здесь настоящее, тут нет бутафорских костюмов, слепленных из ваты, нет масок из папье-маше. Это настоящие маски, привезённые из тех самых мест, это подлинные головные уборы юкатанских туземцев, подлинные нагрудные украшения из золота, серебра и обсидиана, древние обручи, бусы, серьги. Институт собрал уникальнейшую коллекцию, равной которой нет в мире! Вам посчастливилось сегодня увидеть то, что скрыто от глаз остального человечества и что послужит через несколько минут красочным реконструкциям древних обрядов. – В его голосе звучало нескрываемое торжество, затем он набрал побольше воздуха и рявкнул: – А теперь прошу всех замолчать!

Он осмотрел павильон, по периметру которого выстроились автоматчики, и кивнул.

– Герда, – позвал он, – начнём с ягуара.

В каменных курильнях зажёгся огонь, кверху потянулся коричневый дым. Режиссёр снова и снова объяснял переодетым заключённым их задачи: кому где стоять, кому как вести себя. Боливийцы и мексиканцы индейской внешности были предназначены для съёмок крупным планом.

За стеной раздался громкий визг и рычание, хлопнул выстрел, и в павильон вошли два эсэсовца, таща за собой застреленного ягуара. Они забросили его на жертвенный камень, и обученный «жрец» из числа эсэсовцев занял своё место.

– Приготовились! Мотор! Начали!

Застрекотали кинокамеры. В считанные минуты труп хищной кошки был вскрыт, а её горячее сердце вытащено наружу и брошено на отшлифованный камень.

– Теперь пусть это повторит боливиец, – распорядился Рейтер. – Переведите ему, что ему надо лишь достать сердце ягуара, резать уже ничего не нужно…

Когда сцена была отснята, Карл, не давая никому опомниться, взмахнул рукой:

– Дальше, дальше! Снимаем без остановки! Если кто заупрямится, сразу открывайте огонь!

Из-за декорации выскочили два полуголых эсэсовца, с ног до головы вымазанные белой краской, в длинных, красиво расшитых набедренных повязках, в коротких наплечных накидках, в масках драконов, закрывавших лица. Они привычно схватили одного из мексиканцев, раздетого догола, подтащили его к жертвеннику и опрокинули на спину. Никто не успел сообразить, что происходит, как появившийся возле алтаря «жрец» в огромном головном уборе из перьев райских птиц занёс обеими руками обсидиановый нож и вонзил его в выгнувшуюся грудь жертвы. Стоявшие вокруг статисты-заключённые вздрогнули, вскрикнули, колыхнулись, будто всем им в лицо разом ударила невидимая волна. Но «жрец» не обратил внимания на их животный испуг и ловко, хорошо натренированными движениями вырвал мексиканцу сердце.

Только теперь столпившиеся в декорациях люди попятились и истошно закричали.

– Молчать! – заорал Рейтер. – Всем молчать! Не двигаться!

Раздалось несколько автоматных очередей, пули просвистели над головами статистов. Все повалились на пол, прячась друг за друга.

– Встать, сволочи! Немедленно подняться на ноги! Запомните, что сегодня здесь погибнут ещё двое-трое, но остальные будут жить и получат хорошую кормёжку. Ясно, скоты вонючие? Но кто будет упрямиться и портить мне съёмку, того пристрелим на месте. Или вот так же на камне выпотрошим.

Рейтер краем глаза взглянул на зрителей. Некоторые женщины побледнели, но все смотрели, никто не отвернулся, все были лихорадочно возбуждены.

– Сцена со стрелами! Живо! Не мешкать! Делаем всё, как запланировано!

Застрекотали камеры, наряженные в пышные одежды помощники выволокли кого-то из толпы мексиканцев и потащили к столбу, вертикально закреплённому посреди каменной площадки. Рейтер протянул рупор стоявшему рядом эсэсовцу:

– Руководите этими псами пожёстче.

– Всем вести себя спокойно! – рявкнул голос из металлического конуса рупора. – Массовка не сходит с места, можете шевелиться, но не вздумайте рыдать и визжать!

Пять эсэсовцев, одетых в пышные туземные костюмы, с луками в руках протолкнулись сквозь статистов и выстроились в ряд в нескольких шагах от столба, к которому только что привязали мексиканца. Кто-то из «жреческого» состава величественно двигаясь, приблизился к несчастному и рукой, выпачканной в белой краске, намалевал грубый круг на левой груди. Мексиканец стал дёргаться, молить о пощаде, но никто на его выкрики не реагировал. Массовка застыла в ужасе, боясь шевельнуться и вызвать на себя гнев эсэсовцев.

– Лучники, начали!

Стрелы упёрлись в тетиву, луки, скрипнув, выгнулись.

– Пускайте!

Секундой позже стрелы впились в грудь жертвы. Кровь потекла поверх белой краски. Мексиканец дёрнулся, запрокинул голову и обмяк, повиснув на верёвках. Лучники сделали ещё выстрел, ещё и ещё. Они пускали стрелы до тех пор, пока грудь жертвы не стала похожей на ощетинившуюся жёсткими иглами спину дикобраза. А камеры продолжали стрекотать, снимая крупный план вонзившихся стрел, лицо жертвы, перекошенные ужасом физиономии статистов, общие и средние планы всей сцены. Наконец прозвучала команда: «Снято».

– Давайте ещё дубль, – решил Рейтер.

Он обошёл в сопровождении режиссёра всех операторов и в который раз обсудил с ними ракурсы, крупность кадра и общие задачи, поставленные перед каждым.

– Не беспокойтесь, штандартенфюрер, мы знаем свою работу. В лагерях приходится снимать абы как, а тут просто идеальные условия, – сказал один.

Когда к столбу потащили вторую жертву, несколько цыган вцепились друг в друга, не желая расставаться, громко заплакали, подняли вой.

– Пристрелите этих! – гаркнул Рейтер, побледнев.

Тут же раздалось несколько коротких очередей, два цыгана ткнулись лицом в пол, под ними быстро расплылись кровавые лужи.

– Герда, что ты стоишь? Помечай же, кого и при каких обстоятельствах мы были вынуждены прикончить. Работай! Шевелись, чёрт возьми!

Карл Рейтер нервничал, это видели все, и из-за этого он дёргался ещё больше. Эсэсовцы из группы обслуживания взяли за ноги убитых и выволокли их из павильона…

Когда сцена была снята ещё раз, Рейтер объявил перерыв. Два человека с подносами разнесли вино.

– Карл, – позвал Хейден, – что вы так переживаете, дружище? Всё у вас хорошо. Дамы просто в восхищении.

Рейтер молча кивнул.

– Что на очереди? – полюбопытствовал Хейден.

– После перерыва мы будем снимать сцену приношения мужчинами крайней плоти в жертву идолам.

– Что же они, эти туземцы, обрезали себя, как евреи?

– Это не обрезание…

– Послушайте, Карл, расскажите всем, чтобы было понятнее. Друзья, штандартенфюрер Рейтер сейчас введёт вас в курс дела. Следующая сцена не так проста, как кажется. Особенно она должна понравиться нашим милым дамам.

Рейтер скрипнул зубами. «Настоящий осёл. Всё превращает в балаган». Но он ничего не сказал, только натянуто улыбнулся.

– Американские дикари придавали большое значение крови, – начал он. – Церемония, которую мы будем сейчас реконструировать, зафиксирована в испанских хрониках, но никто не знает теперь наверняка, как она проходила. Мы будем снимать дубль за дублем, чтобы получить максимум удачных и правдоподобных кадров. Это всё-таки не смерть у столба или на алтаре, там не нужно ничего уметь, там просто расстаёшься с жизнью, а тут… Как вы понимаете, никто из задействованных в сцене не умеет делать этого, многие будут упрямиться, сопротивляться…

– Так что это за ритуал? – спросила грудным голосом стоявшая ближе всех к Рейтеру яркая блондинка. – И почему он должен понравиться нам, дамам?

– Дикарь прокалывал себе крайнюю плоть, просовывал в отверстие шнурок и протягивал его соседу. Тот делал так же. И так до тех пор, пока все желающие совершить подношение своей крови не нанижут себя на этот шнурок.

– Зачем же им нужна гирлянда из мужских членов?

– Мы не знаем. Этой кровью они обмазывали своих идолов. А потом вырывали шнуры из крайней плоти.

– И всё у них так и оставалось болтаться? – не успокаивалась блондинка. – Так прямо лохмотья кожи и висели?

– Нет, они аккуратно их срезали. Отсюда у католических священников, увидевших, что у некоторых дикарей отсутствовала крайняя плоть, и возникла первоначально мысль, что юкатанские туземцы практиковали «еврейское обрезание».

– И сейчас вы будете это делать?

– Попробуем. – Рейтер замолчал и пошёл прочь. Его сильно разозлили вопросы блондинки. – Все готовы? – раздражённо выкрикнул он, вернувшись в декорации.

– Так точно, штандартенфюрер.

– Тогда давайте начинать, чёрт возьми.

– Свора идиотов! – таковы были первые слова, произнесённые Рейтером, когда он захлопнул дверь своей квартиры, пропустив Герду Хольман вперёд. – Хейден просто кретин. Его надо вместе со всеми остальными кретинами прямо сейчас отправить в психиатрическую лечебницу, а оттуда – в печь…

Карл замолчал, посмотрел в неподвижное лицо Герды и понял, что с губ его сорвалось лишнее. «Надо держать себя в руках. Что-то я чересчур разоткровенничался перед ней…» Но сказанного не воротишь, поэтому Рейтер решил не сглаживать своих слов, а, наоборот, усилить их, показав тем самым Герде, что свою точку зрения он не скрывает ни перед кем из товарищей по партии, и добавил:

– В конце концов, если программа эвтаназии[12] работает, то почему, чёрт возьми, заодно не очистить ряды СС от тупиц? К сожалению, в нашу организацию проникло много случайных элементов. Сегодняшняя киносъёмка наглядно это подтверждает. Подумать только: директор Института устроил из секретной акции обычный балаган!

– Вы слишком близко к сердцу принимаете случившееся, штандартенфюрер, – сказала Герда, коснувшись его локтя. – Взгляните на это с другой стороны: всё прошло очень гладко, несколько заминок на последней сцене не в счёт. Восемь застреленных цыган – ничтожная потеря для такого серьёзного дела.

– В следующий раз надо категорически запретить присутствие посторонних!

– Где у вас вино? Или коньяк? Я налью вам. – Герда старалась говорить ласково, успокаивающе. Её рука мягко поглаживала Рейтера.

– Я приму душ, – сказал он, не обратив внимания на вопрос о коньяке.

Покидая студию, Карл предполагал сразу лечь с Гердой в постель, но долгая дорога до Берлина затушила вспыхнувший было огонь желания, удовлетворив которое он надеялся без остатка сжечь дурное настроение. Теперь ему хотелось только приятного собеседника… Нет, пожалуй, мысли о хорошем собеседнике – неисполнимые мечты. Карлу хотелось хоть какого-нибудь общества, поговорить хоть с кем-нибудь, лишь бы заполнить душивший его вакуум. Порой одиночество доводило Рейтера до исступления. Нигде и никогда он не встречал понимания, всюду он видел в глазах собеседников только скепсис. Герда, хоть и была исполнительным сотрудником, мало чего понимала. Впрочем, она обладала полезным качеством – умела просто слушать, не удивляясь, не возмущаясь, не оспаривая. Её готовность принять из уст начальника даже самую бредовую мысль вполне устраивала Карла Рейтера. Вдобавок Герда могла в любую минуту пробудить в нём вожделение и удовлетворить его лучше других.

«Конечно, с Марией беседовать интереснее, но она очень замкнута, – размышлял Карл. – В сравнении с ней Герда проста, как блюдце. Всё с ней понятно, всё разложено по полочкам. В примитивности всё-таки есть свои плюсы. Марии я не могу говорить обо всём, не могу открыть ей полной картины наших исследований, чтобы не отпугнуть её. Но ничего. Рано или поздно я открою ей всё. Надо только набраться терпения…»

Он посмотрел на Герду:

– Я иду в душ. Если хочешь выпить, бутылки стоят на передвижном столике в гостиной.

Он разделся прямо в коридоре и закрыл за собой дверь в ванную комнату.

Когда он вернулся, облачившись в длиннополый белый халат, Герда ждала его в гостиной, уютно расположившись в кресле. Она успела снять чёрную эсэсовскую форму, теперь на ней осталась только плотная нижняя рубаха и чёрные чулки, приспущенные почти до колен. Она сидела расслабленно, немного откинувшись, одна нога была вытянута, другая, согнутая в колене, упиралась пяткой в мягкое сиденье кресла. Герда курила и пила коньяк. При появлении Рейтера она быстро поднялась и протянула ему рюмку.

– Спасибо. – Он сразу выпил всю порцию.

Герда отставила пустую рюмку и сразу, как пиявка, присосалась к губам Рейтера. Руки её скользнули ему под халат. Карл взял её за плечи и отодвинул.

– Позже, не сейчас. – Его рот плотно сжался.

– Вы не хотите меня? – Она взяла его руку в свою и положила себе в трусы.

– Сейчас не хочу. Сиди и пей. Отдыхай. Мне тоже нужно отдохнуть.

– Хорошо. – Женщина послушно вернулась в кресло, но приняла далеко не целомудренную позу, вызывающе раздвинув ноги.

Карл подошёл к патефону, поднял большую квадратную крышку, инкрустированную по бокам слоновой костью и обитую изнутри фиолетовым бархатом, покрутил ручку и поставил иглу на пластинку. Зазвучал тонкий голос неизвестной певицы.

– Вы не успокоились, штандартенфюрер? Вы продолжаете думать о съёмке? – вкрадчиво спросила Герда.

Он вздохнул.

– Никто не понимает, что такое кино, – сказал он. – Все думают, что кино должно развлекать. Сколько великих режиссёров уже появилось, сколько грандиозных картин они успели создать за такой поразительно короткий срок, но в действительности они не видят дальше собственного носа. Они мнят себя художниками, занимаются «творческими изысками», самовыражением, поисками «новых решений в искусстве»…

– А разве кино – не искусство?

– Это магия. Она, конечно, лежит в основе любого искусства. Но кино – средоточие всех искусств, а не самостоятельное явление. Если этого не понять сейчас, то кино утратит свою суть. Будут миллионы дешёвых поделок, хотя в эти дешёвки будут вкладываться бешеные деньги. Кино станет со временем более дорогим удовольствием, чем война.

– Вы так думаете, штандартенфюрер?

– Убеждён. Я вижу, к каким ухищрениям прибегают киношники, чтобы «расцветить и оживить» кадр. Да, им кое-что удаётся, но это не меняет сути: они не идут вглубь.

Он посмотрел на Герду. Она ответила ему взглядом преданной собаки.

«Дура. Но пусть хоть она, если нет никого другого».

– Я устал. Давай ляжем.

Хольман с готовностью вынырнула из кресла и последовала за Рейтером в спальню. Разобрав постель, она сбегала в ванную и быстро вернулась, раздетая догола, крепкая, эффектная, освещённая отражённым от лакированной поверхности ночного столика розовым светом слабого ночника. Не увидев приглашения к сексуальной игре, она молча нырнула под одеяло.

Рейтер уставился в потолок.

– Выключить свет? – спросила она.

– Да.

В тишине громко тикали часы.

Герда не удержалась и протянула руку к Карлу. Поводив ладонью по его паху, она сомкнула пальцы на мясистой плоти его члена, но Рейтер не отреагировал, и она убрала руку. Вскоре она услышала его ровное дыхание.

– Вы меня вызывали, герр Рейтер? – спросила Мария, входя в кабинет штандартенфюрера. На ней было тёмно-синее платье, туго облегавшее бёдра. Волосы она гладко зачёсывала наверх и собирала на темени в элегантный пучок, сегодня украшенный синей лентой.

– Да, хочу показать вам кое-что и дать задание.

– Я слушаю.

– Подойдите ко мне. Посмотрите. – Рейтер разложил на столе фотографии.

– Что это за чёрточки? – удивилась Мария, разглядывая снимки. – Не понимаю.

– Это древние тексты. Клинопись. Разве вам не доводилось видеть подобное раньше?

– Никогда.

– Шумерская письменность. Знаете, что выбито на этом камне?

– Нет.

Карл покровительственно улыбнулся. Он положил перед Марией несколько отпечатанных на машинке листов бумаги.

– Возьмёте это с собой и ознакомитесь подробно. Но если в двух словах, то здесь говорится о том, что до царя Навуходоносора дошло известие о существовании некоего тайного жреческого сообщества, которое управляет миром. Царь возмутился: получается, что его власть в действительности – вовсе не власть. Он повелел разыскать это тайное сообщество, однако поиски, как утверждает текст, результатов не дали.

– Это важная информация?

– Для меня – исключительно важная, – с глубочайшей серьёзностью отозвался Карл.

– Почему?

– Потому что я ищу кого-нибудь из этого жреческого сообщества.

– Но ведь речь идёт о глубокой древности, о Вавилонском царстве, а то и о более давних временах.

– Вы правы, Мария, речь действительно идёт о далёком прошлом. Но есть и более поздние упоминания об этой тайной организации. В библиотеке Гиммлера в Вевельсбурге хранятся протоколы допросов Священной инквизиции. Их очень много, на тщательное изучение материалов потребуется не один десяток лет. Я дал моему помощнику задание бегло просмотреть их и найти хотя бы что-нибудь из того, что меня интересует. И он отыскал! Представьте, Мария, он нашёл документы пятнадцатого века, в которых есть информация о человеке, сожжённом на костре за ересь.

– В этом нет ничего удивительного. Еретиков часто отправляли на костёр.

– Вы не дослушали! Тот еретик был особенный. – Рейтер мечтательно сощурился и поднял указательный палец. – Он утверждал, что был членом Тайной Коллегии Магов и умел путешествовать во времени, переселяясь из тела в тело. Когда его приговорили к смерти, он долго смеялся над инквизиторами.

– Вы хотите сказать, что он принадлежал к той самой тайной организации магов, о которой упоминает клинопись? Не вижу никаких оснований думать так. Мало ли что можно написать.

– Не торопитесь, Мария, слушайте дальше. У меня есть старинная книга на арабском языке, её датируют примерно двенадцатым веком. Там излагается легенда о том, что десять человек из тайного братства магов, возгордившись, решили нарушить установленный порядок вещей и бросили вызов своим учителям и собратьям. Все они обладали огромными знаниями и силой. Учителя не могли допустить, чтобы «неоперившиеся» колдуны вышли на самостоятельную тропу. Некоторых из бунтарей удалось уничтожить сразу. Но кое-кто успел скрыться. С тех пор они кочуют сквозь века, пользуясь чужими телами.

– Но ведь это легенда.

– Легенда о Тайной Коллегии. А сожжённый еретик, похвалявшийся своим умением перемещаться из жизни в жизнь, – это уже засвидетельствованная реальность.

– Карл, – Мария впервые назвала Рейтера по имени, – мне кажется, вы слишком доверчивы. Нельзя так слепо полагаться на древние письмена.

– Вы не верите?

– Пожалуй, не верю. – Мария отрицательно покачала головой.

– Но ведь вы не верили и в силу моих гипнотических сеансов, однако убедились, что вы можете рассказывать о себе то, что никак не связано с вашей теперешней жизнью.

– К сожалению, я не в силах объяснить это. Да, вы заставили меня согласиться с тем, что есть нечто, в чём я не смыслю ничего, но к чему имею непосредственное отношение. И мне стало интересно. И страшно тоже. Однако это не означает, что я поверила в переселение душ, герр Рейтер. Может, это что-то совсем другое. Может, в клетках нашего организма накапливается память предков, ведь потомки всегда являются продолжением своих родителей. Со временем наука найдёт точный ответ, даст своё определение. А переселение душ… Нет, не думаю…

– Поверьте мне насчёт Тайной Коллегии. Я не могу открыть вам всего, Мария, но у меня есть все причины верить, что существует Тайная Коллегия и существуют Нарушители…

– Какие нарушители?

– Те, которые, овладев огромными магическими знаниями, решили действовать сами и тем нарушили устав тайного братства…

– И чего же вы ждёте от меня? Какой помощи? Ведь я-то не верю в это.

– Я хочу, чтобы вы занялись поисками сведений о Тайной Коллегии. Меня интересуют любые упоминания, пусть даже самые незначительные. Забудьте о других делах, я освобождаю вас от них. Занимайтесь только этим. Я буду передавать вам большое количество текстов, разумеется, переведённых на немецкий язык. Читайте всё внимательно. Меня интересует любая информация о тайных обществах.

– Хорошо, герр Рейтер.

Великолепие простоты

День ото дня Мари, которую звали теперь Белый Дух, чувствовала себя всё увереннее. Индейцы совсем перестали пугать её. Ни их манера легко воспламеняться во время разговора и, раз начав ссору, долго потом ругаться, ни их внезапные бешеные пляски, ни резкий запах свежеразделанных туш оленей и бизонов, шкуры которых были натянуты на деревянных рамах по всему стойбищу на земле и на деревянных каркасах, ни набросанные всюду после ночных пиршеств кости – ничто уже не пробуждало в ней неприятных эмоций. Окружавшая её жизнь была во многом непонятной и непривычной, однако Мари никак не могла сказать, что эта жизнь вызывала в ней отвращение. Единственное, что по-настоящему мешало и её раздражало, так это едкий дым от горевшего посреди палатки костра. Несмотря на постоянно открытые клапаны дымохода, жилище всё время было наполнено клубами; от дыма слезились глаза и першило в горле; лишь у самой земли дым оставлял в покое, поэтому ночь, когда все ложились спать, приобрела для Мари особую прелесть.

Прихода ночи Белый Дух с нетерпением ждала и по другой причине: это было время, когда девушка давала волю своей неуёмной страсти…

Но наступили дни, когда Крапчатый Ястреб перестал проявлять интерес к своей белой жене. Она заглядывала ему в глаза, но он отворачивался. Когда же она пыталась навязать ему свои ласки, он возмущался и злился. Мари испугалась.

«Я в чём-то провинилась, – рассуждала она, – только не возьму в толк, что я сделала не так. Я каждый день со старухой чищу шкуры, каждый день мы с ней собираем ягоды, каждый день ходим за хворостом… Не понимаю, почему мужчины не занимаются заготовкой дров. Ведь женщинам трудно таскать такие тяжести…»

Однажды утром она услышала, как в разных концах лагеря запели мужские голоса. Затянул песню и Крапчатый Ястреб.

– О чём ты поёшь? – спросила она по-французски.

Муж не отозвался. Он словно не услышал её.

«Он злится на меня… Он делает вид, что не слышит меня… Как жаль, что я не понимаю их речи. Я должна скорее выучиться их языку…»

Крапчатый Ястреб стоял спиной к входу и привязывал к волосам чучело воронёнка, которое было на нём в день их первой встречи. Судя по тому, что он складывал перед собой оружие, он куда-то собирался.

– Ты уезжаешь?

Он не обращал на неё внимания.

«Почему он избегает меня?» – Мари едва не расплакалась.

Она не понимала, что Крапчатый Ястреб вовсе не охладел к ней. Причина его кажущегося равнодушия крылась в том, что он собрался в рейд против Вороньих Людей. Он пообещал соплеменникам вызволить из неволи похищенных из родного стойбища женщин. К военному походу всегда готовились, ревностно соблюдая множество установившихся веками правил, в числе которых было и строгое сексуальное воздержание. Индейцы свято верили в то, что совокупление с женщиной отбирало у воина значительную часть силы…

Мари не догадывалась об этом, поэтому серьёзно беспокоилась и заметно погрустнела. Когда Крапчатый Ястреб вышел из палатки, наряженный в боевую рубаху, разрисованную магическими символами, девушка снова попыталась заговорить с ним. Он повернулся к ней, скупо улыбнулся и поднял к груди два крепко стиснутых кулака.

– Держись, Белый Дух. Я не знаю, как долго продлится поход, – проговорил он и прижал один кулак к своей груди, другой – к её.

«Нет, он не злится на меня. Он по-прежнему тепло относится ко мне. Я чувствую это. Просто я ничего не понимаю в их обычаях».

Её внезапно охватило такое чувство любви к Крапчатому Ястребу, что она не удержалась и порывисто обняла его. Мужчина погладил её по плечам, легонько отстранил от себя и зашагал прочь, ведя коня на поводу. На тёмном крупе и на груди коня ярко выделялись пять жёлтых отпечатков ладони, поставленные для того, чтобы противник уже издали увидел, сколько врагов сразил Крапчатый Ястреб в рукопашной схватке. Также на груди коня виднелся нарисованный красный круг – туда однажды попала стрела в бою.

Крапчатый Ястреб остановился возле палатки, где уже собрались три десятка воинов. Мари Белый Дух успела заметить, что в это жилище никогда не заходили женщины. Похоже, там было место воинских сходок, оттуда часто слышались пронзительные песни, доносился бой барабана, туда всё время тайком заглядывали мальчишки, вытянувшись перед палаткой на животе и приподнимая нижний край её кожаного покрова.

– Хороший день для похода! – воскликнул Крапчатый Ястреб, воздев руки к небу, и вспрыгнул на своего скакуна. – Помните, братья, что мы с вами отправляемся не за лошадьми ненавистных нам Вороньих Людей, а чтобы испить их крови и отомстить за наших погибших друзей и родных. Мы заставим их людей рыдать! И мы возвратим к родному очагу наших сестёр и жён!

Старый Медвежья Голова ходил по лагерю с погремушкой и возвещал о выступлении военного отряда. Он перечислял участников похода по именам и просил соплеменников молиться за воинов. Вскоре отряд стремительно умчался, оставив после себя клубящуюся в утреннем солнце пыль.

– Что же будет теперь? – спросила вслух Мари, ощутив острое чувство одиночества. В Крапчатом Ястребе она видела уже не только своего покровителя, но и близкого ей человека. К своему огромному сожалению, она плохо понимала его, но ей было хорошо рядом с этим мужчиной.

Теперь, когда он уехал на неопределённое время, она почувствовала себя брошенной…

Часто по вечерам в стойбище слышался стук бубна, вокруг большого костра по кругу танцевали юноши и девушки, взявшись за руки. Мари смотрела на веселье туземцев со стороны, иногда усевшись на земле неподалёку от сходки, иногда – прямо из своей палатки, устроившись у входа. Её по-прежнему изумляло, что дикари умели улыбаться и смеяться; она уже вполне освоилась среди этих людей, но в душе продолжала считать их существами иного сорта, поэтому всякое проявление добродушия и иных вполне человеческих качеств всякий раз глубоко удивляло её, но вместе с тем внутренне сильно сближало с Черноногими. Было в этой жизни что-то по-настоящему родное и зовущее. Изо дня в день она всё меньше чувствовала себя посторонней.

Пожалуй, единственным настоящим неудобством было тяжёлое кожаное платье. Зато не требовалось никакого нижнего белья и корсетов. Возможно, неосознанное стремление к освобождению от городской чопорности и строгого надзора вечно раздражённой матери нашло выход в обществе дикарей.

Мало-помалу индейский лагерь околдовал Мари, внушив спокойствие, убедив в надёжности. Хотя какое там спокойствие!

Как-то раз обезумевшая лошадь наскочила на соседнюю палатку и без труда опрокинула её, переломав длинные шесты. Под громкие возгласы хозяев индейцы пронзили взбесившееся животное стрелами.

Старики отрезали лошади голову и унесли её куда-то, оставив обезглавленный труп на съедение собакам, которые тут же набросились на окровавленную тушу и весьма быстро изорвали её на куски, жадно рыча и громко похрустывая костями. Буквально на следующее утро на краю стойбища послышались пронзительные крики, и через несколько минут мужчины приволокли дрыгавшееся тело тяжелораненого вражеского лазутчика. Белый Дух побежала со всеми посмотреть на него, и перед ней разыгралась чудовищная сцена жестокой расправы над беспомощным человеком: женщины, омерзительно визжа, принялись молотить раненого палками по голове и тыкать в него ножами. В считанные мгновения его тело превратилось в нечто бесформенное, и Мари поспешила отбежать, сжавшись от приступа тошноты и боясь лишиться чувств. Вдоволь насытившись своей ненавистью к врагу, женщины отрубили ему руки и ноги и привязали их к шестам, которые водрузили в центре лагеря. Очень скоро к этому месту нельзя было подойти из-за слетевшейся мошкары.

Кровь была естественным спутником индейцев, беспощадность составляла неотъемлемую часть их мира, равнодушная жестокость являлась сутью их образа жизни. Белый Дух очень скоро поняла это, хотя глубоко укоренившаяся в ней христианская мораль и не позволяла спокойно взирать на кровавые картины. Перестав содрогаться от ужаса, девушка всё же отворачивалась и уходила прочь, когда дело доходило до убийства…

Однажды на деревню обрушился шквальный ветер, опрокинувший несколько палаток и разметавший по всему стойбищу шкуры и одеяла. Следом пришёл проливной дождь, не прекращавшийся двое суток. Казалось, кожаные стены жилищ не выдержат такого потока воды и вот-вот лопнут под тяжестью небесной хляби…

Какая уж там надёжность! Каждый день мог принести смерть, боль, поворот к пугающей неизвестности…

Когда у Мари первый раз случились месячные, Женщина-Дерево отвела её в палатку, стоявшую в стороне от других жилищ, и дала понять, что покидать ту палатку нельзя. Внутри находились ещё две женщины в таком же состоянии и совсем дряхлая старуха, ухаживавшая за ними. Ближе к вечеру с Мари сняли платье и, подпалив какую-то сплетённую в косичку траву, стали окуривать всё её тело ароматным дымом. Особое внимание индеанки уделяли её влагалищу, окуривая его дымом и омывая ключевой водой по нескольку раз в день.

«Они уделяют много внимания всему, что происходит с телом, – рассуждала Белый Дух, наблюдая за действиями женщин. – Сколь беспощадны они к телу врага, столь же трепетны они по отношению к телу соплеменника, особенно к женскому… И они всегда окуривают людей дымом полыни. Похоже, эта трава занимает важное место в их жизни…»

Через неделю Белый Дух, когда кровотечение кончилось, хорошенько пропарилась в полукруглой палатке-бане, плотно закрытой бизоньими шкурами, и Женщина-Дерево отвела её обратно в свой дом.

Дни казались однообразными, но проходили незаметно. Домашних дел было так много, что скучать не приходилось…

Почти месяц минул с тех пор, как Крапчатый Ястреб увёл отряд в поход. И вот как-то под вечер в стойбище на полном скаку влетел Волчья Рубаха. Он размахивал над головой ритуальным копьём, украшенным вдоль всего древка чёрными перьями, и громко кричал что-то. Люди сбежались со всех сторон и радостно заголосили, услышав Волчью Рубаху. Из тех немногих слов, которые Мари уже усвоила и сумела распознать в речи прискакавшего индейца, она сделала вывод, что с Крапчатым Ястребом и его спутниками всё в порядке.

– Я хочу понимать всё! Помоги же мне, иначе я сойду с ума! – Мари схватила Женщину-Дерево за плечи и нетерпеливо потрясла её. Старуха хрипло заверещала в ответ на своём языке и указала на ближайшие холмы. Там появилась неторопливая процессия.

Верхом на лошадях к стойбищу двигалась вереница Черноногих. Их было не тридцать, как в день отъезда, а гораздо больше. Белый Дух различила среди всадников женщин и несколько детских фигур. Все были раскрашены в красный, белый и чёрный цвета, на головах некоторых мужчин белели пышные головные уборы из орлиных перьев. Отряд громко и торжественно пел.

– Они победили! – закричала Мари, вдруг испытав прилив бурного счастья.

Разглядев Крапчатого Ястреба, она бросилась ему навстречу и схватила мужчину за ногу, страстно прижавшись к ней щекой.

– Как я рада, что ты наконец вернулся! Мне было так одиноко без тебя!

Крапчатый Ястреб важно посмотрел на неё и на сопровождавших его индейцев. Затем он протянул руку и указал на ехавшую рядом молодую женщину.

– Это Неподвижная Вода, – сказал он. – Моя жена. Я вернул её.

Мари ничего не поняла, но радостно закивала.

– Я очень рада, сударыня! Я не могу назвать себя хозяйкой в полном смысле этого слова, но буду рада принять вас в нашем доме. Видите ли, я ещё совсем чужая здесь, но я уже осваиваюсь… Может, если вы погостите у нас, мы с вами подружимся? Я научу вас некоторым французским и английским словам..

Крапчатый Ястреб удивлённо поднял брови, не ожидая такой многословности от своей белой жены. А она всё лопотала и лопотала…

Вечер прошёл за долгими разговорами. Вернувшиеся по очереди рассказывали о своих подвигах, указывали друг на друга, призывая товарищей в свидетели. Слушатели громко охали, кивали, смеялись, а Белый Дух плакала, чувствуя себя почти отверженной. Она сидела за спиной Крапчатого Ястреба бок о бок с Неподвижной Водой и не понимала ровным счётом ничего. Но душа её стремилась понимать и участвовать. Ей мучительно хотелось вскочить и закричать на всех, чтобы они прекратили болтать на своём тарабарском наречии и заговорили наконец на нормальном человеческом языке.

– Ты ведь понимаешь, о чём они болтают? – шёпотом спросила Белый Дух, подёргивая Неподвижную Воду за рукав. – Ты понимаешь? Ты из этого племени?

Индеанка долго и внимательно разглядывала белую девушку, но ничего не ответила. Затем она похлопала Крапчатого Ястреба по плечу и спросила:

– Откуда в нашем доме эта белая женщина? Ты взял её в плен?

– Я привёз её, – ответил он гордо. – Я заплатил за неё кровью. Я сделал её моей женой…

Неподвижная Вода нахмурилась.

– Я не хочу, чтобы у тебя была вторая жена. Отправь её обратно. Разве я не устраиваю тебя?

– Замолчи, не то я рассержусь. Сегодня прекрасный день. Мы вернулись домой. Никто не пострадал, если не считать сломанной руки Енота и мелких порезов на плече Длинной Лисицы. Всё хорошо. Зачем ты хмуришься?

– Я не желаю видеть чужую женщину в нашем доме.

– Она не чужая. Я сделал её женой! Теперь замолчи, иначе я поколочу тебя при людях…

Ночью, когда многочисленные гости разбрелись по своим домам, Мари увидела, как Неподвижная Вода, ничуть не смущаясь её присутствия, прижалась к Крапчатому Ястребу и быстрыми движениями возбудила его, после чего встала на четвереньки и приняла в себя мужчину. Мари наблюдала за ними, затаив дыхание. Напрягая зрение, она вглядывалась в то место, где мускулистые мужские бёдра шлёпали о круглые женские ягодицы и то и дело в красном свете углей вырисовывался могучий скользкий орган, с которым она была уже хорошо знакома. Иногда она встречалась взглядом с индеанкой и видела в нём вызов… Удовлетворив жену, мужчина оскалился и откинулся на спину, но тут же почувствовал на себе нежную руку подкравшейся Мари. Теперь настал черёд молодой индеанки следить за яростным и шумным спариванием. А Женщина-Дерево спокойно сопела, завалившись в самую глубину жилища и зарывшись сморщенным лицом в мягкие звериные шкуры…

Поведение Неподвижной Воды в доме Крапчатого Ястреба не сразу привело Мари к мысли, что индеанка уже раньше жила здесь, хотя Неподвижная Вода по-хозяйски копалась в вещах и отыскивала то, что ей было нужно. Белая девушка объясняла это тем, что у дикарей везде всё одинаково и что они в любой палатке чувствуют себя как в родном доме. Что касается половых сношений Крапчатого Ястреба и Неподвижной Воды, то Мари приписала их вседозволенности туземной морали, не понимая, что молодая индеанка была законной женой, а не случайной прихотью мужчины, которого сама Мари мысленно уже называла своим супругом.

«Отец говорил, что язычники рождаются во грехе, поэтому не отличают добро от зла и не понимают, что можно делать, а чего нельзя… Но мне хорошо, когда я живу так. Вероятно, однажды я предстану перед Вседержителем и понесу наказание за мою распутную жизнь, но сейчас меня не одолевает стыд, когда я смотрю, как они любят друг друга, и когда присоединяюсь к ним. Пусть это лишь физическая любовь, но разве не Господь послал её людям?.. Зачем отец и матушка учили меня другому? Теперь я вижу, что в действительности можно поступать совсем не так, как это втолковывали мне с детства, и это никому не приносит вреда…»

Рассуждая таким образом, Мари пришла к заключению, что у туземцев не было никаких ограничений ни в чём. Она видела, что индейцы не старались сдерживать свои чувства, безудержно рыдали всем племенем на похоронах сородича и так же безмерно ликовали, изуверствуя над трупом врага. Совокупление на её глазах Крапчатого Ястреба с другой женщиной заставило Мари думать, что взгляды Черноногих на половые отношения отличались такой же безграничной вольностью. Она не предполагала, что законы племени позволяли сильному воину иметь несколько жён, но ни одна из женщин не могла обзавестись несколькими мужьями. Белая девушка даже не представляла, что неверную жену муж мог не просто поколотить и выгнать, но и отрезать ей нос, чтобы заклеймить навечно и чтобы весь народ знал о её похотливости и несдержанности.

В те годы многие индейцы, выходя на люди, часто пользовались шкурой бизона, набрасывая её на голое тело, или же надевали только длинную рубаху, спускавшуюся до самых колен. Женщины по вечерам, сидя у семейного очага, тоже укрывались только шкурой, чтобы не стеснять себя платьем. Никого это не смущало, потому что так было удобно. Однако никогда женщина не позволяла себе обнажиться перед посторонним человеком. Нравственность ставилась высоко. Этого белая девушка по прозвищу Белый Дух не поняла. Она любовалась мужчинами, с удовольствием разглядывая их мускулистые фигуры. Особенно привлекали её те, что были прикрыты только набедренными повязками. Она откровенно пялилась на их крепкие бёдра и голые ягодицы, испытывая закипавший в ней огонь страсти.

Она не понимала слишком многого.

Ей нравилось каждый вечер без стеснения раздвигать ноги и впускать в себя крепкое мужское тело, орошавшее её горячим семенем. Зов плоти был силён и заполнял каждую клеточку её молодого существа. Он звучал сквозь глубину времён, пробивался через поколения гладко выбритых и напудренных предков, отдавался эхом в пении птиц, храпе лошадей, призывных голосах оленей. Мари открыла для себя в Крапчатом Ястребе подлинную суть природы, от которой была отрезана в родительском доме и по которой, как оказалось, тосковали её тело и душа.

В последние дни сентября деревня снялась с места и отправилась на зимнюю стоянку.

Как-то вечером, когда воздух стал совсем серым и пропитался туманом, племя остановилось. Индейцы радостно заговорили, оживлённо жестикулируя и качая головами. Вдалеке Мари увидела живую коричневую ленту, которая пересекала реку и тянулась в сторону поросших хвоей горных склонов. В первые минуты девушка не могла понять, что происходило, но в конце концов разглядела, что это были олени, собравшиеся в великом множестве – тысячи оленей, десятки тысяч. Огромные ветвистые рога, слившиеся в единую массу, делали гигантское стадо похожим на движущийся лес. Никогда прежде Мари не видела ничего подобного и не могла представить, что животных могло быть так много. Все люди, которых ей пришлось повстречать за семнадцать лет своей жизни, вместе не составили бы сотой части этого невероятного стада.

Мари Белый Дух была потрясена открывшимся зрелищем. Она решила, что на её глазах происходило редчайшее из чудес, не догадываясь, что это было обычным явлением: лесные олени дважды в год – весной и осенью – предпринимали далёкие переселения, уходя на сотни километров. Душа единого стада увлекала их тогда по одним и тем же тропам, заставляла переплывать реки в одних и тех же местах. Самки с телятами шествовали во главе, могучие самцы замыкали гигантскую колонну, а следом за стадом бежали волки, рыси и росомахи…

У Мари перехватило дыхание. Впервые в жизни она всем своим существом ощутила первозданность окружавшего её мира. Ноздри её затрепетали, голова закружилась, пространство изогнулось, вытянулось, двинулось на Мари с четырёх сторон, сияя прозрачностью и проникая свежестью в глубину души. Впрочем, и Черноногие были явно взволнованы, хотя для них подобное зрелище не было редкостью. Некоторые из них затянули приветственные песни, где-то в голове отряда застучал бубен. Всякий раз, соприкасаясь с величием живой природы, индейцы выказывали своё уважение и преклонение перед творением Стоящего-Над-Всеми.

А через два дня она увидела большое стадо бизонов. Тёмно-бурая масса лениво текла по живописной долине, не обращая ни малейшего внимания на людей, ехавших по верхним склонам. Индейцы сделали привал, и после небольшого совещания мужчины снова сели на лошадей и поскакали вниз по горной тропе. Прошло не меньше получаса, прежде чем они достигли долины и помчались к стаду. Женщины, старики и дети спускались по тропе неторопливо, то и дело сдерживая своих коней, чтобы поглядеть на стремительную охоту.

Белый Дух хорошо видела, что бизоны двигались с изумительной лёгкостью, хотя были существами очень громоздкими и неуклюжими. Несмотря на короткие ноги, они мчались так быстро, что охотники на лошадях нагоняли их, только напрягая все силы. Над долиной завис гул тысячи копыт, и было похоже на то, что гремел гром. То и дело какой-нибудь бык спотыкался и замирал на земле.

Когда женщины спустились в долину, охота уже завершилась. Множество чёрных туш валялось на пыльной земле. Охотники ездили от бизона к бизону, высматривая свои стрелы, но не слезали с лошадей, дожидаясь прихода жён и сестёр. Они выполнили свою работу, теперь дело было за женскими руками. Мари присоединилась к Неподвижной Воде и Женщине-Дереву, внимательно следя за ними и повторяя их движения. Крапчатый Ястреб, гарцуя вокруг, любовался своей семьёй. Он был отличным охотником, непревзойдённым воином, прекрасным мужем, добытчиком. Он гордился собой и не скрывал этого.

– Хорошо, – сказала Мари, остановившись возле мёртвого бизона и глядя на мужа. Мало-помалу она осваивала язык Черноногих, и хотя её словарный запас был ещё крайне скуден, она не стеснялась своей неуклюжей речи, щедро приправляя её фразами на французском языке. Но сейчас она хотела объясниться так, чтобы муж понял её. – Очень хорошо. Ты сильный, красивый…

Крапчатый Ястреб улыбнулся. Мари впервые спросила себя, почему лицо индейца поначалу казалось ей чуть ли не отвратительным, в нём не было ничего привлекательного, а теперь его черты были для неё самыми желанными.

– Я влюблена в тебя настолько, – восторженно добавила она по-французски, – что хочу отдаться тебе прямо сейчас, у всех на глазах, потому что чувствую, как во мне бьёт ключом вся первобытная сила этой земли, и хочу, чтобы все видели это… Жаль, что ты не понимаешь меня…

Индеец вопросительно поднял брови и проговорил что-то, сопровождая, как это было принято у дикарей, выразительными жестами.

– Я знаю, – кивнула Мари, – надо разделывать тушу, нельзя отвлекаться…

Яркое осеннее солнце стояло высоко, когда Мари отправилась на реку, чтобы наполнить водой бизоний пузырь, и сбросила с себя платье, заодно решив ополоснуться. Она присела на песок среди мелких камней и начала плескать на себя холодной водой. Солнце ласково играло жёлтыми лучами на её светлой коже.

Шагах в десяти от неё, скрываясь за отливающей золотом листвой, неподвижно стоял Одиночка. Он подкрался незаметно, проследовав за девушкой от самого лагеря, и не выдал себя ни звуком, несмотря на тяжёлую бизонью шкуру, наброшенную на плечи. Почти каждый день он поглядывал на светлокожую жену Крапчатого Ястреба, но уже не тем испепеляющим взглядом, которым наградил её при первой встрече. В его глазах не осталось и следа неприязни, теперь в них горел острый интерес мужчины к женщине.

Поначалу Одиночка не обратил внимания на своё изменившееся отношение к Белому Духу, просто он как-то незаметно для себя и для других перестал всюду говорить, что в белой девушке притаился Дух Зла. Затем Одиночка стал украдкой следить за Мари, где бы она ни была и чем бы ни занималась. Когда же несколько дней назад он крадучись последовал за ней к реке, он внезапно понял, что находится во власти женских чар.

«Она захватила моё сердце! – подумал он. – Я волнуюсь, глядя на неё! Я хочу смотреть на неё постоянно! Она влечёт меня к себе!»

Он испугался, но не мог уже отказаться от Белого Духа. Он хотел её душой и телом.

И вот сегодня он опять любовался белой женщиной, терзался поселившейся в сердце тоской и не в силах был отвести взор от Мари.

Когда она опустила руку в воду, чтобы ополоснуть бёдра, Одиночка не выдержал и мягко вышел из укрытия.

– Белый Дух! – проговорил он негромко.

Она вздрогнула и повернулась на голос. Одиночка медленно приближался. Его волосы были тщательно расчёсаны, и ровно остриженная прядь, густо смазанная медвежьим жиром, аккуратно лежала посредине лба, спускаясь к самой переносице. Мари поднялась. Его взгляд прилип к пучку волос в самом низу её живота. Она не прикрылась, наоборот, распрямилась, показывая себя. Зелёные глаза её остановились на лице Одиночки, и он вздрогнул. Этот зелёный взгляд переворачивал всё у него внутри. Опасная женщина. Коварная женщина.

