Сергей Зверев

Жулик: грабеж средь бела дня

Факты и события, изложенные в книге, вымышлены. Их трактовка не отражает мнения издательства. Любые совпадения имен, фамилий и ситуаций случайны и непреднамеренны.

Пролог

Что французу здорово, то русскому смерть. Особенно – в парижской тюрьме «Сантэ».

Французскому зэку, пусть даже зеленому «первоходу», в «Сантэ» нестрашно. На его стороне адвокаты, поддержка родных и близких, «дачки» с воли и Европейские конвенции по правам человека. Малейший скандал – и полетит директор тюрьмы из своего кресла белым лебедем.

Однако в «Сантэ» содержатся не только французы. За стенами этого средневекового острога мотают сроки и сотни иностранцев. Что, впрочем, неудивительно: ведь Париж издавна притягивает уголовных романтиков со всего света. Зарубежный контингент различается не только по национальности, вероисповеданию, темпераменту, умственной ущербности и тяжести отсидочных статей. Главное отличие одних иностранных зэков от других – в их желании или нежелании встать на путь исправления. И выходцы из России давно завоевали репутацию самой дикой, опасной и трудновоспитуемой клиентуры.

Местные «вертухаи» смотрят на российских арестантов враждебно и высокомерно. Малейшая попытка покачать права может закончиться избиением или даже карцером. Договориться со злыднями-надзирателями невозможно – ни по-хорошему, ни за деньги.

Французская братва считает российских пацанов последним отребьем, даже худшим, чем алжирцы и негры. Парижские блатные, называемые тут «апашами», скорее удавятся, чем подогреют русского бродягу пачкой самых дешевых сигарет. А уж о «смотрящих», «общаке», «дорогах» и прочих правильных понятиях эти дешевые фраера никогда и не слыхивали.

Даже платные девки с Сен-Дени, которых с ведома тюремной администрации иногда запускают на «свиданки» под видом арестантских кузин, не спешат одаривать ласками братву из России.

Правда, условия в «Сантэ» почти курортные: двухместные «хаты»-боксы с телевизорами и холодильниками, чистое белье, отдельные душевые, тренажерные залы. Да и пайка не чета российской баланде на комбижире: мясо, фрукты, лягушачьи лапки и даже столовое вино. Но и калорийная «бацилла» не в радость, когда вокруг все чужое: и «рексы», и братва, и «решки», и даже «балдоха»…

…Заходящее майское солнце окрашивало древние плиты прогулочного дворика в нежно-розовые тона. В тесном пространстве, отгороженном высоченными каменными стенами, кучковались заключенные. Солнечные лучи отражались от пуленепробиваемых будочек охранников, отбрасываясь во двор озорными бликами. Холодно поблескивала колючая проволока на гребне стены. Видеокамеры наружного наблюдения были нацелены на зэков, как пулеметы. Радужно-черные глазки объективов отражали коротко стриженные арестантские головы.

И администрация тюрьмы, и ее клиенты были прекрасно осведомлены о безграничных охранных возможностях «Сантэ». Старинный острог сверху донизу контролировался суперсовременной электроникой. Да и секьюрити здесь было не меньше, чем зэков. Мощные стены, массивные решетки, бесчисленные накопители, автоматическая блокировка коридоров… Все это делало саму мысль о побеге глупой и неприличной.

Как и обычно, арестанты держались на прогулке обособленными группами. Французы – отдельно, арабы – отдельно, негры из бывших колоний – тоже отдельно. Естественно, выходцы из Восточной Европы не навязывали своего общества аборигенам. Восточноевропейской братвы было немало: поляки, словаки, белорусы, болгары и несколько десятков русских.

Большинство русских зэков совершенно не походило на прототипов книжной серии «Жизнь замечательных людей». Угрюмые физиономии, настороженные взгляды, щербатые рты… Руки некоторых испещряли синие татуировки – в память о зоновском прошлом.

Худощавый мужчина с резкими волевыми морщинами и энергичным поворотом головы выгодно выделялся на фоне товарищей по несчастью. Взгляд его был невозмутимым, лицо спокойным и интеллигентным, манеры внушали невольное уважение.

Этот русский, имевший в послужном списке на родине три судимости и два побега, вот уже несколько месяцев был главной достопримечательностью «Сантэ». Директор тюрьмы непременно показывал его почетным посетителям, присовокупляя цветастый рассказ о подвигах своего подопечного. Местные «вертухаи» смотрели на русского арестанта, словно на диковинного зверя в зоопарке. Еще бы – сталкиваться с такими людьми им еще не приходилось…

Все тюремное начальство знало, что этого зэка зовут Алексей Сазонов и что соотечественники нередко величают его Лехой и Жуликом. Знали и то, что в России за Жуликом числится целый букет преступлений: дерзкий побег из тюремного вагона, блистательное ограбление преуспевающей фирмы, хитроумный обман российской полиции… Во Францию он прибыл из любви к перемене мест и изысканной роскоши. Раскатывал по Парижу на белом «Ягуаре», обедал в «Максиме», ужинал «У Александра», а ночи проводил в будуарах самых роскошных парижских кокоток. Агенты Интерпола взяли Леху Сазонова в фешенебельном ресторане на Елисейских Полях. Через неделю этого опасного преступника должны были экстрадировать в Россию, где его наверняка ждал многолетний срок в дикой заснеженной Сибири.

Российские правоохранители предупреждали: рецидивист по кличке Жулик дьявольски изворотлив и наверняка попытается бежать еще до экстрадиции. Именно потому за Сазоновым следили так, будто бы он был приговорен к гильотине. В двухместный бокс, где он содержался вместе с пожилым московским банкиром Сергеем Вишневским, каждые пять минут заглядывал коридорный. К чиновникам Интерпола и представителям российского посольства Жулика выводили аж четверо «вертухаев». А на прогулках за ним неотрывно наблюдали самые опытные специалисты охранного ремесла…

Время прогулки близилось к концу. Вечернее солнце, перевалив через гребень стены, скрылось за высоким домом напротив. Во дворике сразу же сделалось прохладно. Надзиратели нетерпеливо посматривали на часы, собираясь загонять зэков по боксам.

Неожиданно из угла, где кучковалась восточноевропейская братва, послышался взрыв дикой ругани, и уже спустя несколько секунд эти звуки перекрыло злобное кхеканье и звон оплеух.

Французы, алжирцы и негры опасливо переместились подальше: от буйных и непредсказуемых славян можно было ожидать всякого. Видеокамеры на консолях плавно развернулись в сторону нарушителей режима. А к месту происшествия уже бежали охранники…

Как и следовало ожидать, драку затеял тот самый Сазонов, которого на днях должны были экстрадировать в Россию. Противником Жулика был его сокамерник, Сергей Вишневский. Это не удивляло: вся тюрьма знала, что русские арестанты давно уже не ладили между собой.

Победителя кулачной дуэли можно было определить и без секундантов. Естественно, им стал умудренный лагерным опытом Жулик. Лехин противник пребывал в тяжелейшем нокдауне. Правый глаз Вишневского чугунел кровоподтеком, из уголка рта текли красные слюни. Вжимаясь спиной в стену, он утирал разбитый подбородок, бормоча с ненавистью:

– Да я, когда выйду на волю… я тебя, уголовная рожа… из-под земли достану! И закажу!..

Победитель не расходовал силы на пустые угрозы и обещания. Резаный удар в скулу – и Вишневский, ударившись затылком о стену, медленно сполз на каменные плиты двора. И сразу затих.

– Рот закрой, вафля залетит, – невозмутимо посоветовал Леха, утирая кровь с кулака.

Русские зэки заржали, словно брачующиеся жеребцы. Подскочившие «рексы» мгновенно заломили Жулику руки. Спустя секунду на запястьях Сазонова защелкнулись никелированные наручники. Несколько выверенных ударов под ложечку – и голова арестанта бессильно свалилась на грудь.

Через минуту в прогулочный дворик спустился старший офицер смены. Выяснив, в чем дело, французский мент тут же вспомнил о загадочной русской душе и замысловато выругался. После чего распорядился развести нарушителей по карцерам.

С карцерами сразу возникла неувязочка. Почти все одиночные «хаты» были забиты под завязку: на днях в «Сантэ» взбунтовались зэки-арабы, и их пришлось изолировать. Свободным оставался один-единственный бокс. Поразмыслив, тюремный офицер решил поместить туда бывшего бизнесмена; все-таки Вишневский был пострадавшей стороной.

А вот зачинщика драки ждало самое худшее – так называемый «печной подвал»…

Лет триста назад, когда в «Сантэ» еще не было центрального отопления, тюрьма обогревалась дровами и древесным углем. Подвальная кочегарка с давно остывшими печами долго бездействовала, пока кто-то не догадался разделить ее каменными перегородками на блоки. Эти тесные холодные комнатки без окон использовались в качестве штрафных изоляторов лишь в самых исключительных случаях. Условия там были сравнимы разве что с бутырскими: холод, голодуха, издевательства надзирателей и полчища голодных клопов. В «печной подвал» обычно отправлялись наиболее злостные нарушители тюремных порядков – естественно, из числа иностранцев. Даже самое неисправимое «отрицалово», побывавшее там хоть раз, вплоть до окончания срока становилось тихим, задумчивым и очень-очень вежливым…

Перед тем как окунуть Жулика в подземелье, его как следует обшмонали. По меркам «Сантэ», в карманах штрафника не было ничего недозволенного: носовой платок, пачка сахара-рафинада, склянка с каким-то лекарством, выданным тюремными медиками, и непонятно зачем – упаковка презервативов.

Оформив акт о помещении Алексея Константиновича Сазонова в штрафной изолятор, старший по смене вызвал переводчика; так полагалось по французским законам.

– Распишитесь вот здесь, – на плохом русском произнес тот и протянул Лехе авторучку.

Арестант послушно поставил подпись внизу протокола и неожиданно поднял глаза на тюремного офицера. В глазах Жулика блеснул неприкрытый вызов. Французский мент не выдержал взгляда и, отвернувшись, что-то тихо сказал переводчику. И хотя за время заключения Леха Сазонов весьма сносно овладел французским, он на всякий случай уточнил реплику гражданина начальника.

– Мсье офицер удивлен, – бесстрастно сказал переводчик. – Он спрашивает – и как только такие негодяи на свет появляются?

– Пусть посмотрит учебник гинекологии, – вполне доброжелательно посоветовал Жулик. – Правда, текст мсье офицер все равно не поймет. Зато картинки как раз по уму… Доступные.

* * *

Импровизированный карцер в «печном подвале», куда поместили Сазонова, выглядел настоящим средневековым казематом. Это был узкий каменный гроб, половину которого занимала огромная, архаического вида печь. Скользкие от плесени стены испещряли граффити на множестве языков. Интерьер не отличался изысканностью: массивная металлическая дверь с откидным окошком-«кормушкой», «толкан» в углу, шконарь у стены, старенький рукомойник…

Подземелье находилось на глубине трех метров от уровня тюремного дворика и поэтому не предусматривало окон. Старинные каменные своды наверняка бы выдержали атомную бомбардировку. О побеге не стоило и мечтать: подводная лодка была бы куда более подходящим местом для бегства, чем этот склеп.

Штрафнику выдали старый матрас с комплектом постельного белья и пожелали приятного времяпрепровождения вплоть до экстрадиции в Россию. По тону «мсье офицера» Леха определил: вряд ли «рексы» получили разрешение на битье. Ведь при передаче Сазонова российским ментам его обязательно будет осматривать врачебная комиссия. Даже незначительные царапины на теле зэка могут серьезно осложнить жизнь начальству «Сантэ».

Впрочем, битье – не главный инструмент перевоспитания нарушителей. Пытка темнотой придумана давно и действует безотказно. Именно потому свет в подземном каземате зажигается лишь трижды в сутки – на время утренней, дневной и вечерней пайки. Через несколько дней человек, начисто лишенный внешних раздражителей, начинает медленно сходить с ума. Даже у молодых и здоровых арестантов с твердым рассудком и устойчивой психикой возникают страхи и галлюцинации, поднимается и падает кровяное давление, начисто теряется ощущение времени и пространства. И никакая медицинская комиссия потом не придерется: ну, тронулся человек от тоски по родине, на то «Сантэ» и тюрьма…

…Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с мерзким гильотинным скрежетом. Изголодавшиеся клопы, учуяв свежую пищу, радостно устремились встречать постояльца. Тусклая лампочка в зарешеченной кобуре под потолком дважды мигнула и погасла.

– Темнота – друг молодежи… и братвы, – одобрительно хмыкнул Жулик.

Усевшись на жесткую шконку-топчан, на ощупь разложил перед собой содержимое карманов. Отыскал аптекарский пузырек, осторожно свинтил крышку. В ноздри ударил характерный аромат льняного масла. Этот безобидный препарат Сазонов вполне законно получил от тюремного «лепилы» – мол, кожа шелушится, надо смазывать. В толстом шве свитера было загодя спрятано несколько спичек, и это пришлось как нельзя кстати.

Арестантская смекалка, помноженная на либерализм французских тюремных порядков, позволила Жулику быстро решить проблему освещения. Достаточно было вставить в пузырек хлопковый фитиль, чиркнуть спичкой о пол и поднести ее к промасленному кончику ткани – и самодельная лампадка стала надежным источником света. Ведь лоховатые тюремщики «Сантэ» даже не догадывались, что «средство от шелушения кожи» можно использовать как-то иначе.

Пляшущий огонек скупо выхватывал из полутьмы кладку старинной печи. Подойдя к металлической двери, Леха приложил ухо к «кормушке». Со стороны коридора доносился приглушенный звук телевизора: видимо, «рекс» коротал ночную смену в каморке перед решетчатым накопителем.

По расчетам Сазонова, он должен был объявиться лишь к утренней пайке. Вряд ли нашлась бы какая-то сила, которая заставила бы «вертухая» регулярно заглядывать в глазок: ничего интересного в кромешной темноте он все равно бы не рассмотрел. Даже самый бдительный специалист охранного дела ни за что бы не заподозрил узника «печного подвала» в подготовке к побегу.

И представители Интерпола, и тюремщики, и даже братва свято верили в непроходимость стен и непоколебимость решеток средневекового каземата.

И лишь Жулик не разделял всеобщей уверенности. Он давно уже просчитал: это мрачное, лишенное окон подземелье и есть самое подходящее место для бегства из «Сантэ»…

* * *

Ровно в семь утра коридорный подошел к металлической двери и, опустив кормушку, призывно постучал ключами. Русский зэк никак не отреагировал на приглашение к утренней пайке. Это удивляло: после первой же ночи, проведенной в «печном подвале», все без исключения штрафники мчались к двери со скоростью гоночного болида «Формулы-1».

– Ля рюс! – лениво позвал тюремщик.

Ответа не последовало.

Надзиратель щелкнул рубильником и заглянул в камеру через опущенную кормушку.

Сперва ему показалось, что он галлюцинирует. «Вертухай» зажмурился, потер ладонями виски, открыл глаза…

Камера зияла девственной пустотой. Интерьер оставался прежним: старинная печь с огромной решеткой на устье, истертая шконка-топчан со свернутым матрасом, чугунный унитаз, раковина в углу, стены с засохшими клопиными трупиками… Только вот русского арестанта нигде не было.

Надзиратель вспомнил шоу Дэвида Копперфилда, который на глазах тысяч зрителей проходил сквозь любые стены. Но ведь даже самый продвинутый чародей ни за что бы не выбрался из глухого тюремного подземелья, лишенного окон и расположенного к тому же на трехметровой глубине! На такой невероятный фокус был способен только бесплотный дух.

В «Сантэ» немедленно объявили тревогу. По коридорам, боксам и кабинетам огромного здания, словно взрывная волна, ломающая стены и двери, покатилось известие о побеге. Вскоре в «печном подвале» собралось высокое начальство. Тюремщики долго топтались в тесной каморке, явно не зная, с чего начать осмотр. Они заглядывали под топчан, обстукивали стены и даже зачем-то спускали воду в унитазе. Никаких следов беглеца обнаружено не было. Правда, вместе с Сазоновым исчезла и казенная простыня, но этому обстоятельству поначалу не придали значения.

Наконец кто-то предложил осмотреть старинную печь. Едва старший офицер смены прикоснулся к решетке на устье, как она с мерзким грохотом свалилась на каменный пол. Присев на корточки, тюремщик мгновенно переменился в лице. В местах, где решеточные штыри крепились к кладке, зияли огромные овальные дыры. Выломать решетку, наглухо вмурованную в печь, могла только сборная тяжелоатлетов. А ведь исчезнувший русский не отличался богатырскими статями…

– О-ла-ла… – изумленно присвистнул мсье офицер и осторожно сунул голову в печное устье.

Старинная топка была достаточно объемной, чтобы человек мог ползком проникнуть внутрь. Стало быть, сперва арестант непонятно как выломал решетку, затем залез через устье в топку и уже изнутри водрузил решетку в исходное положение…

Однако внутри печи Жулика, естественно, не было. Дальнейшие действия беглеца оставались полной загадкой.

Чертыхаясь, старший офицер смены осторожно продвинулся внутрь топки. Поминутно кашляя от угольной пыли, включил фонарь и задрал голову. Он сидел на дне длинной узкой шахты. Древний дымоход шел строго вверх, и луч фонаря растворялся в чернильной темноте закопченного колодца.

Увиденное ровным счетом ничего не проясняло. Дымоход, начинавшийся в топке подземной печи, имел протяженность около пятнадцати метров и заканчивался трубой на крыше «Сантэ». Над трубой возвышался высокий дождевой козырек треугольной формы. Ни внутренних скоб, ни выступов внутри этой длинной узкой шахты не наблюдалось. Для того чтобы выбраться на крышу, следовало иметь или крылья, как у ангела, или подвесной моторчик, как у Карлсона. Ни того ни другого у Алексея Сазонова не было…

Ломая подвальную тишину каблуками, в каморку вошел сам директор тюрьмы. Рассеянно выслушал рапорт старшего офицера, задал несколько вопросов дежурному по «печному подвалу» и лишь после этого осознал, что Алексей Сазонов действительно сбежал… Мсье директор живо представил, чем может закончиться этот побег для его карьеры, после чего схватился за сердце.

Ситуация требовала немедленного прояснения. С трудом взяв себя в руки, директор «Сантэ» переоделся в комбинезон и осторожно полез в топку. Он долго подсвечивал дымоход мощным фонарем, однако никаких следов русского зэка так и не обнаружил.

Вскоре тюремщики появились на крыше главного корпуса «Сантэ». Передвигались они очень осторожно, то и дело пригибая голову: над печными трубами громоздилось несколько десятков разнокалиберных антенн с переплетениями стальных проводов. Осмотр черепицы оправдал самые худшие опасения. На керамических плитах темнели свежие следы печной сажи. Это означало, что русский уголовник каким-то непостижимым образом взлетел по отвесному дымоходу на крышу и словно испарился. С тюремной крыши можно было спрыгнуть только во двор, контролируемый охраной, собаками, сигнализацией и видеокамерами. Нетрудно было предположить, чем закончился бы для беглеца прыжок с двенадцатиметровой высоты…

Исчезновение Сазонова отдавало густопсовой мистикой. Казалось, даже самый изощренный ум никогда не сможет восстановить полный сценарий бегства. Мысленно попрощавшись с высокой должностью, директор тюрьмы сообщил о произошедшем в полицию и жандармерию. Вскоре истошные вопли сирен с площади Ля Сантэ возвестили о прибытии полицейских машин.

Выслушав беглый рапорт мсье директора, детективы поняли, что беглец их просто дурачит. Они исходили из очевидного: Сазонов ни при каких обстоятельствах не смог бы покинуть «Сантэ», а наверняка спрятался где-то на территории огромного тюремного комплекса.

От непредсказуемого русского уголовника можно было ожидать всего – вплоть до вооруженного сопротивления и захвата заложников.

Квартал был немедленно оцеплен по периметру. Снайперы заняли позиции на крышах окрестных зданий. Жители ближайших домов и клиенты уличных ресторанчиков были спешно эвакуированы. Одна бригада полицейских тщательно, сантиметр за сантиметром, обследовала тюрьму. Другая бригада допрашивала зэков, тюремщиков, хозобслугу и даже самого мсье директора. Группы экспертов-криминалистов работали на крыше и в подземелье.

Ни планомерный шмон помещений, ни перекрестные допросы не принесли никаких результатов. Эксперты также разводили руками – такого загадочного побега в их практике еще не случалось. Сломанная решетка, пятна сажи на крыше да пропавшая казенная простыня так и остались единственными фактическими свидетельствами исчезновения Сазонова.

Скандал назревал нешуточный: чиновники российского отделения Интерпола могли теперь запросто обвинять руководство «Сантэ» в халатности, непрофессионализме и даже преступном пособничестве опасному рецидивисту.

После обеда директор «Сантэ» подписал прошение об отставке. После чего заявил, что «этого русского негодяя» сразу же после ареста следует публично гильотинировать. Надзиратель, дежуривший ночью в «печном подвале», вызвался собственноручно привести приговор в исполнение.

Шестеренки полицейского механизма мгновенно набрали нужные обороты.

Начальник департамента криминальной полиции Парижа сразу поставил расследование под свой контроль. Министерство юстиции объявило премию в пятьдесят тысяч евро за любую информацию, способную прояснить обстоятельства бегства. На поимку опасного рецидивиста отрядили лучших парижских детективов. Агенты криминальной полиции дежурили в аэропортах, на вокзалах и на узловых станциях метро, опрашивали портье дешевых гостиниц, смотрителей приютов «Армии спасения», хозяев автосвалок и даже клошаров, обитающих под мостами через Сену.

Приметы Жулика несколько раз передали в вечерних теленовостях. Бульварные газеты взвыли, на все лады смакуя подробности невероятного бегства из несокрушимой и легендарной тюрьмы. Известие о побеге повергло парижан в состояние шока: в их представлении русский уголовник рисовался эдаким диким варваром в мохнатой папахе, с кривым кинжалом в зубах.

Успокаивая общественное мнение, шеф криминальной полиции Парижа несколько раз выступил по телевидению. С присущим французам темпераментом он поклялся: в ближайшую неделю беглец будет арестован, обезврежен и предъявлен достопочтеннейшей публике.

Страсти сразу же улеглись – во Франции принято верить полиции. Парижане не сомневались: в самые ближайшие дни беглый уголовник непременно вернется в «Сантэ»…

* * *

Тридцатичетырехлетний аферист Алексей Сазонов принадлежал к той редкой и счастливой категории людей, для которой слово «невозможно» не существовало. Ум его не знал запретов, а воля не ведала преград. Именно потому он и заслужил у российской братвы почетное погоняло Жулик. Свободный художник криминального мира, Леха ко всем своим проблемам подходил творчески, сочетая изощренную фантазию и несокрушимую логику.

Тюремное заточение было для него так же неприемлемо, как раскаленная сковорода для рыбы. А уж экстрадиция в Россию и вовсе не сулила ничего путного: даже по самым скромным подсчетам, российские похождения Жулика тянули лет эдак на десять строгого режима. Перспектива любования полярным сиянием в обществе белых медведей совершенно не устраивала жизнелюбивого Леху. Именно потому он и решил «объявить себе амнистию» еще до этапа в Россию.

Мысль о «зеленом прокуроре», зародившаяся у Жулика сразу после водворения в «Сантэ», поначалу выглядела абстрактной, как математическая формула. Но уже через несколько недель эта мысль обросла вполне конкретными очертаниями.

Об особенностях заключения в «печном подвале» Леха узнал от российских пацанов, побывавших там на перевоспитании. Описание старинных печей с зарешеченными устьями сразу же заинтересовало профессионального афериста. Не надо было быть инженером, чтобы понять: древние дымоходы использовались в качестве вентиляционных шахт. Именно потому тюремное начальство навесило на печные устья «решки», а не замуровало их кирпичом: ведь в герметично закупоренном подземелье узник не протянул бы и часа.

Так почему бы не бежать на волю тем самым путем, по которому в подвал проникал пьянящий воздух свободы?!

Технология побега, придуманная Лехой, была неповторимо изящной, словно росчерк пера федерального казначея на стодолларовой купюре. Но для того, чтобы претворить ее в жизнь, требовалась серьезная и кропотливая подготовка.

Приготовления заняли больше месяца. За это время Сазонов с присущей ему осторожностью раздобыл через третьи руки упаковку сухого спирта и небольшую пластмассовую катушку из-под ниток. Посетил тюремный спортзал и незаметно свинтил с гимнастического тренажера замысловатую металлическую скобу-тройник. Осторожно обточил железяку о камень, а концы тройника выгнул в разные стороны. В результате получилось подобие абордажного крюка, сильно уменьшенного в размерах. В медсанчасти Леха безо всяких проблем получил льняное масло и упаковку презервативов. Бесплатные контрацептивы выдавались здесь всем желающим во избежание СПИДа: ведь в «Сантэ» мотали сроки не только национальные, но и сексуальные меньшинства.

Каждому из этих предметов в предстоящем побеге отводилась особая роль.

И презервативы, и кубики сухого спирта, упакованные в обертку из-под сахара-рафинада, не должны были вызвать подозрений тюремщиков. А вот скобу-тройник и пластмассовую катушку умудренный зоновским опытом Жулик спрятал в полых каблуках туфель.

Теперь предстояло вычислить протяженность дымохода от печи до крыши. Высота одного этажа равнялась трем метрам – эту цифру Сазонов узнал, банально измерив расстояние от пола до потолка в своей камере-боксе. Умножив полученную величину на количество этажей корпуса, то есть на три, Жулик накинул несколько метров на толщину потолочных перекрытий и высоту дымовой трубы. А уж о том, что «печной подвал» расположен именно на трехметровой глубине, в «Сантэ» знал едва ли не каждый: местные надзиратели не раз пугали этой цифрой неисправимое славянское «отрицалово»…

Остановка была за немногим: попасть в «печной подвал» на перевоспитание. В зловещий подземный карцер вело множество самых разнообразных дорог. Однако кровавая разборка с товарищем по заключению выглядела самой надежной. Московский банкир Сережа Вишневский, обвиняемый в махинациях с драгоценными металлами, и был, по мнению Жулика, наиболее подходящим товарищем для имитации такой разборки. Вишневский согласился помочь земляку, но, в свою очередь, дал ему небольшое поручение в России. Он верил, что хитроумный аферист сумеет не только бежать из «Сантэ», но и благополучно добраться до родины.

Сперва следовало убедить надзирателей в полной психологической несовместимости сокамерников. Несколько недель кряду арестанты упражнялись во взаимных оскорблениях. Естественно, усердствовали они лишь в присутствии «вертухаев». Цель была достигнута: надзиратели быстро поверили, что Алексей Сазонов отличается склочным нравом и неуживчивым характером. Никто и не сомневался, что от угроз в адрес сокамерника он когда-нибудь перейдет к их исполнению…

Разборка с Вишневским произошла на следующий день после того, как в «Сантэ» взбунтовались арабы. Детей оазисов и пасынков барханов сразу же разбросали по «одиночкам». Так что единственным местом изоляции зачинщика мог стать только «печной подвал».

Инсценировка драки удалась на славу: и арестанты, и «рексы», и начальник тюремной смены сразу же поверили в реальность конфликта. Сергей, грамотно подставившись под удары, мгновенно заработал репутацию жертвы махрового беспредела. По глазам подошедшего «мсье офицера» Леха определил безошибочно: именно его как зачинщика драки и окунут в страшное подземелье. А уж там за ним наверняка не станут следить.

Да и зачем? Ведь побег из «печного подвала» казался нереальным абсолютно для всех. И для тюремщиков – в первую очередь: отупевшие от служебной рутины охранники мыслили трафаретами, раз и навсегда вбитыми в их резиновые полицейские мозги. Надежность запоров, изощренность сигнализации, а главное – полное отсутствие в подземелье окон, – все это естественным образом усыпило их бдительность.

Что, собственно, и требовалось…

…Убедившись, что до утренней пайки «рекс» вряд ли нанесет визит в карцер, Сазонов сразу же принялся за дело. Поставил самодельную лампадку на пол у печки. Выложил перед собой серые кубики сухого спирта, внешне почти не отличимые от рафинада. Присел у печи на корточки, да так минут десять и просидел, изучая особенности крепления «решки» к старинной кладке.

Мощная решетка выглядела несокрушимой только на первый взгляд. Держалась она на четырех штырях, вмурованных в древний кирпич. Разувшись, Леха достал из-под стельки самодельную «пику», выточенную из обувного супинатора. Она была достаточно острой, чтобы расковырять отверстия в тех самых местах, где металлические штыри крепились к кладке.

Работа требовала терпения, однако Сазонову было его не занимать. Спустя несколько часов все четыре отверстия над штырями были достаточно глубокими, чтобы втиснуть в них кубики сухого спирта. Огонек самодельной лампадки несмело лизнул кубики, и спустя несколько секунд они зажглись ровным синеватым пламенем. Дождавшись, когда сухой спирт выгорит, Леха обильно полил раскаленный кирпич водой из рукомойника. Затем вновь вставил в отверстия серые кубики и поднес зажженную лампадку…

Как и следовало ожидать, средневековая кладка не выдержала резких перепадов температуры. Вскоре цемент и кирпич вокруг штырей раскрошились, и решетку можно было расшатать голыми руками.

Сняв тяжелую «решку», Жулик достал из кармана носовой платок и, смочив его, тщательно вымыл пол у печи. Осторожно залез в топку и, подсвечивая самодельным светильником, задрал голову. Ни дымовой заслонки, ни решетки над топкой не наблюдалось.

– Все в масть, – удовлетворенно улыбнулся Леха; он был на верном пути.

Теперь предстоял самый ответственный момент: соорудить приспособление для подъема. Арестант вылез из топки, отломал пустотелый каблук и извлек из него крюк-тройник, загодя выгнутый из детальки гимнастического тренажера. Несмотря на скромные размеры и малый вес, тройник выглядел достаточно надежным.

Аккуратно отрезав от простыни несколько тонких полос, Жулик связал их в длинный шнур, конец которого привязал к крючку-тройнику. Для прочности и удобства навязал по всей его протяженности узлов. Шнур получился куда длинней необходимых пятнадцати метров. Вскрыв упаковку презервативов, Леха вновь залез в топку. У арестанта еще оставалось несколько кубиков сухого спирта, и это пришлось весьма кстати.

Взяв горящую лампадку, арестант поднес ее к кубикам – те вспыхнули ровным синим пламенем. То и дело наклоняясь к огню, Жулик полной грудью вдыхал зловонный чад и тут же же выдувал теплый воздух в презервативы.

Надув таким образом всю упаковку противозачаточных средств, Сазонов связал их гирляндой. К последнему в цепочке кондому прикрепил крюк-тройник с привязанным шнуром, после чего отпустил его, аккуратно подтравливая обеими руками. Согласно законам физики, надутые теплым воздухом «резинки» медленно поползли вверх по узкому дымоходу. Арестант экспериментировал с крюком еще в камере и потому знал: подъемная сила интимно-гигиенических средств будет достаточной, чтобы вознести тройник со шнуром до уровня печной трубы.

– Русская братва выступает за безопасный секс с французскими тюрьмами, – прокомментировал Жулик, наблюдая, как белая цепочка контрацептивов скользит по закопченному жерлу.

Дождевой козырек над трубой был очень высок. Когда надутые презервативы поднялись до разрыва между печной трубой и нависавшим над ней козырьком, ветер понес их в сторону. Лехе осталось лишь осторожно подтянуть шнур на себя и убедиться, что тройник прочно зацепился за одну из вертикальных скоб, крепивших козырек к трубе.

Установив изнутри решетку в исходное положение, арестант рассовал по карманам все следы своего пребывания в камере: аптекарский пузырек из-под льняного масла, упаковки из-под кондомов, неиспользованный лоскут простыни и картонку из-под «рафинада».

По его подсчетам, теперь было где-то между двумя и тремя часами ночи. Лучшего времени для побега и придумать было нельзя.

– Рожденный ползать бежать не может! – справедливо заметил Леха и, натянув шнур, осторожно полез наверх.

Конечно, риск сорваться был очень велик. Подниматься приходилось в кромешной темноте. Самодельный шнур бритвой резал ладони. Ноги болтались, то и дело проваливаясь в зияющую пустоту. Тело раскачивалось, словно новогодняя игрушка на елке. Несколько раз беглец забывал распрямить ноги и потому ушибался коленями о каменную кладку дымохода.

Но останавливаться было нельзя. Арестант понимал: удержаться на высоте можно только в движении. Малейшее расслабление – и он полетит на чугунный пол печной топки. Несколько раз Лехе казалось, что крючок-тройник вот-вот соскользнет с вертикальной скобы, и лишь огромным усилием воли беглец отгонял от себя эту мысль.

В конце концов, ухватившись истертыми в кровь ладонями за край трубы, Жулик поднял голову… И тут же вскрикнул от боли: он немного не рассчитал и больно ударился темечком о внутреннюю поверхность дождевого козырька. Однако спустя минуту наконец-то ступил на хрустящую черепицу крыши.

Опрокинутый купол парижского неба, подкрашенный по краям неровным желтым заревом, выглядел на удивление праздничным. В далекой перспективе гигантского мегаполиса переливался иллюминацией трехсотметровый силуэт Эйфелевой башни. Мелкие звезды сливались с огнями электричества. Где-то внизу, в уличном ресторанчике, хрипло картавил шансон. Беспечные парижане предавались всем радостям жизни, и никому не было дела до какого-то русского зэка, который с риском для жизни бежал из старинного острога…

Силы были на исходе, но об отдыхе нельзя было даже подумать. Перевалив через треугольный скат крыши, беглец юркнул за печную трубу и присел на корточки. Перспектива быть замеченным с площади Ля Сантэ или, чего доброго, с территории тюрьмы совершенно не входила в его планы.

Теперь предстояло аккуратно спуститься вниз. Конечно же, профессиональный аферист уже знал, как он это сделает.

Готовясь к «рывку», Жулик не зря захватил с собой пластмассовую катушку из-под ниток. Высокие мачты-антенны с переплетением стальных проводов отлично просматривались даже с уровня прогулочного дворика. Наблюдательный Сазонов давно обратил внимание: несколько проводов тянутся с крыши «Сантэ» к соседним зданиям под небольшим наклоном…

Отцепив крючок от скобы дождевого козырька, Леха посдувал презервативы, а резиновые ошметки рассовал по карманам. Оторвал от импровизированного шнура метровый отрезок, а остальное, смотав вокруг уже ненужного тройника, сунул за пазуху. Протянув шнур сквозь катушечное отверстие, Сазонов зафиксировал пластиковый цилиндрик двумя узелками; в противном случае катушка соскользнула бы со шнура.

При помощи этого самодельного ролика Жулик и рассчитывал покинуть тюремную крышу. Следовало забросить катушку таким образом, чтобы ее желобок точно вписался в стальную проволоку, протянутую от антенны на крыше «Сантэ» до антенны на крыше противоположного здания. Затем оттолкнуться от черепицы и, подогнув ноги, плавно съехать по наклонному проводу.

Задумка была неплохой, но уж очень рискованной.

Во-первых, залитая электричеством крыша отлично просматривалась с площади Ля Сантэ – не говоря уже о самой тюрьме. Открытое пространство между тюремными корпусами и соседним домом просматривалось и того лучше.

Во-вторых, беглец не был уверен, что тонкая проволока выдержит его вес. Да и обе антенны запросто могли прогнуться.

В-третьих, Сазонов не знал, есть в противоположном доме пожарная лестница или нет… Да и обитатели освещенных мансард могли засечь его из окон.

А ведь были еще и «в-четвертых», и «в-пятых», и «в-шестых»…

И все-таки Жулик решился на этот невероятный, почти цирковой трюк. Уж лучше смертельный риск, чем экстрадиция, суд и многолетний срок на гибельном лесоповале. Да и обратного пути в «печной подвал» у него уже не было.

Если все предыдущие действия Лехи были спланированы с арифметической точностью, то теперь ему оставалось надеяться на простое человеческое везение.

Везет, как известно, сильнейшим. Подфартило и Жулику. Все получилось именно так, как он и рассчитывал. Ловко накинув нехитрое роликовое приспособление на упругий стальной провод, Сазонов в считаные секунды съехал на крышу соседнего дома, пролетев над Парижем легкой фанеркой.

Конечно же, он не знал, засекли его нежелательные свидетели или нет, но теперь это уже не имело никакого значения.

Ступив на соседнюю крышу, недавний узник «Сантэ» быстро отыскал пожарную лестницу, ведшую в темный колодец неосвещенного двора. И осторожно полез вниз, постепенно растворяясь в чернильной темноте ночи…

* * *

Ни полицейские детективы, искавшие Алексея Сазонова по долгу службы, ни гражданские энтузиасты, мечтавшие о премии в пятьдесят тысяч евро, так и не обнаружили никаких следов беглеца.

В первые дни поисков полицейские не слишком-то и расстраивались. Они понимали: сколь бы хитроумным ни был русский уголовник, он не сможет уйти слишком далеко. Несовершенное знание Сазоновым французского, отсутствие у него документов и денег, а особенно бдительность граждан, подкрепленная обещанной премией, – все это сведет его шансы к абсолютному нулю. Можно было не сомневаться: за пределы Большого Парижа беглец не уйдет. Вся малина на его тропе будет обгажена.

Однако поиски почему-то затягивались. И лишь через три дня, когда стало очевидно, что Алексея Сазонова уже не найти, французские полицейские официально уведомили российских коллег о своем полном бессилии…

Глава 1

Бренчащий утренний троллейбус неторопливо катил по пустынному городу. Стекла салона отражали в себе единственного пассажира – жилистого коренастого мужчину лет около сорока. Жизнь явно прошлась по нему рашпилем. Коротко стриженную голову испещряли мелкие шрамы. Тонкие синие губы были обветренны. Глаза, окруженные сетью морщинок, смотрели угрюмо и недоверчиво. Стоя на задней площадке, мужчина цепко всматривался в городские пейзажи, проплывавшие за окнами. Руки его лежали на поручне, и узлы суставов нервно вздрагивали.

На остановке «Красный мост» пассажир вышел и, помахивая стареньким чемоданчиком, направился в сторону жилого массива. У открытой двери с завлекательной вывеской «Рюмочная» он остановился, подумал и решительно шагнул во влажную полутьму зальчика.

– Сто… нет, сто пятьдесят граммов «белой», – произнес он, подойдя к стойке.

Заспанная продавщица равнодушно набулькала водки в пластиковый стаканчик.

Посетитель прошел к столику у окна. Взглянул на свое отражение и, скупо улыбнувшись, чокнулся со стеклом.

– Ну, Эдик… С возвращеньицем, – сказал он самому себе.

Выпил, зажмурился и, смяв пластиковый стаканчик, вышел на улицу.

– Гражданин, – неожиданно послышалось из-за спины. – Гражданин! Да, вы. Ваши документы!

Гражданин обернулся – из-за угла к нему направлялись двое ментов.

– Пожалуйста, – достав из кармана сложенный вчетверо бумажный листок, он протянул его правоохранителям.

– Что это такое? – Милицейский прапорщик развернул бумажку. – Так-так-так. Справка об освобождении… Гражданин Голенков Эдуард Иванович, осужден по статье… Значит, сидели, гражданин Голенков? Сиде-ели.

– Голенков, Голенков… – глядя на справку из-за плеча прапорщика, сержант-напарник глубокомысленно морщил лоб. – Что-то фамилия больно знакомая.

– Фамилия как фамилия, – буркнул гражданин.

– Во, вспомнил! – Добросовестно прочитав документ от начала и до конца, прапорщик неохотно вернул его владельцу. – Ты в нашем горотделе, часом, не работал? Опер там когда-то такой был… Капитан Голенков. Потом его посадили. За взятки, кажется. Гро-омкое дело было!

– Это я и есть, – неохотно признался недавний зэк.

– То-то я смотрю… Ну и как там ментовская зона? Жить-то хоть можно?

– Зона как зона, – все так же сумрачно ответил Голенков. – Так я свободен?

– Пока вновь на шконари не загремишь! – жизнерадостно заверил прапорщик и кивнул разрешающе: – Ладно, иди, Эдик. Главное – нам не попадайся!

Дом, в котором бывший мент Голенков жил до отсидки, находился в глубине жилого массива, напротив заброшенной котельной. Это была облезлая блочная пятиэтажка, населенная потомственными алкоголиками-пролетариями. Роскошный черный джип «Линкольн Навигатор», стоявший у родного подъезда, явно не вписывался в картину привычной нищеты.

– И кто это здесь такой крутой поселился? – удивленно пробормотал Эдик.

Он знал, что жена Наташа теперь наверняка дома. Еще с вокзала освободившийся зэк позвонил домой и, убедившись, что к телефону подошла именно она, сразу же повесил трубку. Хотелось появиться внезапно, радостным сюрпризом. Хотелось услышать удивленный вскрик-всхлип – «Это ты, Эдичка?..» Хотелось прикоснуться губами ко лбу спящей дочери. Да и вообще, много чего хотелось. Но больше всего – сразу же окунуться в старую, долагерную жизнь, где не было ни построений на плацу, ни изнуряющей «промки», ни дебила-отрядного, ни остальных ужасов ментовской зоны.

Голенков поднялся на второй этаж, неслышно открыл своими ключами дверь и на цыпочках вошел в прихожую. И застыл, пораженный…

На крючке висельником болтался огромный мужской плащ. Под вешалкой стояли туфли сорок пятого размера. А из глубины квартиры доносились оргазмические вздохи, всхлипы и крики.

Женский голос, несомненно, принадлежал жене Наташе. На него, как на шампур, нанизывались другие звуки: скрип кровати, равномерное дзиньканье в серванте и густое мужское сопение. Мешанина звуков начисто парализовала сознание Эдика. Конечности мгновенно утратили способность двигаться, а мозг – анализировать. Но слух все-таки не отключился, и слух подсказывал, что звуки доносятся из спальни.

Спустя минуту Голенков осознал, что он еще дышит и что ноги удерживают тело вертикально. Качнувшись, он механически двинулся на звук.

Тем временем сладострастные стоны и вздохи достигли верхних нот. Эдик непонятно зачем постучал в дверь и, ощутив в себе приступ внезапной ярости, рванул ручку на себя.

Сцена поражала небывалой откровенностью. На супружеском ложе, среди сбитых простыней и скомканных одеял, лежала обнаженная Наташа. Потное тело ее блестело, как чешуя свежепойманной щуки. А между ее раздвинутых ног равномерно двигалась массивная волосатая задница.

– Гыххх… – сдавленно выдохнул обесчещенный муж и, сжав кулаки, бросился на совокупляющуюся парочку.

– Это… ты, Эдичка? – Заметив невесть откуда взявшегося супруга, Наташа в ужасе вынырнула из-под партнера и забилась в угол, стыдливо прикрывшись подушкой.

Подскочив к мужчине, Голенков резко схватил его за плечо. Тот обернулся, и бывший мент испытал чувство мгновенного и пронзительного узнавания… Любовником жены оказался Юра Коробейник, его старинный дружбан, с которым он когда-то вместе работал в горотделе.

Коробейник, однако, нимало не смутился. Тяжело пыхтя, он грузно поднялся с кровати. И, совершенно не стесняясь ни собственной наготы, ни влажного члена, торчащего из-под яйцеобразного живота, спокойно протянул руку:

– Привет, Эдик. С возвращением. Меня, если помнишь, Юрой зовут. – Поняв, что бывший сослуживец не ответит рукопожатием, Коробейник плавно перевел приветственный жест в другой, показав большой палец. – И я во-от такой вот мужик! Видишь, как э т о делается?

– Сука, – сипло выдохнул Голенков, отступая назад.

– Но-но, – строго сказал бывший сослуживец. – Ты мне таких слов не говори. Я теперь подполковник милиции, начальник городского ОБЭПа. А ты кто? Никто, и звать тебя никак. Бывший зэк, у которого всех документов – «Справка об освобождении». И к тому же, как я вижу, нетрезвый. Я те щас живо «нападение при исполнении» оформлю. Кому скорее поверят – мне или тебе? И вообще – выйди из спальни. Наташа хочет одеться, а тебя стесняется.

Удивительно, но Голенков безропотно подчинился. Лагерный опыт подсказывал: уж лучше права не качать, дороже выйдет. Да и Юра был тяжелее его килограммов на семьдесят. Кстати или некстати вспомнился старый анекдот: «Возвращается муж из командировки, а дома…»

Пройдя на кухню, Эдик тяжело опустился на стул. Несколько минут он отрешенно молчал, осмысливая увиденное и услышанное. Недавний зэк был подавлен, обескуражен и унижен одновременно. Механически прикурил сигарету не тем концом. В сердцах посулил Наташе того, что она и так всю ночь имела в избытке. Потер ладонями вспотевшие виски. Непонятливо взглянул перед собой.

На столе, среди грязной посуды и сигаретного пепла, возвышалась недопитая бутылка «Абсолюта». Скрутив латунную пробку, Голенков от души приложился к горлышку. Водка попала не в то горло, бешеная слеза ударила в нос картечиной, и перехваченный голос засипел с драматичным надрывом:

– Суки поганые…

– …такой облом, кончить не дал, – будто сквозь толщу воды различил он свистящий шепот Коробейника.

– Лучше бы я не возвращался, – горько посетовал освободившийся арестант и сжал кулаки с такой силой, что костяшки пальцев хрустнули.

И лишь теперь он вспомнил о дочери. Четыре с половиной года назад, когда его арестовали, Танюше было почти тринадцать. С тех пор Голенков видел ее только на фотографиях – супруга всегда приезжала на долгосрочные «свиданки» одна…

– Танька где? – петушиным фальцетом выкрикнул Эдик, не оборачиваясь в сторону спальни.

– У Мандавошки ночует, – как ни в чем не бывало отозвалась Наташа.

Голенков аж привстал из-за стола.

– У кого-о-о?

– Ну, у Лиды Ермошиной, – боязливо пояснила жена. – Это Танькина подруга. Тут, рядом живет, в доме над «Рюмочной». Маленькая такая, худенькая, черненькая… А Мандавошка – это ее кличка. Ее все так зовут. Она и не обижается.

– Сама, значит, кобеля на ночь привела, а дочь из дому выгнала? – вновь начал заводиться супруг.

Неожиданно, словно в подтверждение его слов, из Таниной комнаты донеслось нетерпеливое собачье поскуливание.

– Кто там еще у тебя? – ошарашенно спросил Эдик.

– Мент.

– Кто-о-о? – просипел бывший правоохранитель. – Как – еще один?

– Да это кобель, ротвейлер. Кличка у него такая – Мент. Мне его в милицейском питомнике подарили, – немного испуганно сообщила Наташа. – Бедненький, гулять просится…

– Так ты еще и по питомникам шляешься? – Бывший зэк окончательно утратил самообладание. – Одного мента тебе мало? Сколько еще надо для полного счастья?! Взвод? Или дивизион?

А на кухню уже заходил Коробейник. Оделся он на удивление быстро. Товарищ подполковник выглядел настоящим джентльменом, достойным украсить собой самую модную тусовку. Дорогой темно-синий костюм, стодолларовый галстук на выпуклом животе, золотые запонки, приятно скрипящие туфли… Глядя на него, становилось понятно, почему все городские менты так стремятся в ОБЭП. Только теперь Голенков догадался, кому принадлежит роскошный джип «Линкольн Навигатор», стоявший у подъезда.

Усевшись напротив, бывший коллега шумно отодвинул табуретку назад – огромный яйцеобразный живот упирался в столешницу.

– Ладно, Эдик, – примирительным басом молвил он. – Мне очень жаль, что все так некрасиво вышло. Давай выпьем… и обо всем позабудем. А?

– Да, Эдичка, выпейте вместе, – подошедшая Наташа одной рукой приобняла мужа, а другой принялась разливать спиртное по рюмкам. – И я с вами…

Бывший арестант отрешенно кивнул. Он явно не находил слов.

– Ну что, Эдик… С возвращеньицем! – предложил Коробейник и, не чокаясь, выпил.

– Да уж. Встретили меня по высшему разряду, – сдавленно выдохнул Голенков.

– Ты бы предварительно позвонил, сказал, когда тебя ждать, – издевательски улыбнулся толстяк; он явно наслаждался своей позицией силы.

Эдик хотел было что-то возразить, однако Наташа сразу перехватила инициативу.

– Ладно. С кем не бывает. Ты ведь меня тоже пойми. Больше четырех лет без мужика.

– Вот и нашла себе мужика. Совет да любовь, – обманутый муж сжал кулаки в бессильной злобе.

– Эдичка… Давай поговорим как интеллигентные люди, – миролюбиво предложила Наташа.

– Я девять лет в ментуре служил, – хмуро возразил Эдик.

– А я, думаешь, где служу? – парировал Коробейник. – Только я вот служу, а ты… сам знаешь. Сам и виноват. Не хрен было с фигурантов взятки брать.

– Да не брал я, не брал никаких взяток! – в сердцах воскликнул бывший правоохранитель. – Те проклятые баксы мне Жулик в квартиру подбросил! Ну, Сазонов, итить его мать! И ты это знаешь, и весь горотдел об этом знал! И прокуратура! Из меня козла отпущения сделали… Или не так? А взятки… Их все в ментуре берут. Ты, что ли, перед законом такой чистенький?

– Все берут, да не все попадаются, – наставительно поправил Юра, колыхнув огромным животом. – Ладно, давайте по последней накатим, да я пойду.

Выпив, Коробейник грузно поднялся из-за стола и, достав из кармана автомобильные ключи с золотым брелоком, загородил собой дверной проем.

– Эдик… еще раз прости, что так вышло. Как мужик мужика – а?

– Ты, что ли, налево никогда не ходил? – удачно воткнула вопрос супруга; присутствие влиятельного любовника явно придало ей смелости. – Ходил, еще как ходил… И я даже знаю, к кому. И весь горотдел об этом знал. И даже прокуратура. А из меня… овцу глупую сделал. Ты, что ли, передо мной такой чистенький?

– Кстати, позвони мне сегодня вечерком. Встретимся, побеседуем, – неожиданно предложил подполковник милиции.

– О чем мне с тобой беседовать? – лающим голосом спросил Голенков.

– Обо всем. О жизни. О судьбе. О твоем будущем. Тебе ведь как-то надо в этом городе жить, правда?

– Помочь, что ли, хочешь? – скривился Эдик недоверчиво.

– А почему бы и нет? Ведь мы когда-то с тобой даже дружили. К тому же у меня возник явный комплекс вины. Осознал, каюсь, готов искупить. К кому тебе в этом городе еще обратиться? У тебя-то всех связей теперь – узлы на шнурках… Ну все, успехов! – бросил начальник ОБЭПа и, не прощаясь, двинулся в прихожую.

Спустя несколько минут низкий рокот автомобильного двигателя под окнами возвестил, что Коробейник отчалил на своем дивном джипе. Эдик обессиленно откинулся на спинку стула и убито взглянул на супругу.

– Так ты, оказывается, блядь, – с отрешенной печалью констатировал он.

– Да какая же я блядь? – возразила Наташа. – Просто жизнь у меня не сложилась.

– Что ты нашла в этом жирном борове? Садун у него длиннее? Или слаже?

Жена виновато потупила взор.

– Извини, так получилось, – ласково сказала она и дважды мигнула красными веками. – Случайность. Честное слово, мне очень-очень стыдно. Давай обо всем позабудем. Давай начнем жизнь с чистого листа. Хорошо?!

– Давно ты с ним? И вообще – у вас что, серьезно? – не унимался Голенков, разливая себе остатки спиртного.

– Я ведь не монашка. Мне что – презерватив на морковку натянуть и четыре года… туда-сюда? Знаешь, как тяжело без мужика?! – вздохнула Наташа и в приступе блядской откровенности выпалила: – Уж лучше со знакомым перепихнуться, чем с первым встречным.

– Чем это лучше?

– Трепак не подхватишь. А если подхватишь – будет кому предъявить. А вообще, Юрка по-своему прав. Не надо было с того уголовника деньги вымогать. Жили бы теперь как все нормальные лю…

Наташа не успела договорить – Голенков изо всей силы ударил кулаком по столу, и приборы отозвались жалобным звоном.

– Да не брал я с этого Жулика взяток! Понимаешь? Не брал! Подкинул он мне те меченые доллары! Сюда, на эту вот хату, и подкинул! Понимаешь? Подставил он меня… Шака-а-ал!..

* * *

До ареста, суда и зоны капитан Эдуард Голенков считался одним из самых талантливых оперативников местного ГУВД. Любые, даже самые безнадежные дела он раскрывал в рекордно короткие сроки и делал это безупречно.

«Уголовное дело – не смокинг, шьется за десять минут, – назидательно говорил он коллегам. – Главное, чтобы все концы для следствия и суда по бумагам сходились…»

Концы, как правило, сходились. Ведь Голенков по праву слыл самым выдающимся интриганом во всей городской милиции. Он был рассчетлив, как международный гроссмейстер, и хладнокровен, как кобра. Юридический арсенал товарища капитана включал хитроумные подставы и незамысловатый шантаж, утонченные фальсификации и банальные пытки. Дела он вел продуманно, ловко и изощренно. Вопросы его были с капканами, ловушками и силками, с желанием затолкать ответчика в яму не грубыми пинками, а красиво и художественно, постепенно погружая его в муку и тьму.

Эдуарда Ивановича никогда не интересовало, виновен сидящий перед ним человек или нет. Фигуранты были для него не людьми, а материалом для производства уголовных дел. Уголовные дела следовало оформлять своевременно, чтобы не портить общегородскую статистику раскрываемости. Стопроцентная раскрываемость, в свою очередь, способствовала карьерному росту.

Такие таланты не могли остаться незамеченными. Начальство не просто любило Эдика, а души в нем не чаяло. Отчетность его всегда ставилась в пример другим сотрудникам, а по количеству благодарностей он стабильно удерживал первое место во всей криминальной милиции.

Фигуранты, как и положено, ненавидели этого гнусного мусорилу. Зачастую простое обещание «передать дело капитану Голенкову» заставляло признаваться даже тех, кто на этапе дознания уходил в глухой отказ. Ситуация усугублялась неестественной для правоохранителя честностью: по слухам, Эдуард Иванович совершенно не брал взяток. Его нельзя было ни умолить, ни разжалобить. С тем же успехом доски могли просить плотника, чтобы их не строгали, не вбивали гвоздей и не швыряли оземь.

Правда, коллеги не слишком-то жаловали выскочку, которого им постоянно ставили в пример. Его редко приглашали на коллективные пьянки, с ним никто не хотел работать по одному и тому же делу, и даже просить у него взаймы «до зарплаты» считалось западло. К тому же Эдуард Иванович пользовался в ГУВД позорной репутацией интеллигента. В отличие от большинства горотделовских оперов, он почти не матерился, не употреблял коктейлей из водки и пива, регулярно чистил обувь и ежедневно менял носки.

Лишь майор Коробейник считался приятелем Эдика. Впрочем, в горотделе, где все отношения строились на пьянках, доносах и подсиживании, мало кто верил в искренность этой дружбы…

Больше всего на свете Голенкову нравилось ощущение всемогущества, которое давала служба. Ведь от его решений зависели судьбы многих людей. В монотонную оперативную работу он внес элементы художественности, психологизма и артистизма. Его зловещие ухмылки и многозначительное молчание наводили на подозреваемых не меньший страх, чем пытки. Он мог карать и миловать. Но карать ему нравилось куда больше.

Эдуард Иванович действительно не брал взяток с тех, кого приходилось карать. Он ударными темпами ковал карьеру, надеясь с лихвой наверстать упущенное, когда выбьется в большие чины. Тем более все слагаемые для блестящего милицейского будущего были налицо: красный диплом Академии МВД, любовь начальства, интеллигентская репутация, стопроцентная раскрываемость…

С раскрываемости-то все и началось.

Однажды хмурым осенним утром, незадолго до Дня милиции, капитану Голенкову подкинули очередное дело. Дело было безнадежно глухим, и его требовалось закрыть до конца года, чтобы не портить статистику. В качестве потерпевшего выступал гражданин России Нгуен Ван Хюэ. В качестве объекта преступления – дешевая забегаловка «Сайгон», которую этот российский бизнесмен держал на городском рынке. Неизвестный злоумышленник выставил «Сайгон» подчистую, посягнув не только на кассу, но и на полкило золотых изделий, невесть почему оказавшихся в кабинете хозяина. Произошло это средь бела дня, во время обеденного перерыва. Сигнализация почему-то не сработала. Охранники рынка не заметили ничего подозрительного. Сторожевые собаки даже не тявкнули. Прибывшие оперативники не обнаружили никаких следов взлома. Визитер вообще не оставил абсолютно никаких зацепок… Все это косвенно указывало на то, что «Сайгон» выставил настоящий профессионал.

Голенков, знавший всех настоящих профессионалов этого города, сразу же заподозрил в преступлении Алексея Константиновича Сазонова. И братва, и менты были единодушны во мнении: Жулик – самый талантливый, самый расчетливый и самый хитроумный специалист по подобным делам. Блестящая догадка Эдика встретила полное понимание руководства. По большому счету, начальству было глубоко наплевать, на кого повесить базарную забегаловку. Ведь узкоглазый терпила не обещал сыскарям никаких премиальных за поимку вора… А вот профессиональный аферист Леха Сазонов давно уже встал поперек горла всему Угро. Посадить его было делом чести. И теперь такой повод наконец-то представился.

Капитан Голенков, как самый талантливый опер ГУВД, и удостоился высокой чести посадить профессионального афериста.

«Ты ведь сам понимаешь, что в средствах мы тебя не стесняем», – как бы между прочим сообщил начальник криминальной милиции, и Эдуард Иванович воспринял эти слова как руководство к действию.

На следующее после ограбления утро оперативно-следственная группа нагрянула к аферисту с обыском. Хозяин встретил гостей приветливо, без удивления и грусти. С чувством пожал руки милиционерам и понятым. Предложил визитерам домашние тапочки. После чего отправился на кухню, где сразу же встал у плиты. Леха был отличнейшим кулинаром. Его стряпня источала нежнейшие, вкуснейшие ароматы. Это был садизм высочайшего класса. Голодные, невыспавшиеся опера медленно сходили с ума. Они перевернули квартиру вверх дном, но, естественно, ничего не нашли. Да и о каком обыске могла идти речь? Едва закончив оперативно-розыскные действия, сыскари покинули квартиру в полном желудочном расстройстве.

И лишь капитан Голенков проявил недюжинное упорство. Опросив соседей, он с радостью выяснил: на момент ограбления Жулика дома не было. Эта информация, помноженная на «внутреннюю убежденность» правоохранителя, и стала главным аргументом для предъявления обвинения. На подозреваемого тут же были надеты наручники. Спустя полчаса Жулик переступил порог горотделовского кабинета.

Голенков сразу же избрал неверную тактику. Он взвешивал Жулика той же гирькой, что и всех остальных клиентов Угро. И потому предъявленное обвинение не отличалось тщательной проработкой деталей. Это был типичный мусорской наезд, грубый по форме и беспредметный по содержанию. Однако задержанный проявил чудеса изворотливости. Он быстренько представил убойное алиби, затем очень грамотно уличил милиционера сразу в нескольких процессуальных нарушениях.

«Погоны жмут? Служба наскучила?» – с изящной непринужденностью осведомился Сазонов, после чего с удовольствием процитировал двести девяносто девятую статью УК – «Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности».

Стратегия, избранная Жуликом, выглядела безукоризненно. Ведь наступление – лучший вид обороны…

Естественно, Эдик не ожидал такого поворота событий. Большинство подозреваемых держались перед ним испуганно и заискивающе, а некоторые даже норовили бухнуться на колени. Голенков рассвирепел. Заказ начальства во что бы то ни стало «закрыть» Леху Сазонова выглядел теперь трудновыполнимым пожеланием. Все козыри были на руках Жулика. Карточный домик обвинений рассыпался в прах.

«Кодекс хорошо знаешь? – вызверился оперативник. – Умный слишком? Да только я умнее тебя. Не возьмешь на себя «Сайгон» – я тебя по сто тридцать первой закрою!.. По части «два». Это в наше время – раз плюнуть!..» – зловеще пообещал он.

Угроза выглядела более чем реальной. Обвинение в изнасиловании малолетки можно предъявить практически любому половозрелому мужчине, включая гомосеков и импотентов. При каждом горотделе существует несколько прикормленных алкашей-хронов, у которых есть несовершеннолетняя дочь. Типовое заявление обычно пишется безутешными алкашами под диктовку участкового. Стоит такая заява недорого – достаточно лишь туманного обещания «не привлекать» хронов по заявам соседей. Некоторые особо продвинутые сыщики даже организуют медицинское освидетельствование «потерпевшей». Шансов отбиться от фальсификаций практически нет: провинциальные суды твердо стоят на страже интересов несовершеннолетних блядей. К тому же обвиняемые по «мохнатке» пользуются у братвы самой незавидной репутацией…

Выслушав Голенкова, Жулик погрустнел и сразу же выбросил белый флаг.

«Мне надо подумать, – примирительно сказал он. – Может, я что-то и вспомню… Дай мне три дня, начальничек!..»

По тону, каким было высказано это обещание, опытный сыскарь понял: Сазонов обязательно возьмет на себя «Сайгон». А если удастся его дожать – то и еще какие-нибудь нераскрытые преступные эпизоды, коих в Угро только за последний год накопилось великое множество. Эдуард Иванович даже не стал окунать подозреваемого на ИВС – достаточно было банальной подписки о невыезде.

Это была роковая ошибка, о которой Эдуарду Ивановичу пришлось потом многократно жалеть.

Через два дня, поздно вечером, в квартиру Голенковых позвонили. Эдик, выпроводив жену с дочерью к теще, томился в ожидании любовницы и потому сразу же открыл дверь. И – остолбенел. На пороге стоял следователь городской прокуратуры. Позади его маячили неулыбчивые оперативники отдела собственной безопасности, люди суровые и безжалостные. А из-за спин визитеров скромно улыбался подследственный Сазонов…

«Пятнадцать минут назад этот гражданин передал вам взятку в размере тысячи долларов США, – казенным голосом объявил сотрудник прокуратуры, кивнув в сторону Жулика. – После чего сообщил нам об этом преступном эпизоде. По действующему законодательству лицо, сознавшееся в даче взятки, освобождается от уголовной ответственности. Вот постановление о производстве обыска в вашей квартире».

На какой-то момент Голенков утратил способность говорить. Последние три часа он безвылазно просидел дома, и никакого Сазонова, естественно, и в глаза не видел. Молча пробежал глазами по постановлению. Растерянно кивнул понятым – соседям с первого этажа… Однако довольно быстро взял себя в руки.

«Да откуда же у меня такие деньги? – хмыкнул он, испепеляя Жулика взглядом. – Почти годовая зарплата оперативника…»

Обыск в квартире длился недолго: спустя двадцать минут за шкафом была обнаружена сложенная конвертом салфетка, из которой выпало десять стодолларовых купюр. Угрюмые опера из отдела собственной безопасности притащили портативный детектор. Экспресс-анализ дал совершенно неожиданный результат. В инфракрасных лучах детектора на всех десяти банкнотах проступала четкая надпись: «ГОРОДСКАЯ ПРОКУРАТУРА. ВЗЯТКА». Серии и номера на купюрах удивительным образом соответствовали тем, что стояли на «контрольках», полученных Жуликом в прокуратуре. Дактилоскопическая экспертиза однозначно определила, что отпечатки пальцев на салфетке принадлежат гр. Голенкову Э. И.

Было очевидно – получив меченые доллары пятнадцать минут назад, Леха Сазонов каким-то непостижимым способом проник в голенковскую квартиру, незаметно для хозяина зафиксировал на салфетке отпечатки его пальцев, после чего сунул салфетку с завернутыми в нее баксами за шкаф. Совершить подобное без шапки-невидимки и гипнотизерских способностей было нереально. Оставалось лишь догадываться, каким именно образом профессиональный аферист умудрился совершить столь невероятный трюк…

Если бы этим делом занималась только прокуратура или только УСБ, скандал можно было бы замять. Но прокуратура страшно боялось «гестапо», то есть оперов Управления собственной безопасности, а опера из собственной безопасности – прокуратуру. Купюры с надписью «ГОРОДСКАЯ ПРОКУРАТУРА. ВЗЯТКА» и стали главным вещдоком уголовного дела по обвинению гр. Голенкова Э. И. в преступлении, предусмотренном статьей 290, ч. 2 Уголовного кодекса Российской Федерации. Обвинения против Алексея Сазонова, как и следовало ожидать, благополучно рассыпались…

Тогдашнее горотделовское начальство поспешило откреститься от ударника оперативно-розыскного труда. Голенков получил уничижающую характеристику: «морально неустойчив», «утратил доверие», «не пользуется уважением коллектива». Лучший друг, майор Коробейник, выступил на собрании с пламенной речью, в которой заклеймил отщепенца позором.

И тут привычное хладнокровие изменило Эдуарду Ивановичу. Он обозлился и сразу погнал волну. Голенков написал в Генпрокуратуру, что начальница детского спецприемника-распределителя противоестественным образом развращает несовершеннолетних преступников. Сигнализировал в местную милицейскую газетку «Честь мундира» о пытках, процветающих в Уголовном розыске. Настучал в инспекцию по личному составу, что майор Коробейник подчистил оценки в университетском дипломе. Письма отличались протокольным стилем и ментовскими пожеланиями.

Результат был почти нулевым. Зато Голенков окончательно упал в глазах бывших коллег: для всей городской ментуры он стал той самой паршивой овцой, которую стадо с удовольствием сдает на раздербан волкам… Получив по приговору четыре с половиной года, Эдик окунулся в мутные и тревожные воды исправительно-трудовой колонии для бывших сотрудников «органов».