Он подошёл вплотную к ней и остановился.

Она протянула руки, откинула край тяжёлой шкуры, в которую кутался Одиночка, и дотронулась до живота мужчины. Скользнув ниже, Белый Дух нащупала горячий пах. Бизонье покрывало громко свалилось на землю.

– Я, наверное, очень распутная тварь, – проговорила она по-французски и улыбнулась.

Одиночка жадно вслушивался в незнакомую речь. Он не понял смысла сказанных слов. Тогда она добавила на языке Черноногих:

– Хорошее тело, большое. Мне нравится большое тело. – И её руки быстрыми движениями привели мужской член в боевую готовность.

Он притянул Мари к себе, припал ноздрями к её коже, жадно вдохнул и повалил на густой бизоний мех. Молодая женщина с готовностью приняла в себя мощного индейца, дрожа от возбуждения и холода…

На следующий день, отправляясь за водой, она увидела Одиночку и присела на корточки, словно поправляя мокасины. Дикарь сразу заметил её игривый взгляд и неторопливо, как будто маясь от безделья, побрёл по стойбищу, следуя за ней.

И снова Белый Дух впустила в себя Одиночку, наслаждаясь его горячностью.

– Как мне повезло, что я попала к вам, – шептала она на ухо ему. – В моём доме я никогда не смогла бы получить всего этого, а мне так хотелось…

Семь дней они встречались, и всякий раз Одиночка уводил Мари подальше от посторонних глаз, а она не могла взять в толк, почему он хотел спрятаться.

– Я думала, что вы здесь не стесняетесь никого… Или я не понимаю чего-то? – спросила она сквозь смех. – Почему ты спешишь уйти в сторону, когда я направляюсь к тебе? Ты боишься моего мужа? Зря… Может, ты не знаешь, но он тоже спит не только со мной. Разве ты не знаешь об этом? Неужели он поступает так вопреки вашим правилам? Может, я открываю нашу семейную тайну? Скажи, у вас есть какие-то запреты? Как досадно, что никто из вас не знает французского языка…

Индейцу нравилось, когда женщина говорила на непонятном ему языке. Её голос будоражил его. Особенно возбуждало то, что слова Мари ничего не означали, это было просто журчание женского голоса, не имевшее смысла…

– Послушай, мне не хочется встречаться в лесу, – сказала однажды Мари, когда дикарь влил в неё очередную порцию семени. – Здесь холодно. В палатке горит огонь, там тепло.

Мари потянула Одиночку за собой, взяв его за запястье, но тот вырвал руку и остановился.

– Иди одна! – грубо проговорил он. – Нельзя, чтобы нас видели вдвоём. Крапчатый Ястреб поколотит тебя, а то и изуродует тебе лицо.

Индеец достал из чехла нож и поднёс его к носу Мари.

– Он разорвёт тебе ноздри, – сказал дикарь, делая угрожающее движение лезвием. – У наших людей принято наказывать жену, сошедшуюся с другим мужчиной. У Крапчатого Ястреба вспыльчивый характер, он может отрезать тебе кончик носа или порвать ноздрю, чтобы все знали, что ты совокупляешься не только с мужем.

– Я не понимаю твоих слов и не понимаю, что так злит тебя. – Она пожала плечами. – Зачем ты размахиваешь ножом перед моим лицом. Мне не нравится такое обращение! Я чем-то обидела тебя? Я же старалась быть ласковой. Если бы ты только знал, что сказали бы обо мне в Сен-Августине, если бы узнали о моём поведении!.. Ах, как я устала не понимать вашу речь…

Она подошла к Одиночке и сказала на его родном языке:

– Красивый, сильный…

Он улыбнулся, но сразу же быстрым шагом пошёл в сторону стойбища, спрятав нож в чехол. Мари тяжело вздохнула. Набрав из реки воды в бизоний пузырь, она медленно направилась домой. Она не видела, как посреди лагеря Крапчатый Ястреб остановил Одиночку и резко сказал:

– Зачем ты следишь за моей женой? Разве не ты говорил, что в ней живёт Дух Зла? Ты ведёшь себя странно!

– Почему? Разве я не могу ходить там, где мне хочется?

– Ты похож на юношу, который бродит вокруг дома своей избранницы, распустив хвост. Запомни: в моём доме нет невест! Здесь живут мои жёны и моя мать! Или ты хочешь взять в жёны мою мать?

– Пусть твой язык покроется древесной корой! – воскликнул Одиночка. – Кому нужна Женщина-Дерево?

– Тогда мне остаётся думать, что ты хочешь опозорить одну из моих жён, – нахмурился Крапчатый Ястреб и скрестил руки на груди. – Но я не позволю никому дурно поступать ни с Белым Духом, ни с Неподвижной Водой!

– Ты слишком много говоришь.

– Я предупреждаю тебя, не подходи близко к моим жёнам, иначе я разделаюсь с тобой, даже если нарушу при этом закон племени.

– Ты умеешь только говорить. Твоя воинская сила давно исчерпала себя. Ты уже не можешь вернуться невредимым из похода. Ты потерял свою неуязвимость. Мне ли бояться тебя? – Одиночка понемногу заводился. Сначала он смутился, встретившись лицом к лицу с Крапчатым Ястребом, но теперь осмелел. – За последнее время я пригнал двадцать лошадей из вражеской деревни, а ты не привёл ни одной!

Крапчатый Ястреб взялся за рукоять ножа. Казалось, он потерял над собой контроль. Его лицо пылало гневом. Но всё же он сдержался. Неподалёку, услышав ссору, остановилось несколько человек. Какая-то старуха, потрясая корявой палкой, шагнула между Одиночкой и Крапчатым Ястребом.

– Какими глупыми становятся мужчины с годами! – заскрипела она беззубым ртом. – Мои глаза совсем ослепли, но я всё ещё легко могу разглядеть, когда два воина становятся бестолковыми задиристыми мальчишками! А ну как я пройдусь по вашим крепким спинам дубиной?!

Крапчатый Ястреб стремительно повернулся и ушёл.

– Жёны мои, – проговорил Крапчатый Ястреб, переводя строгий взгляд с Белого Духа на Неподвижную Воду, – я собрался в поход. Я должен добыть священный белый свёрток Вороньих Людей.

– Ты уже ходил за этим белым свёртком. Но вместо белого свёртка ты привёз Белого Духа! – резко воскликнула Неподвижная Вода, кивнув в сторону Мари.

– Не перечь мужу, – подала голос Женщина-Дерево из глубины палатки.

Крапчатый Ястреб недовольно фыркнул и продолжил:

– Удача всё чаще отворачивается от меня. Я должен добыть свёрток.

– Избавься от Белого Духа, выгони её, – заворчала Неподвижная Вода. – От этой женщины мало пользы. Она даже шить толком не умеет. Не знаю, чем она занималась у себя дома, кто были её родители. Может, её воспитали шакалы? Она умеет ноги раздвигать! Муж мой, посмотри на неё! Она же не сделала тебе ни одной пары мокасин! Она принесла в наш дом раздор, нам всем плохо теперь. Прогони её отсюда, и твоя былая удача вернётся к тебе!

– Замолчи. – Индеец помрачнел. – Твой язык полон злобы, твоё сердце отравлено ревностью. Если бы я стал совсем никчёмным воином, то не сумел бы вернуть тебя из плена. Ты бы так и жила среди чужого народа.

– А кто тебе сказал, что мне там было плохо? – Лицо Неподвижной Воды язвительно скривилось. – Вождь Олений Рог сделал меня своей женой и не обижал меня. У него не было других жён, только я! Он был добр ко мне.

– Не от его ли доброты надулся теперь твой живот? – сурово спросил муж.

– Тебе не за мной приглядывать надо, а за Белым Духом! – выпалила индеанка. – Она уже давно не ходит в палатку для женщин, у неё давно не было лунного цикла. Когда раздуется её брюхо, ты точно не будешь знать, кто сделал ей ребёнка.

Крапчатый Ястреб поднялся, чуть ли не подпрыгнув, и одним движением очутился возле непокорной жены. Его жилистая рука стиснула её горло и со всей силы тряхнула женщину. Мари, ничего не понимавшая в происходящем, бросилась на помощь Неподвижной Воде и попыталась оттащить мужа.

– Зачем вы ругаетесь? – закричала она по-французски. – Что вас не устраивает? Ведь нам очень хорошо! Остановитесь же!

Крапчатый Ястреб посмотрел в её горящие зелёные глаза и медленно проговорил, обращаясь к своей жене-индеанке:

– Белый Дух любит тебя. Она не понимает, что ты сгораешь от ревности. Но запомни: если ты не изменишь своего отношения к ней, я прогоню тебя, а не её! Всё! Я больше не желаю разговаривать. Я ухожу и до выступления в поход буду жить в воинской палатке.

– Остановись. – Неподвижная Вода вцепилась в рукав его кожаной рубашки.

– Я вернусь сюда только со священным белым свёртком. В противном случае я не появлюсь в этом доме…

Он грубо оттолкнул индеанку и ушёл, прихватив кое-какие свои вещи.

Мари следила за происходящим с полным недоумением.

– Я ничего не понимаю, – медленно проговорила она на языке Черноногих. – Что случилось?

– Во всём виновата ты! – Неподвижная Вода со злостью швырнула в соперницу какой-то сумкой. – Раньше муж меня любил, теперь же он злится на меня. Ты принесла раздор к нашему очагу. Я ненавижу тебя, светлокожая!

Мари потеряла терпение и буквально взвилась:

– Говори медленнее, чёрт возьми! Я же ничего не понимаю! Я же знаю так мало слов по-вашему! Неужели в твоей тупой голове не укладывается, что я ничего не могу понять? – тараторила она по-французски. – Сделай милость, мне же трудно, мне дьявольски трудно! Ну хоть в ком-то из вас есть хоть чуточку милосердия? Хоть кто-то способен посочувствовать мне?

Она впервые говорила так громко и возмущённо. Неподвижная Вода и Женщина-Дерево, привыкшие к почти незаметному существованию белой женщины, смотрели на неё оцепенело.

То ли это была случайность, то ли невидимые помощники подсказали Крапчатому Ястребу, куда надо ехать, но, так или иначе, он привёл свой отряд к той самой деревне Вороньих Людей, где хранился легендарный священный свёрток из шкуры белой выдры. На дорогу ушло всего пять дней. Отряд скакал быстро, делая короткие остановки, во время которых Крапчатый Ястреб уединялся и подолгу молился Великому Духу.

Стойбище Вороньих Людей располагалось в тихой долине на берегу Берёзового Ручья.

– Ты думаешь, что это тот самый лагерь? – спросил кто-то из воинов, обращаясь к Крапчатому Ястребу.

Индейцы лежали в пожухлой траве, едва приподняв головы.

– Видишь ту разрисованную палатку? – проговорил Крапчатый Ястреб. – Я видел её во сне.

На жилище, о котором он говорил, было множество мелких рисунков: вытянутые фигурки лошадей, оленей, бизонов, а среди них возвышался огромный человек с длинной курительной трубкой.

– Там должен жить владелец священного свёртка, – сказал Крапчатый Ястреб.

Он велел воинам отойти подальше и устроиться на отдых, сам же Крапчатый Ястреб остался на вершине холма наблюдать. Внутренний голос подсказывал ему, что хозяин скоро появится.

Так и случилось. Из палатки вышел, укутанный в бизонью шкуру, пожилой мужчина. Постояв некоторое время неподвижно у входа, он сделал несколько шагов, глядя в небо, поднял руку в сторону заходящего солнца и пропел какую-то песню. Крапчатый Ястреб напряжённо вслушивался в его голос. Мужчина сбросил с себя накидку, опустился на корточки и принялся составлять треногу из лежавших возле жилища веток. Закончив работу, он неторопливо вернулся в палатку и вскоре опять появился, неся обеими руками длинный свёрток белого цвета, украшенный густой бахромой. Сердце Крапчатого Ястреба забилось учащённо.

– Я нашёл священную связку! – прошептал он.

Владелец свёртка опустился на колени перед треногой и аккуратно повесил на неё свою реликвию. После этого он сходил в дом за трубкой и опять опустился перед треногой. Усевшись поудобнее, индеец достал из кисета табак и с достоинством начал набивать трубку, то и дело поднимая руку вверх и предлагая небу щепотку табаку. Курил он долго, со вкусом. Было слышно, как он беседовал с белым свёртком о чём-то. Крапчатый Ястреб жадно всматривался в очертания свёртка. Это был обычный мягкий колчан для лука и стрел, но в нём лежало что-то другое. С обоих концов колчан был перетянут кожаными шнурами, немного провисал посередине, словно надутое брюшко ящерицы.

«Теперь осталось немного. Скоро священный свёрток будет у меня!»

Понемногу стемнело. Стойбище затихло. Владелец белого колчана поднялся и ушёл в палатку. Реликвия осталась висеть на треноге.

«Великий Дух, ты необычайно щедр ко мне. Ты сделал всё, чтобы я мог без труда заполучить белую связку. Благодарю тебя!»

Крапчатый Ястреб ползком добрался до своих людей.

– Я пойду в лагерь один, – жестами показал он. – Будьте готовы к бою. Но думаю, что стрелять не придётся. Белый свёрток ждёт меня.

– Мы хотим захватить лошадей, – выразил желание один из молодых воинов.

– Нет, сегодня никто не станет красть лошадей.

– Почему ты боишься? Если ты получишь священный колчан, то удача непременно будет на нашей стороне.

– Нет. Мы пришли только за свёртком! – Лицо Крапчатого Ястреба сделалось суровым, в глазах появилась угроза.

– Но тогда мы вернёмся без трофеев! – возмутился кто-то шёпотом. – Ты получишь свёрток, а что получим мы? Как будут смотреть на нас женщины? Нас назовут неудачниками, над нами будут смеяться!

– Я прошу вас, братья, не делать больше ничего. Ждите меня здесь. Дома я подарю каждому из вас по три коня из моего табуна.

– Ладно, – согласились остальные после недолгого раздумья, – пусть будет по-твоему…

Крапчатый Ястреб беззвучно уполз.

Ровно шумела поредевшая листва, сильно оголившиеся ветви деревьев шуршали друг о друга, раскачиваясь на ветру. Индейцы ждали. Лошади были готовы немедленно пуститься вскачь, как только появится Крапчатый Ястреб. Казалось, чуть ли не половина ночи минула с того момента, как он скрылся, но никто не тревожился: никаких посторонних звуков не доносилось со стороны вражеского стойбища.

Наконец Крапчатый Ястреб вернулся. Друзья бросились к нему, пристально всматриваясь в темноте в то, что он добыл.

– Теперь удача не оставит нас, братья, – прошептал он и победно поднял над головой колчан, набитый всевозможными магическими предметами. Всем почудилось, что над его головой взметнулась мутная белая тень.

– Теперь пора уезжать, – сказал он, и все дружно вспрыгнули на коней.

Их возвращение в родной лагерь было шумным. Соплеменники радостно кричали, отовсюду слышались звуки бубнов и песни.

Крапчатый Ястреб вошёл в свою палатку и, торжественно блестя глазами, показал женщинам заветный белый колчан.

– Я добыл его! Духи покровительствовали мне! Никто из врагов даже ухом не повёл, когда я проник в их селение. А ты, Неподвижная Вода, посмела сказать, что удача отвернулась от меня!

– Муж мой, я была не права, моим языком управляла злость, – виновато ответила индеанка и прижалась лицом к его плечу.

Мари с любопытством наблюдала за этой сценой, не понимая, что именно произвело всеобщее волнение. Она протянула было руку к шкуре белой выдры, но Крапчатый Ястреб отдёрнул священный свёрток.

– Нет! Женщина не должна прикасаться к таким вещам!

– Почему столько радости? – спросила Мари на их языке.

– Ты глупая, – засмеялась Неподвижная Вода, – ничего не понимаешь.

– Я назову этот свёрток твоим именем, Белый Дух, – проговорил мужчина, глядя на Мари.

– Почему её именем? – спросила, приближаясь, Женщина-Дерево.

– Потому что из первого похода за этим свёртком я привёз её. Они как-то связаны друг с другом. Мой сон завёл меня туда, где жила Белый Дух. Так было угодно Творцу. Теперь я без труда отыскал белый колчан, потому что так тоже было угодно Творцу. Они не случайно вошли в мою жизнь, эти два Белых Духа…

– У тебя помутился рассудок, сын, – проворчала Женщина-Дерево. – Никто ещё никогда не называл священные предметы именем жены. Это не к добру…

Когда зима отступила и снег растаял, стойбище всё ещё располагалось в долине Бизоньей Реки.

Утро было холодное, наполненное густым туманом. Крапчатый Ястреб остановился перед входом в жилище старика по имени Медвежья Голова. Поколебавшись с минуту, индеец сказал громко:

– Дедушка, к тебе пришёл Крапчатый Ястреб.

– Входи, мой сын, входи. Что привело тебя ко мне в столь ранний час?

– Я пришёл к тебе, чтобы просить тебя молиться за Белого Духа. Вскоре ей предстоит рожать. Я с нетерпением жду этого ребёнка. Но на неё обрушилась какая-то хворь. Она перестала есть, она весь день лежит и не шевелится. Я не знаю, что стряслось, но Злые Духи набросились на неё и убивают. С каждым днём она ослабевает. Я очень прошу тебя, дедушка, помоги нам.

– Разве Женщина-Дерево не может справиться с недугом твоей жены?

– Моя мать отказывается. Говорит, что ей не под силу одолеть причину болезни. – Крапчатый Ястреб понурился, в его облике не осталось и следа от уверенного в себе сильного воина. – Мне кажется, что моя мать просто не хочет помочь мне.

– Что ж… – После продолжительного молчания старик медленно закивал седой головой. – Я помолюсь за твою жену. Я пойду тебе навстречу, но молиться буду не от моего имени. Я хочу, чтобы ты помнил о том, что вся тяжесть её выздоровления ляжет на тебя. Не знаю, почему ты дорожишь этой странной женщиной. Духи дали ей её судьбу, духи направляют её в нужную сторону. Ты хочешь изменить её. Я выполню твою просьбу, но вскоре ты сам убедишься, что возвращение твоей жены в жизнь ударит по тебе. Её тело станет крепким, но самое ли это нужное в жизни – крепкое тело? Белому Духу придётся пройти через новые испытания, которые, скорее всего, будут куда тяжелее, чем её нынешняя болезнь. Наша жизнь всегда усложняется, когда мы оспариваем решения Творца. Я думаю, что ты совершаешь ошибку, прося за свою жену. Но никто не должен отказывать, когда к нему обращаются за помощью…

– Благодарю тебя, дедушка.

– Не благодари меня. От меня ничего не зависит.

– Но ведь ты согласился помочь.

– Я лишь выполняю твою просьбу. Это твоя воля решает, чему быть. Я – лишь нож, с помощью которого ты снимаешь шкуру с убитого оленя, но снимаешь её всё-таки ты, а не я.

Старый Медвежья Голова не спешил с исполнением задуманного, объяснив, что ему потребуется несколько дней, чтобы подготовиться к Ночной Церемонии. Наконец Медвежья Голова объявил Крапчатому Ястребу, что срок пришёл. Однако на следующий день он сообщил, что утром к нему примчался гонец из соседнего клана с известием о внезапной кончине троюродной сестры Медвежьей Головы. Это означало, что старик уходит в траур и в течение четырёх дней не будет показываться на людях, следовательно, не будет проводить и Ночную Церемонию.

Крапчатый Ястреб пришёл в отчаяние. Его светловолосая жена угасала с каждым часом.

– Терпение, мой молодой друг, на всё воля Нашего Отца, – сказал, собираясь уходить, старый индеец, и нерасчёсанные длинные волосы седыми прядями закрыли его морщинистое лицо. – Но я успокою тебя. Сегодня я видел, как прозрачная тень женщины черпала руками воду из реки. Это замечательный знак. Приходи ко мне ровно через семь дней…

Крапчатый Ястреб сделал, как было велено.

Войдя в палатку Медвежьей Головы, он увидел нескольких стариков, которые развешивали на шестах небольшие связки с подношениями Невидимым Духам. Крапчатый Ястреб положил свои дары перед одним из старцев. Всё жилище было заставлено корзинками и свёртками с едой. Через некоторое время в палатку пришли ещё десять человек. Но никто не опустился на землю, покрытую тёплыми шкурами, пока своё место не занял Медвежья Голова.

– Священные Силы, помогите нам. Мы собрались здесь все вместе, чтобы поговорить с вами. Услышьте наши песни и наши молитвы. Дайте нам силу, чтобы мы могли укрепить наших детей и внуков. Дайте нам силу, чтобы мы сумели помочь больным людям…

Одна из женщин взяла палочками красный уголь из костра и положила его на земляной алтарь, насыпанный перед огнём. Медвежья Голова посыпал на уголь душистой хвоей. После этого все присутствующие взяли двумя пальцами по тонкому кусочку мяса. Старик протянул руку и положил свой кусок мяса на земляной алтарь.

– Духи Земли, примите эту еду и благословите нашу жизнь, чтобы она не знала голода…

Собравшиеся присоединились хором к его молитве, после чего съели свои ломтики мяса. Медвежья Голова тем временем раскладывал вокруг алтаря листья полыни, неторопливо снимая их со стеблей. Завершив это, обмазал руки жиром, в котором была размешана священная красная земля, и скатал сухие листья в шарик. Как только шарик из листьев достаточно склеился жиром, Медвежья Голова бросил его в руки Крапчатому Ястребу, и тот дважды провёл им по обеим сторонам своего тела.

– Стоящий-Над-Нами, помоги мне очиститься, – повторял он. – Духи полыни, изгоните из меня дурные чувства…

Крапчатый Ястреб передал шарик человеку, сидевшему слева, и так повторялось до тех пор, покуда целительные листья полыни, склеенные красной землёй и жиром, не обошли по кругу всю палатку. Медвежья Голова всё подбрасывал хвою на угли, и душистый дым окутывал всех собравшихся.

Песни и молитвы звучали до наступления темноты. Тогда Медвежья Голова дал знак замолчать и принялся заворачиваться с головой в бизонью шкуру, расписанную специально для Ночных Церемоний особыми рисунками. Мальчик-помощник стал со знанием дела сооружать из двух палок крест и укреплять на них небольшое женское платье из оленьей кожи. Вскоре перед собравшимися появилось неуклюжее чучело с торчащими из рукавов пучками сухой травы – оно символизировало Белый Дух. Взяв чучело за основание, Медвежья Голова четыре раза медленно обошёл костёр, не испытывая никакого неудобства оттого, что был полностью закутан в шкуру, и вышел наружу.

Женщина, положившая первый уголь на алтарь, дала собравшимся знак приступать к пище. Индейцы потянулись к корзинам и сумкам и принялись жевать, изредка перебрасываясь словами. С задней стороны палатки послышалось пение Медвежьей Головы, но никто словно не слышал его. Пища была самостоятельной и не менее важной частью ритуала, чем специальная молитва старика. Люди ели, чтобы создавалась здоровая атмосфера, чтобы их тела наливались жизненной силой, передавая эту силу через молитву Медвежьей Головы хворавшей белой женщине. Её чучело, унесённое наружу, должно было вобрать в себя все недуги Белого Духа, после чего Медвежья Голова намеревался сжечь его.

Мало-помалу к песне Медвежьей Головы стали присоединяться некоторые из сидевших внутри. К Крапчатому Ястребу приблизилась старая женщина и показала, что пора готовить священный суп. В котле уже лежал отрезанный бизоний язык. Его кровь была тщательно перемешана с порошком толчёных ягод и превратилась в густую массу, которую торжественно влили в кипящую воду с варящимся языком. Когда суп поспел, старуха зачерпнула немного деревянной ложкой и выплеснула на алтарь.

– Духи Земли, угоститесь священным супом, затем мы все присоединимся к вам, после чего передадим суп Медвежьей Голове…

К утру церемония была закончена.

В тот же день Белый Дух пришла в сознание и даже попыталась подняться на ноги, а через две недели благополучно произвела на свет сына, которого Неподвижная Вода сразу понесла купать в реке.

Крапчатый Ястреб не мог сдержать своей радости:

– У меня родился сын! Белый Дух принесла мне сына! Это прекрасный знак свыше! Я отправляюсь в поход и обещаю всех захваченных лошадей отдать моему воинскому обществу!

Тактика упреждающих молний

– Карл!

Герда любила повторять его имя, когда Рейтер входил в неё.

– Карл!

В звуке его имени ей слышалось нечто древнее, величественное, загадочное. Ей нравилось, когда свет был приглушён, это придавало соитию особое очарование. Пожалуй, ни с кем ей не приходилось испытывать такого сладостного замутнения сознания во время секса, как с Рейтером. Он наполнял её незнакомыми чувствами, которым она не могла дать определения. Это приводило Герду в восторг. По своей природе она была человеком простым, прямолинейным, склонность к романтизму не была ей знакома, поэтому она легко справлялась с любым поручением, всё делала с «холодной головой». Но Карл Рейтер пробуждал в ней что-то особенное, что-то неведомое, глубинное. И виной тому были не только его мужская сила, мускулистое тело, могучий член, заставлявший Герду по-животному трепетать. Нет, причина крылась в чём-то другом.

И это другое отрывало Герду от привычного мира и уносило в неведомые ей дали.

Вот и сейчас ей казалось, что к ней прижимался не Карл Рейтер, а некто иной, и за спиной его ей виделись не стены хорошо знакомой квартиры, а каменная кладка средневекового замка, головы оленей и горных баранов, факелы.

– Карл! – снова выдохнула она.

Он сильно взмок. Она чувствовала, как с него стекал пот. Иногда капли падали ей на лицо с его головы, тонкими тёплыми струйками сбегали по шее на подушку.

Карл громко зарычал, будто испытав приступ боли.

– Всё! – рявкнул он, вылезая из женских недр.

– Карл, позвольте я докончу, – проворковала она, скользя ртом вниз по его телу.

– Не нужно… Я устал нынче… Хочу просто полежать…

Он уставился в потолок. В полумраке комнаты Герда ясно видела блестевшие у него на лбу крупные капли пота.

«Похоже, ему нездоровится».

Его член всё ещё оставался большим. Герда обожала трогать его сразу после соития. В нём пульсировала какая-то особая сила, которую она не встречала у других мужчин. Под тугой оболочкой чувствовалась задремавшая мощь первобытного зверя.

Она положила голову Рейтеру на грудь, не выпуская из руки любимой «игрушки».

– Тяжело, – проговорил он, вздохнув, – слабость в теле…

– Вы всё равно великолепны.

– Когда ты скажешь мне «ты»?

– Не знаю. Есть своё очарование в том, что я говорю «вы». Я чувствую себя подчинённой.

– Тебе нравится положение подчинённой?

Она не ответила.

– Что-то меня мутит, – проговорил он. – Должно быть, коньяк после вина был лишним. Голова плывёт.

– Тошнит? Принести пилюли? У меня есть прекрасное противорвотное.

Герда с готовностью выпрыгнула из постели. Рейтер распластался перед нею, слегка раскинув ноги. Из густой заросли волос на паху вывалился увесистый хобот, утомлённый, полусонный, но по-прежнему плотный, наполненный притягательной силой. Герда почувствовала, как в ней снова шевельнулось желание.

– Может, воды… Принеси холодной воды, – попросил Карл.

Она быстро выбежала на кухню, схватила с полки большой стакан из толстого стекла и, не включая лампу, открыла кран. Вода шумно ударила в дно стакана.

Возвращаясь, она наткнулась на дверь и ушибла колено.

В спальне горел крохотный ночной светильник, рассеивая по комнате тусклый зеленоватый свет. Герда остановилась. Карл сидел на кровати, прижавшись спиной к стене и издавал невнятные судорожные звуки. Его лицо дёргалось, тело мелко тряслось. Казалось, он был охвачен паникой. Герда стояла, не зная, что случилось.

– Карл?

Он не слышал её.

Он вдруг издал непонятный звук, похожий на всхлипывание, и схватился за горло. Герда бросилась к нему, выронив стакан с водой. Стекло разлетелось кусками по полу, брызнув водой. Она отскочила в сторону, чтобы не наступить на осколки.

– Карл! Что с вами?

Он задыхался. По его телу обильно стекал пот, мокрая простыня прилипла к бёдрам и ногам, словно Рейтера окатили водой из ведра. Герда никогда не видела, чтобы люди так сильно потели.

«Что мне делать? Что происходит? – пульсировало у неё в голове. – Может, вызвать врача?»

Рейтер медленно поднялся на кровати, придерживаясь обеими руками за стену. Теперь его крепкое тело, блестевшее от пота, показалось Герде огромным, чуть ли не до потолка.

– Что тебе надо? – проговорил он с трудом. – Зачем ты здесь?

– Как? Мы же… Это моя квартира, Карл. – Герда растерялась.

И тут она поняла, что он обращался не к ней. Он смотрел не на неё. Его взгляд был зафиксирован на какой-то точке в пространстве, в ужасе вглядывался в эту точку.

Вдруг Рейтер спрыгнул с кровати и закричал, указывая Герде на что-то, видимое только ему одному:

– Это он! Это он! – Губы его побелели, рука затряслась.

Несколько раз он оглянулся, словно потеряв из виду того, на кого показывал рукой, затем его взгляд снова поймал кого-то.

– Пришёл сюда, – всхлипнул Рейтер и, обмякнув, опустился на пол. – Ты играешь мной, играешь всеми нами! Я не хочу, чтобы ты был, не желаю! Тебя нет! Уйди, скройся!

Карл обхватил голову руками и уткнулся лбом в пол.

Герду начало мелко колотить. Всё тело её наполнилось безудержной дрожью. Ужас парализовал её. Она ничего не могла понять, ни на что не могла решиться.

Речь Карла потеряла всякий смысл, он принялся выкрикивать какие-то странные сочетания слов, повторяя то и дело: «Браннгхвен, меня лишили моей Браннгхвен! Где ты, Белая Душа?» Потом он замолк, но продолжал беззвучно шевелить губами. Он лежал на полу, подтянув колени к животу и вывернув грудь вверх, и казался неуклюже слепленной куклой. Мышцы его тела напряглись, надулись, сжавшиеся в кулаки пальцы побелели от напряжения.

– За что ты преследуешь меня? – проговорил он после долгой паузы, медленно и отчётливо произнося каждое слово. – Не я, а ты переступаешь через Закон. Оставь меня в покое, Нарушитель…

После этого Карл затих. Из глаз его текли слёзы.

Минут десять Герда стояла неподвижно, затем опасливо приблизилась к Рейтеру и спросила, продолжая дрожать:

– Вам помочь, штандартенфюрер?

Его лицо выглядело постаревшим, щёки впали, кожа вокруг глаз потемнела. Он сфокусировал взгляд на Герде.

– Это ты?

– Здесь больше никого нет, только я, – прошептала Герда.

– Браннгхвен, любовь моя, – прохрипел он, глядя в глаза Герде.

– Карл! Карл! Придите в себя!

По его лицу пробежали судороги, он заставил себя сфокусировать взгляд на склонившейся над ним женщине.

– Герда?

Она неуверенно коснулась пальцами его лба.

– Что с вами было?

– Когда?

– Только что? Этот припадок… Что это? С кем вы разговаривали?

– Я разговаривал? – Рейтер оторвал голову от пола и осмотрелся.

Обнаружив себя на полу, он растерялся.

– Со мной что-то случилось? – В его глазах появилось беспокойство. – Герда, что было?

– Не знаю. Вы кричали. Вы с кем-то разговаривали. Называли его Нарушителем.

– Кого называл?

– Откуда мне знать? – Она громко сглотнула и поёжилась. – Пойдёмте под одеяло. Мне холодно.

Карл медленно поднялся и ощупал себя.

– Я мокрый.

– Это пот, вы ужасно вспотели. У вас был припадок.

– Припадок? – Рейтер дошёл до кровати и сел, глядя в пол. «Какой припадок? Разве у меня может быть припадок? Я абсолютно здоров! Что происходит? Как это могло случиться? Да ещё на глазах у постороннего человека. Дьявольщина… Я катался по полу в припадке, бредил, и Герда меня видела!» Он протянул руку и нащупал женское плечо. – Расскажи мне подробно.

– С вами это уже происходило раньше?

– Никогда со мной ничего не происходило! – Его голос охрип. – Никогда со мной не случалось никаких припадков! Ты слышишь?! Никогда! Я абсолютно здоров! А сегодня… Я не понимаю, не знаю, не могу объяснить… Расскажи мне.

Он забрался в постель и склонился над Гердой. Она вздохнула.

– Мне трудно говорить, Карл, никак не оправлюсь после того, что было… Может, выпьем? Там ещё остался, кажется, коньяк. Я налью?

– Налей.

Женщина торопливо выскочила из кровати и подбежала к столу.

«Припадок? Как это омерзительно, – размышлял Рейтер, наблюдая за действиями Герды. – Она видела меня и непременно доложит об этом».

Она вернулась с рюмкой. Карл медленно выпил коньяк и глубоко вздохнул. На душе было муторно.

– Пожалуй, я в норме. – Он натянуто улыбнулся. – Пойду приму душ. Ты пока поменяй постельное бельё… Попробуем поспать…

– Карл, – с тенью беспокойства проговорила Герда, – может, всё-таки вызвать врача?

– Не надо! – с напором ответил он, вставая. – Не надо врачей! Со мной всё в порядке! Слышишь? Всё в полном порядке! Не хватает только прибегать к услугам тупоголовых медиков, когда можно обойтись обыкновенным коньяком.

Он ушёл в ванную и, включив холодную воду, сжал кулаки.

«Что ж это такое? Откуда этот проклятый приступ? Вот ведь свинство! И надо ж было попасться на глаза постороннему человеку в такую минуту!.. Но кто же знал? Со мной никогда ничего подобного не было… И кто этот человек, которого я видел? Мне кажется, Герда сказала, что я как-то назвал его… Не помню имени… Что-то всплывает в голове, но очень мутно… Герда, Герда, моя нежная пантера. Слишком ты твердолоба, слишком следуешь партийным установкам. Чует моё сердце, что ты доложишь об этом кому-нибудь по инстанции. И тогда меня запишут в эпилептики. А это – верная гибель. С учётом развернувшейся сейчас кампании против душевнобольных… Нет, нельзя допустить, чтобы о случившемся стало известно за пределами этих стен… И обязательно надо выяснить у неё всё подробно… Что же со мной было? Что я делал? Что она видела?»

Его мозг лихорадочно нащупывал выход из создавшегося положения.

Рейтер выключил воду и прислушался.

«Нет, всё тихо. Она никому не звонит. Она ещё не осмыслила до конца… Но она непременно доложит руководству… Выслужиться, любым способом выслужиться – вот её единственная мечта… В какое же дерьмо я вляпался!.. Мне необходимо опередить Герду. Нужно заткнуть ей рот!»

Он вышел из ванной, беззаботно улыбаясь.

– Лучше? – спросила Герда, сидя на краешке кровати.

– Будто ничего не было… Ну? Укладываемся?

Он остановился перед женщиной и прижал её голову к своей груди. Между её губ прорывалось горячее дыхание.

«Как жаль, – подумал Рейтер, – как жаль, что придётся избавиться от неё. Мне никогда ни с кем не было так хорошо. Её тело создано для меня… Может, она не скажет никому? Промолчит?.. А если не сдержится? Нет, нельзя рисковать. Надо действовать решительно и без промедления. Либо она сдаст меня, либо я сдам её. Меня устраивает только второй вариант».

Он лёг и укрылся одеялом. Герда устроилась рядом, стараясь дышать как можно тише. Внутри у неё всё ещё вибрировали струнки ужаса. Подняв глаза к потолку, она наморщила лоб. Наполнявшая квартиру мгла постепенно сгущалась, по крайней мере так казалось Герде Хольман. Тревога не отпускала её, но нервное перенапряжение давало себя знать, и мало-помалу веки её сомкнулись.

«Что это было? – рассуждала она, незаметно погружаясь в мякоть сна и видя неясные движения ночного воздуха. – Должно быть, это связано с какими-то экспериментами. Карл возглавляет столько направлений! И всюду – оккультизм. Карл запросто может сойти с ума на этой почве… О чём я думаю? Что я позволяю себе?.. Но ведь это так… Всё может быть… Карл… Кар-р-рл… Жрец Чёрного Ордена СС… Он видел что-то страшное… и важное… До чего жутко лежать сейчас у него под боком…»

…Над её головой беззвучно пролетела большая пушистая птица, обдав тёплой волной тропического воздуха. Зазвенели цикады. Тяжёло зашелестела густая листва, сбросив с себя затерявшиеся в ветвях дождевые капли. Далеко в стороне послышался вой шакала.

«Где я?» – спросила себя Герда, и сон окончательно поглотил её…

Когда она проснулась, Рейтер уже умылся, побрился и почти облачился в свою чёрную форму. Заметив, что она открыла глаза, он подмигнул ей, но его лицо было хмурым.

– Как спалось?

Она потянулась, высунула ногу из-под одеяла, и Карл с удовольствием остановил взгляд на крепких мышцах.

– До чего же ты хороша, – сказал он, холодно улыбнувшись. – Только не нужно этих потягиваний, не то ты соблазнишь меня.

– Сколько времени?

– Пора подниматься. – Его голос звучал отчуждённо. – Я дал тебе поспать чуть дольше.

Она рывком выскочила из постели и помчалась на кухню варить кофе, надевая на бегу халат.

Вернувшись с кофейником, она увидела, что Рейтер устроился в кресле, забросив ногу на ногу, и просматривал вчерашний номер «Чёрного корпуса».[13] Она поставила поднос с кофейником на стол.

– Пойду мыться. – Она развязала на халате пояс, свисавший длинными концами почти до её колен.

Рейтер молча кивнул и потянулся к кофейнику.

Едва зашумел душ, Карл решительно подошёл к телефону.

– Соедините меня со штандартенфюрером Клейстом… Алло, Фридрих, здравствуй. Послушай, я сейчас на квартире у Герды Хольман. Да, мы с тобой как-то беседовали о ней… Похоже, твои подозрения были верны. Она устроила мне неприятную сцену, требует, чтобы я сделал её руководителем лаборатории. Да, да, это смешно звучит, но она требует. После смерти Брегера у неё это стало навязчивой мыслью. – Рейтер посмотрел через плечо на дверь ванной комнаты. – Я даже начал подозревать, что самоубийство Брегера – вовсе не самоубийство, а инсценировка. Последние дни она часто проводила у него на квартире.

– Ты хочешь сказать, что это её рук дело? – уточнил Клейст.

– Думаю, что так.

– Что навело тебя на эту мысль?

– Она угрожала мне сегодня.

– Что значит «угрожала»?

– Шантажировала, почти открыто. Сказала, что хочет за меня замуж и что если я откажусь, то она напишет на меня донос.

– Донос?

– Будто я сошёл с ума на почве своих исследований.

– Но это полный бред!

– Я понимаю, однако ты знаешь, как сейчас смотрят на такие вещи.

– Но как она может обосновать это?

– А не нужно ничего обосновывать. Достаточно просто анонимной бумаги, чтобы заклеймить человека. Сомнение в голову руководства легко заронить. А у нас в Институте мы занимаемся такими делами, что нас всех впору объявить безумцами. Слишком много невероятных вещей. И Хольман, похоже, решила воспользоваться своей осведомлённостью. Она даже сказала мне, что готова присягнуть, что у меня случаются приступы эпилепсии! Подозреваю, что кто-то научил её этому.

– Что ж, – было слышно, как Клейст кашлянул, прикрыв трубку рукой, – думаю, что наступила пора побеседовать с фройляйн Хольман.

– Фридрих, мне бы не хотелось, чтобы эту женщину истязали. – Рейтер придал своему голосу оттенок грусти. – Мне трудно представить, что кто-то будет издеваться над её красивым телом.

– Карл, откуда в тебе эта сентиментальность? Мы с тобой прошли через огонь и воду.

– Всё-таки эта женщина мне дорога. Я бы даже мог сказать, что…

– Любишь её? – Из трубки донёсся смех Клейста. – Тем больше я буду ценить тебя, дружище. Человек, способный перешагнуть через свою привязанность ради Рейха, достоин глубочайшего уважения… Ладно, ты сейчас у неё?

– Да.

– Побудь там ещё минут двадцать, я вышлю людей за фройляйн Хольман.

Карл повесил трубку и посмотрел на дверь, за которой шумела вода. Обычно после секса Герда мурлыкала себе под нос какую-нибудь песенку. Сегодня она принимала душ молча.

Рейтер взял чашку и сделал небольшой глоток. Кофе был вкусен, как всегда.

Шум воды смолк, Герда вышла из ванной и внимательно посмотрела на Рейтера.

– Как вы себя чувствуете, Карл?

– Хорошо. Можно подумать, что никаких неприятностей не было. – Его голос прозвучал сухо, натянуто.

– Надеюсь, этого больше не повторится. – Герда остановилась перед ним. – Я так перепугалась.

– Лучше забыть об этом.

– Наверное, вы переутомились, Карл.

– Давай не будем говорить об этом, – нахмурился он.

– Хорошо…

Когда раздался громкий стук в дверь, Герда сидела перед зеркалом и укладывала волосы. Она уже надела форму, но китель был расстёгнут. Она удивлённо посмотрела на Карла:

– Кого это принесло?

Рейтер пожал плечами и спросил:

– Ты откроешь?

Стук настойчиво повторился.

– Придётся открыть, – проговорила она, поднимаясь со стула и всё ещё глядя в зеркало.

Она прошла в коридор и повернула ключ. Рейтер выглянул в окно. Возле дверей подъезда стоял чёрный автомобиль. Карл отодвинулся от окна и достал сигареты из кармана. Щёлкнув зажигалкой, он закурил и неторопливо двинулся к двери в коридор.

Там уже стояли три человека в форме: два рядовых эсэсовца и гауптштурмфюрер.

– Герда Хольман? – спросил гауптштурмфюрер.

– Да, – отвечала она, недоумённо глядя на строгие лица незваных гостей.

– Прошу вас поехать с нами, – с холодной вежливостью проговорил гауптштурмфюрер.

– Что-нибудь случилось?

– К вам есть несколько вопросов.

– Странно. – Герда чуть отстранилась от них, но в её голосе не было ни намёка на боязнь. – Чем же я могу помочь гестапо?

– Не могу знать, фройляйн Хольман, – с прежним холодом отозвался офицер.

Рейтер вышел из комнаты и обвёл взглядом пришедших.

– Чем обязаны вашему визиту, гауптштурмфюрер? – строго спросил он.

Солдаты и офицер щёлкнули пятками и синхронно подняли руки в приветствии.

– У меня есть предписание, штандартенфюрер. – Офицер даже вздёрнулся всем телом, стараясь вытянуться ещё больше. – Я должен доставить фройляйн Хольман на Принц-Альбрехтштрассе.

– Она в чём-то подозревается, обвиняется?

– Не могу знать, штандартенфюрер.

Рейтер посмотрел на Герду.

– Ты не догадываешься, в чём дело? Зачем тебя просят приехать в гестапо?

– Нет.

– Что ж, – Рейтер пожал плечами и опять посмотрел на Герду, – ты поезжай, а я тем временем позвоню туда, выясню, в чём дело.

Они вышли все вместе. В дверях подъезда Рейтер, проверяя карманы, спохватился:

– Что за чёрт! Герда, дай мне ключи, я, похоже, забыл у тебя пропуск. В Институте я верну тебе ключи. А если ты задержишься по какой-то нелепой причине до вечера, то я буду ждать у тебя на квартире.

Она достала из нагрудного кармана ключи и протянула их Рейтеру. Он слегка подмигнул ей, подбадривая.

Более трёх часов Герда просидела в серой камере, чувствуя себя почти оглушённой неожиданным арестом. В том, что это был арест, сомневаться не приходилось. Она слышала, что в гестапо иногда люди попадали по ошибке и что их, разобравшись, отпускали. Но сердце подсказывало ей, что произошедшее с ней носило отнюдь не случайный характер. Она сидела за небольшим столом, безвольно бросив голову на руки, и неподвижным взглядом смотрела в дальний угол камеры. Из-за стены доносились чьи-то крики.

Когда в дверь вошёл невысокий мужчина с редкими волосами, прилизанными и аккуратно разделёнными на пробор, Герда почти вскочила со стула.

– Здравствуйте, – сказал мужчина.

Его наружность была настолько невзрачной, что Герда приняла бы его за уборщика, зашедшего смахнуть пыль со стола, но значок СС, красовавшийся на сером галстуке, говорил о другом.

– Как вы себя чувствуете? – вкрадчиво спросил мужчина.

– Почему я здесь? – мрачно проговорила Герда.

– Сейчас мы с вами во всём разберёмся, – по-прежнему вкрадчиво продолжил мужчина. – За этим я и пришёл.

– Вы следователь?

– Да. Вы догадливы. – Следователь сел на стул и положил перед собой блокнот. – Вам очень идёт форма СС.

– Благодарю. Но давайте перейдём к делу и закончим побыстрее это недоразумение.

– Да, да, недоразумение, – закивал он и улыбнулся. – Чтобы расставить все точки, нам надо выяснить некоторые вопросы, касающиеся смерти гауптштурмфюрера Брегера.

– Я уже давала показания по поводу его самоубийства. – Герда устало опустилась на стул. – Меня из-за этого привезли в гестапо? И почему в гестапо? Почему этим вопросом вдруг занялась не криминальная, а политическая полиция?

– А вы настаиваете, что это было самоубийство? Вы продолжаете настаивать, что из пистолета стреляли не вы?

– Что? О чём вы говорите? Почему я должна была убивать его? Какое свинство думать так обо мне! – Герда почти перешла на крик. – Да Людвиг был моим женихом, если вам угодно!

– Женихом? Любопытно. А со штандартенфюрером Рейтером вы всё-таки встречались, будучи невестой Брегера, не так ли? Надо полагать, ради карьеры?

– Вас это не касается. Не суйтесь в мою личную жизнь! – вскипела Герда. – Я состою в партии с 1937 года и ни разу не дала повода усомниться в моей преданности Рейху! Моя личная жизнь принадлежит только мне!

– У члена партии нет личной жизни, – почти равнодушно отозвался следователь. – Жизнь любого из нас без остатка принадлежит Рейху. Так что о ваших сексуальных сношениях мы имеем право спрашивать всё без стеснения. Кстати, сколько раз вы вступали в связь с мужчинами неарийской расы?

– Никогда!

– А с Вацлавом Галеком? Вы отдаёте себе отчёт, что нарушили закон о расовой чистоте?

– Но мне было велено… – Герда смешалась. – Я выполняла поручение штандартенфюрера Рейтера.

– Он велел вам переспать с чехом? Он так и сказал? Вы думаете, я поверю?

– Галек интересовал Рейтера как крупный историк. Я должна была максимально расположить его к себе, сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно, уютно.

– Поэтому вы раздвинули для него ноги?

– Ради дела можно лечь в постель даже с негром! – выпалила Герда.

– Насколько я знаю, совместной работы с Галеком не состоялось. Стало быть, ваше «старание» не пошло на пользу Германии… Кстати, Галек уже отправлен в лагерь, там разберутся, как его лучше использовать. Но уж никак не в качестве жеребца для осеменения немецких женщин… Итак, что вы ещё имеете сообщить мне насчёт гауптштурмфюрера Брегера?

– Я уже говорила, что не убивала Людвига.

– Так, так… Упорствуете… Жаль, фройляйн.

– Вы хотите, чтобы я оклеветала себя? Зачем?

– Я ничего не хочу. Я лишь исполняю возложенные на меня обязанности… Что ж… Сейчас к вам придут. Вам надлежит переодеться. Нехорошо оставаться в форме СС, будучи заключённой.

– Переодеться? Почему? – У неё перехватило дыхание. – Что происходит?

Дверь снова открылась, и на пороге появился широкоплечий человек с большой головой, тяжёлой нижней челюстью, огромными руками. Он бросил на стол охапку тряпок.

– Раздевайтесь, – грубо произнёс он, – догола. Мне нужно убедиться, не спрятано ли чего на теле.

– У меня ничего не спрятано. И вообще… Разве это нужно? Какой смысл? Не понимаю…

– Скидывайте форму.

Герда недоумённо посмотрела на следователя. Он не уходил, на его лице застыла неприятная улыбка. Глаза его говорили: «Давайте, фройляйн, давайте. Мне не терпится увидеть вас нагишом». Впервые Герда испытала ужас омерзения и унижения. Она вдруг ясно ощутила себя на месте тех людей, которых втаскивали в её лабораторию, чтобы зарезать на жертвенном тольтекском камне. Всего вчера она была распорядителем чужих жизней, равнодушно смотрела на то, как жилистые руки Генриха вытаскивали из распоротой грудины пульсирующие сердца приговорённых… И вот она уже не смеет ступить и шагу без разрешения надсмотрщика.

«Всё образуется, это какая-то дикая нелепость», – успокаивала она себя.

Герда медленно принялась раздеваться, дрожащими руками расстёгивая блестящие пуговицы. Впервые в жизни она ощутила не только неловкость, обнажаясь перед мужчинами, но и непосильную тяжесть на душе.

«Всё образуется…»

Но внутренний голос нашёптывал, что она расставалась с чёрной эсэсовской формой навсегда.

– Вы на редкость хороши в мундире, – повторил следователь. – Можно только позавидовать мужчинам, познавшим ваше тело.

Раздеваясь, Герда складывала форму на стуле, машинально расправляя складки. Наконец она предстала перед мужчинами нагишом и опустила глаза к полу.

– Нагнись, – приказал человек с тяжёлой челюстью. – Раздвинь задницу. Так, теперь надень на себя это. – Он подвинул к ней брошенный на стол ворох тряпок.

– Меня оставят здесь, на Принц-Альбрехтштрассе? – спросила она у следователя, облачаясь в тюремный бесформенный наряд.

– Нет, вас будут держать в Плётцензее.

– В Плётцензее?

Герда вздрогнула, услышав название самой известной берлинской тюрьмы.

– Но ведь там… – Её голос упал.

– Да, там обычно приводят приговоры в исполнение, – закончил следователь.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился у двери. Когда вышел надзиратель, следователь повернул голову к Герде. В его прозрачных глазах она разглядела досаду.

– Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, – негромко сказал он. – Я был бы счастлив помочь вам, но это выше моих сил…

– Вы хотите сказать, что всё решено?

– Я так думаю.

– Но почему? Что я сделала?! Я никого не убивала!

– Не шумите, фройляйн… Вы даже не понимаете, как вам повезло, что всё решено заранее. Вас не станут вздёргивать на дыбе, не будут вставлять вам в анальное отверстие раскалённый железный прут… Вам повезло, вы умрёте легко… Но чёрт возьми, как мне жаль, что я лишён радости насладиться вашим телом. Какой-то дешёвый чех трогал и целовал вас, а я не могу… Горько и обидно осознавать это…

– Если вы поможете мне, я буду вашей вечной рабой, – прошептала Герда.

– Фройляйн, это не в моих силах. – Он шагнул к ней и проговорил ей в самое ухо, чтобы никто другой не мог услышать его: – Неужели вы настолько глупы, что верите в способность человека решать что-то самостоятельно? Мы же с вами – куклы! Безвольные куклы! Я только исполняю, но не решаю ничего…

Он отодвинулся от Герды и погладил её по щеке вспотевшей ладонью.

– Прощайте…

Когда день казни был определён, Герду Хольман поместили в особую камеру, находившуюся в подвале. Тесное и холодное помещение скудно освещалось лампой, которая находилась в отверстии для вентиляции над дверью и почти не давала света. Этот свет угнетал Герду, она то и дело поднимала голову к лампе, глядя на неё с такой ненавистью, что человек от такого взгляда испытал бы ужас. Герда хотела остаться в темноте, но выключатель находился в коридоре, свет горел постоянно.

С тех пор как её перевели из здания гестапо в Плётцензее, никто не допрашивал её. Несколько раз к ней приходили какие-то люди, уточняли зачем-то данные её биографии, словно желая удостовериться, та ли она Герда Хольман, которую предстояло казнить.

– Как я умру? – спросила она однажды.

Зашедший к ней мужчина, одетый в тёмно-серый костюм, долго молчал, глядя на неё, затем ответил:

– Вас обезглавят.[14]

– Отрубят голову? Разве не расстреляют?

– Вас что-то не устраивает? Уверяю вас, это очень быстрая процедура.

– Скажите, вы имеете отношение к руководству?

Он кивнул.

– Почему меня не допрашивали? Разве министерство юстиции Рейха может допустить такое отношение к арестованным? Ведь я ни в чём не виновата, меня схватили без всякой причины. Как член партии и член СС я имею право…

– Всё это в прошлом, фройляйн, – ответил посетитель вежливо. – Теперь вы приговорены, у вас нет регалий, званий, у вас нет ничего, кроме головы, с которой вам предстоит расстаться.

– Неужели никто не выступил в мою защиту? Неужели штандартенфюрер Рейтер ни разу не справился обо мне?

– Не знаю. – Он вышел.

Дверь громко хлопнула, лязгнул засов, загремел ключ в замочной скважине.

– Отрубят голову, – повторила Герда.

Она бессильно опустилась на цементный пол и заплакала.

– Боже, как хочется жить! Как мне хочется жить! Выпустите меня отсюда! Отстаньте от меня!

Она забилась в истерике, затем успокоилась и весь день лежала неподвижно.

На следующее утро к ней пришёл цирюльник с ассистентом. Они велели Герде сесть на стул и быстро, с удивительной лёгкостью, обрили ей голову наголо.

– Зачем? – спросила она равнодушно.

– Так положено.

Через час пришли ещё несколько человек и надели на Герду деревянные сандалии.

– Что за чушь? – по-прежнему бесцветно поинтересовалась Герда.

– Теперь снимите рубаху.

Она повиновалась. Надзиратель не удержался и потрогал её за голую грудь.

– Шикарная сиська, – улыбнулся он.

– Повернитесь спиной, – велел другой.

Герда вяло выполнила его указание. Он тут же свёл её руки сзади и защёлкнул наручники на запястьях.

– Значит, пришло время? – чуть оживившись, спросила она.

– Да, через полчаса вас поведут.

– Наконец-то, – громко вздохнула она. – Как невыносимо бывает ожидание. Не думала, что когда-нибудь буду жаждать смерти, а вот теперь жду её с нетерпением. – Она говорила негромко, но очень отчётливо. – Сейчас наступают самые счастливые минуты… Самые счастливые… Волнение… Я трепещу, как перед первым поцелуем. Скоро случится главное! Главное!.. Никто из вас не понимает, что сейчас будет. Вы только куклы в чужих руках, а я теперь свободна… Какое счастье идти к свободе, не боясь, что кто-то отнимет её у тебя…

В ту минуту штандартенфюрер Рейтер уже вошёл на территорию тюрьмы и направился к специальному бараку для казней, располагавшемуся во дворике для прогулок в середине общего комплекса тюремных зданий. При входе в барак он протянул свой пригласительный билет охраннику. На билете было написано: «На месте казни германское приветствие не отдаётся».

Оказавшись внутри, Рейтер огляделся. Барак представлял собой помещение без окон площадью примерно восемь метров на десять, стены были кирпичные, пол – цементный. Из него вела дверь в морг, расположенный в дальнем конце. Барак был разделён на две части чёрным занавесом, который мог быстро раздвигаться и задвигаться, как в театре. Перед ним, почти в центре барака, располагался стол судьи, на котором между двумя высокими канделябрами с двенадцатью свечами каждый возвышалось серебряное распятие. Член Верховного апелляционного суда был одет в красную тогу, прокурор – в чёрную мантию, священник – в чёрную сутану, все чиновники из министерства юстиции облачились в зелёное сукно, гости от СС, как и полагалось членам этой организации, были в чёрных мундирах, только врач выбивался из тёмной массы присутствующих белизной своего халата. Чуть в стороне стоял палач, одетый в визитку, за его спиной сгрудились три помощника, тоже парадно одетые.

– Карл! – шагнул навстречу Рейтеру штандартенфюрер Клейст, его рыхлое лицо улыбалось. – Ты задерживаешься. Сейчас уже начнётся.

– Я всегда прихожу на представления с опозданием, – хмыкнул Рейтер, – зато никогда не опаздываю на работу.

– Твоя работоспособность известна всем. Но временами надо отдыхать от служебных дел.

Они заняли свои места.

– Я хотел поговорить с тобой, – сказал Клейст, склонившись к Рейтеру.

– Погоди, Фридрих. – Карл указал глазами на поднявшегося прокурора.

– Переговорим позже, – спокойно согласился Клейст.

Прокурор откашлялся и начал громко зачитывать приговор. Рейтер не слушал его, охваченный своими размышлениями. Он всегда был спокоен к виду смерти, ни разу в жизни в нём не шевельнулось жалости к жертвам, однако сейчас его угнетало сознание того, что он предал Герду, поддавшись внезапной панике. Да, Герда могла донести на него, но могла и промолчать о том приступе. Он же решил поспешить, чтобы отмести саму возможность каких-либо осложнений. Рейтер злился на себя из-за этих переживаний, но ничего не мог поделать. Воображение снова и снова рисовало её образ. Отправляясь на сегодняшнюю казнь, Карл надеялся кровавой сценой смыть всё, что ему мешало. Но теперь он испытывал необычайное волнение, тревогу и даже страх. Ему было страшно от одной мысли, что он увидит, как оборвётся жизнь женщины, которая будоражила в нём самые глубокие жизненные центры…

Прокурор закончил чтение приговора, обвёл взглядом присутствующих и сказал:

– Палач, приступайте к выполнению своих обязанностей.

Палач, не меняясь в лице, резким движением отдёрнул занавес. Пришитые к верхней кромке чёрной ткани стальные кольца скользнули по металлической перекладине, издав громкий скрежещущий звук, и занавес распахнулся. В ярко-жёлтом электрическом свете перед зрителями появилась гильотина. В нескольких шагах от неё стояла женщина, раздетая по пояс. Она неуверенно сделала шаг вперёд, громко стукнув деревянными сандалиями. У неё была наголо обрита голова, руки сведены за спину, из-за чего обнажённые крепкие груди неестественно выпятились.

Карл Рейтер не сразу узнал в ней Герду Хольман, настолько изменилось её лицо. Глаза её смотрели не в зал, а куда-то сквозь него, они были полны нетерпеливого ожидания.

«О чём она думает сейчас? Вспоминает ли о прошедшем? Догадывается ли о том, кто стоит за её бесславной кончиной?»

Палач шагнул к Герде и, положив большую руку женщине на плечо, подвёл её к вертикально стоявшей доске, в которой имелась выдолбленная на уровне головы большая впадина. Герда повиновалась. Он прижал её голову к впадине, и в следующее мгновение два его подручных опрокинули Герду вместе с доской, которая была прикреплена к шарнирам и легко повернулась на девяносто градусов, приняв горизонтальное положение. Герда издала негромкое «ой» от неожиданного движения доски. Карл видел, как она закрыла глаза. Теперь её голова очутилась прямо под ножом гильотины.

«Интересно, она узнала меня? Какое чудесное было у неё тело, но сейчас она выглядит совершенно иначе. Неужели наш облик так сильно меняется из-за вывернутых назад рук? Герда… Ты была настоящей женщиной, но была и фанатичной партийной стервой. Нет, нельзя было оставлять тебя», – думал Рейтер.

Палач нажал на кнопку. Нож со свистом скользнул вниз. Голова Герды Хольман упала в подставленную корзину, а тело её, не будучи привязанным к доске, вздёрнулось, забилось в конвульсиях. Торс поднялся. Ноги затряслись, с них по очереди свалились деревянные сандалии, издав громкий стук о цементный пол. Из разрубленного горла высокой дугой вверх хлынула кровь.

«Вот и всё. Теперь ты будешь ждать меня там… Теперь ты, может быть, даже вернёшься в то далёкое прошлое, которое послужило причиной нашей нынешней страсти… А я буду здесь».

Ему внезапно сделалось нестерпимо одиноко.

«Мне надо немедленно увидеться с Марией… Больше у меня никого не осталось…»

Он поднял глаза к гильотине. Кровь сливалась в специальный сток. Штора задёрнулась. Послышалось громыхание доски, звук подтаскиваемого гроба.

«Я слышал, что гробы для этих казнённых делают на двадцать сантиметров короче обычных. Экономят материалы на отрубленных головах».

Он провалился в себя, не видя и не слыша ничего…

После десятой казни занавес задёрнулся окончательно.

– Не пойду больше сюда, – сказал Клейст, поднимаясь со стула и надевая фуражку. – Нудное и бесполезное зрелище. Не представляю, кому вообще пришло в голову приглашать сюда гостей. Мне хватает кровопусканий на работе. Развлечения должны отличаться от службы, чёрт возьми!

– А что здесь делает священник? – спросил Рейтер.

– Понятия не имею. – Клейст пожал плечами, пришитый к рукаву серебряный орёл вспыхнул, попав в луч света. – Партия ведёт яростную антицерковную пропаганду, Борман считает христианство главным врагом нацизма после коммунистов, а тут торчит священник! Какая-то чушь!

– Ты хотел поговорить о чём-то со мной, Фридрих?

– Давай отложим это на другой раз, теперь я что-то не в духе. Может, заглянем куда-нибудь? Выпьем? Ты что-то совсем плохо выглядишь сегодня, на себя не похож.

– Хочется перемен.

– В какую сторону?

– В сторону дикости… Удрать бы в горы, сесть верхом на коня…

– Вспомнил наши детские игры в индейцев? – засмеялся Клейст.

– Когда-то я был воином, – взгляд Карла затуманился, – настоящим воином. На моём счету было много подвигов, кровавых подвигов. Я был отважен, горяч. Теперь же я превратился в научного червя. Мне нравится это, однако я не могу отказаться от моей работы, меня словно паутиной опутало, привязало к моим исследованиям… Как мне не хватает действия! Как мне не хватает моего прошлого!

– Я тоже часто вспоминаю начало нашего пути. Мы с тобой славно потрудились в Ночь длинных ножей. И наши усилия не пропали зря. Те дни уже вписаны в историю человечества, никто никогда не вычеркнет их… Мы вовремя взялись за оружие, Карл, в самый нужный момент. Помедли мы хоть несколько дней, Рём пустил бы на нас своих штурмовиков, а ведь они превосходили нас численностью… Ха-ха, ты помнишь, как эти вонючие гомосексуалисты кувыркались в кровати, когда мы стреляли по ним, как по жирным свиньям? Да, славное было время, стремительное, победное.

– Я говорю не о том, Фридрих, не о расправе над штурмовиками, и даже не о Германии. Я веду речь о далёком прошлом. Иногда мне кажется, что моё сердце осталось там, среди искрящихся снежных гор, в зелёных долинах…

– Не понимаю, когда ты говоришь загадками. Твоя голова забита дурацкими исследованиями. Ты совсем оторвался от действительности.

– Может быть, может быть… Меня никогда никто не понимал Я всегда был одиночкой. – Он рассеянно посмотрел на Клейста. – У меня даже имя такое было – Одиночка…

Тропа испытаний

Медведь появился внезапно, будто караулил человека. Он был огромный, весь в свалявшейся шерсти, раздражённый своим преждевременным пробуждением после зимней спячки. Он выбежал из кустов и сразу кинулся на Крапчатого Ястреба, отталкиваясь от земли сразу четырьмя лапами. Индеец оглянулся. Он отошёл от стойбища на сотню шагов, не дальше, но вряд ли кто-нибудь подоспел бы на выручку, никто не видел его.

Но вот в поле его зрения попал Одиночка. Крапчатый Ястреб отчаянно закричал, и Одиночка быстро повернул голову. Он увидел медведя, но не двинулся, оставил своего соперника один на один с могучим хищником.

Крапчатый Ястреб выхватил нож и приготовился к схватке. Он успел уклониться, когда зверь поднялся на задние лапы и нанёс удар обеими передними, громко клацнув при этом огромными клыками. Лезвие полоснуло медведя по шее, но не причинило вреда, только шаркнуло по жёсткой шкуре. Хищник мгновенно сгруппировался, заревел, прытко развернулся и, разинув пасть, вздёрнул скользкую чёрную губу. Крапчатый Ястреб попытался снова увернуться, но тяжёлая лапа легко сбила его с ног. Длинные когти вырвали из бедра клок мяса. Крапчатый Ястреб сумел ткнуть медведя в грудь ножом, однако свирепое животное не обратило внимание на рану и, подмяв под себя человека, сомкнуло челюсти на его лице…

Когда из деревни прибежали люди, медведь вперевалку уходил прочь, таща за собой оторванную ногу Крапчатого Ястреба. Изорванное тело индейца лежало в жидкой грязи среди отпечатков медвежьих лап…

Увидев голову с обкусанным лицом, Мари лишилась чувств. Очнулась она в палатке. Где-то стучал бубен, кто-то заунывно тянул погребальную песню. Мари медленно, испытывая небывалую слабость в коленях, выбралась из палатки. Неподалёку собралась толпа, на земле лежали в луже крови останки её мужа, завёрнутые в бизонью шкуру. Мари опустилась на корточки и обхватила голову руками. После долгих церемоний изуродованное тело плотно завернули в шкуру бизона, перетянули кожаными ремнями и отвезли к раскидистому дереву на холмистом берегу реки, где поместили на горизонтальных ветвях и только после этого оставили в покое.

Весь день её трясло, она отказывалась смотреть на кого бы то ни было, ушла на окраину стойбища и вернулась только поздно вечером.

– Белый Дух, – окликнул её Одиночка.

Она не отозвалась. В стойбище слышались воющие женские голоса. Возле костров сновали тёмные фигуры. Похоронная процессия возвращалась с холмов. Мари опять села на землю возле входа в жилище.

– Белый Дух!

Раздавшийся голос заставил её вздрогнуть и испуганно оглядеться. Это был голос Крапчатого Ястреба.

«Но этого не может быть, он…»

– Белый Дух, не плачь. Мы ещё увидимся, любовь моя…

Она не сразу поняла, что голос звучал внутри её головы.

«Я сошла с ума… Не хватало только этого! Я сошла с ума! Господи, что будет со мной? Кто позаботится обо мне? Пресвятая Дева, не оставь меня, не обойди своей милостью».

Женщина-Дерево, сильно осунувшаяся, чуть ли не вдвое исхудавшая за несколько последних часов, вернулась домой в сопровождении Неподвижной Воды. Один за другим к палатке подходили соплеменники, каждый приносил что-нибудь в подарок и оставлял принесённое на расстеленной перед жилищем шкуре.

– Ты не пошла проститься с ним, – с упрёком сказала Неподвижная Вода и грубо толкнула Мари.

Белый Дух качнулась, но не обратила внимания на Неподвижную Воду. Она долго оставалась снаружи, хотя стало весьма холодно. Несколько раз к ней подходил Одиночка, заговаривал, но она не удостоила его ни взглядом, ни словом.

Наконец она очнулась и встала. Войдя в палатку, она увидела, что Неподвижная Вода и Женщина-Дерево сидят возле затухшего костра с лицами, вымазанными золой. Неподвижная Вода тихонько скулила, её круглое лицо с приятными мягкими чертами было искажено гримасой отчаяния. Старуха мать тянула какую-то жуткую песню, от звука которой сердце превращалось в кусок льда, и держала в руке обнажённый нож. Мари невольно вздрогнула, увидев лезвие. Женщина-Дерево внезапно повысила голос, сделав песню пронзительно-пугающей, вскинула нож и с размаху опустила его на свою левую руку, где на двух пальцах уже не хватало по одной фаланге. Теперь она укоротила ещё один палец – знак потери очередного сына, теперь последнего. Она не застонала, не щёлкнула зубами, не дёрнулась при ударе лезвия о хрящ, но продолжала петь, лишь на секунду сбив ритм.

Неподвижная Вода вскочила на ноги, подобрала отрубленный кончик и вдруг бросилась к Мари. Свалив её на землю, индеанка принялась с силой натирать её лицо золой, пачкая кровью щёки и подбородок…

Эта ночь показалась Белому Духу настоящим кошмаром. Слезливое завывание не стихало, Неподвижная Вода то и дело вскрикивала, будто проклиная кого-то. Мари пыталась уснуть, прижимая к себе своего полугодовалого младенца, втискиваясь лицом в его крохотное тельце, но сон сморил её лишь под самое утро.

Когда рассвело, Мари Белый Дух с ужасом обнаружила, что придушила в своих объятиях ребёнка. Некоторое время она смотрела на трупик, затем отодвинула его от себя и молча вышла из жилища.

Когда она вернулась, Неподвижная Вода показала ей завёрнутого в оленью шкуру ребёнка.

– Он умер! В наш дом пришла ещё одна смерть!

– Мне всё равно, – безразлично ответила Мари.

– Ты должна сама отнести его на холм. Мы поможем тебе.

– Мы поможем, – хрипло сказала Женщина-Дерево и потёрла своё осунувшееся лицо грязной от запёкшейся крови рукой.

– Мы положим его рядом с Крапчатым Ястребом, – добавила Неподвижная Вода.

– Хорошо, – покорно произнесла Мари.

Первые дни после смерти Крапчатого Ястреба люди оставляли перед его жилищем сумки с кусками мяса, а однажды кто-то положил у входа целого оленя. Кормилец погиб, соплеменники заботились о тех, кто оставался без защитника.

Через семь дней, когда официальный траур закончился, пришёл Одиночка и долго разговаривал с Женщиной-Деревом, после чего забрал белую женщину с собой. У него уже была одна жена, Длинные Пальцы, но он не мог устоять перед соблазном стать законным обладателем белой женщины. На следующий день Волчья Рубаха увёл в свою палатку Неподвижную Воду и Женщину-Дерево…

Джордж Торнтон сидел возле Винсента и пил кофе. От котла валил густой пар. Лошади всхрапывали в загоне, рыли снег копытами. Небо над головой сияло холодной синевой, лениво падали, искрясь на солнце, редкие снежинки.

– Ну вот, теперь у нас есть крыша над головой, – смеясь, к Винсенту подошёл Жерар.

Большой бревенчатый дом был построен. Теперь это был самый дальний торговый пост Пушной Компании. С самого начала строительства сюда наведывались индейцы из разных племён, привозя с собой пушнину. Несколько раз случались перестрелки, бывало, что дикари ссорились друг с другом, так как между некоторыми племена существовала непримиримая вражда, иногда чуть стихавшая, но затем разгоравшаяся с новой силой. Всякий раз столкновения между дикарями приводили к кровопролитию и сулили неприятности белым людям, на которых туземцы были рады сорвать свою злость.

Теперь у трапперов имелось надёжное укрытие.

– Гляньте-ка! – Джордж указал рукой. – Снова кто-то пожаловал.

Он заметно изменился, полгода жизни в горах дали ему такую закалку, о которой он никогда и не думал. Прежнее существование казалось Джорджу пустым прозябанием. Нет, никогда больше в его голове не возникнет мысль работать в бакалейной лавке. Горы и лес – вот что отныне было настоящим. Никакие тяготы не могли испугать его, любая работа была по плечу, любые испытания ласкали мужское самолюбие. Одно угнетало: отсутствие вестей о Мари Дюпон. Никто из индейцев до сих пор не сказал о ней ни слова.

– К нам гости! – Жерар сощурился, глядя на небольшую группу всадников, укутанных в бизоньи шкуры.

– Черноногие, – сказал Винсент и взял в руки ружьё.

– Наконец-то! – выпалил Джордж. – Теперь, надеюсь, хоть слово услышим о Мари.

Индейцы остановились чуть поодаль, их вожак поднял левую руку вверх.

– Не очень-то надейся на успех, – проворчал Жерар, натягивая пониже шерстяную шапку на свою косматую голову. – Черноногие это тебе не жалкая кучка бродяг, а нация, тьма-тьмущая, конфедерация племён. Что происходит у северных общин, может быть неведомо южным группам.

– И всё же теперь мы ближе к цели.

После непродолжительных приветствий и церемониального раскуривания трубки, без которого не обходилась ни одна встреча с туземцами, Джордж, подогреваемый нетерпением, стал через Жерара расспрашивать индейцев о Мари.

– Нет, они не видели белую женщину, – сказал охотник.

– Нигде?

– Они же ответили, – начал раздражаться Жерар. – Не нужно переспрашивать.

– Но, может, до них дошли какие-то слухи?

– Нет. – Индеец покачал головой. – Земли много, стойбищ много. Разве можно знать обо всём?

– Но её забрали Черноногие, – возбуждённо настаивал Джордж. – Ты же из Черноногих?

– Черноногих много. Когда сойдёт снег, маленькие группы сойдутся в большие. Вот тогда будет много новостей, много разговоров. Если где-то среди нашего народа живёт белая женщина, об этом кто-нибудь упомянет…

Пришла весна. Однажды совсем близко от деревни Черноногих появился одинокий облезлый бизон. Его огромная голова с широким лбом и короткими кривыми рогами низко опустилась, обнюхивая землю. Зимняя тёмная шкура клочьями слезала по всему телу. Впрочем, высокая холка и круто спадающая книзу спина ещё выглядели чёрными от свалявшейся шерсти, но задняя часть туловища казалась совсем голой. Из груди животного исходило глухое ворчание.

– Почему никто не пустит в него стрелу? – удивилась Белый Дух, выглядывая из палатки и придерживая обеими руками свой огромный живот. – Разве нам не нужно свежее мясо?

– Он подошёл совсем близко к нашим жилищам. Видно, его послал Великий Дух с каким-то сообщением. – Одиночка развёл руками. – Я не знаю, что хочет поведать нам брат-бизон, но он появился не случайно. Четвероногие братья обычно лучше нас различают голоса, которые обращены к нам из невидимого мира, и приходят, чтобы донести их до нас…

Между палаток проскакал на белом коне Волчья Рубаха и остановился неподалёку от бизона. Вскинув обе руки вверх, индеец стал говорить что-то, слышное только бизону. Лошадь несколько раз повернулась на месте, но снова и снова останавливалась мордой к рогатому исполину. Так они стояли рядом очень долго, затем бизон закачал могучей головой и побежал прочь, подняв хвост.

– Что ты сказал ему? Что он ответил?! – крикнула Белый Дух, когда Волчья Рубаха шагом поехал назад.

Индеец ничего не ответил, будто не слышал вопроса.

– Почему Волчья Рубаха молчит? – повернулась она с недовольным лицом к мужу. – Почему он презирает меня? Я не совершила ничего дурного. Он всегда пыжится, проходя мимо, и я думаю, что он вскоре лопнет от гордости. Почему он не разговаривает со мной?

– Ты не должна так спрашивать. Воин-человек разговаривал с воином-бизоном. Никто не скажет женщине, о чём были слова воинов, – произнёс Одиночка. – И вообще…

– Что?

– Не забывай, что ты беременна. Никто из посторонних мужчин не захочет разговаривать с беременной женщиной. Это может лишить охотника удачи.

– Как много глупостей сидит у вас в головах! – выпалила Белый Дух.

Муж посмотрел на неё долгим выразительным взглядом и медленно, с чувством досады, проговорил:

– Тебе так и не удалось стать настоящей Черноногой…

Поздно вечером в палатке воинского общества Храбрых Собак состоялась сходка. Говорил Волчья Рубаха:

– Сегодня бизон сказал мне, чтобы я приготовился к смерти. Она ходит вокруг меня. Бизон предупредил, что у моей смерти будет лицо со светлой кожей.

Собравшиеся издали дружный вздох.

– Я думаю, что бизон говорил о Белом Духе, – продолжил Волчья Рубаха. – Не знаю, чем она может угрожать мне, но она сильно отличается от нас. Разве отыщется человек, который с первого взгляда не выделил бы её из всех нас?

– Замолчи! – вскочил Одиночка. – Ты просто злишься, что я взял её, а тебе досталась Неподвижная Вода. Разве я не вижу, как ты заглядываешься на мою жену? Белый Дух не имеет отношения к словам бизона. Мы всё чаще встречаем белокожих людей на нашей земле.

– Ты сам, увидев её впервые, убеждал всех в том, что она опасна. Разве не так?

– Теперь она моя жена и носит в себе моего сына.

– Но уже тогда к тебе приходило видение, где женщина со светлыми волосами заставляла нас драться друг с другом. Или ты забыл об этом? Разве ты не видишь, брат, что мы и сейчас ссоримся?

– Остановитесь, – поднял руку дряхлый мужчина с пушистой шапкой на голове. – Вы похожи на глупых детей. Сейчас вы начнёте драться, и видение станет действительностью. Оно предупреждало вас быть начеку, а вы пытаетесь предупреждение превратить в реальные шаги.

– Что же мне делать? – спросил Волчья Рубаха.

– Продолжай жить. – Старик помолчал, подумал и заговорил снова: – Там, наверху, раскинулись огромные пространства, заселённые Великими Существами Силы. Там есть множество деревень, но они мало похожи на деревни Черноногих. Люди на земле часто говорят, что Существа Силы управляют их судьбой, и в этом есть правда. Но и Существа Силы зависят от нас, обычных людей, потому что именно мы питаем их силой… Там, наверху, есть тень каждого из нас, есть тени наших семей, есть тени наших общин и тени целых наций. Есть общие тени женщин, и общие тени мужчин, и общие тени всех животных, и общие тени отдельных видов. Все они очень тесно связаны с нами и существуют, пока существуем мы. Чем дружнее мы живём, чем больше у нас с вами общих целей, тем мощнее делается тень Черноногих на Небе, тем могущественнее она. Великие Существа Силы оказывают нам помощь, пока мы укрепляем их. Так зачем же вы ссоритесь?.. Жизнь крепко сплетена во всех своих проявлениях, нет ничего раздельного, нет ничего беспричинного… Что бы вы ни говорили, но Белый Дух пришла из другого племени. Может быть, Небесная Сила её народа превосходит Небесную Силу Черноногих. Посмотрите на их оружие… Если это так, то Белый Дух – пусть она и не осознаёт этого – может одолеть всех нас самым непредсказуемым образом. Ведь через неё действуют Существа Силы её народа, соединившись с Существами Силы Женского Племени. Волчья Рубаха и Одиночка не замечают, что они уже разошлись в стороны, и за каждым пойдут его друзья. Тень нашей общины начинает рассеиваться, её Небесная Сила постепенно растает. Вы не замечаете, но это так… Думаю, что вам следует преподнести друг другу подарки и раскурить трубку, мои друзья. Шаг навстречу не испортит дела, поверьте старику…

Несколько дней подряд моросил дождь.

Набросив на себя тяжёлые бизоньи покрывала, Черноногие сидели возле костра, обсуждая успешную схватку с отрядом Вороньих Людей, в которой им удалось не только рассеять врагов, но и отобрать у них их табун. Индеец по имени Лосиный Хвост, расположившийся на вершине холма, внезапно издал удивлённый возглас и позвал к себе товарищей. Дикари оставили захваченных лошадей у каменистого подножия и поспешили на зов соплеменника – кто пешком, кто сев на коня. Волчья Рубаха и Одиночка первыми въехали на вершину и проследили за рукой Лосиного Хвоста. Чуть поодаль виднелась серебристая лента Молочной Реки. Вдоль берега неторопливо двигалась фигура одинокого всадника.

– Я не знаю, что это за человек и из какого он племени, – решительно сказал Лосиный Хвост.

– Он не Черноногий, это точно. Надо рассмотреть его поближе.

– Я полагаю, что его надо сразу убить, – предложил Волчья Рубаха. – Зачем ждать?

– Мне кажется, – сказал Одиночка, пристально вглядываясь в далёкую фигуру, – что это белый человек. Вглядитесь получше.

– Что с того? Пусть он белый. Это лишь прибавит нам славы: не каждый день удаётся срезать волосы с головы белокожего. – Тут Волчья Рубаха шлёпнул себя руками по голым ляжкам. – Коварные собаки! Они решили обхитрить нас! – Он указал в другую сторону, и остальные Черноногие тоже изумлённо всплеснули руками.

Справа от них по долине скакали пятеро мужчин, с которыми было несколько навьюченных лошадей.

– Сейчас мы устроим хороший бой! – закричал Лосиный Хвост и, вспрыгнув на гривастого пегого коня, пустился вниз. Не отставая ни на шаг, за ним поскакали Волчья Рубаха и Одиночка. Остальные поехали следом не столь уверенно и через минуту повернули обратно. Белые люди смущали их.

– Их всего пятеро, но кто знает, как они опасны, – предупредил Одиночка. – Я чувствую, что с ними к нам приближается какая-то неведомая сила.

– С каких пор ты стал бояться драки? – зло засмеялся Волчья Рубаха. – Что, не терпится вернуться к своей светловолосой жене?

Одиночка стиснул зубы, промолчал, ударил коня пятками и помчался вниз, догоняя Волчью Рубаху. Некоторые индейцы остались на холме, беспокойно сновали туда-сюда.

Бледнолицые приближались. Лосиный Хвост заметно вырвался вперёд, подскакал почти вплотную к незнакомцам и увидел, как ближайший из них спрыгнул на землю и поднял над головой руку, что-то говоря. Индеец сдержал своего коня, покрутил его на месте и во всю прыть помчался обратно к Одиночке и Волчьей Рубахе.

– У них есть ружья, но, похоже, они не хотят воевать, – выпалил он, остановившись возле друзей. – Один из них что-то говорил мне, но у него чужой язык.

– Если они хотят поговорить, мы поговорим, – предложил Одиночка, – убить их мы всегда успеем.

Он тронул коня и поехал дальше. Увидев это, ещё пятеро Черноногих поскакали вниз по склону, остальные же остались ждать под горой вместе с табуном.

Когда до незнакомцев оставалось не больше ста шагов, вперёд выехал широкоплечий одноглазый индеец по прозвищу Ловящий Огонь и слез с коня, последовав примеру ближайшего белого человека. Он уверенно шагнул вперёд и протянул руку, подражая жесту белого человека. Его потерянный глаз и лицо в рубцах свидетельствовали о богатом боевом опыте и безрассудстве. Черноногие, стоявшие за его спиной, выжидали, но ничем не выдавали своего нетерпения. Белые люди казались более напряжёнными и усталыми, и многодневная щетина на их лицах усиливала это впечатление.

– Они все волосатые, все похожи на собак, – засмеялся Ловящий Огонь. Остальные дикари поддержали его.

Заулыбались и бородачи.

– Послушай, Джордж, – сказал один из них по-английски, – это тоже Черноногие. Будешь расспрашивать их?

– Жаль, с нами нет Жерара, он понимает их язык, – ответил устало Джордж Торнтон.

– Придётся объясняться знаками, дело нехитрое, – сказал спрыгнувший с лошади Винсент. Он внимательно смотрел на дикарей, переводя взгляд с одного на другого. – А вот этот опасен, очень опасен, – проговорил Винсент, указывая глазами на Волчью Рубаху.

Порывшись в одном из тюков, Джордж извлёк крупные красные бусы, нанизанные на нить, и протянул их Одиночке.

– Это подарок, – улыбнулся Джордж. – Почему-то мне кажется, что вы можете быть нам полезны.

Джордж залез в мешок и достал ещё несколько безделушек. Индейцы внимательно осмотрели подарки, ощупывая их пальцами. Бусы понравились им, дикари закивали.

– Мы видели человека по ту сторону горы. Наверное, это ваш брат, – сказал Одиночка, поясняя свои слова знаками.

– Да, это Жерар, наш товарищ, – медленно отвечал один из трапперов, сопровождая свои слова быстрой жестикуляцией. Индейцы неотрывно следили за движением его рук, считывая жесты, как буквы на странице книги. – Если вы можете послать кого-нибудь к нему, то приведите его сюда. Мы ищем дорогу к селениям Черноногих. Мы рады, что повстречали вас.

– Зачем вам Черноногие?

– Мы хотим найти белую девушку. Кто-то из вашего племени похитил её…

Индейцы вдруг оживились, быстро заговорили друг с другом.

– Они знают о ней! – воскликнул Джордж. – Вы видите, друзья, они знают, где находится Мари!

От волнения он закашлял и долго не мог остановиться.

Индейцы внезапно поднялись, вспрыгнули на коней и помчались прочь.

– Что стряслось? Почему они решили уехать?

Джордж видел, как Одиночка несколько раз оглянулся через плечо.

– Возможно, твои слова чем-то обеспокоили их, – предположил кто-то из трапперов. – Так или иначе, нам надо быть начеку. Дикари вряд ли уйдут просто так. Эти люди видели, что у нас много товара, они непременно захотят ограбить нас.

– Надо дождаться Жерара. Может, выстрелить разок в воздух, чтобы предупредить его?

– Давайте двинемся к нему навстречу.

В течение нескольких минут охотники обсуждали, как им поступить. Тогда Винсент поднял ружьё и выстрелил в небо. Индейцы, успев отъехать очень далеко, остановились и, похоже, заволновались.

– Кажется, они решили, что мы стреляли в них, – сказал Джордж.

Через час к ним приехал Жерар.

Индейцы наблюдали за белыми людьми из укрытия.

– Надо убить их всех, – шептал Волчья Рубаха.

– Ты забыл о том, что сказал тебе бизон? У твоей смерти будет белое лицо. Не следует тебе связываться с этими чужеземцами, – ответил Одиночка.

– Я не боюсь смерти! – запальчиво воскликнул Волчья Рубаха.

Они соорудили полукруглый навес из разрисованных бизоньих шкур под одним из деревьев и устроились на отдых.

– Рано утром я пойду в лагерь белых людей, – заявил Волчья Рубаха. – Никто не помешает мне. Братья, пойдёте ли вы со мной?

– Среди белых есть опасный шаман, – задумчиво сказал Одиночка. – Мы не одолеем их.

– Кто этот шаман? Укажи мне его, и завтра я привяжу его волосы к моему поясу! – распалял себя Волчья Рубаха.

– Не знаю, кто он, но чувствую его. Не нужно нам драться с этими людьми, – настаивал Одиночка.

– Ты стал труслив!

– Нет, но я никогда не был глупцом и поэтому никогда не попадал в ловушку.

На том разговор закончился…

Рано утром Волчья Рубаха пешком отправился к стоянке трапперов. К нему присоединились ещё трое. Одиночка угрюмо посмотрел им вслед и стал седлать своего коня.

– Я уезжаю, – сказал он. – Не желаю смотреть, как они совершают глупости.

Остальные остались, решив дождаться исхода дела.

Воздух был ещё тёмным, над землёй стелился дым костра. Волчья Рубаха осторожно подполз к ближайшему белому человеку и выставил перед собой нож, намереваясь перерезать горло крепко спавшему охотнику.

В следующее мгновение раздался выстрел. Волчья Рубаха дёрнулся, схватился за голову и ткнулся лицом в землю. Трое его спутников стремительно вскочили на ноги и бросились вперёд, готовясь схватиться с врагами. Трапперы пробудились мгновенно и взялись за ружья. Громыхнули ещё выстрелы, но пули никого не задели. Из-за дерева выбежал Винсент. Отбрасывая на ходу длинноствольное ружьё, он выхватил из-за пояса два ножа.

– Вам мало, черти? – крикнул он и одновременно, взмахнув обеими руками, метнул два тяжёлых лезвия в туземцев.

Любой из присутствующих мог поклясться, что никогда в жизни не видел такого мастерства. Оба ножа поразили свои цели, пронзив двум индейцам горло. Дикари споткнулись и рухнули. Третий пустился наутёк, настолько быстро передвигая ногами, что они были почти неразличимы.

– Ван! – окликнул Винсента кто-то из трапперов. – Где ты научился так орудовать ножами?

– С тобой лучше не ссориться, – засмеялся другой.

Великие отщепенцы

Ван Хель надел шляпу и вышел из дверей отеля «Эден». Одетый в дорогой серый костюм, держа правую руку в кармане широких брюк, не выпуская из зубов дымившуюся сигарету, он выглядел респектабельно и уверенно. Черты его лица отличались выразительностью, но по ним почему-то невозможно было даже примерно назвать возраст Ван Хеля. В зависимости от того, как он складывал губы и двигал бровями, лицо становилось то совсем молодым, то внезапно старело необычайно.

Он повёл плечами и размял ноги, качнувшись несколько раз с пятки на носок. Его прищуренные глаза внимательно оглядели улицу. Только что от остановки отъехал с грохотом трамвай, за ним медленно покатил чёрный автомобиль. Августовский воздух был пропитан запахом гари. После вчерашней бомбёжки жители Берлина были неразговорчивы, подавлены, старались поменьше находиться на открытом пространстве. Привыкшие к победным речам Гитлера и Геббельса, они никак не могли взять в толк, откуда в небе над Берлином взялись британские самолёты. По радио ежедневно гремели хвалебные речи в адрес могущественных люфтваффе,[15] и вот вдруг англичане нанесли страшный бомбовый удар по столице Рейха!

– Господин Ван Хель? – раздался негромкий голос сзади.

Ван Хель обернулся. Его лицо было спокойно, но глаза чуть ли не пробуравливали незнакомца насквозь.

– Господин Ван Хель, если не ошибаюсь? – снова спросил подошедший. Он был одет в серую военную форму, на плечах блестели лейтенантские погоны, на петлицах различались знаки военно-воздушных сил. Он был молод, крепок, улыбался широко, демонстрируя ровные белые зубы.

Ван Хель ответил на вопрос кивком, не отрывая взгляда от лейтенанта. Продолжая держать правую руку в кармане, он едва заметно шевельнул кистью левой руки, раскрыв ладонь в сторону незнакомца, пальцы легонько задвигались, будто ощупывая пространство.

– Неужели это ты, Амрит? – спросил наконец Ван Хель, чуть подняв подбородок. – Неужели я вижу перед собой великого Нарушителя?

– Вообще-то сейчас меня зовут Гельмут Меттерних… А твоё чутьё притупилось, Хель. Я был уверен, что ты кожей почувствуешь моё приближение.

– Я сильно изменился за последние столетия, – улыбнулся Ван Хель. – Выбранный путь вынудил меня отказаться от очень многого из того, чему я научился. Я всё больше и больше становлюсь похожим на обыкновенного человека.

– Не лукавь, Хель. Человеку свойственно умирать, а ты бессмертен.

– Пожалуй, это одно из немногих качеств, которое я сохранил в себе со времён моего жречества. Всё остальное – навыки обычной земной жизни, результаты постоянных тренировок.