Ментовская зона, куда он попал, была, как ни странно, «черной». Масть держали бывшие муровцы. За пахана канал полковник с Лубянки. В «шестерках» у него бегали амбалы-омоновцы. «Петушатник» был представлен осужденными сотрудниками Главного управления исполнения наказаний, следаками, гаишниками, прокурорами и судьями. Осужденных за коррупцию на «черной» зоне не жаловали. В «петушином углу» можно было прописаться за малейший «косяк». До Голенкова наконец дошло очевидное: теперь, лишенный теплого кабинета и неограниченной власти над людьми, он больше никакой не бог, не царь и не герой, а тварь дрожащая, никаких прав не имеющая. Будучи человеком умным, он быстро понял: в подобных условиях следует быть податливым, как тростник на ветру… Простым «мужиком», серым и незаметным, Эдик безропотно оттянул свой срок от звонка до звонка.

Вернувшись домой, бывший опер оказался у разбитого корыта. Полное отсутствие каких бы то ни было перспектив, сблядовавшаяся жена, пожизненное клеймо взяточника…

Жизнь надо было начинать с полного нуля: добывать деньги, улаживать семейные проблемы, восстанавливать свое честное имя. Последний пункт жизненной программы был невозможен без разбирательства с Жуликом. Эдик жаждал реванша. Но никаких возможностей для этого у него не было…

Во всяком случае – пока.

* * *

Голенков проснулся от прикосновения к щеке чего-то мокрого и холодного. Открыв глаза, он увидел перед собой черную собачью морду в рыжих подпалинах. Пес, радостно поскуливая, лизал его лицо. Несомненно, ротвейлер по кличке Мент уже признал бывшего оперативника своим…

Эдик лежал на кровати, заботливо укрытый клетчатым пледом. Приподнявшись на локте, он осмотрелся по сторонам. Часы на стене показывали семь вечера. Из приоткрытой двери кухни плыли сытные запахи жрачки.

В голове с кинематографической скоростью пронеслись картины минувшего утра, и горькая волна унижения накрыла Эдуарда Ивановича с головой.

– Наташка! – сипло позвал он. – Ты… блядь проклятущая!.. А ну быстро ко мне!

Блядь проклятущая сразу же отозвалась на зов.

– Да, Эдичка, да, мой хороший… Сейчас покушаем, выпьем. Возвращение, значит, твое отпразднуем. Я для тебя котлетушек нажарила, курочку потушила, оливье накрошила, водочки охладила. А потом прогуляемся… Хорошо? – с видом побитой собаки запричитала она, осторожно присаживаясь на койку рядом с супругом.

– Что, сучка, не нагулялась еще? – хмыкнул Голенков и, поднявшись, с трудом удержался, чтобы не лягнуть Наташу ногой. Пошатываясь, прошел на кухню и, выпив воды из-под крана, нехорошо зыркнул на жену: – Танька где? У этой… как там ее… бледной спирохеты?

– У Мандавошки, – заискивающе подсказала жена. – У Лидочки Ермошиной. Я ей только что звонила – никто трубку не берет. Загуляли, наверное…

– Что дочь, что жена, – засокрушался Эдик. – Не семья, а сплошной бардак. Вернулся, называется…

– Не сердись, Эдичка, – все так же виновато улыбнулась Наташа. – Ведь Танечка не знала, что ты вернешься именно сегодня. А ей почти восемнадцать. Попросила погулять – вот я ее и отпустила. Мы тебя только на следующей неделе ожидали.

– Вижу, как меня здесь ожидали. Особенно ты, – бывший зэк схватил с шипящей сковородки недожаренную котлету и, дуя на пальцы, сжевал ее в мгновение ока.

Молодой ротвейлер, выбежав на кухню, просительно взглянул Голенкову в глаза. Но, получив пинка под хвост, с обиженным визгом улетел в прихожую.

– Юра недавно звонил, – безо всякого перехода сообщила жена и, осознав, что допустила явную бестактность, опустила глаза.

– Ну? – Эдик побагровел, как запретительный сигнал светофора.

– Говорит, чтобы ты после восьми вечера подошел в азиатский ресторан «Золотой дракон». Очень хочет с тобой поговорить. То ли работу предложить, то ли еще что-то… Уже и столик заказал.

После этих слов Голенков понял, куда именно намылилась «прогуляться» его супруга. Ведь Наташа и в мыслях допустить не могла, чтобы халявное ресторанное удовольствие пронеслось мимо нее.

– Что еще имеешь мне сообщить?

– Юра сказал, что этот уголовник, который тебе доллары подбросил… Сазонов, кажется… Из тюрьмы сбежал.

– Да-а-а? – с искренним удивлением протянул бывший оперативник.

– Он где-то на Западе сидел. То ли в Голландии, то ли во Франции.

– И как это его туда занесло?

– Понятия не имею. На днях его должны были в Россию отправить. Так он не дождался и сбежал.

– Куда? Неужели в Россию? – не поверил Эдуард Иванович. – Он что – совсем идиот?

– А вот этого я не знаю. Юра говорит – в криминальную милицию какая-то очень важная бумага пришла. Аж из самого Интерпола. Остальное он сам в ресторане расскажет, – сказала Наташа и подобострастно взглянула супругу в глаза. – Ладно, Эдичка, не сердись. Давай посидим, выпьем… У нас еще почти час. А потом вместе в кабак – а?

Голенков ничего не ответил. Молча прошел в прихожую и, отшвырнув ногой пса, вышел из квартиры.

– Сбежал, значит… – пробормотал он, спускаясь по лестнице. – Это даже хорошо, что сбежал. Как бы так сделать, чтобы он здесь объявился?!.

Глава 2

Стеклянная громада железнодорожного вокзала Монпарнас нависала над парижскими кварталами, словно айсберг над морем. По привокзальной площади хаотично сновала разномастная публика, суетились носильщики, парковались и отъезжали автомобили. И никому не было дела до усатого крепыша в сером плаще, стоявшего у главного входа в пассажирский терминал. Прозрачные двери плавно разъезжались, пропуская пассажиров, и усатый внимательно следил за всеми входящими и выходящими. Время от времени он доставал из кармана миниатюрный фотоальбомчик и листал его, сверяясь со снимками. Со всех фотографий на него смотрел один и тот же мужчина лет тридцати пяти: собранный, жесткий, исполненный нервной энергии. Худое лицо с резкими волевыми морщинами, энергичный поворот головы…

Полтора часа назад в криминальную полицию XIV муниципального округа Парижа поступила информация: в районе Пастеровского музея, примыкающего к Пляц Монпарнас, был замечен подозрительный тип, направлявшийся в сторону вокзала. Бармен, позвонивший в участок, заверил, что подозрительный немного смахивает на русского уголовника, сбежавшего из «Сантэ». И хотя сигнал доброго буржуа вполне мог оказаться ложным, информацию решили проверить. Полицейские детективы быстро рассредоточились в самых оживленных местах вокзала: в билетных кассах, у банкоматов, на платформах, на лестницах, в многочисленных бистро и в буфетах… И, естественно, у главного входа.

Усатый крепыш цепким взглядом ощупывал толпу, тщательно вычленяя из нее всех, кто хоть чуточку соответствовал полицейской ориентировке. Сыщик уже собирался сменить место дислокации, когда внимание его привлек странный субъект. Это был худощавый мужчина среднего роста, одетый в потертые джинсы, высокие шнурованные ботинки и старенькую хлопковую куртку. Плечи его тяжелил большой кожаный рюкзак. Мужчина был длинноволос и очкаст, напоминая то ли активиста «Гринписа», то ли странствующего антиглобалиста. Стоя у табло, он очень внимательно изучал расписание поездов.

Эта внимательность и насторожила многоопытного детектива. Вечно спешащим парижанам достаточно лишь беглого взгляда, чтобы почерпнуть нужную информацию. А длинноволосый очкарик вчитывался в расписание слишком уж основательно, словно хотел выучить его наизусть.

Осторожно приблизившись к странному типу, усатый встал к нему вполоборота и, достав из кармана фотоальбомчик, мельком взглянул на снимки. И сразу же просветлел: вне сомнения, это был тот самый русский, который на днях сбежал из «Сантэ». Длинные волосы (конечно же, накладные) и очки-велосипеды совершенно преобразили его, однако черты лица оставались неизменными.

Детектив понял: действовать следует спокойно и быстро, не привлекая к аресту нездорового внимания публики. Ладонь полицейского медленно поползла за борт пиджака, к подмышечной кобуре. Однако беглый арестант каким-то непостижимым образом ощутил надвигающуюся опасность. Отойдя от табло, он мазнул усатого нехорошим взглядом и, резко развернувшись, направился к стеклянным дверям пассажирского терминала. Створки автоматически разошлись, и беглец, переведя шаг в крупную рысь, двинулся к двери с надписью «WC».

Усатый, бесцеремонно расталкивая людей, преследовал его по пятам. Кожаный рюкзак на спине убегавшего служил отличнейшим ориентиром; его обладатель не мог незаметно смешаться с толпой. Намерение русского спрятаться в туалете вызвало у многоопытного сыщика ироничную улыбку. Туалет предусматривал только один вход и потому обещал стать надежной ловушкой.

Вбежав в сортир следом за Сазоновым, полицейский остановился. Беглец успел-таки заскочить в одну из многочисленных кабинок. Впрочем, определить, в какую именно, было несложно: высокий проем между кафельным полом и дверками позволял рассмотреть обувь мужчин, справлявших большую нужду. Детектив осторожно присел на корточки, делая вид, что завязывает шнурок. Приметные ботинки чернели в третьей кабинке слева от входа. Это предельно упрощало задачу. Следовало вызвать группу захвата и неотрывно следить за нужной дверью. Не век же русскому уголовнику сидеть на унитазе!

Связавшись с коллегами по рации, сыщик быстро обрисовал ситуацию. Группа захвата обещала прибыть через пять минут. Радуясь небывалой удаче, усатый медленно отошел к сверкающим писсуарам. Взгляд его неотрывно буравил третью кабинку слева от входа. Носки черных ботинок в дверном проеме были заметны даже отсюда.

Подмога прибыла даже быстрей, чем ожидалась. Двое амбалов ворвались в сортир с нетерпением больных энурезом. Под легкими пиджаками угадывались кобуры с табельным оружием. Усатый беззвучно приложил палец к губам и взглядом указал на кабинку. Высокие шнурованные ботинки по-прежнему чернели на белоснежном кафеле пола.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать… Из соседних кабинок то и дело выходили мужчины, уступая место следующим. Усатый детектив смотрел на обувь почти неотрывно, лишь боковым зрением фиксируя выходящих из соседних дверей: клошар с золотой цепью поверх грязной майки, пожилой рантье, почтенный пресвитерианский священник, фанат футбольного клуба «Пари Сен-Жермен», размалеванный в клубные цвета, словно попугай ара…

На двадцатой минуте терпение амбалов из группы захвата иссякло. Первый предположил, что у Сазонова, возможно, запор и что медики «Сантэ» сегодня же избавят его от этой неприятности. Второй, многозначительно проведя ладонью по подмышечной кобуре, посоветовал немедленно высадить дверь.

Усатый сразу же согласился – ему тоже не хотелось терять время, лицезрея ноги русского уголовника.

Первый амбал осторожно извлек из подмышечной кобуры пистолет и встал справа от кабинки. Второй, утвердив свой ствол в вытянутых руках, занял позицию строго по центру. При виде вооруженных людей публику у писсуаров моментально сдуло.

Усатый сыщик осторожно постучал в дверку:

– Же ву пре, мсье Сазонов!

Ответа не последовало.

– Мсье Сазонов! – напряг голос полицейский.

Мсье Сазонов никак не отреагировал на призыв.

Детектив рванул дверку на себя и тут же отскочил в сторону, опасаясь возможного выстрела. Амбалы из группы захвата с профессиональной быстротой направили в кабинку стволы…

И тут же опустили их, выругавшись.

На белоснежном кафеле перед унитазом чернели высокие шнурованные ботинки – те самые. В кабинке же никого не было. Скользнув взглядом по боковым перегородкам, полицейские сразу поняли, что проиграли.

Мсье Сазонов одурачил их с ошеломляющим изяществом. Зазоры между кафельным полом и боковыми стенками были достаточно высоки, чтобы без труда переползти в любую из соседних кабинок. Несомненно, беглец именно так и поступил. Закрывшись от преследователя, он быстро переобулся. Приметные шнурованные ботинки оставил перед дверью в качестве приманки. Дождался, когда освободится соседняя кабинка, после чего спокойно перелез в нее через зазор под боковой стенкой. Снял очки и накладные волосы, переоделся и перегримировался, и уже в новом облике спокойно покинул сортир, оставив сторожей лицезреть свою обувь.

Стоя перед унитазом, усатый тупо смотрел на его глянцевую поверхность. Казалось, унитазный круг еще хранил тепло задницы беглеца… Сазонова же и след простыл. Только теперь полицейские наконец поняли, с каким изобретательным проходимцем свела их судьба. За последние двадцать минут из соседних кабинок выходили и клошар с золотой цепью поверх грязной майки, и неприметный с виду рантье, и пресвитерианский священник, и разукрашенный в клубные цвета фанат футбольного клуба «Пари Сен-Жермен»…

Сазонов мог покинуть сортир в облике любого из этих людей. Судя по всему, он прекрасно владел искусством грима и перевоплощения: ведь даже проницательный детектив не сразу признал в недавнем длинноволосом очкарике беглеца из «Сантэ»! Да и предусмотрительности Жулику было не занимать: в кожаном рюкзаке наверняка лежали и набор для грима, и одежда для перевоплощения.

Растворившись в вокзальной толчее, Сазонов, скорее всего, сел на один из многочисленных поездов, отходящих с Монпарнаса в южном направлении.

И оставалось лишь догадываться – где, когда и при каких обстоятельствах этот хитроумный аферист засветится вновь.

* * *

Вот уже битый час Эдуард Иванович слонялся по улицам родного города, явно не зная, куда податься. Вспоминая об утренней сцене, он беззвучно кривился, словно от зубной боли. На губах его пузырились самые страшные ругательства. В этот момент Голенков ненавидел всех и вся: распутную жену, бывшего друга Коробейника, оказавшегося подонком, свою несложившуюся ментовскую судьбу…

Но больше всего – Алексея Сазонова, ставшего первопричиной всех его бед.

Теперь предстояло решить, что делать дальше. Никаких определенных планов на вечер у Эдика не было. Конечно, можно было принять приглашение Коробейника и отправиться в кабак. Тем более что Юра был абсолютно прав: теперь, после возвращения с зоны, у бывшего мента не было абсолютно никаких перспектив. А ведь подполковник ОБЭПа действительно мог ему помочь. К тому же он располагал какой-то любопытной информацией о Жулике…

Но просить этого жирного борова о помощи было бы унизительно: перед глазами обманутого мужа до сих пор маячило волосатое седалище Коробейника, равномерно двигающееся между раздвинутыми ногами Наташи.

– Суки поганые!.. – прошипел Эдик и, в сердцах пнув ногой гулкую жестяную мусорку, побрел в сторону знакомой «Рюмочной».

Хотелось напиться…

Он шел по тихой пустынной улице. Солнце клонилось к закату. Пирамидальные тополя отбрасывали на асфальт приятные равномерные тени, и тени эти беспокойными пятнами шевелились под ногами.

Поравнявшись со знакомым детским садиком, Голенков печально взглянул на песочницы и качели. Когда-то, в далекой курсантской юности, он водил сюда маленькую дочь, и Таня, целуя отца на прощание, трогательно спрашивала: «А кто меня сегодня заберет – ты или мама?»

Это сентиментальное воспоминание окончательно прибило бывшего оперативника.

– А ведь все могло быть как у людей… Если бы не Сазонов!.. – с ненавистью прошептал Эдик и, прикурив, двинулся в сторону «Рюмочной».

Неожиданно его внимание привлекла забавная уличная сценка. Невысокая коротко стриженная брюнетка тянула за руку мальчугана лет пяти-шести. Мальчик явно не мог быть ее сыном – ведь сама девушка выглядела не старше шестнадцати… Видимо, это были брат и сестра. Ребенок рыдал, вырывался и отчаянно тянул спутницу к торговой палатке, стоявшей чуть поодаль.

– Лидка, ну купи покемо-она… Хоцю покемо-она! – клянчил ребенок.

– Вот придем домой, тебе дед, бля, покажет покемона! – развязной скороговоркой отбивалась Лидка. – Он те такого, нах, покемона покажет…

– Если ты мне сейцяс не купис покемона, я деду лассказу, что ты у дяди Гены пи-иську в подъезде целовала! – твердо пообещал ребенок.

Пожилая толстая тетенька, шедшая с внучкой чуть поодаль, остановилась как вкопанная.

– Батюшки… Вот современная молодежь-то пошла! – прошептала она и, подхватив девочку, развернулась в обратную сторону.

– …а еще я деду лассказу, как вы с дядей Васей и с дядей Ахмедом… – мстительно продолжил маленький шантажист, однако не успел завершить угрозу: ладонь сестры моментально прикрыла ему рот.

От нечего делать Голенков подошел к скандальной парочке. Только теперь он рассмотрел, что малолетка где-то на пятом-шестом месяце беременности: необычайно широкий сарафан скрывал выпуклость ее живота. Впрочем, беременность не лишала ее очарования молодости: нежная матовая кожа, упругая грудь, приятные, хотя и мелкие, черты лица… Особо обращал на себя внимание необычайно сексапильный рот. От одного только взгляда на пухлые губы барышни у недавнего зэка шевельнулось в штанах.

– Девушка, это, конечно, не мое дело, но я бы на вашем месте все-таки купил бы мальчику покемона, – издевательски посоветовал Эдик.

Девушка отреагировала мгновенно.

– Слышь, мудило, хлебало заткни, да?! – душевно посоветовала будущая мать, принимая независимую позу. – Че вылупился? Крути педали…

– Клути педали, пока не дали! – спрятавшись за спину сестры, напутствовал мальчик.

Скандалить с безбашенной малолеткой было себе дороже. Криво ухмыльнувшись, Голенков продолжил движение к «Рюмочной». Девушка Лида, переругиваясь с мальчиком развязным матерком, шла чуть поодаль. Уже заходя в питейное заведение, Эдуард Иванович почему-то вспомнил: а ведь Танькину подругу с антисанитарной кличкой Мандавошка тоже вроде бы звали Лидой…

От одной только мысли, что единственная дочь может пойти такой же скользкой дорожкой, ему стало не по себе.

Спустя минуту Эдуард Иванович стоял за грязным столиком, с пластиковым стаканом в правой руке и с бутербродом – в левой. Он задумчиво цедил дешевую вонючую водку, прикидывая, как жить дальше.

Мысли шли огромными, правильно закругленными траекториями – точно спутники вокруг солнца. И всякий раз, описав полный круг, мысли возвращались в исходное положение – к человеку, который стал виновником жизненной катастрофы.

– Жулик… – ненавидяще цедил бывший опер. – Жулик… А все из-за тебя… поганка дешевая!.. Коз-зел недоношенный!.. Су-у-ука!..

Леха Сазонов окончательно превратился для Голенкова в персонифицированное воплощение зла. Он давно уже позабыл, как собирался повесить на Леху подставную статью за «мохнатку». Теперь Эдик был согласен заплатить любую, пусть даже самую дорогую цену, только бы отомстить врагу номер один.

Он заметно расслабился лишь после четвертой дозы допинга. Механически взглянул в запотевшее окно и, заметив знакомый черный джип «Линкольн Навигатор» напротив входа, даже не удивился. В последнее время он вообще разучился чему-либо удивляться…

– Эдик? Привет! – Войдя в «Рюмочную», Юра Коробейник брезгливо покосился на грязный столик, уставленный мятыми пластиковыми стаканами. – А я тебя обыскался. Чего ты тут делаешь? Я тебя, понимаешь, в «Золотом драконе» жду, а ты в этом вертепе самопальную водяру сам с собой трескаешь! Хватит бухать, поехали!

Даже беглого взгляда на подполковника милиции было достаточно, чтобы определить среднюю степень алкогольного опьянения.

– М-м-м… – невнятно промычал Эдик.

Схватив собеседника под руку, начальник ОБЭПа с силой увлек его к двери.

– За Наташку обижаешься, да? Не обижайся, – горячо увещевал Юра, подталкивая Эдика к выходу. – Считай, я уже реабилитировался. У меня к тебе классное деловое предложение. Думаю, не откажешься. Тебе же надо тут как-то жить? Давай на выход… Осторожно, ступеньки.

Оказавшись на воздухе, Голенков почувствовал легкое головокружение.

– М-м-м… – боднув лбом воздух, он отрицательно покачал головой.

– Да ладно тебе, не менжуйся. Посидим в кабаке, как старые друзья, по рюмцу накатим. О делах побеседуем. А потом ко мне. Я-то теперь один, бабу свою за бугор отправил… По дороге наснимаем каких-нибудь девчонок без предрассудков. В мою тачку любая запрыгнет. Ты трахаться… не разучился еще?

Ответ был циничен, лаконичен и преувеличен.

Коробейник неожиданно развеселился:

– Ну, вот видишь?! Человек, вернувшийся из мест лишения свободы, имеет право на половую жизнь. О лагере телкам расскажешь, о блатной романтике, о ментах поганых, о «балдохе» за «решкой»… Бабы это любят.

Голенков уже раскрыл рот, чтобы окончательно отказаться. Но в самый последний момент он вспомнил, что Коробейнику нечто известно о Лехе Сазонове, сбежавшем из буржуйской тюрьмы. И потому, превозмогая отвращение к бывшему своему сослуживцу и теперешнему любовнику жены, Эдик все-таки согласился ехать в кабак.

Ненависть к Жулику была столь сильна и всепоглощающа, что Голенков даже не задал себе простенького вопроса: а с какой это стати хахаль Наташи вдруг принимает столь горячее участие в его судьбе?

Глава 3

Скоростной экспресс «Париж – Марсель» шел точно по расписанию. За окнами проносились аккуратные домики, окруженные цветниками фермы, ухоженные виноградники.

Последний вагон привлекал всеобщее внимание еще на вокзале Монпарнас. Оттуда то и дело доносилось нестройное хоровое пение, звон бутылок и темпераментные восклицания. Огромные сине-красные флаги, развевавшиеся из открытых окон, полностью проясняли ситуацию: в этом вагоне ехали болельщики-«ультрас» популярного футбольного клуба «Пари Сен-Жермен». Болельщики направлялись в Марсель, на встречу с заклятыми врагами из местного «Олимпика».

Во избежание эксцессов фанатов сопровождали полицейские. Видимо, правоохранители тоже симпатизировали парижскому клубу и потому снисходительно наблюдали за выходками «ультрас». От самой столицы болельщики лошадиными дозами хлестали вино и пиво, призывно дудели в жестяные трубы, гремели трещотками и репетировали клубные речевки: хвалебные для любимцев и оскорбительные для соперников.

Невысокий худощавый мужчина, сидевший у окна, ничем не отличался от пассажиров фанатского вагона. Футболка «Пари Сен-Жермен» с надписью «Ronaldinho», размалеванное в клубные цвета лицо, сине-красный шарфик на шее… В отличие от братьев по разуму, этот фэн не упражнялся в патриотических кричалках. На вопросы товарищей он лишь что-то невнятно хрипел, указывая на замотанное шарфиком горло – мол, голос сорвал, говорить не могу. Снисходительно поглядывая на полицейских, худощавый шелестел свежим номером «Пари Суар». Когда экспресс миновал Орлеан, он откинулся на подголовник и безмятежно заснул…

Ни пассажиры-фанаты, ни сопровождающие их полицейские, ни даже детективы криминальной полиции и представить себе не могли, что худощавый «ультрас» с густо размалеванным лицом и есть тот самый русский уголовник Сазонов, чей побег из «Сантэ» наделал в Париже так много шума. Впрочем, личностью этого фэна никто и не интересовался: с наступлением темноты отяжелевшие от спиртного болельщики наконец-то затихли. Полицейские с облегчением потянулись в соседний вагон.

Приоткрыв глаза, Жулик внимательно осмотрелся и прошел в тамбур. Щелчком выбил из пачки сигарету и, закурив, чему-то заулыбался.

Вот уже пятый день Леха был на свободе. Воскрешая в памяти события минувших дней, он в который уже раз убеждался в безупречности своего плана…

…Спустившись по пожарной лестнице на площадь Ля Сантэ, Сазонов сразу же нырнул в метро. Меньше чем через час он вышел на противоположном конце города. Всех активов у беглеца была лишь мятая бумажка в пятьдесят евро, которой его накануне побега снабдил сокамерник Сережа Вишневский. Прожить на такие деньги в Париже даже сутки не представлялось возможным. А ведь Лехе следовало как можно быстрее покинуть пределы Франции.

Перспективы выглядели более чем безрадостно. Чужая страна, отсутствие документов и денег, несовершенный французский… Да и криминальная полиция наверняка не бездействовала! Оставалось лишь два пути: или встать на ближайшем углу и клянчить на манер Кисы Воробьянинова «Же не манж па сис жур… Подайте что-нибудь бывшему зэку «Сантэ»!..», или завербоваться в Иностранный легион. Вербовочный пункт навсегда отсекал уголовное преследование. При заполнении контракта можно было назвать любое имя, а по его окончании – получить счет в банке и чистый французский паспорт.

Естественно, профессионального афериста не прельщала ни сума нищего, ни камуфляж наемника. Тем более что сценарий дальнейших действий выкристаллизовался в его голове еще до побега…

На следующее утро Сазонов отправился в магазин секонд-хенда, где купил хоть и ношеный, но весьма солидный костюм, а также сорочку и галстук. Посетил салон театральных принадлежностей, где разжился париком и набором профессионального грима. В уличном бистро отловил несколько жирных тараканов, в туалете этого же бистро переоделся и тщательно загримировался. После чего отправился в район Елисейских Полей, славный изысканными ресторанами для богатых гурманов.

Завтрак, заказанный недавним узником «Сантэ», был утончен и продуман, а потому тянул не менее чем на четыре сотни. Естественно, этой суммы у Жулика не было: в кармане бренчало лишь несколько монет по одному евро. Впрочем, он и не собирался платить…

Перед третьей переменой блюд Сазонов внезапно изменился в лице, подозвал гарсона и брезгливо указал взглядом на тарелку. Из надкушенного бисквита шевелились тараканьи усики…

Гарсон мгновенно потерял дар речи. Разгневанный клиент громогласно потребовал хозяина, который незамедлительно явился на зов. Ресторатор долго рассыпался в извинениях, однако посетитель и слушать его не захотел. Он кричал, что ноги его больше не будет в этой антисанитарной забегаловке и что о насекомом он обязательно заявит в полицию и в газеты. (Леха тщательно отрепетировал произношение этих угроз и потому проговорил их почти без акцента.) Скандал назревал нешуточный: публика за соседними столиками всполошилась донельзя, и многие даже отказались от бисквитов. Демонстрация благородного негодования немедленно возымела действие. Насмерть перепуганный хозяин едва ли не силой всучил разъяренному клиенту пятьсот евро, только бы тот никуда не заявлял. Репутация заведения стоила куда больше этой суммы. Естественно, ни о какой плате по счету не могло быть и речи…

В районе Больших Бульваров великое множество кафе-шантанов, кондитерских и ресторанов, и все они страшно дорожат своим реноме. Спустя три дня бывший арестант ощущал себя богатым, как владелец нефтяной скважины, и свободным, как горный орел. Конечно, Сазонов мог еще долго продолжать экскурсии по парижскому общепиту, совмещая приятное с полезным. Однако риск засыпаться был слишком велик. Да и по дому Леха очень соскучился.

Вернуться в Россию было реально только морским путем. Международный вагон и салон самолета отпадали по причине полного отсутствия у беглеца документов. План Жулика был прост: добраться до большого портового города и попытаться договориться с капитаном российского сухогруза, идущего в какой-нибудь черноморский порт. Суммы в тысячу евро, по мнению бывшего зэка, было достаточно, чтобы капитан не заинтересовался личностью пассажира.

Выбор пал на Марсель как на самый большой порт Франции. Конечно, добираться до родины «Марсельезы» можно было и в обычном цивильном костюме. Однако вероятность встречи с агентами криминальной полиции была слишком высокой. Именно потому накануне отъезда Сазонов и прикупил несколько комплектов «кишек». Особые надежды возлагались на маскарадный наряд футбольного «ультрас». Футболка с надписью «Ronaldinho», клубный шарфик и по-клоунски размалеванное лицо должны были стать для беглеца эдаким защитным скафандром. Ведь фанатская униформа начисто лишает человека индивидуальности – особенно в толпе точно таких же фанатов. Да и путешествие под охраной полиции сулило полную безопасность…

…Докурив, Жулик вернулся в купе. Лениво пролистал «Пари Суар». Обнаружив в криминальной хронике собственный портрет анфас и в профиль и цифры 50 000 под ним, беглец лишь саркастически хмыкнул.

До Марселя оставалось чуть более четырех часов.

* * *

Даже простое упоминание об Алексее Сазонове вызывало у окружающих самые противоречивые эмоции.

Менты, многократно «крутившие» Жулика, невольно поражались его незаурядному интеллекту, богатой фантазии, природному артистизму и несокрушимой логике. Ему приписывались самые громкие и загадочные ограбления, самые хитроумные и блестящие аферы. В большинстве случаев Уголовный розыск не ошибался в своих подозрениях… Однако попытки доказать авторство преступлений нередко заканчивались позорной капитуляцией оперов. Изворотливый проходимец с легкостью ускользал из безжалостных лап правосудия, всякий раз предоставляя железную версию абсолютной своей невиновности. В одних случаях Жулика спасало отличное знание оперативно-следственных методов. В других – холодный и дальновидный расчет. В третьих – умение тонко сыграть на человеческих слабостях и пороках. В четвертых – способность повести следствие по ложному пути, да еще так, чтобы выставить мусоров злостными нарушителями всех существующих законов…

Леха был настоящим бичом и ужасом правоохранительных органов своего города. Известие об очередном преступном эпизоде с его участием нагоняло тоску даже на заматеревших прокуроров. А уж о дознавателях, следователях и операх даже говорить было нечего – капитан Голенков стал далеко не единственным, кому хитроумный фигурант поломал карьеру… Впрочем, Эдуард Иванович еще дешево отделался: одного особо злостного мусорилу Жулик даже довел до инфаркта. Отправляясь на допросы Сазонова, милиционеры нередко запасались валерьянкой и корвалолом. Однако это помогало далеко не всегда: несчастные менты хватались за сердце, скрежетали зубами, а некоторые даже заходились в неврастеническом хохоте. Алексей Константинович Сазонов выходил пред лицом Уголовного кодекса чище, чем поцелуй младенца.

– Это не человек, а какой-то змей! – не без уважения сокрушались правоохранители. – Такой же скользкий, изворотливый… и умный!

Братва, знавшая Леху и по воле, и по неволе, совершенно не разделяла мнения поганых ментов. В их представлении Жулик был эдаким роскошным цветком воровской профессии, способным кинуть кого угодно. По тюрьмам, пересылкам и зонам ходили легенды о железной выдержке, небывалом фарте и незаурядном интеллекте этого афериста. Живая арестантская молва приписывала ему самые невероятные подвиги, и рассказы об этих подвигах нередко соответствовали действительности… Аферы Жулика носили печать элегантной изобретательности, соединенной с удивительным знанием человеческих пороков. Аристократ преступного мира, Леха не любил стандартных решений. Его оружием были не «перо» и «волына», а живой ум, тонкий расчет и безмерное личное обаяние. Сазонову не раз приходилось брать на себя самые разнообразные роли, начиная от бомжа и заканчивая министром, и он исполнял их с искусством, которому позавидовал бы любой актер. По большому счету терпилы сами были виноваты в своих несчастьях – ведь Жулик обычно играл на человеческой жадности, трусости, подлости, чванстве и обыкновенном неумении думать.

Несмотря на искреннее уважение блатных, Сазонов никогда не причислял себя к этой масти. Это был аферист, гуляющий сам по себе. Он не украшал свое тело татуировками, не глотал чифирь, искренне презирал наркотики и даже зоновской феней пользовался лишь в меру профессиональной необходимости. Жулик терпеть не мог насилия, прибегая к нему лишь в случаях необходимой самозащиты. Слова «наезжать», «гопстопить» и «кошмарить» звучали в устах афериста дезавуирующими ругательствами. Человек, отличающийся масштабностью замыслов и остротой ума, никогда не сузит горизонты мысли до нескольких десятков лагерных понятий.

Леха шел по жизни играючи, и фарт не оставлял его. Он был ироничен, уверен в себе, ровен со всеми и абсолютно нежаден. Деньги никогда не являлись для него самоцелью. Случалось, что по необъяснимому сиюминутному капризу он отдавал всю свою долю или в общак, или какому-нибудь остро нуждающемуся бродяге и никогда больше об этом не вспоминал. Подчас казалось, что Сазонов интересуется не деньгами как конечным результатом блестяще проведенной аферы, а лишь художественной завершенностью «разводки лоха».

– В любой афере главное – красота! – поучал Леха. – Красота аферы спасает мир, а деньги губят… Явить красоту там, где ее нету, – искусство, а не афера.

И братва, всегда ценившая незаурядный ум и широкие жесты, искренне восхищалась Жуликом.

– Аферисты типа Лехи рождаются раз в сто лет! – уважительно говорили пацаны. – А может, и в тысячу.

Казалось, у Сазонова вообще не было слабостей. Не считая красивых баб…

Любвеобильная натура Жулика не делала никаких исключений для красавиц. Он страстно обожал блондинок и был без ума от брюнеток. Превозносил худеньких и боготворил полненьких. Покровительствовал стеснительным девственницам и не чурался опытных дам…

Этот галантный кавалер обладал удивительным даром обольщать любую понравившуюся ему женщину. Реестр Лехиных побед впечатлял: здесь были и жены прокуроров, и дочери банкиров, и племянницы губернаторов, и даже внучка заместителя министра внутренних дел. Каждая красавица наивно полагала, что она – одна-единственная у этого остроумного, обходительного и донельзя обаятельного джентльмена (естественно, Жулик никогда не посвящал красавиц в секреты своего ремесла). Иногда Сазонов виртуозно использовал общественное положение мужей, братьев, отцов, дядей и дедушек многочисленных любовниц, но нередко эти же любовницы по дурости, ревности или болтливости «запаливали» Жулика.

И всякий раз, обеспокоенные долгим молчанием кавалера, красавицы в один голос вздыхали:

– Ах, Леха-Леха, мне без тебя так плохо!..

Единственной женщиной, к которой Жулик всегда возвращался, была его мать. Старенькая Александра Федоровна, безвыездно жившая в небольшом городе Нечерноземья, видела сына нечасто. И тем радостней были их встречи…

* * *

Тараня плоским лбом плотный прозрачный воздух, экспресс «Париж – Марсель» медленно подъезжал к пустынной утренней платформе. Мягко лязгнуло железо буферов, длинно и грустно запищала гидравлика, и поезд остановился. Двери вагонов автоматически разошлись, и пассажиры посыпали наружу. От размалеванных фанатов «Пари Сен-Жермен» добрые буржуа старались держаться подальше: буйство нравов и необузданность поступков футбольных «ультрас» известны не только во Франции.

Жулик покинул фанатский вагон одним из последних. Мельком взглянул на перрон и, заметив полицейский патруль, на всякий случай прикрыл нижнюю часть лица клубным шарфиком. Смешавшись с толпой похмельных «ультрас», Леха прошел в здание вокзала. И сразу же юркнул за дверь с надписью «WC».

Спустя минут двадцать из туалета вышел весьма импозантный джентльмен: элегантный летний костюм от «Армани», скрипящие туфли паленой кожи, широкополая шляпа, плащ на левой руке и портфель крокодиловой кожи – в правой… Брезгливо взглянув на сине-красную толпу фэнов, он неторопливо направился к стоянке такси. Уселся в машину и попросил отвезти себя в отель.

К счастью, во Франции не требуются документы для заселения в гостиницу. Беглый зэк безо всяких проблем поселился в уютном отельчике на окраине Марселя. Принял с дороги душ, отдохнул и с наступлением вечера выбрался к морю, подышать свежим бризом.

Медное солнце переваливалось за белесый срез облаков. Зеленоватые волны шлепали о скалы, рассыпаясь мельчайшей пылью. Жадные чайки пикировали и взмывали ввысь у самой воды с гортанными криками. Далеко, у самого горизонта, белел одинокий парус.

Сбежав с невысокого обрыва на пустынный пляж, Леха присел на нагретый за день камень и наконец-то расслабился. Теперь, когда главные неприятности вроде бы остались позади, ему не хотелось думать вообще ни о чем. В конце концов, добраться до дома – не самая большая проблема. Удрать из «Сантэ» было много сложней…

Неожиданно из-за спины донеслись нетвердые шаги. Сазонов инстинктивно обернулся. На морском обрыве рельефно вырисовывался мужской силуэт. Мужчина откровенно и деловито мочился под пальму. Мелодичное журчание сливалось с шумом морского прибоя и шелестом листьев под теплым средиземноморским ветром. Физиологический процесс сопровождался невнятными ругательствами, и чуткий слух Жулика с удивлением различил русскую лексику.

– Ссал я на вашу Францию… – бубнил мужчина и, заметив нарядного джентльмена, демонстративно направил струю в его сторону. – И на тебя, французишка, тоже ссал. И ничего мне за это не будет.

Леха неторопливо поднялся на обрыв и заинтересованно взглянул на странного типа.

– Че вылупился, лягушатник? – осклабился тот с безнаказанностью человека, уверенного, что «лягушатник» все равно его не поймет.

Встав в нескольких метрах от неизвестного, Сазонов взглянул на него в упор. Это был невысокий блондин, приблизительно одного с ним возраста и такой же стати. Физиономия его выглядела вполне заурядно, хотя, при желании, в ней можно было бы даже отыскать некоторое сходство с лицом самого Жулика. Единственной запоминающейся деталью была бородавка на подбородке. Блондин был одет по-курортному, но в то же время с претензией: безразмерные оранжевые бермуды, крикливая рубашка с попугаями и двухсотдолларовые солнцезащитные очки от «Гуччи».

Не надо было быть наркологом, чтобы определить: любитель мочеиспускаться на французскую землю и ее обитателей уже принял на грудь.

Сазонов смотрел на неизвестного пристально и не мигая. Видимо, в его взгляде было нечто такое, что заставило пьяного насторожиться.

– Парле франсе? – спросил тот и, глубокомысленно наморщив лоб, добавил: – Ду ю спик инглиш?

– Ширинку застегни, – поморщился Леха.

Мужчина мгновенно расцвел.

– Земеля?! – воскликнул он и, широко расставив руки, чтобы обнять земляка, двинулся навстречу. – Да откуда же ты тут взялся?!.

– Ты что – следователь, чтобы мне такие вопросы задавать? – спросил Сазонов, вежливо отстраняясь.

– Ну да, следователь… А ты как узнал? – искренне удивился тот.

Признание ошарашило донельзя, однако недавний узник «Сантэ» и бровью не повел.

– А я вообще очень проницателен, – скромно ответил он.

– Слышь, земеля! – с пьяной радостью затараторил следователь в оранжевых бермудах. – Как ты сюда попал? Прикинь, я уже целый месяц в этом Марселе страдаю! Ностальгия, бля! Долговременная служебная командировка. И за все время – ни одной русской рожи. Одни французы вокруг. Прикидываешь – даже выпить не с кем… Давай куда-нибудь сходим, посидим, бухнем хоть по-человечески!

– Я вообще-то не пью, – честно сообщил Леха.

Сазонов действительно выпивал нечасто, презирая алкоголизм как форму распущенного хамства. Однако при случае мог перепить любого…

– Да ладно тебе, не менжуйся, я тут рядом живу. – Схватив Жулика под руку, блондин потянул его в сторону двухэтажной гостиницы «Бельвю», белевшей из-за густой прибрежной зелени. – Там столики прямо на улице, пиво и водяра… Если у тебя денег нету… Да уж проставлюсь для земляка, так что не ссы!

– Ссышь пока ты, – справедливо напомнил Сазонов, раздумывая: принять приглашение или нет.

– Пошли, земеля, а то я тебя по статье взъебу! – то ли в шутку, то ли всерьез пообещал следователь. – За сопротивление ответственному работнику Генпрокуратуры при исполнении…

– Какая галантная учтивость! – оценил приглашение Леха.

Ситуация была достаточно скользкой. Ведь этот тип, так некстати оказавшийся сотрудником российской Генпрокуратуры, мог приехать во Францию и по его душу…

И все-таки Жулик решил рискнуть и продолжить знакомство. Он понимал: пьяный следак теперь явно не в том состоянии, чтобы интересоваться личностью «земели».

Как показали дальнейшие события, этой нечаянной встрече было суждено сыграть роковую роль в судьбе не одного только Лехи Сазонова…

Глава 4

Ресторан «Золотой дракон» гудел, как прогулочный лайнер во время круиза. Разухабисто гремела музыка, по проходам неслышными тенями сновали официанты, из-за столиков то и дело доносились нетрезвые мужские восклицания и глупый женский смех. Хлопало шампанское, и пробки летели сквозь кольца табачного дыма.

Как ни был пьян Голенков, но он сразу определил: начальник ОБЭПа наверняка бывает здесь часто. Едва заметив Коробейника, старшая официантка метеором помчалась на кухню, а метрдотель почтительно повел уважаемого клиента и его спутника к лучшему столику у окна.

Недавний зэк скользнул настороженным взглядом по белоснежной скатерти. Посмотрел на хрустальную вазу со свежим букетом. Мельком пробежал иллюстрированное фотографиями меню и, ужаснувшись ценам, решил заказать чего-нибудь попроще: овощной салатик и сто пятьдесят граммов водки. Еще по дороге в кабак Эдик твердо настроился платить за себя сам. Зачем добавлять к унижению обманутого супруга и позор нищеты?!

К столику рысцой подбежала официантка. Обманутый супруг и рта не успел раскрыть – начальник ОБЭПа сразу же сделал дорогущий заказ и, помножив его на два, вальяжно откинулся на спинку стула.

– Ладно, пока не напились, давай о делах. Догадываешься, для чего я тебя пригласил? Не догадываешься? Тогда задавай вопросы. Четко и внятно, как на оперативной планерке. Зачем ты, Юрий Васильевич, меня пригласил? И я тебе отвечу. Во-первых, мне действительно перед тобой неудобно. За Наташку. У нас с ней чисто случайная связь. Обычный животный инстинкт и никакого высокого чувства. Впредь попытаюсь эти инстинкты сдерживать. Во-вторых, не в моих правилах наживать себе врагов. Даже таких, как ты… В-третьих, я действительно хочу тебе помочь. И я реально могу это сделать. Ты знаешь, что такое служба в ментуре? По глазам вижу, что не знаешь. Ментура – это не служба, а бизнес. А ОБЭП – самый козырный бизнес во всем МВД… Знаешь, сколько в нашем городе богатеньких буратин? Тоже не знаешь? Это естественно. Тебе и не положено знать. А знаешь, что честный бизнес в России невозможен по определению? То-то. Экономическую статью можно повесить на каждого. Нумерация статьи будет зависеть лишь от фантазии и вдохновения моих подчиненных. А в тюрьму никому не хочется… Только не надо, не надо про «гестапо» впаривать. Если с умом себя повести – все будут довольны. В Собственной безопасности тоже живут по понятиям. А теперь поговорим о главном. То есть о твоем будущем…

Коробейник говорил долго и обстоятельно, перемежая монолог пыхтением и риторическими вопросами. Напомнил собеседнику о его блестящем милицейском прошлом. Мрачными красками живописал настоящее: полное отсутствие перспектив, запятнанная репутация и как следствие – невозможность устроиться на приличную работу… После чего неожиданно предложил такую работу: должность директора этого самого ресторана.

– А кому сам кабак принадлежит?

Коробейник тонко заулыбался.

– Твоему старому знакомому. Господину Нгуену Ван Хюэ… Помнишь «Сайгон»? Ну, точка для алкашей на Центральном рынке…

В голове Эдика вновь понеслась кривая карусель воспоминаний: загадочное ограбление рыночного гадюшника, проходимец Сазонов, которого начальство поручило оформить по этому делу, меченые доллары из прокуратуры, неизвестно как оказавшиеся в квартире…

Подоспевшая официантка уважительно сервировала на столике выпивку и закуску. Глядя на обилие блюд и разноцветье бутылочных этикеток, Голенков лихорадочно считал, в какую копеечку выльются ему эти посиделки.

Отогнав подавальщицу барственным жестом, милиционер продолжил:

– Пока ты сидел, узкоглазый коммерс страшно поднялся… Богат, как председатель Госкомимущества. При этом никому не платит. А это неправильно. Поднялся-то он не без моего ведома.

– Бандиты? – коротко предположил Эдик.

– Да какие в нашем городе бандиты?! Сейчас ведь не середина девяностых. Все более-менее серьезные люди давно сидят и выйдут, поверь, не скоро. Есть «правильные», они же блатные. Например – Дядя Ваня, «смотрящий» по городским рынкам, теневой хозяин охранной фирмы «Находка». Помнишь, наверное, такого деятеля… Недавно освободился, но пока ведет себя тихо. Имеет свой кусок хлеба с маслом и не высовывается.

– Так что твой Нгуен? – напомнил бывший сыскарь.

– А вот что… В принципе он уже созрел, чтобы со мной делиться. Но сколько этот узкоглазый весит по-настоящему, мне неизвестно. Знаю одно – он куда богаче, чем хочет казаться. И богатеет наверняка не с этого кабака. Знать бы, откуда у него деньги… На днях случайно обмолвился – мол, в «Золотой дракон» нужен толковый человек, из местных. Наемным директором. Мне, в свою очередь, нужен надежный информатор в его окружении. Ну а тебе нужна работа. Так что стремления всех заинтересованных лиц совпадают.

– А ты не боишься? – Эдик твердо взглянул в глаза собеседника.

Коробейник искренне развеселился.

– Чего? Что ты пойдешь в УСБ или в прокуратуру и на меня стуканешь? Во-первых, если ты согласишься, стучать будет не в твоих интересах. Я – тот самый сук, на который тебе предлагается очень конкретно подсесть. А сук под собой не рубят. Во-вторых – тебе все равно никто не поверит. Кто ты теперь? Никто, и звать тебя никак… А тебе предлагается из грязи в князи… Так как насчет того, чтобы стать директором в «Золотом драконе»?

– Насосом работать? Бабло за ментовскую «крышу» с Нгуена качать?

– Насосом буду я, – веско опроверг правоохранитель. – А ты – простым информатором. Небесплатно, конечно.

– Я в ресторанном бизнесе не силен, – признался Эдик, кляня себя за уступчивость; он уже почти согласился принять заманчивое предложение.

– А это не главное. Ты – бывший оперативник, практический работник, отлично знаешь законы. Значит, представляешь, как их можно обойти. Человек с большим жизненным опытом… и лагерным сроком. Значит, в людях должен разбираться. А остальное… Ничего, научишься. Ментом ты тоже не сразу стал.

– А если я откажусь?

– Хозяин – барин. У тебя, наверное, есть другие варианты трудоустройства? – с высот состоявшейся судьбы парировал начальник ОБЭПа.

Эдик прикусил язык. Отказываться от столь роскошного предложения было действительно глупо.

– Так что – согласен?

– Согласен, – вздохнул бывший мент, комкая в душе остатки самолюбия.

– Вот и хорошо… – Постучав вилкой по бутылке, Юра подозвал официантку. – Нгуен уже здесь?

– Еще нет, – подобострастно ответила та. – Обещал быть через полчаса. Он уже в курсе.

– Когда объявится – скажешь, – властно распорядился милиционер.

– Хорошо, Юрий Васильевич…

– Свободна. Да, чуть не забыл… – Достав из кармана пачку стодолларовых банкнот, Коробейник отслюнявил десять хрустких бумажек и протянул их Эдику. – Вот, возьми на первое время. Вернешь, когда раскрутишься.

Голенков уже раскрыл рот, чтобы с гордостью отказаться. Но, подняв глаза на собеседника, осекся. Сытое, раскрасневшееся лицо Коробейника выражало безграничную самоуверенность. Было очевидно, что этот человек, привыкший к постоянной податливости окружающих и к своему крепкому кабаньему бегу по земле, даже в мыслях не допускает, что кто-то может сказать ему «нет».

– А теперь – давай гулять! – по-хозяйски распорядился милицейский подполковник и, гостеприимно наклонив бутылку к рюмкам, коротко бросил: – За нас!..

Эдик старался меньше пить и больше закусывать, чтобы не окосеть окончательно. На языке его давно пузырился вопрос, ради которого он, собственно, и согласился ехать в кабак. И хотя вопрос этот почти означал просьбу о помощи, недавнему зэку не из чего было выбирать.

– А что за бумага на Жулика из Интерпола пришла? – вкрадчиво спросил он.

– А-а-а, ты про этого артиста… – с набитым ртом отмахнулся Коробейник. – Опять из тюрьмы сбежал.

– Что значит «опять»? – Голенков не верил своим ушам.

– Долго рассказывать…

Эдик выстелил голос бархатом.

– Расскажи мне, пожалуйста, об этом уголовнике. Все, что тебе известно. Очень надо.

– Тебе как – все по порядку? Так это на целый вечер… Если не больше.

– Хотя бы в общих чертах.

Повествование подполковника милиции заняло минут двадцать и прозвучало предельно недостоверно, словно пересказ приключенческого фильма. Здесь было все: хитроумные «рывки» из лагерей и вагон-заков, элегантные мошенничества и блестящие ограбления, неудачные милицейские подставы и дерзновенный полет жульнической мысли… Последним местом заключения этого афериста стала неприступная парижская тюрьма «Сантэ», откуда заключенного и должны были экстрадировать в Россию. Однако Жулик умудрился сбежать даже оттуда, о чем российское отделение Интерпола и оповестило местное ГУВД соответствующей бумагой.

– Когда, говоришь, этого сучонка последний раз в нашем городе видели? – с нехорошим блеском в глазах уточнил Голенков.

Коробейник принялся загибать толстые белые пальцы.

– Три, четыре, пять… Где-то шесть месяцев назад. В октябре – ноябре прошлого года. Тогда же его и закрыли на строгач. А что?

– Да так, ничего…

– Отомстить хочешь? – едва заметно улыбнулся начальник ОБЭПа. – Поздно, батенька. Думаю, в России он не появится ни при каких обстоятельствах. Он что – совсем идиот за тягунским сроком возвращаться? Раньше надо было думать. Ты, кажется, в свое время Сазонова на «рупь-тридцать один» крутил?..

– По части «два» пункту «д», изнасилование заведомо несовершеннолетней… – механически отозвался Голенков.

– Нормальная глушняковая статья. Вот и надо было его конкретно грузить, а не под подписку выпускать!

Эдик понуро промолчал. Он и сам понимал, чего стоила ему та роковая ошибка.

Подошедшая официантка заискивающе взглянула в глаза Коробейника.

– Юрий Васильевич, Нгуен только что подъехал. Ждет в кабинете. Позвать?

– Нет. Я к нему сам схожу. – Грузно поднявшись, начальник ОБЭПа двинулся в сторону кухни. – Не грусти, Эдичка. Мы скоро придем.

В отсутствие собутыльника Голенков принялся изучать ресторанную публику. Ничего любопытного он не рассмотрел: жующие рты, пьяные рожи, густое бутылочное мерцание на столах… Взгляд его метлой прошелся по залу и неожиданно зацепился за столик у самого входа.

За столиком сидели две молоденьких девушки. Первую Эдик узнал сразу же: это была та самая беременная малолетка, которая давеча отказала младшему брату в покупке покемона. Слева от беременной сидела рослая желто-смуглая блондинка с длинными распущенными волосами: ухоженная, стильная и кинематографически хорошенькая. Огромные очки придавали ей сходство со стрекозой. Склонив голову, девушка снисходительно слушала беременную спутницу.

Лицо бывшего сыскаря вытянулось от удивления. Челюсть лязгнула, кровь ударила в виски, ладони мгновенно вспотели. Медленно поднявшись, он судорожно схватился за скатерть. Тарелка, съехав на край стола, с жалобным звоном свалилась на пол.

В смуглой блондинке Эдик узнал свою единственную и горячо любимую дочь Таню, которую не видел четыре с половиной года…

Пошатываясь, Голенков двинулся по проходу между столиками. Подошел к дочери и, улыбнувшись, молвил с ласковой укоризной:

– Ну, здравствуй, дорогая Танечка… Так вот как ты меня ждешь!

Дочь не успела ни удивиться, ни даже ответить – беременная малолетка сразу же отреагировала агрессивной скороговоркой:

– Слышь, достоевский, ты меня уже натурально заколупал, бля! Второй раз тебя за сегодня вижу. Ты че, мусор? На слежку пробило? – Кивнув кому-то за соседним столиком, девица бросила развязно: – Цаца, объясни этому колдырю, чтобы к нам с Танюхой не приставал!..

Все произошло слишком неожиданно… Боковым зрением Эдик засек чью-то руку с бутылкой, внезапно вознесенную над его головой. Недавний арестант отличался завидной реакцией и инстинктивно отшатнулся в сторону.

Это спасло ему жизнь.

Бутыль, описав широкий полукруг, просвистела у его виска и врезалась в спинку стула. Стеклянные осколки шрапнелью разлетелись над столиками. Развернувшись, Голенков попытался было вытащить нападавшего из-за стола. Но, получив слепящий тычок в солнечное сплетение, мгновенно перегнулся, как складной метр.

Что произошло дальше, Эдуард Иванович запомнил плохо. Зрение и слух фиксировали лишь разрозненные кадры.

Чей-то тяжелый ботинок, болезненно врезавшийся в его челюсть. Красный бобрик ковровой дорожки под разбитой щекой. Солоноватый вкус крови во рту. Трагический женский визг, электропилой прорезавший зал. Насмерть перепуганное лицо какого-то азиата – то ли китайца, то ли монгола. Сорванная с окна портьера. Чья-то бледная рожа, перекошенная от злобы. Милицейская фуражка с высокой тульей. Серые казенные стены, желтый письменный стол, тонкий листок с надписью «Протокол» и незнакомый голос: «Гражданину Голенкову Эдуарду Ивановичу нанесено телесное повреждение в количестве двух нижних зубов…»

Последнее, что запечатлело угасающее сознание, был бас Коробейника.

– Девушки, отвезите господина директора домой. Когда оклемается – пусть сразу же мне позвонит, – будто сквозь ватную толщу различил бывший мент.

После этих слов Голенков сразу же провалился в черную, зияющую пустоту…

* * *

Полосатый тент уличного кафе, натянутый над пластиковыми столиками, раздувался под влажным средиземноморским ветром пиратским парусом. Потягивая холодное пиво, Леха Сазонов с интересом смотрел на нового знакомого, которого он волею случая зацепил на морском берегу.

Александр Точилин – а именно так звали этого человека – буквально очаровал Жулика своей небывалой умственной ограниченностью. Его мыслительные процессы отличались первозданной, животной простотой. Служебная поездка во Францию восхищала Точилина, во-первых, высокими командировочными, а во-вторых – возможностью тратить казенные деньги на проституток и кабаки. Он прилюдно ковырялся в носу, мял гениталии сквозь карманы брюк и один раз даже откровенно испортил воздух. Оставалось только догадываться, за какие такие заслуги это чмо получило классный чин «старший советник юстиции» и должность старшего следователя Генпрокуратуры по особо важным делам.

– Слышь, земеля, а как ты тут оказался? Чем ты вообще по жизни занимаешься? – развязно поинтересовался Точилин и, подозвав гарсона, потребовал пива и водки.

– Всю жизнь на чужих делянках работаю, – с сочувствием к своей тяжкой доле вздохнул профессиональный аферист.

– Сезонным рабочим, что ли? На виноградниках у буржуев батрачишь? – В голосе старшего советника юстиции засквозило неприятное удивление: получалось, что общественный статус «земели» был куда ниже его собственного.

– Ну зачем же «рабочим»? Бери выше. Я по жизни упорный аграрий-мичуринец. А работаю я старшим менеджером по… по озеленению, – представился Жулик, не уточняя, впрочем, какую «зелень» имеет в виду: лужайки для гольфа или американские доллары.

– А где?

– Грамотные жнецы и пахари никогда не останутся без куска хлеба с маслом, – безмятежно улыбнулся Сазонов; в этот момент ему очень хотелось напомнить присказку про лохов, которых, как известно, не жнут и не сеют. – А вообще, Саша, ты задаешь слишком много вопросов. Я что – кинозвезда? Рост, вес и семейное положение тебя тоже интересуют?

– Ме-енеджер, значит… – недоверчиво протянул Точилин и оценивающе уставился на собеседника.

Перед ним сидел импозантный, улыбчивый и очень уверенный в себе джентльмен. Элегантный летний костюм, модные плетеные туфли, изящные руки с тонкими ломкими пальцами… Сезонный рабочий явно не мог выглядеть подобным образом. А вот облику «старшего менеджера по озеленению» он вполне соответствовал.

– А ты, наверное, русской мафией здесь занимаешься? – с артистической наивностью предположил Леха.

– Почти. Незаконная утечка драгметаллов из России. Каждый день на улицу Каннобьер таскаюсь, в прокуратуру этого блядского департамента Буш-дю-Рон. Документы изучаю, которые лягушатники накопали. Французский-то, на свою голову, знаю. И так целый месяц… Прикидываешь? Лучше бы куда-нибудь на природу с негритянками!.. А-а-а, зачем тебе все это надо? Давай лучше накатим! – вздохнул сотрудник Генпрокуратуры и утонул своим бородавчатым подбородком в пивном бокале.

У Жулика отлегло от сердца: стало быть, этот хмырь прибыл во Францию не по его душу.

– Слышь, менеджер… А вообще странно, что мы с тобой в этом Марселе встретились, – молвил Точилин чуточку подозрительно.

– Чего же тут странного? Марсель – не Париж и не Страсбург, русских тут сравнительно мало. Наоборот, было бы странно, если бы пути хотя бы двоих не пересеклись, – белозубо улыбнулся Сазонов и добавил многозначительно: – Даже если один из нас – старший следователь Генпрокуратуры, а другой – менеджер по озеленению…

– А грамотно, бля, излагаешь… Вот как раз за это мы сейчас и накатим! За встречу, значит… Наливай!

Гарсон уличного кафе не успевал менять пустые бокалы на полные. Глядя, как мсье в оранжевых бермудах наливается чудовищной смесью из водки и пива, работник марсельского общепита лишь удивленно пучил глаза: рецепт такого коктейля был ему незнаком.

– Азиаты, – перехватив осуждающий взгляд гарсона, оценил старший советник юстиции и вновь подлил себе в пиво водки. – Не понимают вкуса настоящих напитков.

«Ерш» провоцировал прокурорского следака на невероятную болтливость. Чем больше он пил, тем более откровенным становился. Это было неудивительно: во Франции он торчал уже больше месяца, и за все это время ни разу не встречал земляков. Пьяная потребность выговориться, помноженная на природное хвастовство, буквально переполняла Точилина. Собутыльника можно было не опасаться: ведь «менеджер по озеленению» был человеком абсолютно случайным, а стало быть, не мог стукануть о пьянке начальству.

Леха оказался благодарным слушателем. Он уважительно кивал, удивительно точно и вовремя поддакивал и, подливая говорящему спиртного, осторожно выпытывал обо всех подробностях службы. Несколько раз даже тонко подольстил собутыльнику: мол, как он завидует старшим следователям Генпрокуратуры по особо важным делам, их суровой романтичной работе, полной интересных впечатлений и эффектной мужской полноценности!

С наступлением темноты старший советник юстиции был на грани полной невменяемости. К этому времени Жулик знал о нем практически все: биографию, наиболее значимые дела, друзей и недругов по работе, начальников и подчиненных…

И, конечно же, цель его пребывания в Марселе.

Почувствовав греющий душу интерес к своей особе, следователь Генпрокуратуры начисто забыл о тайне следствия и легкомысленно поведал первому встречному перипетии уголовного дела, которым теперь занимался. В повествовании фигурировали некое золото «вроде бы российского происхождения», банковские ячейки в «Лионском кредите» и полуторамиллионная вилла в Ницце, «купленная каким-то русским».

Профессиональный аферист слушал внимательно, стараясь не пропустить ни слова. И чем больше он слушал, тем больше поражался. О загадочном золоте «вроде бы российского происхождения» Жулик узнал еще от Сережи Вишневского, своего бывшего сокамерника по «Сантэ». Именно из-за неясности происхождения этого драгметалла Вишневский и получил пятилетний срок во Франции…

Но всего удивительней было другое: следователь Генпрокуратуры несколько раз упомянул родной городок Сазонова.

На побережье незаметно опустилась роскошная средиземноморская ночь. Огромные мохнатые звезды вспушились над пиниями и пальмами. На двухэтажном фасаде гостиницы «Бельвю» загорелись разноцветные гирлянды иллюминации. Внизу, под обрывом, тяжело вздыхало море.

Старший советник юстиции, вконец утративший чувство реальности, бормотал в режиме невыключенного, позабытого всеми магнитофона. Иногда Лехе казалось: еще одна доза «ерша» – и в голове собеседника щелкнет реле автостопа, навсегда погасив светоиндикаторы его пьяных глаз.

– Золото… Целых пять лет сюда возили!.. – бессвязно бормотал он. – Прикидываешь?.. Да так хитро… Но только то золото лучше руками не трогать… обжечься можно… я бы тебе показал… да нельзя… сам боюсь прикасаться…

– К сожалению, я еще слишком далек от проблем Российского комитета по драгметаллам, – с искренним сожалением признался профессиональный аферист.

И тут Сазонову пришла в голову одна замечательная идея. Идея эта выглядела до того просто и даже пошло, что сперва он и сам не поверил в реальность ее осуществления. Случайное знакомство неожиданно раскрывало заманчивые перспективы. Словно из тумана, выплывали контуры широкомасштабной многоходовой аферы…

– А почему бы и нет? – спросил Леха самого себя.

– Что – «нет»? – не понял Точилин.

– А почему бы нам не выпить? – с неотразимой улыбкой предложил Сазонов. – За дружбу следователей Генпрокуратуры и специалистов по озеленению!..

…К полуночи старший советник юстиции наконец-то уткнулся лбом в пластик стола. Жулик бережно взвалил его на себя и со всей осторожностью потащил в гостиницу «Бельвю», отстоявшую от уличного кафе в каком-то десятке метров. Извинительно кивнув портье, Леха усадил пьяного в мягкое кресло холла. Мельком взглянул на стенд с ключами, темневший над головой портье. На стенде висел лишь один ключ, от номера «27». Это означало, что все постояльцы отеля уже спали в своих номерах.

Все, кроме одного…

* * *

Проснувшись наутро, Голенков долго пытался понять, где он находится. Картинка двоилась, троилась и даже четверилась в глазах, и Эдуарду Ивановичу стоило огромного труда поймать фокус.

Сознание возвращалось медленно и с трудом. Эдуард Иванович вспомнил, что вчера сидел в ресторане «Золотой дракон» с любовником собственной жены, беседуя о собственном же будущем. Что Коробейник потом ушел к Нгуену, хозяину кабака. Что сразу же после этого за дальним столиком нарисовалась дочь Таня в обществе какой-то отвязанной брюхатой девки. Потом была драка, ментовский «опорняк» и протокол. А затем все померкло…

Осмотревшись по сторонам, Эдик определил, что заночевал не у себя дома. Сквозняк пузырил грязный тюль на окне. На облезлой стене тикали ходики с подвязанной вместо гири рукоятью от унитазного слива. Там же висел огромный плакат «Тату», и это обстоятельство немного успокоило бывшего опера. Интерьер выглядел явно не по-милицейски. Стены «опорняков» обычно украшают плакаты с другими физиономиями.

Приподнявшись на локте, Эдуард Иванович болезненно застонал. Во рту было кисло и мерзко, будто бы он всю ночь сосал дверную ручку. Тонкую скорлупку черепа сотрясали враждебные вихри. На щеке ощущалось легкое вздутие. Проведя языком по десне, Голенков обнаружил, что у него недостает двух нижних зубов.

Неожиданно из-за двери донесся стук каблучков, и чей-то знакомый голос объявил:

– Слышь, Танька, малого в садик отведи, купи какой-нибудь жрачки, бухла и сюда подгребай. Вот тебе деньги… Можешь не спешить – твой папик еще часа четыре кочумарить будет.

Голенков долго и мучительно вспоминал, откуда ему знаком этот голос. И лишь когда в прихожей хлопнула входная дверь, он вспомнил: к Таньке (несомненно, его дочери) обращалась та самая беременная малолетка Лида, с которой, собственно, все в ресторане и началось.

Поднявшись, Эдуард Иванович критически осмотрел себя в зеркале. Оказывается, спал он в рубашке, пиджаке и носках. Брюки отсутствовали. Не было их ни у кровати, ни под кроватью, ни на стульях.

Резко скрипнула дверь, и Голенков обернулся. На пороге стоял жилистый дедок с впалыми висками и льдистыми голубыми глазками. Узловатые старческие руки сжимали детский пластмассовый автомат.

– Извините… – просипел гость, стыдясь своих казенных зоновских трусов.

– Ходют тут всякие… – безо всякого выражения оценил дедок; видимо, подобные сцены были для него не впервой.

Неожиданно из-за спины старика высунулась коротко стриженная девичья голова. Отодвинув странного дедушку в сторону, барышня вошла в комнату, хлопнув за собой дверью.

– Привет. Ну че, оклемался? Так ты, оказывается, Танькин папик? – спросила она и, не дождавшись ответа, протянула руку: – А я – Лидка…

Только теперь Голенков наконец-то вспомнил кличку этой девицы: Мандавошка. Вспомнил и давешнюю сцену у детского садика…

Плюхнувшись в кресло, будущая мать выпятила живот и, закурив, вопросительно взглянула на гостя.