– Давай пройдёмся. Незачем привлекать к себе внимание, околачиваясь возле дверей «Эдена».

Они свернули за угол и неторопливо пошли вдоль улицы. Впереди маячила груда битого кирпича, под развалившейся стеной жилого дома виднелись стоявшие в оцеплении солдаты.

– Пожалуй, лучше туда не ходить, – проговорил Ван Хель. – Обязательно будут проверять документы.

– У тебя сложности?

– Нет, у меня на руках дипломатический паспорт, я же приехал из Швейцарии. – Глаза под полями шляпы хитро сощурились. – Просто нет ничего хуже, чем объясняться с тупыми солдафонами. Конечно, можно устроить заваруху, позабавиться, но мне нынче не до стрельбы.

– Значит, ты всё воюешь? – спросил Нарушитель, поправляя фуражку.

– Как ты помнишь, меня всегда притягивало воинское искусство. Магия позволила мне довести его до совершенства.

– О тебе слагают легенды, они записаны в книгах, передаются из уст в уста. В Корее имя Ван Хона – одно из самых громких в истории страны, там тебя почитают как национального героя.

– Мне пришлась по душе та война… Может быть, те годы были самыми яркими в моей жизни.

– С тех пор ты не расстаёшься с именем Ван?

– Я горжусь им. И я горжусь знакомством с тобой, Нарушитель! Я чертовски рад видеть тебя, хотя лицо, которое ты носишь сейчас, мне не очень нравится, слишком оно смазливое.

– Ничего не поделаешь, Хель. В настоящее время мне нужно быть именно в этом теле… Мне странно, что ты до сих пор называешь меня Нарушителем, – сказал лейтенант.

– Я привык к этой твоей кличке. Ты порвал с Тайной Коллегией почти на сто лет раньше меня. Там тебя называли только Нарушителем, никак иначе. Ты был первым отщепенцем, ты стал легендой в своём роде. Впрочем, я могу называть тебя Амритом, как в дни, когда я познакомился с тобой, если тебе это больше по душе.

– Мне всё равно. Сейчас я Гельмут, а не Амрит и не Нарушитель.

– Ты был первым, кто решился преступить закон, – продолжал Ван Хель, глядя в глаза лейтенанту. – Потом ушёл я, затем Эльфия и ещё несколько магов. Ты распахнул для нас врата.

– Эльфия тоже ушла из Коллегии? – Амрит-Нарушитель нахмурился.

– Разве ты не знал? – удивился Ван Хель. – Я был уверен, что вы нашли друг друга…

– Эльфия… – повторил задумчиво Нарушитель.

– Она решила пойти тем же путём, что и я. Она взяла на вооружение разработанную мной формулу восстановления телесной ткани. Но если я хотел драться, то она хотела жить только чувственностью. Неужели ты не встречал её?

– Где? Когда?

– Ты же был в Риме во времена Клавдия…

– Был. И что с того?

– Разве ты не видел знаменитую Энотею-Певицу?[16] Никогда не любовался её пляской? Ни разу не наслаждался прелестями её тела?

Амрит нахмурился ещё больше.

– Энотея и есть Эльфия?

– Да.

– Но Энотея умерла. Я собственными глазами видел, как обезумевшие поклонники возили её бездыханное тело по империи. Они хотели обожествить её, основать её культ. Толпы людей приходили поглазеть на мёртвую Энотею.

– Да, это была Эльфия.

– Я видел её в Помпеях, её выставили на обозрение в театре. Я почувствовал, что ситуация как-то связана с Тайной Коллегией. – Нарушитель мысленно окунулся в прошлое. – Но я не ощутил присутствия Эльфии. Позволь, но если она, выбрав бессмертие, всё-таки умерла, то это означает, что она… Она отказалась от магии?! Навсегда!

– Я виделся с нею, когда она уже приняла решение прекратить всё, – сказал Ван Хель. – Мы долго беседовали на эту тему. Признаюсь, я так и не смог понять Эльфию. Она убеждала меня тоже бросить «эти глупости», как она выразилась. Но как можно! Передо мной открыты все пути! Я выбрал путь борьбы! Зачем отказываться от того, что мне пришлось по сердцу? Как раз это было бы глупостью. Решение Эльфии свернуть силу, дававшую ей бессмертие, отречься от своих возможностей – вот что истинная глупость! Мы так долго набирались знаний, многие годы мучительно шли к решению вырваться из-под колпака Коллегии, чтобы пользоваться знаниями в собственных интересах… Однако она… Впрочем, я и тебя не понимаю, Амрит.

Нарушитель посмотрел на Ван Хеля.

– Чего ты не понимаешь?

– Чему ты посвящаешь своё время?

– Поиску абсолютного знания.

– Но этим ты мог заниматься и в стенах Тайной Коллегии! – с жаром воскликнул Ван Хель.

– Там всегда были ограничения. Ты сам знаешь. А теперь я свободен. Конечно, Коллегия пытается мешать мне, но не только она. Мешаешь и ты.

– Чем я успел насолить тебе? Наши пути не пересекаются. Я веду свою собственную игру, наслаждаюсь азартом воина.

– Ты убиваешь людей.

– Иначе нельзя бороться со злом. Это мой путь. Я уничтожаю носителей зла.

– Это нелепо! Ты же не какой-нибудь… заурядный человечишко. У тебя нет шор на глазах. Ты прекрасно знаешь, что добро и зло неразделимы, они составляют единство качества. Ты не в состоянии одолеть тьму, пока существует свет. Они живут за счёт друг друга, они питают друг друга.

– Знаю.

– Тогда для чего ты борешься со злом? Какая же это борьба, если ты знаешь её бесполезность, безрезультатность? – На лице Нарушителя появилось недоумение.

– Я играю. Я выбрал роль, которая мне нравится, и не намерен расставаться с нею. Да, я уничтожаю носителей зла, а они появляются снова и снова. Но что делать, если мне нравится состояние противоборства? Ты можешь понять это? Мне нравится вкус поиска, вкус погони, вкус возмездия.

– Но ведь ты обманываешь себя. На самом деле нет никакого возмездия.

– Знаю. Я знаю и то, что в схватке со мной у обыкновенного человека нет шансов. Меня можно изрезать ножами, изрешетить пулями, а я за несколько дней восстановлю своё тело и вновь выйду на охоту, если, конечно, мою отрубленную голову не выбросят куда-нибудь подальше или не сожгут меня на костре. Но ты не учитываешь одной очень важной стороны моей игры, Амрит, поэтому не понимаешь меня.

– О чём ты?

– О чувстве жизни. Ведь я всё чувствую. Мне больно так же, как и простому человеку. Я не пользуюсь магией, чтобы избавить себя от неприятных чувств. Я пользуюсь всем спектром обычных человеческих ощущений: испытываю адские мучения, когда мне выворачивают руки на дыбе, и наслаждаюсь глубиной нежности, когда ласкаю ртом губы женщины. Я же сказал тебе, что живу жизнью нормального человека. И ты, кстати, тоже.

– Да, я тоже живу жизнью нормального человека, потому что я вселяюсь в обыкновенные тела. Я кочую из одного тела в другое, пользуюсь ими как материалом, а не как возможностью уцепиться за жизнь и вернуться сюда после очередной смерти. Нет, жизнь, как таковая, меня не интересует, хотя я за долгие века научился по-настоящему наслаждаться ею.

– Тогда ты растолкуй, зачем тебе это всё? Ты никогда не рассказывал.

– Я выстраиваю коридоры событий, которые должны привести к определённому узору. Мне удалось вычислить формулу этого узора, мне нужно добиться определённой комбинации энергетических узлов, полученных в результате конкретных событий. Эта комбинация послужит мне ключом к абсолютному знанию.

– И чем же тебе мешаю я? – усмехнулся Ван Хель.

– Иногда ты ломаешь выстроенные мной коридоры событий, вторгаешься в мою схему, разрушаешь её. Ты действуешь так, как действует Тайная Коллегия. Они подсылают своих людей, которые вырывают из моей мозаики необходимые элементы. Послушай, а не направлен ли ты в действительности Тайной Коллегией, чтобы постоянно портить мои замыслы?

– Перестань говорить чепуху.

– Так или иначе, но ты занял позицию, которая вредит мне. – Нарушитель невесело ухмыльнулся. – Как мне быть?

– Мы же не враги, Амрит. У нас нет причины для ссоры. Каждый из нас идёт своим путём. Тебе не нравится мой выбор, меня не привлекает твой. Что я могу поделать, если время от времени ты обнаруживаешь на своей дороге мои следы?

– Мы почти превратились в противников.

– Ни в коем случае, Амрит!

– Я создаю, а ты разрушаешь.

– Я борюсь со злом! – строго поправил Ван Хель. – Люди верят в мою помощь. Знаешь ли ты, что гестапо объявило за мою голову огромную сумму?

– Да, я читал в газетах. Тебя считают одним из лидеров Сопротивления.

– Я и впрямь возглавляю подпольные отряды. На моём счету немало руководителей СС и партийных активистов, но это всё – ерунда. С ними справятся обычные люди. Меня интересуют прежде всего те, кто связан с магией. Они несут настоящую опасность. Магия заставляет людей терять голову, вымывает из-под ног почву реальности. Хочешь знать, кого я наметил в качестве следующей жертвы?

– Кого?

– Штандартенфюрера Рейтера, он возглавляет один из отделов в Институте древностей.

– Вот опять! Я потратил уйму сил на то, чтобы этот человек занял именно этот пост, а ты собираешься уничтожить его.

– Он должен сдохнуть. – Ван Хель сплюнул.

– Не так уж он плох, Хель. Просто он недостаточно умело пользуется знаниями. И виной тому его слепота. Он тычется, бредёт на ощупь.

– Если слепой поведёт слепого…

– Так было всегда, – возразил Нарушитель. – Одни обманывают других. Не знаю, что ужаснее: когда человек обманывает осознанно или когда он искренне заблуждается… Рейтер именно заблуждается. Беда в том, что ему нельзя помочь, он слушает только себя, у него есть твёрдые установки, которые сложились в результате не одной сотни лет. Он принадлежит к тем людям, которые выбирают, снова и снова приходя на Землю, одно и то же качество. Он выбрал магию.

– Это верно, он всегда стремился быть поближе к оккультистам, – согласился Ван Хель. – Когда я встретил его впервые, он был друидом, воспитывал двух женщин. Обеих звали Браннгхвен.

– Да, в тот раз он сильно смешал мне карты, – кивнул Нарушитель. – Тайная Коллегия сделала так, что он в раннем детстве попал на обучение к друидам. Да, намутил он тогда воды, из-за него мои планы едва не рухнули. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы выправить ситуацию.

– Вот видишь, у тебя есть все основания точить на него зуб, так что я спокойно пущу ему кровь.

– Я ни на кого не точу зуб, никого не убиваю, это не в моих правилах. Я конструирую, создаю, творю.

– Ты напоминаешь мне художника, который снова и снова пишет портреты, увивает их гирляндами цветов, надеется открыть для себя нечто неведомое. Не вижу в этом смысла. Я иду иным путём, люблю вести бой. Моя жизнь наполнена скоростью, рывками, неожиданными поворотами. Меня ласкают близкая опасность, возможная боль, мучения, радует, когда удаётся выйти невредимым из серьёзной передряги. Сколько сил я положил на то, чтобы отшлифовать своё мастерство, довести его до совершенства. Однако мир постоянно меняется, появляется новое оружие, новые возможности сыска. Пожалуй, если бы этого не происходило, мне давно пришлось бы выбрать иную форму игры… И я по-прежнему карабкаюсь по стенам, плаваю под водой, стреляю, режу, душу и убегаю, заметая следы. Меня радует, что мир полон целей, до которых я должен добраться. Теперь я наметил Карла Рейтера.

– Не трогай его, – Нарушитель нахмурился, – он нужен мне для моих планов. Я выстроил идеальный коридор событий, где ему отведена важная роль. Если ты уничтожишь Рейтера, мои усилия последних трёх десятков лет пропадут зря.

– Ты выстроишь новый коридор событий, – улыбнулся Ван Хель и ехидно добавил: – Что такое сотня-другая лет для нас с тобой?

– Оставь его, – настойчиво повторил Нарушитель.

– Рейтер должен умереть. Он обезумел. Таким людям нельзя жить. Он – воплощение дьявола.

– «Воплощение дьявола»! Фу, какие слова, Хель. Не забывай, с кем ты разговариваешь. В своё время французская инквизиция отправила меня на костёр за пособничество Сатане, – усмехнулся Нарушитель. – Обвинить можно кого угодно и в чём угодно… И вообще, мало ли в Рейхе обезумевших мерзавцев? Ты без труда можешь найти для своих военных игр рыбу и покрупнее.

– Не спорю, здесь полно негодяев. Но их смерть всё равно не изменит ситуацию в стране. Государство – это система, она работает не за счёт того или иного чиновника. Нет, я не стремлюсь уничтожать политических лидеров, хотя иногда мне и приходится стрелять в них… Что касается Рейтера, то повторю: он занимается магией, занимается очень серьёзно. Он и ему подобные способны нанести человечеству непоправимый урон! Магия всегда опасна. Не случайно Тайная Коллегия оберегает свои знания и зорко следит за всеми, кто суёт свой нос в запретную область. Магию надо знать, а Рейтер тычет факелом в пороховую бочку. – Глаза Ван Хеля вспыхнули. – Нет, не отговаривай меня.

– Хель, – напористо сказал Нарушитель, – послушай меня внимательно. Я не случайно нахожусь в этом теле. Лейтенант Гельмут Меттерних скончался в военном госпитале, я воспользовался его телом, чтобы быть ближе к Марии фон Фюрстернберг.

– Кто она? Зачем она тебе?

– Она работает сейчас у Рейтера. Когда-то она была младшей из тех двух Браннгхвен, которых воспитывал друид.

– Ах вот оно что! – воскликнул Ван Хель и с интересом посмотрел на Нарушителя. – Кажется, я начинаю догадываться, что за узор у тебя намечен. Наш Рейтер протащил сквозь века страсть к той Браннгхвен.

– К обеим, Хель, к обеим Браннгхвен. Недавно он отдал гестаповцам свою сотрудницу – Герду Хольман. В годы его друидического служения она была старшей Браннгхвен.

– Любопытный узелок.

– С тех пор он бредит ими обеими, но не понимает, что есть что. В этот раз он научился вычленять кое-какие эпизоды прошлого, но общей связки у него нет. Он не понимает, что движет им. Между этими тремя существами установилась кармическая зависимость.

– Чего же ты хочешь добиться? Какой результат тебе нужен?

– Каждый раз эти женщины отдавались ему, какой бы жизни это ни касалось. Он каким-то удивительным образом находил их обеих. И они подчинялись ему, – сказал Нарушитель. – Вот и в этот раз тоже. Мария сейчас почти целиком в его власти, она уже покорилась ему, хотя ещё не осознаёт этого… Мне же нужно, чтобы эта связь порвалась, прекратилась по воле Марии фон Фюрстернберг. И тогда начнётся развязка их кармического узла. Дальше они меня не интересуют, потому что для моего магического узора важно только одно решение, только один поступок со стороны Марии. Но если ты убьёшь Рейтера, то необходимая мне ячейка не заполнится. Мне придётся начинать сначала…

Мария съехала с прежней квартиры по настоянию штандартенфюрера Рейтера, так как её прежняя квартира находилась неподалёку от советского представительства.

– Слишком часто вы проходите мимо ворот советской миссии, слишком много лишних глаз направлено на вас, – пояснил он. – Формально отношения между Германией и Советским Союзом сейчас дружественные, но в действительности все в Рейхе знают, что это лишь показуха. Национал-социалисты ненавидят большевиков. В РСХА есть картотека «Враги государства», в которой функционеры коммунистической партии занимают первое место…

– Что такое РСХА? Никогда не слышала этого названия.

– Главное имперское ведомство безопасности. О его существовании знает исключительно узкий круг лиц. Гестапо и вся остальная полиция, разведка, контрразведка, идеологическое ведомство и прочее, прочее – всё это входит в РСХА… Так вот, особо опасные враги государства должны быть арестованы на подготовительной стадии всеобщей мобилизации. Есть и такие лица, которые не представляют непосредственной угрозы для безопасности Рейха, но в период «тяжких испытаний» могут помешать внутренней безопасности Германии. Вот почему аресты происходят и будут происходить постоянно, Мария.

– Порой вы рассказываете такие вещи, от которых мне становится по-настоящему жутко, просто мороз по коже. – Она прижала ладонь к груди, будто пыталась успокоить сердце, заколотившееся учащённо.

– Я хочу, чтобы вы знали правду.

– Но ведь вы открываете мне секреты, не так ли?

– Я доверяю вам, Мария, и хочу, чтобы вы доверяли мне. Абсолютно, безоговорочно доверяли. Поверьте, у вас нет более надёжного друга.

– Человеку, лишённому родины, очень хочется преклонить где-нибудь голову, найти успокоение, доверие. – По лицу Марии пробежала тень горечи. – Но желание, герр Рейтер, это одно, а жизнь – другое. Вы понимаете меня?

– Понимаю и по этой причине подставляю вам плечо. Смело опирайтесь на меня…

Этот недавний разговор всплыл в памяти, когда Мария закрыла за собой дверь. Теперь она жила на Харденбергштрассе, близ станции метро «Цоо». Квартира была маленькая, в ней не было даже прихожей, только небольшие гостиная, спальня, чудесная ванная, крошечная кухня и задний коридор во всю длину квартиры. Окна выходили в тёмный двор.

Постояв немного в задумчивости, Мария прошла в гостиную и сразу включила радио. Был вечер понедельника. В последнее время она старалась по понедельникам сидеть дома: в это время по радио транслировали концерты из филармонии. Но для концерта было ещё рано, из динамика доносился стальной дикторский голос, рассуждавший о проблемах расового воспитания:

– Небольшое замечание по вопросу этнологии: знание физических и духовных особенностей отдельной расы не слишком-то ценно, если не приводит к осознанию необходимости борьбы против ухудшения расовых ценностей германской нации и не вызывает у школьников убеждённости в том, что сам факт принадлежности к немецкой расе означает повышенную ответственность…

Мария прошла на кухню, включила конфорку газовой плиты и поставила чайник на огонь.

– Методы преподавания расовой евгеники будут зависеть от типов школ. Даже простейшие деревенские школы не должны уходить от этой проблемы… – продолжал вещать голос диктора.

– Скорее бы закончился этот бред, – проговорила Мария, вернувшись в комнату и глядя на массивный динамик радиоприёмника.

Она сбросила туфли и направилась в спальню. Утомлённо опустившись на кровать, откинулась на спину. Во всём теле чувствовалась мелкая дрожь.

«Что со мной? Откуда такая усталость? Неужели так утомляют воздушные налёты?»

Берлин подвергался бомбовым ударам британской авиации всё чаще и чаще. На прошлой неделе бомбили через день. Один раз воздушная тревога продолжалась с одиннадцати вечера до четырёх утра.

«Налёты, конечно, изматывают, особенно ночные, – размышляла Мария, – спать приходится по три-четыре часа. Но я чувствую, что дело в другом. Что-то томит меня, гложет какой-то червь».

Она перевернулась на бок и дотянулась до прикроватной тумбочки. Там, в выдвижном ящике, лежало несколько фотокарточек. Она просмотрела их одну за другой, улыбчиво вглядываясь в лица запечатлённых друзей. С некоторыми из них она не виделась очень давно.

«Милые мои, как же беспощадно раскидала нас судьба… Барри Честерфилд служит в английской авиации, с ним я не встречусь теперь до конца войны… И ведь вполне может быть, что это он сбрасывает на меня бомбы. А славный Гельмут Меттерних летает над Лондоном, разрушая дома моих тамошних друзей и подруг. Интересно, что он чувствует, когда отправляется в полёт? Он ведь был влюблён в Вивиану Сильверстон. Может, она уже погибла именно от его руки… Каково будет ему узнать об этом?»

Она поднесла к глазам фотографию матери.

«Мама, милая моя, где же ты? Неужели мы никогда больше не увидимся? Почему так ужасно устроена жизнь? За что на нашу семью обрушилось столько горя? Мама, дорогая моя, ненаглядная, почему ты не дашь знать о себе? – Мария нежно погладила изображение баронессы. – Если ты погибла, то… То что? Ничего не поправить! Что за сила толкнула нас приехать в Германию? Что за властная и неодолимая тяга привела нас сюда?»

Она отложила фотографии и легла на бок. Голова слегка кружилась. Во всём теле что-то ныло, както едва уловимо, но всё же достаточно, чтобы чувствовалось необъяснимое напряжение, от которого хотелось избавиться. Мария прижала обе руки к груди, как это делает иногда ребёнок, изнывая от затаившейся в сердце горькой обиды, и прижала колени к животу. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, рассыпаться на бесчисленные клетки. Руки потянулись к коленям, слабо погладили их и, потянув подол платья вверх, протиснулись между ног. Она снова откинулась на спину, гладя себя.

– Карл! – вырвалось у неё, и она вздрогнула, испугавшись произнесённого имени.

«Господи, что это я? О чём?.. Неужели я думаю о нём? Нет, не может быть!»

Мария решительно поднялась и вернулась на кухню, чтобы снять чайник с плиты. Голос диктора смолк, началась трансляция концерта. Мария прибавила громкость, выключила верхний свет и опустилась в стоявшее возле стола большое кресло. Поджав под себя ноги, она укуталась в плед, глотнула чаю и погрузилась в музыку. Воздух наполнился голосами виолончелей, альтов, скрипок. Оркестр ровно и мощно заливал комнату вязкой густотой струнных звуков, то и дело подкрашивая их искрящейся медью труб и плывучим золотом гобоев. Конечно, радио доносило до слушателя лишь слабую тень музыки, которая царствовала в филармонии, но и этой тени было достаточно, чтобы перегруженная человеческая психика почувствовала отдушину и чтобы мысли перестали судорожно колотиться в голове, возвращаясь к служебным делам.

Мария смотрела перед собой сквозь чуть опущенные веки. Комната почти растворилась во тьме. Единственным источником света была небольшая лампочка на приборной доске радиоприёмника. Сквозь плотно задёрнутые шторы не проникало ни единого луча, но даже если бы окна остались открытыми, это не прибавило бы света, так как на улицах нигде не горели фонари.

Вслушиваясь в музыку, Мария улыбнулась.

И вдруг ей показалось, что в комнате кто-то находится. Ей стало страшно, ноги похолодели. Она затаила дыхание и напрягла зрение. Да, в двух шагах от неё кто-то стоял. Она сумела разглядеть очертания женской фигуры, одетой во что-то длинное, до самого пола.

– Кто здесь? – преодолевая охвативший её ужас, проговорила Мария дрогнувшим голосом.

Неизвестная женщина шагнула к ней. Свет стал чуть ярче, хотя по-прежнему светила только панель радиоприёмника, другие лампы остались выключенными. И всё же в комнате понемногу становилось светлее.

«Будто рассвет в лесу», – промелькнуло у Марии в голове.

– Кто вы? – снова спросила она незнакомку, пристально вглядываясь в неё, но всё ещё не в силах разглядеть черты её лица.

Женщина остановилась в двух шагах. На ней был длинный, очень просторный балахон с широкими рукавами. Распущенные волосы ниспадали на грудь и плечи.

И тут Мария узнала её. Перед ней стояла Герда Хольман. Она видела эту женщину несколько раз в Институте и знала, что Герда числилась старшим лаборантом, отвечала за подготовку материала для каких-то экспериментов и, кажется, пользовалась успехом у штандартенфюрера Рейтера. Но с некоторых пор Хольман перестала появляться в Институте.

– Откуда вы здесь? – всё ещё с трудом справляясь с тяжёлым дыханием, спросила Мария. – Как вы проникли ко мне?

– Милая, – проговорила красивым голосом Герда, – милая моя, что тебя ждёт впереди?

– О чём вы, фройляйн?

В комнате продолжало светлеть.

– Дочка, я вынуждена оставить тебя, – снова заговорила Герда Хольман.

– Что вы говорите?! На каком основании? О чём вы? – Страх с новой силой навалился на Марию. – Вы не имеете ко мне никакого отношения! Я вам не дочь! Зачем вы пришли сюда? Что вам надобно?

– Браннгхвен, послушай меня – Герда протянула руки к Марии, – ты ещё совсем мала, чтобы понять. Мои слова забудутся, но всё же я скажу тебе: остерегайся Блэйддуна.

Мария отшатнулась от протянутых к ней рук и упала на землю. У самого лица шелестела высокая трава, над головой лениво двигались тяжёлые кроны деревьев, с влажной листвы падали капли недавнего дождя.

– Дочка, как мне жаль, что всё так случилось. – По лицу Герды потекли слёзы. – Но прости меня, что я вынуждена оставить тебя здесь. Если я не уйду, то он грозится убить тебя.

– Мама, ты так красива, – прошептала неожиданно для себя Мария.

– Мы с тобой носим одно лицо, любовь моя. Это – наше проклятие. Ты ещё не понимаешь всего, что случилось. И я не понимаю до конца. Но Блэйддун отнимает тебя у меня. Я должна уйти отсюда, забыть дорогу к этой пещере… Родная моя Белая Душа, прости меня…

Мария встала на ноги и ощутила, что она вовсе не та, кем была несколько минут назад. Она не имела ничего общего с Марией фон Фюрстернберг, она была девочкой лет пяти, тонкой, лёгкой, подвижной, одетой в длинный балахон, перепоясанный грубой верёвкой.

Её сознание раздвоилось, одна его часть воспринимала себя ребёнком, другая смотрела на эту девочку со стороны, смотрела недоумённо, растерянно, заворожённо.

«Что со мной? – испуганно думала Мария. – Разве я сплю? Это не похоже на сон! Не понимаю, нет, не понимаю!»

Герда порывисто привлекла её к себе, горячо поцеловала и сказала:

– Возьми, – она набросила на шею Марии шнурок с крохотной деревянной куколкой в виде женщины с поднятыми вверх руками, – никогда не расставайся с этим амулетом.

И быстро пошла прочь.

– Мама! – закричала Мария.

Внутри у неё всё сжалось от накатившего отчаяния. Она рванулась вперёд и упала с кресла…

В комнате было темно, светилась панель радиоприёмника, звучала музыка, но Мария всё ещё чувствовала на себе прикосновение рук Герды, ощущала тепло её дыхания и губ на своём лице.

– Господи, что же это такое?! – воскликнула она, всё ещё оставаясь в полулежачем положении на полу. – Почему я назвала её мамой? Почему?!

Она ясно понимала, что увиденное только что не было сном.

– Нет, я не спала. Тут что-то иное… Ужели я начинаю сходит с ума? Или это проделки Рейтера? Он ведь может незаметно подсунуть мне какой-нибудь из своих секретных препаратов… Да, наверняка это его рук дело… Галлюцинации, навеянные его сказками… Но почему всё-таки Герда Хольман? Почему эта эсэсовка? Как могла я назвать её мамой? Ведь крик мой шёл от сердца, мне ли не знать таких вещей? Но назвать постороннюю женщину мамой!.. Не понимаю… И мне страшно…

На следующий день, появившись в Институте, Мария направилась прямо к Карлу Рейтеру. Он принял её без промедления.

– Что с вами, Мария? У вас очень взволнованный вид.

– Есть с чего, штандартенфюрер. Похоже, работа в вашем отделе привела мою психику в совершенную негодность.

– Не понимаю вас, объяснитесь… Присаживайтесь. Будете кофе или предпочитаете глоток коньяку?

– Кофе… И коньяку тоже, если можно… Вчера у меня случилось… Произошло нечто странное… Не знаю, с чего и начать, герр Рейтер. Дело в том, что всё это очень необычно, необъяснимо, таинственно…

– Я привык к таинственным явлениям, ищу их всюду, охочусь за ними.

– Да, пожалуй, вам легче, чем мне.

– Рассказывайте, не стесняйтесь, я не стану смеяться над вами.

– Ко мне приходила фройляйн Хольман. Помните, она работала до недавнего времени здесь?

– Герда Хольман? – Рейтер оторопел, на его лице застыло выражение, которому Мария не могла дать определения: то было смешение ужаса и восторга одновременно. – Она не могла прийти к вам, Мария, потому что она умерла.

– Умерла?

– У неё оказалось слабое сердце. – Рейтер придал своему лицу печальное выражение. – Должно быть, не выдержала нагрузки. Она много работала.

– Значит, фройляйн Хольман не могла быть у меня… Да она и не приходила на самом деле. Я понимаю, что всё произошло не в действительности. Это было видение, сон наяву, но с настоящими чувствами и ощущениями. Да, сон… И она не была Гердой… – Мария взволнованно взмахнула рукой, пытаясь жестом помочь себе выразить пережитое. – Всё это было где-то не здесь, где-то даже не в нашем времени… Понимаете?

Рейтер громко сглотнул.

– Расскажите подробно, – сказал он, впившись в собеседницу глазами.

– Она называла меня дочерью. Не понимаю, как объяснить… И ведь я назвала её мамой. Вы можете представить такое? Можете ли найти объяснение? Она называла меня по имени.

– Какое имя?

– Браннгхвен…

– Браннгхвен? – Рейтер задумался, нахмурился, поднялся и направился к шкафчику, где стоял коньяк. – Пожалуй, я налью не только вам, но и себе.

– Это имя говорит вам о чём-то? – В сердце Марии загорелась надежда на какое-то разъяснение таинственного явления.

– О многом….

Рейтер вернулся с двумя рюмками и присел на краешек стола.

– Видите ли, Мария, – сказал он, понизив голос, – точный ответ на эту загадку нам предстоит отыскать вдвоём. Дело в том, что однажды я во сне… нет, не во сне… одним словом, на меня что-то нашло, затмение какое-то… И я назвал Герду этим самым именем. Должно быть, я принял её за Браннгхвен… Так что, как видите, у нас с вами есть много общего. Получается, что нас связывают не только американские дикари. Должно быть, мы встречались с вами в очень далёком прошлом, во времена Древнего Рима, где-то в Британии, среди кельтских племён. Что-то подсказывает мне, что я был тем друидом, который воспитывал вас, то есть Браннгхвен.

– Тут есть неувязка, герр Рейтер. Не я назвала её Браннгхвен, а она меня. Кто же из нас Браннгхвен?

– Обе…

– То есть? И о каком друиде вы говорите?

– Если верить легенде, это имя носили две женщины, похожие друг на друга как две капли воды. Мать и дочь. Жили они в период римской оккупации Британии.[17] Их воспитывал друид по имени Блэйддун. История очень невнятная, всё в ней звучит путано, нелогично. Видно, какие-то важные моменты затерялись при многократном переписывании текстов. Впрочем, это свойственно многим кельтским сказаниям.

– Чем же примечательна каждая из тех Браннгхвен? Почему о них сложена легенда?

– Блэйддун посвятил свою жизнь тому, чтобы сбылось некое древнее пророчество. Обе эти женщины были изнасилованы римскими легионерами. От них якобы начался род, давший через много поколений жизнь легендарному Артуру…

Карл замолчал, напряжённо думая о чём-то.

– Знаете, я только было успокоилась, только было на душе всё разгладилось, – проговорила устало Мария, – а тут снова всякая чертовщина.

– Успокоились?

– Да, меня перестали тревожить мысли о прошлых мифических жизнях. Вы ведь очень разбередили всё моё нутро. Человеку с глубоко материалистичным мировоззрением нелегко принять точку зрения, которую проповедуете вы…

– Вы же верите в Бога! Какое же это материальное мировоззрение, Мария!

– Вера в Бога… Это всё-таки другое, совсем не то, о чём постоянно твердите вы… И вот только я вошла в нормальное русло, начала работать, заинтересовалась историей, успокоилась… Если бы не война, я была бы почти счастлива. Конечно, если бы не судьба моей мамы… И вот вдруг со мной происходит это! – Мария закрыла глаза и плотно сжала губы, будто пытаясь справиться с внезапно накатившей болью. – Я не готова, понимаете, не готова принять всю эту мистику, потому что если ваша позиция верна, то вся жизнь становится сущей нелепицей, каким-то сном внутри другого сна. Знаете, что такое матрёшка? Вот так мне и представляются ваши реинкарнации: сон внутри другого сна, а тот внутри ещё одного и так до бесконечности. Жуть берёт. У меня нет сил справиться с этим…

Карл взял из её рук рюмку и наполнил её снова.

– Хотите отдохнуть сегодня? – сказал он, протягивая коньяк. – Я даю вам выходной день, даже два дня. Поезжайте, погуляйте, развейтесь, встретьтесь с кемнибудь. У вас же полным-полно знакомых. Только не рассказывайте никому о том, что с вами произошло.

– Спасибо.

– А мы с вами обсудим всё в другой раз. Мне надо собраться с мыслями, подумать. Случившееся с вами – очень важно для меня. Теперь идите.

– Спасибо, – повторила Мария.

– Простите за мою нескромность, но я хотел узнать у вас, как вы живёте?

– В каком смысле?

– Я про личную жизнь. Вы же ни с кем не встречаетесь. Но ведь вы не монахиня. Как вы обходитесь без мужчины?

– Я… Разве я должна объяснять? – Мария от неожиданности покраснела. А сама подумала: «Мне так хочется ласки, Карл…» После мужа у неё была совсем непродолжительная связь с одним голландцем, но вот уже почти полтора года она не знала мужского тела. Она отвела было взгляд, но тут же заставила себя посмотреть Рейтеру в глаза. – И как вы… Ах да! Вы же всё знаете, у вас всюду есть глаза и уши…

– Вы должны жить полной жизнью. – Он взял руку Марии в свою, наклонился и поцеловал поочерёдно её пальцы.

Мария почувствовала, как от тёплого прикосновения губ по ней будто пронёсся электрический разряд, ударил в голову и разлился горячей волной по всему телу, вскипев жгучей пеной под самой кожей. На мгновение ей почудилось, что вся она превратилась в сплошной оголённый нерв.

– Я… – Голос не слушался её.

– Идите и отдыхайте. – Карл не дал ей произнести больше ни слова. – Идите. Если не возражаете, я заеду к вам завтра или послезавтра…

Воздушный налёт начался, когда Мария ехала на автобусе. Жутко взвыли сирены, людей заставили выйти из транспорта и погнали в подвалы. Бомбы рвались где-то далеко, но зенитные орудия били со всех сторон, превращая воздух в клокочущее нечто. Мария сидела, плотно зажав уши руками и глядя себе под ноги. Затем всё внезапно прекратилось.

– Можно выходить! – крикнул ответственный за бомбоубежище и лязгнул дверью.

Мария ехала в отель «Адлон», куда её пригласила чета Руэдо – друзья из испанского посольства. Ресторан в «Адлоне» считался одним из самых изысканных.

– Здравствуйте, Роберто. – Она улыбнулась высокому мужчине, вставшему из кресла при её появлении в холле. – А где Изабелла?

Он поприветствовал Марию церемонным кивком и ответил:

– Она сейчас придёт, пошла позвонить.

Роберто Руэдо помахал кому-то рукой. Мария повернула голову и увидела элегантного мужчину в шляпе, стоявшего возле журнального столика, заваленного газетами. Это был Ван Хель.

– Позвольте представить вам нашего хорошего знакомого, – сказал испанец, когда человек в шляпе приблизился. – Это господин Ван Хельсинг, недавно приехал из Женевы.

Они обменялись любезностями.

Ван Хель, пристально посмотрев на Марию, произнёс:

– У меня ощущение, что мы с вами уже встречались.

– Вряд ли, я не была в Швейцарии, господин Ван Хельсинг.

– Я родом из Амстердама. Вам не приходилось жить в Голландии?

– Да, – Мария сразу оживилась, – я приехала в Германию из Голландии.

– Вот видите! Наверняка наши пути где-нибудь пересекались. У меня великолепная память на лица. – Он многозначительно подмигнул, что совсем не вязалось с его строгим обликом.

– Что ж, тогда вы непременно вспомните, где мы могли видеть друг друга.

– Мир невероятно тесен, – вставил Роберто. – А вот и Изабелла. Теперь можно отправляться в ресторан.

К ним подплыла, покачивая крутыми бёдрами, черноволосая женщина. Она была одета в длинное бархатное платье тёмно-оливкового цвета, застёгнутое на множество крохотных пуговиц до самого воротника. Каблуки её туфель громко стучали о гранитные плиты отполированного пола. Широко улыбаясь большим ртом, Изабелла потянулась губами к щеке Марии.

– Здравствуйте, дорогая. Как дела? Сегодня обещают шикарное меню…

– Позволите предложить вам руку? – спросил Ван Хель, обращаясь к Марии.

– Дорогая, опасайся его, он профессиональный сердцеед. – Изабелла выразительно вскинула густые брови. – Про него ходит множество историй…

Мария уже дважды обедала в этом ресторане с Руэдами. Столы здесь всегда были покрыты красными скатертями, и Марию каждый раз поражало, насколько выразительно смотрелись на этой скатерти серебряные приборы и посуда из белого фарфора. За обедом много смеялись, стараясь не касаться вопросов политики. Руэдо рассказывали о последних новостях из мира художников, они были большими любителями живописи, собрали огромную коллекцию картин и мечтали открыть собственную картинную галерею в Мадриде.

– Должен признаться, что многое из происходящего ныне в Германии мне не понятно, – сказал Роберто. – Ладно, когда речь идёт о политике. Можно не соглашаться с рядом мер, но всё-таки политика – прерогатива власти. Но искусство? Почему партийные руководители лезут в область, где им нечего делать? И кому только пришла мысль создать Комиссию по дегенеративному искусству! Модильяни, Ван Гог, Грис – это здесь считается дегенеративным!

– Всё, что не соответствует представлениям Геббельса, в Рейхе объявляется вредным, – уточнил негромко Ван Хель.

– Но я сама видела в личной коллекции Геринга многое из того, что официальными властями не признаётся, – заметила Изабелла. – Вы помните грандиозный приём, который он устроил у себя на вилле «Каринхалле». Мария, вы ещё жили в Париже в то время и многое потеряли, не увидев этого «нордического» праздника. Там был и парад древнегерманских всадников, и рыцарские турниры в парках, и битва викингов на ладьях посреди озера, правда, не насмерть, хотя я не удивилась бы, увидев настоящую кровь! И ещё ездили огромные повозки, оформленные как гигантские клумбы, на которых стояли абсолютно голые девушки и махали гостям цветами.

– Да, зрелищно было, все приглашённые не могли вместиться внутри, поэтому столы пришлось поставить под открытым небом, – вспомнил Роберто. – А затем нас повезли на экипажах кататься, и неожиданно начались выступления авиаторов.

– Геринг любит роскошь, – добавила Изабелла, – его вилла ломится от собранных там произведений искусства…

После обеда Ван Хель вызвался проводить Марию домой. Она согласилась.

– Хотите пройтись или вызвать машину? – спросил он.

– Давайте пешком, господин Ван Хельсинг, погода выдалась тёплая, хорошая. В случае чего воспользуемся метрополитеном.

Они шагали неторопливо.

– После воздушных налётов Берлин замирает, – говорил Ван Хель, – все становятся похожи на затаившихся крыс, боятся шевельнуться. Но вы заметили, что идеологическое ведомство работает очень активно? Обратили внимание, как много скверов появилось в последнее время?

– Да, – кивнула она.

– Немцы разбивают их на месте разбомблённых домов. Я слышал, что их называют «бомбенпарк». Вот, – он указал рукой на руины, – как только разгребут развалины, тут тоже будет аккуратный скверик. Вы не находите, что немцы на редкость талантливы в области психологии?

– О чём вы?

– Да хотя бы о тех же разрушенных домах. Как тонко придумано: жители не должны тяготиться видом руин, грудами битого кирпича и так далее. И вот решение – устраивать скверы. Бомбовые удары есть, а следов нет. И как-то легче на душе…

– Да… Если бы ещё и сами налёты от этого делались безопаснее… Позавчера бомбили, но я очень устала и не пошла в убежище. Шум стоял ужасный, комната всё время освещалась вспышками прожекторов. Самолёты летели так низко, что иногда мне казалось, что они гудят прямо у меня над головой. Приходил дворник, колотил алюминиевой ложкой по кастрюле, зазывая жильцов в убежище. Но я не пошла. Знаете, иногда наваливается такая апатия, что нет сил даже пальцем шевельнуть.

– Мне это знакомо.

– Поглядеть на вас, так этого не скажешь. У вас абсолютно спокойный и уверенный вид, – заметила Мария. – Завидую людям, умеющим держать себя в руках, и не понимаю, как некоторым это удаётся. Я же готова кричать и биться в истерике по каждому поводу. Нервы становятся хуже с каждым днём… Господи, почему мир так ужасен?

– Руссо написал однажды: «Если Вечное Существо не сделало мир лучшим, значит, оно не могло сделать его таковым». И нашлись такие, кто развил из этого целую философию. Однако дело обстоит немного не так. Люди только думают, что Вечное Существо не могло сделать мир иным. В действительности этот мир вовсе не ужасен, не страшен, и Бог создал его идеальным. Всё дело в вашей точке отсчёта и в том, какой вы решили выбрать путь. Нищий художник, выбравший путь творчества, никогда не будет тяготиться отсутствием славы и никогда не променяет свою жалкую халупу на сияющий дворец, потому что его душа знает, что истинное творчество возможно лишь при постоянном познании, стремлении вперёд, погоней за мечтой. Но тот, кто избрал путь художника ради славы, разумеется, будет терзаться выпавшей на его долю бедностью. То же и с ужасами войны, то же и со всем остальным.

– А вы? Кто вы такой? Что за путь выбрали вы? У вас в глазах нет и намёка на то, что вам трудно.

– Я веду беспрерывную войну, в меня постоянно стреляют…

– Но мне кажется, что Роберто упомянул, будто вы состоите на дипломатической службе, – уточнила Мария. – Или я что-то перепутала?

– В данный момент я действительно дипломат, – улыбнулся он. – Не скажу, что эта роль мне удаётся наилучшим образом…

– Что значит «роль»? – Она понизила голос. – Вы хотите сказать, что вы не настоящий дипломат?

– А что в этом мире настоящее? Жизнь – игра, и все мы исполняем какие-то роли.

– Не понимаю… Что вы имеете в виду? Кто вы на самом деле?

– Тот, кто умеет наслаждаться жизнью, какой бы она ни была. – Он громко рассмеялся.

– Эта роль не каждому по зубам, – засмеялась Мария в ответ, но сразу посерьёзнела. – В вас вправду стреляли?

– Да.

– И вы всё равно наслаждаетесь?

– Да.

– Даже когда вам больно? Разве это нормально?

– Ненормально, когда вы отказываетесь от жизни, пытаетесь спрятать голову в песок. Такое поведение ничего не изменит.

– Но как можно наслаждаться, если вы испытываете неприятные чувства, если вас преследуют неудачи, если вы постоянно теряете близких? – Глаза Марии повлажнели.

– Я не говорю, что нужно наслаждаться болью. И я не умею этого. Я твержу о другом: надо радоваться жизни, какой бы она ни была. Потери, разлуки, страдания – такая же качественная составляющая нашего бытия, как радость и блаженство. Одного без другого не бывает… Вы спросили, бывает ли мне больно. Да, бывает, очень часто. Но живу я не каким-то одним чувством, а совокупностью всех переживаний, среди которых боль – малая часть, поэтому мне не трудно, мне хорошо. Я живу опасностями, они питают меня, дают мне энергию.

– Разве это возможно? – Мария остановилась.

– Всё зависит от вашего выбора.

– От выбора? Что это такое? Что должен сделать человек, оставшийся один, потерявшийся, отчаявшийся, ослабший?

– Всё, что вы перечислили, – результат сделанного выбора.

– Не понимаю. Вы хотите сказать, что человек осознанно выбирает для себя сломанную судьбу? Как такое возможно? Разве кто-то может хотеть этого?

– Может. Только не человек, каким вы его представляете, не лично вы, Мария фон Фюрстернберг, а то, кем вы являетесь.

– Я не улавливаю, куда вы клоните. – Она нервно одёрнула воротник своего плаща. – Кем я являюсь, по-вашему, если не Марией фон Фюрстернберг?

– Вечным существом, путешествующим во времени и выбирающим при очередном рождении какой-то конкретный путь, чтобы получить некий опыт, – проговорил Ван Хель серьёзно.

Мария отступила на шаг и долго смотрела ему в лицо, скрытое в тени шляпы. За его спиной на стену серого дома падали косые лучи заходящего солнца. Мария перевела взгляд с лица Ван Хеля на стену. Кое-где штукатурка осыпалась, проявились неровные поверхности кирпичей. Мария снова посмотрела на своего собеседника.

– Вы верите в переселение душ? – спросила она, всеми силами стараясь придать голосу твёрдость.

– Если вам кажется, что в данном случае уместно слово «верить», то я отвечаю положительно.

– Как странно. – Она напряжённо дёрнула головой.

– Что?

– С тех пор как я приехала в Германию, меня неотступно преследует тема реинкарнации, будто кто-то свыше испытывает меня этими разговорами.

– Может, не испытывает, а направляет? – улыбнулся Ван Хель.

– Куда направляет? С какой целью? – Мария нервно повела плечами и вдруг спросила как-то очень ожесточённо: – У вас есть цель?

– Цель делает жизнь скучной и сухой. Достижение цели убивает человека. Нужна мечта. Я мечтаю о победе над злом, хотя твёрдо знаю, что это невозможно. Но мне нравится служить этой мечте. Понимаете, о чём я говорю?

– Победить зло… Разве это возможно?

– Нет. Но мечта не должна осуществляться.

– Это ваш выбор?

– Да. – Он кивнул.

Она взяла его под руку, они двинулись дальше.

– Почему-то мне знакомо ваше имя, господин Ван Хельсинг, – задумчиво проговорила она. – Гдето оно встречалось мне.

– У меня знаменитое имя.

– Чем же? У вас великие предки? Из голландских королей?

– Вам доводилось читать Брэма Стокера?[18]

– Я читала его роман «Дракула»… Ах вот оно что! Там был профессор с вашим именем! Теперь понимаю.

– Тот профессор написан неправильно. Стокер переврал действительность. Впрочем, писателям это свойственно. Художники никогда не довольствуются действительностью.

– Что значит «переврал»? Вы намекаете на то, что вся эта фантастическая и ужасная история имела место на самом деле? Вампиры и прочее?

– Частично, – уточнил Ван Хель.

– Как это?

– Дело в том, что в Лондоне в то время орудовала шайка маньяков-сатанистов. Они похищали младенцев, убивали их, пили их кровь, проделывали над ними иногда оккультные опыты. Они основали Орден Вампиров. Своим магистром они избрали графа Дракулу, легенду о котором кто-то из них услышал, путешествуя по Румынии. Ван Хельсинг в то время считался специалистом по истории чёрной магии, читал лекции в университете, поэтому полиция обратилась к его помощи. Ван Хельсинг активно участвовал в том деле и собственноручно уничтожил пятерых членов Ордена…

– Он ваш предок?

– Нет, он – это я.

Мария шла, глядя себе под ноги, но теперь снова посмотрела на спутника.

– Вы всё время говорите загадками, – произнесла она с лёгким налётом раздражения. – Или вы просто смеётесь надо мной? Не понимаю, зачем…

– Я вполне серьёзен.

Мария натянуто улыбнулась.

– Пытаетесь вернуть разговор к теме реинкарнации? Что ж… Хотя мне кажется, что люди вашей профессии не склонны к фантазии. Вы же дипломат, тонкий прагматик. Неужто и вы верите в переселение душ?

– Человек должен верить во всё, что облегчает ему путь.

– Путь, выбор, переселение душ, полёты сквозь вечность… – Мария говорила с едва сдерживаемым раздражением, но вдруг смолкла и будто угасла. – Всё это слишком красиво и… обнадёживающе, чтобы быть правдой… Простите, что я начала злиться, господин Ван Хельсинг. Должно быть, у вас есть свои основания для такой веры. Будем считать, что мне повстречался ещё один чудак. Только не обижайтесь на мои слова, у меня и в мыслях не было обидеть вас.

– А что за чудак повстречался вам до меня?

– Мой шеф. – Мария замолчала, задумавшись, затем спохватилась и добавила: – Штандартенфюрер Рейтер. Он тоже не перестаёт рассказывать сказки о перевоплощениях. Но я всё-таки не верю, хотя под гипнозом сама рассказывала ему такие истории, что позавидует любой литератор.

– Значит, не верите?

– Пожалуй, нет. И знаете, что ещё? Не верю, что возможны такие маньяки, этот Орден Вампиров, что кто-то режет младенцев, пьёт их кровь, ставит кровавые опыты. Цивилизованные люди не способны на это.

– Вот теперь вы смеётесь надо мной. – Ван Хель сокрушённо покачал головой.

– Что вы хотите сказать?

– Вы живёте в стране, где каждый день совершаются жесточайшие расправы над людьми, проводятся невообразимые опыты над человеческой природой, легально создаются тайные общества, где девственных девушек приносят в жертву и пьют их кровь из «священных» чаш, а в исследовательских институтах собирают сотни близнецов, им выкачивают кровь, им пересаживают внутренние органы, чтобы понять, есть ли между близнецами какая-то особенная связь…

– Что за кошмарные вещи вы говорите! Какие опыты? Какие общества?

– Хотя бы СС, Чёрный Орден. И вы ему служите. «Наследие предков» – самая страшная организация в истории человечества.

– Институт, где я работаю, и вправду входит в структуру «Наследия предков», но, уверяю вас, мы не делаем ничего противозаконного. Да, мой начальник придерживается взглядов, которые я не разделяю. Но думать – не то же самое, что делать.

– Вы полагаете, что идеи штандартенфюрера Рейтера не выходят за пределы теоретических размышлений? Вы жестоко ошибаетесь, Мария. Под крышей вашего учреждения каждый день умерщвляют десятки невинных жертв. И Карл Рейтер называет это научной работой.

– Кто вы? Откуда вы знаете об этом? – Мария испугалась.

Ван Хель спокойно продолжил:

– Карл Рейтер – самый мерзкий представитель оккультного сообщества Третьего рейха. Он не в бирюльки играет. Он обезумел от своей жажды овладеть магией.

– Кто вы? – опять спросила Мария, дрожа всем телом. – Откуда вы?

– Меня зовут Ван Хель, хотя в моём дипломатическом паспорте написано имя Ван Хельсинг.

– Вы не дипломат, я чувствую. Вас послала английская разведка? Вы шпион? Если так, то я не имею права разговаривать с вами, меня непременно арестуют за сотрудничество с иностранной разведкой. Послушайте, я не желаю больше…

– Вы не понимаете элементарных вещей, Мария. Вы слепы. Как же мне объяснить вам вещи, для которых в человеческом лексиконе нет даже слов?

– Почему вы говорите, что я слепа?

– Вы помогаете человеку, который изо дня в день творит зло и радуется этому, – жёстко сказал Ван Хель.

– Я не делаю ничего плохого. – Ей показалось, что внутри у неё всё сжалось от холода. – У меня есть работа, в которой даже самый придирчивый педант не отыщет ни крупицы зла. Не моя вина, что где-то в этой стране расстреливают людей.

– И что кто-то пропадает бесследно, подобно вашей матушке…

– Откуда вы знаете о моей маме? – Сердце Марии бешено застучало, в голове зашумело.

– Я о многом знаю. Но речь сейчас не обо мне, а о вас..

– При чём тут я? – Голос Марии совсем упал. – Чего вы хотите от меня? Зачем рассказываете мне ужасы? Какое это всё имеет отношение ко мне?

– Вы служите этому государству. Знаете ли вы, что ваш непосредственный начальник является одним из разработчиков программы эвтаназии?

– Ничего не слышала о такой программе. Я стараюсь не вникать в вопросы нынешней политики.

– Почему? – Ван Хель подался вперёд всем телом.

– Потому что она пугает.

– Вы просто прячетесь от действительности.

– На мою долю выпало немало испытаний. В конце концов, я всего лишь женщина, слабая женщина! – Она устало привалилась плечом к стене и прижалась щекой к сырой штукатурке. – Разве по силам мне противостоять всему, что происходит вокруг?

– Чтобы противостоять, моя дорогая, надо для начала не отворачиваться от реальности. А теперь давайте закончим нашу интересную беседу. У вас чересчур взволнованный вид, вы привлекаете к себе посторонние взгляды. А в нынешней Германии любопытные глаза не сулят ничего хорошего…

– Послушайте, – Мария вцепилась в руку Ван Хеля, – перестаньте! Я не хочу, не желаю больше ничего слышать! Оставьте меня в покое!

– Что ж, я понимаю. Воля ваша, давайте простимся… На время… Но скоро мы увидимся вновь.

– Зачем? Что вам надо от меня?

– Вы должны кое-что узнать…

– Я ничего не хочу знать!

Епископ Вурм – в Имперское министерство внутренних дел.

В течение нескольких последних месяцев умалишённые, слабоумные и эпилептики – пациенты государственных и частных медицинских учреждений – по приказу Имперского совета обороны были переведены в другие медицинские учреждения. Их родственников, даже в тех случаях, когда пациент содержался за их счёт, информировали о переводе только после того, как он уже был совершён. В большинстве случаев лишь через несколько недель после этого их информировали о том, что данный пациент умер в результате болезни и что в связи с опасностью инфекции тело должно было быть подвергнуто кремации. По приблизительному подсчёту, так скоропостижно «скончалось» несколько сот пациентов только из одного медицинского учреждения в Вюртемберге.

В связи с многочисленными запросами из города и провинции и из самых различных кругов я считаю своим долгом указать имперскому правительству, что этот факт является причиной сильного волнения в нашей маленькой провинции. Транспорты с больными людьми, которые разгружаются на железнодорожной станции Марбах, автобусы с тёмными стёклами, которые доставляют больных с более отдалённых железнодорожных станций или непосредственно из госпиталей, дым, поднимающийся из крематория и заметный даже на большом расстоянии, – всё это даёт пищу для размышлений, поскольку никому не разрешается входить в то место, где происходят казни. Каждый убеждён в том, что причины смерти, которые опубликовываются официально, выбраны наугад. Когда в довершение всего в обычном извещении о смерти выражается сожаление о том, что все попытки спасти жизнь пациента оказались напрасными, это воспринимается как издевательство. Но, кроме всего, атмосфера тайны будит мысль о том, что происходит нечто противоположное справедливости и этике.

Это положение постоянно подчёркивается простыми людьми в многочисленных устных и письменных заявлениях, которые к нам поступают.

Епископ Лимбургский – в Имперское министерство внутренних дел

Примерно в восьми километрах от Лимбурга, в маленьком городке Хадамар, на холме, возвышающемся над городом, имеется здание, которое прежде использовалось для различных целей, но с недавнего времени оно является инвалидным домом. Это здание было отремонтировано и оборудовано как место, где, по единодушному мнению местных жителей, в течение нескольких месяцев систематически осуществляется предание людей насильственной смерти. Этот факт стал известен за пределами административного округа Висбаден. Несколько раз в неделю автобусы с довольно большим количеством жертв прибывают в Хадамар. Окрестные школьники говорят про этот автобус и говорят: «Снова фургон смерти». После прибытия автобуса граждане Хадамара видят дым, поднимающийся из трубы, и с болью в душе думают о несчастных жертвах, в особенности когда начинает доноситься отвратительный запах. В результате того, что здесь происходит, дети, поссорившись, говорят: «Ты сумасшедший, тебя отправят в Хадамар». Всё чаще слышны разговоры: «Не посылайте меня в государственную больницу. После того как будет покончено со слабоумными, настанет очередь следующих бесполезных едоков». Говорят, что чиновники государственной полиции стараются подавить обсуждение событий в Хадамаре путём суровых угроз.

Лёвис[19] – жене верховного судьи НСДАП Вальтера Буха.

Моя вера в победное преодоление всех трудностей и опасностей, которые стоят на пути Великой Германии, до сих пор была непоколебимой. Свято доверяя фюреру, я безоглядно пробиралась через все политические дебри, но при том, что сейчас надвинулось на нас, у человека, как выразилась вчера одна юная стопроцентная национал-социалистка, работающая в расово-политическом ведомстве, земля уходит из-под ног. Вы наверняка слышали о мерах, с помощью которых мы в настоящее время избавляемся от неизлечимых душевнобольных, но, возможно, ещё не имеете полного представления о том, каким образом это происходит, в каких чудовищных масштабах и какое ужасное впечатление это производит на народ! Около Вюртемберга разыгрывается трагедия. Это место приобрело жуткую славу. Сначала мы инстинктивно сопротивлялись тому, чтобы поверить во всё, или считали слухи по меньшей мере сильно преувеличенными. Ещё в середине октября во время нашей последней конференции в областной школе в Штутгарте «хорошо информированные» лица заверили меня, что речь идёт об абсолютных кретинах и что «эвтаназия» применяется в совершенно исключительных случаях. Но сейчас ни один человек не сочтёт эту версию хоть мало-мальски правдоподобной. Абсолютно доказанные истории появляются как грибы после дождя. Пусть в двадцати процентах случаев истории эти преувеличены, но даже если мы отбросим не двадцать, а пятьдесят процентов, всё равно дела не поправишь. Самое страшное, самое опасное заключается не в факте, как таковом, если бы был издан закон наподобие закона о стерилизации и после строгой научной экспертизы была бы отобрана группа больных, действительно больных, не обладающих ни единым проблеском сознания, ни каплей человеческих чувств, тогда – я убеждена – население хоть и поволновалось бы какое-то время, но потом смирилось бы с неизбежным, возможно, даже легче, чем с законом о стерилизации.

Можно придерживаться разного мнения насчёт того, вправе ли вообще человек распоряжаться жизнью себе подобных, однако совершенно ясно одно: право это должно быть строго ограничено законом, а закон должен применяться с чувством высочайшей ответственности, если мы не намерены потакать низменным человеческим инстинктам и преступлениям.

«Эвтаназия» касается не только безнадёжных идиотов и буйно помешанных; по-видимому, под указ постепенно подведут всех неизлечимых больных, в том числе эпилептиков, которые вовсе не являются сумасшедшими. Среди них встречается множество людей, которые живут нормальной жизнью и вносят в неё свой скромный вклад, работая по мере сил. И теперь эти люди, завидев приближающийся серый фургон СС, знают, куда и для чего их собираются забрать. И крестьяне на Эльбе, обрабатывающие свои поля и видящие эти фургоны, тоже знают, куда они направляются; более того, у них перед глазами труба крематория, из которой день и ночь валит дым. Нам известно, что среди неизлечимых душевнобольных есть много высокоинтеллектуальных людей, а часть страдает лишь временными расстройствами психики и в промежутках между припадками обладает абсолютно ясным рассудком и даже повышенным интеллектом. Разве мало того, что их уже стерилизовали? Разве можно без ужаса представить себе, что над всеми ними навис дамоклов меч?..

Боль крутых поворотов

Дни шли за днями, горячее солнце заливало потоками лучей долину, играло с густой листвой деревьев. Вскоре после возвращения Одиночки из похода, в котором погиб Волчья Рубаха, Мари родила сына и теперь к ней снова подкрадывалась так хорошо знакомая ей тяга к мужчинам. Её тело вновь заговорило с непреодолимой настойчивостью. Как только стало можно, она отдалась мужу, она совокуплялась ежедневно, самозабвенно, без устали, но плоть её не утолялась. Ещё месяц спустя она стала посматривать по сторонам. Однажды, отправившись за хворостом, она встретила в лесной чаще притаившегося юношу по имени Говорливый Лось. Белый Дух давно приметила его горящие глаза и направленный на неё пылкий взгляд и, столкнувшись с ним среди деревьев, без колебаний сделала шаг в его сторону.

– Белый Дух! – воскликнул он, обнимая её за плечи.

– Ну же! – поторопила Мари, шаря по нему руками. – Покажи себя!

Он сорвал с себя набедренную повязку, и она почувствовала прикоснувшуюся к ней животную твердь…

Одиночка скоро обратил внимание на странное поведение своей зеленоглазой жены. Внимательно разглядывая всех мужчин в лагере, он остановил взор на Говорливом Лосе, заметив, что юноша чаще других исчезал из деревни, но, возвращаясь, не приносил с собой добычи. Белый Дух всегда приходила с охапкой дров на спине, но пропадала слишком долго, другие женщины управлялись со сбором топлива значительно быстрее. В сердце Одиночки закралось подозрение, он решил проследить за женой и не стал откладывать задуманного.

– Сегодня я отправлюсь подальше в горы, – сказал он рано утром громким голосом, чтобы его слышали обе его жены: Длинные Пальцы и Белый Дух. – Хочу принести большерогого козла, давно мы не лакомились его жирным мясом…

Отъехав от стойбища и привязав лошадь в укромном месте, он тихонько вернулся к деревне, чтобы из-за густой листвы наблюдать за своей палаткой.

Вскоре он увидел, как Белый Дух вышла. Она несла, как и полагалось, нож за поясом и связку ремней в руке, но отправилась не напрямую к лесу, а через весь лагерь. Он слышал, как она запела песню на языке белых людей, проходя мимо жилища Говорливого Лося, затем круто свернула к реке. Прошло несколько минут, и входной полог палатки Говорливого Лося откинулся. Юноша выбрался наружу, накрытый раскрашенной бизоньей шкурой, и, лениво потягиваясь, побрёл в ту сторону, где скрылась за кустами орешника женщина с пепельными волосами.

– Теперь я знаю наверняка, – прошептал Одиночка, чувствуя закипевшую в нём злость.

Гневная кровь ударила ему в глаза, всё почернело перед ним, но он взял себя в руки и скользящими кошачьими шагами двинулся в сторону реки, держась подальше от деревни. Он без труда обнаружил на мягком берегу следы Белого Духа и Говорливого Лося, которые, охваченные безудержным взаимным влечением, сделались совершенно неосторожными. Прокравшись вдоль реки, он притаился перед густыми ветвями, за которыми ему послышался шорох.

«Они даже не могут потерпеть, чтобы отойти подальше», – поразился он, и тут же в его голове вспыхнула сцена собственной встречи с белой женщиной, когда она ещё была женой Крапчатого Ястреба.

На мгновение страх парализовал Одиночку. Ему вспомнились сцены видения, открывшегося на краю высокой скалы: дерущиеся Черноногие, позади которых стояла голая женская фигура в серебристом сиянии волос. Вспомнились длинные, как палки, половые члены мужчин.

«Она и вправду принесла раздор в наше племя. Вот почему она должна была умереть в самом начале, – стрелой промелькнула мысль, – вот почему Медвежья Голова сказал, что не станет просить за неё от своего имени, когда Крапчатый Ястреб молил его о помощи. Но мне поздно отступать, я связал свою жизнь с Белым Духом, я сделал выбор».

Нет, у него и в мыслях не было убить распутную женщину. Он не желал расставаться с ней. Он представить не мог, чтобы рядом с ним ночами не лежало это белое тело, такое шелковистое на ощупь и дурманящее. Но он не собирался делиться ею ни с кем. Она будет жить только для него. И он будет жить, чтобы наслаждаться её горячей и ненасытной женственностью. Другие же пусть умрут, если позарятся на неё.

Одиночка вытянул шею и застыл с выражением крайнего изумления на лице, когда разглядел сквозь листву, как неверная жена раздвинула ноги и нетерпеливо зашевелила бёдрами, приглашая Говорливого Лося. Юноша сбросил шуршащую накидку, оставшись совершенно нагим, и опустился на колени. Через минуту оба тела шумно задвигались. При этом Белый Дух нервно задирала кожаное платье выше и выше и в конце концов стащила его с себя через голову.

Любовники были так захвачены страстью, что не увидели, как над ними выросла фигура обманутого мужа. Женщина взобралась на Говорливого Лося, навалилась на него всем телом и засыпала его лицо своими светлыми волосами. Дыхание её было громким, почти яростным, бёдра двигались энергично. Несколько раз она соскальзывала с длинной коричневой мужской плоти, не поворачивая головы, нащупывала дрожащей рукой оголённый конец и вводила его в раскрытую мякоть женского естества, хорошо видную Одиночке.

Он стоял над ними, сжимая правой рукой боевую дубину с большим каменным набалдашником, и прислушивался к клокотавшей в сердце ледяной пене. Одиночка протянул левую руку, схватил белокурый затылок женщины сильными пальцами и дёрнул на себя. Белый Дух перевернулась, тяжело тряхнув налитыми молочными грудями, и упала на спину. Говорливый Лось охнул от неожиданности, когда его твёрдый член с чмокнувшим звуком выскочил наружу. В ту же секунду ему в лоб ударила дубина. Говорливый Лось щёлкнул зубами, рывком вытянул мускулистые руки, оторвал от земли бёдра, выгнулся, прижимаясь затылком к помятой траве, и замер, не проронив ни звука. Кровь густо залила его оскалившееся лицо.

Белый Дух хотела закричать, но голос отказал ей. Она закрыла лицо руками и сжалась в комок.

– Быстро одевайся и возвращайся домой, – прошипел Одиночка.

Понемногу он остывал, бешенство отхлынуло, уступив место трезвым мыслям.

«Я убил Говорливого Лося! Убил собрата из-за женщины!»

Он долго смотрел на окровавленное тело, всё ещё не веря в то, что на его совести – смерть соплеменника. Наконец он поглядел хмуро на жену и проговорил:

– Оставайся дома, никуда не выходи, ни с кем не разговаривай. Пройди назад по руслу реки, чтобы скрыть свои следы, и вернись в деревню с обратной стороны…

Он бросил женщине платье и без единого звука скрылся в зарослях.

Вечером он вошёл в палатку и сказал жёнам:

– Собирайте вещи, мы уходим отсюда.

– Что случилось? – удивилась Длинные Пальцы.

– Я убил Говорливого Лося, – ответил Одиночка. – Думаю, что очень скоро его родственники будут обеспокоены его долгим отсутствием и начнут искать его. Тело лежит совсем недалеко, – при этих словах Одиночка сверкнул глазами на белую женщину, – его обнаружат без труда. А там, думаю, по следам поймут, чьих рук это дело. Поэтому мне придётся скрыться. Вы поедете со мной.

– Я не поеду, – твёрдо ответила Длинные Пальцы. – Здесь моё племя, мои сёстры и братья. Здесь мой ребёнок. Почему мой сын должен превратиться в беглеца? Возьми свою зеленоглазую жену и её ребёнка, если хочешь, и убирайся прочь. Я никому не скажу ничего. Но я не поеду с тобой. Ты потерял разум.

Одиночка молча вывел Белого Духа из жилища и отвёл к лошадям, постоял в раздумье и сказал, что ему надо вернуться в палатку ненадолго. Она сидела, втянув голову в плечи, и согласно кивала.

Индеец бесшумно прошёл через лагерь к своему жилью и проскользнул внутрь. Увидев его, Длинные Пальцы вздрогнула. Мужчина держал в руке топор.

– Что ты хочешь? – прошептала она и побледнела.

– Ничего. – Он обвёл помещение хмурым взором и вдруг резко взмахнул топором. Жена едва успела открыть рот, но крик так и остался на губах. Топор проломил ей голову на виске.

Ещё через несколько минут Одиночка скрылся вместе с Белым Духом в ночной синеве. Они взяли с собой двух запасных лошадей и лишь самые необходимые вещи. Младенец спал в мягкой кожаной люльке, надетой на спину Белого Духа.

Через неделю после бегства из родного селения Одиночка столкнулся на тропе с индейцем по имени Сидящая Рысь. Это был родной брат Длинных Пальцев, он рыскал по округе в поисках убийцы своей сестры. В свои семнадцать лет Сидящая Рысь успел побывать лишь в двух военных походах, получил в бою тяжёлое ранение в правое плечо и с того момента не участвовал в схватках. Он считался отличным следопытом, но из-за повреждённого сустава не мог тягаться со знаменитыми воинами.

– Я вижу, что ты стал совсем самостоятельным, Сидящая Рысь! – крикнул ему Одиночка, гарцуя шагах в десяти. – Ты не боишься выезжать один?

– Я ничего не боюсь. Тем более меня не страшат такие трусливые собаки, как ты! – воскликнул с жаром юноша. – Ты, оказывается, способен убивать беззащитных женщин! Я искал тебя, чтобы посмотреть, похоже ли твоё сердце на сердце пса. Сегодня я вырежу его из твоей груди!

– Ха-ха! Храбрец, иди ко мне, – оскалился Одиночка, – и покажи мне, умеешь ли ты драться так же хорошо, как разговариваешь! Все вы умеете только ругаться, а я всегда был лучшим бойцом нашего рода! В те дни, когда Белый Дух приехала в нашу деревню с Крапчатым Ястребом, мне было видение, в котором Черноногие бросались друг на друга и убивали. Теперь я понимаю, что это был знак мне, который указывал, что я должен убивать всех вас, чтобы сохранить Белого Духа для себя. Я знаю, что вы все завидуете мне, потому что все хотите владеть этой красивой женщиной. Нет! Не получится! Вы все погибнете, если схватитесь со мной! Иди же ко мне, убедись в этом!

Сидящая Рысь издал пронзительный крик и пустил коня в галоп, подняв над головой левую руку с копьём. Одиночка нахмурился. Он был уверен, что юноша-калека не решится вступить в бой, но тот принял вызов. Одиночка видел горящие глаза противника, его поднявшиеся дыбом волосы и подпрыгивавшие костяные серьги. Длинное лезвие копья с привязанным к нему чучелом выдры и лапами рыси сильно раскачивалось в воздухе. Одиночка поднял лук и без промедления пустил стрелу, услышав, как фыркнула тетива. Стрела пробила горло Сидящей Рыси и почти вся вылезла с задней стороны шеи. Горячим и острым ударом стрела буквально сорвала всадника с лошади. Он взмахнул обеими руками, выронил копьё и рухнул на мокрую землю, громко хрипя.

– Вы все погибнете, если осмелитесь преследовать меня, – прошептал Одиночка.

После убийства Сидящей Рыси Одиночка и Белый Дух прожили вдали от людей целый месяц. Женщина чувствовала, насколько невыносимым сделалось её существование. Она хотела привычного уюта, надёжного укрытия под сводами тёплой кожаной палатки, свободно горящего костра, жаждала слышать вокруг себя человеческие голоса. Её страшно тяготили постоянное напряжение в голосе Одиночки, его раздражение и злоба, ей же хотелось смеяться и петь, а не произносить каждое слово почти шёпотом, чтобы никто не услышал их, ей надоело выискивать хворост, от которого не поднимался бы дым. Она хотела назад к людям. И она хотела мужчину, чувствуя, что её тело просто расплавлялось от неутолённых желаний. Но Одиночка словно забыл о том, что она женщина.

Он редко выезжал на охоту, и запасы мяса регулярно подходили к концу. Он всё время сидел и напряжённо думал о чём-то. Если ребёнок начинал хныкать, Одиночка пичкал его порошком какой-то травы, вгонявшей малыша в мгновенный сон.

Дожди стали редкими, всё чаще валил тяжёлый мокрый снег. Их шалаш был сооружён наскоро, и вода проливалась внутрь, но индеец, казалось, не замечал неудобств. Иногда в лесу раздавался протяжный, стонущий звук, и что-то срывалось с верхушки дерева и падало на землю. Но они не обращали внимания, привыкшие к таким шумам.

Всякий раз, как Одиночка отправлялся охотиться, Белый Дух начинала плакать. Глубокая, неразрешимая тоска давила её.

– Господи, за что ты посылаешь мне эти испытания? В чём я провинилась перед тобой? – не переставала шептать она, в отчаянии сложив руки на груди.

Как-то раз Одиночка вскочил среди ночи, глядя прямо перед собой, и воскликнул:

– Уйди от меня!

– Что произошло? – испугалась женщина, всматриваясь в страшное лицо мужа. – С кем ты разговариваешь?

– Крапчатый Ястреб. Он приходил ко мне сейчас…

– Он что-нибудь сказал?

– Да, сказал, что он очень близко, что я даже представить не могу, насколько он близко. Он сказал… – Одиночка неуверенно замолчал, но всё же закончил свою мысль: – Что очень скоро отомстит мне… Я чувствую его присутствие…

До самого утра мужчина не смыкал глаз, а когда забрезжил рассвет, Одиночка насторожился уже не из-за призраков, а услышав отдалённые настоящие голоса.

– Отряд, – прошептал он, – не Черноногие, чужие люди, чужая речь…

Он взял в руки лук и застыл, напрягая слух. В этот самый момент в люльке зашевелился ребёнок и неожиданно закричал во всё горло. Его вопль был удивительно силён, и Одиночке почудилось на секунду, что кричал не младенец, а взрослый мужчина.

Раздался дружный конский топот, на опушку вылетели, замелькав пёстрыми лоскутками, всадники в живописных рубахах и ноговицах, с лицами, вымазанными яркой краской, волосами, стянутыми в косы у висков, а у некоторых ещё и свёрнутыми пучками над лбами. Их было не больше десяти. В руках все держали большие дубины с круглыми гладкими камнями на концах. Двое всадников несли длинные копья, обёрнутые полосками медвежьей шкуры и украшенные возле наконечника птичьими хвостами. Круглые щиты с магическими рисунками болтались на сёдлах. У троих всадников на головах лежали волчьи маски с торчащими ушами и угрожающим оскалом.

– Лакоты! – воскликнул Одиночка. – Это твой сын привлёк их внимание, женщина! Он дал им знак. Как я раньше не догадался? Дух Крапчатого Ястреба вселился в твоего ребёнка, вот почему я всё время ощущал его присутствие!

Атака была молниеносной, и Одиночка успел выпустить только две стрелы, ни в кого не попав. Он издал душераздирающий крик, и в тот же миг длинное копьё ударило его в грудь. Он свалился, и древко протащило его по мокрой земле. Кровь брызгала из раны при каждом рывке лошади. Густой снег и жухлые листья собрались под спиной Одиночки в мокрую охапку. Наконец индеец, ударивший копьём, выдернул оружие и громко закричал, выражая свой восторг. Двое других промчались мимо Одиночки, свесившись со своих скакунов, и каждый стукнул дубиной Одиночку по голове, демонстрируя свою ловкость соплеменникам. Остальные воодушевлённо улюлюкали.

Белый Дух вжалась в дальнюю стену шалаша, выпученными глазами наблюдая за происходящим сквозь входной проём. Она не кричала, потому что инстинкт подсказывал ей затаиться. Впрочем, напавшие индейцы всё равно не уехали бы, не осмотрев неуклюжего жилища.

Она видела, как один из них спрыгнул на оголившуюся под снегом чёрную землю и нагнулся над Одиночкой. Его сильные руки вцепились в голову поверженного противника, хрипящего и плюющего кровью. Победитель быстрым движением отсёк кожу с верхней части головы Одиночки и поднял над собой добытый длинноволосый скальп. Другой опустился на колени рядом и что-то спросил у первого, тот отрицательно качнул головой, и подошедший двумя сильными ударами топора отхватил Одиночке правую руку. Поверженный индеец сильно дёрнулся, ноги его согнулись в коленях, тело выгнулось, но очередной удар по голове успокоил его навсегда. Очередным взмахом победитель глубоко разрубил Одиночке горло.

Два всадника подскакали к шалашу, но не успели они заглянуть внутрь, как Белый Дух закричала. Никогда прежде она не издавала такого пронзительного и страшного вопля. Это был не голос человека, но звук смертельной боли и ужаса. Подъехавшие дикари отшатнулись от неожиданности, решив, что в шалаше прячется Дух Сумасшествия. Они увидели качнувшуюся светлую копну волос, но приняли их за непонятное нечто. На раздавшийся крик поспешили остальные индейцы. Сгрудившись, они топтались перед входом в нерешительности. Белый Дух видела их блестящие глаза на лоснящихся от чёрной и красной краски лицах. Те двое, что изуродовали тело Одиночки, протолкнулись вперёд, вытирая руки о подолы своих боевых рубах, и решительно шагнули вперёд, держа дубины с каменными набалдашниками наготове.

Один из них засмеялся:

– Это всего лишь женщина!

Остальные смущённо загомонили. Ближайший дикарь грубо схватил её за локоть и выволок наружу. На голове его лежала волчья маска, к каждому уху которой было привязано по перу совы. Второй воин шагнул внутрь и вынес люльку с младенцем. Увидев ребёнка в мускулистых окровавленных руках, Мари почувствовала, как волна удушья подкатила к её горлу. Ей почудилось, что индеец сейчас свернёт шею её младенцу. Ничего другого она не ожидала от этих людей. И она закричала, сдавленно, сипло, закричала так, будто неведомая сила стиснула её грудь и живот, не позволяя издать ни звука. Вырвавшийся из её перекошенного рта голос был похож на змеиное шипение. Это прозвучало настолько ужасно, что индейцы вздрогнули и отшатнулись от светловолосой женщины.

Она затряслась, протянула руки к сыну, судорожно прижала младенца к себе…

В тот же миг что-то оборвалось у неё внутри. Белый Дух закрыла глаза, и окружавший её мир затянулся пеленой мрака.

Безлесая волнистая степь, запорошённая снегом, тянулась от горизонта до горизонта.

Десять всадников медленно двигались по равнине, вытянувшись цепочкой и кутаясь в тёплые бизоньи шкуры. Расчёсанные на пробор и сплетённые в длинные косы волосы падали на грудь воинов. Привязанные к круглым щитам и длинным копьям перья беспокойно трепетали на ветру. Позади вереницы шла лошадь с прицепленными к её спине жердями, нижние концы которых волочились по земле. Между жердями лежала на закреплённой бизоньей шкуре неподвижная Мари. Рядом с ней спал ребёнок. Иногда Мари пробуждалась, кормила сына грудью и снова впадала в беспамятство.

Шёл седьмой день после того, как она попала в руки Лакотов, а здоровье её не поправлялось. Ближе к закату солнца им навстречу внезапно выехал отряд человек в тридцать. Головы у всех были тщательно выбриты, и лишь маленькие чёрные хвостики волос свисали с затылков. Красные лучи солнца сверкали на бритых черепах. У некоторых к пучкам волос были привязаны чучела ястребов и орлиные хвосты. Странные бритоголовые воины были из племени Скири, Лакоты называли их Волками. Скири смотрели перед собой широко раскрытыми глазами. Чёрная краска, положенная на верхнюю часть их лиц, усиливала блеск глаз.

– Волки! – воскликнул один из Лакотов. – Будем биться?

– Плохой день, их слишком много, – сказал другой. – Я бы не стал драться.

– Теперь поздно отступать. Они слишком близко. Давайте встретим их лицом и покажем, на что способны Лакоты! – воскликнул третий, вскинув копьё.

Тем временем бритоголовые всадники развернулись широкой цепью и поскакали в сторону Лакотов. Столкновение казалось неминуемым. Уже были натянуты тугие луки, и стрелы дрожали на тетиве, готовые метнуться вперёд.

И тут случилось непонятное.

Двое из наступавших резко поменяли направление и замахали руками. Они принялись скакать вдоль линии своих соплеменников, что-то очень громко и взволнованно крича. Отряд Волков остановился. Сбившись в толпу, они обсуждали что-то рыкающими голосами, сопровождая речь активной жестикуляцией и показывая то и дело в сторону врагов, затем вдруг замолчали.

– Что-то случилось, – удивился передний Лакота, опустив боевую дубину.

– Это величайшее чудо, – произнёс, наконец, один из Волков, не поворачивая головы к соплеменникам.

– Да, – согласился другой, – никогда прежде Большая Звезда не являлся сразу стольким воинам…

Скири зачарованно смотрели в сторону Лакотов, чуть поверх голов врагов. В небе неподвижно высилась гигантская фигура мужчины. Его гладко выбритая голова лоснилась алой краской, на могучих плечах лежала прекрасно выделанная бизонья шкура, она опускалась к самому снегу прямо туда, где гарцевали растерянные Лакоты. Но они не видели великана и проезжали сквозь его бизонью накидку, словно её не существовало. Мягкие ноговицы гиганта были украшены длинными прядями густых чёрных волос и орлиными перьями. По всей голове великана лежали большие перья, похожие на пух, а на самом затылке, где торчал единственный пучок смолистых волос, виднелось большое перо орла. В руке призрачного гиганта покоилась тяжёлая палица с громадной волчьей челюстью на конце.

– Я пришёл показаться вам, дети. Мне кажется, что вы стали забывать о моём существовании и слишком заняты своими мелкими делами. Вот и сейчас вы рвались в бой. Но зачем? Неужели вы думаете, что сможете доказать что-либо своей победой в этой схватке? Нет, это пустое занятие. Я хочу, чтобы вы вспомнили о настоящем испытании, – произнес призрак-великан, изучая лица Скирей. – Я хочу получить от вас подношение! Вы знаете, о чём я говорю. Дайте мне женщину. Вот эту. Но не вздумайте биться за неё, получите её мирно! Подарки должны делаться от сердца. Нельзя завоёвывать то, что вы хотите потом дарить или жертвовать.

Скири медленным шагом стали приближаться к Лакотам, знаками показывая, что драться раздумали. Их взволнованные глаза смотрели на что-то позади врагов. Лакоты обернулись, следя за их руками, и увидели Мари. Она стояла возле волокуш, опираясь рукой на круп лошади. Заходящее солнце просветило её длинные распущенные волосы, превратив их в серебристый ореол.

Наступила глубокая тишина. Бритоголовые окружили Мари и с благоговением разглядывали её. Прошло несколько минут, прежде чем их вожак обратился к Лакотам и предложил раскурить трубку.

– Мы хотим эту женщину, – объясняли Скири знаками, – она нужна нам.

– Ладно, – согласились Лакоты. – У неё есть ребёнок.

– Нет, младенца мы не возьмём.

– Почему? – удивлялись Лакоты. – Вам нужна светловолосая женщина. Ребёнок тоже светловолосый. Он понравится вам.

– Нам не нужен этот ребёнок. Дух велел нам забрать только женщину.

Лакоты переглянулись:

– Зачем он нам? Что делать с ним? Как мы станем выкармливать его? До нашего стойбища ещё два дня пути…

– Нам нет дела до этого младенца. Прощайте, – сказали Скири. – Когда мы встретимся в следующий раз, мы обязательно сразимся.

– Ладно, – закивали Лакоты, – мы всегда готовы умереть в хорошей схватке.

Тридцать бритоголовых наездников скрылись за косогором. Они оставили своим врагам длинноствольное ружьё, два копья с привязанными к ним чучелами воронов и гусей, два круглых щита, кисет с табаком и две лошади. Взамен они получили светловолосую женщину и волокуши, чтобы везти её.

В момент расставания с сыном Мари была без сознания.

– Зачем Великий Дух дал нам этого ребёнка? – спросил недоумённо один из Лакотов.

– Там видно будет.

– Может, его следовало сразу убить? Может, надо сделать это теперь?

– Мы не знаем, что задумал Великий Дух, – возразил другой. – Если младенцу суждено умереть, он умрёт. Если он должен выжить, Великий Дух пошлёт ему такую возможность.

С того дня как Мари попала в руки бритоголовых дикарей из племени Скири, её состояние не менялось. Она не спала и не дремала, но казалась совершенно нечувствительной ко всему; её не волновал жуткий облик новых хозяев; она не различала вкус пищи, которой её регулярно кормили; она не обращала внимания на большое полукруглое земляное жилище, где её держали; она не помнила, как попала в селение Скирей и с каким напряжённым удивлением встретили её жители деревни.

Но однажды наступил перелом, и сознание Мари прояснилось в одно мгновение. Поднявшись на ноги, она осознала, что попала в незнакомое место, но не закричала, потому что все присутствовавшие улыбались ей. Жилище показалось Мари просто огромным по сравнению с палатками Черноногих, потолок поднимался над землёй на добрых пять метров. Сделан дом был не из кожи, натянутой на составленные конусом шесты, а из утрамбованной поверх шестов земли. Вдоль стен стояли по кругу деревянные лежанки, заваленные меховыми одеялами, и перед каждой такой кроватью в земле торчало по два шеста, на которых висела оленья кожа, служившая неким подобием занавески. Посреди помещения, как и в палатках Черноногих, располагался очаг, обложенный камнями, вокруг него валялось на утоптанной земле множество мягких шкур, служивших подстилками.

Внутри толпилось десятка два людей, часть из которых с радостными криками помчалась наружу, увидев, что Мари встала. Вскоре появился высокий мужчина с огромной погремушкой из тыквы. Он был в мягкой кожаной рубахе и укутан в бизонью шкуру ниже пояса. Приблизившись к Мари, он заглянул ей в лицо и тоже улыбнулся. Он что-то сказал, стараясь сделать свой хриплый голос мягче, и предложил знаками следовать за ним.

– Неужели это тоже индейцы? – спросила себя Мари, выйдя из огромной землянки.

Со всех сторон возвышались, припорошённые снегом, могучие насыпи-жилища, от которых тянулись продолговатые коридоры с квадратными входами. На покатых земляных крышах, с торчащими тут и там пучками вялой травы, сидели люди. Кто-то ещё только взбирался, чтобы устроиться поудобнее и поглядеть на Мари. Она шла в сопровождении мужчины, и он любезно показывал ей всё вокруг, неторопливо объясняя назначение каких-то предметов. В раскисшей зимней грязи виднелись плетёные корзины, обломки оленьих рогов, обглоданные кости, лошадиные и собачьи испражнения. Возле стен жилищ стояли прислонённые связки длинных шестов, заготовленные для волокуш.

Мужчина, провожавший Мари, носил имя Волчьего Человека и выполнял обязанности её проводника. Теперь, когда она пришла в сознание, ему предстояло ежедневно ходить с ней на прогулку, приводить её в дом главного служителя Большой Звезды, где сам шаман готовил ей угощения. Волчий Человек выдал Мари деревянную миску и ложку, вырезанную из бизоньего рога, и разъяснил знаками, что она должна носить их с собой и нигде не должна забывать.

– Я понимаю, – кивнула она в ответ. – Неужели вы не говорите на языке Черноногих? И по-французски не понимаете ни слова? Какая жалость. Мне бы очень хотелось объяснить вам, что вы такие милые. И у вас огромные дома, только грязные очень…

Много дней подряд Волчий Человек приводил Мари к шаману, где она неторопливо ела, после чего её окуривали душистым дымом и вели на прогулку. Она ни разу не видела танцев, и после шумной жизни Черноногих это казалось ей странным. Она не знала, что всему причиной было её присутствие в деревне Скирей.

Но однажды всё изменилось. Утром, когда мглистый воздух ещё не развеялся, снаружи послышались возбуждённые голоса. Поднявшись, Мари поспешила за людьми. Рядом с ней широкими шагами ступал Волчий Человек. Выйдя под светлеющее небо, индейцы остановились.

– Упирикучу, – довольным голосом произнёс Волчий Человек и повторил слово несколько раз подряд, показывая рукой на далёкую яркую звёздочку, – упирикучу…

В тот же день Мари услышала первые песни, вместе с ними началось её постоянное присутствие на всех церемониях, которые стали совершаться с невероятной частотой и регулярностью.

В тот день, когда Скири увидели яркую звезду над горизонтом, шаманы отвели Мари в свой дом и, не таясь её взгляда, разделись догола и покрыли себя с ног до головы алой краской. Весь день они пели и проходили сквозь дым, поднимавшийся от разложенных под ногами связок тлеющей травы. Остановились только к вечеру, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

– Лучше бы вы не начинали своих песен, – пробормотала Мари, уставшая от долгой и непонятной церемонии, – не нужен мне ваш концерт…

Но тут шаманы подхватили её под руки, подвели к земляному алтарю и проворно сняли с Мари платье.

– Наконец-то! А я уж думала, что вы тут не знаете, что к чему…

Мари расслабилась, готовая опуститься на землю, когда шаманы принялись трогать её со всех сторон. Но их ум был занят вовсе не сладострастными мыслями, хотя, глядя на молодую женщину с зелёными глазами и пепельными волосами, редкий мужчина сумел бы подавить в себе огонь желания. Скири словно не замечали её чудесной наготы. Они тщательно обмазывали всё её тело жиром и красной краской, а Мари млела под их сильными руками и едва не падала от охватившей её неги.

Всю ночь напролёт индейцы разминали женское тело пальцами и довели Мари до полной невменяемости. Она мелко дрожала, готовая взорваться от каждого нового прикосновения. Ей чудилось, что все силы мира блаженства сконцентрировались у неё внутри, подступили к её коже, чтобы вылиться через поры. Тело гудело. Грудь и влагалище наполнились жидким пламенем. А шаманы не прекращали массировать её, умными руками притягивая к Мари лучи, пропитанные силой жизни. Под тёмными сводами земляного храма клубились мутные тени, то принимая форму шаров, то вытягиваясь длинными эллипсами.

Так прошла вся ночь. К утру молодая женщина не могла держаться на ногах и взирала на дальнейшие действия святых мужей совершенно отрешённо. Они продолжали петь и плясать. Несколько раз один из танцоров поднимал с земли длинный шест, один конец которого был опущен в костёр, и размахивал огнём перед Мари, не прерывая танца.

Сидя на своём месте, Белый Дух стала впадать в дремоту, и действительность смешалась со сном. Она видела, как дикари со всех сторон расковыривали стены дома, выдирая из него огромные ломти дёрна, чтобы устроиться получше и наблюдать за таинственной процедурой. Чьи-то руки накинули на Мари шкуру… На голове у неё появились стоящие торчком перья…

В круговороте песен, танцев, хождений сквозь дым и новых обмазываний краской прошёл третий день, наступил четвёртый. Иногда Мари видела, как по лицам шаманов текли слёзы, но не знала, было ли это на самом деле. Белый Дух спала на ходу.

Когда её вывели наружу, повсюду стояли люди – мужчины, женщины, дети, старики. У всех в руках были луки со стрелами. На запястьях своих рук Мари обнаружила кожаные ремешки. В двух шагах от неё двигались вприпрыжку четыре человека с привязанными к спинам чучелами сов. Кто-то ещё пританцовывал, размахивая огромной палицей. Шатаясь, она прошла между валунами землянок и увидела перед собой два вертикально установленных шеста, между которыми были закреплены четыре горизонтальных, и с них свисали какие-то шкуры. Земля под ними была белой, как снег, и слегка шевелилась. Мари так и не поняла, что это колыхался на ветру насыпанный ковром пух. Перед самым лицом возникла голова Волчьего Человека. Он, как всегда, ласково улыбался и что-то загадочно бормотал, указывая дорогу рукой.