– А почему ты мне сразу ничего не сказал?

– Где мои брюки? – простонал Эдик, стеснительно становясь к девушке вполоборота.

– Брюки я сняла. Ты их в кабаке кровью заляпал, Танька застирала, на балконе сушатся… А пиджак с рубашкой я с тебя снимать постеснялась.

Осмыслить эту фразу не хватало сил.

– Ничего, пока без штанов походишь. Мы люди привыкшие. Вот, я тебе пива на опохмел принесла. – Достав из карманов безразмерного сарафана две бутылки «Балтики», хозяйка поставила их перед гостем. – Ты уж извини, что так все получилось. Ну, в «Золотом драконе». Посиди, Танька скоро придет.

– А почему она меня не дождалась?

– Ты же спал, вот она и не хотела тебя будить. Ладно, натреплетесь еще… Слышь, а ты че – натурально в ментуре работал? А потом сел, да? А за что?

– Начальство критиковал, – просипел Эдик, подумав.

– А это правда, что Нгуен берет тебя директором кабака? А можно будет к тебе в гости приходить? А угощать меня будешь? – выстрелила Лида очередью вопросов.

Голенков хотел было сделать барышне замечание – мол, к старшим следует обращаться на «вы»… Но, взглянув ей в лицо, передумал. Воспитывать эту отвязанную девицу было столь же нелепо, как подвесить на стрелке барометра гирьку, чтобы она вела себя послушней…

…Эдик просидел в обществе Лиды почти три часа. Уже через минуту ему стало понятно, каких садов этот фрукт. Да и профессиональных навыков бывшего опера оказалось достаточно, чтобы исподволь выпытать всю ее подноготную.

В голове Лиды Ермошиной царил полный мрак, слабо разбавленный какой-то скабрезной чушью. Она презирала абсолютно все: хорошие манеры, воспитанность, образование, работу, чтение книг и даже элементарную человеческую порядочность. Мужиков, впрочем, она в свои шестнадцать лет тоже презирала. Но обходиться без них не могла. Вот уже третий год единственным источником существования малолетки была базарная проституция. Однако сама Лида не видела в этом ничего предосудительного.

– Мужикам «разгружаться» надо, а мне – бабло. Я с шестого класса гуляю и всегда на косметику и колготки имею, – с подкупающей искренностью сообщила девушка и деловито рассказала, как делала школьные уроки в перерыве между «палками» и как почтенные отцы семейств, глядя на это, просто кончали.

– А… как же школа? – ужаснулся Голенков.

– Да ну ее в жопу! – лениво отмахнулась Ермошина. – Все, что мне от жизни надо, я и так умею.

– А папа с мамой?

– Мамку прошлой зимой грузовик переехал. Бухая была, – равнодушно сообщила Мандавошка. – А папка… Хрен его знает, где он теперь. Вернулся с зоны лет шесть назад, братика Димку забацал – и опять сел.

– А… старик с игрушечным автоматом… он кто?

– Мой дед. Полный придурок, бля. Когда-то вертухаем в лагере служил. Во время бунта на зоне по голове получил, вот его и комиссовали. Когда трезвый, так еще ничего. А когда пенсию получит и накатит, почему-то думает, что он опять зоновский вертухай. Садится у открытого окна с игрушечным автоматом и давай по прохожим хуярить: тра-та-та-та! Это, мол, зэки в побег намылились.

– М-да… – только и сумел вымолвить недавний арестант.

– Слышь… Ты за свою Таньку не переживай. Целка она еще, отвечаю в натуре, – успокоила Лида, словно угадывая ход мысли собеседника. – С мужиками не гуляет, хотя ей сто раз предлагали. Она ведь большой и светлой любви, бля, ждет. Я это точно знаю. Сама говорила. Танюха мне не только подруга, но и типа домработницы. Мне-то самой за домом смотреть некогда. Ну, малого из садика забрать, в квартире убрать, за покупками сходить, за бухим дедом присмотреть. Я ей за все это плачу. В месяц где-то полторы тыщи набегает. Нехило, да?

– А сама-то ты сколько зарабатываешь? – не удержался от вопроса бывший мент.

Ермошина наморщила лоб.

– Раньше, пока не обрюхатилась, по шесть-восемь тыщ в месяц имела. Я-то без сутика работаю, ни с кем не делюсь. А теперь… Кто на меня, пузатую, позарится? Знаешь, какая в нашем городе конкуренция? На блядоходе по вечерам телок, как грязи! Только за счет «микрофона» и выживаю.

– А что это?

– Ну, минет – лучше для мужчины нет! – глупо хихикнула Лида. – Триста рэ – и все дела.

Только теперь Голенков наконец-то сообразил, почему Лидино лицо такое белое и чистое. Несомненно, этому способствовала ежедневная белковая диета.

– А как родишь, тогда что?

– Тогда – полный голяк, – опечалилась маленькая проститутка. – Месяца четыре придется в завязке сидеть. Как говорится – ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Что мне – на фабрику идти, швеей-мотористкой? Тяжелее хера в руки не беру!

– Папа хоть кто?

– Ты этого имеешь в виду? – хмыкнула барышня, небрежно ткнув пальцем в свой упругий живот. – А хрен его знает! И с абортом, бля, как назло, опоздала. А он все растет и растет. Через три месяца рожать надо. Может, в роддоме ребенка оставлю, может, нет. Не знаю еще…

– Вот оно что… – медленно проговорил бывший опер. – А не боишься мужиков, с которыми трахаешься, под статью подвести?!

– Это которая по «мохнатке»? Да ты че, кто мне тут поверит?! Меня и участковый знает, и все базарные менты, и опера, которые по рынку слоняются… Да у меня и заяву не примут! А потом еще и мужики те… звездюлей навешают! Запросто.

Допив пиво, Голенков аккуратно поставил пустую бутылку под стол и цепко взглянул на собеседницу.

– Значит, у тебя шесть месяцев сроку? – вновь уточнил он, задумавшись.

– Где-то так. В октябре – ноябре залетела.

– В октябре – ноябре, говоришь? Это хорошо. И не помнишь, от кого?

– Не-а, – Лида отрицательно мотнула головой. – А что? Усыновить хочешь?

Неожиданно бывший мент ощутил в себе настоящее озарение. Это было чувство сродни тому, которое испытывает гроссмейстер перед красивейшим многоходовым эндшпилем. Случайное знакомство неожиданно раскрывало замечательные перспективы. Словно из тумана, выплывал план полного уничтожения врага номер один…

План этот, зародившийся абсолютно спонтанно, полностью вписывался в ту самую сто тридцать первую статью, которую Голенков когда-то и собирался повесить на Жулика.

Лида Ермошина забеременела где-то шесть месяцев назад, в октябре – ноябре. А ведь последний раз Сазонова видели в этом городе в то же самое время! Лида решительно не помнила, от кого залетела. А почему, собственно, она не могла забрюхатеть от Жулика? Ведь он был тогда в бегах и потому наверняка не имел никакого алиби. Какое еще алиби у беглого зэка?

Версия «изнасилования» выглядела вполне правдоподобно. О страсти Сазонова к бабам было известно и братве, и ментам… Все красавицы этого города через одну с ним спали, а остальные ограничивались духовной связью – за невозможностью чего-то иного. Правда, прямых улик «изнасилования» пока не было… Но их вполне можно было организовать.

Главное, что косвенные улики напрашивались сами собой. Как и отягчающие обстоятельства.

Шесть месяцев назад маленькой проститутке было всего пятнадцать. Нежный возраст жертвы позволял применить к фигуранту ту часть уголовной статьи, в которой идет речь об изнасиловании малолетней. Срок подачи заявы по подобным делам – год. Значит, время еще есть. В случае чего Мандавошка всегда может сказать следаку: мол, меня запугали физической расправой, потому раньше не заявляла. Изнасилование относится к делам частного обвинения, и будет правильней, если под заявлением Лиды подпишется и ее дедушка – уважаемый человек, заслуженный ветеран конвойных войск МВД.

Рано или поздно Сазонова «закроют»: сколько веревочке ни виться, а для уголовников она всегда свивается в петлю. Беглеца могут арестовать во Франции – с последующей экстрадицией на родину. Беглеца могут арестовать и в России, куда он вполне может вернуться добровольно. Ведь в этом городе осталась его старенькая мать… На следствии к многочисленным статьям обвинения прибавится еще одна, очень, кстати, позорная. С суммарным грузняком профессиональный аферист и отгребет путевку сроком в несколько пятилеточек на хороший северный дальняк. И тогда – прощай, авторитет, и здравствуй, «петушатник»…

Чем больше размышлял бывший оперативник над своим планом, тем более многогранным его находил. Во-первых, Сазонова можно было запросто спровоцировать на возвращение домой. Во-вторых, обвинение по позорной статье сулило для Голенкова не только моральное удовлетворение, но и коммерческую составляющую. Частный дом, в котором жила мать Жулика, тянул не меньше чем на десять тысяч долларов. Да и у профессионального афериста наверняка были припрятаны какие-то сбережения! Например – из ограбленного «Сайгона»… Так почему бы ему не поделиться с человеком, которого он незаслуженно отправил на зону?

– Лида, тебе бабки нужны? – вкрадчиво спросил Голенков.

– Спрашиваешь…

– Слушай. Давай встретимся сегодня вечером, – заговорщицки предложил Эдуард Иванович. – Есть возможность заработать.

– Триста рэ, – отрубила малолетка, интимно облизав губы острым розовым язычком. – А зачем вечером? Можно прямо сейчас. Только я в кредит не работаю. Бабло с собой?

– Да я не о том… – поморщился бывший сыскарь. – Я тебе другое предлагаю. Надо написать две-три странички текста. И кое-куда сходить. За все про все – пятьсот долларов. Устроит?

– Полштуки гринов? – уточнила барышня, явно не веря. Усвоив информацию, она тут же посыпала вопросами: – А куда я должна сходить и что написать? А ты меня не кинешь?

– Пятьсот долларов ты получишь, если ты под мою диктовку напишешь одно заявление в горотдел и выполнишь все, что я тебе скажу, – доверительно подхватил Эдик и тут же поманил собеседницу дальше: – И еще столько же получишь через несколько месяцев. Только если поведешь себя правильно… Ты абсолютно ничем не рискуешь. Отвечаю. Короче, созвонимся. Только сразу: никому никогда ничего не рассказывай. Даже моей Таньке. Договорились?

* * *

Ослепительно-желтое солнце медленно поднималось над огромным Марселем, окрашивая в пастельные тона старинные портовые кварталы, серые эсминцы на рейде и огромную золоченую статую Мадонны, венчающую купол собора Notre Dame de la Grade.

Ночной портье отеля «Бельвю» только что проснулся. Постояльцы еще спали, а это означало, что у портье было время, чтобы выпить кофе на свежем воздухе.

Пластиковые столики под матерчатыми тентами белели в десяти метрах от гостиничного входа. Бармен уже возвышался за стойкой. Степенно кивнув портье, он поставил перед ним дымящуюся чашку и по-приятельски подсел рядом. Мужчины обменялись несколькими ни к чему не обязывающими фразами о погоде, туристах и ценах на вино: серьезные темы здесь не приняты, разговор должен быть легким и непринужденным.

Закурив «Галуаз», бармен со смехом поведал, как русский мсье с бородавкой на подбородке опять обожрался вчера своим варварским коктейлем и как другой мсье, тоже вроде бы русский, тянул его на себе в гостиницу.

Допивая вторую чашечку кофе, портье обеспокоенно зашмыгал носом. Ему показалось, что со стороны отеля потянуло едкой гарью. Это был явно не запах сигаретного дыма: «Галуаз», который курил собеседник, имел совсем другой аромат.

Попросив бармена обождать, портье спешно вернулся в холл. Здесь, в замкнутом помещении, резкий запах ощущался намного явственней, постепенно приобретая дымную видимость и аварийную концентрацию.

Пока портье размышлял, что следует предпринять, его слух резанул истошный вой сирены. За окнами промелькнул силуэт пожарной машины. Через минуту в фойе ворвался офицер муниципальной спасательной службы. Даже не поздоровавшись, он помчался на второй этаж. Обескураженный портье направился следом. Длинный коридор, устланный алым бобриком, был по-утреннему пуст. Ровный ряд одинаковых дверей с латунными ручками и цифрами номеров выглядел из-за дыма размыто, словно на акварели. От гари першило в горле и резало глаза. Из-под двери номера «27» сочился серый дымок. У портье померкло в глазах – в этом номере обитал тот самый мсье Точилин, о котором он только что говорил с барменом уличного кафе. Видимо, склонный к пьянству мсье заснул с тлеющей сигаретой в руке…

К счастью, все обошлось относительно благополучно. Пожарные, подогнав машину к фасаду, выставили лестницу и, разбив окно горящего номера, сунули вовнутрь брандспойт. В темное задымленное помещение повалила густая белая пена. Пожар оказался не столь серьезным, как могло показаться. Сильное задымление давал тлеющий пластик. Непротрезвевшего, залитого пеной постояльца спешно эвакуировали на свежий воздух. Спустя несколько минут подоспевшая карета «Скорой помощи» отвезла его в госпиталь.

Точилин отделался малой кровью: отравлением угарным газом и незначительными ожогами. Зато интерьер гостиничного номера был безнадежно испорчен. Паркет обуглился и вздулся пузырями, драпировка стен свисала бесформенными тяжелыми клочьями, мебель и потолок почернели от копоти.

Огонь и брандспойтная пена не пощадили личных вещей постояльца. Когда на следующий день в «Бельвю» позвонили из госпиталя и попросили привезти паспорт пострадавшего, хозяин отеля, уже подсчитавший убытки, злорадно заявил, что все документы мсье алкоголика сгорели. Хозяин не врал: огромный кожаный саквояж, с которым Точилин заселялся в гостиницу, превратился в бесформенный обугленный остов в ошметках подсохшей пены.

Перспективы погоревшего отеля выглядели незавидно: дорогостоящий ремонт, вынужденный простой, запятнанная репутация. Мсье Точилина ожидало куда более печальная участь: судебная тяжба, возмещение ущерба по иску и, возможно, арест. Впрочем, даже это казалось ему не самым большим злом. Следователь Генпрокуратуры панически боялся сообщать о произошедшем в Москву: огонь уничтожил не только личные документы, но и абсолютно все материалы уголовного дела вместе с вещдоками, которые он опрометчиво хранил в своем номере…

…Ни пожарный расчет, ни диспетчеры муниципальной спасательной службы Марселя, ни хозяин «Бельвю» так и не установили, кто же сообщил о пожаре в отеле. Правда, диспетчеру, принимавшему сообщение, показалось, что звонивший говорил с акцентом, характерным для выходцев из России…

Глава 5

Со дня возвращения Голенкова в родной город прошло две недели. Ужасы «черной» ментовской зоны потихоньку стирались из его памяти. Бывший опер постепенно расправлял крылья, как летучий змей, и былое интриганство прорезалось в нем с новой силой. Да и жизнь вроде бы тоже налаживалась…

В семье воцарился мир – хрупкий, как весенняя льдинка. Наташа вела себя тише воды, ниже травы. Она обладала спасительным для женщины свойством: в критических ситуациях переключала неразвитый слабый мозг на мощную автоматическую систему животных инстинктов. И эти инстинкты подсказывали: свои блядские наклонности следует сдерживать. Хотя бы какое-то время.

Правда, дочь Таня держалась с отцом холодновато и отстраненно. К семнадцати годам она прониклась возвышенно-романтическим взглядом на мир и потому явно стеснялась милицейско-лагерного прошлого папы. Эдик видел ее нечасто: дочь действительно зарабатывала карманные деньги, помогая Ермошиной по дому. Проститутское ремесло подруги совершенно не смущало ее целомудрие. Возвращаясь домой, девушка запиралась в своей комнате, проводя время в чтении книг о влюбленных.

Зато Голенков, неожиданно для себя, подружился с молодым ротвейлером по кличке Мент. Каждый вечер он выводил Мента на прогулку и, снимая с него поводок, азартно науськивал на котов. Загоняя очередную жертву на дерево, ротвейлер просительно заглядывал в глаза хозяина, ожидая поощрения. Неподдельная преданность пса подкупала. Он был явно не способен на предательство – в отличие от жены и друзей.

Впрочем, бывший друг Коробейник пока вроде бы не подводил. Он действительно устроил Эдика директором во вьетнамский ресторан. Правда, на всякий случай Юра решил обезопасить себя, потребовав у бывшего коллеги подписку «о добровольном сотрудничестве». Голенков был вынужден заглотить крючок: ведь условия диктовал подполковник милиции. «Пока мне ничего от тебя не надо, – снисходительно напутствовал стукача Юрий Васильевич. – Осмотрись, освойся, прикинь, что к чему…»

Конечно, Нгуену Ван Хюэ не очень-то хотелось связываться со ставленником ОБЭПа. Однако ослушаться всемогущего Коробейника он не посмел. Вьетнамец даже подарил новому гендиректору мобильник, разрешил бесплатно столоваться в «Золотом драконе» и выделил служебный автомобиль для разъездов – старенький «Опель»-пикап грязно-белого цвета.

Эдик сразу же невзлюбил этого мелкого азиата с жесткими черными волосами и резиновой, словно приклеенной к лицу улыбкой. Несомненно, хозяин «Золотого дракона» тоже не больно жаловал Голенкова, но внешне никак этого не проявлял. Подобно всем людям Востока, вьетнамец был приветлив, услужлив и подчеркнуто доброжелателен. Но бывший опер понимал: гуттаперчевая улыбка Нгуена наверняка скрывает его коварство и жестокость.

А вот жена хозяина, толстая Хьен, явно благоволила новому директору. Это была сдобная, неряшливая вьетнамка с круглым желтым лицом, чем-то неуловимо напоминающим полную луну. При появлении Эдика она расцветала, как лотос на берегу Меконга, и смотрела в его глаза столь выразительно, что Голенкову сразу же вспоминался его ротвейлер. Такое отношение к себе удивляло и настораживало. Ведь Хьен слыла женщиной умной, жесткой и властной – и прислугу, и родственников, и даже Нгуена она держала в черном теле…

Служебные обязанности директора «Золотого дракона» были несложными, но хлопотными: закупать продукты и спиртное, шпионить за персоналом, договариваться об инкассации, выстраивать отношения с налоговой, санэпидемстанцией и пожарными.

Голенков всегда отличался наблюдательностью, сметливостью и остротой ума. Уже через неделю работы он дошел до очевидного: ресторанный бизнес – далеко не главный источник богатств хозяина.

Доходы вьетнамцев были явно несопоставимы с их тратами. Ресторан «Золотой дракон», если верить финансовой отчетности, приносил не более тысячи долларов в месяц. А родственники Нгуена постоянно мотались в свой Ханой, не вылезали со средиземноморских курортов и ежегодно меняли крутющие тачки на еще более крутющие. Огромный загородный дом Нгуена – с пагодами, ландшафтными садиками и золочеными драконами-флюгерами – поражал воображение. Это было типичное воплощение архитектурного стиля «япона мать»; проезжая по шоссе, иногородние водители жали на тормоза и, поворачивая головы в сторону диковинного сооружения, изумленно матерились…

Было очевидно: «Золотой дракон» – лишь прикрытие для какого-то тайного и широкомасштабного бизнеса.

Но выяснение этого вопроса пришлось отложить до лучших времен. Эдуарда Ивановича окончательно захватила идея полного и безоговорочного уничтожения Жулика…

* * *

Наступавшее лето плыло и плавилось в асфальтовом мареве. Городские камни набирали жар. Беспощадное солнце ломилось с белесых небес. В прокаленном воздухе густо стояли бензиновые испарения. Загородное шоссе было плотно упрессовано машинами – ввиду наступающих выходных горожане спешили на дачи.

Обогнав череду автомобилей, белый «Опель»-пикап свернул в переулок и неторопливо покатил по тенистой дороге, ведущей к горотделу милиции. Сидя за рулем, Эдик детально анализировал события последних дней, спрашивая себя: все ли он сделал для уничтожения Жулика?

Получилось, что все.

И даже чуточку больше…

…Привыкший решать все задачи поэтапно, бывший оперативник начал с фальсификации доказательной базы. Три дня назад он попросил Коробейника принести ему несколько фотографий из старых уголовных дел Алексея Сазонова. За бутылку коньяка знакомый графолог из областного УВД снабдил самый эффектный портрет трогательным текстом, выполненным стопроцентно сазоновским почерком: «Дорогой Лидусе Ермошиной от Леши Сазонова на память о наших незабываемых встречах». В тот же день снимок был передан Мандавошке.

И тут произошло неожиданное.

– Я его откуда-то знаю, – твердо заявила малолетняя шалава, пристально всматриваясь в фотографию.

– Да-а? – напрягся Голенков и, ощутив в себе прилив охотничьего азарта, тут же сделал стойку. – Откуда?

На маленьком лобике Мандавошки обозначилась сиротливая морщинка.

– Не помню. Но морда знакомая. Где-то видела. Это точно, – сказала она и тут же добавила: – А ниче пацан, да?

– Где, когда, с кем и при каких обстоятельствах ты могла его видеть?

– Н-н-не помню.

– Ты с ним трахалась?

– Не-а… – протянула Лида не очень уверенно, но тут же пошла на попятную: – Хотя… может быть…

– Вспомни! Ну?

– Думаешь, я их всех упомню? – призналась базарная проститутка.

– Так, может, он тебя и обрюхатил?

– Может… Хотя нет. Постой, точно не он. Скорее всего, это какие-то пацаны с «Ремзавода», с которыми я осенью в «Золотом драконе» гуляла.

Как бы то ни было, но спустя сутки в Заводской райотдел милиции поступило заявление от гр. Ермошиной Л. М. об изнасиловании. В качестве обвиняемого фигурировал гр. Сазонов А. К. Заява, составленная по всем правилам юридической казуистики, содержала массу отягчающих обстоятельств: «применение физического насилия», «особый цинизм», «запугивание» и даже «извращенную форму».

Выяснив личность заявительницы, дежурный следователь лишь саркастически хмыкнул: он прекрасно знал Мандавошку, потому что и сам многократно прибегал к ее интимным услугам. Но заявление, конечно же, зафиксировал – накануне ему позвонили из ГУВД, настоятельно посоветовав раскрутить производство «дела об изнасиловании» по полной программе.

К тому же потерпевшая заявилась в ментуру не одна, а с дедушкой, заслуженным ветераном конвойных войск МВД. Выпятив узкую грудь, обвешанную вертухайскими медальками медно-никелевого сплава, старик долго и нудно варьировал одну и ту же тему: «Куда смотрит милиция?!»

Внучка и дедушка покинули райотдел только через час. Голенков, сгорая от нетерпения, ожидал их в кафетерии соседнего гастронома. Подарив отставному «дубаку» триста рублей и бутылку водки, Эдик интимно взял Ермошину под руку и повел во двор.

– Приняли заявление? Ты все сделала, что я говорил?

– Ага, – кивнула Мандавошка и протянула руку ладонью вверх. – Ну и где мои пятьсот гринов?

– Держи, – бывший мент отсчитал ей пять стодолларовых банкнот.

– Ну, спасибо! А я думала, кинешь. Сразу видно: ты – мужчина самостоятельный, – уважительно оценила Мандавошка. – А теперь что?

– А теперь мы поедем на улицу Рокоссовского, – распорядился Эдуард Иванович. – К твоей будущей свекрови. Слушай внимательно. При ней не курить и не материться. Не употреблять слов «в натуре», «микрофон» и особенно «бля». Вместо слова «трахаться» надо говорить слово «коитус». Обращаться к старухе исключительно вежливо и только на «вы». Ты девочку-одуванчика изобразить сумеешь?

– Предлагаешь под интеллигентку закосить? Типа, как твоей Танькой прикинуться?

– Вот именно, – вздохнул Голенков и, заметив на лице девушки глупую ухмылку, немного повысил голос: – Только не надо лыбиться. Серьезней, серьезней… Изобрази задумчивость.

– А это как? – не поняла Мандавошка.

– Сколько будет семью восемь?

Ермошина глубокомысленно наморщила лоб.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул Эдик. – Вот с такой мордой и пойдешь к старухе. А теперь запоминай, что надо будет сказать…

Александра Федоровна жила в добротном белокирпичном доме на окраине города. Старый фруктовый сад, герань на окнах, деревянная ограда, увенчанная трехлитровыми банками, – все это придавало жилищу черты трогательной патриархальности.

Столь же патриархально выглядела и хозяйка. Это была аккуратная седенькая старушка – добрая, гостеприимная и немного боязливая. Усадив гостью на кухне, она неспешно налила ей чаю и придвинула вазу с печеньем.

Неожиданно из-за полинялой портьеры вышел огромный черный кот геральдического вида. Свой роскошный пушистый хвост он нес с горделивым достоинством, словно был не котом, а брачующимся павлином. Видимо, этот четвероногий друг и скрашивал одиночество мамы особо опасного рецидивиста.

– Тасик, Тасенька!.. Иди сюда, мой хороший!.. – ласково позвала старушка.

Кот пружинисто запрыгнул ей на колени и замурлыкал. Механически почесывая его за ушком, Сазонова наконец спросила:

– Ну, что у вас, деточка?

Мандавошка закатила глаза и двинула речь. Она оказалась не только талантливой проституткой, но и замечательной актрисой. И потому ее декламация была исполнена истинного трагизма.

– У меня с вашим Лешей полгода назад был роман, – смиренно сообщила она и протянула руку, чтобы погладить Тасика.

Тот с неожиданным проворством цапнул ее за палец и, возмущенно зашипев, спрыгнул с колен хозяйки. Пренебрежительно встав к гостье задом, кот завилял хвостом, словно говоря: «Да врешь ты все, сука…»

Однако Ермошину это не смутило.

– Но ведь я тогда не знала, что он – уголовник, из тюрьмы сбежавший! – Малолетка драматически возвысила голос. – А знала бы… все равно бы его не разлюбила! Какие он мне слова говорил! Как много всего обещал!

Сазонова слушала недоверчиво. Кот, косясь на девушку строгим зеленым глазом, презрительно фыркал.

– Если честно, у моего Лешеньки много разных романов было… – призналась Александра Федоровна, в ужасе глядя на выпуклый живот малолетки. – Только не обижайтесь. Он ведь уже взрослый мужчина.

– Вот именно. Все мужики одинаковы, – надрывно продолжила Мандавошка, ничуть не обидевшись. – Им только одного подавай… Все до сладенького охочи! А ведь я девушка порядочная, так ему, значит, сразу и сказала: сперва загс, а потом этот, как его… койотус… то есть коитус. А в загс еще рано было идти… Мне тогда только пятнадцать исполнилось. А он… сперва приставать начал… а потом… когда я ему не дала…

И тут Ермошину прорвало. Из уголка глаза грязной дорожкой потекла тушь. Поднявшись из-за стола, проститутка развернулась беременным животом в наивыгоднейшем ракурсе. Всхлипнула, зашмыгала носом и, поминутно делая многозначительные паузы, живописала в натуралистических подробностях, как Леша, избив ее в кровь, изнасиловал в самой что ни на есть извращенной форме, лишив при этом девственности. После чего запугал: мол, в милицию не ходи, из-под земли достану!

Александра Федоровна молчала убито. По рассказам визитерши, Лешенька оказался свирепым маньяком-педофилом. Все это совершенно не походило на ее сына…

– Извините, но я вам не верю, – сказала Сазонова и нервно поправила седую прядь. – Мой сын не мог так поступить. Девушки на нем гирляндами висли, это правда. Но чтобы он оказался насильником… Такого просто не может быть. Наверное, вы его просто не знали. А может, это вовсе не Леша был?

Жертва насилия продемонстрировала бабушке фотоснимок с дарственной надписью.

– Его рукой написано?

Александра Федоровна лишь вздохнула. Почерк сына она узнала бы из тысячи подобных. Крыть было нечем.

– И… чего же вы от меня хотите?

Вот тут-то Ермошина и объяснила – чего. Утерев кулачком грязные слезы, она заявила, что материальная компенсация в десять тысяч долларов вполне ее удовлетворит.

– Так ведь это грабеж средь бела дня! – всплеснула руками старушка. – Где же мне такие огромные деньги сыскать?

– А уж этого я не знаю. Кто моего ребенка будет кормить? Между прочим – вашего внука… А если не хотите со мной по-хорошему добазариться – найдем мы на вас управу, найдем. Я девушка хоть и бедная, но в натуре честная. Уже и заяву в мусорню накатала. Если я ее не заберу – ждите неприятностей. Рано или поздно вашего сына-насильника закроют и кинут в тюрьму. На суде я молчать не буду, посажу вашего Лешу, хотя его и любила. А на зоне… будет ваш сын дырявой ложкой баланду хлебать да на параше утреннюю зорьку кукарекать. Хотите, чтобы с него обвинения сняли, – ищите деньги. Да побыстрее, пока я не родила. Дом-то ваш небось многие тыщи стоит, – многозначительно заключила шантажистка и, встав у окна, выпятила живот.

– Так ведь это не я вас насиловала! – справедливо напомнила Александра Федоровна. – Если считаете, что Леша перед вами виноват, – к нему и обращайтесь!

– Короче, со мной можно связаться вот по этому телефону. – Лида положила на стол клочок бумаги с номером мобильника Голенкова. – Сроку у вас – ровно месяц.

И, не прощаясь, зацокала каблучками к двери.

Эдуард Иванович ждал ее в своем «Опеле».

– Ну, что у тебя? – спросил он, едва девушка плюхнулась в кресло.

– Короче, бабка, бля, потекла сразу, – самодовольно улыбнулась проститутка и вкратце пересказала содержание беседы.

Она почти ничего не приврала, добавив лишь вскользь: мол, старуха Сазонова оказалась настоящей ведьмой, потому что натравила на нее дикого бешеного кота.

– Послушай, папик… Что-то уж больно стремную вещь ты затеял, – обеспокоилась Лида, когда «Опель»-пикап выехал на асфальтовую дорогу. – Ведь меня в этом городе слишком многие знают. И далеко не как девочку-одуванчика.

– Заяву у тебя в райотделе приняли, – напомнил Голенков равнодушно. – Уголовное дело имеет отличную судебную перспективу. Это я тебе как бывший капитан милиции говорю. Так чего ты волнуешься?

– А если это… как ее там… экспертиза? Ну, по установлению отцовства. Анализ спермы, все такое… Тогда что? У половины города придется сперму брать для анализа!

– Ну и что? С экспертами, что ли, трудно договориться? Деньги-то все любят. В случае чего мы тебе и толковых свидетелей организуем. Которые видели, как Жулик тебя насиловал. Можем задним числом даже справку из травмпункта организовать. Куда ты якобы обращалась полгода назад… Ну, когда Сазонов тебя в кровь избил. Он-то тогда в бегах был. Какое может быть алиби у беглого уголовника? Кто ему поверит?

– А если сам Жулик… Мстить начнет? Смотри, чтобы мне потом шифроваться от него не пришлось!

– Это он от тебя должен шифроваться. И не только от тебя, – молвил Эдик многозначительно. – И вообще: не рыпайся и не суетись под клиентом. Я тебе пятьсот долларов обещал? Обещал. Ты их получила? Получила. Через пару месяцев получишь еще столько же.

– Правда?

– А разве сегодня я тебя обманул?

Шоссе, прорезавшее субтильный лесок, было пустынным. Голенков выжимал из старенького «Опеля» предельную скорость – стрелка спидометра дрожала на отметке «90».

Внезапно Мандавошка подалась к водителю корпусом и, обвив его шею руками, попыталась поцеловать взасос. От неожиданности Эдик едва не выпустил руль. Однако успел-таки снизить скорость и плавно нажать на тормоз. Легкий «Опель» пошел неуправляемым юзом и едва не перевернулся на вираже. К счастью, все обошлось: чирканув днищем об асфальт, машина плавно съехала в неглубокий кювет и остановилась.

– Ебнулась? – побелевшими от страха губами спросил Голенков.

И тут произошло то, чего бывший опер никак не мог ожидать…

– Я тебя люблю, – ласково сказала малолетка. – А можно… я тебя поцелую?

– Фу-у-у… Ну ты и ду-ура! – только и мог выдавить из себя Эдуард Иванович и, подставив щеку, сказал разрешающе: – На, целуй быстрей, да поехали.

Голенков так и остался сидеть, подставляя щеку под поцелуй…

Голова девушки мгновенно пригнулась к его животу. С едва различимым треском вжикнула «молния» брюк. Мужчина даже не успел удивиться: штаны вместе с трусами оказались приспущенными. Наманикюренные пальцы профессионально заскользили по члену, который мгновенно напрягся.

– Да ведь… люди заметят! Тут же дорога, машины ездят! – ужаснулся бывший мент, тщетно пытаясь оттолкнуть Мандавошку.

Вздохнув, словно ныряльщик перед прыжком, Ермошина мгновенно заглотила член по самый комель.

– М-м-м-ммм… не меф-фай…

Лида оказалась потрясающей мастерицей своего дела. В минете она задействовала абсолютно всю полость рта, включая гортань и гланды. Она нежно покусывала член, языком передвигала его за щеку, и там ясно и выпукло обозначалась головка… Резные вишневые губы сомкнулись кольцом и плотно заскользили вверх-вниз. Сосала она с ожесточением изголодавшегося младенца, дорвавшегося до мамкиной сиськи. Когда Голенков, почувствовав приближение оргазма, попытался отстраниться, девушка сунула руки под его зад и впилась ногтями в ягодицы. Да так и натягивала свой рот на член, пока мужчина, судорожно дергаясь, не кончил.

У Эдика звенело в ушах и стучало в висках. Рубашка мгновенно взмокла. Перед глазами плясали огненные круги, и сквозь них он видел, что коротко стриженная голова Ермошиной по-прежнему лежит у него на коленях.

Он попытался высвободиться, но тщетно: барышня вцепилась в него мертвой хваткой. Только теперь Голенков понял, за что Лида получила кличку Мандавошка. Сперму она высасывала всю, без остатка, и в этот момент ее нельзя было оторвать от ее источника даже пассатижами…

Уже подъезжая к «Золотому дракону», Эдуард Иванович с ужасом осознал: а ведь случись на дороге свидетели – и его тоже можно было бы отгружать по пресловутой сто тридцать первой статье!

– Сколько с меня? Триста рэ? – сумрачно спросил Голенков и потянулся за портмоне.

– Обижаешь, – засокрушалась влюбленная проститутка. – Я ведь тебе чисто приятное сделать хотела!

– Моя Танька всего на год старше тебя, – напомнил Эдик, но портмоне все-таки спрятал.

– Ну и что? Да ладно, не ссы, я ей не скажу. А ты такой сладкий… и такой упр-ругий! – Последнее слово Лида вымолвила с особой твердостью и эрегированностью.

– Никуда не исчезай, будь на связи, – вздохнул Эдик, поправляя брючный ремень. – Может, придется твои показания в прокуратуре закреплять.

– Какой базар? Чао, папик! – бросила Мандавошка и, интимно облизав влажные губы, вышла из салона.

Голенков дал себе слово больше никогда не вступать с барышней в интимные отношения. Хотя и предчувствовал, что в будущем нечто подобное наверняка повторится…

…Доехав до горотдела, Эдик припарковал машину и, закурив, направился к розыскному стенду. Под потечным стеклом белела свежая ориентировка:

«По подозрению в совершении преступлений, предусмотренных ст. 131, ч. 2 УК РФ, разыскивается особо опасный рецидивист Сазонов А. К…»

Слева от текста темнели две фотографии разыскиваемого: анфас и в профиль.

Добросовестно прочитав ориентировку от начала и до конца, Голенков заулыбался. Блестящая идея, совершенно случайно зародившаяся в его голове серым похмельным утром, наконец обрела материальное воплощение.

– Вот так-то, – потирая руки, прошептал он. – Давай, уголовная рожа, приезжай на разборку… Вот тут-то тебя и закроют на «чалочку». И сразу – к параше. Там твое место…

Эдик сделал что мог, и ответный ход был, безусловно, за Жуликом. Бывший сыщик прекрасно знал, на что способен этот умный и расчетливый проходимец, и потому приготовил несколько отличных заготовок.

Однако события, развернувшиеся спустя несколько дней, заставили его на какое-то время позабыть и о Ермошиной, и даже о Жулике…

Глава 6

Над городским рынком зависло слепящее белое солнце. Липкий асфальт плавился, обжигая подошвы. Продавцы, безвылазно сидевшие за горячими железными прилавками, поминутно обмахивались газетками. Толстые торговки сутулились, отлепляя размокшие блузки от огромных грудей.

Базарное утро кончалось. Оглушенные покупатели слонялись по лабиринтам торговых рядов. Несмотря на солнцепек, народу было немало. Стараясь держаться теневой стороны, посетители рынка передвигались от прилавка к прилавку со скоростью снулых мух.

И никто не обращал внимания на длинную, как швабра, женщину, энергично вышагивающую от лотка к лотку. Выглядела она весьма колоритно: короткая стрижка, плоская грудь, позеленевшее от водки и анаши лицо… Грязная марлевая повязка на шее поддерживала негнущуюся загипсованную руку. Видимо, рука была покалечена очень серьезно: толстый слой лубка скрывал ее всю, от предплечья до кончиков пальцев. Несмотря на жару, покупательница была в длинной плиссированной юбке и широченной шерстяной кофте.

Походив по рынку минут пятнадцать, она наконец-то остановилась в бакалейном ряду. Водрузила на прилавок загипсованную конечность, взяла здоровой рукой банку кофе и, критически осмотрев ее, уточнила прокуренным баритоном:

– Натуральный?

– Естестн-на! – Толстая потная торговка ощерила в улыбке полкило золотых протезов.

– Подделка небось? – Покалеченная рука медленно сдвинула в сторону разложенный товар и легла на самый центр прилавка.

Златозубая продавщица неодобрительно покосилась на загипсованную часть тела, но возмущаться не стала: покупатель всегда прав. Да и несчастной калеке наверняка было трудно держать на весу несколько килограммов гипса.

– Да что вы, какая подделка! Это Бразилия, – горячо заверила торговка и для пущей маркетинговой убедительности даже процитировала надпись на банке: – Вот, смотрите, внизу написано: маде ин Бразил…

Однако покупательница упорно не верила, что кофе происходит из страны диких обезьян.

– Да че ты мне тут мозги полощешь? – недоверчиво поморщилась она и, ловко достав здоровой рукой «беломорину», щелкнула зажигалкой. – Написать что угодно можно. У меня в подъезде и не такое написано. Фуфель это, натуральный. Я у тебя уже раз кофе купила – потом три дня с толкана не слазила.

Осторожно сняв с прилавка покалеченную руку, привередливая покупательница отошла от лотка. Но не успела она сделать и трех шагов, как сонную атмосферу рынка прорезал истошный вопль:

– Нюра, это воровка! Вон та, инвалидка! Она у тебя половину товаров унесла!

Женщина-инвалид резко оглянулась и ускорила шаг. А из-за прилавка уже выбегала встревоженная торговка Нюра. Бегло осмотрев свой лоток, она сразу же убедилась в правдивости обвинений.

– Петрович, задержи ее! – заголосила Нюра, гневно сверкая золотыми зубами. – Да, да, вот эту, высокую, с рукой!

Из-за соседнего лотка выскочил плотный мужчина и, раскинув руки крестом, преградил убегавшей дорогу. Та попыталась поднырнуть под его плечо, однако торговец цепко схватил ее за грудки.

– Ты на кого буром прешь, бычара? – ощерилась обвиненная в воровстве покупательница и выдала несколько фраз – явно не из словаря профессора филологии. – Слышь, петух комнатный, клешни по быструхе убрал, да?! – сердечно добавила она, тщетно пытаясь высвободиться.

К задержанной уже спешили встревоженные работницы прилавка. Неряшливая чернявая тетка с лицом истерички подталкивала локтем златозубую Нюру.

– Она мне сразу не понравилась! – кричала чернявая, явно гордясь своей проницательностью. – Никакая она не инвалидка, и все руки у нее на месте! Эта она специально на шею кусок гипса повесила, с понтом рука поломана. Вот, смотри!

С этими словами бдительная бизнесменша вцепилась в покалеченную конечность и резко потянула ее на себя…

Загипсованная рука с треском оторвалась от пустого рукава. Необъятная кофта разошлась в стороны, и на асфальт посыпались банки кофе, коробки сардин, шоколадные плитки и разноцветные пачки сигарет.

Публика ахнула.

«Рука в лубке» оказалась искусно сделанным муляжом, призванным усыпить бдительность торгашей. Останавливаясь у лотка с разложенным товаром, симулянтка демонстративно водружала фальшивку на прилавок и отвлекала торговку вопросами. Широченная кофта скрывала абсолютно здоровую конечность, прижимаемую к груди. Пока продавщица проводила рекламную акцию, эта рука незаметно высовывалась из прорези кофты и под прикрытием массивного муляжа тащила с лотка что ни попадя…

Место происшествия мгновенно набухло толпой. Любопытствующие, привлеченные скандальностью ситуации, тянули шеи и поднимались на цыпочки. Воровку пронизывали колкие враждебные взгляды, словно прожекторные лучи – самолет, который сейчас собьют.

Обворованная торговка Нюра так и осталась стоять, опустив челюсть: ничего подобного за свою бизнес-карьеру она не встречала. Зато ее чернявая товарка мгновенно посыпала истеричной скороговоркой:

– Параститутка хренова! Ишь, до чего додумалась – честных людей обворовывать! Нам, значит, целыми днями на солнцепеке жариться, а ты на шармачка захотела? Да мы тебе сейчас юбку на шее завяжем, прошмандовка ты нахальная… мы тебя… в говне изваляем…

Народ не безмолвствовал. Из толпы летели сочувственные реплики:

– В милицию ее сдать!

– Да на хрен еще менты? Щас ее прямо тут и уроют!

Глаза воровки затлели мрачным волчьим мерцанием. Видимо, она окончательно поняла, что солнце ей не светит и ловить больше нечего.

– Ты на кого мазу тянешь, гумозница? Да я те щас, дешевка… – хриплым баритоном процедила она и, схватив обеими руками гипсовый муляж, со всего размаху двинула им по голове истерички.

Та плюхнулась задницей на асфальт и заголосила:

– Люди добрые! Помогите!

Толпа угрожающе надвигалась, смыкаясь кольцом. Запахло самосудом и линчеваньем.

– Милиция! – продолжала голосить чернявая, утирая кровь с разбитого лба. – Позовите же милицию!.. Хулиганы здоровья лишают!..

Цвыркнув на асфальт длинной желтой слюной, воровка медленно достала из кармана опасную бритву и мгновенно раскрыла ее. Солнечный лучик угрожающе прокатился по тонкому лезвию.

– Первого же, кто ко мне подойдет, – попишу! – тихо, но очень явственно пообещала она.

Толпа в страхе отступила.

Неожиданно из-за спин собравшихся послышался чей-то начальственный окрик:

– Что здесь происходит?

Публика, словно по команде, развернулась назад. Сквозь толпу медленно пробирался невысокий сухопарый блондин в элегантном песочном костюме. Дорогие солнцезащитные очки от «Гуччи» и изящная широкополая шляпа частично скрывали верхнюю часть его лица. Выглядел блондин весьма импозантно: энергичный поворот головы, волевые морщины, рельефные тонкие губы… И лишь уродливая бородавка на подбородке заметно портила его внешность.

– Так, быстренько расходимся, – с командными интонациями проговорил подошедший. – Нечего тут стоять.

Приблизившись к воровке, он ловко заломал ее руку назад – бритвенная принадлежность тихо звякнула об асфальт.

– Эт-та что еще за хрен с бугра выискался? – развязно удивилась истеричка. – Мужик, те чего надо? Ты кто здесь такой?

Подошедший презрительно покосился в ее сторону. Он стоял, чуждый жаре и толпе, в светлом с иголочки костюме, явно раздумывая, стоит ли реагировать на вопрос.

– Уважаемая гражданка… Обращаться к незнакомым людям следует вежливо. А в разговоре с ответственными сотрудниками Генпрокуратуры требуется особая осторожность, – наконец снизошел он до ответа и, помахав перед носом Нюры сафьяновым удостоверением с золотым тиснением «ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ», продолжил с казенной деловитостью: – Я все видел. Все свободны. А вот потерпевшую и свидетелей я попрошу остаться. Сейчас вы сообщите мне свои паспортные данные… А эту мразь я лично отведу в горотдел.

Говоривший был холоден и надменен. Фраза насчет «горотдела» была произнесена им с такой веской убедительностью, что никто даже не догадался спросить: с каких это пор ответственные сотрудники Генпрокуратуры ловят базарных воришек?

Задержанная, даже не взглянув на подошедшего, процедила с ненавистью:

– Банкуй, мусорня… Твоя взяла!

– Фамилия! – прозвучало властное.

– Манда кобылья!

– Так ты еще и грубишь? Документы есть? Нету? Ладно. Не хочешь говорить – и не надо. В кабинете у опера все скажешь, – карающе и презрительно посулил ответственный прокурорский сотрудник, поднимая с асфальта гипсовый муляж руки. – Кто тут потерпевшая? Вы? Гражданочка, попрошу ваши паспортные данные… Никуда не уходите, за вами из горотдела машина придет. Можете потихоньку сворачивать торговлю.

– А почему бы нам всем сразу в милицию не поехать? – резонно спросила чернявая истеричка, утирая кровь с разбитого лба.

Сотрудник Генпрокуратуры доверительно улыбнулся:

– Вы что, не видите, кто перед вами? Уголовница, рецидивистка… клейма негде ставить. Ее сперва как следует обработать надо. Может, еще какие-нибудь преступные эпизоды всплывут. Тут недавно в горсаду обезглавленный труп нашли с тридцатью пятью ножевыми ранениями. Между прочим, приметы этой гражданки подозрительно совпадают с розыскной ориентировкой убийцы, – заявил он и, выкрутив руку воровки за спину, поволок ее на выход.

– М-м-м… Какой мужчина! – причмокнула языком чернявая, глядя в спину сотруднику Генпрокуратуры. – Прямо Ален Делон!

– Ой, и не говори, – подтвердила Нюра, собирая с асфальта шоколадки, сигаретные пачки и банки с кофе. – И бритвы не испугался… Не подоспей он вовремя – нас бы эта воровка на части порезала!..

* * *

Центральный рынок и горотдел милиции разделяли какие-то триста метров. Путь через безлюдную заброшенную стройку сокращал это расстояние почти вдвое.

Заведя задержанную за высокий бетонный забор, ответственный сотрудник прокуратуры неожиданно высвободил ее руку.

– Пиля, – душевно произнес он, – а зачем тебе, собственно, в горотдел? Там что – собрались твои лучшие друзья?

Та обернулась и, взглянув на арестовавшего ее человека, едва не лишилась чувств… Тонкие выщипанные брови удивленно поползли вверх, зрачки расширились, челюсть отвисла. Прислонившись спиной к забору, воровка смотрела на мужчину, словно на кладбищенское привидение.

– Ле…ха? – хрипло прошептала она.

– Леха, – невозмутимо подтвердил Алексей Сазонов, снимая солнцезащитные очки. – Неужели ты только теперь меня выкупила?

– Да я… да ты… – Пиля явно не верила в реальность происходящего. Достав из кармана «беломорину», она судорожно смяла бумажную гильзу и, закурив, прикоснулась к рукаву Жулика так, будто перед ней стоял бесплотный дух.

– Только не надо примитивного мистицизма. Это действительно я, – обаятельно улыбнулся Сазонов, дружески обнимая товарку.

– Ле-е-еха… – вновь прошептала воровка, медленно осознавая. Наконец, нервно затянувшись папиросой, выпалила: – А центровая братва цинканула, что тебя парижские мусора на кичман окунули! Ты че – в отрыв, значит, ушел?

– А ты думала, я здесь по туристической путевке? Или по международной программе обмена братвой?

– Как? И прямиком из Франции – сюда?

– Как видишь.

– Так ведь это у тебя уже… третий рывок!

– Один рывок с кичи – геройство. Два – фарт. А три – это уже статистика, – белозубо улыбнулся недавний арестант «Сантэ». – Ладно, по быструхе сматываемся. Не ровен час, и впрямь на ментов нарвемся.

Дорога, петлявшая между оплывшими котлованами, была очень узкой, и идти приходилось гуськом. Глядя в спину особо опасной рецидивистке Маргарите Пиляевой, Жулик доброжелательно улыбался.

Он прибыл в родной город лишь час назад. Позвонил Пиле домой и, не застав ее, решил пройтись по базару. Ведь Центральный рынок всегда был ее любимым охотничьим угодьем.

Эта заматеревшая на женских зонах блатнючка слыла человеком темных кровей, запутанной биографии, но просветленной и щедрой души. Убежденная лесбиянка-«коблиха», Рита тем не менее обладала множеством несомненных достоинств: любила друзей, гостей, анашу и неразведенный спирт, люто ненавидела мусоров и их пособников, дралась не хуже отвязанного омоновца и чтила воровские понятия похлеще самого ортодоксального блатного.

Пиляева, жившая под девизом «ни дня без кражи», считалась в преступном мире золотой пацанкой. Многие побаивались эту острую на язык и невоздержанную на поступки уголовницу. По слухам, даже сам Дядя Ваня, «смотрящий» по городским рынкам, старался не конфликтовать с воровкой без особой нужды.

Зато Леху Сазонова связывала с ней долгая и крепкая дружба. Они были знакомы с детства и доверяли друг другу на все сто. Немало славных дел было провернуто Жуликом с ее помощью, немало общих дорог пройдено, и кто знал – сколько еще предстояло пройти?

Вот и теперь, вернувшись домой, беглый арестант решил обратиться за помощью именно к ней…

…Поминутно оборачиваясь, блатнючка сыпала вопросами:

– А как же… прокуратура, ксива?.. Слышь, а бородавка у тебя давно выросла? И волосы сильно посветлели… Ты же никогда не был блондином! Откуда? Ну, ты и арти-ист… Даже я тебя на рынке не выкупила! Думала – мусор, в натуре.

– Я действительно несколько изменил имидж, посетив в Марселе магазин театрального грима, – невозмутимо признался Леха. – Гримом-то я еще с детства пользоваться умею, школьный драмкружок не зря посещал. А прокурорская ксива… Я ее у одного командированного алкаша реквизировал. Там же, в Марселе, и познакомились. Считай, подфартило. Ксива сотрудника Генпрокуратуры – не только удостоверение личности, но и грозное оружие. Ты в этом только что убедилась. А оружие никогда не доверяют детям, безумцам и особенно хроническим алкоголикам.

– Значит, ты по его документам и вернулся в Россию? – догадалась Рита.

– Ну да. Хотя мог запросто задержаться еще на несколько месяцев… Но, сама понимаешь: в гостях хорошо, а дома – лучше.

– А как же… – начала было Пиля, однако Сазонов прекрасно понял ход ее мысли.

– Во Франции у меня было два пути: или переклеить фотографии на ксивах под свою «вывеску», или перебодяжить собственную «вывеску» под фотографии на ксивах. Я выбрал второй вариант. Подделка документов – это конкретный грузняк. А про театральный грим в Кодексе ничего не написано. Краска для волос, накладная прическа и брови, силиконовые пластинки в нос и под щеки и прочие корректирующие средства позволяют творить настоящие чудеса. Конечно, полного портретного сходства я не добился, но и приблизительного было вполне достаточно. А главное, у этого командированного алкаша, старшего следователя Генпрокуратуры Александра Точилина, была очень характерная деталька – бородавка на подбородке. Накладные бородавки продаются в магазинах театрального грима по десять-пятнадцать евро за штуку. Диплома об окончании театрального училища при покупке не требуется. Крепится она при помощи специального клея. Психика человека устроена так, что он сразу же обращает внимание на самую запоминающуюся деталь внешности… Пограничник на КПП, который проверял мой паспорт, только на эту бородавку и пялился. Ладно, подробности я тебе потом расскажу. И не только про ксиву. – Помолчав, Жулик спросил задумчиво: – Как там моя мама? Давно ее видела?

– Скучает без тебя тетя Шура, – ответила Рита и, вздохнув, добавила: – Ох, Леха, зря ты, конечно, вернулся. Наши мусора на тебя левый прикуп сбили, конкретный фуфляк заряжают. Такая параша про тебя в городе покатила!..

– Это неудивительно. Сотрудникам милиции всегда свойствен обвинительный уклон, работа у них такая, – невозмутимо парировал Сазонов.

Пройдя заброшенную стройку насквозь, собеседники вышли на оживленный проспект.

Леха встал на обочину и призывно поднял руку, подманивая такси. Частник из правого ряда тут же отслоился от общего потока движения, вильнул к бровке и плавно притормозил.

– На железнодорожный вокзал, – скомандовал Жулик, усаживаясь в салон. – Рита, я сейчас в камере хранения кое-что заберу. Потом сядем, поговорим… Мне очень нужна твоя помощь.

– Какой базар, Леха! Да я за тебя… в натуре любому рогомету глотку порву! Сукой буду, зуб даю, век воли не видать! – горячо заверила блатнючка, ощерив в улыбке острые прочифиренные зубы.

– Есть очень козырная тема. Поинтересней, чем барыг на рынке бомбить.

На вокзале Сазонов пробыл недолго. Нырнув в подвальчик камеры хранения, он спустя десять минут вернулся с чемоданом в левой руке и большим портфелем крокодиловой кожи – в правой.

– Давай где-нибудь спокойно и обстоятельно побеседуем, – предложил он, усаживаясь в салон. – Только, естественно, не у моей мамы. Кстати, она еще не знает, что я здесь. А звонить ей… сама понимаешь, не с руки. А вдруг телефон на прослушке?

– Ты где остановился?

– Пока нигде. Всего час как приехал. Скорее всего, заселюсь в хорошую гостиницу, как белый человек. Никому и в голову не придет меня там искать. Не забывай, Рита: я ведь тут в долговременной служебной командировке. Генпрокуратура, где я с недавних пор подвизаюсь следователем по особо важным делам в звании старшего советника юстиции, о-очень заинтересовалась некоторыми странными вещами, происходящими в нашем городе.

– А давай ко мне по быструхе заскочим, – неожиданно предложила блатнючка и, со вздохом осмотрев себя с головы до пят, пояснила: – «Кишки»-то на мне рабочие. Хорошо бы переодеться. Юбка, шерстяная кофта… С ума можно сойти по такому зною!

– А может, не надо к тебе? – задумчиво возразил Сазонов.

– Да че ты менжуешься, как зеленый пацан! Я по быстряку. На пять минут всего. Целую неделю эта жара жить не дает!

– Да уж. Потеплело, и это заметно, – согласился Жулик, поворачивая голову в сторону стайки девушек в мини-юбках, выходящих из здания вокзала. – В городе появилось много женщин с кривыми ногами.

– Ох, Леха, если ты когда-нибудь вновь запалишься, то это произойдет из-за баб, – вздохнула Пиляева и, помолчав, добавила очень серьезно: – А вообще, считай, ты уже запалился на бабе…

– Имеешь в виду девушку периода полового созревания, которая якобы от меня забеременела? – уточнил Жулик невозмутимо. – Так мне об этом известно. Именно из-за нее мне и пришлось вернуться несколько раньше, чем я рассчитывал.

– Да на хрен она тебе сдалась! – не поняла воровка; осведомленность Сазонова явно впечатлила ее. – Кочумарил бы себе во Франции!

– Родительский дом для меня слишком дорог. Как и собственная незапятнанная репутация. Впрочем, вернулся-то я не только из-за беременной барышни.

Несколько минут ехали молча. Рита сосредоточенно тянула «беломорину» и, исподтишка поглядывая на Леху, то и дело восхищенно цокала языком.

– Как там, в Марселе? – наконец спросила она.

– «В Марселе таки-ие кабаки, таки-ие там мамзели, таки-ие бардаки!» – процитировал Жулик старый блатной куплет. – Хорошо в Марселе. Шмары красивые. Лохов много.

– А как тамошние фраера живут? Небось, как в раю? Кстати, а как там погода? Такая же жара? – выдала воровка очередную порцию вопросов.

– В раю всегда самый шикарный климат, – согласился Жулик и, подумав, добавил многозначительно: – Зато в аду – самая теплая компания!

* * *

Квартира Риты Пиляевой невольно воскрешала в памяти полузабытое слово «хавера». Истертый линолеум, свисающие клочья обоев, прохудившийся диван с торчащими пружинами, ржавые трубы на кухне… Эта хата не раз становилась приютом для находящихся в розыске пацанов, бежавших с «химии» бродяг и всякого неприкаянного люда. В свое время и Леха провел здесь немало дней и ночей, скрываясь от Уголовного розыска.

– Ну что – переодевайся, да поехали, – попросил Сазонов, критически осматривая огромную лужу под кухонной мойкой.

– Слышь, Леха, я по быструхе. А ты, если хочешь, кофе попей или чифирни… На полке найдешь чего хочешь.

– Кофе и чай – ворованные? – едва заметно улыбнулся Сазонов и, зайдя в ванную, сунул руки под открытый кран.

– Ха! А ты как думаешь? Вор ворует, фраер пашет! – отозвалась хозяйка старой лагерной поговоркой.

– Ну, ты и клептоманка! – оценил Жулик и тут же добавил: – В хорошем смысле этого слова, естественно.

– Знаешь, кофе и чай всегда покупать западло… Даже когда лавэ выше крыши.

– Что это у тебя? Респиратор, хлорка… – спросил Леха. – Зачем тебе хлорка?

– Для дела. «Кишки» отбеливаю.

Не успела Пиляева поставить на огонь чайник, как в дверь постучали.

– Кого это там нелегкая принесла? – вздохнула хозяйка и вразвалочку двинулась в прихожую.

Едва взглянув в «глазок», Рита вернулась в кухню. Даже в полутьме наглухо зашторенной квартиры было заметно, как посерело ее лицо.

– Мусора, – мрачно процедила она. – Целых две штуки.

– Говорил я тебе, не надо сюда ехать! – напомнил Жулик и, подойдя к окну, осторожно отдернул портьеру.

Внизу, у подъезда, стоял милицейский «уазик» в полной боевой раскраске. Под балконом маячил мент с короткоствольным «калашниковым».

– Приплыли… – уныло резюмировал Сазонов. – Надо было бежать сюда аж из «Сантэ», чтобы так глупо засыпаться?!.

Цепочка предшествующих событий выстраивалась в его голове со скоростью пулеметной очереди.

Было очевидно: обворованная терпила, так и не дождавшись обещанной машины из горотдела, сама ломанулась в мусорню. Горя праведным гневом, она заявила о краже. После чего, естественно, описала приметы преступницы и арестовавшего ее прокурорского сотрудника. А заодно сообщила и об «обезглавленном трупе с тридцатью пятью ножевыми ранениями, обнаруженном в горсаду». Выслушав заявительницу, оперативники сразу же сунули ей в руки розыскной альбом с портретами лучших людей города. Перепутать шестикратно судимую Маргариту Пиляеву с кем-нибудь еще было решительно невозможно.

Впрочем, визит мусоров не грозил Пиле большими неприятностями. Посадить опытную рецидивистку за мелкое базарное воровство было очень проблематично. Да и с момента кражи прошло уже минут сорок…

А вот для беглого арестанта встреча с ментами означала полный крах.

Весь рынок видел, как он, представившись сотрудником прокуратуры, скрутил воровку и потащил ее в горотдел. Перспектива быть застигнутым на квартире преступницы не сулила арестовавшему ее «старшему советнику юстиции» ничего путного.

О бегстве не стоило и мечтать: мент под балконом выглядел воплощением бдительности. Леха попал в настоящую западню, выбраться из которой не представлялось возможным.

В дверь вновь постучали – уже настойчивей.

– Гражданка Пиляева, – донеслось со стороны лестничной клетки подчеркнуто официальное. – Открывайте! Мы знаем, что вы дома.

– Леха, че делать? – лихорадочным шепотом спросила Рита.

Глаза Жулика в одночасье сделались сосредоточенными, словно у международного гроссмейстера, просчитывающего партию на десять ходов вперед.

– У тебя есть одежда поплоше да погрязнее? – спросил он.

– Вон, спецовка на вешалке и резиновые «прохоря» в углу, – деревянно кивнула хозяйка. – А зачем? Через окно хочешь уйти?! Так там же…

– Какие-нибудь слесарные инструменты есть? – резко перебил Сазонов и, схватив с полочки телефонную книгу, зашелестел страницами. – Кстати, а где у тебя аптечка?

– Инструменты за газовой плитой, аптечка на холодильнике… Аптечка у меня богатая. Я ведь разные ноксы с детства уважаю. Только зачем?

– Узнаешь… – подняв телефонную трубку, Жулик принялся накручивать диск.

А мусора уже не стучались, а ломились в двери, и хлипкие доски содрогались под нетерпеливыми ударами.

– Или сама, уголовная рожа, откроешь, или двери высадим на хрен! – бесновались правоохранители.

– Ну что, Пиля. Ровно через пять минут откроешь, – хладнокровно скомандовал Жулик, переодеваясь в грязную спецовку. – Все-таки неудобно гостей у порога держать. Даже таких. Постарайся загрузить их каким-нибудь разговором. Если спросят, почему так долго не открывала, скажешь вот что…

Глава 7

На этот старенький бордовый микроавтобус Голенков обратил внимание еще в первые дни работы. Микроавтобус появлялся в хоздворе «Золотого дракона» ежедневно, не считая выходных и праздников. За рулем сидел один и тот же водитель: пожилой мужичок с влажной лысиной и серым отечным лицом. Единственной особой приметой этого человека был небольшой треугольный шрам на подбородке.

Заезжая во двор, водитель подгонял микроавтобус к дверям служебного входа и минут двадцать выгружал из салона огромные холщовые мешки. Однажды мешок прохудился, и на асфальт выкатился массивный пластмассовый цилиндр загадочного свойства и непонятного назначения. Обладатель шрама испуганно оглянулся по сторонам и поспешно сунул цилиндр в мешок. Эдик, случившийся неподалеку, сделал вид, что ничего не заметил.

За дверью служебного входа начинались две лестницы. Первая, всего в пять ступенек, поднималась на ресторанную кухню. Второй пролет – длинный, узкий и темный – вел в глубокий подвал, перегороженный поперечной решеткой. Именно по этой лестнице водитель микроавтобуса и таскал свои мешки. Сгруппировав их перед решеткой, он поднимался во двор, несколько минут беседовал с Нгуеном, получал от него какие-то деньги, после чего уезжал. А уж вьетнамец сам перетаскивал мешки по ту сторону решетки.

В подвале, бывшем бомбоубежище, хранилось разное ресторанное барахло. Пластиковые столики с матерчатыми грибками, которые выставляли на улице, старые холодильные установки, коробки с некомплектной посудой… Весь этот хлам, кое-как сваленный вдоль стены, отлично просматривался сквозь ржавые прутья. А вот холщовых мешков там почему-то не наблюдалось. Оказавшись по ту сторону решетки, они исчезали совершенно непостижимым образом.

Ключи от подвала были лишь у Нгуена. Ни официантки, ни метрдотель, ни даже толстый кореец Ким, ресторанный шеф-повар с типично прохиндейской физиономией, не имели права доступа в подземелье. Впрочем, никто из них особо туда и не стремился.

Загадочный микроавтобус и невесть куда исчезающие мешки не могли не заинтриговать бывшего оперативника. Записав номер машины, Эдик связался со старым приятелем из ГИБДД. Как выяснилось, микроавтобус принадлежал какому-то Валерию Николаевичу Бекетову, начальнику режимной части местного Радиозавода. Стало быть, странные цилиндры имели некое отношение к промышленной электронике. Однако интерес владельца общепитовской точки к продукции оборонного предприятия не поддавался логическому осмыслению.

И тут Эдуард Иванович впервые спросил себя: а нету ли связи между регулярными появлениями радиозаводского микроавтобуса и несметными богатствами Нгуена?!

Ответить на вопрос можно было лишь одним путем: проникнув в бомбоубежище.

Вскоре такой случай представился. Произошло это абсолютно случайно.

В конце мая Нгуен неожиданно засобирался в Ханой: скоропостижно скончался кто-то из его близких родственников, и присутствие на похоронах всей семьи было обязательным. Незадолго до отъезда вьетнамец затребовал квартальную отчетность. Явившись в хозяйский кабинет поутру, Голенков выложил перед работодателем папки с финансовыми документами и деловито посыпал цифрами.

Как и обычно, Нгуен Ван Хюэ слушал говорившего очень внимательно, ни разу не перебив. Его лицо с приклеенной полуулыбкой выглядело непроницаемо, словно маска. Несмотря на жару, король городского общепита сидел за столом в строгом офисном костюме. Этот азиат вообще не признавал никакой другой одежды – видимо, считая, что консервативный облик делает его европейцем.

Поводя узенькими плечиками, Нгуен то и дело промакивал лоб салфеткой. Кондиционер, как назло, не работал. Спустя четверть часа истекающий потом вьетнамец наконец расслабил узел галстука, снял пиджак и повесил его на спинку стула. В боковом кармане звякнуло что-то металлическое, и бывший мент безошибочно определил, что это ключи.

Неожиданно в кабинет постучали.

– Нгуен Иванович, извините за беспокойство, – шеф-повар Ким осторожно просунул голову в дверной проем, – там холодильная камера вновь потекла. Продукты протухли. Посмотрите, куда их можно употребить.

Хозяин «Золотого дракона» отсутствовал в кабинете не больше пяти минут. Когда он вернулся, Голенков по-прежнему сидел за столом, задумчиво шелестя бумагами…

Вьетнамец и представить не мог, сколь коварным человеком оказался новый директор. Едва за Нгуеном захлопнулась дверь, бывший опер сразу же вытащил из кармана его пиджака бренчащую связку. Сделать мгновенные оттиски ключей было несложно: в хозяйском холодильнике хранились брикеты сливочного масла, вполне подходящие для этих целей. Вынести масло из кабинета не составляло большого труда. И уже на следующий день Эдуард Иванович располагал дубликатами ключей ото всех хозяйских запоров.