– Да, да, конечно, я иду, но я очень устала и хочу спать, – невнятно проговорила она.

Волчий Человек показал руками, что нужно схватиться за верхний горизонтальный шест. Мари кивнула, протянула ладони, не достала, небосвод качнулся, накренились земляные дома… Мари тряхнула головой и выпрямилась. Накидка соскользнула с её алого лоснящегося тела. Холодный зимний воздух обхватил её отовсюду.

– Ах! – Она облегчённо вздохнула, но слабый голос её утонул в бурном пении Скирей.

Она наступила на нижнюю перекладину и взялась обеими руками за верхнюю. В ту же секунду мускулистые тени затянули ремни на её запястьях и привязали её к верхней перекладине. Она растерянно оглянулась. По толпе дикарей прокатился возглас одобрения.[20]

Тут же перед глазами вспыхнуло пламя: кто-то взмахнул горящей палкой, поднёс огонь под закинутые вверх руки Белого Духа, затем опустил огонь к её паху, но не причинил вреда. Не успел человек с факелом отступить, как перед ней возник мужчина с натянутым луком. Стрела с оглушительным звуком распорола воздух и, к изумлению Мари, ударила её под налитую левую грудь. Наконечник без труда проткнул кожу, проник сквозь мышечные ткани и глубоко вонзился в сердце. Внутри девушки всё содрогнулось, зашевелилось, стянулось в узел.

Она разглядела свои качнувшиеся светлые волосы, затем в поле зрения попали стоящие на её голове перья, после этого увидела свой затылок, и с удивлением поняла, что её взор падал на всё откуда-то сверху.

К привязанной женской фигуре стремительно бросился, издав воинственный клич, мужчина с зажатым в руке ножом с кремнёвым наконечником. Он нанёс неподвижному телу быстрый удар в левую грудь, и Белый Дух ясно увидела открывшуюся ранку повыше напружинившегося соска. Индеец быстрым движением опустил в ранку пальцы и вымазал своё лицо кровью жертвы. Следом за ним подбежал другой человек, держа в вытянутых руках большой кусок сырого мяса, только что отрезанного от туши бизона. Он подставил мясо под пробитую женскую грудь и стал ждать, чтобы кровь капнула на него. Ранка была крохотной, и кровь текла лениво. Сквозь взволнованную толпу дикарей продрался бритоголовый воин с палицей в сильных руках и принялся прыгать перед привязанным женским телом, размахивая тяжёлым оружием.

Мари почувствовала, как от его движений возник ветер и стал поднимать её наверх. Она никак не могла взять в толк, что с ней происходило, откуда она смотрела, почему вздымалась к небу, хотя стояла на земле, с привязанными к верхней перекладине руками, открытая для всеобщего обозрения, с пробитой грудью…

Она парила над деревней Скирей, продолжая как зачарованная вглядываться в происходящее под ней. Она видела танцующего вокруг костра шамана, видела качающиеся крылья совы на его спине. Её глаза прощупали каждую фигуру в толпе, и теперь она поняла, что все эти человеческие существа наблюдали за её смертью. Дикари обступили мёртвое тело со всех сторон, словно пёстрая лавина обтекла крохотный островок. И вдруг Скири принялись стрелять из луков в спину обмякшего женского тела. Они стреляли бесконечно долго, стреляли все – мужчины, женщины, дети. Самым маленьким матери помогали натянуть лук, но старались сделать так, чтобы ребёнок сам направил стрелу. Всё племя должно было приобщиться к убийству, все должны были участвовать в кровавом подношении Большой Звезде.

Когда на спине светловолосой женщины не осталось ни единого свободного сантиметра, Скири остановились. Дело свершилось. Главный шаман крикнул соплеменникам, чтобы они отступили и оставили жертву в одиночестве. Толпа отхлынула, всё ещё полная возбуждения, всё ещё размахивая луками и стрелами над головами.

Мари отвела взор и расправила руки. Они были похожи на крылья орла, но крылья были какие-то невидимые, будто несуществующие, хотя она ясно ощущала тугую упругость широких перьев.

Далеко у горизонта стелилась тёмная масса. Из её подвижных недр проявлялись конусы индейских палаток, иногда тающие, иногда сливающиеся в единую мягкую тень. Очертания людей скользили над землёй, двигаясь кругами. Временами они сплетались в цепь и делались похожими на колышущиеся кроны деревьев, затем рассыпались и вновь становились человекоподобными, но после опять теряли свой облик и становились обыкновенными облаками.

Из этих теней соткался мужчина, стройный, обнажённый, величественный. Белый Дух сразу узнала в нём Крапчатого Ястреба.

– Я рад встретиться с тобой, Белый Дух, – сказал он, улыбаясь. – Ты довольна тем, как всё случилось?

– Довольна? – Она пожала плечами. – Как я могу быть довольна?

– Бурная была жизнь, – пояснил он. – Разве можно не радоваться этому?

Она посмотрела вниз. По земле струилось множество нитей. Они извивались между деревьями, горами, реками, как сверкающие тонкие и бесконечно длинные змеи. Они сплетались, соединялись, распадались и снова куда-то устремлялись.

– Что теперь? – спросила Мари. – Я чувствую себя потерянной.

– Тебе хотелось бы испытать что-то другое? Я вижу неудовлетворённость на твоём лице.

– Мне казалось, что я задумывала прожить както иначе.

– Ты задумывала по-разному, любовь моя, и твои жизни текли по-разному. – Мужчина указал рукой вниз.

– Как? – Мари ощутила радостное волнение.

– Вон та блестящая нить, – сказал он. – И вон та, и вон та… Их много. Они все принадлежат тебе. Это твои жизненные следы. Похоже, ты всё забыла… Распахни своё сердце, Белый Дух, вглядись, спустись ниже и ты всё увидишь…

Мари мягко перевернулась в пространстве и камнем упала вниз. Земля приближалась. Золотистые нити бледнели по мере приближения к ним Мари.

«Только издали они сверкают», – мелькнуло в её голове.

Нити делались более широкими, вязкими и расплывчатыми. Пропала их юркость, они стали медленными, тягучими, похожими на реку. Затем исчезли все, кроме одной. На её поверхности начали выдавливаться, как из глины, фигурки людей, животных, индейских жилищ.

Мари опустилась совсем низко и увидела знакомое селение. Основания конусовидных палаток плавали в прозрачном тумане. Чуть в стороне от лагеря паслись лошади.

– Белый Дух! – услышала она. – Мы молимся о тебе!

Мари зависла над палаткой шамана и сквозь дымоход увидела собравшихся в его доме людей. Старый Медвежья Голова сидел, укутавшись полностью в бизонью шкуру, испещрённую мелкими рисунками. Белый Дух узнала шкуру, предназначенную для проведения Ночной Церемонии.

– Я ставлю тебя перед нами, Белый Дух! – прогудел из-под шкуры Медвежья Голова.

Сидевший справа от старика мальчик-помощник вытянул перед собой нехитрую фигурку из небольших палочек, поверх которых было нацеплено игрушечное платьице, а из комочка глины, служившего головой, торчали пучки пожухлой травы. Мари почему-то сразу поняла, что кукла изображала её. Взяв игрушку за основание, Медвежья Голова четыре раза медленно обошёл костёр, не испытывая никакого неудобства оттого, что был полностью закутан в шкуру, и вышел из палатки.

– Теперь ты возьмёшь всю хворобу из Белого Духа, – строго проговорил шаман, обращаясь к кукле. – Ты слышишь меня?

– Да, – отозвалась Мари.

Старик кивнул, сбросил с себя бизонью шкуру и остановился перед небольшим костром, горевшим позади палатки. Он поднял куклу над головой, и Мари опустилась прямо к ней.

– Всё, болезнь! – закричал Медвежья Голова. – Теперь ты должна уйти! Тебе тут нет места!

И он швырнул куклу в огонь.

Тени параллельных путей

Мари открыла глаза. Она была вся мокрая от обильного пота.

– Мой сын, – прошептала она, сразу вспомнив о своей беременности, и коснулась своего большого живота. Рядом с ней кто-то шевельнулся. Она повернула голову и увидела Крапчатого Ястреба. Он проворно вскочил на колени и склонился над женщиной.

– Жена моя! Ты вернулась! – Он едва не закричал от радости.

– Мой сын, – опять шепнула она.

Крапчатый Ястреб отбросил закрывавшее её покрывало и прижался ухом к её животу, вслушиваясь в то, как вполне различимо толкал ножкой ребёнок.

– Он хорошо чувствует себя, – засмеялся индеец. – А как ты?

– В голове всё кружится.

– Пройдёт. Ты блуждала в Мире Теней, но Медвежья Голова вернул тебя к нам. Я всегда говорил, что Медвежья Голова – самый сильный из людей. Мы молились о тебе. Мы ели целебный суп…

– Суп?

– Ты голодна? – обеспокоенно спросил мужчина.

– Не знаю.

Мари чувствовала себя странно. После долгого забытья она потеряла ощущение тела, и теперь оно казалось необычайно крупным и тяжёлым. Круглый живот жил самостоятельной жизнью, мягкая масса внутри покачивалась, колыхалась.

Белый Дух приподнялась на локтях.

– Ты хочешь встать?

– Не знаю, – призналась она. – Меня как будто нет здесь. Я не понимаю себя…

Через две недели она благополучно произвела на свет сына. Женищина-Дерево сразу понесла купать его в реке.

Крапчатый Ястреб стоял в стороне от женской палатки, где после родов Мари проходила очищение, и возбуждённо размахивал руками. Он не скрывал своей радости.

– Люди, слушайте! У меня родился сын! Белый Дух принесла мне сына! Это прекрасный знак! Я дарю беднякам десять лошадей! Люди, я приглашаю всех на пир! Приходите, порадуйтесь со мной!

– Зачем ты так радуешься? – недоумевали некоторые. – Зачем тебе сын белой женщины?

– Это мой сын! Он станет великим воином!

– Но у него тоже светлые волосы. Он не похож на Черноногих. Если так пойдёт дальше, то наше племя потеряет своё лицо.

– Вы просто завидуете мне. – Крапчатый Ястреб надулся от важности. – Я вижу, как мужчины поглядывают на мою жену. Белый Дух притягивает к ней ваши взоры, все мечтают о ней! Но она принадлежит мне! Все вы хотели бы лечь с нею, но я не позволю никому! Да, вы полны зависти, но я не в обиде на вас!

Неподвижная Вода остановилась возле Крапчатого Ястреба и строго посмотрела на него.

– Твой язык стал чересчур хвастлив, – сказала она настолько тихо, что услышать мог только он.

– Молчи, женщина. В твоём сердце клокочет ревность.

– В моём сердце живёт только страх за наше племя, за его судьбу. Не так давно ты мечтал получить священный белый свёрток, но ты променял его на белую женщину. На неё заглядываются многие, даже Одиночка, который поначалу требовал её смерти. Белый Дух разрушит нашу жизнь.

– Замолчи!

– Если ты не отправишься за белым свёртком и не добудешь его, как того требовал твой сон, то ты погибнешь! – Неподвижная Вода опустила глаза.

– Ты начинаешь злить меня, женщина! – крикнул он. – Может, ты лучше меня знаешь, что мне делать? Может, ты сама хочешь отправиться в поход? Не вздумай ещё раз упрекнуть меня в чём бы то ни было. Знай, что завтра же я отправлюсь в поход и добуду священный белый свёрток Вороньих Людей!

Утром он собрал молодых воинов в воинской палатке и объявил о своём решении выехать на поиски священной связки. Пять человек сразу присоединились к нему, чуть позже пришёл Одиночка.

– Я поеду с вами, – сказал он.

Крапчатый Ястреб посмотрел на него с неудовольствием, но не отказал. Он видел в Одиночке соперника не только на военной тропе, но и на любовной. Одиночка вызывал в нём тревогу.

– Выступаем сегодня вечером, – решил Крапчатый Ястреб.

Как часто бывало, отряд уехал без песен, без шума. Громкие крики приберегались на победное возвращение. Мари смотрела вслед всадникам молча. Рядом с ней стояли хмурая Неподвижная Вода и Женщина-Дерево с наполненными слезами глазами.

Поход оказался лёгким, за неделю Черноногие не столкнулись ни с кем из врагов, а ещё через два дня пути набрели на стойбище Вороньих Людей. Из отверстий в верхушках конусовидных палаток вертикально вверх поднимались струйки дыма. В опускающихся сумерках мутно угадывалась тёмная масса табуна, доносилось фырканье, топот копыт, хрумканье жующих лошадей.

– Откуда ты знаешь, сюда ли нам надо? – спросил один из воинов.

– Сюда, – вместо Крапчатого Ястреба ответил Одиночка. – Я чувствую, что белый свёрток хранится в этом селении.

Крапчатый Ястреб сверкнул глазами.

– За свёртком отправлюсь я, – сказал он.

– Разве ты можешь запретить мне, если захочу пойти я? – холодно удивился Одиночка. – Мы вместе пришли сюда. Каждый имеет право испытать свою удачу. В последнее время твоя удача подводила тебя. Не думаю, что тебе надо рисковать собой.

– Как только стемнеет, я пойду в лагерь, – прошипел Крапчатый Ястреб.

До позднего вечера Одиночка сидел в стороне, погружённый в транс. Затем он поднялся и решительно двинулся в сторону вражеского стана. Взобравшись на холм, он окинул деревню взглядом, наметил для себя какую-то палатку и бесшумно пополз туда. Крапчатый Ястреб выдвинулся задолго до этого, но воины видели, что он спешил и нервничал.

– Ястреб хочет опередить Одиночку. Он торопится, даже не выкурил трубку. Где он намерен искать священную связку? – размышляли индейцы. – Как он определит палатку, где она спрятана? Будет искать жилище шамана? Или возьмёт кого-нибудь в плен, чтобы выведать о белом свёртке?

Прошло немало времени, прежде чем они услышали шорох травы. Возвращался Одиночка.

– Ну что?

– Принёс, – ответил он, тяжело дыша.

Всю дорогу туда и обратно он проделал на животе. В жилище, куда он направился по подсказке своего духа-охранителя, он убил двух человек и без труда нашёл колчан из шкуры белой выдры.

– Вот он. – Одиночка снял его со спины и протянул товарищам. – Теперь у нашего племени будет много силы.

– А где Крапчатый Ястреб? – вспомнил кто-то.

– Он не возвращался? – спросил Одиночка.

Тут со стороны стойбища послышались возбуждённые голоса, залаяли собаки.

– Садитесь на коней, придётся мчаться во всю прыть. Нас слишком мало, чтобы вступать в схватку! – воскликнул Одиночка, забрасывая белый колчан опять себе за спину.

– Я вижу Крапчатого Ястреба! Готовьте его лошадь. Похоже, он хромает!

Отряд был готов сорваться с места, ждали только Крапчатого Ястреба. Кто-то из воинов выехал ему навстречу.

– Духи отвернулись от меня, я схлопотал две стрелы…

Крапчатый Ястреб с трудом взобрался на коня. Под левой лопаткой у него торчала одна стрела, в пояснице – другая.

– Мои глаза почти ничего не видят, – с трудом проговорил он. – Езжайте без меня, не задерживайтесь… Я проеду, сколько смогу. Если получится, вернитесь потом за моим телом…

Он махнул рукой.

От стойбища Вороньих Людей уже скакали всадники, доносился топот множества копыт, пронзительные крики.

Черноногие погнали коней прочь. Крапчатый Ястреб развернул свою лошадь. Руки его дрожали, но он заставил себя поднять тяжёлую палицу.

– Я жду вас, враги!

Они налетели на него с такой неудержимой яростью, что в считанные секунды удары топоров и пущенные стрелы превратили тело Крапчатого Ястреба в груду окровавленного мяса. Они столпились вокруг него настолько плотно и били так часто, что он, уже умерев, продолжал сидеть на своей перепуганной лошади. Затем опьяневшие от крови враги набросились на его лошадь и рубили её с не меньшим бешенством, чем человека.

– Всё! Довольно! – воскликнул кто-то.

– Жаль, мы не знаем, кто это был, – проговорил второй запыхавшийся голос.

– Темно было.

– Теперь не узнаем, у него не осталось лица…

Известие о гибели Крапчатого Ястреба повергло деревню Черноногих в шок. Мари, выбежавшая встречать отряд, потеряла сознание и при падении расшибла головку младенца, которого держала на руках. Траур был долгим и громким. Ужасные рыдания неслись из всех палаток…

Когда время оплакивания прошло, в дом Женщины-Дерева заглянул Одиночка.

– Я принёс вам оленя, чтобы вы не голодали, – сказал он. – И я хочу забрать её, – он указал на Мари.

– Бери, – согласилась без колебаний старуха. – Нам теперь трудно без мужчины. Кто-то должен о нас заботиться. Скоро какой-нибудь сильный воин возьмёт и Неподвижную Воду. Я же просто умру потихоньку. Мне незачем больше жить…

Белый Дух покорно последовала за Одиночкой. В ту же ночь он вторгся в её тело и оросил её лоно своим жизнелюбивым семенем.

– Ты родишь мне сына! – проговорил он убеждённо, когда сполз с Мари. – Крапчатый Ястреб не дал потомства. Теперь лучшим мужчиной в племени являюсь я…

Из глубины палатки его буравил жгучий взгляд Длинных Пальцев. Его первая жена не желала присутствия Белого Духа, но открыто восстать против мужа не смела.

– Зачем тебе дети светловолосой женщины? – недобро спросила она однажды.

– Отвернись, не мешай мне разговаривать с Белым Духом. Ты ничего не знаешь и не понимаешь. И я не намерен ничего растолковывать тебе…

Месяц бежал за месяцем.

В один из морозных зимних дней, когда Белый Дух отправилась за хворостом, начался внезапный тяжёлый снегопад. Она набросила на голову тёплый меховой капюшон и устроилась отдохнуть под мохнатыми еловыми ветвями. Время шло, но снег не прекращал валить, и Белый Дух решила вернуться домой.

Смеркалось. Ветер со снегом дул со всех сторон сразу. К своему величайшему ужасу, Мари поняла, что заблудилась. Ноги озябли. Тяжёлый живот, в котором созревала новая жизнь, тянул к земле. Повсюду плавали мутно-белые тени. В воображении Мари возникли очертания лагеря, конусы палаток, вьющиеся полоски дыма. Ей слышались человеческие голоса. Память соблазнительно нарисовала куски мяса, наколотые на палочку и подвешенные над углями.

Спустилась ночь. Белый Дух давно дрожала от холода, но теперь затряслась и от страха. Над её головой громко треснуло от ночного мороза дерево, прохлопала крыльями невидимая птица. Вдруг из неподвижного мёрзлого воздуха к ней беззвучно придвинулась человеческая фигура. Неизвестно откуда взявшийся синий луч вылепил в густой тьме контуры лица, и от нахлынувшего на Мари ужаса спазмы сжали ей горло. Перед ней стоял Крапчатый Ястреб.

Утопая в снегу, она побежала прочь, но очень скоро упала в изнеможении. Подняв голову, она увидела, что Крапчатый Ястреб по-прежнему находился перед ней.

– Не убегай. Я пришёл к тебе без зла. Я хочу рассказать тебе нечто важное. Ты не повинна в том, что я погиб. Я должен был умереть ещё раньше – от той пули, которая сразила меня в доме, где мы впервые увидели тебя. Помнишь? Но мать вернула меня к жизни, поэтому мне пришлось пройти через жгучую любовь к тебе, через ревность и через тяжёлую смерть. Отсюда, из мира Духов, мне хорошо видно, как много разных смертей я пропустил через себя… Но выслушай меня внимательно и без страха… Ты обладаешь силой, которая делает мужчин похожими на самцов оленей, когда они чуют течку самок и начинают драться друг с другом. Иногда они запутываются рогами и не могут расцепиться. Тогда они умирают от истощения, скреплённые намертво ветвистыми рогами. Они падают без сил, два могучих бойца, и волки набрасываются на них, разрывая на куски. Ты видела два таких сцепившихся оленьих черепа на берегу Быстрого Ручья. Я тоже потерял голову, отдавшись страсти. До встречи с тобой я был воином, мудрым, сильным, непобедимым. Духи знали, что в деревянном доме я увижу тебя, поэтому устроили так, чтобы я получил смертельную рану, дабы в дальнейшем не иметь дела с тобой. Мне было положено погибнуть, оставшись на той высоте, какой я достиг. Я должен был умереть, чтобы не упасть с высоты моего положения. Но вмешалась моя мать – сильная колдунья, но недостаточно мудрая.

Многим колдунам не хватает ума. Она вернула меня в реку жизни. Она переступила через Закон Творца, нарушила порядок вещей. Я окреп телом, но ослаб душой. Я стал жить предвкушением наслаждения, ожиданием мгновения, когда я проникну внутрь тебя. Я стал похож на оленя, который всё время водит носом, вынюхивая самку. Я всё время хотел быть внутри тебя. Теперь я на самом деле внутри тебя. Я нахожусь в твоём чреве… Ты родишь ребёнка, и моя душа обретёт в теле младенца новый дом. Я снова буду возле тебя. Жаль, что я не буду ничего помнить о себе. Истории о подвигах и гибели Крапчатого Ястреба будут для меня только легендами… Но Одиночке я всё-таки отомщу, я накличу на него врагов… Теперь поднимись и спокойно иди за мной, я приведу тебя к нашей деревне…

Об этом событии Мари никому не упомянула, да и сама довольно быстро выбросила его из головы, как дурной сон…

В течение целого года общине Черноногих сопутствовала удача в военных походах и на охоте. Священный свёрток из шкуры белой выдры висел в мужской палатке, где воины собирались на совет и для проведения церемоний. Но Одиночка не чувствовал себя счастливым. Поначалу его всё удовлетворяло, но мало-помалу он стал замечать, что многие юноши устремляли на Мари жадные взгляды. Ревность пустила корни в его сердце. Иногда он набрасывался на Мари с кулаками.

– Зачем ты смотришь на мужчин?

– Я не смотрю ни на кого. Я беременна, зачем мне мужчины сейчас?

– А потом? Они будут нужны тебе потом? Разве я плох для тебя?

Когда он свирепел, доставалось заодно и Длинным Пальцам. Понемногу женщины сдружились, но Длинные Пальцы нет-нет, а сетовала на то, что раньше, хоть и не было у племени такой удачи на войне, всё-таки жилось радостнее.

– С твоим появлением у нас стало неспокойно, – говорила она за шитьём Белому Духу. – Я не виню тебя, виноваты мужчины. Твой дух манит их. Они похожи на оленей во время гона. У всех встаёт между ног, едва они поглядят на тебя.

После рождения сына Одиночка сделался совсем мрачным.

– Теперь Белый Дух непременно раздвинет ноги для других. Мне ли не знать!

– Может, в этом виноват ты сам? – спросила однажды Длинные Пальцы.

– Почему я? – взбеленился он.

– Ты был первый, кто сошёлся с нею, когда она была ещё женой Крапчатого Ястреба.

– Замолчи, глупая!

– Почему ты не позволяешь мне говорить?! – закричала жена. – Если я не нравлюсь тебе, то я уйду к родителям!

– Ты никуда не уйдёшь! Я не позволю, чтобы надо мной смеялись и говорили, что я не умею справиться с женщиной! Жены всегда будут слушаться меня, сколько бы их ни было в моём доме! Прикуси свой язык! – шагнул к ней и ударил кулаком по голове.

Удар оказался сильным, женщина потеряла сознание. К ночи у неё началось кровотечение из носа.

– Ты убил её! – завизжала Мари, обнаружив на рассвете окоченевшее тело Длинных Пальцев возле себя.

– Молчи! – Одиночка растерянно озирался. – Не поднимай крика. Возьми самое необходимое. Мы сейчас же уедем. И не вздумай позвать кого-нибудь…

Они уехали верхом на двух лошадях, не взяв ничего из вещей.

– Куда мы? – Мари всхлипывала, то и дело оглядываясь на оставшееся позади стойбище. За спиной у неё покачивалась люлька с младенцем.

– Будем жить одни. Нам никто не нужен.

– Мы пропадём! – заплакала она, стирая с лица капли мелкого осеннего дождя.

– Я справлюсь. Нет охотника более умелого, чем я…

Он соорудил в горах небольшой шалаш из еловых ветвей.

– Жди меня. Я скоро вернусь, принесу оленя…

Когда он возвратился, Мари не шелохнулась.

– Что с тобой?

У неё был жар.

– Мы погибнем, – не переставали шептать её губы.

Одиночка опустился рядом. Всё его существо вдруг наполнилось безграничным отчаянием.

«Почему со мной произошло всё это? Зачем я сделался беглецом? Кто заставляет меня скрываться от моего народа? Я, лучший в общине, превратился в изгоя. За что Великий Дух послал мне такое испытание? Что я должен понять?»

На второй день он услышал конский топот.

– Вы пришли за мной?

Он вспрыгнул на своего жеребца и выехал на тропу. Не успев произнести больше ни слова, он рывком откинулся назад, и схватился за грудь, куда ударила пущенная из тугого лука стрела. Секундой позже рядом воткнулась вторая. Одиночка взмахнул руками и опрокинулся, соскользнув с коня. Всё ещё не понимая, откуда прилетели стрелы, он крутил головой, напрягал зрение, силился подняться.

Выехавшие из зарослей орешника всадники были не Черноногие, а Лакоты, всего человек десять.

– Вот и всё, – прошептал Одиночка. – Так даже лучше. Не хочется умереть от рук соплеменников.

Всадники легко подскакали к нему, трое из них спрыгнули на землю и по очереди прикоснулись к Одиночке.

– Подвиги… Да, вы заработали их… – Он слабо оскалился и бросил голову на землю.

Один из них сгрёб рукой волосы на голове Одиночки и срезал их вместе с кожей. Умирающий заскрипел зубами, но не произнёс ни звука.

«Это могло случиться уже давно, – подумал он. – Это могло случиться даже в раннем детстве. Но я прожил славно, громко, весело. Теперь можно умереть. Жаль только, что Белый Дух…»

Он не успел додумать мысль.

Чуть позже Лакоты заметили шалаш.

– Женщина! – закричал вожак.

– Светловолосая женщина! Какие у неё зелёные глаза!

– Я возьму её себе, – решил вожак.

– У неё ребёнок!

– Это хорошо. Но я вижу, она хворает. Она не сможет сидеть в седле…

Они соорудили волокуши и уложили Мари вместе с младенцем под тёплую бизонью шкуру.

– Зачем тебе эта женщина? – спросил вожака кто-то из отряда.

– Чтобы вы все завидовали мне! – Он весело засмеялся. – Ни у кого нет такой жены. Вы видели её глаза? Великий Дух сделал мне щедрый подарок.

На следующий день Мария попыталась подняться, но не смогла. Слабость целиком завладела её телом. К вечеру женщина стала бредить, её охватил жар. На следующее утро индейцы обнаружили, что она не дышит.

Нарушитель терпеливо ждал.

Поначалу шёл сильный ливень, затем холодный ветер уволок дождевые тучи и заполнил пространство взвесью из грязи и мокрой снежной пыли. Весь день воздух клубился серыми бурунами, к вечеру буйство постепенно угасло, однако небо так и не просветлело, низко нависая над холмами.

Джордж Торнтон отправился на охоту вместе с Жераром, но отстал во время дождя. Решив переждать непогоду, он приютился под кряжистым деревом, у которого за долгие годы в корнях образовалось нечто вроде пещеры. Когда дождевая пыль стала рассеиваться, он увидел неподалёку фигуру всадника, накрывшегося бизоньей шкурой.

– Жерар! – позвал Джордж.

Человек медленно повернул голову. Сквозь мутное дрожание воздуха Торнтон сумел различить, что это был вовсе не Жерар, а индеец.

– Чёрт возьми!

Нарушитель ждал. Он знал, что Джорджу оставалось недолго. Часы отсчитывали последние минуты его жизни. Последние дни Нарушитель находился рядом, дышал Джорджу в затылок.

«Давай, мальчик, действуй. Днём раньше, днём позже, но ты попадёшь в то самое место, где тебя подловит стрела…»

Джордж торопливо выставил перед собой ружьё, проверяя замок. Индеец уже повернул коня в сторону Торнтона, вытащил из-под бизоньей накидки лук, натянул его и направил стрелу на Джорджа.

– Разрази тебя гром! – опять выругался юноша.

Сквозь ровный шум мелких капель воды Джордж отчётливо услышал, как тренькнула тетива и стрела рассекла вязкий осенний воздух. Увенчанная крохотным наконечником стрела ударила Торнтона в верхнюю часть груди. Ощущение было такое, словно целый мир собрался в пучок и впился в Джорджа всей силой своего многообразия: в голове зашумело тысячами звуков, перед глазами пронеслись потоки цветных пятен, боль сконцентрировалась сначала в одной точке, затем чёрными кругами расползлась по телу.

Джордж поднял ружьё и выстрелил. Неторопливо двигавшийся к нему дикарь качнулся и рухнул в грязь.

– Если бы ты умел пользоваться своим сознанием, Джордж, – услышал Торнтон чей-то голос, – ты бы справился с этой ситуацией. Не так тяжела твоя рана. Тебя подкосили растерянность и страх. Ты не в силах перешагнуть через то, что тебе дано, так что не мучай себя, не цепляйся за жизнь попусту.

– Кто здесь? – пробормотал слабо Джордж. – Я уже умер? Кто тут?

– Ещё не умер, но уже близок к этому.

– Чей это голос? Это бред? – Джордж попытался подняться, но руки и ноги не слушались его. – Я умираю, но мне почему-то не страшно.

– Умирать страшно только в тех случаях, когда ты что-то теряешь. У тебя ничего нет. Ты свободен.

– Кто разговаривает со мной? Дьявол? Ангел?

– Забудь об этих глупостях…

Джордж поднатужился и на этот раз поднялся. Зрение прояснилось, окружающий мир сделался настолько чётким, что Джордж на мгновение испугался. Его глаза видели не только то, что находилось в двух-трёх десятках метров перед ним, но без труда различали даже крохотные камешки на холмистой линии горизонта. Чуть поодаль лежал застреленный Торнтоном дикарь. И точно такой же человек стоял над мёртвым телом туземца – с тем же лицом, теми же глазами.

«Откуда он взялся? Почему их двое? И почему он не хватается за лук, чтобы снова пустить стрелу?»

Индеец равнодушно кивнул Джорджу и, сделав шаг, сразу скрылся из виду, будто его и не было вовсе. Джордж растерянно вздохнул, но вздоха не получилось. Что-то мешало ему дышать. Он решил осмотреть себя и только теперь понял, что разглядывает свою фигуру со стороны – неподвижную, мокрую, окровавленную, с торчащей из груди стрелой.

– Да, – опять проговорил голос, – теперь ты перевалил через рубеж смерти.

Мутная тень промелькнула перед Джорджем и быстро беззвучно упала на его тело, из которого торчала стрела. Он увидел, как тело его шевельнулось, по лицу пробежала гримаса боли.

– Что это? – растерянно спросил он, постепенно осознавая, что он уже не имеет отношения к тому Джорджу Торнтону, который истекал кровью.

Что-то мягко потянуло его прочь…

– Я останусь здесь за тебя, – прошептал едва слышно лежавший на земле юноша. – Я справлюсь с этим делом. Мне не впервой…

– Кто ты? – недоумённо спросил Джордж.

– Меня зовут Нарушитель, но все будут думать, что я – Джордж Торнтон…

Мягкая воздушная подушка подоткнулась Джорджу под грудь и потащила его вверх. Перед глазами появилась незнакомая комната, заставленная книгами. За столом сидела молоденькая девушка в коричневом школьном платье с белым фартучком и белым же воротничком.

– Люська! – радостно воскликнул он, а сам подумал: «Почему Люська? Я же ищу Мари. Кто эта девушка? Почему я так воодушевился при её появлении?»

Однако внутри сидела твёрдая уверенность, что он прекрасно знал Люську. И её одежда, пришедшая из каких-то неведомых времён, была хорошо знакома Джорджу. Даже этот небольшой значок в виде красного знамени и золотистого профиля Ленина тоже был знаком.

– Ты пришла…

– Надо же проверить, как ты… Выздоравливаешь или нет?

– Выздоравливаю. Температуры уже нет…

Краем глаза он заметил стоявшие на столе склянки с лекарством, раскрытую банку варенья, белую чашку. Люська протянула руку и взяла со стола книгу.

– Опять то же самое читаешь? – снисходительно улыбнулась она.

– А почему бы нет? – Он забрал книгу. Это был томик Шульца[21]«Моя жизнь среди индейцев».

– И что тебя так тянет на индейцев? Ты ведь серьёзный парень, Гоша…

«Гоша. Какой ещё Гоша? Всё это очень странно. Впрочем, я же болен. Должно быть, я брежу. Да, конечно, это самый настоящий бред», – отозвалось в голове Джорджа.

Сознание его взвихрилось и понеслось прочь от представшей перед глазами сцены. Он понимал, что увиденное только что имело отношение к его жизни, но он также знал, что этой жизни ещё не было…

Влившись в тело раненого Торнтона, Нарушитель мобилизовал силы организма, оттянув энергию от ног и живота и сконцентрировав её в руках и в сердце. Нижняя часть туловища сразу утяжелилась, налилась чугуном, зато в руках и в груди появилась необычайная мощь. Превозмогая боль, он осторожно вытащил стрелу. Сердце забилось учащённо. Из раны хлынула алая кровь, заливая грудь и руки.

– Хорошо. Теперь надо восстановить весь организм…

Нарушитель умел это делать. Возвращение в жизнь с помощью чужих человеческих тел было его профессией. Он один из всей Тайной Коллегии умел делать это.

– Теперь надо отдыхать, набираться сил, – проговорил Нарушитель. – Мне предстоят тяжёлые годы…

Он нащупал в кармане куртки несколько лоскутков замши и заткнул ими рану.

– Сейчас немного отлежусь и посмотрю, чем богат мой краснокожий брат. Кое-что полезное у него имеется.

Прошло не менее получаса, прежде чем он заставил себя подняться на ноги и, опираясь на приклад длинноствольного ружья, как на костыль, доковылял до мёртвого индейца. В его сумке Нарушитель отыскал снадобье в виде густой пасты, сделанной на основе медвежьего жира и смеси целебных трав. Понюхав мешочек с пастой, он кивнул:

– То самое…

Нарушитель рухнул рядом с дикарём и забрался под его бизонью шкуру, затем разорвал свою рубаху и принялся втирать снадобье в рану.

– Терпи, дружок, терпи. Человек – звание мученическое. Но сколько счастья выпадает порой на долю мучеников…

Он устало откинулся на спину и сразу провалился в тягучую дремоту.

Проснувшись, он первым делом ощупал себя.

– Я здесь, не отлип от плоти. Тогда всё в порядке. Буду жить.

Нарушитель медленно встал и, придерживая тяжёлую накидку, огляделся. Утренняя тишина наполняла прерию, мягко колыхалась на ветру пожухлая жёлтая трава, темнели косматые заросли полыни.

– Кажется, они где-то близко… Боюсь, не поспею к Мари…

Косолапя от боли, он пошёл к своей лошади.

– Если опоздаю к ней, то надо забрать хотя бы ребёнка… Нельзя, чтобы он погиб. Он нужен мне для создания нового коридора событий…

Нарушитель взобрался в седло, поморщился, заставил себя выпрямиться и несколько раз громко вздохнул, прокачивая воздух через лёгкие.

– Трудимся, мой друг, трудимся. Знаю, что в этот раз не самая удачная затея, но другой возможности в ближайшие дни просто не подвернётся. Я должен забрать у краснокожих Мари или её ребёнка…

Он ещё раз зачерпнул снадобье и втёр его в рану.

– Теперь в путь!

Ближе к вечеру Нарушитель остановил коня.

– Вот и они…

Перед ним из-за косогора появилось десять всадников, десять угрюмых воинов-Лакотов. Нарушитель поднял руку, и бизонья накидка сползла с него на конский круп.

– Хо! Белый человек! – воскликнул первый индеец, изумлённо глядя на незнакомца. – Что ему надо от нас? Не похоже, что он хочет драться. Он один, но не боится нас.

– Я один, – отозвался Нарушитель на их родном наречии.

– Ты ранен? – Они не удивились, что он знал их язык.

– Мне прострелили грудь. – Он указал рукой на кровавое пятно.

– Почти в сердце! И ты не умер! – удивился дикарь. – Хо! У тебя есть тайная сила!

– Братья, мне нужна белая женщина, которую вы нашли там. – Нарушитель-Джордж указал рукой в сторону, откуда двигались Лакоты. – Женщина со светлыми волосами и зелёными глазами.

– Откуда ты знаешь о ней? – почти хором спросили индейцы, не в силах скрыть охватившего их суеверного страха.

– Великий Дух послал меня за ней и за её ребёнком.

– Она умерла сегодня утром, – глядя исподлобья, сказал вожак. – Два дня назад мы убили её мужа, сегодня умерла она сама. Она была слабая, когда мы забрали её с собой, но мы не думали, что она не выживет… Ты хочешь знать, где мы оставили её тело?

– Нет. А ребёнок? Где её сын?

– Вот он. – Дикари указали на люльку, пристёгнутую к седлу одной из лошадей.

Нарушитель подъехал вплотную к младенцу, протянул руку и ладонью ощупал пространство вокруг малыша.

– Хорошо, – улыбнулся он.

Обернувшись к дикарям, он громко сказал:

– Я возьму его с собой.

Они молча закивали. Странный человек не вызывал в них энтузиазма. Лучше скорее расстаться с ним. Они предложили ему немного вяленого мяса и поскорее умчались.

– Вот мы и остались вдвоём, малыш, – устало проговорил Джордж-Нарушитель. – Теперь можно ехать домой. Я отвезу тебя к Люсьену Дюпону. Люсьен будет рад внуку… Что молчишь? Ты думаешь, я открою ему всю правду про тебя? Нет, малыш, он узнает только то, что ты – сын Мари. Он никогда не заподозрит, что в твоём теле живёт Крапчатый Ястреб, утащивший Мари в дебри леса. Даже если бы я рассказал ему, что ты – перевоплотившийся индеец, он бы не поверил. Люди не верят в такие вещи. Да и не нужно это.

Ребёнок что-то проворковал.

– Что? – прислушался Нарушитель. – Ты хочешь знать, что с тобой будет дальше? Ладно, дорога нам предстоит долгая, так что мне будет приятно поговорить о твоём будущем. Всё равно ты ничего не запомнишь. Слушай же… Тебя назовут Марселем Дюпоном, но больше ты будешь известен под кличкой Молчун. Когда тебе исполнится тридцать пять лет, ты повстречаешь девушку в племени Вороньих Людей.

Её имя – Лесное Лекарство…[22] Что ты говоришь? Да, красивое имя, мне оно тоже нравится. Лесное Лекарство – это Мари, Белый Дух. Только ты никогда не догадаешься об этом. Узор судьбы снова соединит вас, чтобы вы встретились в той самой общине Вороньих Людей, откуда твой отряд выкрал священный свёрток. Ты полюбишь Лесное Лекарство, но её отец не захочет отдать её. Знаешь, кто будет её отцом? Одиночка! Да, вы состряпали для себя интересную цепь воплощений.

Малыш опять что-то курлыкнул.

– Нет, – захохотал Джордж-Нарушитель, – отец не захочет отдать тебе Лесное Лекарство просто так. Он будет долго упрямиться и выставит тебе требование – ты должен будешь вернуть его людям священный свёрток из шкуры белой выдры! Этот свёрток не раз послужит поводом для раздоров, хотя из него давно уйдёт его сила, останется только легенда. Но ты же знаешь, как падок человеческий род до всяких сказок. Сила сказок так похожа на силу амулетов, их наполняет один и тот же дух…

Шлифовка выбранных узоров

Мария отперла дверь. На пороге стоял Ван Хель.

– Добрый вечер, – сказал он, на его губах трепетала лёгкая улыбка.

– Вы? Откуда? Зачем?

– Позвольте войти? Я всё объясню.

– После нашего вчерашнего разговора я пребываю в подавленном состоянии. У меня нет желания продолжать, – проговорила она, впуская мужчину в квартиру. – Вы собираетесь снова мучить меня, терзать мои и без того больные нервы?

– Я хочу сделать так, чтобы у вас открылись глаза и чтобы ваша жизнь потеряла нелепость. Надо покончить с тем, что мучит вас.

– Меня ничто не мучит, мне не нужна ваша помощь!

– Бросьте, – мрачно усмехнулся Ван Хель.

– Кто вы? Я уже задавала этот вопрос вчера, но вы не удосужились ответить.

– Я давний спутник очень многих людей, хотя они не помнят меня.

– Насколько давний?

– Тысяча, две тысячи лет…

– Опять ваши чёртовы загадки, метафоры, аллегории. Вы случаем не из Тайной Коллегии? – Мария ехидно улыбнулась. – Мой шеф как раз интересуется этим таинственным обществом магов.

– Я именно оттуда, – кивнул Ван Хель. Он прошёл в комнату и уселся на стул, показывая, что намерен пробыть в гостях долго. – Я не шучу, Мария. Меня зовут Хель, это имя мне дали в стенах Тайной Коллегии. Десятки лет я обучался там магии и научился в конце концов жить вечно, как сказали бы люди, хотя это не совсем соответствует истине. Я выбрал, как уже упоминал вчера, путь непрекращаемой борьбы со злом. Я – воин вечности. Но я здесь не для того, чтобы излагать историю моей жизни и моих похождений.

Мария тяжело прислонилась к дверному косяку и молча уставилась на гостя.

– Вы сумасшедший? Признайтесь, вы сбежали из больницы, верно?

Он ответил серьёзно:

– Нет. Но всё, что я открою вам, наверняка покажется вам бредом сумасшедшего. Но если вы сочтёте меня ненормальным, то ненормален и ваш Карл Рейтер. Однако вы почему-то ни разу не посмели обвинить его в сумасшествии.

– Мне плохо, – прошептала она и медленно сползла на пол. – Голова кружится, мутит…

У неё затряслись руки, сила утекла из ног, пальцы похолодели.

– Мне страшно, – едва слышно пробормотала она, – я схожу с ума…

– Глупости, – убеждённо сказал гость.

Он достал из кармана крохотный флакон и, шагнув к Марии, поднёс его к её лицу:

– Прекрасное средство. Понюхайте. Поднимает на ноги даже мёртвого… Ха-ха, насчёт мёртвого я пошутил. Но возвращает свежесть сил. Моя личная формула.

Мария подняла на него глаза. Они были по-детски ясные, готовые принять любую сказку.

– Зачем вы пришли? – спросила она. – Что вам нужно от меня?

– Видите ли, я намеревался убить вашего шефа.

– Почему же не убили, если вас ничто не страшит и не останавливает? – Лицо Марии сделалось холодным, губы сложились в тонкую полоску. – Зачем пришли ко мне? Вы, кажется, боретесь с носителями зла? Или вам нужна моя помощь? Может, хотите использовать меня в качестве приманки? Если так, то зачем вы постоянно заводите речь о жизни после смерти, о Тайной Коллегии? Послушайте, я хочу, чтобы вы знали…

– Не спешите с предположениями, – прервал он её и отрицательно помахал в воздухе указательным пальцем. – Я объясню всё, что вам надобно понять… У меня есть давний товарищ, который…

– Тоже из Тайной Коллегии? – с нескрываемой издёвкой уточнила Мария и встала, сложив руки на груди.

– Вы будете смеяться, но это так.

– Послушайте, господин Ван Хель, неужели вы считаете, что я и впрямь способна поверить во всю эту чушь? – Мария побледнела, голос сделался резким, неприятным.

– Но вы же верите Рейтеру?

– Во-первых, я верю не всему, что он говорит, а во-вторых, откуда вы знаете, о чём мы с ним беседуем? – Она прошла вглубь комнаты.

– У меня есть свои источники. – Ван Хель повёл плечами, разминая их. – Если вас интересует данный конкретный случай, то меня информировал Нарушитель.

– Нарушитель?

– Да, это имя он носит на протяжении уже не одного тысячелетия.

– Нарушитель! – воскликнула Мария. – Вы разыгрываете меня! Признайтесь, что это розыгрыш Рейтера! Ну же! Я ведь угадала?

Ван Хель снял шляпу и подошёл к Марии.

– Сударыня, – произнёс он на прекрасном русском языке, – я здесь не для розыгрышей.

– Вы русский?

– Я принадлежу всему миру. Знаю все существующие на планете языки. Некоторые, правда, не очень хорошо. Итак, сударыня, я пришёл поговорить о деле. Выслушайте меня. Моими ближайшими планами было уничтожение вашего шефа, однако Нарушитель заинтересован в том, чтобы штандартенфюрер Рейтер продолжал жить. Если я убью его, то у Нарушителя разрушится его коридор событий.

– Какой коридор событий? И зачем этому Нарушителю, чтобы Рейтер жил? Разве ваш товарищ не заодно с вами?

– Насколько я знаю, он выстроил свой узор таким образом…

– Какой узор?

– Узор событий. Пожалуйста, Мария, не углубляйтесь в детали, иначе я вообще не сумею рассказать вам ничего. Надо донести до вас только суть.

– Ладно, давайте суть. – Она согласно кивнула.