Через два дня Нгуен, толстая Хьен и все узкоглазое семейство наконец-то отправились в далекий Индокитай.

– Эдика, месяца будеся в естояне за гьявного, – с уже привычным для Голенкова акцентом напутствовал хозяин; во вьетнамском языке нет буквы «р», и потому речь азиата была логопедически ущербной.

– Не волнуйтесь, Нгуен Иванович, – успокоил директор, с трудом сдерживая улыбку.

Обследование подвала было запланировано на следующий день.

В половине восьмого утра Голенков припарковал свой «Опель»-пикап перед воротами хоздвора и, закурив, осмотрелся. Тихая улочка была пустынна. Докурив, он закрыл машину и через кухню пошел в ресторанный зал. Ни поваров, ни официантов, ни уборщиц еще не было: по случаю понедельника «Золотой дракон» открывался в пять вечера. Лишь одинокий охранник в гулком вестибюле морщил лоб над кроссвордом. Раннее появление директора встретило полное понимание секьюрити: хозяин в отъезде, вот новое начальство и шустрит за двоих…

Посидев с охранником минут пять, Голенков убедился, что его мыслительных способностей явно недостаточно, чтобы осилить кроссворд в ближайшие два часа. Эдуард Иванович нащупал в кармане связку дубликатов и, вежливо попрощавшись, направился в подвал.

Открыв замок на решетчатой двери, он включил карманный фонарик и осторожно шагнул во влажную полутьму. Под ногами хрустела битая штукатурка и шуршал бумажный сор. Желтый овал электричества беспорядочно плясал по кирпичным стенам, выхватывая из темноты пластиковые столы, картонные коробки, старые холодильники, поломанную мебель из зала. Пройдя до конца коридора, директор «Золотого дракона» остановился в недоумении. Коридор заканчивался глухим тупиком. Никаких холщовых мешков из микроавтобуса здесь не было.

Но ведь не могли же они испариться!

– Что за хренотень?.. – спросил самого себя бывший опер, сантиметр за сантиметром подсвечивая стены и потолок.

Неожиданно электрический конус выхватил из темноты угол металлической дверцы. Дверь эта скрывалась за фанерным листом, и потому Голенков не заметил ее сразу. Сдвинув фанеру в сторону, он быстро подобрал нужный ключ и вставил его в замочное отверстие.

С запором пришлось повозиться – мастер, делавший дубликат, не угадал с какими-то микронами. Да и замок оказался слишком мудреным. Однако старания Эдуарда Ивановича были не напрасными: спустя минут десять дверка с унылым скрипом отошла в сторону.

Из проема потянуло сыростью, плесенью и кладбищенским холодком. Луч фонаря растворялся в чернильной тьме. В желтом конусе электричества хаотично плясали пылинки.

Подвальная тишина буквально материализовалась до синевы и звона. Неожиданно Голенков ощутил себя на пороге какого-то важного и необычного открытия, которое могло в корне изменить его жизнь. Подсвечивая путь фонарем, он осторожно протиснулся вовнутрь. В ноздри ударил едкий запах каких-то химреактивов. Ладонь, пошарив по шершавой стене, нащупала рубильник. Щелчок – и под потолком напряженно загудели длинные стержни люминесцентных ламп. Холодное электричество озарило огромный каменный мешок с оштукатуренными стенами и переплетеньем ржавых водопроводных труб под потолком.

– Ты смотри… Прямо бункер Гитлера! – хмыкнул Эдик, болезненно щурясь; свет, плеснув в глаза, ослепил после темноты.

Прислонился спиной к стене, внимательно осмотрелся и изумленно присвистнул.

– Ох и не хрена же себе… – выдохнул Голенков и, сделав несколько шагов, остановился.

Зажмурился, протер ладонями виски, открыл глаза… Картинка не изменилась.

– И кто бы мог подумать? – вопросил он самого себя и неизвестно про кого добавил ласково: – Ну, суки!..

* * *

Нечищеный казенный ботинок с тупой равномерностью лупил в хлипкую деревянную дверь. Доски вибрировали, из-под филенки летели куски штукатурки, но дверь каким-то чудом удерживалась на петлях.

Вот уже минут пять милицейская опергруппа пыталась проникнуть в жилище особо опасной рецидивистки Маргариты Пиляевой. Квартирную дверь безуспешно выламывал пузатый круглолицый мент с сержантскими лычками на погонах. Его спутник – молодой, спортивного телосложения брюнет в штатском – стоял чуть поодаль, давая взломщику полезные советы. Видимо, он был офицером и потому не хотел утруждать себя черной работой.

– Открывай, уголовная рожа, а то хуже будет! – свирепо пыхтел сержант, поочередно ударяя в дверь то ботинком, то коленом, то кулаком.

Уголовная рожа за дверью никак не реагировала на призыв.

– От-кры-вай, су-ча-ра! – надрывался мент в такт своим ударам.

– Ладно, Кривенко, отвали… – с начальственной интонацией распорядился правоохранитель в штатском. – Смотри, как работать надо!

Отойдя на несколько метров, он со всего размаху въехал плечом в хлипкую плоскость. Доски, не выдержав молодецкого натиска, затрещали, и дверь с неожиданной легкостью вывалилась внутрь. Потеряв точку опоры, взломщик по инерции влетел следом, распластавшись в прихожей.

И тут же вскочил как ужаленный: линолеум оказался залитым чем-то теплым и мерзостным.

– Твою мать… – растерянно прошептал он, с сожалением осматривая загаженные сорочку и брюки.

Правоохранитель уже раскрыл рот, чтобы вызвать хозяйку… Но тут же ощутил в себе неожиданные позывы к рвоте. В квартире стоял невыносимый смрад – острый, густой и тяжелый. Очень явственно тянуло хлором… Но не им одним. К запаху дезинфицирующего вещества примешивалась какая-то резкая, едкая и тошнотворная вонь, от которой слезились глаза и выворачивало наизнанку желудок.

Прикрыв нос рукавом, оперативник растерянно смотрел на зловонную жидкость, в которую так некстати вляпался. Огромная лужа, медленно увеличиваясь в размерах, натекала из-под кухонной двери. Легкий прозрачный парок клубился по всей прихожей.

– Твою мать… – растерянно повторил мент, инстинктивно отступая назад.

Зато круглолицего сержанта совершенно не смутило зловоние. Вбежав следом, он выхватил из кобуры пистолет и утвердил его в вытянутых руках.

– Так, кто есть в квартире?! Всем лицом к стене, руки за голову! – заорал правоохранитель, возбуждая в себе сладкое зверство власти.

Дверь комнаты медленно раскрылась, и оттуда высунулась коротко стриженная женская голова.

– А-а-а, менты… А я думала – сосед снизу. Че разорался, начальничек? Не в горотделе… Не видишь, у нас тут потоп, трубы, бля, прорвало! Козлы с Горводоканала их хлоркой дезинфицировали, напор большой сделали, а трубы старые… Вот и не выдержали.

– Лицом к стене! – Схватив хозяйку за шиворот, сержант выволок ее в прихожую и сунул пистолет под ребро. – Руки за голову!

– Начальничек, а маслины в твоей «волыне» есть? – ехидно полюбопытствовала короткостриженая, неохотно становясь лицом к стене. – А стрелять ты умеешь?

– Кривенко, убери пистолет, – поморщился оперативник в штатском и, зажимая нос, брезгливо переступил через зловонный потек. – Маргарита Пиляева – ты?

– Ну, я…

– Ты в квартире одна? Оружие, наркотики… А ну-ка предъяви документы! Почему так долго не открывала?

– Почему, почему… Думала, сосед снизу наехал. Там у нас бухарь-одиночка живет, как стаканяру засадит, так сразу драться, – спокойно объяснила хозяйка и, предъявив документы, прикрыла лицо рукавом.

Паспорт на имя Пиляевой М. И. не вызывал сомнений в его подлинности. Пролистав документ от начала и до конца, милиционер неохотно вернул его хозяйке и сдавленно кашлянул.

– Где ты была час назад?

Неожиданно из-за двери кухни донесся мужской голос:

– Хозяйка, ну кто там вломился? Соседи? Уже залило? Скажи, что заканчиваю.

– Кто там у тебя?

– Сантехник из домоуправления.

– Сантехник, говоришь? – недоверчиво уточнил оперативник и, задерживая дыхание, мужественно двинулся на кухню.

Едва открыв дверь, он инстинктивно отпрянул, прикрывая лицо рукой. На кухне клубился белесый зловонный пар, наводивший на мысли о газовых атаках и климатических катаклизмах. Очертания предметов угадывались лишь контурно, словно на нечеткой фотографии. Чудовищные миазмы проникали в каждую клеточку, отравляя мозг и выворачивая наизнанку внутренности. В сравнении с этой кухней даже туалет инфекционной больницы в разгар дизентерии мог показаться цветущей оранжереей.

Под раковиной, скрючившись в три погибели, сидел на корточках какой-то пролетарий в грязной спецовке и кирзовых сапогах. Руки в резиновых перчатках старательно навинчивали на осклизлую водопроводную трубу вентиль. На стоявшей рядом табуретке лежал набор сантехнических инструментов: газовый ключ, отвертки и пассатижи.

– Документы, что ты сантехник! – скомандовал опер, спазматически дергая кадыком; он был на грани обморока.

– Слышь, керя, поищи сам в карманах, – на удивление ровно ответил пролетарий и выразительно скосил взгляд на полу своей грязной спецовки. – Не в падлу, братан, руки заняты. Если я щас вентиль отпущу – тут такой фонтан вдарит!

Правоохранитель замешкался. Конечно, документы у этого типа следовало проверить. Однако для этого требовалось сделать несколько шагов в зловонной атмосфере кухни и сунуть руку в карман не менее зловонной спецовки. Милиционер считал себя мужественным человеком. Но даже этого мужества оказалось недостаточно, чтобы лишние секунды отравлять свой организм.

– Фамилия!

– Моя?

– Свою я и так знаю, – прохрипел опер, пятясь назад и булькая горлом.

– Пантелеев. Владимир Иванович.

– Номер и адрес домоуправления?

– Семнадцатое… Шевченко, 13, телефон диспетчера 1957–36, – равнодушно ответствовал сантехник. – Звони, если такой недоверчивый.

– Слышь, Кривенко, позвони-ка по этому телефону и спроси, есть ли у них там такой работник. А если есть – где он теперь, – распорядился оперативник и, плотно закрыв кухонную дверь, отправился в ванную – замывать изгаженные сорочку и брюки.

Сантехник не обманул – человек с такой фамилией действительно работал в семнадцатом домоуправлении и теперь был на вызове. Задав шестикратно судимой рецидивистке несколько вопросов, менты смачно обматерили базарную торговку Нюру: заявительница явно что-то напутала. Если ее кто-то и обокрал, то наверняка не хозяйка этой квартиры. Судя по всему, водопроводные трубы лопнули около часа назад, и все это время рецидивистка Пиляева была дома.

Вдыхать зловонные испарения было решительно невозможно. Даже не попрощавшись, менты посчитали за лучшее спастись бегством.

– Э-э-э! Граждане начальнички! Куда ломанулись? – темпераментно завозмущалась хозяйка. – А ну-ка по быструхе вернулись! Кто мне за дверь заплатит?

– Скажи спасибо, что с собой не забираем, уголовная харя! – донеслось с нижнего этажа.

Пожелав милиционерам регулярных гомосексуальных контактов с друзьями и коллегами по работе, рецидивистка Пиляева подняла сорванную с петель дверь и спокойно водрузила ее на место. Прошла в комнату и, отдернув портьеру, выглянула наружу. Милицейский «УАЗ» рванул от подъезда с таким ускорением, словно весь этот дом был заражен бубонной чумой.

– Пронесло… – выдохнула блатнючка и с треском открыла балконную дверь. – Слышь, Леха, выходи. Уехали, пидоры…

Спустя минуту Жулик и Пиля стояли на балконе, наслаждаясь свежим воздухом. На лице Сазонова проступал небольшой вдавленный полукруг – след от респиратора. С сожалением посмотрев на свои руки, густо перемазанные рыжей ржавчиной, он спросил:

– У тебя есть спирт? Хочу руки отмыть.

– Не-а. Вчера последний выпила… А классную ты мусорам душиловку замастырил! – не без восхищения оценила блатнючка. – Даже я чуть ласты не склеила…

– Я старался, – скромно отозвался Жулик и тут же добавил: – Только, естественно, не для того, чтобы ты склеила ласты.

Тонкий расчет, помноженный на небывалое хладнокровие и врожденный артистизм, в который уже раз спас Леху от неприятностей.

Услышав о внезапном визите ментов, профессиональный аферист мгновенно прокрутил в голове несколько вариантов действий. Пока не остановился на самом неожиданном. Он сразу понял – незваных гостей следует поставить в такое положение, чтобы им самим захотелось как можно быстрее покинуть нехорошую квартиру. На это решение Леху натолкнули две детальки: лужа под кухонной раковиной и хлорная известь в ванной. Логично совместив «два в одном», Жулик и получил спасительный результат – «внезапный прорыв водопроводных труб после хлорирования их Горводоканалом». Это, в свою очередь, объясняло и визит сантехника, и жуткую вонь в квартире. Ведь далеко не все правоохранители готовы травить свои легкие ради выяснения мелкого базарного эпизода!

Позвонив в домоуправление, Жулик выяснил не только фамилию штатного сантехника, но и то, что теперь он на вызове (а где еще быть сантехнику в три часа дня?). Как нельзя кстати пришлись грязная спецовка в прихожей, «прохоря» в углу и набор инструментов за газовой плитой. Однако настоящим подарком судьбы стал респиратор, обнаруженный в ванной: без него «сантехник» не протянул бы на кухне и нескольких минут.

Спектакль был срежиссирован и поставлен по всем правилам театрального искусства. Здесь были и драматический накал, и мизансцена, и сверхзадача…

И, естественно, декорации – с них-то все и началось.

Открутив кран с горячей водой до упора, Сазонов устроил в квартире настоящий потоп. Натянул на лицо респиратор и тщательно растворил в натекших лужах хлорную известь. Несколько пузырьков нашатырного спирта, щедро разбрызганного в прихожей и на кухне, придали атмосфере особо пикантную неповторимость.

Горячий пар клубился, как в бане, и в полном соответствии с законами физики способствовал распространению токсичных испарений. Картина коммунального апокалипсиса выглядела более чем правдоподобной. Когда импровизированные декорации были готовы, Леха спокойно закрутил краны и с газовым ключом в руках уселся под кухонной раковиной. И очень вовремя: спустя несколько секунд входная дверь наконец-то капитулировала перед милицейским напором.

Ворвавшись в квартиру, менты нюхнули хлора с нашатырем и, естественно, прибалдели. Реплика Пиляевой о «козлах с Горводоканала» лишь усугубила их растерянность. Роль «сантехника» профессиональный аферист исполнил блестяще: ведь артистизма и хладнокровия ему было не занимать. Он снял респиратор и обозначил свое присутствие только тогда, когда милиционеры приступили к допросу хозяйки.

Кульминационным моментом стало требование оперативника показать документы. Будучи отличным психологом, Жулик понял: менту куда проще позвонить в домоуправление, чем лазить по чужим карманам, попутно отравляя собственные легкие… Труднее всего было произнести равнодушное: «Слышь, керя, поищи сам в карманах. Не в падлу, братан, руки заняты. Если я щас вентиль отпущу – тут такой фонтан вдарит!»

Импровизированный спектакль удался на славу. Правоохранители продержались в квартире даже меньше, чем Сазонов рассчитывал…

…Отдышавшись на балконе, Жулик невозмутимо напомнил:

– Пиля, если мне память не изменяет, мы собирались посидеть и обстоятельно побеседовать? В каком-нибудь уютном спокойном месте, куда не наведываются сотрудники милиции.

– Сейчас приберусь да поедем… – ответила Рита, и ее желтые от никотина пальцы нервно затеребили тонкую золотую цепочку на шее. – Ох, Леха, до сих пор в себя прийти не могу. Если бы не ты…

Неожиданно Сазонов скосил глаза на цепочку.

– Золото любишь? Знаешь, я с недавнего времени тоже его полюбил. Все эти доллары и фунты, евро и рубли – тлен, бумажки и суета сует! Есть истинные ценности! Вот о них мы с тобой и поговорим. Кстати, не только о них…

Глава 8

Отправляясь на обследование ресторанного подвала, Голенков был готов к любым открытиям. Однако увиденное превзошло самые смелые ожидания.

Удивлял даже не сам факт существования огромного подземелья, о котором никто в «Золотом драконе» не догадывался.

Удивляло его содержимое…

…За потайной дверцей скрывалась отлично оборудованная мастерская, назначение которой было совершенно неясно. Во всяком случае – на первый взгляд.

У левой стены, ближе к выходу, громоздилась замысловатая конструкция с блестящими круглыми валиками. Видимо, это был стан для холодной прокатки металла. За ним возвышался угловатый штамповочный станок. Обращал на себя внимание странный гибрид муфельной печи, поварского чана и самогонного аппарата, стоявший в центре подвала. Рядом, на грубой асбестовой подстилке, темнели бесформенные груды шлака, которого было здесь не менее центнера.

Тут же валялись и знакомые уже пластиковые цилиндры, перемешанные с мелкими радиодеталями – микросхемами, чипами и печатными платами.

Несколько минут Эдик стоял как пришибленный, ощущая в себе хаотичное блуждание неясных мыслей, которое всегда накрывает человека накануне неожиданных открытий. Шагнув к странному агрегату в центре подвала, Голенков заглянул в чан и тут же отпрянул. Да так и простоял несколько секунд, пораженный…

Со дна, из-под засохших комьев шлака, исходило волшебное красно-желтое мерцание. Осторожно, словно боясь ожечься, Эдик опустил руку в чан. Под ладонью сухо зашелестело. Пальцы нащупали нечто твердое и холодное. Вытащив находку, Голенков внимательно осмотрел ее на свету. По ладони перекатывалась оплавленная капля какого-то желтого металла.

Сперва Эдик не понял, что это такое. И лишь спустя несколько секунд догадка электрической искрой прошила мозг…

Он находился в подпольной мастерской по выплавке драгметаллов. Несомненно, исходным сырьем для их добычи служили чипы, микросхемы, печатные платы и странные цилиндры, которые радиозаводской микроавтобус доставлял во двор ресторана каждое утро. Ведь точная электроника невозможна без использования серебра, платины, палладия и особенно золота!

Судя по всему, мастерская функционировала не первый год. Оставалось только догадываться, сколько же килограммов золота прошло через руки вьетнамцев. Но уж, наверное, не меньше, чем через самую удачливую старательскую артель Колымы!

Коробейник оказался абсолютно прав: Нгуен был намного богаче, чем хотел казаться, и богател не с одного только ресторана. Кабак был лишь ловким прикрытием для подпольного бизнеса. «Золотой дракон» действительно оказался золотым. Набор промышленного оборудования свидетельствовал о масштабности золотодобычи. Вьетнамец творчески сочетал азиатскую хитрость и русский размах. В то время, когда наверху жрали, пили и танцевали, в этом мрачном подземелье добывалось золото…

…Машинально сунув оплавленную желтую каплю в карман, Голенков продолжил исследование подпольной мастерской. Подвал был огромен – часть его располагалась под рестораном, а часть – под улицей, на которой стоял «Золотой дракон». Обыск производился с профессиональной тщательностью – не зря же когда-то он слыл самым талантливым сыскарем горотдела! Каждая минута приносила все новые открытия, и каждое было неожиданней предыдущего.

В огромном фанерном ящике, стоявшем за штамповочным станком, бывший сыскарь обнаружил целый арсенал: два «АКСУ» с подствольниками, «макаров» в заводской смазке, миниатюрный дамский «браунинг» с перламутровыми накладками, дюжину ручных гранат, тротиловые шашки с запалами и цинковую упаковку патронов. Там же лежала небольшая черная коробочка, и Голенков с удивлением узнал в ней обыкновенный бытовой дозиметр.

Осмотр стеллажей над верстаком принес не менее любопытные результаты. В картонной упаковке хранилось несколько тонких золотых пластин с выбитыми в них идеально круглыми отверстиями. Несомненно, пластины были раскатаны на прокатном стане из выплавленного тут же золота, а сами отверстия выбивались штамповочным станком. Правда, неясно, с какой именно целью.

Следы золотодобычи были заметны повсюду. Несколько оплавленных капель желтого металла Эдик обнаружил на книжных полках. Тонкая золотая пластинка лежала на верстаке, прикрытая какой-то вьетнамской книгой. Даже на цементном полу – и то искрились микроскопические желтые крупинки.

Ресторанный подвал оказался настоящей пещерой Али-Бабы.

– М-да… Тут царь Нгуен над златом чахнет! – проговорил бывший мент и растерянно потер виски ладонями; он все еще не верил в реальность увиденного.

Из-за шелестящей бамбуковой ширмы с выцветшими драконами тускло поблескивала металлическая плоскость. Отодвинув ширму, Голенков обнаружил огромный блиндированный сейф с круглым медным штурвалом. Несомненно, основные свои сокровища Нгуен хранил именно тут. Сейф этот, размером с хороший промышленный холодильник, был намертво вмурован в стенную нишу. Чудовищные размеры сейфа невольно наводили на мысль: драгоценности, в нем хранящиеся, вполне сопоставимы с золотым запасом какого-нибудь развивающегося государства. Внимательно осмотрев запоры, Эдик печально выматерился: этот схрон мог бы взять только автоген.

Повздыхав перед сейфом, Голенков наконец-то решил подняться наверх. Он был растерян, обрадован и обескуражен одновременно. Эдик напоминал самому себе трудолюбивого огородника, взявшегося копать на даче картошку и нашедшего вместо корнеплодов месторождение алмазов.

Впрочем, самое любопытное открытие было еще впереди.

Между прокатным станом и верстаком темнел старенький платяной шкаф. Выглядел он вполне заурядно, и потому Голенков поначалу не обратил на него внимания. Открыв дверку, он равнодушно скользнул взглядом по промасленным спецовкам и по старой ментовской привычке постучал по карманам…

Внутри что-то отчетливо звякнуло.

Механически сунув руку в боковой карман спецовки, Голенков нащупал пригоршню холодных металлических кругляков. Неожиданно карман разошелся по шву, и на цементный пол пролился настоящий золотой дождь. Маленькие желтые диски с мелодичным дзиньканьем раскатились по всему подвалу.

Эдик даже не успел удивиться. Внезапно со стороны лестницы послышались негромкие, но отчетливые шаги. Голенков мгновенно нырнул за шкаф и, ощутив в себе внезапный выброс адреналина, осторожно выглянул наружу.

В дверном проеме рельефно темнел мужской силуэт: тщедушная фигура, узкие плечи, маленькая головка на тонкой шее…

Это был Нгуен Ван Хюэ.

Сперва директор «Золотого дракона» не поверил своим глазам: по его подсчетам, узкоглазое семейство приземлилось в Ханое еще вчера вечером!

Но, видимо, вьетнамец заподозрил что-то неладное и потому отложил вылет. А может, он и вовсе не собирался никуда уезжать: слова о «похоронах» и «отъезде» могли быть типичной азиатской хитростью.

На догадки и предположения не оставалось ни секунды. До слуха Голенкова донесся угрожающий металлический щелчок, и бывший оперативник безошибочно определил: с таким звуком обычно передергивается пистолетный затвор…

* * *

Загородный ресторан – это не столько пьянка, сколько место для конфиденциальных бесед. Завышенные цены за стандартный набор выпивки и закуски компенсируются гарантией, что посетители вряд ли нарвутся на нежелательных знакомых. А потому в загородных ресторанах можно спокойно беседовать о чем угодно. В том числе – и об истинных ценностях…

Для конфиденциальной беседы об истинных ценностях Пиля и Жулик отправились в загородный мотель «Ракушка» с небольшим ресторанчиком на первом этаже. Заведение это было не слишком убогим, чтобы называться гадюшником, но и не слишком популярным – во всяком случае, в правоохранительной среде.

С тех пор, как Сазонов был в «Ракушке» последний раз, тут почти ничего не изменилось. Рыболовные сети и чучела морских рыб, развешанные по стенам, создавали ощущение театральных декораций. Приятная полутьма не позволяла рассмотреть публику за столами, однако Жулик на всякий случай уселся в дальнем закутке, лицом ко входу.

– Девок выпасаешь? – уточнила Рита чуточку ревниво.

– Было бы странно, если бы я выпасал мужиков, – хмыкнул Сазонов.

– Одна мокрощелка тебя уже выпасла… По сто тридцать первой, части «два», – серьезно напомнила Пиля, шелестя страницами меню.

– Медицинский спирт и анашу здесь не подают, можешь не искать, – заверил Леха, прекрасно знавший гастрономические вкусы товарки. – А что касается этой девушки периода полового дозревания, якобы от меня беременной… О ее визите я от мамы узнал. Прямо из Марселя и позвонил, накануне отъезда. Четыре с половиной года назад меня уже пытались обвинить, что я, мол, вхожу в дочерей человеческих… не спрашивая при этом их согласия.

– Менты? – коротко напомнила Рита.

– Голенков, – подтвердил Жулик, опуская очевидные логические построения. – Дело об ограблении «Сайгона». Кстати, а где теперь этот мусорила?

– Хрен его знает… Наверное, сидит еще. А что?

– Почерк узнаваемый. Ведь беременная малолетка не по своей инициативе к моей маме пришла! Ее наверняка кто-то надоумил. Особенно впечатляет пассаж о десяти тысячах, которые она желает получить за заяву.

– Во сикухи пошли! – засокрушалась блатнючка. – С детства пацанам подставы рисуют!..

– А вот меня с детства влекло все прекрасное, – задумчиво признался Жулик. – Блеск золота, шелест купюр, совершенные женские формы…

– Знаешь, меня тоже, – подхватила уголовница-«коблиха», явно солидаризируясь с Лехой по поводу его пристрастий, и особенно самого последнего. – А еще ты с детства неравнодушен к разным красивым аферам… которые сулят истинные ценности, – добавила она и многозначительно затеребила золотую цепочку на шее.

– Вот-вот. Но разве любовь к прекрасному предосудительна? Разве такая любовь должна становиться поводом для лжеромантических спекуляций, уголовного преследования и… вымогательства денег из моей бедной мамы?

– Та сиповка трендит, будто бы от тебя залетела! И почему-то все сходится, – уныло сообщила Пиляева.

– Что именно? – быстро спросил Леха.

– Сроку у нее – шесть месяцев… как мне тетя Шура сказала. А шесть месяцев назад ты как раз был в бегах. Помнишь, когда с поволжского «общака» рванул? И шифровался ты здесь, пока мусорня не закрыла. По логике, ты вполне мог трахнуть эту сикилявку. И алиби у тебя никакого… Какое алиби у беглого арестанта?

– Ну, в те времена я только с одной красавицей забавлялся, и ты даже знаешь, с какой, – отмахнулся Жулик и, оценив осуждающий взгляд товарки, примирительно улыбнулся: – Ну ладно, с двумя… С тремя. Но малолеток среди них не было, это точно. Да и красавицы мои предохраняться научены. Так что демографического взрыва после моего бегства из мест лишения свободы тоже не следовало ожидать. Я чту Уголовный кодекс. Во всяком случае, его отдельные положения.

– Так что, эта девка – воздушно-капельным путем от тебя обрюхатилась?

– Насчет «воздушного» ничего сказать не могу. А вот насчет «капельного» – согласен. Но только не от меня, это точно. Я даже не знаю до сих пор, о какой барышне идет речь. Имя, фамилия, адрес, телефон… охват бедер, талии и груди… Ну, и так далее.

Подозвав официантку, Пиляева сделала заказ и, размяв пальцами упругую «беломорину», испытующе взглянула на собеседника.

– И что ты собираешься делать? – спросила она. – Тебя же чисто конкретно офоршмачили, прикинь! Вон, у мусорни твоя «вывеска» нарисована, и черным по белому: «сто тридцать первая часть «два». Братва не поймет.

Неожиданно Жулик выпрямился. Взгляд его сделался строгим, начальственным и надменным. В этот момент даже Пиляева явственно ощутила, как от ее старого друга повеяло холодком отчуждения.

– Я всегда осуждал преступления на сексуальной почве, – протокольным голосом объявил аферист.

– Что-то я не въезжаю. Ты это о ком? О себе, что ли?

– О некоем гражданине Сазонове А. К., подозреваемом в преступлении, предусмотренном статьей сто тридцать один часть «два» Уголовного кодекса, – спокойно и твердо сказал гражданин Сазонов А. К., и по его прищуренным глазам и наморщенному лбу было отчетливо видно, что он заплетает очередную блестящую интригу. – Если подозреваемый Сазонов действительно виноват, то пусть его постигнет самая суровая кара. Это я тебе как старший следователь Генпрокуратуры говорю. Или ты не веришь в торжество правосудия?

Леха скупым точным жестом извлек из кармана алое сафьяновое удостоверение с надписью «ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» и эффектно раскрыл его.

– Читай.

– То-чи-лин А-лек-сандр Ан-дре-е-вич… в зва-ни-и стар-ший со-вет-ник ю-сти-ци-и… – близоруко щурясь, прочитала Пиляева.

В левом нижнем углу удостоверения темнела фотография владельца. Это был вполне заурядный блондин с уродливой бородавкой на подбородке, одетый в минюстовский китель с трехзвездочными погонами. Как и положено, фотоснимок был скреплен гербовой печатью Центрального федерального округа Генпрокуратуры. Подлинность грозной ксивы не вызывала сомнений. Однако Рита до сих пор не понимала, к чему клонит ее товарищ.

– Ну и что с того? – спросила она.

– Конечно, на двойника я не тяну, это факт. К сожалению… Но при желании можно обнаружить достаточное внешнее сходство между человеком, изображенным на фотоснимке, и мною теперешним… Недоверчивые могут связаться со Следственной частью Генпрокуратуры и уточнить, служит ли там человек с такой фамилией. Тем их любопытство будет удовлетворено. Забудь о Сазонове. Забудь о Жулике, – гвоздил Жулик, словно вбивая патроны в обойму. – Теперь меня зовут Александр Точилин… Впрочем, ты можешь называть меня просто Лешей. Здесь я нахожусь в долговременной служебной командировке. Соответствующие бумаги имеются. Мне поручено негласно расследовать дело о незаконном обороте драгоценных металлов. Прокуратура – надзорный орган, и потому я имею все основания ознакомиться с уголовным делом по обвинению гражданина Сазонова в изнасиловании… А заодно – и встретиться с потерпевшей. Кстати, статью о фальсификации свидетельских показаний еще никто не отменял.

– Кстати, товарищ следователь… Потерпевшая мокрощелка оставила тете Шуре номер своего телефончика, – профессиональная воровка наконец-то прониклась раздвоенностью криминального сознания Лехи.

– Мне, как лицу официальному, известно и о телефоне, и о мокрощелке. От гражданки Сазоновой Александры Федоровны, матери подозреваемого. Предлагаешь допросить мокрощелку прямо сегодня? – вежливо уточнил профессиональный аферист, сбивая пылинки с воображаемых погон. – А мне так хотелось поговорить с тобой об истинных ценностях!

– О каких?

– О таких, например… – Леха протянул собеседнице небольшой диск желтого металла.

– Что это? – не поняла Рита.

– Там все написано.

Кругляк, не больше российского двухрублевика, оказался золотой монетой. На лицевой стороне блестел выпуклый профиль Николая II и мелкая надпись по кругу. На оборотной вырисовывалось четкое изображение двуглавого орла и легенда старославянской вязью: «ИМПЕРIАЛЪ. 10 РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМЪ. 1915 ГОДЪ». Надпись на гурте также гарантировала золотую составляющую империала.

– Ого! Тяжелый! – хмыкнула Пиляева, взвешивая монету в ладони. – Откуда это у тебя?

– Откуда? Это довольно долгая и запутанная история. Впрочем, путь к прекрасному… в том числе и к истинным ценностям, всегда тернист и извилист, – заметил Сазонов немного высокопарно. – А теперь слушай меня очень внимательно. В парижской тюрьме «Сантэ» довелось мне познакомиться с неким Сергеем Вишневским, бывшим банкиром из Подмосковья…

* * *

Съежившись в закутке между шкафом и верстаком, Голенков неотрывно смотрел на Нгуена, стоявшего в дверном проеме. Эдик узнавал и не узнавал его. Люминесцентный свет липким пятном ложился на знакомое скуластое лицо. Но на этом лице больше не было обычной приклеенной полуулыбки. Черты заострились, узкие и без того глазки превратились в микроскопические щелочки, тонкие губы были плотно подогнаны, как кирпичи в стене. Это было лицо хладнокровного, жестокого и очень уверенного в себе человека.

В руке Нгуена Ван Хюэ чернел пистолет, и это явно не свидетельствовало о его миролюбии.

– Кто тут есть? – на удивление ровно спросил он, и по его интонации Голенков безошибочно понял: вьетнамец непременно убьет всякого, проникшего в тайну ресторанного подземелья.

Бежать из подвала было некуда. Защищаться – нечем: ведь фанерный ящик с оружием отстоял от верстака метрах в восьми. В карманах было пусто: отправляясь на разведку, Эдик не догадался захватить даже перочинного ножика.

Отойдя от входной двери, Нгуен шагнул к сейфу, скрытому за бамбуковой занавеской с драконами. В этот самый момент взгляд Голенкова случайно упал на верстак…

Из-под вороха тряпок торчала длинная рукоять молотка.

Эдик понял: это – его спасение. Конечно, молоток не шел ни в какое сравнение с взведенным пистолетом, однако внезапность нападения вполне могла уравнять шансы.

Черная голова вьетнамца маячила в каких-то двух метрах от Эдика. Достаточно было малейшего шороха, чтобы он обернулся в его сторону…

И Голенков решился.

Тонкая деревянная рукоять удобно легла в ладонь. Мгновение – и бывший мент, выпрыгнув из укрытия, обрушил молоток на голову Нгуена. Резкий и выверенный удар пришелся в висок, и вьетнамец, даже не ойкнув, медленно завалился на бок. Рука с пистолетом судорожно дернулась, но спустя мгновение молоток с хрустом впечатался в лоб жертвы. Кровь и куски мозга брызнули на цемент пола. По телу вьетнамца пробежала предсмертная конвульсия, и он сразу затих.

Присев на корточки, Эдуард Иванович поднял пистолет и только теперь ощутил, что его трясет дрожь уходящего напряжения и страха.

Однако радость спасения была преждевременной. Внезапно Голенков почувствовал на себе колкий пронзительный взгляд… Подняв глаза, он заметил, как в дверном проеме мелькнула чья-то тень.

Медлить было нельзя – случайный свидетель убийства был совершенно некстати. Отбросив окровавленный молоток, Эдик с пистолетом наперевес ринулся на выход. Убегавший был уже в конце лестницы. Вскинув оружие, Голенков утвердил его в вытянутых руках и, совместив мушку в прорези с затылком беглеца, плавно потянул спуск. Ствол полыхнул огневой вспышкой, и выстрел гулким эхом раскатился под низкими бетонными сводами.

Еще продолжая движение, убегавший резко нагнулся вперед, словно голова его перевесила тело или он увидел на ступеньках что-то бесконечно интересное и хотел на бегу присмотреться… Да так и врезался лицом в лестницу.

Подбежав к жертве, убийца резким движением перевернул тело на спину. Это был Донг – младший брат Нгуена. В «Золотом драконе» он появлялся нечасто; директор ресторана видел нгуеновского брата лишь несколько раз.

– Твою мать… – пробормотал Эдуард Иванович, утирая со лба испарину.

Растерянность длилась недолго. Психика Голенкова отличалась тренированной стабильностью, и потому он довольно быстро взял себя в руки. Мысли обрели необходимую стройность, а движения – уверенность. Оперативная логика подсказывала: главное сейчас – аккуратность и быстрота. Бывший сыскарь прекрасно знал все розыскные методики и потому сразу понял, что следует предпринять.

Перво-наперво он закрыл дверь служебного входа, выходящую во двор. Перетащил тело Донга в подвальную мастерскую и бросил его рядом с Нгуеном.

Лицо вьетнамского бизнесмена, густо перемазанное кровью, было обезображено донельзя. В виске темнело небольшое квадратное отверстие – след от молотка. В жестких черных волосах желтели студенистые капельки мозга. Из полуоткрытого рта влажно блестели мелкие зубы. Глаза остеклянились, словно пуговицы.

Донг выглядел и того хуже. Развороченный выстрелом затылок казался одной огромной раной, и темная кровь вытекала из рассеченных артерий на цемент пола.

Обыскав карманы Нгуена, убийца обнаружил его паспорт, ключи, мобильник, массивное портмоне и квитанцию за сданный авиабилет «Москва – Ханой». Обыск карманов Донга принес примерно такие же результаты. У него тоже оказалась квитанция за сданный билет…

– И чего это они тут остались? – задумчиво вопросил себя Эдик. – И где теперь Хьен?

Закрыв за собой все двери, убийца поднялся по лестнице в хозяйственный дворик. Металлические ворота были заперты. Выглянув за калитку, Эдик убедился, что тихая улочка пустынна. Это означало, что случайных свидетелей выстрела вроде бы не было.

Оставался, правда, охранник.

Обойдя здание, директор «Золотого дракона» приподнялся на цыпочки и осторожно заглянул в вестибюль через окно. Секьюрити по-прежнему сидел за столом, склонившись над кроссвордом. Стало быть, он не видел вьетнамцев и не слышал выстрела и потому не шел в счет в качестве свидетеля.

Быстро прокрутив в голове последовательность событий, предшествующих убийству, Голенков сразу же вычленил все плюсы и минусы своего положения. Главным плюсом оставались слова Нгуена, сказанные накануне прилюдно: «Эдика, месяца будеся в естояне за гьявного». При случае весь персонал ресторана мог подтвердить, что вьетнамское семейство еще вчера вылетело в Ханой. Главным минусом были случайные свидетели, которые вполне могли видеть вьетнамцев сегодняшним утром. Отсутствие у ворот нгуеновского «Мерседеса» наводило на мысль, что братья Ван Хюэ приехали на такси. А уж водила наверняка обратил внимание на слишком приметных пассажиров. В компьютерной базе данных авиакасс оставалась информация о билетах «Москва – Ханой», сданных вьетнамцами накануне. Но больше всего тревожил вопрос: где теперь Хьен? Если жена Нгуена отправилась во Вьетнам, это заметно облегчало жизнь убийцы. А если она тоже сдала билеты и теперь дожидалась мужа и деверя на вилле с драконами-флюгерами? Или, чего доброго, в ресторанном зале?

Как бы то ни было, но теперь требовалось как можно быстрее избавиться от трупов. Час назад, обследуя подвал, Эдик заприметил огромные металлические бочки в углу. В одну из таких бочек вполне можно было запихнуть обоих покойников: ведь уроженцы Индокитая не отличаются богатырскими статями. В тридцати километрах от города находились заброшенные песчаные карьеры, почти не посещаемые горожанами. Вряд ли кому-нибудь пришла бы в голову мысль обследовать дно этих водоемов…

…Перетаскивая тела к бочке, Голенков наконец подобрал с пола желтые диски, вывалившиеся из кармана спецовки. Диски размером не более российского двухрублевика оказались золотыми монетами. Все монеты были новенькими, блестящими и абсолютно одинаковыми – словно только что сошли из-под пресса.

– Им-пе-ри-ал, де-сять руб-лей зо-ло-том… – прочитал Эдик на реверсе, медленно осознавая. – Так во-от оно что!..

Только сейчас он понял, что означали идеально круглые отверстия, выбитые в золотых пластинах.

Впрочем, пока убийце было не до червонцев. За безупречное алиби он был согласен отдать все сокровища Нгуена, обнаруженные в подпольной золотоплавильной мастерской.

* * *

Тщеславие и любовь к мемуарным длиннотам никогда не входили в число Лехиных пороков. Повествование о французских приключениях прозвучало из его уст четко, деловито и непринужденно. Рита слушала очень внимательно, запивая информацию водкой.

– Короче, этот мой кент, Сережа Вишневский, когда-то владел небольшим банком в Подмосковье, – неторопливо повествовал бывший узник «Сантэ». – Банк «Дукат»… Не слышала? Обменные пункты, мелкие спекуляции, частное кредитование… И вот однажды некое частное лицо попросило в банке «Дукат» кредит. В качестве залога были предложены пять тысяч экземпляров таких вот монет. Абсолютно одинаковых империалов, и все как один – 1915 года выпуска. Как ты понимаешь, царские империалы имеют не только ювелирную, но и нумизматическую ценность.

– Какую-какую? – непонятливо прищурилась Пиля.

– Нумизматика – это такая прикладная наука о старинных монетах. Некоторые монеты стоят в коллекционных кругах целого состояния… Ладно, не буду отвлекаться. Химический анализ показал, что монеты действительно золотые. Залог вполне устроил банкира, и кредит был незамедлительно выдан. Как ты уже догадалась, в срок его не вернули. Что оставалось Вишневскому? Правильно, поскорей сбагрить империалы, чтобы вернуть банковские активы. Французский нумизматический рынок – один из самых емких и дорогих в мире. Да и российское золото там всегда в цене… Еще со времен наших эмигрантов. Короче, Сережа Вишневский быстренько отыскал во Франции оптового покупателя на все пять тысяч экземпляров и отправился в Марсель, чтобы самому проконтролировать сделку. И тут произошло самое интересное. Едва взглянув на империалы, французский нумизмат сразу же вызвал полицию.

– Что-то я не въезжаю… – недоуменно перебила Пиляева. – А при чем здесь менты, если монеты не фуфлыжные? «Рыжье»-то в натуре честное, да? Ты ведь сам мне про экспертизу говорил!

– «Рыжье» самое что ни на есть честное. А вот империалы – нет.

– То есть…

– Оказывается, золото чеканилось Санкт-Петербургским монетным двором только до 1914 года. Так что любые золотые монеты, выпущенные позже, – фуфель.

– И какой мудила этим занимается? – презрительно хмыкнула блатнючка и, чокнувшись с Жуликом, немедленно осушила рюмку.

– Я думаю, занимается этим далеко не мудила, а человек очень умный, страшно предусмотрительный и дьявольски расчетливый. Смотри. Если у тебя есть стабильный источник получения левого золота и ты хочешь его постоянно куда-то втюхивать, тебе необходимо придавать этому золоту какой-то товарный вид. Правильно?

– Наштамповал «гаек» – и все дела! – отмахнулась Пиляева. – А втюхивать можно через скупки, ломбарды или базарных барыг. Те же цыгане…

– Э! Тут ты не права. Банальная «ювелирка» вроде колец, браслетов и нательных крестиков нуждается в пробирных клеймах… Поддельных, естественно. А это, как ты понимаешь, конкретная уголовная статья. А вот царские империалы никакого клейма не требуют. Достаточно лишь простенькой надписи «Десять рублей золотом», и любой человек этой надписи поверит. И химическая экспертиза это подтвердит. Подделкой это тоже не назовешь. В Уголовном кодексе Российской Федерации нет статьи за подделку монет Российской империи, которой де-юре давно не существует. Да и золотая составляющая абсолютно точно соответствует легенде. Только вот с датой почему-то неувязочка получилась… Но о таких мелочах известно лишь узкому кругу специалистов.

– Но ведь твоего кента-банкира… Вишневского французские мусора все-таки закрыли! – напомнила Рита.

– За мошенничество. Ведь он хотел втюхать эти империалы не как слитки золота, а как нумизматическую ценность. Помнится, перед рывком из «Сантэ» он о-очень просил меня выяснить, кто эти ценности может бодяжить. – Допив рюмку, Жулик пристально взглянул на собеседницу: – Пиля, скажи честно: ты любишь золото? Даже такое…

– Спрашиваешь!

– Вот и я люблю. Тем более что некоторые концы этого дела уже у меня в руках. Случайное знакомство со следователем Генпрокуратуры в пригороде Марселя. Совместное распитие спиртных напитков. Ночной визит в его номер через окно с последующей конфискацией денег, некоторых следственных документов и вещдока… Этого самого империала. Небольшой поджог с целью уничтожения следов. Звонок в муниципальную службу спасения. Остальное ты знаешь, – закончил Сазонов, извлекая из бумажника фотографию. – Кстати, вот он, этот следак… В «Бельвю» из его саквояжа забрал.

Пиля внимательно взглянула на снимок. Бородавчатый следователь был изображен на фоне узнаваемых по телерепортажам въездных ворот Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке, рядом с черной «Волгой» официального экстерьера: тонированные стекла, длинный стебель антенны, пропуск-«вездеход» в половину лобового стекла, мигалка на крыше… Обращал на себя внимание и козырный автомобильный номер «минюстовской» серии «ААК» с цифрами 777. Несомненно, старший советник юстиции Точилин А. А. был птицей очень высокого полета.

– Видишь, номер на тачке какой козырный? – прищурился Леха.

– Вижу… Слышь, а зачем тебе его фотография понадобилась?

– Пригодится, – бросил Сазонов, загадочно глядя куда-то вдаль.

– И вообще – на кой хрен ты этого следака пощадил? – молвила блатнючка с нескрываемым осуждением. – Пусть бы сгорел к чертовой матери в своем отеле! А ты еще и «Скорую» вызвал… Нашел кому!

– Я ведь по природе не злодей и не душегуб, – спокойно парировал Жулик. – Согласен, господин Точилин – типичное чмо. Но лично мне он ничего плохого не сделал. А главное, его смерть была бы для меня невыгодной. Ведь его грозная ксива действительна лишь до тех пор, пока жив ее владелец. Понимаешь? Ксива, правда, якобы сгорела. Но это ничего не меняет. По приезде в Москву он наверняка получит дубликат. Да и как знать – может, этот Точилин мне еще когда-нибудь пригодится?.. Ладно, твое здоровье! – улыбнулся Сазонов и, наполнив рюмки до краев, чокнулся с Ритой.

– Может, ты и прав. Только я бы ни за что не позвала «лепилу» к подыхающему мусору. Даже за все лавэ мира, – категорично заявила особо опасная рецидивистка и со свойственной ей классовой ненавистью высказала все, что она думает о следователях вообще и следователях Генпрокуратуры – особенно.

– Какая, однако, ты кровожадная! Понимаешь, мы просто временно поменялись с ним местами, – втолковывал Жулик с вкрадчивым лукавством. – Ведь вместе с ксивами господина Точилина мне по наследству досталась и его следовательская биография… Бэушная, к сожалению. А вот старший советник юстиции вряд ли согласится занять мое место на шконаре. Но, главное, этот следак, нажравшись до чертиков, сообщил, что ищет он в краю далеком. В смысле – во Франции. Я бы, может, и не поверил этому алкашу, да только его пьяная болтовня удивительным образом пересеклась со словами Вишневского. Дело в том, что последние несколько лет точно такие же империалы 1915 года выпуска ввозились во Францию едва ли не центнерами. Почему именно во Францию – понятно: гроздья акации, цветы эмиграции… Наши эмигранты после революции туда несколько миллионов золотых рублей завезли. Почему бы части этого золота не всплыть в наше время? Так что формально все сходится. Французские менты установили явно российское происхождение фальшивых червонцев. А также то, что мастерская по их производству предположительно находится где-то в нашем городе. Правда, непонятно, откуда здесь может быть столько золота… Вот мне как ответственному сотруднику Генпрокуратуры и предстоит во всем этом разобраться.

– Ну, Леха, и рисковый же ты пацан! Жаль, что меня мужики не интересуют, – молвила активная лесбиянка и, влив в себя водку, даже не поморщилась. – Задирала бы перед тобой юбку в любое время!

– Если мы расследуем это дело, то станем очень богатыми людьми, – втолковывал Жулик, с улыбкой глядя на Риту – черную, худую, похожую на высохшую ведьмочку.

– Ты думаешь, этот фраер, который левые червонцы лепит… такой крутой?

– У него полуторамиллионная вилла в Ницце и номерной счет в «Лионском кредите». Правда, имени этого фраера ни Генпрокуратура, ни французские мусора пока не установили. Известно лишь то, что живет где-то у нас и очень серьезно шифруется… Так ты хочешь стать очень богатым человеком? Или не хочешь?

– Я убила бы того, кто придумал бедность! – объявила особо опасная рецидивистка. – Послушай, а как же брюхатая мокрощелка… Неужели ты ей не предъявишь? Да и тетя Шура после беседы с этой сиповкой места себе не находит! Хоть бы ее успокоил…

– Всему свое время, – заверил Сазонов и прищурился холодно и невозмутимо, словно шериф из вестерна.

Пиляева, знавшая Жулика много лет, безошибочно определила: Леха наверняка уже составил подробный план действий…

* * *

Свернув с оживленного шоссе, грязно-белый «Опель» покатил по узкому лесному проселку. Через несколько километров грунтовки, пружинящей под колесами обнаженными корневищами сосен, машина выехала на бескрайний пустырь. Впереди ртутно блеснула гладь водоема.

Пейзаж в районе заброшенных песчаных карьеров выглядел уныло и мрачно. Полное отсутствие зелени, выжженная земля, островки гниющего мусора… У огромной, заполненной грязной водой ямы стоял заржавленный экскаватор со вздыбленным ковшом, напоминающий злобное чудовище Юрского периода.

Загнав «Опель» за экскаватор, Голенков вышел из салона и внимательно осмотрелся. Открыл заднюю дверку, натужно вывалил огромную металлическую бочку и подкатил ее к обрыву. В заводи пузырчато чешуилась зеленая ряска, а на протоке виднелось полосатое песчаное дно со спутанными космами водорослей.

Побродив вдоль берега, Эдик прикинул, где может быть самое глубокое место. Перекатил бочку метров на двадцать и резким ударом ноги спихнул ее с обрыва. Массивная металлическая емкость тяжело плюхнулась в воду. Несколько минут она покачивалась среди ила и грязи, словно буй, пока внутрь не натекла вода. И вскоре лишь огромные сферические круги на поверхности обозначали место последнего упокоения братьев Ван Хюэ.

Перекуривая, убийца случайно обратил внимание на штанину, забрызганную подсохшей кровью. Эта улика была совершенно некстати…

– Черт, и как это я раньше не заметил? – растерянно пробормотал Эдик и, тщательно затерев кровавый след мокрой глиной, уселся за руль.

Солнце палило нещадно. Салон «Опеля» постепенно превращался в духовку, и Голенков поминутно стряхивал капли с горячего лба. Несмотря на жару и пережитое потрясение, мозг работал на удивление четко.

Бывший сыскарь понимал, что у въезда в город его вполне могут тормознуть алчные гаишники. А они уж наверняка обратят внимание на подозрительное бурое пятно внизу штанины. От забрызганных кровью брюк требовалось избавиться как можно быстрей…

Но не ехать же в город в одних трусах!

В поселке Седнев, расположенном в нескольких километрах от песчаных карьеров, вот уже много лет работал небольшой магазинчик секонд-хенда, популярный у дачников, рыбаков и бомжей. Вспомнив о секонд-хенде, Голенков развернул машину и покатил в сторону поселка.

Магазинчик располагался в покосившемся сарае, над которым гордо реял рекламный плакат: «Одежда из Англии, Франции и Европы». Кучи поношенных буржуйских шмоток были свалены на подстилках у входа. Из открытых дверей несло спертым духом лежалого тряпья.

– О, папик? Привет! – услышал Эдик, выйдя из «Опеля».

Обернувшись, он с трудом подавил вздох неудовольствия: перед ним стояла Лида Ермошина.

– Здравствуй, – сумрачно поздоровался Голенков, становясь к девушке вполоборота – так, чтобы она не смогла рассмотреть перемазанную кровью штанину. – Что ты здесь делаешь?

– Да вот, шопингом решила заняться, – степенно ответила маленькая проститутка. – Оно хоть все и ношеное, а иногда классные шмотки попадаются… И почти нулевые. А эта точка – самая козырная. Элитный секонд-хенд типа бутика. Слышь, а ты как здесь оказался?

– Машину надо отремонтировать, вот и решил себе брюки присмотреть, какие поплоше, – ответил убийца; в этот момент он почти ненавидел эту вездесущую шалаву.

– Поня-ятно. Слышь, а что это у тебя на жопе?

Осмотревшись, Голенков обнаружил на брюках еще одно пятно подсохшей крови и с трудом удержался от витиеватого матерного перебора.

– Ты че, папик, – никак грохнул кого? – поинтересовалась Лида, безмятежно глядя в глаза собеседника.

Бывший оперативник понял: версия «ремонта машины» даже для недалекой Ермошиной прозвучит теперь примитивным враньем.

Следовало срочно придумать какое-то правдоподобное объяснение следам крови. «Порез пальца» или «ссадина на ноге» отпадали сразу. Прокрутив в голове все возможные варианты, Голенков быстро дошел до очевидного: этой тупой неразвитой малолетке следует скормить какую-нибудь эффектную мелодраматическую историю – с одинокой девушкой на загородной трассе, нападением на нее пьяных хулиганов, благородным спасителем Эдиком и роковым ударом в хулиганскую челюсть…

И хотя пересказ сочиненной истории прозвучал не слишком-то убедительно, Мандавошка, кажется, поверила.

– Короче, двоих кулаком уложил, оба в кровище… – резюмировал сочинитель.

– Ну, ты круто-ой, в натуре! А что же телка? Красивая хоть? Даже лучше меня? – наивно поинтересовалась малолетка.

– Удрала, дура… Я даже познакомиться с ней не успел. Но брюки все равно надо сменить. Ты же знаешь, какие у нас мусора: даже разбираться не станут, сразу на полную катушку раскрутят! – заверил рассказчик, начисто открещиваясь от своего милицейского прошлого.

– Ладно, выбирай себе портки, а я в магазине какую-нибудь шмотку для беременных присмотрю, – бросила Лида и двинулась в смрадный сарай.

Схватив первые попавшиеся джинсы, Голенков наскоро расплатился и направился к «Опелю», чтобы переодеться. Но не успел он стянуть с себя заляпанные кровью штаны, как у машины вновь нарисовалась Ермошина. В руках ее белело бесформенное мятое платье.

– Тук-тук-тук… Открывай, папик, это я, – объявила она и, не спрашивая разрешения, развязно плюхнулась рядом.

И тут произошло непоправимое…

Едва Эдуард Иванович снял с себя брюки, как из кармана со звоном посыпались золотые монеты. Рубашка на спине Голенкова мгновенно взмокла, ладони вспотели. Ему нестерпимо захотелось придушить навязчивую барышню прямо в машине и завести труп в район старых песчаных карьеров…

– Ой, а что это у тебя? А можно посмотреть? – Подняв с коврика монетку, Лида процитировала надпись на реверсе: – Им-пе-ри-ал, де-сять руб-лей зо-ло-том, 1915 год… Че – в натуре золото?

Бывший опер с трудом сдерживал в себе зверя. Мандавошка, эта живая предъява подонку Сазонову, которую он собственноручно слепил из грязи и тлена, могла стать опасной для своего создателя.

– Слушай, Лида… Давай где-нибудь посидим, – предложил Голенков, лихорадочно прикидывая: хватит ли у этой шалавы ума связать воедино империалы и окровавленные брюки?

– А проставишься?

– Не вопрос! – натужно улыбнулся Эдик и, собрав рассыпанные червонцы, спрятал их во внутренний карман куртки.

– Тут неподалеку довольно приличная бухаловка есть. Рули, а я буду показывать, – предложила Ермошина и, выставив свой беременный живот, зашелестела сигаретной пачкой.

Бывший сыскарь знал, какую «бухаловку» имеет в виду несовершеннолетняя проститутка. В нескольких километрах от поселка находился мотель «Ракушка» с небольшим ресторанчиком на первом этаже. Заведение это было не слишком убогим, чтобы называться гадюшником, но и не слишком популярным – во всяком случае, в правоохранительной среде…

* * *

Душа всегда требует праздника. А уж нежданная встреча давних друзей-подельников предполагает особый размах. Как ни протестовал Жулик, но заметно захмелевшая Пиляева требовала продолжения банкета и потому уговорила его посидеть в «Ракушке» хотя бы до вечера.

– Спиртное вредно для здоровья, – напомнил Леха. – От него нарушается координация движений и портится цвет лица.

– Нет, спиртное для здоровья полезно, – убежденно опровергла воровка. – Даже полезней, чем анаша. А вредно знаешь что? В ШИЗО сидеть. Да ладно тебе, Леха, не грусти! Столько не виделись… Гужеваться надо кучеряво!

– Нагуляемся еще, – вздохнул Жулик. – Ох, чувствую, нагуляемся!..

Щелкнув сухими прокуренными пальцами, Пиля подозвала официантку.

– Нам еще полкило водки…

Сазонов доброжелательно взглянул в декольте подошедшей девушки и оценил игривую улыбку в ответ.

– Понравилась? – уточнила активная лесбиянка и, оценивающе прищурившись вслед удалявшейся барышне, прокомментировала: – Знаешь, эта не в моем вкусе. Слишком уж маленькая и хрупкая…

– Когда хрупкая женщина попадает в крепкие руки, она меньше ломается, – с многозначительностью парировал Жулик, разливая спиртное по рюмочкам.

– Боюсь, что та мокрощелка, которая на тебя заяву накатала, кого хошь поломает! – вновь напомнила Рита. – Кстати, она тете Шуре какую-то твою фотку показала. Которую якобы ты ей подарил. И вроде бы эта фотка даже твоей рукой подписана.

– Фотография, скорее всего, из ментуры. Интересно было бы знать, кто сочинил и начертал на ней мой автограф? – вздохнул Леха. – Больно уж нагло эта барышня действует. Явно не от себя. Все это очень напоминает стиль Голенкова.

– Все время забываю спросить – а как тебе удалось его посадить?

Жулик лишь хмыкнул:

– Тоже мне, высшая математика! Для любого мусора главное – предъявы, они же улики. Сила улик – в их весомости, а не в количестве. Так вот, незадолго до…

Сазонов не успел договорить – неожиданно его взгляд упал на входную дверь.

В полутемный ресторанный зал неспешно входили те, о ком Леха только что вспоминал, – мусор и улика. Леха сразу узнал бывшего опера-беспредельщика: коротко стриженная голова в мелких шрамах, тонкие синие губы, глубоко посаженные глаза, окруженные сетью мелких морщинок… А вот его спутница – миловидная брюнетка лет шестнадцати, с выпуклым беременным животом – показалась Сазонову незнакомой.

Рита перехватила взгляд собеседника, и лицо ее вытянулось в овал.

– Во, бля… Как по заказу! – пробормотала она и пристально осмотрела брюнетку. – Обожди, обожди… А эту сикуху я, кажется, знаю…

Усевшись за ближний к выходу столик, Голенков и сикуха несколько минут о чем-то шушукались. До слуха Сазонова донеслось лишь несколько реплик.

– …я безалкогольное пиво… За рулем все-таки, – напомнил бывший мент.

– …безалкогольное пиво – первый шаг к искусственному херу, – развязно перебила беременная нимфетка. – Слышь, папик, возьми мне грамм двести какого-нибудь «сухаря». Тут у нас, значит, разминка, как ты обещал. А потом прямо к тебе на работу, конкретно бухать. Договорились?

– …не могу, Лида. Давай в другой раз, – твердо отказал Голенков.

Сазонов нехорошо прищурился.

– Вернулся, значит, – прошептал он, цепко всматриваясь в знакомый профиль. – Выплыл, упырь…

– Таким, как он, бля, место или в гробу, или в зоопарке, – ненавидяще выдохнула Рита, и рука ее инстинктивно потянулась к потайному карману, где всегда лежала опасная бритва. – Слышь, Леха! А давай через черный ход! Подкараулим, и… А с беременной сикилявкой я по-своему разберусь. Трахну ее в натуре!

– Чем же ты ее трахнешь? – не понял Жулик.

– Да хотя бы ножкой от стула. Пусть замрет, гадина, перед лицом беспредела! – театрально объявила блатнючка.

– А ребенок ее неродившийся в чем виноват? Сиди тихо. Здесь темно, и, думаю, они нас не заметит, – с приказными интонациями процедил Сазонов. – Да и сам гражданин бывший начальник чего-то менжуется… Вон, движения какие нервные! И с чего это вдруг?

Нежданные посетители просидели в «Ракушке» минут пятнадцать. Выпроводив спутницу на улицу, Эдуард Иванович напоследок боднул строгим взглядом полутемный зал и на мгновение задержался на столике, где сидели Пиля и Жулик. В какой-то момент глаза беглого зэка и бывшего опера встретились, и Лехе даже показалось, что Голенков его узнал…

Однако все вроде бы обошлось. Покручивая на пальце автомобильные ключи, бывший мент вышел наружу. Спустя минуту со стороны улицы донесся шум отъезжающей машины.

В мгновение ока Жулик выскочил из зала и, спрятавшись за половинкой раскрытой двери, осторожно выглянул на дорогу. В сторону города неторопливо отъезжал «Опель»-пикап грязно-белого цвета. Сфокусировав зрение, Леха сумел рассмотреть номер автомобиля.

Естественно, ни о каком продолжении банкета в «Ракушке» не могло быть и речи. Расплатившись, друзья заторопились на выход. К счастью, Сазонов быстро тормознул частника – потрепанный зеленый «Москвич» с дедком-ветераном за рулем.

– В город, – распорядился Леха, усаживаясь назад.

Ехали молча. Жулик, по своему обыкновению, был совершенно невозмутим. Зато Пиляева, угрюмо смолившая «беломорину», заметно нервничала.

– Это называется – нарвались… – тихонько прошептала она, когда «Москвич» подъезжал к городу.

– Ты об этом мусориле? Еще неизвестно, кто на кого нарвался. Хотя, может быть, так оно и к лучшему.

– Почему к лучшему? – не поняла Рита.

Вдоль дороги замелькали аккуратные домики частного сектора, утопающие в густой зелени садов. Дедок-водитель законопослушно сбавил скорость – машина въезжала в городскую черту.

– Это я насчет барышни, якобы от меня беременной, – негромко напомнил Сазонов. – Я ведь тебе уже говорил, что почерк знакомый. Четыре с половиной года назад этот поганый мент уже пытался закрыть меня якобы по «мохнатке». За вьетнамский гадюшник «Сайгон». М-да… Ничему его жизнь не научила. Все та же технология: шантаж по сто тридцать первой, часть «два» пункт «д»… Зато Генпрокуратура в моем лице наконец-то установила личность потерпевшей, – неожиданно завершил он.

«Москвич» неторопливо подъезжал к перекрестку. Впереди, у самого светофора, маячил грязно-белый «Опель» – тот самый.

– Давайте во-он за тем пикапом, – достав из кармана портмоне, Леха протянул водителю несколько купюр. – Быстрее, быстрее, не отставайте.

– Вы что – бандиты?! – Старичок-водитель испуганно таращился на типично уголовную физиономию Пили.

– Бандиты – в белом «Опеле», – холодно разъяснил Жулик и небрежно помахал перед носом водителя сафьяновым удостоверением. – А ваш гражданский долг, уважаемый, – помочь нам в предотвращении очередного преступления. Органы правопорядка всегда были сильны поддержкой честных граждан… Или я не прав?!

* * *

Так жизненные пути профессионального афериста и мента-интригана в очередной раз пересеклись под кривым углом. И их старые счеты стали далеко не единственной точкой этого пересечения…

Глава 9

Две пары глаз неотрывно следили за ломкими татуированными пальцами, неуловимо быстро тасовавшими карточную колоду. Карты мелькали с калейдоскопической скоростью, и отследить все движения сдающего было невозможно.

Свет низкого абажура тревожным пятном ложился на ломберный столик. На истертом сукне громоздились кучки мятых кредиток. Над абажуром слоисто клубился сигаретный дым, нехотя выползая в распахнутую форточку.

Игроков было трое: молодой красавчик с бледным лицом и зализанными назад гладкими черными волосами, мордатый крепыш с тяжелой боксерской челюстью и высокий седой старик интеллигентной наружности, в золотых очках, оливковом костюме и табачном, в тон ему, галстуке. Если бы не зоновские татуировки-«гайки», густо испещрявшие его пальцы, этого человека вполне можно было бы принять за дирижера симфонического оркестра или университетского профессора.

– Гена, срежь, – старик учтиво протянул карты бледному красавчику.

Тот, поплевав на пальцы, сдвинул колоду.

– Что стоит кон? – спросил он.

– Как всегда. Минимальная ставка полтинник, – не глядя на Гену, отозвался старик.

Торговля прошла живо, и в последнем круге ставки круто взлетели вверх. Игроки потянулись к сдаче.

Едва взглянув в свои карты, мордатый крепыш кинул их на стол.

– Прикупаю со сносом трех, – пробасил он и потянулся к колоде.

– Стрит, – воодушевленно объявил Гена.