– Так вот, узор состоит из миллионов человеческих поступков. Одним из них, насколько я понимаю, должно быть ваше решение порвать с Рейтером.

– Порвать?

– Да. Вы сильно связаны с ним. Он влияет на вас. Он обладает некоторыми магическими навыками, он нарабатывал их в течение нескольких веков. В его обществе вы почти забываете о своём «я».

– Да, это похоже на правду. Сейчас я думаю одно, часто даже паникую, но рядом с ним меня охватывают уверенность, спокойствие, даже некоторое подобие радости… Вы правы, он влияет на меня. Но как вы догадались? – В её глазах появился огонёк настоящего интереса.

– Хорошо, что вы признали это. – Он взял Марию за руку и отвёл к стулу. – Головокружение прошло? Слабость исчезла?

– Спасибо, ваше снадобье и впрямь чудодейственно.

– Следуем дальше. Если я убью Рейтера, то ваше решение уйти от шефа никогда не реализуется, потому что для этого не будет оснований. Вы не сможете преодолеть свою привязанность к нему…

– Нет никакой привязанности, – хмуро сказала Мария.

– Это я для простоты. Суть не в терминах. Вам надо освободиться от Рейтера, избавиться от его чар, если угодно. Не подумайте, что я забочусь лично о вас. Мне просто хочется оказать услугу Нарушителю. Собственно, поэтому я и решил познакомиться с вами.

– То есть вы не случайно оказались вчера в отеле «Адлон»?

– Не случайно. Случайно в меня попадают пули и ножи. Я же ничего случайного не делаю.

– Вы шпионили за мной…

– Как же примитивно вы мыслите, сударыня.

Он замолчал, отошёл в противоположный угол комнаты и, надев шляпу, оглянулся на Марию.

– Жаль, что мне приходится говорить в пустоту, – сказал он после долгой паузы.

– Почему в пустоту?

– Потому что вы отказываетесь верить во всё это. Вы киваете, вас цепляют какие-то отдельные слова, но вы не ухватываете суть. Бесконечность жизни для вас – сказка. Странно, но куда больше вы верите вашему Рейтеру.

– Он не мой!

– Да-да, конечно… Что ж, я дам вам несколько дней. Если не случится того, чего ждёт Нарушитель, то есть если вы не порвёте с вашим шефом, не оставите службу в Институте, я выполню то, что задумал.

– Послушайте, господин Ван Хель, – Мария порывисто встала со стула, – я верю вам… Но только не может всё это сразу уложиться в голове. Надо понемногу.

– Возьмите. – Он протянул ей что-то в кулаке.

– Что это?

Ван Хель разжал руку. На ладони лежала крохотная деревянная куколка. На первый взгляд куколка напоминала рыбу, настолько ровными, покатыми, сглаженными были её формы. Приглядевшись, Мария поняла, что это была фигурка женщины с поднятыми и сложенными над головой руками. Между головой и соединёнными ладошками её было пространство, куда, вероятно, вдевалась нить, чтобы носить фигурку на шее.

– Что это? – повторила Мария.

– Ваш амулет. Вам его подарила мать.

– Не помню.

– Не нынешняя мать, а Браннгхвен.

– Браннгхвен! – выпалила Мария и отшатнулась от Ван Хеля, словно испугавшись призрака. – Опять Браннгхвен!

– Это ваше имя, а также имя вашей матери.

– Так назвала меня Герда Хольман! Я видела сон… Нет, то был вовсе не сон, я знаю. Наваждение… Я грезила… Мне казалось, что я сошла с ума…

– А-а! У вас начались видения, – улыбнулся Ван Хель. Он был похож на учителя, чей ученик наконец-то справился с трудным заданием. – Это хорошо. У вас пробуждается глубинная память…

– Рейтер рассказал мне легенду об этих Браннгхвен и каком-то друиде… Не помню его имени… – Мария стиснула виски руками. – Карл утверждает, что он был тем друидом.

– Да, а Герда была старшей Браннгхвен, вы же были её дочерью, то есть младшей из двух легендарных красавиц.

Мария крепче обхватила голову.

– Вы так запросто говорите об этом… Но ведь тут… Тысячелетия! Вечность! Как это осознать?! А вы с такой легкостью… Как это может быть? Как вам удаётся? Скажите, я и вправду была Браннгхвен? Вы точно знаете?

– Я знаю наверняка.

– Но как это возможно? Вдруг вы заблуждаетесь насчёт переселения душ?

– Я с тех пор ни разу не умирал. Для меня это – одна большая, долгая жизнь. Мне не нужны доказательства. У меня есть обыкновенная человеческая память. Она не стёрта смертью, потому что после того, как я попал в Тайную Коллегию, я никогда не умирал.

– Похоже, я кончу жизнь в психиатрической клинике.

– В нынешней Германии это равносильно крематорию.

– Браннгхвен… – шёпотом повторила Мария. – А вы? Кем вы были тогда?..

– Воином. Кстати, я убил Блэйддуна, ну, того друида, который вас воспитывал. В нём накопилось слишком много зла. Он забыл о святости, стал банальной сволочью… Что ж, больше мне сейчас сказать нечего. Если сможете переварить услышанное, то это вам поможет в жизни…

В дверь кто-то постучал.

– Вы ждёте кого-нибудь? – насторожился Ван Хель.

– Нет, – растерялась Мария. – Вероятно, кто-то из соседей.

– Погодите, не открывайте сразу. – Он приложил палец к губам. – Я должен уйти.

– Куда вы уйдёте?

– В окно.

– Пятый этаж! Там нет ни лестницы, ни карнизов! – зашептала она испуганно.

– Ерунда, – отмахнулся он и распахнул окно. – Если спросят, почему не открыли сразу, скажите, что были в туалете.

Мария увидела, как Ван Хель встал обеими ногами на подоконник, высунулся наружу, подтянулся и скрылся. Она не удержалась и выглянула в окно. Ван Хель неторопливо и без видимого усилия поднимался вверх по стене, чтобы уйти по крыше. Стена была ровная, без уступов, но он каким-то образом удерживался на ней и взбирался всё выше и выше.

Мария закрыла окно и сделала глубокий вдох, пытаясь привести биение сердца в норму. Стук в дверь повторился. Она взглянула на куколку-амулет, зажатую в руке, и положила её в выдвижной ящик шкафа, где хранились конверты, письма и фотографии.

– Иду! Кто там?

– Рейтер, – послышался голос Карла.

Мария отперла дверь.

– Простите, Мария, я вас отвлёк? Вы не одна?

– Нет, нет, я просто была в туалете. Извините, что не открыла сразу.

Он кивнул.

– Я не предупредил вас, – он снял фуражку и провёл рукой по волосам, приглаживая их, – не предупредил о моём визите.

– Вы не могли, мы не виделись сегодня.

– Мне захотелось навестить вас.

Мария отвела взгляд, стала перебегать глазами с предмета на предмет, не зная, на чём остановить взор. Со всех сторон на неё что-то давило, что-то невидимо прикасалось, мешало.

– Вам нехорошо? – спросил Рейтер тем мягким тоном, который обычно проникал ей в самое сердце.

– Не знаю…

– Что с вами? Вы будто не в себе.

Она порывисто отвернулась и быстро прошла в комнату. Выждав пару-тройку секунд, Рейтер проследовал за ней, твёрдо ставя ноги, привычно шаря вокруг острым взглядом.

– Откройтесь мне. – Он остановился у Марии за спиной и положил руки ей на плечи.

– Я не могу сейчас. Позже я скажу… И спрошу тоже… Но в данную минуту не могу. Мне надо осмыслить.

– Вас кто-то растревожил? Вы с кем-то разговаривали? С кем-нибудь из ваших вольнодумных друзей-дипломатов? Я чувствую, что это так.

– Не сейчас, прошу вас. – Его руки жгли её.

– Наверняка беседа у вас была об ужасах, творящихся в Германии, – почти равнодушно заключил Рейтер. – Вам не нужно слушать никого, кроме меня. Они не щадят вас, люди любят играть в правдолюбцев и причинять другим боль. Но не каждый способен выдержать правду. Я обещал быть вам опорой, заботиться о вас, если вы позволите мне. Но я не могу навязывать себя…

– Карл, – Мария повернула голову и посмотрела на него через плечо, – мне очень плохо. У меня нет никого. Меня душит тоска!

– Мария!

Он потянулся губами вперёд и коснулся ими её щеки.

– Сделайте меня своей! – выдохнула она. – Заставьте меня забыть о моих сомнениях! Умоляю вас! Защитите меня от окружающего мира!

Он прижал её к себе и долго целовал в лицо. Несчастная женщина, истерзанная тысячами страхов, разжала кулаки, отбросила все колебания и вверила себя крепким мужским рукам.

Дальнейшее было похоже на долгий тягучий огонь, потёкший из жерла вулкана. Жар заполнил пространство тесной квартирки, воздух кипел, пламя нахлынувшей страсти клокотало в каждой клетке тела. Кровать, залитая лавой накопленного желания и горячим потом, превратилась в пульсирующие недра невиданного чудовища, где в сочной бездне бились друг о друга два обезумевших от нетерпения существа, забывшие свои имена и отрёкшиеся от своих «я».

– Я ничего больше не хочу, мне больше ничего не надо, только тебя, – едва слышно пролепетала Мария, когда Рейтер в очередной раз вышел из её распалённых глубин. – Вернись обратно, там твой дом. Не уходи, не лишай меня полноты…

Он скалился, довольный свершившимся.

«Наши жизни соединились. Наконец-то ты покорилась мне, мой Белый Дух, – проговорил он мысленно, упиваясь близостью Марии. – Судьба столько раз разлучала нас в прошлых жизнях. Я метался, искал, звал тебя… Теперь ты вернулась. И я уже не отпущу тебя. Теперь мне надо сделать тебя соратником. Ты не Герда, ты не фанатичная нацистка, ты не предашь, если займёшь место рядом. Ты будешь преданно идти до конца. И тогда я добьюсь всего, потому что твоя энергия сольётся с моей, усилит её многократно, соединившись с энергией прошлого!»

– Я здесь, дорогая, – шепнул он.

– Ещё!

От неё исходила такая сила желания, что Рейтер физически ощущал напор этой невидимой волны на свою ладонь. Он снова приподнялся на руках и навис над Марией. Её дрожащие пальцы обхватили его неугомонную твердь и ввели в мякоть женского тела.

– Карл! Карл! Карл! – повторяла она, и ему казалось, что её голос постепенно превращался в карканье безумной вороны. Перед глазами проплыли картины бескрайних полей, утыканных погребальными крестами. Он встряхнул головой, отгоняя видение, и с удвоенной силой принялся бёдрами вколачивать растаявшую под ним женщину в ворох простыней и мякоть матраса.

– Жизнь, – выдохнула Мария, – как хороша обычная жизнь, без тайн, без сказок! Как чудесна любовь!

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

Мария фон Фюрстернберг встречалась со швейцарским дипломатом Винсентом Ван Хелем дважды: в субботу, 28 сентября, в ресторане «Адлон», где присутствовали также супруги Руэдо из испанского посольства, и в воскресенье, 29 сентября. Мои агенты не могут гарантировать, что вторая встреча действительно состоялась, так как у них зафиксировано лишь появление Ван Хеля возле дома, где проживает Мария фон Фюрстернберг. Однако подтвердить контакт не удалось: квартира госпожи фон Фюрстернберг не оборудована прослушивающими устройствами. Агенты также не зафиксировали, когда Ван Хель покинул дом. Все единодушно утверждают, что этот человек не выходил из подъезда. То же самое подтверждает и дворник: вошедший господин так и не вышел. Против того, что Ван Хель находился на квартире Марии фон Фюрстернберг, говорит тот факт, что вскоре к ней приехал штандартенфюрер Рейтер. Они покинули дом вдвоём, когда началась воздушная тревога.

Возможно, начавшаяся суета позволила Ван Хелю скрыться. Две бомбы упали совсем близко, спрятавшиеся в подвале люди выбегали на улицу, многие погибли в подвале, где лопнули водопроводные трубы.

Согласно имеющимся у нас ориентировкам, есть основания предполагать, что швейцарский дипломат Винсент Ван Хель есть не кто иной, как разыскиваемый нами руководитель подпольной группы «Вихрь», деятельность которой направлена на ликвидацию руководителей национал-социализма.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

В понедельник, 30 сентября, в 15.00 штандартенфюрер Рейтер вместе с Марией фон Фюрстернберг покинул здание Института древностей и на своей служебной машине направился в сторону южного пригорода. За рулём сидел сам Рейтер.

Фюрстернберг: Куда мы едем, Карл?

Рейтер: На виллу Шахта.

Фюрстернберг: Кто такой Шахт?

Рейтер: Правая рука Зиверса.

Фюрстернберг: А кто такой Зиверс?

Рейтер: Вольфрам Зиверс возглавляет «Анэнэрбе». Ах да, вы же не можете этого знать. Все эти люди находятся в тени, широкая общественность понятия не имеет об «Анэнэрбе», не знакома с их руководителями. Кстати, Мария, не удивляйтесь, но я буду представлять вас моим референтом.

Фюрстернберг: Почему?

Рейтер: В этом узком кругу никогда не появляются ни с любовницами, ни даже с жёнами.

Фюрстернберг: Для чего же вы пригласили меня? Я лишь рядовой сотрудник отдела, по-настоящему я не касаюсь ваших исследований.

Рейтер: Мне нужно, чтобы вы поняли… Вы непременно должны понять, чем я занимаюсь и к чему вы имеете прямое отношение. Вы участвуете в великом деле, но пока не осознаёте этого…

Фюрстернберг: Карл…

Рейтер: Что?

Фюрстернберг: Я хотела рассказать вам кое-что.

Рейтер: Слушаю.

Фюрстернберг (замявшись): Нет, пожалуй, не сейчас… Я пока не готова…

Рейтер: Вы что-то скрываете от меня?

Фюрстернберг: Мне трудно объяснить… Всё это кажется мне сном.

Рейтер: Что именно?

Фюрстернберг: Вчерашнее.

Рейтер: Вы были великолепны, Мария.

Фюрстернберг: Я не об этом… Случилось кое-что ещё… Но я не могу понять, явь это или сон…

Рейтер: Если вам нужно выждать, чтобы поделиться со мной мыслями, то я не смею торопить вас. Надеюсь, что сегодняшнее общество пробудит у вас желание поговорить. Будут интересные люди.

Фюрстернберг: Карл, посмотрите в окно.

Рейтер: Смотрю. Едем по Унтер ден Линден.[23]

Фюрстернберг: Давно хотела спросить вас, почему здесь нет лип, куда они подевались? Здесь ведь росли шикарные деревья, я видела фотографии и кинохронику. А теперь только грозные мраморные колонны, огромные орлы со свастикой и знамёна, знамёна… Где липы?

Рейтер: Их спилили в тридцать восьмом году. Альберт Шпеер[24] постарался. Он решил переделать Берлин. С тех пор как его назначили главным архитектором Рейха, он совершает глупость за глупостью.

Фюрстернберг: Ведь это была знаменитая на весь мир аллея. Знаменита именно липами! Как можно было срубить их?

Рейтер: Мало ли глупостей совершается в наше время? Люди растрачивают энергию на всякую чушь, а не на дело…

Фюрстернберг: Долго ли нам ехать?

Рейтер: Минут тридцать.

Включается радио. Почти пять минут никто не произносит ни слова. Играет музыка.

Рейтер: Скажите, Мария, вам не хочется ещё раз пройти через сеанс гипноза?

Фюрстернберг: Нет.

Рейтер: Почему? Вы чего-то боитесь? Вам не хочется копнуть поглубже пласты воспоминаний?

Фюрстернберг: Нет. Я боюсь этого… Пока ещё боюсь…

Рейтер: Когда в вас пробудится память, вы поймёте, от какой красоты вы поначалу отказывались так упорно. И уверяю, вы пожалеете об упущенных днях…

Фюрстернберг: А вы помните всё так, как будто это было именно с вами, именно с Карлом Рейтером?

Рейтер: Некоторые сцены. И при воспоминании меня охватывает восторг, который невозможно передать словами. Знаете, когда спускаешься на лошади вниз по склону холма и останавливаешься в самом низу долины, когда тебя окружает ночь, плывут над головой звёзды, к голому телу нежно прикасается прохладный воздух, кажется, ничего больше не нужно. Да, пожалуй, воспоминания о моей жизни в горах – самые сильные. Быть дикарём, подчиняться лишь себе, полагаться лишь на себя, а не на неповоротливый государственный аппарат, любить страну, а не партию… Что может быть чудеснее диких просторов?

Фюрстернберг: А вы, оказывается, романтик, но тщательно скрываете это. С вашими взглядами быть членом партии нелегко, особенно членом партии, которая всех держит в страхе.

Рейтер: Не всех, Мария. Уж не думаете ли вы, моя дорогая, что Гитлер сумел бы удержаться у власти, не будь у него стопроцентной финансовой поддержки?

Фюрстернберг: Кто же поддерживает национал-социалистов? Я была уверена, что вы пришли к власти с помощью штурмовиков и отрядов СС.

Рейтер: Вы очаровательны в своей наивности, Мария. Рейх держится не на штыках СС. Чёрные отряды нужны, конечно, для подавления инакомыслия, но сила нынешнего строя – деньги крупнейших промышленников. Они не являются членами СС, но входят в так называемый «Кружок друзей рейхсфюрера СС». Сорок олигархов поддерживают нынешнюю власть потому, что НСДАП и СС обеспечивают их бесплатной рабочей силой. Это крайне выгодная сделка…

Фюрстернберг: Как так?

Рейтер: Пленные. Толпы пленных, тысячи тысяч, скоро их будут миллионы. Промышленники сейчас имеют возможность эксплуатировать самым беспощадным образом поставляемых им людей.

Фюрстернберг: Но бесплатная рабочая сила – это рабы.

Рейтер: Да, фактически Рейх возводится рабским трудом. Люди гибнут, пригоняют новых. И это не только на промышленных предприятиях, это и в частных домах. Сейчас очень модно держать польскую или чешскую прислугу. Никто не платит девушкам денег, их могут всегда поменять, наказать жестоко…

Фюрстернберг: Ужасно.

Рейтер: Такова нынешняя жизнь. Я предупредил вас, что буду говорить только правду, но правда будет болезненной. И ещё хочу повторить, что я всегда помогу вам.

Фюрстернберг: Мне что-то душно. Давайте остановимся, подышим воздухом.

Рейтер: Возьмите фляжку, в ней коньяк. Давайте поедем без остановки. Нам осталось немного. И не будем вести этих разговоров пока. Отдыхайте…

Дальше ехали молча.

Приехав на виллу Германа Шахта, Рейтер и Мария сразу прошли в гостиную. Хозяин пожурил Карла за опоздание и пригласил скорее присоединиться к обеду. Приглашенные уже сидели за длинным столом. Молодой человек, которого Рейтер назвал Гансом, увлечённо рассказывал о своей поездке по Амазонке.

– Признаюсь, поначалу меня сковывал страх. Повсюду мерещилась всякая опасная живность.

– Ганс, вы явно преувеличиваете. Не припомню, чтобы вы хоть когда-нибудь чего-либо боялись.

– Это страх иного рода. В первые дни мы осторожничали: казалось, что кто-нибудь срежет тебе пальцы, едва ты опустишь руку за борт каноэ. Но человек ко всему привыкает. Вскоре мы купались даже там, где час назад поймали десяток пираний. А вот комары – сущее проклятие. Как ни укрывайся, всё равно тебя достанут. Одним словом, эти места не для нас. Знаете, меня укусила однажды какая-то тварь, на макушке вырос здоровенный нарыв. А макушка – такое место, что даже с помощью зеркала не особенно-то разглядишь. На каждой стоянке я просил Эриха посмотреть, что там такое, а он в ответ: «Ничего особенного, просто кто-то укусил тебя в твою молодую плешь». А я ему говорю на это: «Нет, старина, там что-то похуже». Временами мою голову пронизывала такая сильная, такая острая боль, что я просто бросал весло и прекращал грести. Мне казалось, что меня протыкали насквозь сверху донизу. Так тянулось две недели. В конце концов на месте нарыва образовалась толстая корка. Но боль не прекращалась. «Там кто-то живёт, – убеждал я Эриха. – Я чувствую, как эта тварь шевелится внутри и грызёт меня. Это какая-то дьявольская личинка. Знаешь, ты расковыряй чем-нибудь образовавшуюся там корку».

– Ты не побоялся, что будет больно, Ганс?

– А мне и без того было больно. Мне основательно осточертела эта штука. Тогда Эрих взял иглу и стал расковыривать болячку. В конце концов стала видна личинка. Я сидел на корточках, пока Эрих занимался моей макушкой, и по его голосу я понял, что он увидел нечто ужасное. «Меня сейчас стошнит, – сказал он. – Ненавижу всю эту гадость. А тут настоящая преисподняя».

– Что же это было?

– Под болячкой оказалась личинка овода. Эрих принялся давить, и личинка мало-помалу вылезла наружу. Когда я увидел её, меня самого едва не стошнило. Эта тварь разрослась до размеров человеческого пальца. У неё уродливая голова с огромными челюстями, а всё тело, похожее на слизняка, покрыто серыми волосками. Одним словом, гадость.

– Забавная история.

– Забавно об этом слушать, господа, но у меня даже сейчас, когда я рассказываю, такое ощущение, что там опять что-то шевелится. Думать об этом противно.

– У тебя слишком тонкая нервная система, Ганс.

– Когда речь идёт о червяках, тарантулах и всяких личинках, то я и впрямь готов бежать от них сломя голову. Душу дьяволу продам, лишь бы не сталкиваться больше с этими тварями.

– Мы все давно продали душу дьяволу, – ухмыльнулся Рейтер. – И ты тоже, Ганс. Однако, как видишь, это не помогает.

– Наверное, дьявол не того калибра, – засмеялся Ганс в ответ.

Пока Ганс рассказывал, Мария осмотрелась. Стены и потолок были облицованы панелями из светлой лиственницы, кресла обтянуты красным сафьяном. На столе стояла посуда из простого белого фарфора. Серебряные столовые приборы были украшены нацистской свастикой. Посреди стола красовался пышный букет. Прислуживали лакеи в белых жилетах и черных брюках, все со значками СС на лацканах. Герман Шахт сидел в середине стола, лицом к окну, и молча слушал Ганса. Справа от него сидел бритоголовый тибетский монах, облачённый в тёмно-красный балахон. Шахт представил его по имени: «Цзонхава», не добавив к этому больше ничего, но Мария заметила, что в глазах Рейтера сразу загорелся дьявольский огонёк. Видно, имя монаха говорило ему о многом.

– А что, если организовать целенаправленное вживление личинок в ряды противника? – задумчиво произнёс Шахт. – Надо поразмыслить над этим вопросом…

У Марии похолодело в груди. Она осторожно положила вилку и с трудом дожевала кусок рыбы.

Больше всего в ту минуту она хотела увидеть лицо Шахта, но не осмелилась поднять глаза.

Сидевшие за столом оживились и принялись деловито обсуждать предложение Шахта.

«О чём они? Как можно даже думать об этом? – пульсировало в голове у Марии. – И все спокойны. Для них это – норма, обычная рабочая беседа, ни намёка на отвращение, ни малейшего колебания. Боже, откуда взялись эти люди? И я сижу с ними за одним столом!»

После обеда гости направились в чайный домик, находившийся в дальнем конце парка. Узкая дорожка позволяла идти только по двое. Впереди, с некоторым отрывом, шли два охранника, за ними двигался Шахт, беседуя с Рейтером, а за ними шагали остальные гости, также прикрываемые сзади охраной. По лужайкам носились две овчарки. Шахт изредка покрикивал на них, но собаки не обращали внимания на команды.

– Как здесь красиво! – произнесла Мария, когда они добрались до чайного домика. Неторопливая прогулка слегка развеяла её.

– Вам нравится? – Шахт обернулся к ней.

– Очень, – проговорила она и подумала: «Очень нравится, однако сердце сдавлено тоской. Неужели люди могут жить так мирно и с лёгкой совестью, когда знают, откуда и какими средствами достаётся им этот покой? А ведь они прекрасно знают, что происходит в стране. Я, дура, не понимала, но они-то осведомлены обо всём. Если знает Рейтер, то стоящие выше его знают ещё больше. Не понимаю, просто не понимаю, как я могла быть так слепа? Ведь слухи витают в воздухе давно: лагеря смерти, рабский труд, уничтожение людей в печах… Я же продолжала отмахиваться, зарывшись с головой в личные заботы. Пропала мама, и я потеряла голову. Я помчалась за помощью к Карлу, а он воспользовался моим горем, пригрел на своей груди, окружил заботой. А ведь исчезновение мамы – часть всеобщего ужаса…»

– Тогда вам стоит приезжать сюда почаще, фройляйн. – Шахт сладко улыбнулся. – Карл, почему вы прятали от меня вашего референта?

– Мария работает у меня совсем недавно.

– Если вы не имеете ничего против, фройляйн, я приглашаю вас сюда в следующее воскресенье.

Мария неопределённо качнула головой и машинально посмотрела вопросительно на Рейтера. Он сделал вид, что не заметил её взгляда. Ему не нравилось её подавленное настроение.

«Я поспешил, не следовало брать её сюда. Она не готова принять действительность. Я поторопился».

Чайный домик представлял собой два круглых помещения, окна были с мелким переплетом. Внутри горел камин, над которым висел большой портрет Гитлера.

– Самое уютное место в мире, – заверил Шахт и подошёл к Марии. – Если у вас будет желание провести тут ночь, то моя вилла к вашим услугам.

– Благодарю, герр Шахт. – Она отвела взгляд.

– После обеда здесь приятно вздремнуть, устроившись в кресле.

Гости уселись вокруг круглого стола.

– Карл, вы привезли ваши фильмы?

– Да. Коробки в моём автомобиле.

– Замечательно! – Шахт потёр руки, предвкушая удовольствие. – После отдыха мы пойдём в просмотровый зал. Друзья, вы даже не догадываетесь, что мы будем смотреть. А я уже наслышан об этих съёмках.

– Здесь очень мило, – повторила Мария, думая о чём-то своём.

– Да, – согласился хозяин, – и заметьте, что всё предельно просто. Никаких напоминаний о нашей работе. Никаких алтарей, никаких рунических надписей. Обычная человеческая жизнь. Хочется всё-таки иногда забыть о бесконечных поисках, раскопках, расшифровках текстов…

Некоторые из гостей прошли в соседнюю комнату.

– Кто желает чай, кофе или шоколад, – спохватился Шахт, – просите, вам сразу подадут. Торты, пирожные, печенье – всё берите сами…

Так, за чаепитием и спокойными разговорами, незаметно протекло часа два. Наконец хозяин поднялся.

– Что ж, думаю, мы набрались сил и можем вернуться в дом…

Все послушно последовали за Шахтом, но теперь он шагал быстрее, по-деловому, насупившись. Рейтер, как и прежде, шёл рядом.

– Значит, вы полагаете, Карл, что экранизированные ритуалы на самом деле могут служить нам источниками получения новой энергии?

– Убеждён, что достаточно один раз сделать качественную реконструкцию, чтобы с её помощью вызывать у зрителя нужные нам психические вибрации и аккумулировать их, чтобы в дальнейшем пользоваться накопленной энергией. Кинематограф, если им пользоваться умело, позволяет вырабатывать любую энергию.

– Посмотрим, что вы там наваяли… Кстати, почему вы до сих пор не показали этот материал?

– Мне показалось, что мало принести киноматериал с хорошей реконструкцией… Мы занимались совместно с отделом прикладных военных исследований методикой выявления интересующей нас энергии.

– Есть результаты?

– Вы же знаете, что оберфюрер Хейден любит тянуть резину.

– Я уже устроил ему взбучку за медлительность. И вот что я вам скажу, Карл: я всё больше склоняюсь к мысли отстранить Эрхарда от руководства Институтом.

– Кого же вы хотите поставить вместо Хейдена?

– Вас, мой друг. Не вижу лучшей кандидатуры.

– Благодарю за доверие.

– Не стройте из себя скромника, Карл. Уж вы-то понимаете, что никто лучше вас не справится с задачами Института. Будь у меня десяток таких, как вы, мы бы давно совершили прорыв космического масштаба!

– Боюсь, что в ближайшее время нас ждут только трудности, – нахмурился Рейтер.

– На что вы намекаете, старина?

– Вы слышали, что Борман инициировал преследование всех, кого можно было отнести к категории гипнотизёров, астрологов и им подобных?

– Нас это не касается, Карл. Борман – примитивный материалист. Он возглавляет НСДАП, но что он может противопоставить реальным силам оккультизма? – мрачно ухмыльнулся Шахт. – Гитлер позволит ему закручивать гайки лишь там, где это не касается серьёзных дел. Ведь, несмотря на всю истерию, устроенную партийным руководством, Борман не посмел замахнуться на таких оккультистов, как, скажем, Феликс Кестрнер, потому что к Феликсу ходят лечиться Гитлер и Гиммлер. Уверяю вас, Карл, нам не о чем тревожиться. Борман против нас – клоп, которого мы раздавим, как только он сунет голову дальше, чем ему разрешается. У него за спиной – только аппарат партии.

– Это не так мало в нынешних политических условиях.

– А у нас вся машина СС и сила «Анэнэрбе»! – Шахт покровительственно похлопал Рейтера по плечу.

Они вошли в дом, пересекли гостиную. В глаза Марии в первую очередь бросились огромные напольные часы с мрачным бронзовым орлом, раскрывшим острый клюв и расправившим могучие крылья. Над часами виднелось окошко, через которое проецировалось кино. Пока киномеханик заряжал проектор, гости расположились в мягких креслах с красной обивкой. У противоположной стены стоял величественный тёмно-коричневый комод с вмонтированными в него динамиками, а на нём – внушительных размеров бюст Рихарда Вагнера. На стенах висели в восхитительных рамах крупные полотна кисти Тициана, Паннини, Бордона. С потолка медленно опустился, закрыв собою комод, большой киноэкран. Тибетский монах застыл в дальнем углу комнаты.

– Можно начинать! – разрешил Шахт.

Погас свет, брызнули лучи света из кинопроектора, появилось чёрно-белое изображение.

Мария заворожённо смотрела на экран, где возле древних стен юкатанских храмов двигались люди, облачённые в пышные наряды индейцев. Они танцевали, исполняли какие-то песни, сходились вместе в плотную массу, собираясь вокруг большого квадратного камня, украшенного причудливыми изображениями. И вдруг кто-то положил на этот камень мёртвого ягуара. Появился жрец и, ловко взрезав кошке грудь, достал из неё сердце. Поначалу Мария думала, что это игровой фильм, но затем ей пришло в голову, что съёмки были документальными. Когда же на жертвенный камень швырнули живого человека и его крик ударил в уши Марии, она сжалась от ужаса, поняв, что сейчас на её глазах произойдёт убийство. Жрец поднял каменный нож и, размахнувшись, всадил его в грудину голому человеку.

Марию пронзил жгучий холод. В животе что-то свернулось в тугой узел. Голова закружилась. Но отвести взгляд Мария не смогла. Происходившее на экране не отпускало её.

«Как же так? Откуда? Каким образом им удалось заснять эти древнейшие ритуалы? Неужели где-то ещё можно встретить эти ужасы? Отдел регулярно снаряжает экспедиции во все концы света… Но церемонии, где убивают людей! Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Однако я вижу, что тут не фокус, а настоящая смерть, настоящие вырванные сердца…»

Дышать стало трудно. Мария скосила глаза на Рейтера и увидела, что он внимательно смотрит на неё.

«Следит за мной. Изучает мою реакцию… Разве я подопытная крыса? Ах, Карл! Как он может!»

Когда на экране стрелами убили привязанного к столбу индейца, Мария почувствовала подкатившую к горлу тошноту. Она осторожно поднялась и вышла из гостиной. Никто не обратил внимание на её исчезновение, кроме Рейтера. Полчаса спустя из гостиной донеслись дружные аплодисменты.

«Они в полном восторге. Им понравилось. Они не раз заводили разговор о выявлении энергии ритуалов… Боже, Карл ведь занимается реконструкцией древних церемоний. Неужели это всё – дело его рук? Неужели он убивает людей ради того, чтобы на киноплёнке всё было правдоподобно? Неужели…»

Она ткнулась лбом в стену и закрыла глаза.

– Мария! – Рейтер подошёл беззвучно, и от его голоса Мария вздрогнула.

Она не могла найти в себе сил посмотреть на него.

– Вам нехорошо? – спросил он мягко.

Она молча покачала головой.

– Это из-за увиденных сцен?

– Да, – процедила она.

– Вас испугал вид смерти?

– Меня испугало всё!

– Пойдёмте, вам надо немного выпить.

– Мне надо уехать отсюда. Уехать как можно скорее. У меня нет сил, ноги не держат, голова раскалывается.

– Это нервы. Но вы привыкнете.

– Привыкну? К чему, штандартенфюрер?

– Вы опять обращаетесь ко мне официально. Ещё утром вы называли меня по имени…

– Вы хотите, чтобы я привыкла к… убийствам ради того, чтобы маскарад выглядел правдоподобным? За кого вы принимаете меня?

– Мария, возьмите себя в руки! Немедленно!

– Оставьте меня. Я ухожу!

– Стойте! Отсюда нельзя уйти!.. Ладно, подождите меня несколько минут, поедем вместе.

– Я не хочу ехать с вами.

– Выбора у вас нет.

– Нет выбора?.. – Она закрыла лицо руками, пальцы тряслись, всё тело её содрогалось.

Рейтер коснулся её плеча:

– Мария, успокойтесь. Я сейчас…

Когда они сели в машину, Мария не произнесла ни единого слова. Она сидела с закрытыми глазами, прикусив губу и сжав кулаки с такой силой, что пальцы побелели. В давящей тишине они доехали до Берлина.

– Мы поедем ко мне, – сказал Рейтер.

– Нет, я хочу домой.

– Мы поедем ко мне, – повторил он, и снова воцарилось тягостное молчание.

Он оставил автомобиль возле подъезда и, взяв женщину за локоть, повёл за собой. Она не сопротивлялась, двигаясь будто в полусне.

– Проходите. – Он отпер дверь.

Мария повиновалась и зашла в прихожую. Рейтер снял с неё плащ.

– Идите в кабинет. Я принесу выпить.

Она опять пошла, ступая неуверенно, медленно.

В длинном кабинете стены были до потолка закрыты книжными полками с книгами на любой вкус, но преобладали философские и исторические трактаты, а также литература по оккультизму и истории магии. Перед окном стоял массивный письменный стол, а справа от входной двери большой диван, обтянутый чёрной кожей. В кабинете царила атмосфера библиотечного покоя и вместе с тем какой-то необъяснимой тяжести, словно теснившиеся на полках фолианты утомились нестерпимо держать в своих недрах богатство знаний, и дух усталости просачивался из них наружу, понемногу заполняя комнату и нагнетая напряжение.

Когда Рейтер вошёл с бутылкой коньяка, Мария стояла посреди комнаты, под самым плафоном. Свет ярко освещал её голубое платье, мягко завитые волосы блестели под лампой. Рейтер протянул полную рюмку:

– Пейте.

– Не хочу.

– Пейте! – В его голосе зазвучали незнакомые Марии ноты, и она испугалась.

Рейтер придвинулся вплотную и, как только она выпила коньяк, прижался ртом к её губам.

– Не надо, – пробормотала она, отталкивая его.

Он отступил на шаг и сделал глоток из своей рюмки.

– Обычно я не настаиваю, но сегодня со мной происходит нечто необъяснимое. Мне трудно себя контролировать, – сказал он, глядя на неё тяжёлым взором.

– О чём вы?

– О вас. Я хочу вас. Сегодня вы не можете отказать мне.

– Почему не могу? – В голове у неё закружилось. – Разве я обязана? Или вы считаете меня такой же бесправной рабой, как те люди, которых вы резали перед кинокамерой? Зачем вам это? Как вы могли? Неужели у вас в душе нет ничего человеческого?.. Как мне плохо! Как мне хочется умереть! Боже, помоги мне!

Она закрыла глаза и почувствовала у себя на плече его руку. От ладони исходил жар. От этого прикосновения Мария сразу ослабела. Её сердце сжалось от разом накатившего страха. Этот страх был сродни тому, который сдавил её во время таинственного появления Герды у неё на квартире, сродни кошмару, поглощающему крохотное человеческое существо перед внезапным появлением Необъяснимого.

Она попыталась отпихнуть Рейтера, но силы оставили её.

– Вы будете моей! – почти крикнул он.

Он знал, что власть его распространялась на Марию, когда он вторгался в её тело, поэтому он хотел как можно скорее овладеть этой женщиной. Но он боялся насилия, потому что оно могло нарушить магическую связь их жизней.

– Поддайтесь мне, – яростно зашептал он.

– Оставьте… Уйдите… Пустите…

Он повёл рукой вниз по её телу.

– Мария, вас напугал сегодняшний фильм. Но забудьте же о нём! Ничего не было! Вас влечёт моё тело, а меня притягивает ваше. Мы созданы друг для друга, чёрт возьми! Позвольте же мне загладить мою вину. Я хочу, чтобы вы забыли обо всём плохом…

Он вздёрнул вверх подол её платья, и Мария беззвучно заплакала.

«Откуда в нём эта сила? Сила властелина? Сила повелителя? И откуда появлялось во мне безволие при его прикосновении?»

Рейтер что-то умел, что-то знал, владел тайной, с помощью которой можно проникнуть в самую глубь души, чтобы затем вывернуть её наружу, оголить её нежнейшие струны и заставить их звенеть призывным гимном. Точно так подчинялось ему и тело Марии.

Она заплакала от отчаяния. Нижняя часть её тела готова была расплавиться. Неодолимая сладкая тяжесть заполнила бёдра и ноги. Рука Рейтера, как ящерица, проникла под кружевные штанишки, крепкие пальцы властно протолкнулись в тёплую мякоть и утонули внутри.

«Поздно, не смогу сопротивляться». Мария издала звук, похожий на завывание. Животный ужас парализованного зверька распирал изнутри. Руки Рейтера заливали её энергией желания.

– Карл, я должна сказать… Я видела одного из… Коллегии… Он приходил ко мне…

Рейтер остановился не сразу. В течение ещё нескольких секунд его пальцы двигались в женском лоне, накачивая его взрывной волной. Затем рука остановилась.

– Что? Кто приходил?

– Человек из Тайной Коллегии….

Рейтер медленно выпустил женщину. Цепляясь за его одежду, Мария обмякла и оползла вниз, как жидкая глина. Привалившись спиной к дивану, она смотрела снизу вверх на штандартенфюрера. Её нелепо раздвинутые ноги блестели белыми чулками на чуть согнутых коленях, вокруг которых растянулась розовая полоска грубо стянутых вниз трусов. Платье скомкалось, задранное выше бёдер.

– Что? Ещё раз! Кто приходил? – спросил Рейтер. – Почему ты думаешь, что он из Коллегии?

Рейтер внезапно перешёл на «ты», и Мария ощутила, как переполнявший её страх сделался ещё больше, заполнил всю комнату. Штандартенфюрер побледнел, и в бледности его угадывалось смешение растерянности и радости обезумевшего человека.

– Вчера ко мне домой приходил человек, – едва шевеля языком, проговорила она. – Он интересовался вами.

– Мной?

Мария осторожно потянула панталоны вверх, расправила платье, но всё ещё не могла подняться: ноги отказывались служить ей.

Рейтер склонился над ней.

– Кто он был? Каков собой? Рассказывай всё по порядку. С самого начала. Слово в слово.

– Герр Рейтер, прошу вас, дайте мне передохнуть..

– Чего он хотел, тот человек?

– Убить вас, штандартенфюрер, – послышался голос из коридора.

Рейтер резко повернулся. В двери кабинета стоял мужчина в длинном плаще и шляпе.

– Кто вы? – угрожающе спросил Рейтер. – Откуда вы взялись?

– Через окно спальни. Не удивляйтесь, я великолепно лазаю по стенам. Если вас интересует моё имя, то позволю себе представиться: Винсент Виллен Ван Хель и прочее, прочее, прочее.

Мария отступила в дальний угол комнаты, лоб её покрылся крупными каплями пота.

– Что ж, – медленно проговорил Рейтер, – появление ваше, признаюсь, неожиданно…

– Ерунда. Мне приходилось удивлять даже императоров… Мария, вам надо уйти. Мне бы не хотелось, чтобы подозрение пало на вас.

– И как же вы намерены убить меня? – скривился Рейтер. – Выстрелы обязательно донесутся до слуха соседей. Если же ножом, то я легко не дамся.

– Послушайте, Карл, а зачем вам сопротивляться? Разве вы не верите в переселение душ? Разве вы боитесь смерти? – Ван Хель шагнул вперёд.

Глаза штандартенфюрера беспокойно забегали.

– Ответьте мне, – продолжал Ван Хель. – Я был уверен, что вы искренне верите, поэтому и занимаетесь с таким энтузиазмом вашими исследованиями.

– Кто вы? Зачем задаёте эти вопросы?

– Я уже представился. Больше мне сказать нечего.

– Это вы приходили к ней? – Рейтер мотнул головой в сторону Марии. – Вы сказали, что имели отношение к Тайной Коллегии?

– Да.

Рейтер долго разглядывал Ван Хеля, затем сказал:

– Я вам верю. Знаю, что вы не лжёте. Но раз вы из них, то ответьте: зачем Коллегия хочет уничтожить меня? Я подобрался настолько близко к серьёзным знаниям?

– Коллегия и думать о вас не думает, – засмеялся Ван Хель. – Я действую по собственной инициативе. Это моё увлечение. Каждый человек чем-то увлекается. Я убиваю подонков.

– Мало ли подонков на свете. Я не худший из людей, но вы же пришли ко мне. Почему?

– Вы забрели на запретную территорию. Магия – не область для экспериментов. Вы опасны.

– Значит, всё-таки дело в магии…

Входная дверь за спиной Ван Хеля тихо отворилась. Увидев это, Рейтер сощурился.

– Осторожно! – крикнула Мария.

Ван Хель спокойно обернулся и увидел в прихожей Фридриха Клейста с двумя автоматчиками.

– Привет, Карл. – Клейст помахал зажатым в руке «парабеллумом». – Извини, что я без приглашения, но служба обязывает. Этот тип давно интересует меня. Сегодня днём мои люди доложили, что он наконец оказался в поле их зрения. Он долго запутывал следы, но всё-таки не оторвался от моих парней. Что ж, господин Ван Хель, вот мы и встретились.

– Сколько гостей, – улыбнулся Хель. – Но не мало ли вы притащили солдат, герр Клейст?

– Ещё несколько человек ждут у подъезда. Кстати, откуда вам известно моё имя? – удивился гестаповец.

– Я отличаюсь любознательностью, – беззаботно ответил Ван.

– В этом мы с вами похожи, – рыхлое лицо Фридриха хищно оскалилось. – Обожаю рыться в человеческих потрохах, докапываясь до истины. Думаю, что пришла пора нам с вами прогуляться в мой кабинет на Принц-Альбрехтштрассе. Здесь, у Карла, очень уютно, но у меня обстановка больше располагает к откровенным беседам.

Ван Хель пожал плечами:

– У меня другие планы…

О том, что произошло в следующую секунду, солдаты рассказывали потом с трудом, пытаясь осознать случившееся, но внятных показаний дать так и не смогли.

Ван Хель подпрыгнул, взлетев под потолок, словно был виртуознейшим цирковым гимнастом, сделал немыслимый кувырок, раздув полы плаща, как парус, и обрушился на Клейста в тот самый момент, когда «парабеллум» выстрелил. Пуля ударила в потолок, посыпалась штукатурка. Ван Хель в полёте успел выбить пистолет из рук гестаповца и мгновением позже кубарем прокатился через весь кабинет. Фридрих Клейст, схватившись за горло, стал медленно оседать. Солдаты вскинули автоматы и нажали на спусковые крючки. Рейтер схватил Марию и дёрнул её за собой, уклоняясь от вжикнувших пуль.

Загремевшие автоматные очереди полоснули по полу, хлестнули по стенам кабинета, следуя за вертевшимся, как неведомый волшебный комок, Ван Хелем. Упавшая на пол шляпа осатанело заплясала под градом свинца. У дальней стены Ван Хель стремительно распрямился и прыгнул вперёд, выламывая своим телом оконную раму, путаясь в плотном занавесе и громко звеня стеклом.

– Карл! – прохрипел Клейст и ткнулся лицом в пол, разбрызгивая вокруг себя кровь.

– Чёрт возьми! – заорал Рейтер, едва смолкли выстрелы. – Чёрт возьми! Ушёл!

– Мы на четвёртом этаже, штандартенфюрер! – напомнил, заикаясь, один из автоматчиков.

Рейтер кинулся к окну и выглянул наружу. Внизу ещё раздувался в полёте занавес, однако тела Ван Хеля не было. Рейтер зарычал, вертя головой, но отсутствие освещения на улице не позволило ничего разглядеть.

– Штандартенфюрер Клейст умер…

– Что? – Рейтер невидящим взором посмотрел на солдата. – Умер? Конечно! Чёрт возьми, вы видели эту прыть? Кто-нибудь может объяснить, как всё случилось?

Наконец он взял себя в руки и склонился над Клейстом. В горле гестаповца торчало длинное тонкое лезвие, похожее на стальное перо.