Вкрадчивым скользящим движением старик вскрыл свою сдачу и тут же объявил:

– Каре. Играем дальше? – И, не дождавшись ответа, небрежно сгреб банк себе…

…Шестидесятилетний Иван Михалюк, крученный по жизни рецидивист с восемью судимостями, был известен в городе как Дядя Ваня. В местных бизнес-кругах не было человека, который бы не знал этого имени. Что, впрочем, неудивительно – ведь Дядя Ваня был «смотрящим» по городским рынкам. Высокий уголовный статус полностью соответствовал юридическо-правовым нормам: частная охранная фирма «Находка» (оформленная на подставное лицо), разрешение на оружие и корреспондентский счет в банке. Фирма «крышевала» абсолютно все, что имело хоть какое-то отношение к рынкам: бакалейные киоски и мебельные салоны, платные автостоянки и торговые склады. Михалюк по праву считался одним из влиятельнейших людей города. Однако «смотрящий» вел себя скромно, во всяком случае – никогда не дербанил бизнеснюг почем зря. Да и коммерсы не наглели: тихонько отстегивали фирме процент «за охранные услуги», получая взамен зыбкие обещания «если что, разобраться». Но горе было тем, кто отказывался платить! Злостным неплательщикам сразу же объясняли, почем фунт сладкого, сколько в рубле алтын и вообще – кто хозяин на рынках. Поджоги товаров, нападения неизвестных хулиганов и наезды налоговых служб были далеко не последними аргументами этого объяснения…

Говорили, будто бы на совести Дяди Вани несколько заказных убийств. Впрочем, это были всего лишь слухи… Еще говорили, будто бы во время отсидки на гиблом воронежском «строгаче» Михалюк стал положенцем, то есть кандидатом на вора. Но и эту информацию никто не подтверждал и не опровергал. Ментура начисто игнорировала странную охранную фирму и ее фактического хозяина. Обострять криминогенную ситуацию было не с руки: ведь «смотрящий» всегда мог подписать под себя несколько десятков стойких татуированных солдатиков. В городе с полумиллионным населением и богатыми криминальными традициями это было несложно.

Больше всего на свете Михалюк любил карты, и не было игры, тонкостей которой бы он не знал: от любимого блатными «тэрца» до интеллектуального преферанса, от пролетарского «храпа» до студенческой «тысячи». Но чаще всего он отдавал предпочтение покеру – игре, построенной не на глупом везении, а на тонком понимании психологии противников. Покер был хорош многим. Под видом проигрыша нужному человеку можно было всучить взятку. А можно было и передернуть, чтобы, выиграв у другого нужного человека, поставить его в круговую зависимость от себя.

Чаще всего Дядя Ваня приглашал на покер Гену Зацаренного по кличке Цаца, номинального директора «Находки», и Игоря Мамрина по кличке Зондер, бывшего в охранной фирме эдаким фильтром-обогатителем между базарными бизнесменами и «смотрящим». Зондер был нормальным пацаном – вел себя правильно, не бурел и не зарывался. А вот Цаца, типичный провинциальный мачо с мелкоуголовными задатками, в последнее время слишком о себе возомнил. И эту «шестерку», по мнению Михалюка, давно следовало посадить на жопу…

…Игра, начавшаяся в полночь, длилась уже часов шесть. Сперва Дядя Ваня выиграл кучу денег, потом почти все спустил, затем фарт вновь повернулся к нему лицом.

Перед очередной сдачей карт Михалюк закурил и, подойдя к окну, с треском распахнул раму. Малиновая планка рассвета застенчиво розовела под серым небом. Теплый утренний ветер нес в окно тонкую горечь ночных цветов.

– Светает… – зевнул «смотрящий» и прикрыл рукой рот, в котором тускло поблескивала золотая фикса. – Может, хватит, пацаны, на сегодня?

– Мне вроде как пруха повалила, – негромко возразил Цаца, – давай еще катанем…

В реплике прочитывался нехитрый подтекст: пока банк полон, а пацан хочет рискнуть фартом, то по всем «понятиям» «катку» нельзя прекращать.

– Если Дядя Ваня согласен дальше шпилять, я отваливаю, – объявил Зондер и, закурив, откинулся на спинку стула. – Ты, Цаца, не против?

– Игра, – безучастно сказал «смотрящий», и карты вновь зашелестели по истертому сукну.

К половине седьмого утра Зацаренный проигрался в пух и прах. Однако по-прежнему не хотел отходить от стола. Михалюк знал, что Цаца – человек запойной картежной страсти, эдакий самосвал без тормозов. Выигрывая, он снимал с соперников шерсть до последнего бакса. Проигрывая, свято верил, что при следующей сдаче карт ему непременно повезет и он не только отыграется, но и сорвет куш. Но отыгрывался он далеко не всегда…

Как, например, сейчас.

Когда за окнами окончательно рассвело, в портмоне Зацаренного не осталось ни одной крупной купюры. Сдернув с пальца перстень-печатку с подозрительно массивным бриллиантом, Цаца небрежным жестом бросил его на стол.

– Голдовую гайку с брюликом ставлю. Пятихатка, – мрачно объявил он.

– Сотка, – поморщился Михалюк, едва взглянув на перстень. – Да какой это брюлик? Фианит, стекляшка… «Рыжье»-то хоть честное?

– Что я – фуцин дешевый?.. Стал бы я тебе фуфло задвигать! А гайка, между прочим, ручной работы. Давай хоть в трешку.

– Полторы.

Спустя восемь минут перстень был благополучно проигран.

– Все, Цаца? Или дальше катаем? – вежливо осведомился «смотрящий», примеряя перстень на палец.

Зацаренный по-прежнему не верил, что фарт от него отвернулся. Он нервно вздохнул и, подумав, бросил на стол автомобильные ключи.

– Тачку свою ставлю. «Кадиллак Девиль». Шесть штук, – угрюмо процедил он.

Эффект был силен. Даже очень силен. Услышав о поставленном на кон «Кадиллаке», Зондер выронил зажженную сигарету на брюки и удивленно уставился на Гену. Дядя Ваня отложил карточную колоду и, поправив стеклянную бабочку очков, покачал головой.

Все знали, как любил Цаца свой «Кадиллак», как гордился этой козырной, по его мнению, тачкой. Ведь лимузин был не только средством передвижения, но и показателем крутизны владельца. Разъезжая на «Кадиллаке» по городу, Зацаренный явно воображал себя гангстером из голливудского боевика.

Однако картежная страсть перевешивала даже любовь к лимузину.

То и дело приглаживая и без того зализанные волосы, Цаца испытующе смотрел на Михалюка.

– Ну что… Играем?

– Да кому твоя колымага нужна? – поморщился Дядя Ваня. – Заслуженный ветеран автосвалки… Сколько твоему «Кадиллаку» лет? Все тридцать?

– Двенадцать, – глаза Гены зажглись нехорошим блеском. – А че, нормальная тачка… Кожаный салон, полный фарш… Хошь сказать, что она вообще ничего не стоит?

– Двушка, – снизошел «смотрящий», подумав. – И то лишь из уважения к тебе.

– Да ты че! Я за нее в свое время десять тонн отдал! – возмутился Гена.

– Не хочешь, не играй, – равнодушно передернул плечами Михалюк. – Не наезжаю.

– Ладно, две тонны…

На этот раз Цаца избрал другую тактику: не имея на руках выигрышных комбинаций, он взвинчивал ставки до небес, делая вид, будто бы к нему пришла фартовая карта. Но обмануть проницательного «смотрящего» было непросто. Он быстро раскусил, что соперник просто блефует.

– Что ты мне дешевый зехер рисуешь? – Ухмыльнувшись, Дядя Ваня аккуратно выложил на сукно флеш-рояль.

На Зацаренного было страшно смотреть. На бледном лице выступил нездоровый румянец, руки подрагивали, нижняя губа оттопырилась, словно он собирался заплакать. Но, видимо, ощущение свершившейся катастрофы еще не накрыло его с головой.

– На «представку» играю, – глухо сказал он.

– Да-а? – удивился Михалюк. – А если заиграешься… Чем отдавать будешь?

– Не заиграюсь, вот увидишь. Чуечка у меня такая, что фарт сейчас должен покатить. Мне бы только до завтра. Штучка. Идет? – Цаца умоляюще взглянул в глаза «смотрящего».

– И где же ты столько лавэ найдешь, если чуечка тебя похерит? – прикинул Дядя Ваня, задумчиво перетасовывая колоду. – Хотя… Смотри сам. Я тебя за язык не тянул. Ты сказал, мы с Зондером слышали. Держи, – с этими словами он отсчитал десять стодолларовых купюр.

Игра на «представку», или в долг, – очень опасная вещь. Если проигравший вовремя не погашает проигрыш, он становится «заигранным», или «фуфлыжником». В лучшем случае неплательщик превращается в безропотного раба кредитора. В худшем – получает пику под пятое ребро…

И Гена, отмотавший когда-то два года на «малолетке», не мог об этом не знать.

На этот раз Цаца пытался играть аккуратно и вдумчиво, но ему вновь не хватило фарта, выдержки и стратегического мышления. Когда Зацаренному показалось, что Дядя Ваня блефует, он попытался подловить его, но сразу же поплатился: у «смотрящего» действительно оказалась очень сильная комбинация. «Представка» была проиграна.

– Ну вот и все, – удовлетворенно констатировал Михалюк, небрежно сгребая деньги. Подумав, он бросил проигравшему автомобильные ключи. – Катайся пока на моей тачке. Филки ищи. Завтра в это же самое время возвращаешь. Или… не возвращаешь.

Допотопные деревянные часы с римскими цифрами, висевшие на стене, вдруг заперхали, закашляли и пробили восемь раз.

– Ого, пацаны… Восемь утра. Заигрались, – со значением прокомментировал Дядя Ваня. – Ну что, до встречи… После обеда буду в офисе. Подгребайте.

Попрощавшись с хозяином, Цаца и Зондер двинулись на выход.

Белый «Кадиллак Девиль» стоял у подъезда. Некогда шикарный лимузин походил на бомжа, с наивным чванством закосившего под аристократа. Рессоры просели, лобовое стекло покрывала паутина мелких трещинок, краска под мятой дверкой облупилась, обнажая рыжую ржавчину. Плюхнувшись в продавленное кресло, Цаца обреченно уперся лбом в руль.

– Ну что – поехали? – невозмутимо предложил Мамрин, усаживаясь рядом.

– Куда? – вздохнул Гена.

– До дому меня подбрось.

– Поехали…

Цаца вел машину с туповатым автоматизмом. Видимо, до него наконец-то дошло, что лимузин ему больше не принадлежит. А вот Зондер был абсолютно спокоен. Он тоже сегодня чуточку проигрался, однако его проигрыш не шел ни в какое сравнение с катастрофой Зацаренного.

– Игорек, ты мне штукарь баксов не долганешь? – безнадежно спросил Гена, останавливая машину напротив дома Мамрина.

– Откуда у меня теперь свободное лавэ? Все в фирму вложил, сам знаешь, – отозвался Игорь, уже готовый к вопросу.

– Ну хоть сколько-нибудь! Хоть пару сотен! Если я Дяде Ване до завтра «представку» не погашу…

– …тогда тебе лучше вальнуть мента, – голос собеседника дрогнул так, будто бы он беседовал с пациентом онкологической клиники. – Ладно, Цаца, спасибо, что подбросил. Пока. – Выйдя из машины, Зондер хлопнул дверкой и направился к подъезду.

Последующие полтора часа Зацаренный бесцельно колесил по городу, прикидывая, где найти необходимую сумму. Одолжить тысячу долларов было не у кого. Заложить что-нибудь в ломбард – нечего. Конечно, можно было бы самостоятельно потрясти базарных барыг, но делать это через голову Дяди Вани не следовало… Такое самоуправство было чревато даже большими неприятностями, чем неотдача карточного долга.

Воспаленный рассудок рисовал самые фантастические способы обогащения: от ограбления местного отделения Сбербанка до продажи «на органы» каких-нибудь безответных бомжей. И лишь когда лампочка на приборной доске замигала, сигнализируя о перегреве двигателя, Цаца наконец вспомнил об одной знакомой шмаре.

Шмара эта недавно хвасталась, будто бы сказочно разбогатела. Правда, источник ее обогащения был Зацаренному неизвестен. В свое время Гена несколько раз отмазывал шмару от неприятностей. И потому был вправе рассчитывать на ответную помощь.

Развернув лимузин на перекрестке, Цаца покатил к ее дому. Миновав мост через речку, он притормозил у «Рюмочной» и направил машину под арку во двор. Часы на приборной доске показывали десять утра, а это означало, что богатенькая шмара еще не ушла на работу.

Хлопнув дверкой лимузина, Зацаренный направился к знакомому подъезду. Неожиданно окно четвертого этажа с треском раскрылось, и оттуда высунулось нечто длинное и черное, напоминающее автоматный ствол.

Тишину утреннего двора прорезал резкий старческий возглас:

– Тра-та-та-та! Что, уркачи, опять с чалки выламываетесь? Стреляйте их, падлов! Стрелять их, врагов народа! Пятая вышка, огонь!

Цаца лениво поднял голову. В раскрытом окне маячила морщинистая физиономия дедушки с впалыми висками и льдистыми голубыми глазками. В руках старика чернел игрушечный китайский «калашников», издали почти неотличимый от настоящего.

Заметив Зацаренного, дед направил муляж автомата в его сторону.

– Тра-та-та-та! Да таких, как ты, я бушлатом по зоне гонял! Лицом к стене! Руки за голову! Ноги на ширине плеч!..

Судя по отсутствию у Гены реакции, он прекрасно знал сумасшедшего старика. Поднявшись на четвертый этаж, Цаца остановился перед ободранной дверью и вдавил пластмассовую пуговку звонка.

Из квартиры донесся всплеск детского плача, но его тут же перекрыл резкий звон оплеухи.

– Ну, кого еще нелегкая принесла? – послышалось из-за двери недовольное.

– Это я, Гена… Да открой же!

Дверь резко раскрылась. На пороге стояла невысокая коротко стриженная брюнетка с выпирающим животом.

– О, Генка? Привет, – удивленно поздоровалась беременная. – Че это ты в такую рань?

Зацаренный не успел ответить: дверь дальней комнаты распахнулась, и в коридоре появился старик с пластмассовым «калашниковым» – тот самый, из окна. Несмотря на утро, дедушка был до изумления пьян.

– Лидка! Кто это у тебя? Побегушника прячешь? – гаркнул он, наводя автомат на гостя.

– Это мой бойфренд, – даже не обернувшись, ответила базарная лолита.

– Кто-кто?

– Ну……. – чеканно и внятно объяснила внучка.

– А-а-а… – пьяный старик тут же исчез из коридора.

– Мандавошка, у меня к тебе дело на сто миллионов, – поспешно бросил Зацаренный и, войдя в прихожую, закрыл за собой дверь. – Точней, на штукарь баксарей. Короче, слушай сюда…

* * *

С момента убийства братьев Ван Хюэ минуло пять дней. За это время в жизни Голенкова произошли кардинальные изменения…

Катализатором этих изменений стали ключи, обнаруженные убийцей в портмоне покойного Нгуена. По замысловатому рельефу бородки бывший сыскарь определил безошибочно: так могут выглядеть только ключи от сейфа. Догадка блестяще подтвердилась на следующий же день. Спустившись в золотоплавильную мастерскую, Эдуард Иванович нетерпеливо шагнул к блиндированной дверце с медным штурвалом и, силясь унять дрожь в руках, вставил ключи в замочные отверстия. И хотя с запорами пришлось повозиться, старания Голенкова оказались не напрасными. Медленно проворачивая штурвал, он различил, как внутри сухо и внятно щелкнул ригель замка. Массивная дверь плавно отошла в сторону…

Едва взглянув в чрево сейфа, Эдик распялил рот и нежно позеленел. Да так и простоял с отвисшей челюстью несколько минут.

Несгораемый шкаф был забит сверху донизу прозрачными пакетами с золотыми кругляками. Благородный металл завлекающе блестел сквозь целлофан, наполняя тесное пространство волшебным мерцанием.

Впрочем, тут хранились не только изделия подпольного монетного двора. Верхний стеллаж полнился тугими пачками долларов и евро.

Блиндированный сейф с медным штурвалом выглядел чем-то средним между мифическими закромами Родины и вполне реальным хранилищем Центробанка. Ценностей, тут хранящихся, казалось достаточно, чтобы купить этот городок со всеми потрохами и обнести его по периметру проволокой из чистого золота.

Первой мыслью было: а ведь все это теперь принадлежит… ему, Эдуарду Ивановичу! Братья Ван Хюэ для всех давно уже во Вьетнаме, и ждать их здесь вроде бы некому. Заброшенный песчаный карьер за городом не пересохнет даже в самую жуткую жару.

Так кто же наследник вьетнамских сокровищ?

Ответ напрашивался сам собой…

…Несколько дней Голенков медленно привыкал к изменениям в собственной судьбе. По вечерам он спускался в подвал, открывал сейф и, глядя вовнутрь, тихо балдел. Померкшая было жизнь переливалась теперь золотым мерцанием. Казалось, что мощное колесо, которое четыре с половиной года назад зацепило Эдуарда Ивановича и поволокло на самое дно, продолжает движение, вознося его к сияющим высотам.

Бывший зэк окончательно проникся изменениями в своей жизни лишь через несколько дней. И, проникнувшись, понял: сердцевина его изменилась бесповоротно и навсегда. Нечаянно свалившееся богатство словно бы распахнуло в душе закрытую ранее дверь и дохнуло оттуда свежим воздухом: счастьем всемогущества.

Он ощутил себя настоящим хозяином жизни. Каждое движение носило теперь невысказанный подтекст. Небрежной развалочкой ходил Эдик по городу, глядя поверх голов. Взгляд его приобрел медлительную тяжесть. Скромный доселе облик недавнего арестанта обогатился совершенно новой улыбкой: верхняя губа вздергивалась двумя уголками, обнажая в презрительной гримасе передние зубы. Даже Мент, которого бывший оперативник регулярно выгуливал по вечерам, – и тот стал рычать на прохожих по-особому нагло.

За все это время Голенков ни разу не вспомнил об убитых вьетнамцах; угрызения совести были чужды бывшему милиционеру. Память о братьях Ван Хюэ оказалась навсегда похороненной на дне заброшенного песчаного карьера.

Эдик еще не думал, как распорядится сокровищами. Но знал одно: в жизнь, сверкающую волшебным блеском, он возьмет только две дорогие ему души: дочь Таню да ротвейлера Мента. Всем остальным, и прежде всего Наташе, путь туда был заказан…

Эйфория, однако, длилась недолго. Будучи человеком неглупым, Эдуард Иванович быстро сообразил, что положение его весьма шатко. Неприятности могли начаться в любой момент.

Больше всего тревожила Хьен, жена покойного хозяина: с момента убийства братьев Ван Хюэ она бесследно исчезла. Мобильник ее упорно молчал. В «Золотом драконе» она не появилась ни разу. Не было ее и на загородной вилле с драконами-флюгерами; вьетнамская прислуга лишь разводила руками, повторяя: «Не пьиезжала есьце наса Хьен…» Оставалось надеяться, что жена Нгуена все-таки отбыла в свой Ханой. Но это, в свою очередь, означало, что в любой момент она могла выйти на связь с мужем и, расценив его молчание по-своему, сделать соответствующие выводы…

А ведь оставался еще и Коробейник, который очень интересовался источниками обогащения вьетнамцев и которому Эдик дал подписку «о добровольном сотрудничестве»! За последнюю неделю начальник ОБЭПа ни разу не связывался с Голенковым. Однако в любой момент мог назначить ему время и место для задушевного оперативного инструктажа.

Поразмыслив, Эдик справедливо решил, что теперь от него все равно уже ничего не зависит. Повесить на него двойное убийство было решительно невозможно: свидетелей не было никаких, а все улики (в том числе и пистолет Нгуена) он тщательно и продуманно уничтожил. Предусмотрительный Голенков даже запасся алиби: в случае чего Мандавошка всегда могла подтвердить, что в момент преступления директор «Золотого дракона» подвозил ее на машине в загородный секонд-хенд. Правда, предусмотрительность эта обошлась убийце в золотой империал 1915 года (других денег на тот момент у Эдика просто не было). Бывший сыскарь был абсолютно уверен в лояльности базарной шалавы: ведь, кроме всего прочего, их связывала круговая порука по ложному обвинению Сазонова А. К. в изнасиловании…

Эдик решил пока не трогать вьетнамские сокровища: блиндированный сейф в потайном подвале выглядел абсолютно надежным. А вот кое-что из оружия, обнаруженного в фанерном ящике, он посчитал за лучшее прибрать к рукам… Время-то смутное – мало ли что может случиться с новоиспеченным миллионером?

Миниатюрный дамский браунинг – маленькую тяжеленькую машинку с перламутровыми накладками – директор «Золотого дракона» спрятал на работе. Один «АКСУ» оставил на месте, а второй, вместе с подствольником и запасными магазинами, сложил в старенький чемодан, замаскировал стопкой белья и занес к Мандавошке – «на всякий случай». Бывшему зэку совершенно не хотелось хранить дома конкретный срок. Зато Ермошина жила в двух шагах, в знакомом доме над «Рюмочной», и в случае чего к ней можно было заскочить в любой момент.

– Понимаешь, Лидка, тут у меня разное барахло, – доверительно сообщил Эдик маленькой проститутке и, как бы невзначай приоткрыв чемодан, продемонстрировал его содержимое, – трусы, носки, рубашки…

– В тюрьму готовишься? – глупо хмыкнула Лида.

– Типун тебе на язык! – посуровел Голенков. – Сложил на всякий случай – если Наташка меня из дому выгонит… Чтобы долго не собираться. Долгие проводы – лишние слезы. Пусть у тебя пару месяцев постоит… Не против?

Такое объяснение вполне удовлетворило Ермошину.

– Да пусть хоть сто лет стоит! – отмахнулась она. – Пить-есть не просит. Вон, на антресоли закинь.

– Тебе через три дня со следаком беседовать. Показания закреплять, – вкрадчиво напомнил бывший опер и, закрыв чемодан на ключ, встал на табуретку. – Не забыла?

– Не вопрос, папик! Только давай перед этим у тебя на работе встретимся… Типа проинструктируй, че мне про этого Жулика втирать.

– Встретимся, – значительно пообещал Голенков, слезая с табуретки. – Проинструктирую.

– А еще пятьсот гринов я получу?

– Получишь, – успокоил Эдик. – Мы же обо всем договорились.

– А может… чуть больше отсыплешь, а? Слабо? Типа в честь будущих родов. Сам-то ты… десять штук со старухи поимеешь! – с неожиданной наглостью напомнила малолетка.

– Поимею, не поимею… Не твоего ума дело, – холодно отрезал бывший сыщик и, попрощавшись, двинулся на выход.

Теперь, став богатым и значительным, недавний арестант больше не интересовался какими-то десятью тысячами долларов, которые еще недавно собирался зарядить маме Жулика «за заяву». Порог счастья виделся ему теперь лишь забрызганным кровью и мозгом смертельного врага. Тем более что все предпосылки для уничтожения Сазонова были у мстителя налицо.

А уж в том, что профессиональный аферист рано или поздно вернется домой, бывший оперативник ни на йоту не сомневался…

* * *

В представлении Лиды Ермошиной все мужчины делились на три категории.

К первой относились те, с кем можно было трахаться только за деньги: кавказцы с Центрального рынка, колхозники из базарной гостиницы и солдаты местного гарнизона.

Во вторую категорию входили люди полезные – или с деньгами, или облаченные властью: местный участковый, инспектор по делам несовершеннолетних и директор торговых рядов. С таких проститутка гонораров не брала, объясняя свое бескорыстие внезапно нахлынувшим на нее высоким и светлым чувством. На эти слова покупались даже неглупые, умудренные жизнью люди – как, например, Эдуард Иванович Голенков…

Но к некоторым мужчинам Лида действительно испытывала искреннюю симпатию. Директор охранной фирмы «Находка» Геннадий Зацаренный по кличке Цаца и был одним из таких счастливцев. В зачаточном сознании Ермошиной этот мелкий бандит на ржавом «Кадиллаке» представлялся чем-то средним между султаном Брунея и Аль Капоне, если только она когда-нибудь слышала о существовании этих двоих…

…Отправив младшего брата к дедушке «пострелять по зэкам», Мандавошка пригласила Цацу в свою комнату и внимательно взглянула в его глаза. Бессонная ночь, проведенная Геной за ломберным столом, не прошла бесследно. Бледное лицо выглядело отечным и серым. Движения были вялыми и неуверенными. Глаза сверкали пустым бутылочным блеском.

– Генка, что у тебя стряслось? – участливо спросила Ермошина.

– Послушай, Лидка… – Зацаренный принялся нервно грызть заусенец. – У тебя штукарь баксов долгануть можно?

– Да ты че! Откуда у меня такие деньги! – Базарная проститутка честно округлила глаза.

– Не насовсем же! В долг. На жопу божусь! Давай под расписку. Если хошь – через нотариуса… Лидка, бля буду, конкретно горю! Понимаешь? На две недели всего! А хошь под процент? Долганешь мне штуку, получишь штуку сто. Сотку баксов за две недели ни за хрен поимеешь! Это тебе не базарных ментов «микрофонить»!

– Да откуда у меня столько бабла? – опечалилась Ермошина.

– Но ты же сама говорила, что недавно круто поднялась! – вкрадчиво напомнил Цаца. – Или лохом меня считаешь… которому можно вермишель на уши вешать?

Мандавошка вздохнула. Ей действительно хотелось помочь пацану, которому очень симпатизировала. Однако она все-таки опасалась, что тот разведет ее, как тупую крольчиху.

– Лавэ-то у меня есть, – наконец призналась Ермошина. – Не штукарь, конечно. Чуток поменьше. Да только я его отложила и вспоминать не хочу, где лежит. У меня шесть месяцев сроку – прикидываешь? В семь уже могу родить. Что тогда, бля?

Зацаренный призвал на помощь все свое красноречие. Безвыходность ситуации подсказывала ему самые убедительные слова. Сперва он отвесил собеседнице несколько комплиментов. От имени «Находки» посулил проститутке заступничество на рынке. Пообещал забрать ее из роддома на «Кадиллаке» и даже назваться отцом ребенка. Поклялся, что после отдачи долга непременно проставит «поляну» в самом дорогом кабаке.

– В «Золотом драконе» оттянемся. Хошь?

При упоминании о вьетнамском ресторане Мандавошка лишь хмыкнула.

– Ха! Да я там сейчас с утра и до вечера оттягиваться могу! Халява, сэр.

– Да-а? – искренне удивился Цаца. – И за какие это заслуги? Опять, что ли, с узкоглазыми трахаешься?

– Нгуен вроде во Вьетнам уехал… Там директором мужик знакомый работает, Эдиком зовут. Ты его, наверное, знаешь. Бывший мент. Заходил ко мне вчера в гости. Послушай… ты же с ним пару недель назад… того, махался. Точно!.. Помнишь, когда мы с Танькой в ресторане сидели, а он к нашему столику подвалил? Ты в него еще бутылкой запустил!

– Постой, постой… – Гена наморщил лоб, припоминая. – Так это что – в натуре Голенков был?

– Ага.

– А я и не узнал… Неужели тот самый?

– Ага.

– А за какие заслуги этот мусор тебя так зафаловал? Так это Танькин отец, говоришь? Вернулся? Так он же когда-то…

– Ну да, Танькин папик, – перебила барышня. – Когда-то в горотделе служил, а потом его один пацан посадил. Сазонов.

– А откуда ты Жулика знаешь? – подозрительно спросил Зацаренный, но, вспомнив, зачем приехал, решил пока не развивать эту тему. – Так как насчет того, чтобы к тебе на вексель упасть?

Мандавошка замешкалась, не говоря ни «да», ни «нет», и Цаца понял, что теперь следует взять тайм-аут. После двухсот граммов водки Ермошина всегда становилась намного сговорчивей. А водку, особенно халявную, эта отвязанная девица могла пить в любое время и в любых количествах…

Попросив обождать, Зацаренный побежал в гастроном. К счастью, в карманах еще оставалась небольшая сумма в рублях, достаточная для посещения винно-водочного отдела. Затарившись, он быстро вернулся и, шуганув из коридора сумасшедшего дедушку, выставил покупки на стол.

– А давай за твоего будущего бэби выпьем! – предложил гость, скручивая с бутылки латунную пробку.

– Да ну его в жопу! – отмахнулась малолетняя проститутка; материнские инстинкты явно были ей чужды. – Как подумаю про эти долбаные роды, так тошно становится… Вылезет из меня такое красное, маленькое и орущее… Бр-р-р…

– Тогда давай выпьем просто за тебя, – улыбнулся Цаца, внимательно следя, чтобы барышня не прикасалась к его стакану губами; ведь по всем «понятиям», посуда после минетчицы считается запомоенной.

– Давай…

Расчет Зацаренного оказался верным: спиртное быстро склонило Мандавошку к нужному для него решению.

– Только давай под расписку, через нотариуса, – предложила Ермошина и, присев у стены, принялась отдирать плинтус.

Гена попытался встать в позу.

– Че – типа нормальному пацану не веришь? Неужели я тебя из-за какой-то голимой штуки разводить буду?!

– Ты сам эту тему предложил, – на удивление здраво напомнила Лида, извлекая из тайника сверток. – Смотри. Дам тебе пятьсот гринов и… вот это.

С этими словами Мандавошка протянула собеседнику небольшой диск желтого металла. Диск оказался царским червонцем.

– Им-пе-ри-ал. Де-сять руб-лей зо-ло-том, 1915 год, – прочитал Зацаренный надпись на реверсе и, взвесив монету в руке, оценил: – А тяжелый…

– Мне его самой в двести баксов задвинули, – объявила Лида. – В меньшую сумму и одалживать не буду. Короче, или соглашайся, или не соглашайся.

Прикинув, Цаца решил, что лучше все-таки согласиться. Долг надлежало отдать через семнадцать часов. За это время следовало не только перевести золото в доллары, но и отыскать недостающую до тысячи сумму.

– Точно «рыжье»? – недоверчиво спросил Зацаренный, повертев монету в руках.

– А то!

– Откуда? За «микрофон» ставку подняла?

– Мужик один дал.

– Голенков? – уточнил Гена; он и сам не знал, почему у него вырвалась эта фамилия.

– А откуда ты знаешь? – удивилась Лида.

– Ну, на то мы и охранная фирма, чтобы все про всех знать. Ты че – с ментами корешишься? – с преувеличенной суровостью спросил Цаца.

– Так он давно уже никакой не мент… И Танькин папик к тому же. – Поднявшись, хозяйка двинулась в прихожую. – Слышь, давай по быструхе к нотариусу, пока я не нажравшись! А потом сядем и конкретно бухнем.

Зацаренный задумался – стоит ли ему кинуть эту шмару прямо сейчас, когда деньги уже были в его руках. Прикинув все плюсы и минусы, он решил, что ни к чему не обязывающую расписку все-таки лучше оформить. На горизонте замаячила весьма перспективная тема.

Гена не сомневался, что разговорит малолетку насчет червонца: ведь Лида действительно испытывала к нему искреннюю симпатию.

Оформив расписку, мелкий бандит и малолетняя проститутка уселись в лимузин.

– Давай прокачу с ветерком! – предложил Цаца.

– Так ты же того… выпимши, – напомнила Мандавошка.

– А-а-а… Не ссы, мусора меня ни за что не тронут! – заверил директор «Находки» и, нагло подрезав скромную «копейку», на глазах у гаишника проскочил перекресток на красный свет.

Правоохранитель сделал вид, будто бы ничего не произошло.

– Вау, круто! – уважительно оценила Лида. – Но все же давай потише…

Белый «Кадиллак» ехал по городу медленно и вальяжно. Мандавошка, держа руку с сигаретой на отлете, внимательно скользила взглядом по тротуарам: ей очень хотелось, чтобы подруги заметили ее в дивном лимузине.

Солнце катилось по троллейбусным проводам. Разогретая алкоголем кровь бурлила в жилах Ермошиной. Цаца то и дело сыпал комплиментами, беседуя с дешевой проституткой как с равной. Мандавошка сияла, явно польщенная.

– Так ты точно с ментами не корешишься? – вновь спросил Зацаренный, но уже почти ласково.

– Да че ты! Я же тебе говорю – нет!

– А как же этот… Голенков? Да ладно, че ты как целка – «нет» да «нет»… Расскажи мне, за что он тебе дал этот червонец. А?

Ермошина призадумалась…

Простой арифметический подсчет давно уже подсказывал ей, что Эдик замутил динамо: сам со старухи Сазоновой десять штук гринов за заяву получит, а ей, лжесвидетельнице, – всего лишь два раза по пятьсот.

И этот подсчет, помноженный на море спиртного и показную расположенность Зацаренного, спровоцировал глупую малолетку на неосмотрительную откровенность…

Глава 10

Отель «Брянск», стоявший на берегу тихой речки, по праву считался в городе одним из лучших. «Брянск» навевал подзабытый образ добротной советской гостиницы: неуклюжая мебель, плюшевые портьеры, улыбчивые горничные в одинаковых форменных платьях… В этом отеле обычно останавливались чиновники из соседних областей, бизнесмены уровня выше среднего, путешествующие с концертами эстрадные знаменитости. И, естественно, высокопоставленные проверяющие из Москвы.

В начале июня сюда заселился невысокий сухопарый блондин весьма импозантной наружности: резкие волевые морщины, энергичный поворот головы, невозмутимая белозубая усмешка… Лишь уродливая бородавка на подбородке немного портила его внешность. Согласно предъявленным документам, человека этого звали Александр Андреевич Точилин, и приехал он аж из самой Москвы. И хотя москвич не афишировал ни своего профессионального статуса, ни цели визита в областной центр, из его командировочного удостоверения явствовало, что служит он ни много ни мало в Генеральной прокуратуре в должности старшего следователя по особо важным делам…

Сотрудник Генпрокуратуры сразу повел себя как-то странно. В отличие от большинства приезжих чиновников, он не таскал в номер баб, не бросался с балкона бутылками, и даже пьяным его ни разу не видели. С самого утра господин Точилин усаживался в черную «Волгу» с московским номером и персональным водителем и уезжал в неизвестном направлении, возвращаясь, как правило, очень поздно.

– Извините за беспокойство, служба такая, – обычно говорил он дежурной, забирая ключи от номера.

Гости столь высокого ранга селились в «Брянске» нечасто. Да и вели они себя совершенно иначе. Нетипичное поведение постояльца сразу же обратило на себя внимание. Слова о «службе», подкрепляемые столичной командировкой и длительным отсутствием в номере, внушали неосознанное уважение. И вскоре директор отеля, отставной полковник МВД, догадался: следак Генпрокуратуры – эдакий «инкогнито из Москвы», приехавший в город с широкомасштабной негласной проверкой. После чего немедленно озвучил свои подозрения по бывшему месту работы.

Генеральная прокуратура, кроме всего прочего, – еще и надзорный орган с весьма широкими полномочиями. В областном УВД об этом прекрасно знали, а потому всполошились донельзя. Итоги негласных проверок нередко заканчиваются катастрофами: понижениями, смещениями и увольнениями, а иногда даже судами и сроками. Старший следователь Генпрокуратуры жил в «Брянске» уже третий день, и неизвестно, что он мог накопать за это время. Ментовское начальство лихорадочно ощупывало, на месте ли погоны и головы. Звонок в городскую прокуратуру лишь подтвердил самые худшие подозрения: ни о каком проверяющем из Москвы там не слышали. И даже командировку ст. следователь Точилин А. А. там почему-то не отмечал…

В правоохранительных кругах сразу же обозначилось нездоровое брожение и роение. На разработку столичного ревизора были брошены лучшие оперативные силы. Поставленная цель была проста и конкретна: закорешиться с проверяющим и, задобрив его саунами, ресторанами и блядями, вкрадчиво поинтересоваться – а сколько он, собственно, хочет за положительный отчет?

Опера, прибывшие в отель, опоздали: администраторша «Брянска» сообщила, что высокопоставленный постоялец с самого утра отбыл в неизвестном направлении. Пришлось довольствоваться результатами опросов портье, горничных и охранников. Прислуга была единодушна: командированный исключительно вежлив, весьма галантен и чертовски обаятелен. Единственным его недостатком была малообщительность: все попытки молоденьких горничных пококетничать с москвичом закончились ничем. Впрочем, это обстоятельство вполне объяснялось отсутствием у проверяющего свободного времени…

Сторож гостиничной автостоянки доложил, что постоялец передвигается по городу на автомобиле «ГАЗ-31011» черного цвета, с тонированными стеклами и длинным стеблем антенны на крыше. Обращал на себя внимание козырный московский номер 777 с минюстовским шифром «ААК». Да и сама «Волга» выглядела более чем солидно… Пробивка по закрытой компьютерной базе данных ГИБДД подтвердила самые худшие подозрения: служебный автомобиль с этим номером действительно был закреплен за Следственной частью Центрального федерального округа Генпрокуратуры…

А вот расспросы о личности водителя не внесли ясности. Со слов сторожа, это был высокий нескладный мужчина с гладким безбородым лицом, чем-то неуловимо похожий на бабу. В «Брянск» водитель не заселялся; местожительство его пока оставалось невыясненным.

Наибольший интерес вызвали показания гостиничного охранника. В день отъезда Точилина он стал случайным свидетелем диалога старшего следователя и его водителя. В диалоге фигурировала какая-то срочная телеграмма из Москвы и некие уголовные дела, с которыми столичный следак вроде бы собирался ознакомиться в горпрокуратуре. Это обнадежило: стало быть, проверяющий из Москвы все-таки решил нарушить свое инкогнито.

В тот же день все патрули местного ГИБДД получили устный приказ: автомобиль «ГАЗ-31011» черного цвета с минюстовским номером «ААК» и шифром 777 не останавливать ни при каких обстоятельствах. О появлении машины в том или ином районе города немедленно докладывать начальству.

Замирая от собственной храбрости, городской прокурор позвонил в Генпрокуратуру бывшему однокурснику и поинтересовался: а есть ли у вас старший следователь по фамилии Точилин и где он теперь? Есть, ответил ему высокопоставленный однокурсник, а где он теперь – это, мол, не твоего ума дело. Прокурор скушал валидольчика, запил его коньячком и вызвал «Скорую» – до конца проверки отлеживаться в больнице.

Таким образом, вся тяжесть негласной ревизии легла на руководство городской ментуры. В том числе – и на подполковника Юрия Васильевича Коробейника…

* * *

Офис «Находки» располагался неподалеку от Центрального рынка, на первом этаже добротного сталинского дома. Интерьеры свидетельствовали о солидности охранной фирмы: стильная мебель, пуленепробиваемые стеклопакеты, роскошные ковры. Однако настоящей гордостью Дяди Вани была система наружного видеонаблюдения, позволявшая обозревать не только прилегающую к офису территорию, но и соседние дворы.

Сидя в мягком кожаном кресле, «смотрящий» неторопливо беседовал с Зондером, то и дело посматривая в монитор, на который передавалась информация с внешних видеокамер.

– Зря ты Цацу на стирах развел, – вздохнул Мамрин.

– Понимаешь, Игорек… – ответил Михалюк, подумав. – Сколько он в «Находке» работает, ни разу для нас толковой темы не нарисовал. Ни разу. На хрена мне такой человек? Бумажки подписывать да с коммерсами тереть любой умеет. Цена ему – шесть копеек, зато понтов на червонец. Да он даже «угол» у старушки украсть не способен! Вот я и решил его поднапрячь с лавэ… Может, придумает для нас какое-нибудь кино. Когда человек попадает в стремную ситуацию, у него мозги быстрее вертятся, – завершил он глубокомысленно.

– Думаешь, он до завтра штуку найдет?

– Нет, Игорек. Думаю, не найдет. Ни штуку, ни полштуки.

– Глянь-ка! – неожиданно оживился Зондер, глядя на монитор. – Никак Цаца собственной персоной? Неужели филки везет?

И действительно: на экране появилось изображение знакомого «Кадиллака», въезжающего во двор.

– Ты еще скажи – для «Находки» тему придумал, – презрительно фыркнул Михалюк. – Наверное, приехал отсрочку просить. Ну-ну…

Тем временем из лимузина вышли двое: Зацаренный и какая-то беременная малолетка. Девка явно не хотела идти в офис, и Зацаренный едва ли не силой тащил ее к двери. Спустя минуту визитеры переступили порог кабинета Михалюка.

– Я так понимаю, что ты за «представку» решил со мной телкой расплатиться? – предположил «смотрящий» вместо приветствия.

– Я к тебе совсем для другого. – Усевшись напротив, Зацаренный дохнул в лицо собеседника свежим перегаром.

– У тебя что – совсем башню переклинило? – искренне возмутился Михалюк и, взглянув в глаза малолетки, определил, что она еще пьяней Цаци. – Пьяным? Ко мне? Да еще с какой-то грязной шалавой?

– Дядя Ваня, послушай… Тут классное кино может получиться! – горячо зашептал Гена. – Лидка, выйди-ка на минуту в приемную.

– Ик! – пьяно икнула Мандавошка. – А водички попить можно?

– Можно. Только не из-под крана. Стакан возьми, а потом в мусорку выбрось, – Цаца боялся, что профессиональная минетчица «запомоит» своим ртом всю водопроводную систему офиса.

Выставив Ермошину за дверь, директор «Находки» перешел на заговорщицкий шепот.

– Дядь Вань, такое дело… Ты Голенкова помнишь? Опер когда-то такой в ГУВД был.

– Ну, был такой педрила.

– Его Леха Сазонов когда-то на чалкину дачу отправил.

– И ты ввалился ко мне бухой, чтобы об этом сообщить? – с издевательской учтивостью уточнил Михалюк.

– Этот мусор теперь директором в «Золотом драконе» работает.

– Не успел вернуться – и уже коммерс… Во блядво мусорское! – Как и вся братва, «смотрящий» люто ненавидел Эдика, оставившего после себя недобрую память в криминальных кругах города. – Ну, допустим, работает он директором кабака. А мне что с того?

– А вот что… – Гена протянул собеседнику кругляк желтого металла.

– Что это… Царский червонец? Откуда?

– Послушай…

Несмотря на среднюю степень алкогольного опьянения, Цаца довольно последовательно пересказал пахану все, что ему стало известно от Мандавошки. В пересказе фигурировала какая-то дорожная разборка, в которую неожиданно попал бывший мент, роковой удар в голову обидчика и золотой империал, полученный малолеткой в обмен на обещание «в случае чего засвидетельствовать, что в момент разборки Голенков подвозил ее за город».

– Значит, этот мусор куда-то очень круто вляпался, – серьезно заключил Михалюк. – Только мне это зачем? И с чего это он с девкой «рыжьем» расплатился?

– У него в тот момент других денег не было. А время, судя по всему, поджимало. Эта кобыла говорит, – Цаца кивнул в сторону приемной, – будто бы засекла у Голенкова еще много-много таких же червонцев. Из кармана случайно выпали. Сам понимаешь, невыкрутка… Пришлось поделиться.

– Все это, конечно, интересно, – молвил Дядя Ваня уже доброжелательней. – Имеешь мне еще что-нибудь сообщить?

– Это цветочки! Оказывается, они с Голенковым вплотную закорешились. Мы к тебе спецом через горотдел ехали, – вкрадчиво сказал Зацаренный. – Знаешь, с правой стороны от ментуры стенд висит… «Их разыскивает милиция».

– Знаю, – кивнул «смотрящий». – Моя «вывеска» там годами висела. А что?

– А вот что… – жестом фокусника, достающего из цилиндра кролика, Цаца выложил на стол милицейскую ориентировку. – Смотри. Со стенда содрал.

На мятом листе бумаги темнели две фотографии разыскиваемого: анфас и в профиль. Справа от снимков значилось:

«По подозрению в совершении преступлений, предусмотренных ст. 131 ч. 2 УК РФ, разыскивается особо опасный рецидивист Сазонов А. К…»

– Это че – Жулика по «мохнатке» крутят? – не поверил «смотрящий».

Открыв дверь, Цаца поманил Мандавошку пальцем.

– Лидка, иди сюда. А теперь все, что ты мне рассказывала, слово в слово повтори Дяде Ване. Ты ведь знаешь, кто он такой?

– Зна-аю, – несмело протянула проститутка; как и все труженицы Центрального рынка, она знала профессиональный статус Дяди Вани.

– Рассказывай. Ну?!

Лида Ермошина уже сто раз пожалела, что доверилась Зацаренному. Полчаса назад она с доброжелательной откровенностью идиотки рассказала ему обо всем, что приключилось с ней за последнее время. И вот теперь легкомысленный пьяный треп грозил обернуться огромными неприятностями с одним из самых могущественных людей города.

Однако идти на попятную было поздно. И проститутка детально поведала и о случайном знакомстве с бывшим ментом, и о своем визите к Александре Федоровне, и о заяве «об изнасиловании», которую она написала в Заводской райотдел милиции, и о нечаянной встрече с директором «Золотого дракона» в пригородном магазине секонд-хенда, и о пятнах крови на брюках, и о выпавших из кармана империалах, один из которых она действительно выпросила у Голенкова под угрозой примитивного шантажа…

Мандавошка почти ничего не приврала, заявив лишь, что Сазонов действительно ее трахнул и она от него залетела.

Версия об изнасиловании была ей выгодна по двум причинам. Во-первых, уголовное дело на Жулика было заведено и обратного пути уже не было. Перспектива предъявы за лжесвидетельство явно не входила в ее планы. Во-вторых, малолетка пыталась таким образом разжалобить собеседников; мол, я маленькая и несчастная, так что оставьте меня в покое…

Дядя Ваня слушал рассказ маленькой и несчастной очень внимательно, перебив ее лишь несколько раз.

– Значит, у твоего друга мента брюки были кровью заляпаны?

– Так ведь он бывший мент… – напомнила Лида в качестве самооправдания.

– Бывших ментов не бывает. Как и бывших пидарасов, – справедливо напомнил «смотрящий».

– Ну да… Смотрю – у «секонда» из своего «Опеля» вылазит, а на жопе, блин, во-от такое кровавое пятно. Сперва он мне впаривал, будто решил брюки типа как для ремонта машины присмотреть. А когда я увидела кровь, сразу пошел на попятную: мол, махаловка, телка какая-то, хуе-мое…

– Поня-ятно, – протянул Дядя Ваня, не зная, что его больше интересует: золотые червонцы, невесть откуда оказавшиеся у бывшего мусора, или Леха Сазонов, обвиняемый в изнасиловании малолетки.

– Дядь Вань, насчет Жулика – полный фуфель, ментовская прокладка, – несмело вставил Мамрин. – Ну не мог он на «мохнатку» повестись! Не тот человек… Хошь, я щас с этой лярвой один на один перетру? У нас не прокуратура, расколется в полчасика по-любому!

Опытный Михалюк и сам понимал, что дело тут явно нечисто. Вне сомнения, обвинения Лехи Сазонова по сто тридцать первой статье были сфальсифицированы Голенковым с целью мести. Однако «смотрящий» не спешил делиться этими соображениями с Цацей и Зондером.

Дядя Ваня всегда недолюбливал Жулика. В его представлении профессиональный аферист был слишком умным, слишком дерзким и слишком элегантным, чтобы стать «своим в доску». В глубине души Михалюк всегда мечтал кинуть Лехе подлянку. И вот теперь такой случай вроде представился. Требовалось для этого всего ничего: поддержать официальную версию об «изнасиловании»…

…Беседа с Ермошиной продолжалась еще минут двадцать: «смотрящего» очень заинтересовали червонцы, выпавшие из кармана Эдика. Дядя Ваня был интеллигентен, вежлив и почти доброжелателен, однако Мандавошка ничего нового не сообщила.

– Короче, делаем так, – подытожил Михалюк. – Сейчас Цаца возвращает тебе все лавэ, которое у тебя долганул…

– А как же… – начал было Гена, но Дядя Ваня властно перебил его:

– Цаца, отдай ей филки… Вот, держи. – Дождавшись, когда Зацаренный выложит на стол пять стодолларовых купюр и золотой империал, «смотрящий» забрал монету себе и, добавив сверху три сотни, прокомментировал: – Два – за червонец и один сверху от меня… Это тебе на «Чупа-Чупс», за хорошее поведение. Пососешь в свободное от работы время. А теперь слушай: никакого базара ни с Геной, ни с нами у тебя не было. Ты нас вообще не знаешь. Усекла? Будешь себя хорошо вести – будешь иметь на хлеб с маслом и колбасой в придачу. Раззявишь варежку, где не надо, – пасти тебе шалман на Яцевском кладбище. Вопросы есть?

– Не-е-ет, – пересохшими от страха губами ответила Лида.

– Свободна. Если потребуешься – с тобой Цаца свяжется.

Едва за малолеткой закрылась дверь, Дядя Ваня выдал резюме:

– Ну вот вам, пацаны, и новая тема… Откуда, спрашивается, у этого мусора столько «рыжья»? Не успел с зоны вернуться – и уже богат.

– Хрен его знает! – хмыкнул Мамрин. – Может, клад где-нибудь откопал? А давай его втемную аккуратно прихватим, и…

– Не надо. Пока неизвестно, кто за ним стоит. Сам посуди: возвращается бывший мент с зоны и сразу устраивается директором крутющего кабака! Это неспроста.

– А как же… – Цаца вновь попытался напомнить о заигранной «представке».

– Все, проехали, никто никому ничего не должен, – отмахнулся «смотрящий». – В смысле – «представку». Толковый ты, Генка… А что, Зондер, я тебе говорил?

– Мы за пять минут до твоего приезда как раз и базарили, что Цаца нормальный пацан! – послушно поддержал Мамрин.

– Поведешь себя правильно – я тебе и «Кадиллак» прощу, – вкрадчиво пообещал Дядя Ваня. – Кстати, пока можешь ездить на нем сколько хочешь. Машина тебе для дела нужна…

– А что я должен делать? – воодушевился Зацаренный.

– Не только ты. А делать всем нам надо вот что…

* * *

Легкая кушетка тряслась как при землетрясении. Ножки скрипели, грозясь проломиться в любой момент. Стеклянный шкафчик с аптекарскими пузырьками мелко вибрировал, наполняя каморку школьного медпункта мелодичным звоном. Однако Наташа Голенкова не обращала на это никакого внимания. Лежа на кушетке, она сладострастно закатывала глаза, лишь щекой ощущая горячее дыхание партнера. Бедра ее двигались в такт толчкам. В маленьких малиновых ушках отчаянно скакали сережки.

– Еще, еще… глубже… Юрочка, глубже, не останавливайся! – шептала она и, закусывая нижнюю губу, прерывисто дышала в лицо Коробейника.

Подполковник милиции старался как мог.

– Сейчас, сейчас кончу… – беззвучно шептал он.

Спустя минуту Коробейник наконец выполнил обещание. Наташа дернулась, словно от удара электротоком, и сразу обмякла. На ее разгоряченном лбу выступили мелкие бисеринки пота.

Великое таинство соития происходило на рабочем месте Голенковой. Должность школьной медсестры была хороша многим, однако отдельный кабинет, положенный ей по штату, был едва ли не самым ценным преимуществом. Именно здесь стареющая поблядушка почти ежедневно принимала высокопоставленного любовника. После скандала с мужем приглашать Коробейника домой было проблематично.

Грузно поднявшись с Наташи, милиционер почесал волосатый живот, из-под которого свисал полувялый член во влажном презервативе.

– Обожди, Юрочка… – Присев, Голенкова кокетливо взяла член указательным и средним пальцами на манер сигареты и аккуратно стянула контрацептив. Поискав глазами мусорку и не обнаружив ее, школьная медсестра завернула резинку в бумажку и, сунув ее в сумочку, прокомментировала: – По дороге выброшу.

Коробейник застегнул брюки и мельком взглянул на часы.

– Спешишь, что ли? – поинтересовалась Наташа. – Отдохни, и давай еще палочку…

– Сейчас звонок на большую перемену, – напомнил начальник ОБЭПа. – Дочь твоя может нагрянуть.

Десятиклассница Таня Голенкова училась в этой же школе и во время перемен нередко заглядывала к маме в медпункт.

– Ничего страшного, – отмахнулась Наташа. – Думаешь, она моему козлу стуканет? Да ни в жисть! Она его что-то не больно и жалует.

Поднявшись с кушетки, медсестра деловито натянула на жирную задницу брюки и, накинув белоснежный халат, встала с сигаретой у открытого окна.

– Послушай, Юра, – сказала она, поправляя сбившуюся прическу. – Чуть не забыла… У тебя никаких знакомых ювелиров нету?

Коробейник ответил не сразу. Деловито поправил брючный ремень под выпуклым животом. Достал из кармана огромный носовой платок, утер им вспотевшее лицо и высморкался громко и результативно.

– Можно найти… – произнес он, подумав. – А зачем тебе?

– Вот, посмотри. – Наташа достала из кармана маленький кругляк желтого металла. – Хочу колечко себе заказать. Знаешь, теперь в моде такие ажурные, с инициалами и сердечком… Как ты думаешь – может, тут не только на колечко, но и на сережки останется?

Взяв золотой диск, Коробейник удивленно разинул рот. Это была золотая монета. На лицевой стороне блестел выпуклый профиль Николая II и мелкая надпись по кругу. На оборотной вырисовывалось четкое изображение двуглавого орла и легенда старославянской вязью: «ИМПЕРIАЛЪ. 10 РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМЪ. 1915 ГОДЪ.»

– Откуда это у тебя? – пораженно спросил начальник ОБЭПа.

Наташа виновато потупила взор.

– Понимаешь, пару дней назад большую стирку затеяла. Решила заодно и куртку своего козла переполоснуть. Стираю и чувствую – под пальцами что-то круглое. Думала, мелочь забыл достать. Короче, во внутреннем кармане прореха оказалась, вот эта монетка за подкладку и провалилась. Ну, я себе и забрала.

– Неужели Эдик не заметил пропажи? – искренне удивился Коробейник, внимательно рассматривая империал.

– Не знаю… Во всяком случае, ни о чем меня не спрашивал. А ведь уже четыре дня прошло.

– Значит, ты у него этот червонец украла? – В голосе милицейского подполковника зазвучали металлические нотки.

– Почему это «украла»? Мы ведь одна семья… Пока что. Значит, по закону я тоже имею право на его имущество, – быстро нашлась Голенкова и, выбросив сигарету в окно, подошла к Коробейнику. – Юрочка, так как насчет ювелира?

– Давай сделаем так, – предложил милиционер, подумав. – Ты мне отдаешь этот червонец. А взамен получаешь кольцо и сережки, какие захочешь. Или я тебе денег дам. Прямо сейчас. Идет?

– Конечно!.. – обрадовалась Наташа.

– Держи. – Коробейник положил на стол две стодолларовые бумажки. – Хватит, надеюсь?

Школьный звонок стеганул по ушам, словно плеть. Меньше чем через минуту за дверью с визгом и топотом пронеслась орава младшеклассников.

– А как насчет еще одной палочки? – Голенкова просительно взглянула в глаза любовника.

– Хорошего понемножку. Не последний день, надеюсь, живем, – бросил правоохранитель и, растерянно глядя на золотую монету, уточнил: – Так, говоришь, Эдик ничего не заметил?

– Ни о чем меня не спрашивал. Я все его вещи перетрясла, но больше ничего не нашла.

– Значит, таких монет у него очень много… Если он их даже не пересчитывал, – резонно заключил мент.

Наташа равнодушно передернула плечами.

– В последнее время он вообще ведет себя как-то странно. Уезжает рано, возвращается за полночь. И наглый-то, наглый такой стал! Как будто весь мир ему должен, – наябедничала она.

– Если заметишь за ним что-нибудь необычное… Мне сразу же сообщай. Как в прошлый раз. Хорошо?

– Мы же договорились! – подобострастно улыбнулась Голенкова.

В милицейском кармане мелодично зазуммерил мобильник.

– Подполковник Коробейник слушает, – приложив трубку к уху, представился он.

Абонент был не слишком многословен, однако сообщение его донельзя взволновало начальника ОБЭПа. Лицо его в одночасье сделалось суровым и сосредоточенным, глаза заблестели тревогой.

– Как? Точно? Где, где, говоришь? Так это же… А кто обнаружил? Никаких официальных бумаг, никаких опознаний и понятых, никаких лишних людей, понял? Дебила участкового гони на хрен, не его ума дело. В протоколе пока зафиксируй как неизвестных. Оставайся на связи. Выезжаю. Все на месте… Что? А-а-а, ты насчет этого? Спасибо за поздравления, уже в курсе. Проставлюсь, не волнуйся. Кстати, этот Точилин из Генпрокуратуры… Нигде не светился? Напомни козлам из ГИБДД, чтобы «Волгу» его не тормозили. Все, еду, жди.

Едва Коробейник закончил переговоры, как в дверь постучали. Наташа запахнула халат и, бегло осмотрев себя в зеркале, щелкнула торчащим в замке ключом.

На пороге стояла желто-смуглая блондинка с длинными распущенными волосами: высокая, стильная и кинематографически хорошенькая, в огромных, на пол-лица, очках. Заметив маминого гостя, Таня Голенкова совершенно не удивилась. Высокопоставленный милиционер бывал тут нередко.

– Мама, мне сегодня репетитору по английскому платить, – объявила Таня. – Ты обещала…

Спрятав мобилу, Коробейник плотоядно взглянул на вторичные половые признаки девушки, рельефно вырисовывающиеся под тонкой ажурной блузкой. К сожалению, первичные признаки скрывала длинная юбка. Милиционер давно мечтал отодрать дочь своей стационарной любовницы, и лишь боязнь скандала, который непременно закатила бы Наташа, удерживал его от решительных шагов.

– Что же ты, Танечка, со мной не здороваешься? – приторно спросил Юрий Васильевич.

– Здрасьте, – неприязненно молвила девушка и многозначительно покосилась на полурасстегнутую ширинку милицейского офицера.

– Сколько тебе денег надо? – быстро спросила Наташа и, не получив ответа, протянула дочери кошелек. – Хватит? Слышь, Танька, ты только папке нашему ничего не говори. Хорошо? Вот, держи еще… Ты там косметику какую-то хотела. Так не скажешь?

– Не скажу, – печально вздохнула девушка, и в этом вздохе явственно прозвучало: «мол, если я никому не нужна, то вы мне – и подавно».

– Ну все, иди, после уроков зайдешь. – Выставив дочь из медпункта, Наташа закрыла за ней дверь. – Юрочка, что там у тебя произошло?

– Да так… дела, – отмахнулся милиционер, доставая из кармана ключи от машины. – Так, говоришь, Эдик совсем обнаглел?

– Ну, узкоглазый-то этот… Нгуен в свой Вьетнам свалил, вот мой козел в кабаке за главного. Крутым себя возомнил. Юра, а ты за мной сегодня заедешь?

– Заеду, наверное.

– А по поводу чего это ты проставиться собираешься? – уточнила медсестра чуточку ревниво. – Уезжаешь, что ли?

– Наоборот. Повышают меня. Скоро ба-альши-им начальником буду! – Поцеловав Наташу в подставленную щеку, Юрий Васильевич направился по коридору к черному ходу.

Роскошный «Линкольн Навигатор» был предусмотрительно припаркован в соседнем квартале; Коробейнику совершенно не хотелось светить приметный джип рядом с местом работы любовницы.

Усевшись за руль, милиционер закурил и пробормотал со значением:

– Значит, песчаный карьер – два человека… А интересное кино получается!.. – заключил он и потянулся к мобильнику…

* * *

Теплый ветер, пахнущий мазутом и хвоей, теребил занавеску на вагонном окне. Ритмично стучали колеса на рельсовых стыках. За толстым стеклом оранжево золотились пролетающие стволы сосен. Огромное зеркало сдвижной двери купе отражало сидевших за столом пассажирок: аккуратную седую старушку и толстую тетю с крашеными кудельками.

Железная дорога нередко располагает женщин к длинным беседам. А уж если между спутницами обнаруживается общность интересов, то беседа становится не только долгой, но и задушевной.

– …а мой Васька целыми днями на диване лежит, – возмущенно басила толстая тетя, – ничего в жизни не интересует! Хоть бы когда из дому вышел!

Седенькая старушка понимающе вздохнула.

– Может, заболел чем-нибудь? – сочувственно предположила она.

– Ага – «заболел»! Жрет, как не в себя… Да только абы что кушать не будет. Привередливый! Раньше все куриную печенку требовал. Ну, купила я ему, приготовила… На, говорю, лопай! А он морду свою наглую воротит… Купила ему рыбы, отварила, наваляла полную тарелку. Что вы думаете? Отказался!

– Так что же он, бедный, хочет? – всплеснула руками бабушка.

Поезд с грохотом пролетел по мосту. Внизу мурзатый буксир тянул по речной глади караван барж.

– «Ви-и-искас» ему подавай… – наконец протянула возмущенная пассажирка. – А пенсия у меня маленькая, не могу его каждый день «Вискасом» кормить!

– А вот мой Тасик все кушает, – мягко улыбнулась бабушка и, откинув лежащую на коленях кофту, нежно погладила огромного черного кота с антиблошиным ошейником и длинным тонким поводком. – Тасенька, Тасенька… Сыно-очек!..

Кот пружинисто поднялся и, выгнув спину, приязненно замурлыкал.

– Тасик, говорите? Странное, знаете ли, имя, – поджала губы толстая котофилка.

– Тасик – это Тайсон. Мой сыночек всем соседским котам уши пообдирал… Вот его и назвали в честь негритянского боксера, – с нескрываемой гордостью объяснила хозяйка.

– Так вы, значит, в Москву? А почему с котиком?

– Я-то одна живу… Оставить Тасика не на кого, – вздохнула старушка и, механически почесывая кота за ушком, печально призналась: – Больше-то у меня никого нет…

…Александра Федоровна Сазонова редко выбиралась из города, а если и выбиралась, то лишь по крайней нужде – как, например, теперь. Два дня назад Лехина мать получила из Москвы срочную телеграмму: в столице объявился дальний родственник, о существовании которого она почти забыла. Настойчивый родственник во что бы то ни стало хотел с ней встретиться. К телеграмме прилагался денежный перевод на билеты и дорожные расходы, и это решило все. Повздыхав, старушка засобиралась в дорогу – со свояками надо дружить. Да и от недавних потрясений следовало развеяться. Александра Федоровна до сих пор не могла отойти от беседы с беременной шантажисткой.

Естественно, любимый котик составил хозяйке компанию: мать особо опасного рецидивиста не представляла себе жизни без четвероногого друга, а оставить его было действительно не на кого…

Поезд постепенно замедлял ход. Железнодорожные пути разветвлялись – раскатанные нити рельсов заблестели по обе стороны вагона. Видимо, состав подходил к какой-то станции.

Неожиданно в дверь постучали.

– Войдите! – толстая тетя разрешающе возвысила голос.

Дверь купе медленно отъехала в сторону. В проеме стоял невысокий стройный блондин в элегантном песочном костюме. Дорогие солнцезащитные очки от «Гуччи» и изящная широкополая шляпа частично скрывали верхнюю часть его лица. Солнечный луч, сверкнувший из-за спины вошедшего, на мгновение ослепил Александру Федоровну, и она близоруко прищурилась.

– Вам что, молодой человек? – прикрывая лицо ладонью, спросила старушка.

При виде вошедшего кот задрал хвост трубой и узнавающе замурлыкал. Блондин шагнул в купе, задвигая за собой дверь.

– Мама! Неужели ты меня не узнала? – немного растерянно спросил он и, не дождавшись ответа, обнял старушку…

…Спустя десять минут поезд остановился на небольшой станции. Спрыгнув на перрон, Жулик заботливо помог маме выйти из вагона.

– Мне же в Москву надо! – растерянно сказала Сазонова. – Дядя Витя срочной телеграммой вызывал, деньги специально перевел!

– Это я тебе дал телеграмму. Проследил на вокзале, в какой вагон ты войдешь, сел в соседний и проехал две станции, – спокойно сообщил Леха и, подхватив чемодан, кивнул в сторону привокзальной площади. – Пошли, мама, нас ждут.

– Так это ты дал телеграмму из Москвы? От имени дядя Вити? Ты же мне в последний раз… откуда-то из Франции звонил! – Александра Федоровна никак не могла поверить в реальность происходящего.

– В Москве у меня кен… друзья, одним словом. Позвонил, продиктовал текст, выслал деньги, попросил зайти на почту и переслать тебе деньги и телеграмму. Якобы от имени дяди Вити.

– Но ведь… Перед родственником неудобно!

– Родственники – это группа лиц, собирающихся периодически пересчитаться и вкусно покушать по поводу изменения их количества. А потому проще действовать от их имени, – улыбнулся сын. – Тем более родственники на этот раз действительно ни при чем.

– Зачем же так, Лешенька? Неужели ты не мог сам позвонить? – Прижимая к груди Тасика, Александра Федоровна удивленно смотрела на сына. – Как ты изменился… А как же… тюрьма? Тебя выпустили, или…

Кивнув в сторону черной «Волги» с тонированными стеклами и длинным отростком антенны на крыше, Леха обезоруживающе заулыбался.

– Никаких «или». В Париже меня действительно задержали… По ошибке. Приняв за страшного-страшного русского уголовника. Но ведь западное правосудие – это не наша слепая Фемида! Разобрались и выпустили. Мама, ну посмотри же на меня! Неужели я похож на бандита, насильника или наемного убийцу?! – громогласно вопросил Жулик, врастая в тротуар, словно памятник.

Александра Федоровна внимательно взглянула на сына. Перед ней стоял импозантный, улыбчивый и очень уверенный в себе джентльмен. Элегантный летний костюм, модные плетеные туфли, изящные руки с тонкими ломкими пальцами… Леша был прав: бежавший из тюрьмы арестант явно не мог выглядеть подобным образом. Фраза «разобрались и выпустили» прозвучала из его уст с завлекающей убедительностью. Так что неясные подозрения, если таковые и были, просто не успели сформироваться у мамы из-за небывалого эмоционального потрясения.

– А это была хоть хорошая тюрьма? – спросила старушка.

– Не убежишь! – веско заверил Сазонов.

– Да я не о том… Кормили-то как? Не голодал? Условия человеческие?

– Двухместные камеры с телевизорами и холодильниками, чистое белье, отдельные душевые, ежедневные прогулки, – принялся перечислять бывший арестант «Сантэ». – Да и пайка не чета российской баланде на комбижире: мясо, фрукты, лягушачьи лапки и даже столовое вино. Но больше всего мне понравилось подземелье со старинной печью!

Раскрыв заднюю дверку «Волги», Леха сделал приглашающий жест.

– Прошу.

За рулем сидел нескладный безбородый мужик в кожаной куртке, франтоватой кепке и в модных очках, чем-то неуловимо напоминающий бабу.

– Здра-асьте, теть Шура! – услышала Александра Федоровна прокуренный баритон. – А я вас тут в натуре заждалась. Поезд, что ли, опаздывал?

Узнав в безбородом мужике шестикратно судимую Маргариту Пиляеву, Лехина мать даже не удивилась. На это просто не оставалось сил.

– Здравствуй, Риточка… – растерянно отозвалась она, кутая Тасика в кофту; запах бензина и машинного масла заставил кота негодующе фыркать.

– Пиля, поехали, – скомандовал Жулик.

Черная «Волга» с козырным московским номером описала на привокзальной площади полукруг и неторопливо покатила в сторону загородной трассы.

– Как же ты изменился, Лешенька! – Старушка никак не могла насмотреться на сына и, подмечая в его облике все новые и новые черты, сентиментально шмыгала носом. – Как посветлел…

– На Французской Ривьере, где я отдыхал, было слишком солнечно, – безмятежно сообщил Сазонов. – Вот на пляже и выгорел…

– А бородавка у тебя… откуда?

– Познакомился с одной жабой. Там же, во Франции. Ты ведь мне сама с детства говорила: не трогай жаб, бородавка вырастет!

– А машина? Давно она у тебя?

– Купил. Мама, я что – не могу ездить на машине? – искренне удивился Жулик. – Ладно, все это мелочи. Главное, что теперь мы вместе. Видишь – я отдохнул, посвежел и… вернулся к созидательному труду! – серьезно закончил профессиональный аферист.

Вырулив на шоссе, Рита повела «Волгу» в сторону родного города.

– Но почему ты мне сразу не мог позвонить? Зачем весь этот цирк с телеграммой? – Вопросы старушки зазвучали куда более осмысленно. – Почему домой не приехал? Я бы хоть праздничный обед приготовила…

– Боюсь, мама, что в родных стенах нам не дадут душевно поговорить! А уж пообедать по-праздничному – тем паче.

– Имеешь в виду…

– …ту самую малолетку, якобы от меня беременную. Ты ведь мне сама о ней рассказала… Когда я тебе из Марселя звонил! Налицо – классический милицейский шантаж и вымогательство десяти тысяч долларов. Но почему этот шантаж должен препятствовать нашей встрече?! Вот я и решил, что тебе под каким-нибудь благовидным предлогом следует исчезнуть из города. Московская телеграмма, денежный перевод и железнодорожный билет, зафиксированный в компьютерной базе данных на твое имя, вполне объясняют такое исчезновение… для правоохранительных органов.

– Если ты действительно невиновен, зачем прятаться? – недоверчиво перебила мать.

– Чтобы доказать свою невиновность, – упало спокойное.

– А эта девушка… точно не от тебя беременна? – уточнила Александра Федоровна.

– Да че вы, теть Шура! – не выдержала сидевшая за рулем Пиля. – Я эту козу как облупленную знаю! Да она на Центральном рынке за триста рэ у любого…

– Сыночек, ты меня не обманываешь? – строго спросила старушка.

– Мама, это тебе всю жизнь врут. А ты всем веришь, – вздохнул Леха чуть виновато; ведь полчаса назад он и сам, не желая расстраивать мать, обманул ее сказкой о «беспристрастности французской Фемиды».

– А как же… твоя фотография с дарственной надписью? – подозрительно спросила Александра Федоровна. – Почерк ведь твой.

– Подделка, – категорично заявил Сазонов. – За десять тысяч долларов и не такое можно нарисовать.

– Теть Шур, да за такое лавэ я… всю Доску почета в нашей ментуре обрисую! – горячо заверила Рита. – Я там таких слов понаписываю!..

– Шантаж это, мама. Неужели не ясно? – подвел черту Жулик.

– Слышь, Леха, я сегодня рядом с мусорней проезжала, – сообщила Пиляева. – Так вот: на розыскном стенде твоей «вывески» больше нет. Не думаю, чтобы тебя с розыска сняли… Но кому твоя фотка могла понадобиться – ума не приложу!

– Наверное, поклонницы украли, – отмахнулся Сазонов, поглядывая на мать.

Всю дорогу до города Александра Федоровна печально молчала, то и дело вздыхая. Жулик, знавший все материнские вздохи, определил безошибочно: добрая и наивная мама убеждена, что базарная проститутка беременна именно от него…

Глава 11

Стареющих блядей всегда терзает демон ненасытности, порождающий при сне разума двух родственных чудовищ: цинизм поступков и лживость слов.

Наташа Голенкова не считала себя слишком старой: ей было всего тридцать шесть. Однако приметы грядущего увядания были налицо. Глядя по утрам в зеркало, жена экс-мента обнаруживала у себя то седину в проборе, то новые морщинки у глаз, то шелушение кожи…

Надвигавшийся климакс заставлял вибрировать внизу живота тугую струну сладострастия. Беспощадное зеркало подсказывало: еще немного – и она вообще никому не будет нужна, даже козлу-мужу. Блядское естество требовало ежедневного подтверждения того, что она, Наташа, – очень даже еще ничего и что мужики на нее западают. Не все мужики, к сожалению, только один… Но зато какой! Толстый, красивый и очень-очень крутой, с погонами подполковника милиции. С Коробейником она теперь трахалась ежедневно, и поздние возвращения домой подталкивали стареющую профуру на примитивную и циничную ложь.

Грамотно лгать умеют лишь люди расчетливые, умные, с богатой художественной фантазией. Школьная медсестра не обладала такими полезными качествами, и потому объяснения регулярных опозданий звучали кондово и примитивно: «день рождения подруги», «троллейбус сломался», «медосмотр в младших классах».

Конечно, бывший оперативник прекрасно понимал, что супруга банально лжет. Но пока не спешил уличить ее в обмане. Эдуарду Ивановичу было теперь совершенно не до жены… Однако такое положение вещей не могло продолжаться вечно. Да и легкость, с какой Наташе удавалось впаривать Эдику про подруг, троллейбусы и медосмотры, способствовала полной потере бдительности.

…Наташа вернулась домой в десять вечера навеселе – перед тем как отвезти любовницу домой, Коробейник угостил ее в баре винцом. С мужем она столкнулась в прихожей. Эдик стоял одетый, снимая с ротвейлера поводок, – видимо, оба мента только что пришли с прогулки.

Появление Голенковой не вызвало у домочадцев никакой радости. Эдуард Иванович, взглянув сквозь жену, сумрачно поздоровался и отвернулся. Пес обнюхал Наташины брюки, тихонько зарычал и отошел в сторону. В последнее время Мент почему-то невзлюбил хозяйку: то ли проникся своим собачьим превосходством, то ли Эдик потихоньку науськивал пса… Как бы то ни было, Наташа поняла: муж наверняка не заинтересуется причиной задержки. Так что врать про плохую работу общественного транспорта не придется.

– Таньки еще не было? – быстро спросила Наташа и, повесив в прихожей сумочку, прошла на кухню.

– Наверное, у своей беременной подруги зависает, – нехотя отозвался Эдик. – Послушай… У тебя сигарет нету? А то я купить позабыл.

– В сумочке посмотри.

Она слышала, как муж прошел в прихожую, как вжикнул замком-«молнией»… На кухне он появился лишь через несколько минут. Едва взглянув на Эдика, супруга поняла: произошло что-то непоправимое. Глаза его остеклянились, лицо посерело, щека задергалась, кулаки сжались. Он тяжело дышал, и от напряжения желваков у него шевелились уши.

– Эдичка, что случилось? – испугалась Наташа.

Казалось, еще чуть-чуть – и Голенков бросится на жену с кулаками. Однако сработала ментовская выдержка. Эдик быстро уровнял дыхание, унял нервный тик и, скрипнув зубами, тяжело опустился за стол. Подперев щеку рукой, он с прищуром взглянул на супругу, закурил, окончательно отвердел лицом и в одночасье стал похожим на справедливого начальника детской колонии.

– Ты почему сегодня так поздно? – с вкрадчивой угрозой спросил Голенков. – Троллейбуса долго не было? Или медосмотр затянулся?

– С подругой заболталась… – севшим от страха голосом пробормотала Наташа, лихорадочно прикидывая: что могло так резко изменить настроение мужа?

– Имя и фамилия подруги, телефон, адрес, – воткнул бесстрастный вопрос бывший оперативник.

– Она на окраине живет… В микрорайоне. Новый дом, телефона еще не поставили, – мгновенно нашлась Наташа.

– А почему ты пьяная?

– Не пьяная, а всего лишь выпимши. Подруга винчиком угостила. За встречу.

– Та-а-ак… – взгляд Эдика был кинжально пронзителен, и Наташе стало совсем не по себе. – А косметика у тебя почему такая яркая? Для кого каждое утро перед зеркалом жопой вертишь?

– Я ведь еще вполне молодая женщина… Должна выглядеть красиво. А крашусь я… для тебя, Эдичка. А для кого же еще? – безнадежно соврала она.

– Для меня, значит… Ну, спасибо. А свою квадратную сраку в молодежные джинсы… тоже для меня втискиваешь? А килограммы ваты в бюстгальтер зачем напихиваешь? Чтобы в моих глазах посексапильней казаться?!

– Все для тебя, мой хороший! Я вообще не понимаю… Ты что – меня в чем-то подозреваешь? – захлопала крашеными ресницами Наташа.

– Женские подозрения в неверности основываются на интуиции. Мужские – на фактах. А факты, пусть даже косвенные, всегда весомей игры ума, – спокойно парировал Голенков.

– Ты смотри – по умняку зарядил! Слышь, брось свои ментовские замашки! Не в горотделе. Думаешь, я на стороне себе кого-то завела? Предъявляешь, да? Про какие такие факты ты мне тут впариваешь? – с нарочитой развязностью спросила любовница Коробейника.

Опустив руку в карман, Эдик протянул кулак и с издевательской медлительностью разжал пальцы.

На ладони белела смятая бумажка со сморщенным засохшим презервативом.

Наташа смотрела на предъяву обреченно и затравленно. По мере осознания лицо ее меняло цвет от нормального к розовому, красному, бордовому и белому. Только теперь она с ужасом вспомнила о резинке, собственноручно снятой с члена любовника и легкомысленно позабытой в ридикюле…

– В сумке у тебя нашел. Только что. Или ты этот гондон… в секонд-хенде купила? – вежливо и опасно спросил Голенков.

– Я… я… – только и смогла вымолвить пойманная на горячем жена.

– А теперь – быстро: где, когда ты с ним трахаешься? Как часто? У тебя с ним серьезно или не очень? Кто об этом знает? В глаза, в глаза мне смотри, говниза! – Голенков сознательно не называл имени предполагаемого любовника, но по глазам собеседницы определил, что понят правильно.

Говниза поняла: единственный шанс отмазаться – перейти в контрнаступление, да еще так, чтобы сделать Эдика виноватым. Высокий статус любовника гарантировал ей относительную неприкосновенность. Вряд ли недавний зэк осмелился бы вякнуть на подполковника милиции, которому, кстати, был обязан шикарным трудоустройством.

– Ну да, встречаюсь я с Юрой, – бросила Наташа с вызовом. – Потому что он лучше тебя.

– Да-а-а? – процедил Голенков, медленно закипая. – Чем это лучше?

– Деньги дает. На шмотки, на косметику… на золотые украшения, – выпалила любовница Коробейника, но тут же прикусила язык.

– Во-от как… И за какие такие заслуги? Хотя… и так понятно, за какие, – ласково и недобро сказал Эдуард Иванович.

– Мне ведь носить нечего! Вот ты мне… что можешь дать?

– В рыло. Сию минуту. Хочешь? – предложил Эдик, угрожающе поднимаясь из-за стола.

По глазам мужа Наташа безошибочно определила: сейчас произойдет что-то жуткое.

Будь она проницательней – то наверняка бы поняла, что за последнюю неделю Эдик изменился бесповоротно и что теперь лучше попытаться спустить ситуацию на тормозах. Однако ощущение блядской своей правоты, помноженное на веру во всемогущество Коробейника, провоцировало ее на неосмотрительность.

– Только подойди ко мне, – змеино прошипела она. – Только тронь… Завтра же будешь у меня в ногах валяться! Я тебя… опять на зону отправлю! Ты у меня…

– Ты что – еще и угрожаешь? – на выдохе прошептал Эдик, медленно наступая. – Кому? Мне?!

– Да пошел ты, уголовник несчастный, знаешь куда?! – выкрикнула Голенкова, замахиваясь на мужа.

Неожиданно на кухню влетел Мент. При виде Наташи, поднявшей руку на хозяина, ротвейлер оскалил зубы и угрожающе зарычал. Казалось, еще чуть-чуть – и он вцепится ей в глотку.

– Убери отсюда свою собаку Баскервилей! – заголосила Голенкова.

– Фу!.. – приказал бывший мент и ударом ботинка вышиб заступника в коридор.

Внезапное появление ротвейлера окончательно вывело Наташу из себя. Лицо ее передернула истерическая искра.

– Мразь, сволочь, падаль!.. – выстрелила она очередью синонимов. – Уголовная рожа!.. Петушила парашный!..

Для наследника вьетнамских сокровищ это было слишком. И Эдик с ослепительной ясностью осознал: сдерживаться он уже не будет. Да и сколько можно? Неужели никогда в жизни он не даст выхода своему желанию, раздражению, порыву? В ментуре – подавлял себя на допросах, на зоне – шестерил перед паханом, «кумом» и отрядным… А ведь он уже не мент, не зэк… не собака, которой можно приказать «фу!», а владелец подпольного монетного двора!

Схватив жену за грудки, Голенков с удовольствием влепил ей пощечину – звонкую, как футбольный мяч.

– Это тебе за молодежные джинсы!.. Это – за килограммы штукатурки, которые ты на свою старую морду намазываешь!.. Это – за трахалки на стороне! Это – за вранье про «троллейбус»!..

Каждый пункт обвинения сопровождался очередной оплеухой. Наташина голова бессильно моталась, лишь чудом не слетая с плеч.

Сперва Голенкова никак не реагировала на побои: видимо, новизна ощущений начисто подавила инстинкт к сопротивлению. И лишь когда ощущения стали слишком болезненными, она испуганно зашептала:

– Эдичка, не бей, не надо… Я все-все-все тебе расскажу… про Юру… я многое знаю…

– Да пошла ты со своим Юрой! – окончательно рассвирепел Эдичка и с наслаждением рубанул по Наташиной шее ребром ладони.

Последний удар словно пробудил в женщине жажду жизни: пронзительно завизжав, она вытянула руки, целя наманикюренными пальцами в глаза истязателя. От неожиданности тот оттолкнул от себя жертву, и Наташа, поскользнувшись на линолеуме, медленно завалилась на спину…

Падая, Голенкова с хрустом впечаталась головой в угол батареи и, нелепо взмахнув руками, свалилась на пол. Из уголка рта потекла кровь, и Наташино лицо сразу затекло меловой бледностью. Кровь сочилась и из разбитого затылка. Темная лужица, натекая на пол, постепенно увеличивалась в размерах.

Все произошло слишком быстро…

В первую минуту Эдик не понял, что же случилось. А поняв, мгновенно оледенел в параличе.

– Та-ак… – оглушенно молвил он, приседая на корточки рядом с телом.

Жертва семейной разборки лежала недвижно. Глаза ее стеклянно смотрели в потолок, на губах пузырилась кровавая пена. Видимо, при ударе о батарею Наташа проломила основание свода черепа. Так что исход мог быть только летальным…

– Наташа… – растерянно прошептал Эдик и потрепал жену по щеке. – Ты… жива?

Ответа не последовало.

– Наташа…

Наташа не отвечала.

– Неужели… убил? – в ужасе пробормотал Эдуард Иванович и сразу же утвердился в этой мысли.

Он протянул руку, чтобы пощупать пульс, но в этот самый момент по батарее центрального отопления несколько раз постучали: видимо, соседям сверху надоело слушать скандал. Голенков мгновенно отдернул руку от запястья жены.

Страх надвигался с неотвратимостью асфальтового катка. Бывший мент прекрасно понимал, что версия «непредумышленного убийства» отпадает по определению. Семейную сцену наверняка слышали не только соседи сверху, но и сбоку и снизу: панели «хрущевок» обладают отличной звукопроводимостью. Возвращаться за колючий орнамент не хотелось – слишком уж тягостные воспоминания остались у Эдика о «черной» ментовской зоне! Да и какого черта? Он ведь только теперь начинает по-настоящему жить…

Голенков довольно быстро взял себя в руки. Бывший опер всегда отличался завидным хладнокровием и потому понял: от трупа следует избавиться как можно быстрей. Конечно, песчаные карьеры – превосходное место, однако сейчас темно, дорога идет через лес, риск заблудиться очень велик.

Лучше всего сымитировать самоубийство или несчастный случай… Погрузить труп в машину, выехать в район железнодорожных путей и, дождавшись появления поезда, сбросить тело на рельсы. Даже самый продвинутый эксперт не обнаружит в месиве из мяса и костей смертельной раны. Правда, по ментовским методикам расследование таких происшествий всегда начинается с опросов членов семьи. Оставались еще и соседи, слышавшие скандал… А потому версия Эдика должна будет прозвучать так: жена в очередной раз пришла домой пьяная (что, несомненно, подтвердит патолого-анатомическая экспертиза), и он, не выдержав, выставил ее на свежий воздух – пока не протрезвеет. Так что скандал действительно имел место. А уж зачем бухая супруга отправилась на железную дорогу и как оказалась под поездом, ему неведомо. Может, поскользнулась, может, в Анну Каренину захотела поиграть. Ведь Наташина психика всегда отличалась нестабильностью из-за злоупотреблений алкоголем и внебрачными связями…

Часы в гостиной уронили одиннадцать тяжелых бронзовых ударов, и убийца понял: поездку в район железнодорожных путей лучше не откладывать. Ведь Таня могла появиться с минуты на минуту.

Эдик действовал словно на автопилоте. Секунды растянулись, сделавшись длинными и емкими. Тело стало совершенно чужим, он будто бы наблюдал за собой со стороны: вот отыскал на антресолях огромную клетчатую сумку, вот поднял труп и, сгруппировав его калачиком, погрузил внутрь, вот нашел под раковиной тряпку, открутил кран и тщательно замыл под батареей кровавое пятно…

Вспомнив, что это уже третье убийство за последние десять дней, Голенков ощутил, что рот его наполняется едкой кислой слюной.

На кухню, царапая когтями линолеум, медленно вошел Мент. Взглянув на огромную сумку, ротвейлер понюхал ее, оскалился и, запрокинув голову, тихонько завыл. И от этого воя Эдику сделалось жутко – впервые со дня возвращения домой…

* * *

Ночной клуб «Три семерки» гремел музыкой. В вечернем зале хаотично пульсировали цветные лучи прожекторов. Мелькали лица, руки, блузки и галстуки.

Сидя за стойкой бара, Гена Зацаренный лениво цедил спиртное и оценивающе присматривался к блядям, прикидывая, какую он снимет на ночь. Потрясения сегодняшнего дня были слишком сильны, и Цаца решил посвятить вечер законной расслабухе.

Настроение было лотерейным: повезло! Проигрыш в покер, едва не закончившийся жизненной катастрофой, неожиданно обернулся несомненными плюсами. Дядя Ваня не только великодушно простил карточный долг, но и высказал Цаце показательное уважение. Можно было не сомневаться, что Михалюк простит должнику и проигранный «Кадиллак». Для этого надо было лишь выполнить его поручение: вновь закорешиться с Лидой Ермошиной и аккуратно вербануть ее на свою сторону. В будущей «пробивке» Голенкова малолетке отводилась малопочтенная роль осведомительницы.

Цацу, впрочем, весьма удивило одно обстоятельство: «смотрящего» интересовали не только червонцы, что было бы понятно, но и подробности раскрутки Лехи Сазонова по сто тридцать первой статье, которую (как не сомневался Зацаренный) навесил на Жулика обиженный им мусорила.

Однако к радости неожиданного спасения примешивалась легкая досада.

Да, тема с червонцами выглядела интересно. Да, Голенкова вполне можно было бы подловить на чем-то противозаконном, чтобы потом, шантажируя, развести по крупняку… Ведь Мандавошка получила от него царский червонец не от доброты душевной!

Однако Цаца, прекрасно знавший «смотрящего», понимал: когда тот скачает с директора «Золотого дракона» все, что сумеет, он, Зацаренный, получит от теневого хозяина «Находки» в лучшем случае несколько сотен баксов, а в худшем – поощрительную улыбку да демонстрацию уважения перед пацанами.

Михалюк всегда смотрел на Гену как на «шестерку». Так, впрочем, оно на самом деле и было, что страшно уязвляло самолюбие провинциального мачо. Цаца прекрасно понимал: в «Находке» он выполняет роль подставного лица, эдакого Фунта, и при любом неудобном для себя раскладе Михалюк спокойно отдаст его на раздербан мусорам.

Неясность жизненных перспектив давно уже нарушала душевное равновесие. Гена и раньше прикидывал: подвернись ему что-нибудь козырное – и он наконец сработает для себя, пробросив «смотрящего» через колено. Опальный мент, невесть как разбогатевший на «рыжье», казался несложной добычей, да и сама ситуация выглядела многообещающе.

Теоретическая оценка ситуации довольно быстро повлекла за собой практические выводы. Прикинув все плюсы и минусы, Зацаренный сразу же выработал удобную для себя стратегию.

План его выглядел смелым, масштабным и радикальным.

С Мандавошкой действительно следовало помириться, чтобы использовать ее в собственных целях, но докладывать об этом Дяде Ване было не обязательно. Туфта про малолетство и дурость базарной шалавы прозвучала бы для него правдоподобно. Далее требовалось выяснить все ключевые моменты: происхождение червонцев, подробности дорожной разборки, в которую вляпался мусорила, а также кто может стоять за недавним арестантом, в одночасье ставшим крутым ресторатором.

А потом…

Грамотно развести Голенкова, выправить новые ксивы и свалить от Михалюка куда-нибудь подальше – или в Москву, или, лучше всего, за бугор. С деньгами везде хорошо…

…Достав из кармана мобилу, Цаца быстро натыкал номер Мандавошки.

– Лидка? Привет! – поздоровался он, силясь перекричать музыку. – Ну да, я… Ну да, встретиться… Да ладно, че ты как целка ломаешься! Проставлюсь, проставлюсь…

Малолетняя проститутка обещала появиться в «Трех семерках» через полчаса. Судя по интонациям, она крепко обиделась на подставившего ее «бойфренда».

Зацаренный, впрочем, не очень-то и расстраивался: задурить Ермошиной и без того серое вещество было несложно. Особенно при помощи убойного алкогольного галлюциногена под названием «отвертка»; этот коктейль барышня предпочитала многим другим.

Лида явилась даже раньше, чем обещала: видимо, ей тоже хотелось расслабиться после беседы с Михалюком. Подсев к Цаце за барную стойку, она нехотя поздоровалась и с демонстративной обидой отвернулась.

– Да ладно те, Лидка, не обижайся, – примирительно молвил Гена, приглаживая и без того зализанные волосы. – Все ништяк. Что я – развел тебя, да? Лавэ свое ты получила, Дядя Ваня тебе даже сверху сотку баксов отсыпал. Типа на «Чупа-Чупс». А знаешь, почему? Потому что я ему так сказал.

– Так уж и ты! – недоверчиво отмахнулась Мандавошка.

– Слышь, одну «отвертку» сюда поставь. – Кивнув бармену, Цаца достал из кармана удостоверение и, раскрыв его, протянул собеседнице: – Глянь, че написано: «Находка», охранная фирма, Зацаренный Геннадий Валерьевич, генеральный директор… В «Находке» ведь я главный! А не какой-то там «смотрящий»…

Пожилой бармен, сбив в миксере апельсиновый сок, водку и лед, выставил перед малолеткой коктейль и, взглянув на ее беременный живот, неодобрительно хмыкнул.

– Так ведь мы типа не договаривались, что ты меня к этому… уголовному авторитету отвезешь! – молвила Лида чуть дружелюбней и, отбросив коктейльную соломинку, сделала несколько жадных глотков.

– Я отвез тебя не к уголовному авторитету, а к своему подчиненному! – ласково втолковывал директор «Находки». – Чтобы ответить перед тобой за базар насчет лишней сотки баксов. Забыла? Лидка, скажи честно: я тебя развел? Нет? Так сиди и соси свою карамельку.

– Ладно, зачем я понадобилась? – спросила Ермошина, допивая спиртное.

Зацаренный щелчком пальцев подозвал бармена.

– Еще один такой же коктейль, – распорядился он и, обернувшись к Мандавошке, понизил голос до доверительного: – Лидка, есть реальное дело. Сейчас выпьешь, и я тебе расскажу. Только не бухай много, а то в тему не въедешь…

Несмотря на предостережение, второй стакан «отвертки» Ермошина опрокинула со стремительностью опохмеляющегося.

– У меня папик жидкость для разжигания примусов пил! – сообщила она в качестве самооправдания, перехватив укоризненный взгляд собеседника.

– Кадр, что ли? Этот голимый урка? – уточнил Зацаренный. – Кстати, а где он теперь?

– Сидит вроде. А может, вышел уже. Не знаю, – равнодушно поморщилась дочь.

– Значит, ты в папика такая пошла?

– Я же не виновата, если во мне мужские гены и хромосомы! – призналась Ермошина, и Цаца в очередной раз подивился богатству ее лексики.

– Так сделай себе операцию! – лениво посоветовал он. – Пусть тебе доктора елду пришьют!

– А чем я работать буду?

– Ртом. Кстати, есть возможность и по-другому заработать. Столько, сколько я тебе хочу предложить, ты не заработаешь, если весь наш город обминетишь. Так что пока ты не нажравшись, давай по-серьезному перетрем. Лида, тебе деньги нужны?

– Спрашиваешь! В начале августа рожать… А что я должна делать? – готовно спросила Мандавошка, упираясь тугим животом в барную стойку.

– Смотри. Твой лучший дружбан, бывший мент Голенков…

– …никакой он мне не дружбан! – попыталась перебить Ермошина, однако Цаца не дал ей закончить:

– …возвращается с зоны и сразу становится директором крутющего ресторана. Как ты думаешь, почему?

– А хрен его знает!

– У него появляется лавэ, мобила, тачка, пусть и убитая… и много-много «рыжья». Я про червонцы. Откуда?

– Он мне не докладывал.

– А что он вообще про червонцы сказал? Ну, когда вы в Седневе у секонд-хенда встретились?

– Сразу съехал с темы, – сообщила Лида, подумав. – У него на жопе во-от такое кровавое пятно было! Так он, бедный, аж места себе не находил!

– Про пятно я уже слышал… Червонцев-то у него хоть много было?

– Десятка четыре. А может, и больше. Я не считала.

– Значит, он просто так, за здорово живешь, носит в кармане целое состояние… Может, старушку какую грохнул, у которой «рыжье» в чугунке было закопано? – задумчиво предположил Гена.

– Не знаю… Слышь, возьми мне еще «отвертки»!

– Сейчас, сейчас… Послушай, про Жулика все время спросить забываю… Это ведь Голенков подучил тебя в мусорню заяву кинуть? Чтобы со старухи Сазоновой бабла побольше скачать?

– Ну да… Только этот пацан меня в натуре трахнул!

– Ну, так уж и трахнул. Ладно, мне это без надобности… Расскажи мне все про Голенкова. Чем дышит, чего боится, как живет. Кореша, телки, слабости и все такое. Ну?

– А как насчет заработать? – напомнила Ермошина.

– Когда ты мне про этого мусора по честняку расскажешь, тогда конкретно и поговорим, – пообещал Цаца веско. – Только не вздумай по ушам ездить! Мы-то не менты, а крутая охранная фирма, проверим твои слова. И если что не сойдется…

Если у Мандавошки и были какие-то сомнения относительно искренности Зацаренного, то теперь, после второго стакана халявной «отвертки», они улетучились окончательно. Сомневаться в порядочности собеседника не приходилось: ведь Цаца не развел ее на лавэ, хотя и действительно мог… Наоборот – сам «смотрящий» с его подачи отгрузил барышне лишнюю сотку гринов! А вот Эдик последнее время вел себя вызывающе: он стал надменен, высокомерен и груб. Конечно, в глубине души Лида очень надеялась получить с бывшего мусора обещанные пятьсот долларов. Однако благородный красавец-бандит Цаца вызывал у нее куда больше доверия.

Рассказ Ермошиной не принес ничего нового, и Зацаренный приуныл. Однако последняя фраза заставила его насторожиться.

– …очень уж за своей Танькой ссыт! – сообщила Мандавошка.

– За дочкой, что ли? – прищурился Гена и сразу же сделал стойку: – Ну-ка, ну-ка…

– Эдика по жизни только ротвейлер интересует… Да дочь. Танька мне не только подруга, но и типа домработницы. Мне-то самой за домом смотреть некогда. Ну, малого из садика забрать, в квартире убрать, за покупками сходить, за бухим дедом присмотреть. А я ей за все плачу…

…Разговор в «Трех семерках» выдался долгим. Интонации Зацаренного поощряли дружелюбием. Малолетка, влив в себя еще три «отвертки», к полуночи окончательно утратила чувство реальности и принялась безбожно врать. С ее слов выходило, что скоро одна старуха-миллионерша перепишет на нее свой родовой особняк из белого мрамора и что в этом особняке у нее будет не одна, а дюжина домработниц.

– Ладно, – нетерпеливо перебил ее Цаца. – Значит, говоришь, Таньку свою любит? Это хорошо. А теперь о главном, насчет «заработать». Мусорила этот… Голенков. Тебе в натуре доверяет?

– Как родной!

– Вот и хорошо. Давай сделаем так. С завтрашнего дня ты становишься моими глазами и ушами. Постарайся встречаться с Голенковым как можно чаще. Под любым предлогом. Следи – кто к нему приезжает, с кем он по телефону трет, сколько и с кем бухает, какие у него слабости. Если конкретно выяснишь, откуда у твоего милицейского друга червонцы, – я тебя не обижу. Сколько, говоришь, твой друг-мусор маме Сазонова за заяву зарядил? Десять тонн баксов?

– Ну да. А мне пока только пятьсот гринов отсыпал!.. А когда попросила еще хоть сотку подкинуть, так на хрен меня послал! – наябедничала на благодетеля «жертва изнасилования».

– Вот ты эти десять тонн и получишь. Или родовой особняк Жулика… ну, тот самый, из белого мрамора, – жестко улыбнулся Гена. – А мы уж в натуре поможем, не ссы. Сама посуди: зачем тебе с каким-то мусорилой делиться? Ведь это ты залетела от Жулика, а не Голенков!

Мандавошка прониклась справедливостью этих слов за долю секунды. Осознав значимость суммы, она шмыгнула носом, сглотнула и по-собачьи посмотрела на собеседника.

– Только одна ты с этой старухи лавэ ни в жисть не скачаешь. А мы тебе поможем, бля буду, – осторожно гнул свою линию Цаца. – И от Голенкова отмажем, если чего.

– Не кинешь?

– А разве я тебя когда-нибудь кинул? Но смотри: если обманешь – порву, как Тузик грелку. У нас не ментура, – вновь напомнил Гена и, наклонившись к уху собеседницы, продолжил: – А теперь побазарим о главном. Слушай меня внимательно…

* * *

Белый «Опель»-пикап с влажным шелестом несся по ночным улицам, проскакивая на желтый и кренясь на виражах. Город был пустынен и темен – лишь центральный проспект редко перечеркивали неоновые вывески, да у дверей круглосуточных магазинов шатались подвыпившие мужички. На подъезде к сортировочной станции «Опель» замедлил ход и, свернув на проселок частного сектора, неторопливо покатил в сторону речки.

Голенков выглядел на удивление спокойно. Еще по дороге он прикинул, что лучшее место для имитации несчастного случая – железнодорожный переезд в районе речного моста. Место это всегда пользовалось в городе недоброй славой: на переезде почти ежегодно гибли люди. К тому же поблизости действительно жила Наташина подруга, к которой выставленная из дому блядь вполне могла отправиться на ночь…

Грунтовка пересекала рельсы под прямым углом. Ущербная луна освещала полосатый шлагбаум, грязно-мазутные цистерны на запасном пути, безразмерный бетонный забор за переездом. Лунный свет серебрился на проводах, протянутых между высоковольтными мачтами. В холодном свете прожекторов блестели нити раскатанных рельсов.

Людей поблизости не было, но Голенков на всякий случай выключил фары. Автоматический шлагбаум был уже опущен, а это означало, что через минуту-другую тут должен был пройти поезд. Осмотревшись, Эдик не обнаружил ничего подозрительного и, загнав машину за кусты акации, натужно вывалил наземь огромную сумку. Вжикнув замком-«молнией», он поднял тело и невольно поймал себя на мысли, что оно еще не успело остыть.

– В машине нагрелось… – растерянно пробормотал убийца и, подтащив труп к насыпи, аккуратно положил его на путях по ходу движения поезда.

По гулу рельсов он определил: поезд уже где-то рядом. И действительно – по ажурному речному мосту за поворотом световой очередью летела электричка, и фермы отзывались тяжелой чугунной вибрацией.

Бросив прощальный взгляд на Наташу, убийца уселся за руль и, не включая фар, медленно покатил по грунтовке частного сектора. Доехал до речного берега, вытащил клетчатую сумку и, набив ее камнями, сбросил с обрыва. Так что теперь улик не было никаких…

…Домой Эдик ехал неторопливо. Угрызения совести ни разу не кольнули его – несмотря на восемнадцать лет, прожитые с женой. Наследник вьетнамских сокровищ давно уже понял, что с этой сучкой ему не по пути.

Бывшего опера занимал лишь один вопрос: все ли он сделал правильно?

Проанализировав свои действия, Эдик похвалил себя за хладнокровие: он действовал быстро, грамотно и расчетливо.

Дальнейший план выкристаллизовался еще по дороге к переезду. Завтра утром, не дождавшись Наташи, обеспокоенный супруг начнет названивать подругам – мол, а моя мерзавка у вас не ночевала? Затем съездит к ней на работу. И лишь после этого появится в райотделе с соответствующим заявлением. Труп к этому времени наверняка будет обнаружен, выпотрошен, зашит и задокументирован, и потому заявителя сразу же повезут в морг на опознание. Тут главное не переиграть: несчастному мужу следует изобразить приличествующую моменту скорбь, но без мелодраматических обмороков и пафосного трагизма.

Уже заходя в квартиру, убийца почему-то вспомнил Наташину фразу: «Эдичка, не бей, не надо… Я все-все-все тебе расскажу… про Юру… я многое знаю…»

– И что это она про него может знать, чего я не знаю? – слегка удивился Голенков.

Достал из заначки бутылку «Мартеля», уселся за кухонный стол и от души приложился к горлышку – янтарная жидкость потекла по подбородку. Отставив бутылку, Эдик ласково потрепал по загривку подошедшего пса.

– А давай-ка отсюда уедем, – предложил он ротвейлеру. – Закажу тебе золотую миску, будешь из нее овсянку хавать… А на десерт буду тебе котов подгонять. Чтобы ты их на части рвал! Зубами и лапами! Вот так вот! Р-р-р-ррр!..

Мент лишь поскуливал и, поднимаясь на задние лапы, все норовил лизнуть говорившего в лицо; видимо, хозяйское предложение пришлось ему по душе.

В замке входной двери сухо провернулся ключ – ротвейлер с шумом понесся в прихожую.

– Фу-у-у… Успел… – на выдохе прошептал Эдуард Иванович, благодаря судьбу, что любимая дочь не стала случайной свидетельницей убийства Наташи.

Глава 12

Яблоко от яблони иногда катится очень далеко.

Семнадцатилетняя Таня Голенкова, дочь интригана-мента и стареющей нимфоманки, не походила на родителей абсолютно ничем. Скромная, целомудренная и романтичная, она напоминала оранжерейное растение, невесть почему взошедшее на помойке. Вульгарность и прагматизм эпохи удивительным образом обошли ее стороной. Танины взгляды на жизнь отличались старомодной и трогательной порядочностью. «Правду надо говорить только в глаза… врать недостойно… шептать на ухо подло…» – искренне утверждала она.

Такие жизненные установки вызывали у окружающих в лучшем случае насмешку, а в худшем – покручивание у виска пальцем.

Прыщавые одноклассники, таскавшие безотказных подруг на чердаки и в подвалы, считали ментовскую дочь возвышенной идиоткой, обольщать которую не только бесполезно, но и небезопасно.

Лида Ермошина, проникшаяся своим женским предназначением еще классе в шестом, не раз вздыхала завистливо: «Танька, да ты просто дура! С твоим фейсом любого богатого фраера закадрить – раз плюнуть!»

С родителями Таня и вовсе не находила общего языка. С матерью – в силу ее врожденной блядовитости, а с отцом – из-за его мстительности, любви к подсиживанию и интриганству. К тому же родители оказались вовсе не теми небожителями, каковыми когда-то считала их дочь… Еще в тринадцать лет Таня узнала, что папа в милиции зверски пытает подозреваемых. Что у мамы есть любовники, многие из которых являются папиными сослуживцами. Что папа и мама соревнуются друг с другом во лжи, стараясь при этом переманить на свою сторону взрослеющую наследницу.

Родительские образы, привычные с детства, давно уже истаяли и отлетели в никуда легкой дымкой. В какой-то момент девушка с ужасом осознала, что не любит ни мать, ни отца. Все это выталкивало ее из семьи ощутимо, как из воды пробку. Именно потому Таня и подрабатывала у Мандавошки домработницей и гувернанткой – лишь бы подальше от нелюбимой семьи…

…В тот памятный для себя вечер Татьяна Голенкова сделала небольшое, но весьма странное открытие. Убирая в квартире Ермошиной детскую (беременная подруга расслаблялась с Цацей в «Трех семерках»), девушка обнаружила серый казенный конверт с грифом городской прокуратуры. Из конверта выпало несколько бумаг. «Постановление о возбуждении уголовного дела по ст. 131 ч. 2, Уголовного кодекса Российской Федерации», – недоуменно прочитала она.

В качестве подследственного выступал некий гр. Сазонов А. К. В качестве потерпевшей – гр. Ермошина Л. М., и это заставило Голенкову презрительно хмыкнуть: кто-кто, а она прекрасно знала цену подруге детства.

Домой Таня пришла в некотором смятении чувств. Она всегда отличалась наблюдательностью, и качество это, помноженное на природное трезвомыслие, позволило ей сделать вывод о явной причастности к делу отца…

Наташи еще не было, и это не удивляло – гулящая мать иногда приходила домой лишь к утру. Эдик, сидя за кухонным столом, задумчиво цедил дорогущий коньяк. Это тоже не удивляло: после возвращения с зоны отец нередко пропускал перед сном рюмку-другую. Удивляло другое – откуда у него деньги на «Реми Мартен» по сто баксов бутылка…

– У Ермошиной задержалась? – устало спросил Эдуард Иванович, и по его хрипловатости и замедленности речи было понятно, что он уже прилично набрался.

– Ага. Ей какой-то друг позвонил, пригласил в «Три семерки». Пришлось ждать, пока не вернется.

– Присаживайся, – молвил Голенков мягко. – Ты вот к экзаменам готовишься, я на работе вкалываю… Поговорить недосуг.

Таня послушно опустилась на край табуретки.

– Мама где?

– Я ее из дому выставил, – спокойно сообщил отец. – Где-то час назад. Явилась пьяная, истерику закатила. Ну, я и отправил ее на улицу – пусть хмель из головы выветрится. Наверное, к подруге пошла ночевать…

Судя по отсутствию у дочери реакции, случай был далеко не первый.

– Танечка… Ты ведь уже почти взрослая. Вот, возьми. Платье себе справь или что сама хочешь, – директор «Золотого дракона» достал из лайкового бумажника пять стодолларовых банкнот, пригладил их ногтем и прижал рюмкой.

Щедрость по отношению к дочери была не чужда Голенкову. Хороший коньяк лишь усугублял наплыв отцовских чувств.

– Спасибо… Откуда у тебя столько?

– Заработал, – со странной улыбкой отозвался Эдик. – Таня, послушай… Ты что после школы делать-то собираешься?

– Поступать. В Москву. На актерский. В ГИТИС или во ВГИК. Не решила еще, куда именно, – ответила девушка, наивно блестя очками. – У меня еще год в запасе.

– А давай лучше отсюда уедем. Насовсем. Хочешь? – последовало неожиданное.

– Куда? Зачем? А как же мама? Ты с ней говорил?

– Да ну ее… Пусть со своим Коробейником трахается, – зло отмахнулся Голенков. – А мы уедем. Куда скажешь. Я тебя кем угодно могу сделать, хоть народной артисткой. Есть у меня теперь такая возможность.

Таня молчала ошарашенно. Она не находила слов.

– Я могу купить тебе любую жизнь, какую только захочешь, – с нажимом продолжал наследник вьетнамских сокровищ; молчание дочери он расценил как знак согласия.

– За… чем купить? Как это купить?

Хлопнув рюмку коньяка, недавний арестант мелодично отрыгнул, после чего принялся излагать свои соображения о «жизненной справедливости» и «воздаянии по заслугам». Соображения эти звучали слишком абстрактно, и Таня ничего не поняла. Однако последняя фраза заставила ее насторожиться.

– Только мне тут одно дело надо доделать… Одного сучонка наказать.

– Сазонова?

Бывший мент отреагировал не сразу. Откинувшись на спинку стула, он взглянул на дочь так, как обычно смотрят в перевернутый бинокль; такой маленькой и далекой показалась ему Таня.

– Откуда ты знаешь? – медленно спросил он.

– Это ведь ты подучил Лиду написать на него заявление?

В какой-то момент лицо Голенкова стало похожим на остро отточенный топор. Взгляд остеклянился, скулы заострились, в чертах лица обнажилась звериная беспощадность.

– Да, это я все организовал, – твердо отсек он. – Только это, доченька, не твоего ума дело.

– Но ведь это… неправда! Разве можно обвинять человека в том, чего он не совершал!

– Ты смотри, какая заступница! Может, тебе не в актрисы, а в адвокатши надо идти? – с надсадной хрипотцой уточнил папа, закипая. – Этот, с позволения сказать, человек поломал мне всю жизнь. Тебе, кстати, тоже… разлучив нас с тобой. Это он, он подсунул мне сюда, на эту квартиру, меченные в прокуратуре доллары, а потом заявил, что я вымогал у него взятку! Да ты хоть знаешь, кто такой этот Сазонов? Ты ведь его в глаза не видела! Рецидивист, урка, подлец и мерзавец… И что – теперь, когда я могу нагнуть любого… я должен ему все простить?! Да, я действительно заплатил этой шалаве пятьсот долларов, чтобы она накатала на него заяву и снесла в ментуру. У этого урки… Жулика нет никакого алиби. Семь месяцев назад он скрывался от правосудия в нашем городе. После побега из мест лишения свободы. Так что Сазонов вполне мог изнасиловать твою Лиду. Сто тридцать первая статья – глушняковая, глуше не бывает. Что делают на зоне с насильниками малолеток, знаешь сама. Так что поделом вору и мука. И давай больше об этом не говорить. Маленькая ты еще мне советы давать!

Голос отца игольчатым металлом проникал в мозг, однако Таня стояла на своем твердо.

– Это… все равно подло, некрасиво, недостойно, не по-мужски… Когда я сегодня случайно увидела у Лиды бумаги из прокуратуры, сразу поняла – твоих рук дело! Ты ведь с ней постоянно якшаешься! Какое там еще «изнасилование»?! Она ведь с тринадцати лет по рукам пошла!

– Ну так беги в ментуру и заявляй на отца! – не без пафоса предложил Голенков.

– Я не Павлик Морозов, чтобы на родителей заявлять, – тихо, но твердо ответила дочь.

Сунув в рот сигарету, Эдуард Иванович зло чиркнул спичкой.

– «Не по-мужски»… – с нажимом передразнил он, – «некрасиво»… Ты что – предлагаешь вызвать этого уголовника на дуэль? Как драться-то будем? На зоновских заточках или на водяных пистолетах?

Конечно, вопрос об уголовном деле против неизвестного Тане рецидивиста был лишь предлогом для глобального выяснения отношений. Таким предлогом могло стать что угодно: невпопад сказанное слово, косой взгляд…

Капля точит камень, искра прожигает металл. Шнур догорел, и в мозгу дочери наконец-то взорвался динамитный патрон; грянула сцена.

Дальнейшая дискуссия развивалась по нарастающей, на повышенных тонах. Со свойственным юности темпераментом девушка высказала отцу все. И о его милицейско-лагерном прошлом, и о тяге к наушничеству, подсматриванию и подслушиванию, и о высокомерии, прорезавшемся у недавнего зэка сравнительно недавно…

– Я ведь помню, как ты еще до ареста… в маминой спальне подслушивающие «жучки» ставил! – эмоционально напомнила почти взрослая дочь.

– Лучше завести в супружеской спальне «жучков», чем лобковых вшей! – спокойно парировал отец.

– А анонимки? Ты помнишь, сколько кляуз ты написал на своих сослуживцев, когда с тебя сняли погоны?

– Для кого-то «кляузничать», а для кого-то – восстанавливать торжество закона! Для кого-то «мент поганый», а для кого-то – доблестный защитник правопорядка!

– Ты как паук! Ты опутываешь всех окружающих своей паутиной! – патетично подытожила девушка.

– Дурочка ты. В цирке такая паутина называется страховочной сеткой… – неожиданно смягчился Эдуард Иванович и, допив коньяк, со странной решимостью распорядился: – Ладно. Одевайся, поехали.

– Куда? – опешила Таня. – А как же мама? Вернется, а ключа у нее нет. Вон, в прихожей ее ридикюль!

– Поехали, поехали… Покажу тебе кое-что. А мама… не бойся, она не вернется, – с мрачноватой улыбкой сообщил Голенков.

– Ты же выпивший! Неужели поведешь машину?

– Да что я, от гаишников не откуплюсь? Выходи, а я Мента в спальне запру.

Дочь знала: в ситуации, подобной этой, спорить с отцом так же бессмысленно, как вбивать лбом гвозди. Накинув легкую куртку, она вышла в ночной двор. Туманный ореол размывал желтый контур луны. Фонари отбрасывались на асфальт уродливыми длинными тенями, и девушка неуютно поежилась: ей почему-то сделалось не по себе.

– Поехали, – скомандовал Эдик, усаживаясь за руль.

Спустя минут двадцать грязно-белый «Опель» остановился напротив металлических ворот ресторанного хоздвора. Выйдя из машины, Эдуард Иванович цепко осмотрелся по сторонам. Узкая зеленая улочка просвечивалась бледным мертвенным светом далеко, до самого конца. Прохожих, естественно, не было: тихое место, половина второго ночи…

– Выходи, – в руке директора ресторана звякнула связка ключей.

Скрип металлической калитки, щелчок выключаемой сигнализации, неожиданно вспыхнувший конус карманного фонаря, дверь служебного входа, длинный узкий пролет с выщербленными ступеньками…

– Зачем ты меня сюда привез? – не поняла Таня, глядя себе под ноги. – Что все это значит?

– Сейчас все узнаешь. – Открыв замок на решетке, преграждавший вход в подвал, Голенков подсветил себе фонарем.

Неверный овал электричества заплясал по кирпичным стенам, высвечивая разное ресторанное барахло: пластиковые столики, колченогую мебель из зала, какие-то фанерные ящики и коробки… Сдвинув плечом массивный холодильник, Эдик вставил ключ в замочную скважину маленькой дверцы.

– Сейчас все поймешь…

…Ни подпольная золотоплавильная мастерская, ни содержимое огромного блиндированного сейфа с круглым медным штурвалом совершенно не впечатлили дочь.

– Да ты посмотри! – горячо шептал Голенков, доставая из сейфа все новые и новые сокровища: тяжелые целлофановые пакеты с царскими червонцами, пачки долларов и евро, похожие на плохо спрессованные слоистые кирпичи. – Это все… наше с тобой! Ты понимаешь, как можно жить за такие деньги? Да мы… весь твой сраный ВГИК купим. Вместе с «Мосфильмом»! Мы… мы…

Девушка молча смотрела на это неиссякаемое Эльдорадо, даже не спрашивая о его происхождении. И лишь по ее взгляду Голенков определил: Таня наверняка подозревает, что здесь что-то нечисто.

– Мы ведь теперь… хозяева жизни! – убеждал Эдуард Иванович, и голос его стереофоническим эхом разносился по гулкому подземелью. – Мы можем позволить себе все! Все, что хочешь! Танечка, это твое, понимаешь?! Ну сколько тебе еще денег дать? Десять тысяч? Пятнадцать? Тридцать?

Дочь по-прежнему молчала. Стена отчуждения, ощущавшаяся отцом со дня возвращения из тюрьмы, не только не разрушилась, а наоборот – вознеслась до небес. Складывая деньги и золото в огромное металлическое чрево, Эдик понял: не стоило везти Таню в подпольную золотоплавильную мастерскую, не стоило пытаться купить ее любовь золотом!

Закрыв сейф, он прислонился спиной к круглому штурвалу. Равнодушие дочери обескураживало. Отец явно не знал, чем вернуть ее расположение. Долго и молча смотрел он на Таню, и прежняя льдистость его взгляда дрогнула, потекла неуверенной нежностью.

– А ты помнишь, как я тебя из детского садика забирал? – сентиментально спросил он.

– Помню.

– А как на новогодние утренники тебя водил – помнишь?

– Чего вспоминать, папа… И вы с мамой, и я тогда были другими, – вздохнула дочь.

– Чем же я изменился?

– Вы с мамой очень злые, малокультурные, лживые и противные люди, – вынесла Таня беспощадный приговор. – Вас никто на свете не любит. И вы никого не любите.

– Но ведь у меня… кроме тебя, никого больше нет! – Эдик растерянно приобнял дочь за плечи. – Я твой отец, я люблю тебя… А то кого же еще?! Доченька, ну зачем нам ссориться? Кому мы еще нужны, кроме друг друга? А ты… Какие-то «жучки» мне припомнила, какие-то анонимки приплела, какого-то грязного уголовника… Которому у параши самое место!

– Лида ведь не от него беременна, – на удивление ровным голосом сообщила дочь, отстраняясь от папы.

– И ты знаешь, от кого? – не поверил бывший опер.

– Знаю… – со странной улыбкой ответила Таня.

…Всю дорогу до дома дочь не проронила ни слова. Впрочем, отец и не пытался ее разговорить. Теперь, протрезвев, он окончательно осознал, сколь неуместна была эта ночная поездка.

На языке Голенкова все время пузырился вопрос – от кого же беременна Мандавошка? Однако уточнять это было не с руки, и Эдик решил отложить все выяснения до лучших времен.

Однако события последующих дней развернулись вовсе не так, как планировал наследник вьетнамских сокровищ…

Глава 13

– Понимаешь, Рита… Деньги и золото – как микробы. Везде есть!

– Микробы? – Пиляева непонятливо уставилась на Жулика.

– Золото…

Сидя перед зеркалом, Леха Сазонов старательно накладывал на лицо грим. Работа требовала не только терпения, но и ювелирной точности: по мнению Жулика, сходство между собой и оригиналом следовало довести до максимума. На зеркальной полочке лежал профессиональный набор для такой работы: тушь, пудра, парик, силиконовые пластинки, разноцветные тюбики и кисточки различных калибров. Фотография Точилина, переснятая с удостоверения и увеличенная многократно, украшала собой верхний угол зеркала. Накладная бородавка, похожая на нераспустившуюся почку, была приклеена там же: эту детальку Леха прикреплял к подбородку в самом конце ежедневного сеанса перевоплощения…

…Вот уже целую неделю Жулик жил в родном городе под чужим именем. Профессиональный аферист вписался в новый для себя образ с естественностью и артистизмом. Даже самый привередливый режиссер, реши он оценить преображение сбежавшего из тюрьмы арестанта в грозного следователя Генпрокуратуры, не нашел бы поводов для придирок.

Успешному перевоплощению во многом способствовал детальный сценарий, разработанный Сазоновым.

Смотавшись в соседнюю область, Пиля приобрела в салоне черную «Волгу» официального экстерьера: денег, украденных из гостиничного номера Точилина, хватило бы и на более дорогую тачку. Очень кстати пришлась фотография бородавчатого следователя Генпрокуратуры – та самая, где он был изображен рядом со своим служебным автомобилем в районе Большой Дмитровки… Маститая уголовница, плававшая в преступном мире, как рыба в воде, без проблем организовала фальшивые московские номера с цифрами 777 и минюстовским шифром «ААК», а также техпаспорт, водительские удостоверения и спецталон-«вездеход» – тоже, естественно, фальшивые. Затемнение поворотников, тонировка стекол, мигалка и особенно длинный стебель антенны на крыше – все это придало автомобилю столь же начальственный вид, как и на снимке.

Над обликом своего «персонального водителя» Жулику тоже пришлось поработать. О шоферах Министерства юстиции воровка имела весьма туманное представление, находящееся вне сферы ее понимания и интересов. По мнению Лехи, даже профессиональный актерский грим недостаточно корректировал физиономию шестикратно судимой рецидивистки до нужной кондиции.

«Будь солидней, не гни пальцы, не смотри исподлобья, – терпеливо втолковывал Сазонов и, подмечая на лице Риты характерную блатную ухмылку, восклицал на манер Станиславского: – Не верю!..»

«Вот и менты мне всю жизнь то же самое говорят!» – со вздохом соглашалась Пиляева, но все замечания кента выполняла старательно: профессиональный аферист всегда был для нее непререкаемым авторитетом.

Посетив Интернет-кафе, Жулик без труда скопировал командировочный бланк Точилина, украденный в «Бельвю» из его саквояжа, и украсил фальшивку сканированной печатью Центрального федерального округа Генпрокуратуры. Тут же было набрано и сопроводительное письмо, которое гласило, что ст. следователь по особо важным делам Точилин А. А. командирован в этот город во исполнение директивы Следственной части Генпрокуратуры номер такой-то от такого-то числа. Всем органам и службам предписывалось оказывать командированному всемерное и безоговорочное содействие. Бланк с печатью и подписью Генерального прокурора выглядел лучше настоящего.

Эпизод с заселением в отель «Брянск» был в сценарии Сазонова ключевым. Ведь именно с этого момента в городе и должен был поплыть слух о загадочном «инкогнито из Москвы»!

Жулик понимал: ни в коем случае не следует надувать щеки от важности, размахивать удостоверением и тем более стращать окружающих разными карами. Достаточно командировки да грозной ксивы, засвеченной в нужный момент как бы невзначай. Те, кому надо узнать о «внегласной прокурорской проверке», узнают о ней рано или поздно. Ментовские осведомители существуют при гостиницах давно и стучат плодотворно.

Импульс был задан, и теперь можно было не сомневаться: через пару дней слух о «ревизоре» непременно обрастет подробностями.

Молва всегда требует легенды. А уж грезы о социальной справедливости распускаются пышным цветом именно в провинции: мифы о «честных и неподкупных следователях» и «внегласных ревизиях аж из самой Москвы» здесь популярны особенно. Заворовавшиеся холуи во князьях подсознательно ждут таких ревизоров. Генпрокуратура во все времена внушала панический страх. Ведь для прокурорского следака любой гражданин – потенциальный обвиняемый, находящийся вне тюрьмы лишь до поры, пока вина его официально не доказана.

Да и для чего приезжают московские следаки в провинцию, да еще – инкогнито? Не ордена же раздавать…

Расчет Лехи блестяще оправдался уже через несколько дней: молоденький мусорок на гостиничной автостоянке попытался отдать черной «Волге» честь. А это означало, что «инкогнито» старшего следователя по особо важным делам перестало быть таковым. Во всяком случае, в милицейских кругах.

Абстрактная задумка мгновенно превратилась в конкретную ситуацию: игра стала действительностью, пути назад не было. Жулик почувствовал себя в положении гроссмейстера, навязывающего сопернику загодя подготовленный эндшпиль.

Упрочивая репутацию и следуя разработанному сценарию, Леха покидал отель рано утром, возвращаясь лишь за полночь. Слова о «службе», подкрепляемые командировкой и постоянным отсутствием в номере, встретили полное понимание администрации «Брянска»: мало ли может быть дел у ревизора из Генпрокуратуры?

Впрочем, у Сазонова действительно не было времени круглосуточно торчать в отеле.

Жизнь приобрела напряженность эксперимента. Время уплотнилось и понеслось. В семь утра грохотал в темноте будильник. Жулик прыгал под душ, затем час проводил перед зеркалом, тщательно накладывая грим, в девять усаживался в «Волгу» позади загримированной им же Пили и уезжал.

За несколько дней было сделано немало. Выяснив личность «потерпевшей Ермошиной Л. М.», Леха окончательно убедился в правильности недавней догадки: обвинение по позорной сто тридцать первой статье организовал для него мент поганый. Мандавошка и Эдик были неоднократно замечены вместе, и это свидетельствовало об их предварительном сговоре.

– Послушай, а эта Ермошина-Дерьмошина… Не родственница ли она Миши Кадра? Ну, такой синий-синий урка с шестью судимостями? – прищурился Сазонов. – Слышал я, будто бы он теперь «каналой» к блатным подписался.

– Это его дочь, – подтвердила Пиляева.

– Ничего, крепкая семейка… Кстати, где Кадр теперь?

– Где, где… Где-то под Липецком сидит. Еще не вышел. В отличие от поганого мента, который его посадил, – ощерилась воровка.

Новое место работы поганого мента не осталось без внимания Жулика. Равно как и необъяснимые изменения в облике бывшего опера: презрительная улыбка, походка вразвалочку, надменный взгляд… Человек, недавно вернувшийся с «черной» зоны, не должен был вести себя подобным образом!

– Что ты о мудаке думаешь? – уныло спросила Рита. – Ты смотри, как он к жизни после зоны-то приспособился!

– От каждого по способностям, каждому по статье Уголовного кодекса, – ответил Жулик немного загадочно.

Леха, однако, не спешил с оценкой способностей Голенкова: он не видел маму более полугода, и будущая встреча казалась ему даже важней, чем восстановление своего доброго имени.

В дачном поселке Седнев, отстоящем от города в тридцати километрах, был снят небольшой уютный домик. Двухходовка с «телеграммой из Москвы» и последующей встречей в поезде выглядела безукоризненно. Вряд ли вечно занятым операм криминальной милиции пришло бы в голову отслеживать все передвижения мамы особо опасного рецидивиста, сбежавшего из далекой французской тюрьмы…

Оценив свое новое положение, Жулик справедливо решил: постоянно жить в «Брянске» вовсе не обязательно. Во-первых, номер был проплачен на месяц вперед. Во-вторых – «инкогнито из Москвы» вовсе не обязан отчитываться перед портье о тайнах следствия. Да и рабочий день у следаков ненормированный. Конечно, черной «Волге» следовало хоть иногда появляться у гостиничного корпуса, и господину Точилину было крайне желательно светиться перед швейцаром, администратором и горничными… А то как бы милицейское начальство узнало, что внегласная ревизия все еще продолжается и что самое страшное у ментуры еще впереди?!

Местом постоянной дислокации был избран дачный поселок: свежий воздух, дивные ландшафты, экологически чистые продукты, а главное – общество мамы…

Александра Федоровна до сих пор пребывала в состоянии легкой прострации: видимо, никак не могла поверить, что Лешенька наконец рядом с ней. Сидя на крыльце, она поглаживала любимого Тасика, щурясь на сына недоверчиво.

Причина такой недоверчивости выяснилась лишь через сутки.

– Леша, скажи мне честно: ты действительно никогда не встречался с той молоденькой девушкой? – спросила она за завтраком. – Ну, которая ко мне приходила?

– Сколько раз тебе говорить! Подпись на фотоснимке подделана, девушка подучена коррумпированными сотрудниками милиции, а тебя просто хотят выставить из дому, – терпеливо втолковывал сын.

– Ну, я и сама не верю, что ты ее изнасиловал, – задумчиво молвила Александра Федоровна, никак не реагируя на сыновние слова. – Скорей всего, ты с этой девушкой когда-то встречался, наобещал чего-то… А потом позабыл. Вот родит она… а что о нас люди скажут?

– Да таких девушек в марсельском порту на пятак ведро… Только получше! – отмахнулся Сазонов. – Хотя бы потому, что чистое белье носить приучены.

– Да бросьте вы, теть Шура, эти глупости! – не выдержала Пиляева. – А насчет людей, так я вам сейчас… полрынка сюда приведу. Они и расскажут, че это за алюрка и как она по подъездам на флейтах играет!

– Лешенька, а я ведь могу… бабушкой стать! – со странной мечтательностью улыбнулась Александра Федоровна.

По этим словам Леха понял: мать окончательно утвердилась в перспективе продолжения рода, и убедить ее в обратном не представляется возможным.

Впрочем, Жулик и не пытался этого сделать. Теперь, определившись со стратегией, профессиональный аферист перешел к детальным тактическим построениям. Визит в городскую прокуратуру стоял в его планах под первым номером. Впрочем, визитом в прокуратуру эти планы не ограничивались…

…Покончив с гримом, Сазонов критически осмотрел свое отражение, скосил глаза на фотографию Точилина и, довольный, отошел от зеркала.

– Насчет золота и микробов – объясню популярно, – сказал он Пиле. – Если в нашем городе действительно существует подпольный монетный двор, значит, его продукция должна всплыть именно здесь. Рано или поздно. Нумизматы, зубные техники, антиквары, ювелиры… Империалы имеют очень характерную особенность, на которую вряд ли кто-нибудь обратит внимание: 1915 год выпуска. Любой червонец, датированный подобным образом, – фуфель. Пусть он и трижды золотой. Если мы отыщем хоть одного человека, имеющего на руках такое «рыжье», мы без проблем прозвоним всю цепочку и выйдем на первоисточник.

– И как же ты собираешься отыскать такого фраера… с червонцем пятнадцатого года?

– Знакомства с продавщицами в антикварных салонах. Коллекционеры. Протезисты. Ювелиры. Объявления в газеты, в конце концов. Но это – не главное. Одевайся, Рита, поехали.

– А что главное? – уточнила Пиля, водружая на голову кепку.

– Во время дружеской пьянки в славном городе Марселе господин Точилин признался, что два года назад в нашем городе уже работала следственная группа. Кстати, из Генпрокуратуры. Незаконная утечка драгметаллов в особо крупных размерах.

– И че… нашли, откуда утечка? – Достав из кармана автомобильные ключи, Рита пошла к калитке, за которой чернела «Волга».

– Нет, естественно. Или плохо искали… Или им заплатили, чтобы плохо искали.

– Кто заплатил?

– Знал бы прикуп – жил бы в Париже! – бросил Сазонов и помахал рукой Александре Федоровне: – Мама, мы поехали! Что-нибудь надо?

– Сыночек, не забудьте для Тасеньки куриной печенки купить! – попросила старушка. – Риточка, напомни ему, пожалуйста!

Усевшись в нагретый за день салон, Жулик скомандовал:

– В городскую прокуратуру.

– Ты че – в натуре в этот гадюшник пойдешь? – не поверила рецидивистка.

– Пойду, Рита, пойду. И не только сегодня. Сейчас мы отправляемся туда на разведку. Неплохо бы изучить расписание: во сколько заканчивается рабочий день у тех следаков, которые могут меня опознать… Без визита в прокуратуру мне никак не обойтись, – задумчиво пояснил Сазонов, когда «Волга» выкатила за околицу дачного поселка. – Кое-какие материалы следствия двухгодичной давности наверняка сохранились в архиве.

Обогнав за пыльным шлейфом колхозный грузовик, «Волга» выехала на шоссе, приятно перечеркиваемое равномерными тенями пирамидальных тополей.

– К тому же Генпрокуратура – надзорный орган, – в который уже раз напомнил Жулик, опуская стекло дверцы. – И меня как представителя этого самого органа несколько удивляет обвинение гражданина Сазонова А. К. по статье сто тридцать первой части «два». Так что нам предстоит целых два расследования. Работы, конечно, много. Придется покалымить…

– Лучше калымить в Гондурасе, чем гондурасить на Колыме! – отозвалась Рита популярной лагерной присказкой и, притопив педаль газа, зашуршала пачкой «Беломора». – Это я только теперь въехала: у нас же с тобой типа как гастроль в родном городе! Ну, ништяк! Кстати, а с какого расследования ты начнешь? С Мандавошки, тебя офоршмачившей? Или… с истинных ценностей? Я о «рыжье».

– Изнасилование относится к делам частного обвинения. Потерпевшая согласна пойти на мировую за десять тысяч долларов. Этих денег у меня, к сожалению, нет. Ты сама знаешь, как мало платят нам, следователям! А ведь я не коррупционер, не казнокрад и не мздоимец. Потому-то именно мне и поручено восстановить здесь диктатуру закона. Так что придется эти деньги зарабатывать профессиональными навыками! – весомо подытожил аферист.

Удушливое сизое марево висело над горячим шоссе. Городские окраины вырастали словно из-под земли: типовые девятиэтажки грязно-серого бетона, ржавые металлические трубы, перекопанные траншеями глинистые пустыри…

– И че потом, гражданин начальничек? – окончательно развеселилась Пиляева.

– Когда я заработаю десять тысяч долларов, непременно свяжусь с доверенным лицом потерпевшей, – Сазонов достал из портмоне бумажку с номером мобильника Голенкова – ту самую, которую Мандавошка отдала Александре Федоровне. – Попытаюсь обсудить с этим господином юридические казусы и нонсенсы. Но для этого, повторяюсь, нужны деньги. Стало быть, оба дела придется объединять в одно производство.

– Поиск подпольного монетного двора… и твое обвинение по «мохнатке»? – уточнила Пиляева и, проскочив перекресток на желтый, вывела «Волгу» на главный проспект.