– Как он успел? Я даже не видел, чтобы он ударил его! – недоумевал Рейтер.

Он повернулся к смертельно бледной Марии.

– Значит, это он приходил к вам? – Карл указал на окно, из которого в комнату лился холодный воздух. – Значит, и впрямь посланец Тайной Коллегии… Что ж…

Утро выдалось тихим, если не считать не прекращавшейся всю ночь суеты, составления актов, справок, бесконечного пересказа необъяснимых событий.

«Что делать дальше? – Рейтер снова и снова задавал себе этот вопрос. – Как быть?»

Марию он отправил домой и потребовал, чтобы она никуда не отлучалась без его распоряжений, сам же уехал в Институт и до рассвета ходил по своему кабинету, как обезумевший волк. Когда рассвело, он решил встретиться с Марией и расспросить её подробно о том, что говорил ей Ван Хель при встрече.

«Да, надо всё разложить по полочкам. Если этот тип подобрался ко мне, то теперь уж не отстанет нипочём. Но прежде чем сдохнуть, я должен всё понять… Начались какие-то процессы, и мне просто необходимо разобраться в них… У меня нет сомнений в том, что Мария была Белым Духом и что я – Одиночка – забрал её себе. Нет сомнений и в том, что Мария была одной из Браннгхвен… Но между этими воплощениями пролегло много веков. Что было в остальное время? Почему меня так влечёт к ней? Что за кармический узел?.. А этот Ван Хель… Что-то до боли знакомое есть в его лице, дьявольски знакомое. Готов отдать голову на отсечение, что он тоже связан с моим далёким прошлым. Не случайно же он ведёт охоту на меня… Ах, как хочется всё понять, разобраться, расставить по своим местам. Нет ничего хуже, чем двигаться на ощупь… Что ж, надо ещё раз поговорить с Марией. Пусть снова и во всех подробностях изложит, что рассказывал ей этот Ван Хель… Чёрт, до чего ж он ловок! Просто дьявол, а не человек. Надо спешить. Пожалуй, мне отведено теперь не так много времени…»

Рейтер вышел из парадной двери, не обратив внимания на приветствие охраны, исподлобья оглядел пустынную улицу и сел в свой автомобиль. Машина плавно тронулась. Рейтер заставил себя сосредоточиться на дороге.

Едва свернув за угол, он услышал треск выстрелов и увидел, как лобовое стекло его «мерседеса» покрылось мелкими дырочками, вокруг них тут же расплылись мутные пятна, затем всё стекло покрылось сетью трещин и брызнуло ему в лицо осколками. Он не успел даже надавить на тормоз. Руки непроизвольно крутанули руль, автомобиль завалился на правый бок и опрокинулся. Рейтера тряхнуло, но он не почувствовал боли. В голове колотилось одно: «Кто? Опять он? Опять Ван Хель?» Рейтер никого не успел увидеть. Пытаясь выбраться из кабины, он тщетно старался перевернуться со спины на живот. Тело не слушалось его. По лицу текла кровь.

– У меня только одна просьба к вам, Карл, – услышал Рейтер голос над собой, – никогда больше не посвящайте себя магии.

Он поднял глаза и увидел в оконном проёме лицо Ван Хеля.

– Однажды вы рискнули изменить карму и выбрали жизнь монаха, но это было только раз. – Ван Хель говорил быстро, отрывисто. – Помните Тибет? Нет? Жаль… Затем вас снова потянуло к магии…

– Что… – Рейтер подавился хлынувшей из горла кровью.

– Прощайте, – добавил Ван Хель.

– Да, – хотел ответить Карл, но губы его остались неподвижны.

«Вот и всё. Как быстро порой решаются самые сложные дела. Меня терзали вопросы, а решилось всё запросто…»

Он заметил, что тело его всплыло из разбитого автомобиля, как невесомый надувной шарик из глубины тёмного водоёма. Он увидел убегающего прочь Ван Хеля с автоматом в руке. Ясно различил вспыхнувшую где-то внутри машины искру и полыхнувшее пламя на разлившейся лужице бензина. Несколькими секундами позже автомобиль запылал.

А Рейтер чувствовал, как сам он взмывает вверх.

«Всё… Началось…»

Он плавно поднимался выше и выше, погружаясь в непроглядный туман. Внизу оставались улицы и прямоугольные рисунки домов. Рейтер летел вверх и вперёд. Земля под ним завертелась, изображение смазывалось, превращаясь в сплошную полосу мелькающих чёрточек. Вскоре Рейтер понял, поднявшись ещё выше, что полоса вовсе не двигалась и что чёрточки были делениями на бесконечной измерительной шкале. Всматриваясь в них, он мог разглядеть сцены на каждом из таких делений, очень похожие на театральные подмостки, где разыгрывались действия прошлого и будущего. Повернувшись в пространстве и приняв иное положение, он сразу различил множество иных плоскостей, пересечённых такими же бесконечными линейками с нанесёнными на них делениями. И всюду на театральных сценах что-то происходило.

– Вот ты и здесь, – услышал он голос и увидел перед собой старика.

Рейтер не сразу узнал черты этого лица, но через пару мгновений он понял, что с ним разговаривал Цзонхава, тот самый тибетский монах, с которым только вчера они виделись на вилле Шахта. Правда, вчера монах не выглядел старцем. Почему-то от осознания того, что перед ним был Цзонхава, Карлу сделалось жутко, сердце забилось с такой частотой, что грудь готова была разорваться от напряжения.

«Какое сердце? – успел подумать Рейтер. – У меня ничего нет! Ни сердца, ни груди, ни вообще тела! Откуда же страх, если нет нервов? И почему вдруг меня охватил испуг?»

– Потому что ты не веришь во всё это, – ответил Цзонхава.

– Верю, учитель, верю! – закричал Рейтер.

– Мне ли не знать, что происходит в твоей душе? Ты не веришь ни во что. Ты никогда не верил, даже когда служил в моём храме, я уж не говорю о других твоих жизнях. Ты всегда лишь играл. Но есть вещи, в которые играть нельзя!

– Учитель, я клянусь тебе…

– Помнишь ли ты, с какой энергией ты бился за право провести в жизнь исполнение бриттского пророчества о Браннгхвен?

Перед глазами Рейтера тут же возникла красивая женщина, в которой он безошибочно узнал сразу и Герду, и Марию, хотя их лица не были похожи друг на друга, но глубинные черты личности лучисто проступали сквозь видимый глазами женский облик.

– Помнишь ли ты, с каким удовольствием ты убивал их мужчин?

– Так было велено пророчеством, учитель.

– Ты можешь лгать людям, но зачем лгать мне и себе? – Старик остался безучастным, и только теперь Рейтер заметил, что Цзонхава не шевелил губами, его лицо оставалось неподвижным, но Карл отчётливо различал каждое слово. – Пророчество требовало определённых обстоятельств зачатия, но в нём не было ни слова о необходимости убивать мужчин, совершивших насилие над обеими Браннгхвен.

– Их следовало наказать! Они надругались над прекраснейшими из женщин!

– Надругательство было задумано как испытание. И тебе известно об этом. Младшая Браннгхвен сумела даже полюбить того римлянина. Ты хорошо помнишь Гая? Помнишь, с каким наслаждением ты отрезал ему язык? Ты был счастлив утолить пылавшую в твоём сердце ревность. Ведь ты до старости мечтал познать тела обеих Браннгхвен.

– Нет, учитель, я был друидом и донёс обет целомудрия до смерти.

– Только внешне, только формально. Ты всегда забывал о сути… Вот и в этот раз ты обеими руками уцепился за внешнюю форму магии. Зачем тебе понадобились все эти реконструкции? Глупо… Ты никогда не отличался большим умом. Но ты умел служить, поэтому я взял тебя к себе. Но ты за одну короткую жизнь в Тибете пресытился монашеским опытом. Тебя манила игра, активное участие, руководящая роль! Глупец!

– Учитель…

– Все твои беды начались в тот день, когда ты, много веков назад, был приглашён на совет друидов и тебе показали будущее. Ты увидел лицо Браннгхвен и страстно возжелал её всем своим существом. Только поэтому ты решил встать на путь служения и взяться за воспитание той женщины, а затем и её дочери. Ты ревностно охранял их от всего мира, считая себя единственным властителем их судеб. Поэтому ты убивал мужчин, познавших Браннгхвен.

– Но я исполнил пророчество!

– Разве дело в этом? Что такое пророчество? Просто слова. Люди превращают слова в быль, наполняют их конкретным содержанием с помощью своих поступков. А твои поступки всегда были окрашены обычной животной страстью… Да, твоя страсть затаилась в тебе надолго. Все последующие жизни ты снова и снова гнался за Браннгхвен, особенно за младшей, в каком бы облике она ни рождалась, где бы ни жила. Мне жаль, что мой ученик не справился с поставленной перед ним задачей… Что ж, иди. Больше мне нечего сказать тебе.

– Учитель, дай мне шанс исправить мои ошибки.

– Никто не отнимает его у тебя. Просто ты исчерпал лимит моих подсказок, и отныне ты не можешь считаться моим учеником. Дальше ты пойдёшь сам.

– Ты гонишь меня?

– Нет. Ты же знаешь, что здесь никто никого не гонит и не наказывает. Просто в следующий раз тебе придётся выбрать такой путь, который одолеть будет в тысячу раз труднее…

– Я готов выбрать даже сумасшествие, лишь бы ты не обошёл меня своим вниманием. Не уходи…

– Сумасшествие? Ты наметил себе трудный путь.

– Уже наметил?

– Уже, – сказал Цзонхава.

– Что ж… Я готов…

– Это означает, что у тебя за всю жизнь не будет ни единого шанса понять, кто ты есть в действительности. Прошлое и будущее смешаются в сплошной дурной сон. Плотную материю ты не отличишь от газообразной. Признаки ненависти поменяются в твоём сердце местами с признаками любви…

– Но затем мы ведь увидимся снова?

– Только когда дойдёшь до конца. Только когда вспомнишь себя. Дом скорби – худшее из мест для этого, тяжелейшее, безнадёжнейшее…

– Я справлюсь, учитель. И тогда я вернусь в наш дом…

– Тибет никогда больше не станет твоим домом. Ты слишком далеко забрёл…

Записки сходящего с ума

После долгой паузы мне вновь принесли бумагу и разрешили записывать мои сны. Я рад, потому что мне некому больше рассказать о себе – только девственным листкам белой бумаги. Ах, какое наслаждение проводить авторучкой по бумаге, вслушиваясь в тонкий шорох соприкосновения карандаша с шершавой поверхностью! И какое ужасное чувство – осознавать, что покой нарушившейся белизны уже никогда не установится вновь, никогда не вернётся, никогда не исчезнут наведённые чернилами полоски букв. Девственность неповторима!

Я снова и снова пытаюсь вспомнить себя. Не знаю, сколько мне лет, но я кажусь себе иногда младенцем. Не помню, когда я попал в эту клинику. Не представляю, кто мои родители. Однажды приходила красивая женщина, говорившая мне: «Сынок, как ты? Лучше?..» Но я не вспомнил её.

За мной наблюдают Белые Халаты. Они полагают, что я не понимаю, что они изучают меня. Но я всё прекрасно понимаю и наблюдаю за ними. Они – инопланетяне. Мы не поймём друг друга.

Кто же ты будешь, самый справедливый ко мне человек? Знать бы мне имя твоё, чтобы отблагодарить за безразличие холодное, с которым ты пройдёшь однажды мимо моей могилы. Пройди и не заметь! Не увидь, где лежит прах мой! Я тебе никто. Я всем никто. Я даже себе никто. Меня нет и быть не может. Однако гнусный какой-то актёришка вылепил из небытия себя и обозвался мною, и вот я вынужден бродить теперь по жизни в поисках неведомого смысла. А есть ли он вообще? Или это выдумка ежедневно вылупляющихся человекообpазов и человекоподобов?

Когда-то я творил историю, но мне сломали руки, затоптали мою идею. Я мог помочь людям, но меня сломал их страх перед истиной. Я был магистром Чёрного Ордена, но меня сразили пули. Мне в голову приходят сплошные «но». Чем бы я ни занимался, мои усилия обрывались этими «но».

И вот теперь я никто. Меня нет. Мне чудится, что я знаю себя, но в действительности я не способен вспомнить о себе ничего внятного. Тысячи жизней распирают меня изнутри. Я чувствую себя скоплением чужих воспоминаний, несу груз чужих жизней, подвигов и проступков.

Опять пришла неутомимая бессонница. Иногда она доводит меня до изнеможения.

Налепливаются друг на друга огонёчки окошек и превращаются в безлунной тьме в мигающую массу точек. Ночь копошится тишиной, однако я слышу голоса темноты…

Я вышел на прогулку в тесный дворик. Скамейка подо мной сырая, а улица спит, не видно ни одного автомобиля. Зажмурилась улица и дышит тихонечко листвою влажною.

Ах, за что меня мучают эти Белые Халаты? Они утверждают, что врачуют нервы мои. Врачуют. Врачевают. Врачебствуют. Чествуют. Бесчествуют. Бесчинствуют…

Лекари набросились на меня, намереваясь излечить. Зачем? Давно уж Эдгар написал им: «Да! Я очень, очень нервен, страшно нервен, но почему хотите вы утверждать, что я сумасшедший? Болезнь обострила мои чувства, отнюдь не ослабила их, отнюдь не притупила». Он ведь тысячу раз прав. Зачем они принялись меня лечить? Я не ослаблен. И что они хотят из меня сделать, в конце концов?

Даже если допустить (заметьте, я говорю «если»), что я болен, хотя допустить такого никак нельзя, так что с того? Я же не опасен окружающим. Разве что от шума меня лечить? А то очень шумно мне везде. Чересчур шумно. Машина какая проедет по улице, так я глохну просто, поверите ли? Грохот. Как люди терпят его? Город просто невыносим. Иногда мне кажется, что люди вдруг сразу все сойдут с ума и начнут прыгать из окон. Представляю этот дождь человеческих фигурок из всех-всех окон, всех-всех небоскрёбов.

Всё – ум. Всё от ума и от сознания. Всё выдумано мозгами. Так досадно осознавать это. Но и досада тоже выдумана мозгами.

Что же делать? Я даже не задаюсь гамлетовским вопросом, потому что нет разницы, где быть, тут или там. Всё равно быть. Мёртвым или живым. Но какой же подлец всё же ухитрился родиться мною? Или он просто безумец? Родиться мною – он точно совершенно безумен. Вот его и надо в клинику на подлечение, а не меня. Я-то при чём? Я лишь следствие.

Постоянно на ум приходит несбывшееся. Сколько в нем сладости, сколько надежд. Я ощущаю его телом. Или не телом? Движение этого несбывшегося, рождение его, надувающиеся друг от друга клетки, пузырики, кровавую мякоть в них. Я помню несбывшееся. Ох, память ты моя, заплутавшая! Нет ничего тяжелее тебя.

Кто я?

А вдруг виноград не созреет? Как же будет тогда чувствовать себя виноградник? Не разовьётся ли в нём комплекс неполноценности? Виноградник ведь должен «урожать» виноград. Красивое слово «урожать». Делать урожай, «урожайничать». Если не будет винограда, то не будет ни изюма, ни виноградного вина. Досадно.

Без виноградного урожая не будет вина.

Без вина я не стану сытым…

Я глубоко запутался. Меня одолевают тяжкие воспоминания о виноградной стране, где я пускал людям кровь. Там светило яркое ненасытное солнце, зеленели оливки, летала жёлтая пыль…

Занавеска слегка отодвинута, и мне видна вертикальная полоска ночного неба. Далеко-далеко висит обгрызенный тучами ноготок бледного месяца. Ночной город странен тем, что в нём можно видеть всех сразу. Все люди, все семьи, все дыхания видны в свете вселенских оконных пятен. Но при этом, чувствуя присутствие всех живых существ и видя их, не можешь ощутить их, оставаясь в теле. Нужно что-то иное.

Совершенно нереальный синий свет. В глубине он почти чёрный, но удивительно мягкий. Как бархат. Подошёл ко мне человек, он словно соткался из синевы и подсветился изнутри жёлтой лампочкой. Кожа его сделалась восковой, гладкой, чуть-чуть маслянистой. Приблизился, и я его узнал. Мой школьный приятель. Постоял он рядом со мной, а я всё старался разглядеть его получше, но не мог – лицо у него будто засвечено было от лампочки внутри, черты не отчётливо видны.

И вдруг он проговорил:

– У нас принято предупреждать друзей, сообщать примерно за неделю до срока… Вот я и пришёл сказать тебе, чтобы ты готовился. Уволься с работы и прочее…

А я стою и не понимаю, о чём он…

– К чему готовиться-то? – спрашиваю. – О чём предупреждаешь ты меня?

– Об истечении срока…

Тут я понял и ощутил страх. Но страх особенный. Не страх смерти. Не страх боли. А страх от страха, страх без страха. Это не объяснить, потому что чувства такого нет. И я у него спрашиваю:

– А это не больно?

– Нет, – отвечает, – это как день рождения.

И вот что странно: он говорил, а я слышал намного больше, чем он говорил, и даже видел при этом что-то. Видел какие-то пейзажи, лица, сцены. И всё было знакомо, но неузнаваемо…

Тут-то я и сообразил, что испытанное чувство не было страхом, хотя я и принял его за страх. Это не мог быть страх, ибо это было вовсе не чувство. Просто я ощутил прикосновение ненастоящести. Всё это было – неправда. Ведь его, приятеля моего, не могло быть рядом со мной. Он ведь умер сразу после школы, много лет тому назад….

Вот тут я и проснулся.

Долго сидел в кровати, а по стене возле моего лица ползали лунные полосочки и всякие размытые жёлтые и голубенькие пятна.

Как день рождения – так сказал он. Но я не поверил.

Комната была пуста, но я ясно видел чьё-то присутствие рядом. Не фигуру, не очертания видел, а присутствие. И от этого тело моё стало дрожать, объятое ужасом. Рядом всегда кто-то есть, неотступно следит за каждым моим шагом.

Правда о самом себе угнетает. А ведь она скрыта от всех. Она видна лишь мне, но она так тяжела, так неподъёмна. Что же будет, когда о ней вдруг узнают все вокруг? Сегодня я видел все мои прошлые жизни. Они прошли перед моими глазами одна за другой. И я ужаснулся.

Никогда не признаюсь никому в том, что я видел. Даже бумаге не доверю. И себе тоже. Поэтому к завтрашнему дню мне следует всё позабыть.

Расстраиваюсь, что приходится ходить под зонтом, как и все, что я во время прогулок во дворе скрываюсь от дождя. Так омерзительно, что люди боятся дождя, бегут от него. Может, это обыкновенная аккуратность, опрятность, что ли? Но мне думается, что такая боязнь замараться потом переходит в брезгливость и в каждой капельке начинает мерещиться чуть ли не нагромождение дерьма и коварных болезней. Побоишься потом поздороваться с тем, у кого руки не мыты, побрезгуешь пса бездомного приласкать. И вырастет чистюля, чистоплюй. Укоренится в человеке чистоплюйство, ожесточится, огнём начнёт нечестивцев карать, проповедовать «правду» начнёт. А что есть страшнее правды, навязываемой запретами?..

Дождь…

Раньше ведь я всегда бродил под падающей водой. Вода с небес – разве можно её бояться? Это же соприкосновение с облаками…

Однако я так часто теряю мысль. Она уплывает, как дым сигарет. Её надо привязывать к губам, чтобы она подхватывалась дуновением сорвавшихся с губ слов.

Реальности нет. Это однозначно. Всё, что со мной происходит, не существует. Где моя любовь? Где моё море? Где мои слова? Ничего нет, всё в прошлом.

Наша жизнь – это прошлое. Прошлое и мечты о будущем. А всё, что сейчас происходит, это какой-то сон, всё не со мной.

Я далеко от жизни. Я далеко от этих мест. Но где я?

Иногда со стороны взгляну на самого себя и удивляюсь надуманности собственных исканий. Чего я хочу? Чего я добиваюсь? Неужели я считаю, что смогу отыскать, где рождается мысль? Я же увяз в кишках первичности, я весь в мясе и костях, я весь земной…

Но это я сейчас говорю так, когда бред отступил. Неужели я становлюсь нормальным? Неужели Белые Халаты добились своего? Если так, тогда надо поскорее взобраться на самую высокую крышу и устроить прыжки в глубину. Пусть лучше голова моя разлетится кусочками, пусть её нельзя будет склеить, пусть меня лучше вовсе не станет, чем я буду нормальным… Где жизнь моя, если я на вчерашнего себя смотрю с удивлением и чуть ли не презрением? Никаких волн, никаких змеящихся слов, одни только механические шаги на работу и домой… Надо скорее в книги, скорее в музыку! Может, ещё не поздно? Может, ещё смогу назад?

Проклятые целители. Неужели им удалось? Но мне так тошно быть нормальным. Хочу улететь!

Страшно за людей. Что делают? Кроме пепла в небе, ничего нет. Даже неба нет, один пепел, сплошной пепел. Кроме лысых мыслей, ничего в глазах. Да и не глаза это вовсе, а витрины магазинные. А гении свалены в грязь, их топчут сапогами и изящными туфельками. И вот уж гениев нет, грязь только осталась.

Где же крылья мои? В червя превратился. Мысли поносной жижей стали. Я не вижу мыслей своих. Всё пропало. Дерьмо плывёт. Дерьмо всплывает на поверхность. Господи, сколько же его во мне! Неужто и раньше оно было?

На обшарпанной стене над головой дрожат мёртвые тени.

Никак не могу поймать ощущение. Что-то очень душное. Очень тесное. Ночное, но красно-коричневое. Не сине-звёздное, а именно красно-коричневое, но почему-то ночное. Пятнистое, расплывчатое. И я как бы ползу, тело волоку с усилием. Белые капли пота на лице светятся молоком. Ползу, но не продвигаюсь ни на миллиметр. И духота. Нос забит до самого мозга. А чьи-то руки затыкают рот.

Вижу, как рассыпается время. Его заполняет звенящая пустота. Этого нельзя допускать, потому что это нарушает структуру…

Прогуливаясь по парку ранним утром, увидел под кустами бледную тень.

Разгребая руками густой туман, я подплыл ближе и разглядел человеческое тело. Абсолютно голое и бесцветное. Посреди груди влажно выделялась полоска. Я наклонился и понял, что грудь разрезана бритвой, острой бритвой, очень острой, потому рана почти не заметна. Пальцами я притронулся к телу и раздвинул холодное мясо. Рана оказалась глубокой, но без крови, гладкой, как зеленоватое стекло.

Я оставил тело лежать на месте и ушёл домой, унося в душе странное и таинственное ощущение, что лицо человека было мне знакомо. А уже в квартире, проходя мимо зеркала, я увидел отражение моё и понял, что в парке под кустом лежал я или другой человек, но с моим (определённо моим!) лицом.

Я прошмыгнул в мой кабинет и обнаружил за моим столом неизвестную мне женщину в длинном белом платье времён короля Артура.

– Кто вы? – удивился я и невольно обратился к ней с заглавной буквы, понимая, что отношения наши – официальные.

– Хозяйка, – ответила она холодно.

Интонация была отвратительной. На мой взгляд, таким тоном не положено отвечать вообще, а особенно если принять во внимание её непрошеное появление в моём доме.

– Хозяйка чего? – поинтересовался я.

– Хозяйка этого сна. Вы зашли ко мне в сон. Это мой сон, и вы, сударь, мешаете мне смотреть его. – Она хмуро сдвинула брови.

– Но это моя квартира.

– Квартира ваша, но снится она мне. Почему же мне не может сниться ваша квартира?

– А мне что же снится? – растерялся я и почувствовал себя совершенно потерянным. – Во-первых, я никак не думал, что все это мне снится. Во-вторых, согласитесь, что предъявленное мне обвинение достаточно нелепо по своему содержанию, ведь мне тоже может сниться моя квартира и даже эта чужая женщина. Ведь так?

– Вам снится парк, – ответила она. – Но и мне снился тот же парк, поэтому сны наши спутались. Вы забрели в мой. Но такого быть не может, потому что я вас убила в моём сне. Вы ведь видели свой труп, и теперь вы не имеете права быть живым. Вы путаете карты, любезный.

– Как же мне быть? – Я чувствовал, что меня гонят из собственного дома. – Куда же мне теперь?

– Назад в парк, и побыстрее, потому что мне пора просыпаться, – с беспокойством проговорила она. Я заметил, что у её ног лежит длинное лезвие меча с кpоваво-кpасной рукоятью. – Я не хочу просыпаться с вашим сном, сударь, так как могу проснуться тогда не совсем собой, а немного вами.

И тогда я кинулся прочь.

В туман…

Что за угрюмость на лицах? Улица переполняется серыми масками прохожих. Меж губ у них сочатся серые вязкие слова. В ушах видны пушистые клоки ваты.

– Это что за улица? – спрашиваю, а в ответ слышу только бой городских часов.

На кладбище я увидел заброшенную могилу. Таких много на каждом кладбище. Жухлая трава, земля изъедена осенними каплями дождя. На полусгнившей дощечке, вкопанной в землю, я прочитал едва различимые слова: «Здесь погребён твой сон».

За окном вижу фары машин. Они далеко внизу, и глядеть на них неудобно, потому что в стекле отражаются яркие больничные лампы. Но всё же фары различимы. Они ползают по пространству за окном неугомонными светлячками. И я вижу их следы в темноте, будто время замедлилось и растянуло огоньки в пространстве, размазало их по темноте. Огни текут полосками, соединяются жидкими сгустками своими в озерца, брызгаются такими же огнями, разливаются струйками, утягивая за собой мои мысли.

На спине набухли пупырчатые вздутия. Это крылья, наверное, начинают расти. Неужели я дождался? Неужели полечу?

На завтрак подали гнилое яблоко. В нём жили прозрачные червяки. Я их съел. Может, мы тоже видимся кому-то червяками в наших многоэтажных домах? Копошимся, переползаем с места на место…

И вечные таблетки. От чего меня пытаются излечить? Не от ангельской ли свежести душевных порывов хотят меня избавить?

У меня появились крылья. Но странные они какие-то, похожи на отваренные куриные крылышки. Перьев нет. Может, мне просто попалось кривое зеркало? Да и смотреть на собственную спину весьма, признаюсь, неудобно.

А Белый Халат, когда я попросил взглянуть на мои крылья, кинулся прочь и минут через пять привёл очень важного кого-то, но уже в чёрном и с длиннющей бородой.

Опять перед самыми глазами ампулы и шприц…

Я бы очень хотел поведать вам, как за окном моей лечебной камеры висел человек. То есть он не висел, а сидел, но в воздухе. Сидел на крохотном пушистом облачке. Однако я не успел разглядеть его хорошенько, потому что пошёл сильный дождь, внезапный дождь, пронизанный острыми жёлтыми ножами молний. И человека смыло вниз водой.

Нет, не быть мне, не быть! Или быть, но без бытия! Быть, но без памяти!

А что, есть человек без памяти?

Память – наша опора.

Мы даже фотографии собираем, чтобы иметь какие-то свидетельства прошлого. Нам всем нужны материальные свидетельства, подтверждающие наше существование раньше – фотоснимки из детства, юности, зрелости. Нам нужно на что-то опираться, потому что мы не доверяем памяти. Нам нужны доказательства. Как мне убедить себя, что я был ребёнком? Как мне поверить в то, что когда-то я впервые познал женщину? Откуда мне знать, что было время, когда я не умел читать? Разве есть у меня весомые аргументы того, что я живу не только сегодня? Чем доказать, что у меня есть прошлое? Только памятью. Но я помню так много. Человек не может быть таким огромным. Мне нужны другие подтверждения…

Выставка древностей

– Хочу, чтобы вы все запомнили этот день, 30 января 2005 года! – торжественно провозгласил высокий мужчина в дорогом костюме, пощёлкивая большими ножницами. – Мы открываем сегодня Московский Центр изящной древности. Открываем его коллекцией самых неожиданных вещей. Вы увидите и бесхитростные предметы из повседневной жизни первобытных людей, и древние манускрипты, и золотые поделки скифов. Уверен, что даже для Москвы, привыкшей к самым разным вкусностям, так сказать, сегодняшняя экспозиция будет неожиданностью…

Он говорил долго, прерывая иногда себя похлопыванием в ладоши, приглашая тем самым собравшихся гостей к непродолжительным аплодисментам, затем снова говорил. Когда красная ленточка была наконец разрезана, поток посетителей медленно потёк в зал. Одной из последних вошла старая, но очень элегантная и эффектная женщина в чёрном платье почти до пола. Опираясь на лакированную деревянную трость с изогнутой рукояткой в виде конской головы, она медленно двигалась мимо экспонатов. Иногда её взгляд задерживался на каком-нибудь предмете, она приглядывалась, внимательно читала пояснительную надпись и шла дальше.

– Надо же было написать такое: «Классический колчан степных индейцев», – раздался рядом с ней покашливающий голос.

Женщина медленно подняла голову и посмотрела на говорившего. Это был мужчина почтенного возраста, но, пожалуй, моложе её. Он улыбался, глядя на висевший на стене колчан из белой выдры.

– Вам кажется, что эта атрибуция неправильна? – спросила старушка. – Вы разбираетесь в этом?

– «Классический колчан»! – фыркнул мужчина. – Они даже какую-то палку сунули в него для убедительности, чтобы на лук было похоже. А всё его настоящее содержимое, должно быть, потеряли или вышвырнули по глупости.

– Откуда вам известно, что внутри хранилось что-то другое? – С нескрываемым интересом она посмотрела на собеседника.

– В племени Черноногих его называли Белый Дух. Вы ведь не хуже меня знаете, что это – священный белый свёрток. Раньше он был наполнен перьями, листьями шалфея и табака, священными круглыми камешками с дырочкой посредине и прочими вещицами, необходимыми для магических ритуалов.

– С чего вы взяли?

– Зачем ненужные вопросы, Мария Константиновна?

– Мы знакомы? – Женщина встрепенулась. – Мы встречались?

– Неоднократно. Но вы не помните меня. По крайней мере, не помните меня в нынешнем облике, потому что в этом виде я впервые предстаю перед вами.

– Кто вы?

– Меня зовут Николай Яковлевич, я всю жизнь посвятил истории, Мария Константиновна.

– Историк?

– Профессор.

– Но откуда вам известно моё имя?

– Нам довелось видеться несколько раз в Берлине, при Гитлере, госпожа фон Фюрстернберг. Одно время вы жили на Гейсбергерштрассе, неподалёку от советской миссии, затем куда-то съехали.

– Ах, вот оно что! – Старушка понимающе закивала. – Вы работали в советском представительстве. Неужели вы запомнили меня с тех пор? Вы, должно быть, служили в разведке?

– Вовсе нет…

– Тогда не понимаю. – Она решительно замотала головой. – Для чего говорить загадками?

– Скажите, Мария Константиновна, удалось ли вам окончательно вспомнить ваше прошлое?

– О чём вы? Я ничего никогда не забывала.

– Я имею в виду глубокое прошлое. Жизнь среди Черноногих, среди Вороньих Людей… Насколько я знаю, после некоторых событий с вами начали происходить явления, которые поначалу пугали вас, вы принимали это за наваждение, даже пили успокоительные микстуры…

Мария фон Фюрстернберг озадаченно свела брови.

– Позвольте, откуда вам известно про это? Кто вы? Вы окончательно поставили меня в тупик… Или вы… Боже! Вы – тот самый, который сквозь века идёт? Ван Хель?

Николай Яковлевич громко рассмеялся:

– Что вы, Мария Константиновна! Мой друг Хель по-прежнему крепок, прыток, молод и перескакивает где-нибудь с крыши на крышу. Разве можно сравнивать меня с ним? Взгляните на мои руки, моё лицо. Я же – воплощение дряхлости.

– Но вы из тех? Из них? Из Коллегии?

– Да. – Он смешно чмокнул губами, и вид его совсем не был могущественным и величественным.

– Нарушитель? – спросила она.

Он кивнул.

– Да, так меня обычно называют.

Старушка долго молчала, разглядывая Николая Яковлевича.

– Позвольте спросить вас, друг мой… – заговорила она наконец.

– Вы сказали «друг мой»?

– Да. Вас это удивляет?

– Пожалуй. «Мой друг»… Как это ласкает слух. Никто за долгие века, зная о том, кто я есть, ни разу не обратился ко мне с такими словами, ни единая душа. Впрочем, не так уж часто я встречался с людьми, которые были осведомлены, как вы.

– Поначалу я едва не тронулась умом.

– Неожиданная информация нередко подкашивает людей поначалу, – сказал Николай Яковлевич. – Но вы справились. Я рад.

– Скажите, но откуда вы-то знаете меня? Ведь мы не встречались.

– Вы помните лейтенанта Гельмута Меттерниха?

– Да.

– Это был я. Ну, в том смысле, что я пользовался его телом. Настоящий Гельмут скончался в военном госпитале. А тот Гельмут, с которым познакомились вы, – это я. Думаю, что теперь вы спокойно относитесь к таким вещам, поэтому я говорю вам всё как есть.

– Друг мой, вы даже не представляете, как мне любопытно узнать об этом, – выпалила Мария с энтузиазмом, свойственным молодой девушке, только-только вступающей в большую жизнь. – Скажите, но ведь мы ещё где-то встречались? Не только в этот раз, не только в гитлеровской Германии?

– Да, наши пути неоднократно пересекались. Кстати, ребёнка, которого вы родили у Черноногих, забрал я и отдал на воспитание Дюпонам. Вы помните Джорджа Торнтона?

– Да! Я всё помню.

– Это он привёз ребёнка вашему отцу. Точнее, не сам Торнтон, а я. Джордж погиб.

– Жаль, что нам с ним больше не довелось встретиться.

– Как же! А ваша матушка? Баронесса фон Фюрстернберг и есть то существо, которое было когда-то Джорджем. Он мечтал быть с вами рядом. Он нашёл такую возможность.

Мария сморгнула набежавшую слезу:

– Боже, как всё чудесно! – И тут же спохватилась: – Если кто-нибудь услышит, о чём мы говорим, нас сочтут за сумасшедших!

И громко засмеялась.

– Да, да, – согласился Николай Яковлевич, – это очень смахивает на помешательство…

– Я хочу сказать вам, – она нежно коснулась рукой его плеча, – что бесконечно счастлива тому, что случилось со мной в Берлине. С тех пор как мне начало открываться прошлое, страница за страницей, шаг за шагом, я перестала бояться будущего. Меня не пугает смерть, я давно не страшусь ничего. А что может быть прекраснее, чем жизнь, свободная от страхов, пусть и полная передряг, полная тягот? Я ощутила прикосновение Вечности, мой друг, и каждое мгновение стало подлинным сокровищем для меня.

– Даже годы в нацистской Германии?

– Если бы не те события, ко мне не пришло бы всё то, чем я теперь так дорожу… Когда я попала в концентрационный лагерь, у меня было много времени на осмысление. Смерть стояла возле меня каждый день, каждый час. Должно быть, это и дало какой-то толчок. Что-то обострилось внутри меня. Я уже без всякого гипноза стала проваливаться в прошлое, никаких искусственных подталкиваний Рейтера больше не требовалось… Сколько же мне открылось! В кошмарных условиях концлагеря я жила богатейшей внутренней жизнью, о которой никто не подозревал и которую никто не мог отнять у меня. Мне жаль только одного: я ни с кем не могла поделиться, как не могу этого и теперь. Пришлось даже взяться за написание книг, чтобы хоть как-то сохранить прошлое. Только ведь читатель видит в моих романах приключенческий вымысел, а не реально прожитую жизнь…

– Не переживайте из-за этого, Мария Константиновна.

– Упаси Бог! Я в высшей степени довольна моей жизнью. – Она всплеснула сухонькими руками, туго обтянутыми чёрными рукавами. – Через какие-нибудь пять лет мне исполнится сто лет! Ждать осталось чуть-чуть, но что такое эти сто лет по сравнению с бездной моей памяти, которая дарит мне присутствие вечности!

– Рад за вас, Мария Константиновна. Хотите кофе? Тут за углом есть прелестное кафе.

– С удовольствием, Николай Яковлевич. Только надо одеться. Вы поухаживаете за мной? Я сама уже не очень справляюсь с шубой… Ох, совсем забыла. Взгляните, что я храню на теле.

Она осторожно потянула кожаный шнурок, скрывавшийся под высоким чёрным кружевным воротником, и извлекла крохотную деревянную фигурку женщины со сложенными над головой руками.

– Кельтский оберег, – констатировал Николай Яковлевич. – Из дремучих времён?

– Да, это носила Браннгхвен. Знаете, когда меня арестовали, у меня отобрали всё, пропала и эта вещица. Но уже после войны, пока я лечилась в больнице, этот амулет появился на моей тумбочке совершенно неожиданным образом. Представляете? Как вы думаете, это Ван Хель вернул мне его? – Она бережно спрятала оберег обратно под воротник.

– Очень может быть, даже скорее всего, – кивнул Николай Яковлевич. – Хель всегда славился своим пристрастием делать подарки такого рода.

– Скажите, профессор, а вы к Браннгхвен имели отношение?

– Косвенное, – Николай Яковлевич покачал головой, – но ваше появление на том отрезке времени доставило мне уйму неприятностей. Знаете, есть люди, которые всегда приносят осложнения, что бы они ни делали. Браннгхвен (старшая и младшая) были из числа таких людей. Ведь вы и в Германии едва не испортили мои планы.

– Да, Ван Хель говорил мне, только я не совсем поняла его тогда. Я не была готова принять всю ту информацию. Но в конце концов для вас всё сложилось хорошо?

Николай Яковлевич хитро прищурился:

– У меня всегда всё складывается хорошо. Просто иногда время отодвигает ожидаемый результат… Когда вы сошлись с Рейтером, мне пришлось кое-что перестроить в коридорах событий, поменять акценты, добавить кой-чего, учесть некоторые детали. И тогда всё, как нынче выражаются, срослось.

– А могло получиться иначе?

– Открою вам маленький секрет: всякий раз параллельно с одним развитием событий есть пара-тройка, а то и целый десяток других вариантов. Все они начинаются и заканчиваются в одних и тех же точках, но начинка у них разная, хотя по сути всё заканчивается вроде бы так же. Было ведь и другое протекание вашей жизни.

– Было? Неужели было и как-то по-другому?

– Да. Вы не пошли работать к Рейтеру, не попали в концентрационный лагерь, у вас не пробудилась память…

– Не представляю, как можно без всего этого, – покачала головой Мария Константиновна.

– И вы пришли сюда поглазеть на эти экспонаты и прошли мимо белого колчана, даже не остановившись возле него.

– Как печально, что где-то существую другая я.

– И не одна…

Мария сразу погрустнела.

– Послушайте, профессор, – сказала она после недолгой паузы, – а не могли бы вы ответить мне на некоторые вопросы, рассказать мне кое-что?

– Вам, Мария Константиновна, открою всё, что знаю. Редко случается, чтобы человек после встречи со мной добивался таких результатов, как вы. Вы понимаете, о чём я? Обычно люди всё-таки не верят, мало кто умеет осмыслить обрушившиеся на голову знания…

Они неторопливо пошли к выходу из зала. Возле колчана из шкуры белой выдры они задержались.

– А ведь это теперь и вправду просто колчан, а не священный свёрток. Он пуст, осталась только оболочка, – проговорил профессор. – Пожалуй, это даже к лучшему. Никому он теперь не нужен, никто больше не погибнет из-за него…

Николай Яковлевич бережно взял женщину под локоть, и они двинулись дальше. Мария легонько постукивала своей тростью об пол.

– Иногда, – задумчиво заговорила она, глядя в пространство перед собой, – в некоторых лицах мне чудятся знакомые черты. Я мучительно гадаю, не связаны ли эти люди с моими прошлыми жизнями. Вы-то наверняка в курсе. Подскажите же мне…

– С превеликим удовольствием…

Примечания

1

«Лебенсборн» – «Кладезь жизни». Государственная сеть «случных» домов, куда приходили спариваться «чистопородные» эсэсовцы с не менее «чистопородными» немецкими женщинами, чтобы дать «стопроцентное арийское» потомство. Дети, родившиеся в результате таких соитий, отправлялись на воспитание в детские дома «Лебенсборна». Первый приют этой сети был создан по приказу Гиммлера в 1936 году. Членство в «Лебенсборне» гарантировало полную тайну беременности и родов. «Лебенсборн» подчинялся непосредственно штабу рейхсфюрера СС. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP) – Национал-социалистическая рабочая партия Германии.

3

Гестапо – нем. Gestapo, сокращённо от Geheime Staatspolizei, тайная политическая полиция.

4

Весной 1940 года Гитлер приказал министру внутренних дел немедленно уволить всех чиновников, «лишённых чувства национальной гордости», и конфисковать их имущество. Имелись в виду гауляйтеры на территории Польши, позволившие себе вступить в сексуальную связь с польскими женщинами.

5

Май Карл (1842–1912) – немецкий писатель. Наибольшей известностью пользовались его романы об американских индейцах.

6

Мак-Тэвиш– один из основателей Северо-Западной Пушной Компании.

7

«Устрашающее действие этого мероприятия заключается в следующем: а) в бесследном исчезновении обвиняемого, б) в том, что о его местонахождении и его судьбе не должно просачиваться никаких сведений» (из циркуляра фельдмаршала Кейтеля).

8

«Триумф воли» – документальный фильм Лени Рифеншталь о съезде партии национал-социалистов, проходившем в Нюрнберге в 1934 году. Сразу после выхода на экран «Триумф воли» принял участие в нескольких кинофестивалях, получил Гран-при в Париже и главный приз в Венеции.

9

Криминальная полиция.

10

Принц-Альбрехтштрассе, 8,– адрес штаб-квартиры гестапо. Прежде в этом доме находилась Школа прикладного искусства.

11

Universum Film Aktiengesellschaft (UFA) – Акционерное общество «Универсум-фильм».

12

Секретный приказ Гитлера от 1 сентября 1939 года об умерщвлении душевнобольных. В приказе говорилось, что эвтаназии подлежат все люди, «жизнь которых не имеет ценности». Политике эвтаназии предшествовала определённая подготовка германского общества: 14 июня 1933 года (то есть спустя полгода после захвата власти Гитлером) был провозглашён закон о «предупреждении появления потомства больного наследственными заболеваниями», этот закон предусматривал принудительную стерилизацию.

13

Газета «Чёрный корпус» – центральный орган СС. В начале своего существования газета выходила тиражом 50 тысяч экземпляров, а к 1940 году её тираж достиг 750 тысяч экземпляров. Первоначально объём газеты составлял восемь страниц, затем увеличился до двадцати.

14

«В догитлеровские времена орудием палача был большой тяжёлый топор с очень широким лезвием. Обезглавливание проходило во дворе перед зданием тюрьмы, где помещались камеры смертников. Но при неудержимом росте числа казней стало трудно обходиться топором. Уже в конце 1933 года Гитлер заказал 20 гильотин. Их построили заключённые тюрьмы Тегель. С конца 1939 года гильотины были введены вместо топора повсеместно» (Мельников Д., Чёрная Л. Тайны гестапо. Империя смерти).

15

Воздушные силы Германии.

16

См. книгу Андрея Ветра «Волки и волчицы».

17

См. книгу «Волки и волчицы».

18

Стокер (1847–1912) – ирландский театральный менеджер и писатель. После выхода в свет в 1897 году романа «Дракула», принёсшего автору оглушительный успех, считается классиком литературы ужасов.

19

Вальтер Бух, верховный судья НСДАП говорил, что фрау Лёвис была «подобна нордической богине, сошедшей с небес». Она пламенно обожала фюрера и имела большие заслуги как одна из руководительниц нацистского движения, но была шокирована размахом эвтаназии.

20

Важнейшей особенностью жертвоприношения Большой Звезде было то, что предназначенная воинственному божеству женщина должна была взобраться на шесты без принуждения. Именно по этой причине с женщиной все вели себя ласково и заботливо. Скири старались сделать так, чтобы жертва ни в коем случае не заподозрила, какая участь её ожидает.

21

Джеймс Шульц (1859–1947) – американский писатель, много лет проживший в племени Черноногих и оставивший яркие свидетельства о последних вольных годах жизни равнинных индейцев. О себе он сказал однажды: «Настоящая жизнь пришла ко мне в тот день 1877 года, когда я спрыгнул с палубы парохода “Бисмарк” на берег в форте Бентон». Книга «Моя жизнь среди индейцев» стала классикой западной литературы.

22

См. книгу «Лесное лекарство».

23

«Аллея лип» – самая известная улица Берлина.

24

Альберт Шпеер (1905–1981) – потомственный архитектор. Привлёк к себе внимание Гитлера после разработки проекта обустройства территории Нюрнберга для партийных съездов. С 1937 года стал главным архитектором нацистской Германии.

Content

Андрей Ветер
Белый Дух

Отдел реконструкций

На кромке цивилизации

Трясина

Белый Дух

Искатели

На подмостках смерти

Великолепие простоты

Тактика упреждающих молний

Тропа испытаний

Великие отщепенцы

Боль крутых поворотов

Тени параллельных путей

Шлифовка выбранных узоров

Записки сходящего с ума

Выставка древностей

Примечания