– Вот именно. Иначе мне не стоило возвращаться из Франции. Конечно, я мог бы околачивать правоохранительную грушу просто так… из любви к искусству. Но ведь труд старшего следователя должен быть оценен зарплатой! А раскрытие особо тяжкого преступления – и премией! – патетически заявил Леха. – А уж когда мы с тобой закончим расследование, то премия, как мне кажется, выйдет… м-м-м… немалой. Побольше десяти тысяч. На каждого.

Описав по булыжной площади полукруг, черная «Волга» остановилась у серого здания без архитектурных излишеств. «Министерство юстиции РФ. Городская прокуратура», – значилось на табличке парадного подъезда.

Сазонов взглянул на часы.

– Половина второго, – сказал он, – сейчас у следаков обеденный перерыв. Обожди меня тут, я схожу в архив, выясню расписание и кое-какие мелочи.

Выйдя из «Волги», Леха поправил солнцезащитные очки и походкой знающего себе цену человека зашагал к двери. Взгляд Пиляевой прожигал ему спину: кто-кто, а блатнючка прекрасно понимала, как сильно рисковал ее кент…

Однако все обошлось. Не прошло и четверти часа, как Сазонов покинул прокуратуру.

– Все в порядке. Оформил себе допуск в архив на завтра, – бросил он, рассматривая листок бумаги, скрепленный фиолетовой печатью. – Пять вечера, конец рабочего дня. Самое то.

– Ничего стремного? – спросила Рита обеспокоенно.

– Не кипешуйся. Тут уже половина мусоров новых. Кто не попался на взятках – на повышение пошел, кто попался – уволился или сел, – скривил угол прямого рта Леха и тут же заулыбался: – Видела бы ты, как заместитель прокурора шнифты вылупил, когда мои ксивы увидел! Ну что, Пиля, – поехали дальше. К визиту в архив следует хорошенько подготовиться. Тут через два квартала магазин «Мир фотографии». К нему и рули, – попросил он и, достав из кармана блокнот с авторучкой, принялся что-то записывать.

Нагло подрезав ментовский «уазик», черная «Волга» с приметным московским минюстовским номером покатила по оживленному проспекту.

– Прикидываю, как наши мусора обосрались, когда о московской ревизии узнали! – предположила Пиляева, останавливая машину на светофоре.

Сазонов оторвал взгляд от записей.

– С первых же свободных денег куплю им мыло душистое и полотенце пушистое, – сердечно пообещал он. – А также много-много туалетной бумаги.

* * *

Утро началось с телефонного звонка – настырного, пронзительного и бесконечного. Сунув ноги в шлепанцы, сонный Голенков поплелся в прихожую.

– Слушаю… – произнес он, прикидывая, кто мог звонить ему в такую рань.

Неизвестный абонент несколько секунд посопел в трубку и аккуратно положил ее на рычаг. Так повторялось несколько раз: звонок, сопение, короткие гудки – и снова звонок.

– Может, какие-то мальчики Таньке звонят да меня боятся? – растерянно предположил Эдуард Иванович.

И тут же забыл о странных звонках: слишком много дел предстояло сделать сегодняшним утром. Приехав на работу, Голенков принялся названивать подругам жены, создавая себе алиби резонным вопросом: извините, а вы мою Наташку не видели? Съездив к обеду в школу, убийца засветился с тем же вопросом на вахте и в учительской. И лишь после этого отправился в райотдел, мысленно отшлифовывая заявление об исчезновении супруги.

Заяву, естественно, не приняли – по инструкции требовалось выждать три дня. Это означало, что «жертву несчастного случая», скорее всего, просто не успели оформить в морге.

– Ладно, пусть будет три дня… Главное, что в дежурной части меня запомнили! – пробормотал Голенков, усаживаясь за руль.

На полдороге к ресторану он заметил Таню. Стоя неподалеку от магазина «Мир фотографии», она названивала кому-то из уличного таксофона.

Едва взглянув на дочь, Эдик с ослепительной ясностью понял: случилось нечто из рук вон выходящее. В облике девушки сквозила необъяснимая потерянность. Опущенные плечи, жалко ссутуленная спина, необыкновенно бледное лицо…

Бросив машину прямо на светофоре, Голенков побежал к дочери.

– Танюша, что с тобой?

Услышав отца, Таня резко обернулась. Лицо ее перекосила гримаса гадливости.

– Ты?..

– Да… Танечка, что у тебя случилось?

– Ничего, – лицо и фигура дочери точно одеревенели, и по щекам ее быстро-быстро покатились слезы. – Ничего не случилось. Только…

– Что, Танюша?!

– Ты мне больше не папа, а я тебе не дочь, – с откровенной ненавистью объявила она и, достав из кармана пять стодолларовых купюр, протянула их Голенкову. – Не надо мне ни твоих денег, ни твоих шмоток… Ни твоего золота! Я ухожу из дому!

Сказала – и, развернувшись, зацокала туфельками по асфальту.

Эдик так и остался стоять, сжимая деньги в руках. Глядя вслед Тане, он хлопнул глазами и переждал головокружение. Под ложечкой у него задрожало.

– И что на нее нашло? – остолбенело прошептал Голенков, утирая шею над взмокшим воротником. – Неужели… из-за этого уголовника?

Никогда еще он не испытывал к Жулику такой ненависти, как теперь.

* * *

Свернув с оживленного проспекта, черная лаковая «Волга» с козырным московским номером остановилась перед магазином «Мир фотографии». Вильнув вправо, машина перевалила через бугор бордюра и, нагло игнорируя правила дорожного движения, въехала на тротуар перед входом.

– Так, Пиля. Купишь все вот по этому списку, – распорядился Жулик, вырывая из блокнота листок. – Профессиональный фотоаппарат с широкофокусным объективом, двадцать штук высокочувствительной пленки по тридцать шесть кадров, шесть пачек мелкозернистой фотобумаги, проявитель, красную лампу, реактивы… Да, и не забудь ванночки для фоторабот.

– И со всем барахлом ты собираешься завтра идти в прокуратуру? – удивилась Рита, изучая список.

– Нет. Только с фотоаппаратом и пленками.

– Отщелкаешь документы прямо в архиве?

– Вот именно.

– Ха!.. Вертануть папки – и всех делов! Или отксерить… Там ведь наверняка ксерокс есть! – легкомысленно предложила блатнючка.

– Пиля, ну зачем приписывать мне мелкоуголовные наклонности! Я ведь старший следователь Генпрокуратуры, а не мелкий крадун. И не крысятник, чтобы у своих, прокурорских, воровать. К тому же исчезновение документов навеняка бросит на меня тень подозрения. Ксерокс тоже не катит: желание воспользоваться копировальной техникой может насторожить архивариуса. Сфотографирую, в Седневе проявлю пленку и распечатаю. Ты книжки про шпионов читала?

Распоряжения Жулика были исполнены в точности: спустя минут десять Рита поставила на заднее сиденье «Волги» объемную спортивную сумку, из которой торчал длинный шнур фотоувеличителя.

– Ну что – может, пообедаем где-нибудь? – предложил Жулик, рассматривая дорогую «Практику» с объективом чуть шире докторской колбасы. – Только не в «Золотом драконе». С детства не люблю азиатской кухни!

– А ты не торопишься с мусорилой поганым встретиться! – со скрытым осуждением сказала Рита.

– Торопиться – значит делать движения без перерывов между ними, – возразил Жулик назидательно. – Следователь Генпрокуратуры, да еще по особо важным делам, не должен быть суетливым.

– Леха, смотри! – В голосе Пили зазвучала тревога. – Вон, у таксофона…

Отложив фотоаппарат, Жулик прищурился. У телефонных будочек стояли двое. Коренастый мужчина с коротко стриженной головой в мелких шрамах что-то выспрашивал у молоденькой желто-смуглой блондинки с длинными распущенными волосами и огромными, в пол-лица, очками. Девушка, однако, даже не слушала собеседника. По ее лицу быстро-быстро катились слезы.

– Плачет девушка в автомате, – прокомментировал Леха, прислушиваясь к перебранке. – Педагогика на марше. Папа-мусор воспитывает дочь.

– Это че, его дочь? А ниче телка, – оценивающе молвила активная лесбиянка.

– Видимо, там что-то серьезное, – сказал Жулик и, приопустив стекло дверки, обратился в слух.

Он различил лишь последнюю реплику девушки:

– Ты мне больше не папа, а я тебе не дочь. Не надо мне ни твоих денег, ни твоих шмоток… Ни твоего золота! Я ухожу из дому!

Объявив это, она круто развернулась и побежала к автобусной остановке.

– И о каком это золоте они базарят? – задумчиво спросила Рита.

– Интересней было бы знать, почему это она из дому уходит.

– Неужели не ясно, почему? Я бы тоже не могла жить с голимым мусором под одной крышей! – окрысилась шестикратно судимая рецидивистка. – Так что телка в натуре идейно все правильно сказала! Слышь, а откуда ты знаешь, что это его дочь?

– Я видел ее лишь мельком, четыре с половиной года назад. В биографии шестиклассницы Голенковой меня интересовал только один момент: ее успеваемость по черчению.

– Для чего?

– Чтобы посадить ее беспредельщика-папу.

И хотя парадоксальность мышления Жулика давно уже стала для Пили привычной, логическая связь между посадкой милицейского капитана Голенкова и школьной успеваемостью его дочери не улавливалась совершенно. Блатнючка раскрыла рот, чтобы расспросить поподробней, однако Жулик предвосхитил очевидный вопрос.

– Сейчас расскажу… – пообещал он, пригибая голову. – Давай-ка за барышней! Только аккуратно, перед Голенковым меня не засвети. Это для козлов из нашей прокуратуры я тут старший следователь по особо важным делам Александр Андреевич Точилин. А Эдичка, сука рваная, меня сразу выкупит. Тут и сто бородавок с килограммом гримма на «вывеске» не спасут.

– А зачем нам мусорская дочь?

Взгляд Сазонова в одночасье сделался твердым, как угол чемодана.

– Если молоденькая девушка решила уйти из дому, неплохо бы выяснить, куда именно… Рули, рули за барышней…

Несколько минут ехали молча. Пиля внимательно вела машину, лишь изредка бросая на Леху выжидательные взгляды – мол, рассказывай, как Голенкова посадил!

– Когда менты отправляют жуликов за колючий орнамент – это естественно, – наконец начал Жулик – Когда же случается наоборот – все почему-то удивляются и нервничают. На самом-то деле все просто. Рита, ты помнишь, как четыре с половиной года назад оперуполномоченный Голенков пытался навязать мне свое участие в моей неповторимой судьбе?

– Вьетнамский гадюшник «Сайгон» на Центральном рынке?

– Вот-вот. А заодно – и еще какие-нибудь нераскрытые преступные эпизоды, коих в Угро накопилось великое множество. Ничего удивительного: милиционерам свойственно подозревать некоторых граждан в воровстве и ограблениях, работа у них такая. Но ведь и граждане вправе подозревать некоторых сотрудников милиции в противоправных действиях! – не без пафоса воскликнул Леха, глядя, как Таня, будто незрячая, медленно бредет по обочине. – Да, я признал за гражданином начальником право подозревать меня в ограблении «Сайгона». И даже право обвинять меня по «мохнатке»… Ведь сто тридцать первую часть вторую он собирался повесить на меня в случае отказа еще четыре с половиной года назад! Но, в свою очередь, оставил за мной право подозревать его во взяточничестве. Для затравки и предложил ему сделку: мол, ты меня «на поруки» отпусти, под подписку о невыезде. А я, кроме «Сайгона», на себя еще какой-нибудь грузнячок взвалю. Мент поганый, естественно, купился – знаешь, сколько у них в горотделе нераскрытых дел?

– Ха! Еще как знаю! – самодовольно ощерилась воровка.

– В моем распоряжении было ровно три дня, чтобы мои личные подозрения в коррумпированности капитана Голенкова приобрели неопровержимую силу доказательств.

– И какую доказуху ты на него нарыл? – Пиляева притормозила на светофоре.

– Салфетка, – загадочно бросил Жулик, щурясь в сторону тротуара.

Дочь бывшего капитана милиции стояла на перекрестке, в нескольких метрах от «Волги». Даже из машины было заметно, что лицо ее бледнее гипса. Чуть приопустив тонированное стекло дверки, Леха внимательно взглянул на точеную фигуру девушки, оценивая детали по отдельности и в совокупности.

– Что – салфетка? – не поняла Рита.

– Использованную салфетку я украл с рабочего стола Голенкова прямо во время допроса. А ведь на ней однозначно остались отпечатки владельца… Своих «пальчиков» я, естественно, не оставил. Не мне тебе рассказывать, как это делается. После чего тщательно изучил распорядок дня своего контрагента: привычки, пристрастия, увлечения… И особенно – семейную жизнь.

Светофор загорелся зеленым, и Таня медленно побрела по «зебре». Несколько раз она неловко натыкалась на прохожих, но словно не заметила этого. Видимо, девушка и впрямь испытала какое-то сильное душевное потрясение.

– А дальше-то что? – напомнила воровка.

– Соседка, – невозмутимо кивнул Леха.

– Чья соседка? – удивилась Пиляева, притормаживая.

– Капитана милиции Голенкова Эдуарда Ивановича. Рита, пропусти-ка Таню немного вперед… Слишком быстро едешь.

– На хрена тебе понадобилась его соседка?

– Мне очень понравилась одинокая пенсионерка, жившая слева от мусорилы, за стенкой. Симпатичная интеллигентная бабушка, очень доверчивая. Но еще больше понравились стены в этой «хрущобе». Дом панельный, стены тонкие…

– Обожди, обожди… При чем тут стены?

– Розетка, – упало спокойное.

– Какая розетка?

– Электрическая. Электрические розетки в «хрущобах» не гнездовые, а сквозные, то есть из квартиры в квартиру. Если снять розетку в квартире соседки-пенсионерки, обнажится изнанка розетки в квартире соседствующего с ней капитана милиции. Далее – дело техники: берешь пассатижи с длинными острыми носиками, фиксируешь изнанку держателя розетки в квартире Голенковых и аккура-атно так проталкиваешь ее подальше… только чтобы она совсем наружу не вывалилась. Конечно, зазор получится небольшим. Но вполне достаточным, чтобы протолкнуть сквозь него нужный вещдок.

– Салфетка, розетка, соседка… Но ведь в хате бабка! – Пиляева никак не могла понять, куда клонит собеседник. – И потом, как ты узнал, какую именно розетку надо снимать в ее квартире? Ведь те баксы у Голенкова при обыске за шкафом нашли? Ну, хорошо: снял бы ты в бабкиной хате розетку, а с другой стороны шкафа бы не оказалось! Откуда ты знал, как расставлена мебель в комнате за стенкой?

– Нимфетка, – скромно улыбнулся Жулик.

– Какая нимфетка?

– Во-он та самая, – Леха кивнул в сторону Тани, бредущей метрах в пятнадцати впереди «Волги». – Тогда Татьяна Голенкова училась в шестом классе. Рита, ты помнишь, какие задания нам давали по черчению в шестом классе?

– У нас на «малолетке» черчение не проходили… – задумчиво ответила блатнючка. – Хотя, постой… В шестом классе я еще сидела в спец-ПТУ для несовершеннолетних преступников.

– Зря не проходили. А я вот школьный курс черчения отлично запомнил. Как и домашние задания. Начертить план своей комнаты масштабом один к пятидесяти. Или план всей квартиры. Обязательно обозначить, где и какая мебель стоит. Ну и так далее… Для грамотного человека подобные чертежи – сущий клад. Семью товарища капитана я изучил неплохо и сразу же сделал в памяти зарубку: ментовская дочь Таня учится именно в шестом классе… Пришлось посетить ее школу. Мол – я детский психолог, собираю материал для кандидатской о развитии интеллекта детишек, об абстрактном и конкретном мышлении. Честно просмотрел все тетради и чертежи нимфетки. Мне очень понравился план ее квартиры. Прямо-таки скрупулезная, любовно выписанная схема расстановки мебели! Что стоит у окна, что у двери, что в какой комнате… Так что с выбором нужной розетки я не ошибся. Далее – дело техники. Выманить бабку телефонным звонком якобы из собеса – минутное дело. Открыть дверь ее квартиры – и того проще. Убедившись, что за одной из розеток в квартире за стенкой действительно стоит шкаф, я отправился в то самое здание без архитектурных излишеств, куда мы завтра с тобой направляемся, и грамотно накатал на товарища капитана телегу. Мол – позорит высокое звание офицера милиции, требует деньги за прекращение уголовного дела. Заодно продублировал заяву в «гестапо», то есть в Собственную безопасность. Так, знаешь ли, надежней. Менты и снабдили меня десятью помеченными стодолларовыми купюрами для передачи вымогателю. Сотрудники Собственной безопасности оказались столь любезными, что сами доставили меня прямо к подъезду нужной квартиры и остались внизу. Бабке-соседке к тому времени вновь позвонили, на этот раз из поликлиники, так что дома ее не было… Поднялся на этаж, открыл отмычкой ее квартиру, завернул меченые доллары в салфетку с голенковскими отпечатками пальцев, провернул операцию с розетками и протолкнул вещдок в соседнюю квартиру, точняком за шкаф. Восстановил статус-кво, закрыл бабкину хату и спустился к ментам: мол, взятку отдал, можете звать понятых и производить оперативно-следственные действия. Все это заняло минут пять от силы. Остальное ты знаешь… Ловкость рук и никакого мошенничества. Ну, почти никакого. А ты думала, что я человек-невидимка?

– Вот оно как… Братва тебя не забудет! – впечатленно хмыкнула блатнючка. – Этот мусорила у всех пацанов крови попил…

– Притормози-ка, – попросил Леха. – Ты смотри – дом знакомый…

Дойдя до популярной в городе «Рюмочной», Таня остановилась, словно столкнувшись с невидимым препятствием, и, подумав, юркнула под арку.

– За ней, – скомандовал Жулик.

Глава 14

Гена Зацаренный придумал план, как сделаться богатым. Основой этого плана стала фраза Ермошиной, как бы невзначай высказанная в ночном клубе: «Эдика по жизни только ротвейлер интересует. Да дочь. Очень уж за своей Танькой ссыт!..»

Пьяный треп малолетней минетчицы неожиданно обнажил уязвимые места Голенкова. И Цаца сразу же понял, что следует предпринять.

Естественно, Зацаренный не собирался связываться с ротвейлером: этих четвероногих друзей мусоров он невзлюбил еще с «малолетки». Да и в системе голенковских ценностей пес наверняка стоял под вторым номером… А вот красавица-дочь выглядела такой наживкой, на которую богатенький папик клюнул бы наверняка.

Таню, по мнению Цацы, следовало грамотно выкрасть, выждать несколько дней, после чего зарядить отчаявшемуся родителю отступного. Дабы Голенков не ломанулся в ментуру, требовалось грамотно промести пургу: мол, мы-то в курсе, откуда у тебя царские червонцы. Грохнул небось какую-то бабку, у которой клад был в подвале зарыт, вот кровью-то штаны и заляпал… Так что заявишь – себе хуже сделаешь!

План этот выглядел безукоризненно только на первый взгляд. При детальном рассмотрении он обнаруживал несколько серьезных изъянов.

Во-первых, Зацаренный не знал, откуда у бывшего мусора золотые монеты. Об их происхождении и количестве можно было только догадываться. Так что истинная платежеспособность Голенкова оставалась неизвестной. Во-вторых – и это самое главное! – директор «Находки» даже в страшном сне не мог представить, что сделает с ним Дядя Ваня за такую самодеятельность… Ведь «смотрящий» тоже заинтересовался источником обогащения бывшего опера!

Ушлый ум Цацы, однако, мгновенно отыскал нужное решение. Просчитав ситуацию в деталях, он понял, как грамотно развести рамсы краями.

То, что Эдик запросто носил в кармане несколько десятков червонцев, наталкивало на мысль: такого «рыжья» у него предостаточно. А может, и не только «рыжья». Следовательно, директора «Золотого дракона» можно было загружать по максимуму – не меньше чем в пятьдесят тысяч долларов (фантазия провинциального мачо не простиралась далее этой суммы). А уж потом, в процессе торговли, потихоньку уменьшать откупные…

Для Михалюка же (а на всякий случай – и мусоров) можно было организовать убойное алиби. Действовать следовало, конечно же, не от себя. Мало ли в городе гастролеров из соседних областей?! Те же кавказцы… Так почему бы кому-то из них не узнать про голенковские червонцы? Источником такого знания вполне могла стать Мандавошка: ее профессия предполагала самые разнообразные контакты, а любовь к дармовой выпивке провоцировала на неосмотрительную болтливость. А уж в том, что малолетняя проститутка в случае чего не сдаст его Голенкову, Цаца не сомневался; займись похищением милиция – Лида непременно пойдет «паровозом».

Зацаренный был человеком быстрых решений: возникшие планы должны были реализовываться безотлагательно. Организация алиби стояла в этих планах под первым пунктом. Игорю Мамрину и Лиде Ермошиной в будущем алиби отводилась ударная роль.

Созвонившись с базарной проституткой, Гена предложил ей встретиться и побазарить за жизнь.

– А я Эдика еще не видела, – призналась Лида, прекрасно помнившая о своем обещании «стать глазами и ушами» директора охранной фирмы.

– Да ладно тебе! Я с тобой не о делах хочу перетереть. Просто так посидеть. За жизнь побазарить. Я ведь твой бойфренд, правда?

Польщенная малолетка не могла отказаться от заманчивого предложения. На встречу она примчалась в какие-то четверть часа.

Гена повел себя настоящим джентльменом. С ветерком прокатил Ермошину на «Кадиллаке». Завез в дорогой бар и угостил настоящим мартини. Напомнил о своем обещании посодействовать Лиде стать владелицей «беломраморного особняка» старухи Сазоновой. Благородно отказался от предложения перепихнуться прямо в машине: мол, ты все-таки на восьмом месяце, мало ли что…

– Лидка, а давай как-нибудь на природе погуляем! – вкрадчиво предложил Цаца, когда малолетка наконец исчерпала запас удовольствий.

– Давай! Хоть сегодня!

– Сегодня не могу… – опечалился Гена. – Дела. А вот завтра свободен. Хорошо? Где-то после четырех. На Бобровице. Идет?

– Мне малого из садика забирать, – вздохнула Ермошина.

– Ты же говорила, что твоя подруга… Танька его иногда забирает! – вкрадчиво напомнил Зацаренный. – Кстати, а во сколько?

– Завтра у нас что? Вторник? Ровно в шесть вечера.

– Это какой садик? За магазином «Силуэт»? – воткнулся ненавязчивый вопрос.

– Ну да… Еще я когда-то в него ходила.

– Обожди, обожди… Это за «Силуэтом» аллейка такая между гаражами и частным сектором, потом пустырь… Этот садик?

– Ну да. Там еще пункт приема стеклотары.

– Вот и хорошо. Возьми двух блядей, а мы с Зондером вас в четыре заберем. У тебя есть знакомые бляди?

– Да у меня почти все знакомые – бляди!

– Короче, все, тема закрыта. С тебя подруги, с меня бухло и закуска. В четыре ровно. Держу базар.

Высадив Лиду у «Рюмочной», Гена прямо из машины позвонил Мамрину. Зондер всегда отличался сексуальной озабоченностью, и предложение погулять с девчонками действовало на него как на кота валерьянка.

– Игорек, есть две мясные телки, – азартно сообщил Цаца, даже не поздоровавшись. – Ты завтра в четыре свободен? На природу поедем. К речке, на Бобровицу. Че в такую жару по хатам сидеть?

– А че хоть за телки? – оживился собеседник. – Не венерические?

– Да нет! Помнишь, я недавно кобылу в «Находку» приводил? Ну, с голенковскими червонцами… Так я ей бартер зарядил: с нас – бухло и закуска, а она лучших подруг проставляет.

Предложение Зацаренного пришлось Зондеру по душе. А это означало, что половину задуманного можно было считать исполненной.

План по созданию алиби сводился к следующему. Дружеская попойка на речном берегу предполагает множество развлечений, в том числе и принятие водных процедур. Речка в районе Бобровицы неширокая, течение спокойное. Где-то в половине шестого, когда подогретая спиртным компания разбредется по кустикам, Гена пойдет купаться. Пять минут – чтобы переплыть речку. Три минуты – чтобы переодеться в сухое и сесть за руль предварительно пригнанной тачки. Пять минут – чтобы доехать до детского садика за магазином «Силуэт». Десять минут, чтобы без шума завлечь Таню в машину, дать по голове, вколоть в вену укол против всех желаний организма и завезти на загодя снятую хату. Вернуться обратно, переплыть на тот берег и засветиться перед компанией – еще минут пятнадцать. Получасовое отсутствие всегда можно объяснить судорогой или встречей со случайным знакомым. Отряд не заметит потери бойца: у пьяных свой отсчет времени, да и развлечений у Зондера будет выше крыши.

Зато в случае чего Гена всегда сможет демонстрировать и «смотрящему», и ментам благородное негодование: мол, ничего не знаю, весь вечер гужевался с подругами, вон, и Игорек это подтвердит…

Оставалось решить несколько технических моментов: отыскать «одноразовую» тачку, найти пустую квартиру и прикупить какого-нибудь убойного снотворного. Первая проблема снималась элементарно: машину всегда можно было взять в автосервисе, который крышевала «Находка». Со съемной хатой тоже не возникало проблем: на железнодорожном вокзале круглосуточно ошивались бабки, промышлявшие посуточной сдачей жилья. Ну а снотворное можно было найти или в аптеках, или у нищих врачей.

Зацаренный покончил со всеми делами лишь поздно вечером.

Тачку – задрипанный «жигуль» цвета винегретной блевотины – Гена, как и рассчитывал, позаимствовал в подшефной мастерской. Вокзальная бабка за сто рублей в сутки отдала квартиросъемщику ключи от бревенчатой халупы частного сектора, расположенной за «Силуэтом». Халупа должна была стать лишь перевалочным пунктом – по плану Цацы, ментовскую дочь следовало перевезти куда-нибудь за город, где ее наверняка не будет искать обезумевший отец. Дача в поселке Ульяновка, доставшаяся в наследство от папы, была самым подходящим местом. Упаковка сибазина приятно тяжелила карман: этот препарат Зацаренный выпросил у знакомой медсестры.

Съездив к месту предполагаемого пикника в район Бобровицы, Гена прикинул, что речку он переплывет даже быстрей запланированных пяти минут. На другом берегу, у лодочной станции, всегда стояли машины отдыхающих: вряд ли бы кто-то из них обратил внимание на заурядный «жигуль».

Последним пунктом стала поездка в детский садик, откуда ментовская дочь должна была забрать брата Ермошиной. Сделав рекогносцировку, Цаца понял, как следует организовать похищение, оставшись при этом неузнанным.

Уже в постели, в очередной раз прокручивая план похищения, директор «Находки» не обнаружил в нем никаких изъянов.

– Ну че, мусорок… Хочешь получить свою сиповку обратно? Готовь пятьдесят тонн «зелени»! – ухмыльнулся Гена, обращаясь к воображаемому собеседнику. – А ломанешься в ментуру – себе же хуже сделаешь…

По задумке Зацаренного, эти слова предстояло произнести с кавказским акцентом.

Спал он прекрасно. Цаце снился речной берег на Бобровице, где среди сосен и ив вальяжно расхаживали сюрреалистические павлины с золотыми червонцами в клювах. Гена ласково подманивал птиц ампулами с сибазином, утверждая, что птицы гибнут без снотворного, а он хочет поменять старый «Кадиллак» на новый «Хаммер», но самый важный павлин неожиданно укусил его за палец, хрипло прокаркав: «Гражданин Зацаренный, вы арестованы!..»

Скинув одеяло на пол, директор «Находки» проснулся.

– Приснится же такое… – пробормотал он, утирая пот со лба.

Фосфоресцирующий глаз будильника на прикроватной тумбочке показывал три ночи. До похищения Тани Голенковой оставалось пятнадцать часов.

* * *

Свернув с разогретого полотнища шоссе, черная «Волга» с московскими номерами покатила по мягкой грунтовке. Впереди, из-за иссиня-черной кромки леса, блеснули цинковые крыши Седнева. Машина неторопливо въезжала в поселок. По узкой улочке ветер гнал желтую пыль. Суровые старухи в плюшевых душегрейках, сидя на табуретках у дороги, продавали картошку, сметану и молоко. Худой пятнистый подсвинок, взгромоздившись на дородную свинью, с урчащим хрюканьем предавался скупым радостям мимолетной любви.

– Слышь, Леха, никак в толк не могу взять: получается, ментовская дочь и Мандавошка… кентуются, что ли? – спросила Пиляева.

Сцена у таксофонов, засвидетельствованная Пилей и Жуликом совершенно случайно, обернулась любопытным открытием. Грамотно отследив Таню, друзья выяснили, к кому же она ушла из дому. Сталинская пятиэтажка с «Рюмочной» на первом этаже была известна всем окрестным алкашам, а первый подъезд этого дома – всем окрестным педофилам. Именно там соглядатаи и засекли Мандавошку. Малолетняя проститутка отдала Тане какие-то ключи, скорее всего от квартиры, и бросила вслед: «Слышь, Танюха, забери завтра малого из садика в шесть вечера! А то меня один крутой пацан на природу бухать зовет!»

– Насчет «кентуются» не знаю, – ответил Жулик, подумав. – Пока налицо только факт знакомства. Ничего удивительного: они ведь ровесницы и соседки.

– Но ведь та алюрка… ну, Мандавошка, бегает у бывшего мусорка на поводке, точно бобик! А ментовская дочь своего папика сегодня на хер послала… Несостыковочка, – заключила Рита.

– Предполагаешь, что гражданка Голенкова Т. Э. может стать свидетелем защиты гражданина Сазонова А. К. в будущем суде? – невозмутимо уточнил гражданин Сазонов А. К., опуская очевидные логические звенья. – Неплохо бы ее допросить. Боюсь только, что ей придется свидетельствовать против отца.

Из-под капота с истеричным кудахтаньем вылетел огненно-рыжий петух и, подпрыгивая, понесся к забору.

– У-у-у, петушила, размахался крыльями! – процедила блатнючка и нажала тормоз до упора.

– Это ты про Голенкова? – уточнил Леха.

– И про него тоже. Да и про всех этих мудил… в ментовских погонах, – неожиданно обобщила шестикратно судимая рецидивистка. – Леха, смотри!

Неподалеку от дачного домика, снятого Жуликом, стояла раздолбанная милицейская «шестерка». У открытой дверки скучал пузатый мент подчеркнуто сельской наружности: рыжие кудри из-под сдвинутой на затылок фуражки, обувь, не чищенная со дня покупки… Заметив «Волгу», милиционер вышел на дорогу и призывно поднял руку с жезлом.

Пилино лицо приобрело выражение, какое обычно бывает у людей, желающих плюнуть.

– Спокойно, – распорядился Сазонов и, приопустив стекло дверки, начальственно взглянул на мента. – В чем дело, лейтенант?

– О, москвичи… – правоохранитель только теперь обратил внимание на номер машины. – Дачу тут снимаете или как?

– Или как, – ответил Жулик, глядя непросто. – А вы нас остановили, чтобы предложить бунгало на Французской Ривьере?

Обилие незнакомых слов заставило мента насторожиться.

– Ваши документы!

– Прошу. – Леха выверенным жестом извлек из кармана сафьяновую корочку с золотым тиснением и эффектным жестом раскрыл ее.

Едва взглянув в документы, лейтенант выпрямил спину и подобрал живот. Форменная фуражка слетела наземь. Из-под пряди на лбу потекла капелька пота.

– Может, и вы представитесь? Как и положено по «Закону о милиции», – с казенной вежливостью попросил обладатель сафьянового удостоверения.

– Вася Ко… Виноват. Лейтенант Козлякин, участковый инспектор! – приосанился мент, пожирая глазами заоблачное столичное начальство.

– Могу ли я вам чем-то помочь, коллега? – с ледяной учтивостью осведомился Сазонов.

– Да нет, спасибо большое, товарищ старший советник юстиции! Я, это… – участковый явно не находил слов. – Мы тут, понимаете… это… воров выслеживаем. Опаснейшие, доложу вам, преступники! Кур, понимаете ли, на улицах крадут! Прямо средь бела дня!

– Ни меня, ни моего водителя куры не интересуют. Как, впрочем, и петухи, – со значением добавил Жулик и кивнул Пиле: – Поехали.

Глядя в зеркальце заднего вида, Леха заметил: проводив начальственную «Волгу» взглядом, участковый сразу же потянулся к рации.

– Наверное, высокому начальству докладывает, – предположила Рита.

– Скорее всего, – задумчиво согласился Сазонов. – Только вот плохо, что след мы сейчас дали. Засветились в Седневе перед ментом.

– Так ведь ты крутой-крутой следователь Генпрокуратуры! И все мусора от тебя кипятком ссут!

– Это сегодня. А завтра – как знать! – может, с работы меня попросят. А то и погоны снимут… За излишнюю принципиальность. И буду я уже не следователем, а частным лицом. Так что давай-ка мы снимем в городе несколько квартир, – неожиданно предложил Леха. – Лавэ-то еще есть…

– А зачем нам квартиры?

– А на всякий случай… Только на твое имя ничего снимать не будем. У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Есть у меня одна целка-первоходка. На нее и оформим.

Припарковав «Волгу» у калитки, Пиля выключила двигатель. Сазонов, помахивая сумкой с фотопринадлежностями, пошел к маме.

– А мой Тасенька сегодня во-от такую крысу поймал! – заявила Александра Федоровна, явно гордясь охотничьими способностями «сыночка». – Посмотри, вон, у помойки лежит! Я ее специально не закапывала, чтобы вы с Риточкой полюбовались!

– Молодец, котик, – серьезно похвалил Леха, всем видом показывая, что ему действительно приятно смотреть на дохлую крысу. – Настоящий боец. Надеюсь, что когда-нибудь я тоже продемонстрирую Тайсону свою добычу. А что – в этом доме крысы водятся? Вот уж никогда бы не подумал.

– Сегодня все утро под столом что-то шуршало. Думала, мерещится. А потом посмотрела целлофановый пакет – а там огромная дыра! Половину вещей, негодница, погрызла! А тут Тасенька подкрался… Прыг под стол – и с добычей в зубах! Так крысой хрустел, так хрустел… Весь от счастья измяукался! Насилу я ту крысу отобрала, отдавать не хотел. Погрызенное-то я выбросила. Но кое-что осталось. Так что спасибо Тасику: если бы не он – пришлось бы пеленки заново покупать!

– Чьи пеленки? – не поняла подошедшая Рита. – Для кого пеленки?

– Как это «для кого»? Для внученьки будущей! – любовно улыбнулась старушка. – Я с пенсии понемногу прикупаю… Двадцать тонких пеленок, десять байковых, ползунки, распашонки, чепчики…

Пиляева уже набрала в легкие воздуха, чтобы высказаться по поводу «внученькиной» матери с искусством и от души. Но Леха легким толчком в бок пресек это намерение.

– Не время и не место, – шепнул он. – Тем более что завтра я постараюсь выяснить и этот вопрос.

Зайдя в дом, Жулик поставил сумку и мельком взглянул на часы. Было половина девятого вечера. До визита в городскую прокуратуру оставалось двадцать с половиной часов.

* * *

Июньский день догорал. Багровое солнце медленно переваливалось за острые гребни крыш. Внутренний дворик штаба городского ОМОНа наконец-то наполнялся прохладой. Однако нагретые за день бетонные плиты по-прежнему источали жар, и бойцы, построенные для инструктажа, переминались с ноги на ногу; горячий камень прожигал подошвы.

Старший группы, камуфлированный амбал-гориллоид с погонами капитана, медленно прохаживался вдоль строя. Внимательно вглядываясь в лица подчиненных, но не задерживаясь ни на одном, он чеканил:

– Только что получена оперативная ориентировка на особо опасного преступника, скрывающегося в нашем городе. На нем висит половина Уголовного кодекса. Особое внимание обращаю на криминальный профессионализм объекта. Обладает отличными юридическими познаниями. Умен, хладнокровен, циничен, изворотлив. Ввиду крайней опасности задерживаемого рекомендуется сразу же его выключить. Якобы при попытке сопротивления. После чего хорошенько отпрессовать. Следует задержать также всех его контактеров. Среди них наверняка есть сообщники. В случае попытки к бегству в силу вступает пункт «5» внутренней инструкции. Все помнят, что там написано?

– Да помним, помним, – нетерпеливо ответили подчиненные.

Командир группы захвата хрустнул камешком под подошвой.

– Но стрелять категорически запрещается. Попытка открыть огонь будет равносильна провалу операции. Брать только живым. Вопросы есть? Нету? Тогда по машинам.

Камуфлированные бойцы, гремя автоматами и кевларовыми доспехами, побежали к зарешеченным фургонам. Личность преступника, которого предстояло «закрыть», их не интересовала. И не только потому, что по инструкциям этого знать не положено. Омоновцам по большому счету все равно, кого «закрывать», «прессовать» и «выключать»: хоть главпахана России, хоть министра внутренних дел.

Ведь в ОМОНе «прессуют» и «выключают» не только в силу профессиональных обязанностей. Многие находят в этой работе и творческое удовлетворение.

Глава 15

Зал «Золотого дракона» был по-вечернему полон. Звон сдвигаемых рюмок, пьяные восклицания и топот танцующих начисто перекрывала музыка: лабухи изощрялись в шлягерах кабацкого блатняка, именуемого почему-то «русским шансоном». Вокалист на подиуме залихватски пел оду «Жиган-Лимону». Гитарист ломал пальцы о струны. Саксофонист задыхался от собственной виртуозности.

Привычные вечерние звуки почти не проникали в директорский кабинет. Сидя за столом, Эдик Голенков в угрюмой задумчивости смотрел на ротвейлера, лежавшего перед ним на ковре. Мент, положив голову на лапы, шумно дышал, и его высунутый язык мелко подрагивал.

Танина реплика «ты мне больше не папа, а я тебе не дочь!» была далеко не единственной причиной угрюмости и задумчивости.

Несколько часов назад Эдуарду Ивановичу позвонили с загородного мясокомбината, попросив привезти копии платежек. Пришлось поехать: золото – золотом, а директорские обязанности все равно следовало выполнять, хотя бы для блезира. Конечно, он мог отправиться за город коротким путем, но предпочел окольный – через железнодорожный переезд у речного моста. То ли убийц действительно тянет на место преступления, то ли Голенкову еще раз захотелось насладиться радостью мести… Оставив машину перед шлагбаумом, он неторопливо прошелся по гравию вдоль путей, высматривая следы Наташиной крови.

Следов не было. Вообще никаких.

Обескураженный Эдик присел на корточки, пытаясь рассмотреть на мазутных шпалах хоть что-нибудь. Но – тщетно.

Это не поддавалось никакому объяснению. Убийца прекрасно запомнил то место, куда сбросил труп: напротив высоковольтной мачты, сразу за номерным столбиком. Бегло осмотрев площадку перед шлагбаумом, бывший опер не обнаружил никаких следов работы милицейских экспертов. Не было тут ни оттисков обуви, ни вмятин автомобильных протекторов, ни графитовой пыли…

По всему выходило: кто-то засек, как убийца сбрасывал труп на рельсы. После чего оттащил его в сторону… Но ведь на ночных путях не было абсолютно никого!

Предчувствуя недоброе, Голенков бросился обзванивать подстанции «Скорой помощи», больницы и морги. Ситуация отдавала густопсовой мистикой: за последние сутки в городе не случилось ни единого железнодорожного происшествия. Да и неопознанных женских трупов тоже не поступало.

Получалось, что покойница каким-то загадочным образом испарилась. Ну не могла же она подняться с рельсов и убежать! Эдуард Иванович видел своими глазами: когда он удалялся от насыпи, на речном мосту уже показалась электричка. На переезде она должна была появиться с минуты на минуту. Затормозить бы состав не успел: при скорости шестьдесят километров в час тормозной путь поезда равен пятистам метрам.

Почему-то очень некстати припомнились и загадочные телефонные звонки сегодняшним утром…

Размышления директора «Золотого дракона» прервал осторожный стук в дверь.

– Войдите, – Голенков начальственно выпрямился в кресле.

– Эдуард Иванович, можно к вам? – В проеме нарисовалась лысая голова корейца Кима. – Я ужин принес.

– Давай… – вздохнул Эдик.

Толстый шеф-повар торжественно нес подносик с фаянсовой супницей. Вписавшись в кабинет, как бильярдный шар в лузу, он поставил поднос на стол, скромно улыбнулся и открыл крышку – пряный мясной аромат защекотал ноздри.

– Кушайте на здоровье! – с прохиндейской улыбкой предложил Ким и, покосившись на ротвейлера Мента, заулыбался еще приторней: – Хорошая, хорошая собачка!..

С недавних пор абсолютно весь ресторанный штат, от уборщиц до метрдотеля, демонстрировал Голенкову почтение на грани холуйства. И это воспринималось наследником вьетнамских сокровищ как нечто должное…

– Что это? – лениво ковырнув блюдо вилкой, спросил директор.

– Сапсо. Корейское национальное блюдо, наша праздничная еда, – сладко улыбнулся шеф-повар, не сводя глаз с так полюбившегося ему Мента.

– Этим небось вы своего Ким Ир Сена затравили? – нагловато спросил Эдик и, пожевав мясо, удовлетворенно кивнул: – А ниче…

– Да, Эдуард Иванович, там вас какая-то девочка спрашивает… Беременная.

– Да-а? Что же ты сразу не сказал! Давай ее сюда! – оживился Голенков, Мандавошка наверняка могла что-то поведать о Тане.

Спустя минуту юная проститутка сидела напротив Эдуарда Ивановича. Едва взглянув на Ермошину, Голенков определил: что-то в ней изменилось. Слишком уж независимые позы пыталась принимать малолетка, слишком уж бунтующе смотрели ее глаза.

– Как дела? – начал Эдик с абсолютно нейтрального вопроса.

– Как, как… Рожать скоро. Слышь, папик, а че это за хавчик? – Лида бесцеремонно придвинула к себе супницу с корейским праздничным блюдом и, шумно потянув ноздрями, поморщилась: – Фи, какая гадость!

Эдик почему-то решил, что Ермошина прислана дочерью в качестве парламентера. А то откуда же в ней столько отвязанной наглости? Это, в свою очередь, означало, что Лиду следует подавить в дебюте беседы.

Взглянув на гостью задумчиво-внимательным взглядом удава, Голенков поинтересовался вкрадчиво:

– Что моя Таня делает?

– А хрен ее знает! – хмыкнула Мандавошка. – Прибежала в обед, хату убрала и за учебники. К экзаменам готовится. А оно ей надо? И вообще, сегодня весь день какая-то психованная! Все по телефону куда-то звонит и плачет. Может, влюбилась?

У Эдика отлегло от сердца: стало быть, Танина дурь – явление временное. Рано или поздно все вернется на круги своя. И доченька вернется – куда же ей деться! Деньги решают все, но есть ситуации, отягощенные эмоциональными глупостями. Романтичные девушки всегда вспыльчивы. И Таня, увы, не исключение…

Голенков улыбнулся, но тут же посуровел: взятая тональность беседы требовала показной строгости.

– А зачем ты моей Таньке о заяве на Сазонова стуканула? – нехорошо щурясь, спросил он.

– Я не стучала! Чесслово! Я просто конверт с документами в детской забыла, а Танька случайно и прочитала! – горячо возразила Ермошина, опасливо поглядывая на ротвейлера.

Эдуард Иванович уже раскрыл рот, чтобы сказать главное: мол, Танюша вчера рассказала, от кого ты беременна, так что давай, колись сама… Но Мандавошка неожиданно перехватила инициативу.

– Слышь, папик, какое дело… – развязно начала она. – Я тут подумала и решила, что ты меня просто динамишь, как маленькую…

– Я? – не понял Голенков. – О-очень интересно! А ну-ка, с этого места поподробней!

И хотя Ермошина излагала цель визита весьма непоследовательно, общий смысл Эдуард Иванович уловил сразу: тысячи долларов за заяву на Жулика ей уже недостаточно.

– Что-о? И это ты мне такое говори-ишь?

Ломтик пряного мяса, разбрызгивая соус, упал с вилки на брюки. Неожиданно Эдик ощутил в себе острое желание надеть Мандавошке на голову супницу. И лишь огромным усилием воли он подавил этот порыв.

– Лида, я тебя где подобрал? На рынке, где ты под прилавками за триста рэ у любого отсасывала, – напомнил он, медленно закипая. – А ты, значит…

– Так ведь Жулик не тебя трахнул, а меня! – перебила Мандавошка, демонстративно выпячивая живот.

– И чего же ты хочешь?

– Проставь мне чего-нибудь в баре… Тогда и скажу!

С шумом отодвинув супницу, Эдик повел маленькую нахалку в зал. Зло кивнул бармену – мол, налей гостье, чего она хочет, угощаю.

– Говори, слушаю, – прищурился Голенков, прикидывая – кто нажужжал в уши юной проститутке.

– Короче, если ты… – начала было Лида.

Она так и не закончила фразы: неожиданно ресторанная дверь распахнулась, и в зал ворвалась толпа камуфлированных амбалов в кевларовых бронежилетах и черных вязаных масках с прорезями для глаз. Заклацали «калашниковы», топот тяжелых ботинок наполнил зал.

Музыка мгновенно стихла. Публика, перестав жевать, обернулась как по команде. Народ не сразу осознал реальность происходящего; многие так и остались сидеть с открытыми ртами и рюмками, поднятыми для тостов…

– Всем, нах, оставаться на местах, работает ОМОН! – истерично закричал гориллоид с погонами капитана, взвинчивая себя, как легавый на выжелке.

Момент всеобщего обалдения длился недолго. Истошно заголосили женщины. Несколько пьяных мужчин, ощутив в себе мгновенный приступ геройства, попытались было покачать права, однако через несколько секунд корчились на ковровой дорожке, попираемые высокими шнурованными ботинками.

Голенков взглянул на омоновцев с мучительным недоумением – все это напоминало ночной кошмар. Шагнув от стойки, он обозначил осторожное движение к кухонной двери. Но уйти не успел – командир группы захвата подскочил к нему в мгновение ока. Выверенный тычок дубинкой в живот заставил Эдика сложиться скобкой. Следующий удар – с оттяжкой в затылок – был выполнен милиционером мастерски и с большой любовью к профессии. Эдуард Иванович на мгновение ощутил себя пустым, как бамбук. Ноги его сделались неестественно легкими, живот – невесомым, грудь – воздушной, уши заложило пронзительным свистом… Потолок стремительно соскользнул назад, и пол изо всей силы ударил Голенкова в лицо.

Последнее, что зафиксировало угасающее сознание, был чей-то до боли знакомый голос:

– Капитан, скажи всем, что поступил сигнал о минировании здания. Проверь документы. У кого не окажется – в райотдел. Выстави оцепление, никого не пускай. Бойцов своих убери, а то всю кассу растащат. Пусть остаются снаружи. У меня оперативно-следственные действия.

* * *

Дядя Ваня редко приезжал домой к пацанам. Для решения текущих вопросов было достаточно регулярных встреч в офисе да телефонных переговоров. А уж о вечерних визитах в гости не могло быть и речи; статус «смотрящего» не позволял панибратствовать с младшими по рангу. Неожиданный приезд Михалюка мог означать: или в «Находке» случилось нечто из рук вон выходящее, или должно случиться в самое ближайшее время…

Именно такие мысли бродили в голове у Зондера, когда сам он бродил вдоль своей девятиэтажки, ожидая появления «Мерседеса» Михалюка. Мысли эти носили вовсе не праздный характер. Полчаса назад Дядя Ваня позвонил Игорю и, едва поздоровавшись, строго распорядился: ожидай меня у подъезда, через полчаса буду, есть очень серьезный базар.

Михалюк появился даже раньше, чем обещал. Крякнув клаксоном, он приоткрыл дверку и сделал приглашающий жест – мол, говорить будем в машине.

– Что случилось? – встревоженно спросил Зондер, усаживаясь рядом.

– В «Золотом драконе» большой шмон, – задумчиво сообщил Дядя Ваня. – Менты говорят – вроде поступил телефонный звонок о минировании здания.

– Туфта, – поморщился Мамрин. – Им бы только повод.

– Естественно, туфта. Скорее всего, ментам кто-то стуканул о «рыжье»… Вот и решили Голенкова потрясти.

– Я же тебе говорил – надо было этого мусорка аккуратно так прихватить, и…

– Наверное, ты прав. Задним умом все крепки. И кто это мусорам о червонцах стуканул? – вздохнул «смотрящий» и, закурив, молвил задумчиво: – И что за житуха пошла, а? Столько вокруг бардака и беспредела, что порой хочется опять в лагерь. Иногда думаю, что лучше мне было бы всю жизнь на зоне проторчать, чем в этой вольной параше говно разгребать. Думал, откинусь со «строгача», поглазею на шлюх, отдохну да поживу как человек. Фирму вот открыл… А здесь вокруг петушилы голимые, которых я в таком количестве за всю свою жизнь в лагерях да на пересылках не встречал.

– Ты ведь сам говорил, что за Голенковым наверняка кто-то стоит, – напомнил Зондер, выслушав нехитрые обобщения восьмикратно судимого рецидивиста. – Мол, возвращается с зоны и сразу становится директором крутющего кабака! Неспроста.

Михалюк никак не отреагировал на реплику.

– Скорее всего, мусора из-за московского следака из Генпрокуратуры так сильно возбудились, – предположил он, холодно блеснув очками.

– А что за следак такой?

– Приехал сюда какой-то деятель, ментов на понятия ставить. Точилин или Мочилин… Не помню. Шифруется ото всех, думает, что его не вычислят. А сам на черной «волжане» с козырным номером раскатывает.

– Откуда ты знаешь?

– От ментов.

– А они откуда?

– Откуда, откуда… От верблюда! На то они и менты, чтобы таких вот тихушников вычислять. Конспира-атор сраный… Тачка-то у него вон какая приметная! Номер – «ААК» и три семерки. Только некстати этот ревизор к нам приехал. Мусорню нашу одним своим появлением так зашугал, что они враз на цирлах забегали. Типа законность изображают. Так что насчет голенковского «рыжья» можем и не успеть. Боюсь, менты нас опередят… Если уже не опередили. Ладно. Как там наш друг Цаца? Давно его видел?

По тону, каким был задан этот вопрос, Зондер понял: «смотрящий» не зря интересуется Зацаренным. Именно из-за Гены он и назначил этот разговор. Да и махать помелом понапрасну было не в обыкновении Дяди Вани.

– Завтра на речку с блядями едем, – признался Игорь. – Помнишь ту пьяную брюхатую девку, которую Гена в офис приводил? Ну, с голенковским «рыжьем»… Вот она лучших подруг для погрева и проставляет.

– Вот как? Это тебе Цаца сам предложил?

– Ну да, сам… А что?

– И во сколько, говоришь, у вас пикник?

– В четыре кобыл забираем. И сразу на Бобровицу. А чего это ты спрашиваешь? С нами хочешь?

Несколько минут Дядя Ваня молчал, и по его сдвинутым к переносью бровям было заметно, что он крепко задумался.

– На моем «Кадиллаке» поедете? – наконец проскрипел он.

– Ну да. А что? Нельзя? Так я Цаце скажу – мол, оставь тачку, пахан не велел.

– Не надо. Езжайте на «Кадиллаке». И вообще, не надо ему говорить, что я к тебе приезжал. И еще: ты там, на природе, не пей. За Цацей аккуратненько присмотри, что он делать будет. Мобилу свою никуда не прячь и не отключай. Ты мне в любой момент можешь понадобиться…

По интонациям говорившего Мамрин окончательно понял: завтрашний день сулит какие-то очень серьезные события. И события эти напрямую коснутся не только его и не только Цацы…

Перед тем как попрощаться, Дядя Ваня спросил:

– Слушай, а эта пузатая малолетка, которая Генке червонцы дала… Где она живет?

– В доме над «Рюмочной».

– Телефон есть?

– Есть. – Зондер назвал номер. – А что?

– Да так, ничего. Хочу как-нибудь поближе познакомиться, – поморщился Михалюк и, хлопнув дверкой, повел «Мерседес» темным безлюдным двором.

Слепящие точки фар вздулись конусами и развернулись в темноте желтыми круговыми лепестками.

– И зачем ему Мандавошка понадобилась? – непонятливо хмыкнул Зондер, провожая машину взглядом.

* * *

В ресторане «Золотой дракон» вот уже второй час продолжались оперативно-следственные действия.

Эдик Голенков, грамотно выключенный ударом дубинки, валялся под стойкой бара. На запястьях директора ресторана чернели вороненые наручники. Профессионализм омоновцев гарантировал ему как минимум несколько часов отдыха.

Посетителям повезло больше. Догадавшихся захватить с собой документы отпустили сразу же, а остальных свезли в райотдел и, продержав положенные по закону три часа, освободили за выкуп в триста рублей с головы (лица кавказской национальности заплатили по пятьсот). Насмерть перепуганную Мандавошку отпустили безо всякого выкупа: беременная малолетка не представляла для правоохранителей коммерческого интереса. Поваров, официантов, бармена и метрдотеля просто выставили за двери, наказав ожидать повесток в милицию.

А вот с хозяйским ротвейлером пришлось повозиться: преданный Мент ни за что не хотел пускать незваных гостей в директорский кабинет. Он бесновался, злобствовал, истекал слюной, и лишь газ из баллончика пресек его агрессивность. От души избив пса, рассерженные мусора бросили его в подсобку, где хранились швабры и ведра.

Оперативно-следственные действия, сопровождаемые мелодичными матерными переливами, продолжались в ресторане до позднего вечера. Правоохранителей интересовало абсолютно все: бытовки, холодильники, стеллажи для продуктов. Они заглядывали в шкафы, в ящики письменных столов и мусорные баки. Даже содержимое поварских чанов – и то не укрылось от их внимания.

Подвал со сложенным вдоль стен ресторанным барахлом не вызвал у ментов никакого интереса. Равнодушно осмотрев сквозь решетку колченогую мебель, разбитые морозильники да ящики с некомплектной посудой, они разочарованно поднялись по лестнице в хозяйственный дворик, где стоял милицейский «уазик» в полной боевой раскраске.

В зарешеченном окошке задней дверки уже маячило бледное, залитое кровью лицо директора «Золотого дракона». После побоев он немного пришел в себя, однако явно не осознавал всей серьезности произошедшего.

Спустя полчаса бывшего опера волокли по ступенькам горотдела. Во время обыска в ИВС Голенков попытался встать в позу – мол, может быть, объясните причину задержания? И вообще – я ваш коллега, пусть даже и бывший… Так что законы знаю!

Прапорщик, оформлявший Эдика, тоже знал законы. А потому «объяснение причин» произошло в классических милицейских традициях. Обрезком резинового шланга Эдику от души промассажировали эрогенные зоны, после чего спросили: все ли понятно или еще объяснить?

Ночь бывший милиционер провел в одиночной камере, на деревянном помосте у шершавой стены. Его одолевали голодные насекомые. Характерный запах «хаты» напоминал наслоения писсуаров вокзального туалета. Голенков был настолько обескуражен, что даже не мог мало-мальски собраться с мыслями. На первый допрос его вызвали лишь после обеда, когда воля подпольного миллионера была подавлена окончательно.

– Сам начальник горотдела будет допрашивать, – доверительно сообщил сержант-конвоир. – Полковник Коробейник…

– Кто, кто? – Эдуард Иванович не поверил своим ушам. – Полковник? Он ведь подполковник, ОБЭПом командует.

– Позавчера приказ подписали о назначении… По третьей звезде получил. Юрий Васильевич всю ночь квасил по-черному, и сейчас с бодуна, злой, – продолжал словоохотливый сержант, ведя Голенкова знакомыми коридорами. – Так что ты лучше сразу колись, подписывай, чего он захочет. А то отпрессует – свои не узнают!

Остановившись перед дубовой дверью, где в бытность Эдика капитаном Угро действительно заседал начальник ГУВД, конвоир постучал.

– Да… – послышался из-за двери знакомый голос, и только теперь бывший опер вспомнил, что вчера этот же голос скомандовал капитану-гориллоиду из ОМОНа – мол, выметайтесь, у меня в ресторане оперативно-следственные действия.

– Задержанный Голенков по вашему приказанию доставлен! – доложил сержант.

– Давай его сюда…

Открыв дверь, сержант впихнул Эдуарда Ивановича в кабинет.

За начальственным столом восседал Юрий Васильевич Коробейник. Новенькие полковничьи погоны и густой запах перегара свидетельствовали, что сержант-конвоир не соврал. Переведя взгляд влево, к окну, Голенков сперва не поверил увиденному. Зажмурился, прикусил нижнюю губу, открыл глаза… Поняв, что он не галлюцинирует, задержанный прислонился спиной к стене и слабо булькнул горлом.

У окна сидела Наташа. Голова ее была забинтована, под глазом чугунела огромная гематома… Однако сомнений быть не могло: это была действительно она.

– Что, муженек? Не ждал? – язвительно спросила «покойница», уставив на Эдика круглые злые глаза болонки.

Поднявшись из-за стола, Наташа коротко просеменила к задержанному и ловко влепила ему пощечину. По выскобленной щеке шлепнуло сыро и звучно.

– Ну ладно, Наташенька, ты ведь в милиции… Выяснение семейных отношений отложи лет на двадцать, – поморщился Коробейник.

– Да я его, подлеца… на парашу отправлю! Он у меня будет в ногах валяться! Он мне всю жизнь исковеркал, я на него лучшие годы потратила! Пока он по тюрьмам да зонам прохлаждался, я его дочь воспитывала! А он, сволочь неблагодарная…

Наташа долго и нудно взывала к закону, требуя правосудия. Голенков смотрел на нее расширенными от удивления глазами – он явно не находил слов. Только теперь ему стала понятна Танина фраза: «Ты мне больше не папа, а я тебе не дочь!..» Стало быть, дочь и жена виделись накануне.

Наконец причитания несостоявшейся покойницы вывели похмельного Коробейника из себя.

– Так, Наташа, хватит выть. И без того голова раскалывается после вчерашнего. Иди в вестибюль, отдохни. Там тебя Танечка дожидается, извелась уже небось. Никуда не уходи, можешь понадобиться. А мы побеседуем. Разговор, чувствую, будет до-олгим… Правда, Эдичка?

Глава 16

Рабочий день в городской прокуратуре близился к концу. На зарешеченных окнах первого этажа опускались жалюзи и сборчатые шелковые шторы. С паркинга то и дело отъезжали автомобили сотрудников. Младшие следователи, недавние выпускники юрфака, нетерпеливо поглядывали на часы: им очень хотелось домой, но не раньше, чем с работы уйдет начальство.

Внизу, у входа, скучал в застекленной будочке мент-вахтер с сержантскими лычками на погонах. То и дело поглядывая в окно, он зевал с таким презрением к застекольному миру, которое превращает простых провинциальных правоохранителей в овчарок повышенной злобности.

Заметив черную «Волгу» с тонированными стеклами и длинным стеблем антенны на крыше, милиционер приосанился и поправил узел галстука. От начальства он уже знал: сегодня в семнадцать ноль-ноль в архив должен пожаловать некий «важняк» из Генпрокуратуры, прибывший в город с широкомасштабной внегласной ревизией.

«Инкогнито из Москвы» появился ровно через минуту. Как и следовало ожидать, он был не в форменном синем мундире, а в дорогом песочном костюме и стильном галстуке. Правоохранитель сразу определил, что это птица очень высокого полета. Безукоризненно сидящий пиджак, бритвенно отутюженные стрелки брюк, приятно скрипящие туфли, дорогой портфель с позолоченными наборными замочками… Лишь уродливая бородавка на подбородке заметно портила внешность москвича.

Несмотря на подчеркнуто франтоватый облик, гость распространял ауру холодной начальственности.

– Старший советник юстиции Точилин Александр Андреевич, Центральный федеральный округ Генеральной прокуратуры, – деловито представился он. В правильный момент достал из кармана красную корочку с гербом и секунду держал ее перед вахтером. На секунду открыл и, профессионально сжав в руке, подержал еще несколько секунд.

Мент откашлялся:

– Чем могу быть полезен?

– У меня допуск для работы в вашем архиве, – небрежно сказал старший советник юстиции, демонстрируя бланк, скрепленный фиолетовой печатью.

– Пожалуйста, проходите, вас ждут, – натянуто улыбнулся милиционер и придвинул к себе телефон.

Поднявшись на несколько ступенек по парадной лестнице, «важняк» остановился у статуи Фемиды, украшавшей пролет. Толстая гипсовая баба с завязанными глазами и весами в руках более походила на базарную торговку, чем на богиню правосудия.

– А вы звоните, – разрешающе бросил старший советник юстиции, не оборачиваясь.

Архивные кабинеты находились на четвертом этаже. Коридор покрывала малиновая ковровая дорожка, гасящая шаги. Мягкий свет плафонов поглощался темными панелями. Два ряда коричневых дерматиновых дверей по обе стороны отблескивали латунными пуговками обойных гвоздей.

В конце коридора, на фоне окна, вырисовывался силуэт пожилого архивариуса. Резиновая улыбка, согбенная спина, подхалимски блестящие глаза – все это наводило на мысль, что предыдущая жизнь архивной крысы была лишь ожиданием встречи с заоблачным московским начальством.

– Здравствуйте, здравствуйте, – мелко засеменил архивариус, открывая дверь хранилища.

– Добрый день, – с высоты должности, звания и миссии кивнул ревизор.

– Мы уже в курсе. Что именно вы хотите у нас посмотреть?

– Где у вас стеллажи с закрытыми уголовными делами? Меня интересует все, что тут есть за позапрошлый год.

– Что именно вас интересует?

– Я же сказал – все! – повторил визитер, заметно раздражаясь. – А за этот год – все дела по сто тридцать первой и сто тридцать второй статьям, которые в производстве. Вчера заказывал. Хочу ознакомиться в порядке надзора.

– Дела по насилию сексуального характера – вот, я еще утречком отложил… А закрытые уголовные дела за позапрошлый год на стеллаже слева, третья и четвертая полки. Вот вам столик, вот креслице… Может, вам кофейку сварить? Может, чайку с печеньицем хотите?

Без «благодарю» гость опустился за стол и, сдвинув тяжелую печатную машинку «Ятрань», поставил на колени портфель с золочеными наборными замочками.

– Кофе я сам приготовлю. Если потребуется. А вы можете идти.

Конечно, по внутренним инструкциям архивариус не имел права покидать хранилища документов даже в присутствии Генерального прокурора. Однако слова «можете идти» прозвучали из уст ревизора с такой убедительностью, что хранитель архива не посмел ослушаться…

…Дождавшись, когда за архивариусом закроется дверь, Леха Сазонов достал мобильный телефон, предусмотрительно купленный сегодня утром, и быстро набрал номер мобильника «личного водителя».

– Пиля, я на месте. Сиди в тачке и никуда не ходи. Да не кипешуй ты, все ништяк. Чувствую, у нас сегодня очень тяжелый день, – посетовал профессиональный аферист, доставая из портфеля широкофокусный объектив.

Навинтив его на фотоаппарат и проверив пленку, Жулик бегло пролистал уголовные дела по преступлениям сексуального характера, заботливо приготовленные для него еще утром. Внимание его привлекла тонкая папочка, лежавшая в самом низу. Перевернув обложку, он пробежал взглядом первый листок.

– «Постановление о возбуждении уголовного дела по ст. 131 ч. 2 Уголовного кодекса Российской Федерации», – прочитал Леха.

Заметив свою фамилию, Сазонов аккуратно разложил папку на столике, совместил окуляр с листками уголовного дела. И сразу защелкал затвором, то и дело шурша страницами…

* * *

Пляж в районе Бобровицы был многолюден. На мелководье плескались дети. Смуглые юноши и девушки со смехом перебрасывались волейбольным мячом. Толстые тетки поджаривали шпиг белых ляжек и спин.

Белый «Кадиллак», катящий по грунтовке вдоль пляжа, привлекал всеобщее внимание. И не только потому, что длиннющий лимузин выглядел уж очень приметно. Машина напоминала эдакую дискотеку на колесах: звуки музыки, несущиеся из салона, были слышны даже на противоположном берегу.

– Тут не хрен ловить, людей много, – резюмировал Цаца, силясь перекричать музыку, и, вывернув руль, повел машину в сторону высокого обрыва за песчаной косой. – Вон там, за кустиками, самый ништяк.

Место, выбранное Зацаренным для пикника, было и впрямь удачным. Небольшая полянка на обрыве совершенно не просматривалась со стороны пляжа. Непроходимый кустарник сулил возможность интимного уединения с девушками. Да и течение в этом месте было спокойным, что позволяло переплыть на другой берег за расчетные пять минут.

– Все, отдыхаем, – скомандовал Гена, выключая двигатель.

Ермошина, с трудом выйдя из салона, жестом опытной сутенерши кивнула подругам:

– Так, бабы, по быструхе вылазим. Пацаны сейчас дров для костра принесут, а нам надо салаты крошить да мясо на шампуры нанизывать. А то, может, сперва остограммимся? – несмело спросила она у Зондера, вываливавшего из багажника тяжелые сумки.

– Успеем, – хмуро поморщился тот, оценивающе глядя на девушек.

Мандавошкины подруги выглядели приятно, свежо и незатасканно. Кукольные лица, ладные фигурки, мини-юбки на грани фола… Девчонки могли завести самого безнадежного импотента. Видимо, это были начинающие коллеги Ермошиной по ремеслу.

Приготовления к пикнику заняли не более получаса. Солнце еще не успело коснуться шпиля лодочной станции на противоположном берегу, а на углях уже румянилась первая партия шашлыков. Молоденькие бляди, польщенные вниманием старших пацанов, старательно резали хлеб и крошили салаты. Лида сосредоточенно нанизывала на шампур куски маринованного мяса. При этом сам шампур она неприлично сжимала меж ног. Это наталкивало на мысль, что любовь к шашлыкам способствует половым извращениям.

– Ну что – теперь и выпить можно! – воодушевился Зацаренный, то и дело поглядывая на часы.

– Слышь, Генка, мне не наливай, не буду, – поморщился Мамрин и, сняв с пояса мобильник, поспешно проверил входящие текстовые сообщения.

– Чего это так?

– Не могу по такой жаре пить.

– Вообще, что ли, не будешь?

– Может, попозже. И то чуть-чуть.

– Да мы же сюда расслабляться приехали! – В голосе Цацы засквозило неприятное удивление.

По задумке Зацаренного, и Зондера, и блядей следовало грамотно уложить вдоль полянки правильными дозами водки и лишь после этого незаметно для всех отлучиться…

К счастью, Мамрин недолго изображал из себя трезвенника. Сдобная блондинка, сидевшая слева, кокетливо протянула ему лучший шашлык. Мандавошка набулькала в пластиковый стаканчик водки.

– А почему мясо такое серое? – Игорь разборчиво взглянул на шашлык.

– Пиздицида, наверное, подсыпают, – поморщилась Ермошина, поднимая стаканчик с водкой. – Ну, за встречу!

Не закаленные в пьянках девчонки накачались довольно быстро. Ермошина, то и дело икая, все порывалась рассказать о вчерашнем наезде ОМОНа на «Золотой дракон». Она почти ничего не приврала, заявив лишь, что мусора попытались ее изнасиловать. Впрочем, Лиду никто не слушал: на природе принято развлекать себя другими занятиями.

Цаца не спешил расспрашивать малолетку о вчерашних событиях во вьетнамском кабаке: он уже знал о задержании Голенкова. Однако это нисколько не изменило желания выкрасть Таню. Ведь Эдик, по расчетам недалекого провинциального бандита, был богат, а значит, имел все шансы откупиться от ментуры.

Когда вторая порожняя бутылка улетела в кусты, компания решила освежиться в реке. После измерения температуры воды мизинцем ноги стало ясно, что выпито недостаточно. Пришлось доставать третью.

Зацаренный старался не напиваться – всю водку он незаметно выливал в песок. То и дело посматривая на Зондера, Цаца удивлялся его закалке. Глядя на абсолютно трезвую физиономию Мамрина, можно было предположить, что он с отличием закончил школу йоги. Или что тоже выливал свою водку в песок…

– Короче, вы как хотите, а я окунусь. – Поднявшись с разостланного на траве покрывала, Гена направился к реке.

В воздухе летала тонкая, почти невидимая паутина, пронзительно квакали лягушки, на водной глади, взбрасываясь, играла рыба…

– Тут коряги… – бросил Цаца, словно оправдываясь. – Пойду во-он за те кустики за косой. Там вроде дно почище.

Скрывшись за ивняком, Зацаренный воровато осмотрелся. Из-за густых зарослей доносился развязный матерок Зондера и бессмысленный смех блядей. Окунувшись, Гена энергичными саженками поплыл в сторону лодочной станции, рядом с которой он вчера вечером оставил «жигуль», позаимствованный на подшефном автосервисе.

Плавал он хорошо. Спустя минуту мокрая голова уже маячила на середине реки. Далеко внизу прыгал и валился набок бакен фарватера, как гигантский поплавок удочки, на которую Цаца пытался поймать свою удачу.

Доплыв до лодочной станции, Зацаренный уселся в «жигуль» и облачился в одежду, предусмотрительно оставленную в машине. Достал из «бардачка» тяжелый самодельный кастет и, повертев его в руках, сунул в карман. Случайных свидетелей поблизости не наблюдалось, и это заметно подняло настроение. Выезжая с площадки перед станцией, Цаца притормозил и взглянул на противоположный берег. С полянки, окруженной густым кустарником, змеился тонкий прозрачный дымок. Сфокусировав зрение, Цаца сумел рассмотреть Зондера: стоя у «Кадиллака», он разговаривал с кем-то по телефону.

Путь до магазина «Силуэт» занял всего три минуты. Цаца знал: по дороге в детсадик ментовская дочь обязательно должна миновать короткую аллейку, начинавшуюся сразу за магазином. С одной стороны аллейки возвышались дощатые заборы частного сектора, с другой громоздились кооперативные гаражи.

Идея похищения была проста и прекрасна. Таню следовало дожидаться тут же, у гаражей. Спрятаться за углом, пропустить на несколько метров и, надавав по голове кастетом, затащить через проем между металлическими коробками к машине. Укол сибазина в вену гарантировал спокойствие жертвы на несколько часов. До бревенчатой халупы частного сектора, снятой вчера у вокзальной бабки, было рукой подать. Место было малолюдным, а потому неожиданности вроде бы исключались.

В начале аллейки мелькнуло белое платье в горошек. Присев за углом гаража, Цаца осторожно выглянул наружу. Это была Голенкова. Огромные, в пол-лица, очки сверкнули солнечным бликом, и блик этот на мгновение ослепил Зацаренного.

– Только бы никаких посторонних, – прошептал он, надевая кастет на руку…

* * *

В кабинете начальника ГУВД Юрия Васильевича Коробейника вот уже полтора часа шел допрос директора «Золотого дракона». Глядя со стороны, можно было подумать, что это не допрос, а приятельская беседа. Товарищ полковник улыбался, пошучивал и даже норовил дружески похлопать задержанного по плечу. Он даже снял с собеседника наручники – мол, ты же бывший мент, неудобно…

Голенков был слишком опытен, чтобы купиться на такую туфту. Метод кнута и пряника он и сам неоднократно применял в бытность опером. Кнутом стала «прессовка» в ресторане с последующей «пропиской» на ИВС. А пряником – показная доброжелательность бывшего сослуживца.

– Эдик, ты ведь в Угро много лет прослужил и потому должен понимать: шансов у тебя никаких. Единственное, что я по старой дружбе могу сделать – оформить явку с повинной. Идет? – с похмельным пыхтением предложил новый начальник городской милиции.

Эдуард Иванович молчал угрюмо и недоверчиво. Обострившаяся интуиция подсказывала: статья «Покушение на убийство», которую ему собираются предъявлять за Наташу, далеко не самое главное, что интересует Коробейника.

– Да, я же тебе насчет потерпевшей не объяснил, – хозяин кабинета протянул Эдику заявление.

Пробежав глазами первые три абзаца, Голенков почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.

– Бля-я-ядь… – с чувством прошептал он, и в этом емком слове явственно прочитывалось: «Какой же я идиот!..»

Однако нашел-таки в себе силы прочитать заявление до конца.

Заява, написанная с доброй дюжиной грамматических ошибок, тем не менее объясняла чудесное воскрешение Наташи. Сводилась она к классическому: «упала, очнулась, гипс».

Последнее, что помнила потерпевшая, – это побои, нанесенные ей мужем на кухне. После удара головой о нечто твердое она неожиданно потеряла сознание. Очнулась от какой-то странной вибрации. Открыла глаза и с ужасом обнаружила, что лежит на холодных рельсах. Заметив идущий прямо на нее поезд, нашла в себе силы скатиться с насыпи. Добралась на попутке до травмпункта, получила первую помощь. Оттуда же позвонила домой полковнику МВД Коробейнику Ю. В., который забрал ее на машине к себе. Бросить бессознательную Наташу на рельсы мог лишь изувер-муж (которому она отдала лучшие годы своей жизни). Так что состав преступления был налицо.

К заявлению прилагались соответствующие справки из травмпункта. «Сотрясение мозга средней тяжести», «многочисленные ушибы лобно-теменной области головы» вполне объясняли потерю сознания.

Эдику вспомнилось: а ведь позавчера, на кухне, он очень хотел проверить у Наташи пульс! И лишь неожиданный стук по батарее пресек это поползновение. Вспомнилось и другое: когда он переносил тело «покойной» на рельсы, оно показалось подозрительно теплым. Кто же мешал проверить пульс на железнодорожном переезде? Для бывшего опера Угро это было непростительной промашкой…

– Что скажешь? – вполне доброжелательно спросил Коробейник; он явно наслаждался растерянностью собеседника.

– А что ты хочешь услышать? – просипел Голенков.

– Все.

– Постараюсь… – Эдуард Иванович никак не мог собраться с мыслями.

– Вот это уже другой разговор! – Достав из выдвижного ящика стола тонкую папочку, Юрий Васильевич извлек из нее пачку фотографий. – Наташа – это еще цветочки! Вот, взгляни…

– Что это?

– Оперативная фотосъемка. Нервы-то, надеюсь, у тебя крепкие?

Увиденное поразило Эдика даже больше, чем заява Наташи. Бегло просмотрев фотоснимки, он посерел и выпучился. Во рту сделалось солоно и гадко. В какой-то момент Голенкова даже начала колотить крупная лошадиная дрожь, и лишь огромным усилием воли бывший опер взял себя в руки.

Ментовский фотограф запечатлел два полуразложившихся трупа. Неестественно вздувшиеся тела лежали на глинистом берегу какого-то водоема. И хотя лица покойных были донельзя обезображены тленом, убийца сразу узнал Нгуена и Донга… Фотография металлической бочки (той самой, из золотоплавильной мастерской) не оставляла никаких сомнений: тайна убийства братьев Ван Хюэ перестала быть таковой.

– Погода теперь ясная и солнечная, целых три недели никаких атмосферных осадков, – тоном сотрудника Гидрометцентра комментировал начальник ГУВД. – Под воздействием тепла из трупов выделилось много газов. Эти газы и выбили крышку металлической бочки. Тела немедленно всплыли. На карьерах в районе Седнева всегда ошиваются детишки-рыбаки. Обнаружив покойных на поверхности водоема, юные натуралисты позвонили в милицию. После траленья дна мы обнаружили и бочку, и крышку. Короче, протокол осмотра и заключение экспертов будешь читать? Или и так все понятно?

В голове Эдика почему-то некстати завертелась стихотворная строка, памятная еще со школы: «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»

– А я-то здесь при чем? – сдавленно спросил он.

– Меня интересует, как узкоглазые попали в бочку, а бочка – в карьер.

– Я не разбираюсь во вьетнамских похоронных обрядах! – огрызнулся Голенков. – И вообще, узкоглазые, кажется, в свой Ханой собирались. И весь персонал ресторана это может подтвердить!

– Ой, только не надо! – поморщился Юрий Васильевич. – Мне уже все известно. Да, двадцать шестого мая, в понедельник, вьетнамцы действительно собирались лететь домой. Даже билеты купили. Но почему-то никуда не полетели, сдали билеты и остались в своем коттедже. В девять утра Нгуен и Донг вызвали такси и отправились в «Золотой дракон». Мы даже нашли таксиста, который подвозил их к воротам служебного входа к половине десятого. С тех пор их никто не видел. Никто. Охранник ресторана показал, что в это время ты находился на рабочем месте. Экспертиза обнаружила в багажнике твоего «Опеля» микроскопические следы краски – точно такой же, как и на металлической бочке из карьера. По нашим данным, убийство братьев Ван Хюэ произошло двадцать седьмого мая, где-то между девятью и десятью утра. Нгуен убит ударом какого-то тяжелого предмета в висок, у Донга – проникающее пулевое ранение в затылочной части.

Допрос, приняв разгон, пошел накатом. Эдуард Иванович окончательно взял себя в руки. Безвыходность ситуации способствовала моментальному прояснению мысли.

– В это время я действительно был в районе Седнева, – медленно произнес он. – В магазине секонд-хенда. И у меня есть свидетельница, которая может это подтвердить.

– Кто же?

– Ермошина Лидия Михайловна, временно не работающая, – протокольным голосом сообщил бывший оперативник.

– Базарная проститутка, через которую ты Жулика под «рупь тридцать один подписал»? – развеселился Коробейник. – Ну, это, конечно же, надежный свидетель… Ладно. Допустим, я тебе и поверил. А как ты вот это объяснишь?

Достав из кармана небольшой кругляк желтого металла, начальник ГУВД положил его перед собеседником. Едва взглянув на царский червонец 1915 года, задержанный понял: все кончено…

Матерый ментовский волк, опытный интриган и предусмотрительный боец Голенков с треском проигрывал самую главную партию своей жизни. Петля стянулась и распустилась сетью. Он был обложен со всех сторон.

– А как я должен это объснять? – спросил Эдик, лихорадочно прикидывая, каким образом червонец попал к Коробейнику и почему он связывает его с убийством братьев Ван Хюэ.

– Следствие располагает данными, что у тебя еще много точно таких же золотых монет и что эти империалы появились у тебя сразу же после убийства вьетнамцев, – доверительно сообщил начальник ГУВД и, дружески потрепав собеседника по плечу, сладко заулыбался: – Эдичка, я ведь планировал тебя только через месяц закрыть. Интересно было узнать, как ты себя дальше поведешь. Да только небольшой доворот в конечной стадии получился: твое безграмотное покушение на Наташу все планы попутало. Вот и пришлось устроить образцово-показательное задержание… Да тут еще какой-то тихушник из Генпрокуратуры нарисовался, с широкомасштабной негласной проверкой. Сам понимаешь, надо законность изображать. Короче, шансов у тебя никаких: сто пятая статья по-любому ломится. Двойное убийство при отягчающих плюс покушение на убийство жены. А ты ведь у нас ранее судимый…

Подбив обвинительную базу, Юрий Васильевич взглянул на Голенкова ровно и доброжелательно – мол, может, вопросы есть?

Вопросов, естественно, не было. Коробейник вел соло – партия Эдика не требовала ответа. Да и в ответе Голенкова он явно не нуждался: ведь оба были профессионалами.

– Сейчас ты под конвоем отправишься в суд, который и определит тебе мерой пресечения взятие под стражу. В СИЗО обещаю тебе лучшую «хату» – с самыми беспредельными уголовниками, твоими когдатошними клиентами. То-то они обрадуются! «Вертухаи» заткнут уши ватой, а разрыв твоего анального отверстия спишут на неправильное питание и застарелый геморрой.

– Я бы на твоем месте воздержался от таких слов! – окрысился Голенков.

– Воздержания требуй от своей жены, когда вновь на зону поднимешься! – издевательски бросил Юрий Васильевич. Спрятав червонец в карман, он утер платком потное красное лицо и неожиданно выпрямился – насколько это позволяли живот, одышка и похмелье. – Впрочем, мы можем договориться…

– То есть? – несмело уточнил задержанный.

– Слушай меня очень внимательно… – прищурился Коробейник и закатил звонкую, как колокол, паузу. – Помнишь наш разговор в «Золотом драконе»? Ну, когда я тебя туда директором устраивал? Что я тогда тебе сказал? Что узкоглазые фраера куда богаче, чем хотят казаться, и что богатеют они не с одного ресторана. Правильно? Правильно. Ты мне еще подписку о добровольном сотрудничестве дал… Было такое? Было. Ты – бывший оперативник, практический работник, человек с большим жизненным опытом… и лагерным сроком. Пока что с одним. Как я понял, источник вьетнамского богатства ты вычислил. Но что-то у тебя с узкоглазыми не сложилось – вот ты их и вальнул.

– А ты сперва докажи, что я их вальнул!

– Докажу, докажу. И все будет по закону. Конечно, ты можешь купить еще дюжину свидетелей, которые подтвердят твое алиби. Но это ничего не изменит. Потому что посадить в наше время любого – раз плюнуть! Даже судью. В нашем городе почти все судьи взятки берут… А у меня на всех судей – сорок бочек компромата. Прижму такого судью доказательствами и предложу: или подследственный Голенков признается виновным по всем пунктам обвинения, или ты, господин судья, на зону идешь. Но тогда мы уже не договоримся… Так с чего Нгуен богател, а? Не червонцами же за бухло в ресторане расплачиваются! Видимо, все свои деньги Нгуен вкладывал в золото… Почем покупал? У кого именно? Почему именно царские червонцы? Колись, Эдичка, выхода у тебя никакого…

У Голенкова отлегло от сердца: последняя реплика свидетельствовала, что этот жирный боров не знал о существовании подпольного монетного двора.

– Что ты конкретно предлагаешь?

Взгляд начальника ГУВД преисполнился значимостью момента.

– Или ты сдаешь мне сокровища убиенных тобой вьетнамцев, а также где и у кого они червонцы покупали, и я постараюсь замять оба уголовных дела… Или не говоришь, и отправляешься на самую жуткую «хату» нашего СИЗО, а оттуда – этапом на зону, в «петушиный» отряд. И тогда никакие вьетнамские сокровища тебе уже не понадобятся. Минуту на размышление не даю. Ну?!

* * *

Вот уже битый час Жулик тщательно фиксировал на фотопленку интересующие его архивные документы. «Дело об изнасиловании гр. Ермошиной Л. М.» оказалось тоненьким – не более пятнадцати страниц: заява, протоколы допросов потерпевшей, справка медицинского освидетельствования из травмпункта (безусловно, фальшивая) и постановление о возбуждении уголовного дела. Внимание «сотрудника Генпрокуратуры» привлекла лишь фотография гр. Сазонова А. К., явно изъятая из старого уголовного дела. На обороте значилось: «Дорогой Лидусе Ермошиной от Леши Сазонова на память о наших незабываемых встречах».

– Ты смотри, и почерк почти что мой! – хмыкнул Леша Сазонов, пряча фотографию в карман.

А вот старое уголовное дело по «незаконному обороту драгоценных металлов» было куда более объемным. Видимо, следственная бригада Генпрокуратуры, работавшая тут в позапрошлом году, накопала немало. Оставалось лишь удивляться, что дело это было закрыто «из-за отсутствия состава преступления».

Решив ознакомиться с документами по фотографиям, Жулик продолжил работу. Едва слышно шелестели страницы, ритмично щелкал фотоаппаратный затвор. Блики света из окна скакали неяркими пятнами по казенной серой бумаге. В какой-то момент Сазонов почувствовал себя Зорге и Штирлицем одновременно…

Пересъемка заняла чуть более часа. Рассовав папки по стеллажам, Леха свинтил с «Практики» объектив и сложил фотопринадлежности в портфель. Двадцати фотопленок по тридцать шесть кадров вполне хватило, чтобы переснять все, что интересовало профессионального афериста.

Подойдя к окну, Жулик осторожно отдернул портьеру. Начальственного экстерьера «Волга» с минюстовскими номерами по-прежнему стояла на служебной парковке у парадного подъезда. Сазонов набрал номер мобильника Пили.

– Через пару минут буду. Считай, что день прожит не зря. У тебя все в порядке?

Получив утвердительный ответ, Леха спрятал мобильник и, придав взгляду начальственную холодность, вышел в коридор.

– Всего хорошего, – бросил он архивариусу, сиротливо дожидавшемуся под дверью.

– До свиданьица, – резиново заулыбался тот. – Не забывайте про нас! Всегда рады видеть вас в нашей прокуратуре!

Не удостоив старого подхалима ответом, аферист уверенной походкой человека, сделавшего важное и нужное дело, зашагал коридором, устланным малиновой ковровой дорожкой.

* * *

Даже в самых смелых мечтах Зацаренный не ожидал, что задуманное похищение воплотится с такой невероятной легкостью.

Когда ментовская дочь миновала проем между гаражами, Цаца осторожно выглянул наружу. Случайных прохожих не наблюдалось. Таня, не оборачиваясь, целеустремленно шла в сторону детсада. Самодельный кастет приятно тяжелил кулак. Подскочив к девушке сзади, Гена схватил ее за плечо и резким ударом врубил чуть левее темени. Послышался вполне деревянный стук, Голенкова обмякла и завалилась набок. Огромные Танины очки упали на асфальт, хрустнув под каблуком Цацы. Подхватив тело, похититель поволок его в темный проем между гаражами, к открытой дверце машины. Достав из «бардачка» шприц, быстро ввел в вену снотворное. Спустя минуту задрипанный «жигуль» въезжал во двор снятой халупы.

Втащив похищенную на кухню, Гена прислонил ее спиной к стене. Из разбитой головы на пол медленно сочилась кровь, и темная лужица, натекая на пол, постепенно увеличивалась в размерах. Задравшееся платье девушки обнажило аппетитные округлые колени. Взгляд Цаци моментально подернулся маслянистостью. Барышня была абсолютно беспомощной, а значит, не смогла бы сопротивляться насильнику… Да и насильника она никогда бы не опознала!

Однако внутренний голос подсказывал: лучше не заводиться. Времени оставалось в обрез – ведь Зондер и бляди на Бобровице в любой момент могли хватиться пропавшего купальщика.

– Потом оторвусь, когда с пляжа приеду! – усилием воли приказал себе Зацаренный и откинул ковровую дорожку, под которой оказался квадратный люк погреба.

Погреб, по задумке Зацаренного, должен был стать надежным местом заточения заложницы. Судорожно ухватив кольцо, он потянул на себя. Из влажной темноты подвала пахнуло плесенью, мышами и проросшей картошкой.

Неожиданно в окно, выходящее на улицу, кто-то постучал. У Цацы перехватило дыхание. Стараясь не скрипеть половицами, он осторожно подошел к окну.

Увиденное заставило его отшатнуться и оледенеть в параличе.

На пыльной улочке, у самого дома, стоял «Мерседес» Дяди Вани. Чуть поодаль возвышался раздолбанный «бригадный» джип «Ниссан Патрол». У открытой дверцы внедорожника топтались Жека, Мурза и Лысый – основная ударная сила «Находки», незаменимая для выколачивания долгов, вправления мозгов и других силовых акций.

Стук повторился – теперь уже энергичней.

– Цаца, не дури, мы знаем, что ты тут! – послышался голос «смотрящего». – Не откроешь дверь – через окно войдем. Но тогда тебе хуже будет.

И, словно в подтверждение этих слов, пацаны у джипа с видом сноровистых коммандос и неотвратимых карателей изготовились к штурму.

На ватных ногах Зацаренный пошел на веранду. На какой-то момент он потерял способность правильно ориентироваться в пространстве. Целую минуту похититель не мог повернуть ключ в замке – так тряслись у него руки.

– Ну, привет. – Зайдя на кухню, Дядя Ваня покосился на бесчувственное Танино тело, прислоненное к стенке. Затем перевел взгляд на открытый люк погреба. Помолчал, размял татуированными пальцами тугую «беломорину» и неожиданно гаркнул: – Ты что, фуцин дешевый, – выкрасть ее решил?

Вопрос был задан с такой агрессивностью, что из Цаци автоматически вылетело:

– Да.

– Сам, значит, какой-то сабантуй с проститутками организовал. Искупаться захотел. Заплыв на дальнюю дистанцию. Мол, если что – Зондер свидетель. А сам, значит, во-от что задумал… А не хочешь ли ты, Цаца, сам в этом подвале отдохнуть? Мне как – пацанов позвать или сам в погреб полезешь?

Зацаренный взглянул на «смотрящего» с видом побитого пса. Казалось, что сейчас он опустится на четвереньки, чтобы придать себе еще более виноватое выражение.

– Дядя Ваня, послушай…

– А зачем мне тебя слушать? – разомкнул твердую ротовую щель Михалюк. – И так все ясно. Ты мне одно только скажи: ты, значит, решил эту телку в заложницы взять, а ее папику-мусору выкуп зарядить? И какой же?

– Пятьдесят… тонн, – униженно пробормотал Зацаренный.

– Чего именно? Рублей? Баксов? Или… царских червонцев?

– Долларов… Дядя Ваня, я же не для себя хотел…

– Дебил, да ты же уебище! – засокрушался Михалюк. – Инициативный ты наш… Я тебе давал такие полномочия? Запалишься – а нам с пацанами по зонам котелками греметь? Ты знаешь, что в нашем городе какая-то крутая проверка из Генпрокуратуры? Приехал тут один деятель, черная «Волга» с тремя семерками на московском минюстовском номере! А знаешь, зачем он приехал? Мусоров на понятия ставить! Менты так на цирлах и забегали! Не дай бог что случится – никаким лавэ не откупишься!

Зацаренный машинально пригладил и без того зализанные волосы и часто-часто заморгал. И хотя гневная речь оратора повергла его в состояние шока, он не мог удержаться от естественного вопроса:

– Дядь Ваня, а как ты…

– Как я тебя вычислил? Просто. Откуда ты про червонцы узнал? От этой брюхатой «скрипочки», как ее там… То ли Ермошиной, то ли Дерьмошиной. Ты ведь с ней корешишься. Запал ты на это «рыжье»? Еще как, я это сразу понял! Встречался с алюркой вчера? Встречался. Она мне сама сказала. А о чем вы с ней базарили? – Неожиданно голос Михалюка стал ровен и тих, как полет совы. – О том, что неплохо бы на природе расслабиться. С девками и бухлом. Брюхатая шмара сказала сперва, что не может, потому что ей малого надо из садика забирать. Потом согласилась – мол, есть кому в садик сходить. А тебя почему-то о-очень заинтересовало, кто и во сколько пацанчика из садика заберет. Было такое? Было. Куда ты после этого поехал? В автосервис, убитый «жигуль» брать. Зачем тебе, спрашивается, «жигуль», когда я тебе разрешил на своем «Кадиллаке» кататься? Это еще не все… Вчера вечером тебя засекли на привокзальной площади. Линейные мусора. Бабки, которые посуточно хаты сдают, им за «крышу» отстегивают. А ты как раз хату снимал. Эту вот самую. Я начальнику линейной ментуры иногда плачу, чтобы он мне информацию подбрасывал. Зачем тебе, спрашивается, съемная хата, когда у тебя своя есть? И зачем Зондеру лапшу на уши вешал, что купаться идешь?

Последняя фраза «смотрящего» вполне объясняла, почему Игорек не хотел выпивать. Выполняя поручение Михалюка, он подло шпионил за Цацей. Вспомнилось и другое: когда Зацаренный выезжал от лодочной станции, он видел, что Зондер кому-то названивал. Теперь стало ясно, кому…

– И что теперь? – Взглянув в худое и постное лицо Дяди Вани, похититель приготовился к самому худшему.

– Если я тебя так элементарно вычислил, то мусора вычислят и подавно! – последовало неожиданное.

– Давай я эту телку обратно отвезу… Ну, где взял, – несмело предложил Зацаренный и обозначил движение, чтобы закрыть люк погреба.

– Ну, ты и деби-ил… – с тяжестью танка давил «смотрящий». – Ну, ты и удро-ота… «Положь, где взял», что ли? Ладно. Расскажи лучше, что ты дальше делать собрался. Только честно. В глаза, в глаза мне смотри!

Гена понял: лучше сказать правду, дешевле выйдет. И хотя рассказ его прозвучал очень путанно, Дядя Ваня сразу уловил суть.

– Значит, решил сунуть девку в подвал, вернуться на Бобровицу, погужеваться там немного для понта, затем приехать сюда… А потом телку куда-нибудь за город перевезти?

– Да.

– Куда именно?

– В Ульяновку… Дачный поселок сразу за Седневом. У меня там дача от предков осталась.

– А потом? Выждать пару дней и зарядить папику отступного? Якобы от имени черножопых гастролеров? «Вах, мэнт поганый, доч хочэш получыт? Дэнги гоны!» Так, что ли?

Цаца пошевелил пепельными губами и протолкнул через горло:

– Да неужели бы я тебе не отстегнул!

– А я в этом не сомневаюсь… – медленно произнес Дядя Ваня. – И вообще, задумка мне твоя нравится… Особенно насчет «отстегнуть». Исполнение тоже ничего. Ты смотри – один справился. Чем ты ей так в голову дал?

– Да кастетом…

– Герой, ничего не скажешь. Вот и дальше один действуй. Только осторожно. Сейчас ты погрузишь телку в багажник «жигуля» и аккуратно отвезешь ее в свою Ульяновку. Сидишь там, не высовываешься и ждешь инструкций. Главное – чтобы девка потом не смогла тебя опознать. Все понятно?

– Все…

– Не вздумай дурить – я-то тебя проконтролирую. Да, и еще: вот, возьми… – с этими словами Михалюк протянул собеседнику старый потертый револьвер.

– К чему мне ствол?

– Время теперь неспокойное, – проскрипел «смотрящий». – Мало ли что… Лучше кастета. Осторожно там, не светись. Да, и еще: твой мобильник на Бобровице остался? Возьми у кого-нибудь из пацанов… У Жеки, например. Ведь у тебя в Ульяновке телефона-то нет. Да, вот тебе филки… На жрачку и на бензин…

…Выводя «жигуль» со двора, Цаца не знал, радоваться ему или печалиться.

С одной стороны, итоги неожиданного общения с Дядей Ваней можно было признать благополучными. Могущественный «смотрящий» не отправил отступника в подвал, не зарядил штрафных санкций и даже не дал «по ушам».

С другой стороны – Зацаренный вновь чувствовал себя марионеткой в татуированных руках блатного кукловода. «Сработать под себя» с похищением мусорской дочери не получалось. Более того, в случае провала Михалюк всегда мог бы умыть руки: мол, Цаца похищение от себя заряжал, так что все вопросы, товарищи следователи, ему и адресуйте…

– Суки вы, суки… – уныло сокрушался Гена, выезжая из частного сектора.

В этот момент он люто ненавидел всех и вся: и Мандавошку, сдавшую его «смотрящему», и Зондера, предательски шпионившего за ним на Бобровице, и Дядю Ваню с его нечеловеческой проницательностью…

И даже Таню Голенкову, бесчувственно лежавшую в багажнике «жигуля».

* * *

Съехав с асфальта, «Линкольн Навигатор» забухал упругими баллонами по рельефной брусчатке площади. Коробейник вел машину с нарочитой неторопливостью. Эдик, прикованный наручниками к дверце, понуро горбился рядом. Позади располагалась Наташа. Поглаживая забинтованную голову, она прожигала взглядом затылок мужа. Горячий накрашенный рот то и дело бормотал какие-то бессвязные ругательства. Фразы «козел вонючий» и «я ему всю свою жизнь посвятила» были в этом бормотании ключевыми.

Голенков не реагировал на обидные слова. Смежив веки, он лихорадочно размышлял: кинет его Коробейник или не кинет? Зыбкие обещания «спустить дело на тормозах» стали той самой спасительной соломинкой, в которую убийца вцепился мертвой хваткой. Вот и пришлось рассказать абсолютно все: и о подпольном монетном дворе, и о сейфе с медным штурвалом, и о странном радиозаводском микроавтобусе, появлявшемся во дворе «Золотого дракона» почти ежедневно… Ведь в случае возбуждения уголовного дела по сто пятой статье Эдику вряд ли бы когда-нибудь пригодились вьетнамские сокровища!

Милицейский полковник не спешил высказывать отношения к услышанному. Полученная информация требовала не только осмысления, но и проверки. Развалив свои необъятные телеса в лайковом кресле, Коробейник лишь изредка бросал на Эдика значительные взгляды. Наконец снизошел до успокоительного:

– Не ссы, не кину… Мы ведь нужны друг другу. Правда, Эдичка?

– Так уж и нужны!

– Я за свои слова отвечаю. Сейчас я, ты и Наташка идем к дежурному следователю прокуратуры. Наташка под мою диктовку в твоем присутствии пишет отказуху: мол, будучи в состоянии алкогольного опьянения и поддавшись эмоциям, оговорила тебя, в чем и кается. Была пьяная, пошла ночевать к подруге, поскользнулась на рельсах и едва не попала под поезд. Дело о покушении на убийство автоматически прекращается.

Мельком взглянув в зеркальце заднего вида, Голенков отметил, что на бледном лице Наташи задрожало негодование. Неожиданное соглашательство мужа с любовником не позволяло ей насладиться местью.

– А как же… – несмело начала она, однако Юрий Васильевич осадил ее резкой репликой:

– Мы же обо всем договорились! Тебе лучше что – опять мужа в тюрьму отправить и нищей остаться? Или всем нам из этой ситуации что-то выкрутить?

И – вытряхнул ее из разговора, словно крошку со стола.

– А потом что? – просипел Эдуард Иванович.

– Ты мне показываешь свой персональный Клондайк… То есть не твой, а покойных вьетнамцев. Я, в свою очередь, обещаю оформить узкоглазых как неизвестных. Ты возвращаешься в «Золотой дракон» и работаешь как ни в чем не бывало. А что тебе надо будет делать – потом расскажу…

– А что я должен буду делать?

– Если вьетнамцы клепали свои червонцы из радиолома… Почему бы и нам не попробовать? – с подкупающей прямолинейностью признался правоохранитель. – Вот ты мне в этом и поможешь. Посвящать в ситуацию людей посторонних, сам понимаешь… не хочется. А ты от меня вкруговую зависишь. Кстати, насчет того мужика с радиозавода… Ну, который на микроавтобусе по утрам приезжал. И что – после убийства вьетнамцев он больше не появлялся?

– Нет.

– А Хьен?

– Не знаю. И звонил ей, и домой приезжал, у узкоглазой прислуги справки наводил. Никто ничего не знает, – опустошенно признался Эдик. – Говорят – «не пьиезжала есьце наса Хьен»… Может, во Вьетнам свой свалила?

Описав по площади правильный полукруг, «Линкольн Навигатор» остановился на служебном паркинге. «Министерство юстиции РФ. Городская прокуратура», – значилось на табличке парадного подъезда. Черная «Волга» с минюстовским номером, стоявшая поодаль, повергла Коробейника в уныние.

– Твою мать… – вздохнул он. – И этот московский тихушник тут как тут. И что ему в прокуратуре понадобилось?

Сняв с Голенкова наручники, полковник милиции легонько подтолкнул его к дубовой двери.

– Только без глупостей, – весомо предупредил Юрий Васильевич и, коротко кивнув сержанту-вахтеру, осведомился насчет дежурного следователя.

– На месте, товарищ полковник. Второй этаж, двести девятый кабинет.

– А московский следак на черной «Волге»… У кого он сейчас? – милицейский полковник доверительно понизил голос.

– В архиве работает. Час назад приехал.

– Ну и как? Лютует?

– Да нет, товарищ полковник. Вежливый такой, культурный. Кстати, вон он идет… – шепнул вахтер, взглядом указывая на гипсовую Фемиду, возвышавшуюся над пролетом парадной лестницы.

По ступенькам, крытым ковровой дорожкой, неторопливо спускался невысокий блондин с портфелем в руке. Выглядел он весьма импозантно: резкие волевые морщины, энергичный поворот головы, рельефные тонкие губы… Лишь уродливая бородавка на подбородке немного портила его внешность.

Едва взглянув на «инкогнито из Москвы», Эдуард Иванович лязгнул челюстью, на секунду зажмурился, открыл глаза… Над ухом хрустально дзинькнули невидимые колокольчики. Гортань взбухла и начала душить.

Он узнал этого человека.

Грамотный грим и накладные волосы совершенно преобразили облик рецидивиста Сазонова. Однако черты лица его оставались почти неизменными. Голенков не верил своим глазам. Профессиональный аферист, когда-то низведший блистательного капитана Угро до состояния ничтожества, был не в далекой Франции, а рядом, в каких-то нескольких метрах…

Глаза бывшего опера затлели мрачноватым боевым мерцанием. Кулаки инстинктивно сжались.

– Это же… Жулик! – сдавленно прохрипел он.

– Кто жулик? – не понял Коробейник.

Не в силах себя сдержать, Голенков бросился по лестнице и, вытянув руки, схватил «следователя Генпрокуратуры» за волосы. Но тут же, получив слепящий удар под ложечку, распялил рот и выпучил глаза. Следующий удар – кулаком снизу в челюсть – сбил Эдика с ног, и он полетел по лестнице, считая затылком ступеньки. Однако нашел в себе силы быстро подняться. Непонятливо посмотрев на странный предмет, зажатый в руке, он понял, что это короткий светлый парик, сорванный с головы «старшего советника юстиции». Затем перевел взгляд на лестницу.

Коротко стриженная голова мелькнула у подножия Фемиды… Мгновение – и статуя со страшным грохотом обрушилась на ступеньки. Правосудие оказалось не только слепым, но и непрочным: осколки разящей шрапнелью разлетелись по вестибюлю. Голова с завязанными глазами футбольным мячом прокатилась по лестнице.

Голенков инстинктивно зажмурился… Когда он открыл глаза, лестница была пустой. Поняв, что выход из здания перекрыт, Жулик помчался наверх.

Коробейник и мент-вахтер пялились ошарашенно; слух, зрение и сознание никак не могли совместить воедино полученную информацию. Да и сама ситуация не поддавалась немедленному осмыслению. «Инкогнито из Москвы», одно появление которого повергло всю городскую ментуру в состояние шока, на поверку оказался беглым арестантом, чьи портреты украшали городские стенды «Их разыскивает милиция».

– Это… самозванец! – только и сумел выдохнуть Юрий Васильевич, глядя на отбитую голову Фемиды.

Реакция вахтера оказалась куда более адекватной. Ведь портить казенное имущество не позволено никому, даже сотрудникам Генпрокуратуры! Рванув из кобуры пистолет, он бросился наверх.

– Задержать! – гаркнул побледневший Коробейник и, колыхнув животом, устремился следом.

И лишь Наташа никак не отреагировала на происходящее – разоблачение какого-то самозванца было вне сферы ее понимания.

– Что – получил? – злорадно хихикнула она, глядя, как Эдик выплевывает на пол окровавленную половинку зуба. – Так тебе, сукин сын, и надо…

Сукин сын даже не взглянул на жену. Перескакивая через три ступеньки и шурша подошвами по гипсовым осколкам Фемиды, он несся за Жуликом. Пульс дробил виски. Бордовые нимбы разрывались перед глазами.

– Сейчас ты мне, сука, за все ответишь… – скрипнул зубами Эдик и, поскользнувшись, неловко растянулся на лестнице.

На малиновом ворсе ковровой дорожке темнел кожаный прямоугольник – портмоне. Видимо, Жулик случайно оборонил его в бегстве. Голенков не стал знакомиться с его содержимым – сунув бумажник в карман, он помчался наверх.

Встреча, которую он предвкушал почти пять лет, должна была состояться с минуты на минуту…

Глава 17

Добежав до четвертого этажа, Леха остановился. Лестница кончилась. Пути назад не было: двумя пролетами ниже бухали ботинки преследователей. Оставался лишь один выход – вернуться в архив и попытаться забаррикадироваться там. А дальше – будь что будет.

К счастью, хозяин архива еще не успел закрыть дверь. Стоя у стеллажей, он тщательно ровнял корешки уголовных дел. При виде влетевшего в кабинет «старшего следователя Генпрокуратуры» архивариус одеревенел лицом и фигурой: ведь всего минуту назад этот человек выглядел совершенно иначе!

– А-а-а… – на манер умирающего лебедя выдохнул архивариус.

– Дело государственной важности! – прогремел Сазонов, бросив портфель на стол. – Именем закона приказываю – сейчас же покиньте помещение!

Архивариус раскинул руки, обнимая стеллажи с документами, словно курица, защищающая цыплят от разбойника-коршуна. Соображал он явно с трудом, но разительные изменения внешности «инкогнито из Москвы» смутно подсказывали: здесь что-то не то.

Жизнь приучила Жулика не дожидаться милостей от природы. Подскочив к архивариусу, Леха схватил его за шиворот и со всего размаху бросил тщедушное тело в коридор. И тут же закрыл за собой дверь, провернув в замке ключ.

А с коридора уже доносился топот ботинок, тяжелое пыхтение и невнятная ругань. Спустя секунду кто-то изо всех сил навалился на обитую жестью дверь. Но – безуспешно: чтобы высадить ее из рамы, требовался как минимум взвод ОМОНа.

– Открывай, сука! – послышалось снаружи, и беспорядочные удары заглушили цветастый ментовский мат.

Ситуация выглядела совершенно безвыходной: Жулик попал в западню. Мышеловка захлопнулась. Пробиваться вниз не имело смысла: численный перевес ментов не оставлял самозванцу никаких шансов. Да и оружия у него не было. Высота четвертого этажа не позволяла десантироваться через окно…

– От-кры-вай, су-ка! – в такт ударам бесновались за дверью.

Решение пришло неожиданно.

Сорвав с окон портьеры, Леха в мгновение ока разорвал их на тонкие узкие полосы и быстро связал в длинный шнур. С трудом поднял со стола массивную печатную машинку «Ятрань»… Мгновение – и тяжелый канцелярский прибор, протаранив оконное стекло, с жутким грохотом впечатался в брусчатку площади. Стеклянные осколки водопадом вывалились наружу. Пыльный кабинет сразу наполнился бензиновыми запахами улицы.

– Сию секунду выйти с поднятыми руками! – донесся из коридора начальственный бас. – Я – полковник Коробейник!

– А я – рецидивист Сазонов! – в тон ему ответствовал Жулик; настаивать на своем «генпрокурорском» статусе было теперь глупо.

Привязав один конец самодельного шнура к батарее, Леха выбросил наружу свободный конец. Быстро освободил оконную раму от торчащих осколков стекла. Вскочил на подоконник и выглянул на площадь. Черная «Волга» с тонированными стеклами стояла под самым фасадом здания, задними колесами на тротуаре. Правая пассажирская дверка была чуть приоткрыта. Видимо, умница Пиля догадалась, что у Жулика неприятности.

Возня за дверью подозрительно стихла. Начальственный бас истерично скомандовал:

– Сержант, стреляй в замок!

– Так ведь казенное имущество! – несмело напомнил тот.

– Стреляй! Это приказ! Преступника брать только живым!..

Времени не оставалось совершенно. С минуты на минуту в архив могли ворваться менты. Да и полковник Коробейник наверняка уже вызвал подкрепление…

Швырнув портфель на тротуар, Сазонов ухватился за шнур и осторожно перевалил туловище наружу. И очень вовремя: через секунду из коридора хлопнуло несколько беспорядочных выстрелов. Пули, выбив вокруг замка дымящиеся дыры, со шмяком срикошетили о стену.

Спуск из окна занял всего несколько секунд. Тело раскачивалось маятником, ноги проваливались в пустоту, и Лехе невольно вспомнился давешний побег из «Сантэ». Самодельный шнур не достигал уровня площади, и беглецу пришлось прыгать с высоты второго этажа.

Сгруппировавшись, Сазонов отпустил шнур, чуть согнув ноги в коленях. Приземление получилось удачным. Утвердившись со всей прочностью на тротуаре, он пружинисто присел и сразу поднялся. Схватил портфель, лежавший на останках разбитой «Ятрани», и бросился к «Волге». Но тут же столкнулся с огромной бабищей – эдаким ядреным и несъедобным продуктом базарного естественного отбора. Жир подбородка, сисек и живота раскачивался в такт огромным сумкам. Странный мужчина, с альпинистской сноровкой спускавшийся по шторе из окна прокуратуры, поверг ее в состояние истукана с острова Пасхи.

– Ты кто? – ошарашенно прошептала бабища, роняя сумки на тротуар.

– Бэтмен! – невозмутимо отрекомендовался Жулик и, бросив портфель в салон, скомандовал Пиле: – Пусти-ка за руль!.. Боюсь, что личный водитель мне уже не понадобится…

Через несколько секунд черная «Волга», заложив крутой вираж по площади, выскакивала на оживленный проспект.

– Запалился? – с сочувствием осведомилась Рита и, перехватив взгляд Сазонова в зеркальце заднего вида, кивнула успокоительно: – Тот черный ментовский джип нас не догонит…

– Почему? – Леха врубил мигалку и, полоснув проспект пронзительной сиреной, притопил педаль газа.

– Я в джипе все шины порезала.

– Молодец! – похвалил Жулик и, ювелирно вписавшись в узкое пространство между автобусом и бордюром, проскочил перекресток на красный свет. – Слышала кипеш на вахте?

– Слышала… А вообще, я ментовским тачкам всегда шины режу, когда никого рядом нет! – хмыкнула шестикратно судимая рецидивистка. – Леха, а как тебя раскололи?

– Случайность, – поморщился лже-Точилин. – На Голенкова нарвался.

– Во, бля!.. А че ему в прокуратуре понадобилось?

– Еще не поздно вернуться и спросить.

– Это какой-то мусор так громко на лестницу упал?

– Почти. Статуя Фемиды. Паскудная прокурорская богиня, которая сроки братве крутит, – серьезно пояснил Сазонов, выворачивая руль.

Машина маневрировала в автомобильном потоке подобно искусному лыжнику-слаломисту. Леха хладнокровно гнал на красный, подрезал тяжелые грузовики и даже выскакивал на тротуар, повергая в панику пешеходов. При виде начальственной «Волги» с пугающим просверком мигалки попутные машины послушно прижимались к обочине. Прохожие цепенели. Уличные менты, глядя на редкое зрелище, лишь тихо балдели, но не спешили останавливать дорожного хулигана. Ведь все они свято блюли приказ, согласно которому автомобиль «ГАЗ-31011» черного цвета с минюстовским шифром «ААК» и номером 777 запрещалось останавливать при любых обстоятельствах!

Однако приказ мог измениться в любой момент. И тогда мусора наверняка попытаются задержать слишком приметную «Волгу»…

Из города следовало выбраться немедленно. Стрелка спидометра на приборном щитке приблизилась к отметке 140. Вскоре автомобиль мчался по улочке, ведущей на загородную трассу. Бетонные окраины сменились пригородными садами. Сизое полотнище шоссе, казалось, пружинисто прогибалось под «Волгой». Разогретый воздух растекался по плоскостям автомобиля густым эфиром. Впереди в горячем асфальтовом мареве маячили изумрудные поля.

– В Седнев, за тетей Шурой? – догадалась Пиляева.

– И за Тасиком, – серьезно напомнил Леха. – Видишь, как хорошо, что мы в городе еще несколько квартир сняли? А ты еще спрашивала, зачем. Нам бы еще тачку сменить… На этой как пить дать запалимся! Слишком приметно выглядим.

Справа мелькнул дорожный знак «железнодорожный переезд». Выключив передачу, Леха пустил машину внакат. Полосатый шлагбаум с алым зрачком уже был опущен. Со стороны города накатывал тяжелый грузовой состав.

Пристроившись в конце автомобильной очереди, черная «Волга» резанула мигалкой – мол, срочно уступите дорогу! Граждане водители послушно дали вправо, освобождая путь к шлагбауму.

И лишь водитель «жигуля» цвета винегретной блевотины никак не отреагировал на призыв. Наоборот – при виде официального вида «Волги» с минюстовским номером он проявил явные признаки беспокойства: начал жечь сцепление и нервно перегазовывать, явно стремясь проскочить переезд сразу же после поднятия шлагбаума.

– Кто это такой смелый? – слегка удивился Сазонов, пристраиваясь к странной машине бампер в бампер. – Ты смотри – Генпрокуратуру не уважает…

В этот момент водитель «жигуля» нервно обернулся. Бледное лицо с зализанными назад гладкими черными волосами искажала гримаса напряженного ожидания.

– Цаца! – узнавающе прищурилась Рита. – И чего это он так кипешуется?

– Что за Цаца? – не понял Жулик.

– Да фуфломет один дешевый, у Дяди Вани по жизни на цирлах бегает. Только и умеет, что понты колотить да пальцы гнуть… И почему это он не на своем «Кадиллаке»?

Судя по всему, водитель «жигуля» так и не рассмотрел лиц сидевших в задней машине. А если и рассмотрел, то в запарке наверняка не узнал.

– Тачка у него самый ништяк… Неприметная, – задумчиво произнес Жулик. – Может, предложим поменяться на нашу?

По раскатанным нитям путей прогремел последний товарный вагон, и шлагбаум медленно поднялся. Взвизгнув протекторами по асфальту, «жигуль» рванул с переезда со скоростью стартующей с Байконура ракеты.

– Меняться не хочет, – хмыкнула Пиляева. – И вообще – психованный какой-то…

– Если психованный – валерьянку надо пить, – отозвался Леха и, притопив педаль газа, врубил мигалку.

* * *

Никогда еще Зацаренный не был таким взвинченным, как сейчас. Слишком уж много потрясений пришлось пережить за последние часы: похищение ментовской дочери, неожиданный визит Дяди Вани, ужас разоблачения и радость избавления от неминуемого наказания…

Но все это были пустяки по сравнению с черной «Волгой», так некстати появившейся на железнодорожном переезде. Ведь Гена отлично запомнил слова Михалюка о каком-то деятеле из Генпрокуратуры, «приехавшем ставить ментов на понятия!..». Номер «Волги» удивительным образом совпадал с тем, что называл «смотрящий»: три семерки и минюстовский шифр «ААК». Включенная мигалка на крыше красноречиво свидетельствовала: страшный московский следак неспроста пристраивается за «жигулем», в багажнике которого лежала похищенная дочь Эдика Голенкова!

Несмотря на бурное криминальное прошлое и статус директора охранной фирмы, Цаца не отличался юридической продвинутостью. И милиция, и прокуратура, и «контора» были для него одним миром мазаны, растворяясь в большом и емком понятии «мусорилы позорные». Гена не знал, что Генпрокуратура никогда не занимается черновой оперативной работой вроде «догнать и обезвредить». Для этого существуют менты. Зато прекрасно знал другое: в случае запала Дядя Ваня пальца о палец не ударит для его спасения. Таня Голенкова, лежавшая в багажнике «жигуля», была стопроцентной уликой преступной деятельности. Такой же стопроцентной уликой был и револьвер, полученный от «смотрящего»…

…Рванув через переезд, Зацаренный попытался уйти в отрыв. Дорога внезапно испортилась – на асфальте пошли выбоины, машину затрясло. Вибрировал салон, скрежетала подвеска. Казалось, еще чуть-чуть – и тачка рассыплется на части. Несколько раз Гена с трудом удержал руль – автомобиль сильно подпрыгивал на колдобинах. О том, чтобы выжать из «жигуля» максимум скорости, не могло быть и речи – легкую машину наверняка бы выбросило в кювет. К счастью, ни встречного, ни попутного транспорта почти не было – лишь изредка попадались тяжелые фуры междугородных перевозок, и встречная воздушная волна отшатывала валкую малолитражку.

А черная «Волга» приближалась с угрожающей быстротой. Передок ее маячил в нескольких метрах позади «жигуля». Включенная мигалка не свидетельствовала о миролюбии догонявших. Встреча со страшным московским следаком не сулила ничего путного.

И Гена решился…

Чуть сбавив скорость, он достал из кармана револьвер и крутанул барабан. Свернул чуть правей, как бы приглашая «Волгу» поравняться с его машиной. Стрелять назад, удерживая руль и одновременно следя за дорогой, было невозможно. А вот выстрел по параллельно идущему автомобилю почти гарантировал попадание.

Через несколько секунд черная тонировка стекол отблескивала слева. «Волга» неслась совсем рядом. Казалось, достаточно лишь протянуть руку сквозь опущенное стекло водительской дверки «жигуля», чтобы к ней прикоснуться.

Вскинув револьвер, Зацаренный судорожно потянул спуск. В этот момент «Волга» неожиданно рванула вперед: видимо, водитель заметил руку с оружием. Пуля попала в стекло задней дверцы, оставив на тонированной поверхности дырочку с радиальной паутиной трещинок.

Преследователь не стал дожидаться повторного выстрела. Рванув вперед, он оторвался метров на двадцать и, свернув вправо, грамотно подрезал «жигуль», снижая скорость. Путь был блокирован: глубокий придорожный кювет не позволял обогнуть неожиданно возникшее препятствие.

Пришлось остановиться…

Из-за руля «волжаны» сразу же выскочил какой-то жилистый коротко стриженный мужчина, лицо и фигура которого показались Зацаренному знакомыми… Приоткрыв дверку, Цаца выстрелил, не целясь. Но не попал: пуля лишь подняла фонтанчик пыли под ногами преследователя.

Добежав до «жигуля», коротко стриженный рванул водительскую дверку и ловко выбил револьвер из рук Зацаренного. Схватив неудачливого стрелка за шиворот, он выковырнул его из салона, словно моллюска из раковины.

– Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах, – послышалось над ухом, и Цаца с ужасом вспомнил, кому принадлежит этот голос…

– Жу…лик? – Неожиданная концовка погони повергла Зацаренного в шок.

– Для кого Жулик, а для кого – Алексей Константинович, – бросил лже-следователь Генпрокуратуры и, сжав Гене горло, придавил на секунду кадык и отпустил. Тот закашлялся, схватился за шею и посинел.

Цаца даже не пытался сопротивляться. Тем более что через несколько секунд из салона «Волги» вывалился еще один мужчина: высокий, рукастый и нескладный, чем-то неуловимо напоминающий бабу.

– Ты че, фуфломет дешевый, на кого мазу тянешь? – вызверился он, с ловкостью фокусника выхватывая из кармана опасную бритву. – Пострелять захотел? Да я тебе щас глухой форшмак заделаю! Яйца пообрезаю, ты у меня их жевать будешь без хлеба и соли… А хочешь – твою залупу отрежу и в жопу воткну?!

Слова не были пустой угрозой. Бритва мгновенно раскрылась, и спустя секунду Цаца почувствовал, что к животу его прикасается нечто холодное и очень-очень острое.

– Ма-ма… – явственно вымолвил Зацаренный.

– Оставь его, времени мало, – спокойно сказал Жулик.

Сокрушительный удар в голову заставил Гену впечататься лбом в асфальт. Мир разлетелся на мириады цветных осколков. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание, был голос Сазонова:

– В багажнике «Волги» канистра. Облей тачку бензином и подожги. Она нам теперь все равно ни к чему, лишняя улика. На «жигуле» будем подрывать… На, возьми револьвер этого молодого человека. Не забудь в салоне «Волги» портфель с фотопленками. А то зачем я столько времени погоны носил?!

* * *

Черная «Волга» выгорела дотла в какие-то двадцать минут. Цаца пришел в себя несколько раньше и, прикрываясь от жара ладонью, отполз в кювет, а оттуда – в придорожный лесок.

Сделал он это очень вовремя. Вскоре на место происшествия примчались ГИБДД, ДПС, опера криминальной милиции с розыскными собаками и ОМОНом, поднятый с больничной койки городской прокурор и начальник ГУВД Юрий Васильевич Коробейник.

Итоги преследования самозванца выглядели неутешительно. Никаких следов лже-Точилина обнаружено не было. О дактилоскопировании салона сгоревшей «Волги» не могло быть и речи.

Впрочем, менты свято верили: теперь, когда истинное лицо потерявшего человеческий облик уголовника наконец-то раскрыто, арест его – лишь дело времени. И притом – самого ближайшего.

Глава 18

Дальнейшие события развивались со скоростью селевого потока.

Вечером того же дня опергруппа, усиленная двумя взводами СОБРа, отправилась в гостиницу «Брянск». Как и следовало ожидать, никакого лже-Точилина там не оказалось. Эксперты попытались отыскать хоть какие-то следы самозванца. Но – тщетно: в номере не обнаружили ни отпечатков пальцев, ни одежды, ни вещей, ни денег, ни, естественно, документов. Даже мусорная урна – и та оказалась пустой. Портье, охранник и горничные лишь разводили руками. Никто из них толком не помнил, когда последний раз видели в «Брянске» бородавчатого постояльца.

Опрос патрульных из ДПС и ГИБДД также не привнес никакой ясности. Все они видели, как черная «Волга» с минюстовским номером действительно мчалась по городу, нагло игнорируя правила дорожного движения. Но приказ есть приказ, и уличные менты не посмели останавливать высокопоставленного нарушителя.

А вот в архиве горпрокуратуры были обнаружены первые улики. Сняв со всех плоскостей отпечатки пальцев, эксперты затребовали дактокарту Жулика. Сомнений быть не могло: человек, выдававший себя за старшего советника юстиции Точилина А. А., и особо опасный рецидивист Сазонов А. К. оказались одним и тем же лицом. Отпечатки пальцев, снятые с осколков поверженной Фемиды, также подтверждали факт самозванства.

Зубчатое колесо оперативно-следственных действий мгновенно набрало максимальную скорость. В ГУВД был немедленно организован оперативный штаб по поиску беглеца, возглавленный полковником Коробейником. Со слов Юрия Васильевича, именно ему и принадлежала честь разоблачения самозванца! Остальные правоохранители тоскливо вспоминали, с каким ужасом ожидали они результатов «внегласной ревизии из Генпрокуратуры», и кляли себя за потерю бдительности.

Возмущал даже не сам факт обмана. И не та легкость, с какой на ментовские уши была повешена качественная, грамотно сваренная лапша. Ведь, присвоив себе карающий меч Генеральной прокуратуры, профессиональный аферист покусился на самое святое!

Запрос в русское бюро Интерпола подтвердил лишь давно известное: в начале мая сего года арестант Сазонов А. К. сбежал из парижской тюрьмы «Сантэ». И – как в воду канул. Департамент федеральной пограничной службы категорически утверждал: с начала года такой человек не пересекал границы России.

Но ведь Сазонова видели в городе слишком многие! Правда – в сильно видоизмененном облике…

Скандал перешел последнюю грань и требовал немедленного пресечения. Ментура встала на дыбы и ощерила нехилые свои зубы. Участковые шерстили подвалы, чердаки, общежития и бомжатники. Энтузиасты из числа стукачей шастали по рынкам, блатхатам, вокзалам и прочим злачным местам. Опера рыли носом землю, перетряхивая всех, кто знал Сазонова по прошлым делам. Впрочем, это было бессмысленно: Жулик никогда не якшался с уголовниками, не имел дел с барыгами, работал без наводчиков и в одиночку. Тем не менее за короткое время были опрошены сотни людей: таксисты, уличные продавцы мелкой розницы, скупщики краденого, карманные воры, бомжи, мусорщики и даже «плечевые» проститутки.

Первые результаты появились к утру.

Лейтенант Василий Козлякин, участковый инспектор поселка Седнев, безошибочно опознал Жулика по фотороботу-ориентировке. Мол – видел товарища старшего советника юстиции Генпрокуратуры на своей «делянке», снимал какую-то дачу в нашем поселке…

Дачу вычислили мгновенно. Добрые поселяне сообщили, что еще недавно тут проживала какая-то старушка с огромным черным котом, отзывавшимся на боксерскую фамилию – то ли Льюис, то ли Кличко. Черная «Волга» с тонированными стеклами и московским номером была неоднократно замечена у дачных ворот. Правда, вчера вечером тут появился светло-фиолетовый «жигуль» с заляпанным грязью номером, который увез и старушку и кота в неизвестном направлении.

Патрули ГИБДД тут же получили приказ отфильтровать все фиолетовые «Жигули». Операм криминальной милиции вменялось фильтровать всех подозрительных старушек – любительниц домашних животных. Самые опытные сыскари были отправлены в частный сектор на улицу Рокоссовского, где проживала мать Жулика. К обеду искомый «жигуль» был обнаружен в лесополосе неподалеку от Седнева. Машина, естественно, оказалась пустой… Опрос соседей Александры Федоровны Сазоновой принес минимальные результаты: оказывается, неделю назад она получила какую-то телеграмму из Москвы, куда и отбыла вместе с четвероногим усатым другом. База данных железнодорожных касс и журнал принятых телеграмм свидетельствовали в пользу полученной информации.

Тем временем Юрий Васильевич Коробейник вовсю допрашивал архивариуса прокуратуры. Начальника ГУВД интересовало только одно: что именно лже-Точилин мог накопать в архиве. Интерес Жулика к уголовным делам по насилию сексуального характера вполне объяснялся ориентировкой на Сазонова А. К., развешанной на стендах «Их разыскивает милиция». А вот любопытство к уголовным делам двухлетней давности выглядело весьма странным…

Кратко ознакомившись со всеми документами, которые гипотетически мог изучать самозванец, полковник Коробейник на несколько минут впал в прострацию. Опустившись за стол, он печально выматерился и долго сидел, слушая пустое позванивание под черепной коробкой.

Было очевидно: банальная бытовуха вроде убийства зятем надоедливой тещи или очередной поножовщины в «Рюмочной» вряд ли могли вдохновить хитроумного проходимца. Ведь подобные дела не сулили никакой коммерческой составляющей.

Его могло заинтересовать только одно уголовное дело…

Два года назад в городе работала следственная группа Генпрокуратуры, расследовавшая незаконную утечку драгметаллов с местного радиозавода. Все нити вели к семье Ван Хюэ, и это лишний раз подтверждало правдивость давешнего утверждения Коробейника, что «узкоглазые богатеют не с одного только ресторана». К счастью, следаки Генпрокуратуры не докопались до самого главного – подпольного монетного двора… Или не смогли докопаться, или (что скорей) Ван Хюэ им слишком хорошо заплатили, чтобы их оставили в покое. Как бы то ни было, уголовное дело было закрыто «из-за отсутствия состава преступления».

Стало быть, Жулик каким-то непостижимым образом пронюхал про вьетнамский бизнес…

Источник информации о незаконном обороте золота пока оставался неизвестным. Вычислить, откуда Сазонов узнал о вьетнамском бизнесе, можно было лишь одним путем: арестовав и «отпрессовав» афериста.

– Сука ты, сука… – только и сумел вымолвить Юрий Васильевич и тут же принялся названивать в оперативный штаб – мол, никаких новостей по Сазонову?

Новости были, и притом – весьма любопытные.

Несколько недель назад на Центральном рынке была изобличена воровка весьма колоритной наружности: мальчиковая стрижка, позеленевшее от спирта и анаши лицо, волчий взгляд исподлобья и загипсованная рука на марлевой повязке. Воровку задержали с поличным: покалеченная конечность оказалась искусно сделанным муляжом, под прикрытием которого она тащила с лотков что ни попадя. И лишь неожиданное вмешательство какого-то бородавчатого сотрудника Генпрокуратуры спасло ее от неминуемого линчевания. По оперативно-розыскным альбомам базарные бизнесмены сразу же опознали в воровке шестикратно судимую рецидивистку Пиляеву М. И., а в ее неожиданном спасителе – «старшего советника юстиции» Точилина А. А., то есть Жулика.

Таким образом, личность водителя черной «Волги» с минюстовским номером была наконец установлена. Круг поисков расширялся: на квартиру Пиляевой была немедленно направлена засада. Начальник ГУВД уже предвкушал, как будут «прессовать» сообщницу Жулика. Порезанные шины «Линкольна Навигатор» стоили, по мнению Коробейника, отдельного наказания.

Однако опрос соседей дал минимальную информацию: уголовницу, наводившую ужас на весь квартал, не видели уже несколько недель.

А поиски Сазонова продолжались уже вторые сутки, не принося тем не менее желаемых результатов. Жулик словно бы перешел в пятое измерение, в некую абстрактную субстанцию. Профессионального афериста невозможно было увидеть, как нельзя видеть электроток. Оставалось лишь осязать результаты его деятельности…

Обескураженный непродуктивностью поисков, Юрий Васильевич решил положиться на гражданскую сознательность населения. По всем милицейским подразделениям области полетели жесткие розыскные ориентировки.

Кроме стандартного набора примет вроде роста, особенностей телосложения и цвета глаз, ориентировки содержали весьма ценное дополнение о бородавке на подбородке (безусловно, приклеенной), а также о том, что «преступник может пользоваться театральным гримом и выдавать себя за старшего следователя Генеральной прокуратуры, старшего советника юстиции Точилина Александра Андреевича».

Юрий Васильевич даже не знал, что движет им больше: стремление «закрыть» самозванца, скандально обведшего вокруг пальца весь город, или желание обезопасить доставшиеся ему вьетнамские сокровища от преступных посягательств этого же самозванца.

А ведь такие посягательства могли проявиться в любой момент: Жулик был абсолютно непредсказуем и совершенно нестандартен в поступках…

Глава 19

Очнувшись, Таня Голенкова обнаружила себя в незнакомой комнате и в такой же степени незнакомой постели. Пейзаж за окном также выглядел незнакомым. В комнате было тихо, как в морге. Приподнявшись на локте, девушка тут же застонала: затылок саднило, в мозгу шумели мерные приливы и отливы. Явственно подступала тошнота – как при сотрясении мозга. Осторожно прикоснувшись к затылку, Таня с удивлением определила, что голова ее туго перебинтована.

Голенкова попыталась восстановить в памяти предшествующие события. Но – тщетно. Она плохо помнила, что случилось с ней накануне. Помнила, правда, что спешила в детсадик за Лидиным братом. Помнила, что опаздывала – слишком долго прождала маму в вестибюле ГОВД. Затем был неожиданный удар в голову. А потом все померкло…

Марлевая повязка вокруг головы наводила на мысль о несчастном случае и клинике «Скорой помощи». Однако обстановка выглядела явно не по-больничному. К тому же на Тане был не казенный халат, а то самое белое платье в горошек, в котором она и шла в детский сад.

Пошатываясь, Голенкова поднялась с кровати и осмотрелась. Сомнений быть не могло – она находилась в какой-то квартире. Превозмогая тошноту и слабость, девушка подошла к двери и выглянула в прихожую. На крючке болтался незнакомый мужской пиджак, под вешалкой стояли мужские же туфли. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и Таня с удивлением обнаружила там дремлющую в кресле старушку с вязальными спицами в руках. Рядом лежал огромный черный котяра. Почуяв посторонних, кот повел чутким ухом, приподнял голову и взглянул на девушку строгими зелеными глазами.

Таня испуганно прикрыла дверь комнаты и сделала несколько шагов по прихожей. Из-под двери ванной пробивался мертвенно-красный свет – кровавый, точно мясной филей на срезе. И от этого света девушке окончательно сделалось не по себе…

Удивление постепенно сменялось растерянностью, а растерянность – страхом. Одежда и обувь в прихожей свидетельствовали о присутствии в квартире какого-то мужчины. Видимо, этот мужчина и надавал Тане по голове. Это, в свою очередь, навевало мысли о сумасшедшем маньяке и бандитах, похищающих девушек для подпольных публичных домов. Впрочем, идиллическая картина в соседней комнате опровергала подобные подозрения: маньяки не берут в сообщники бабушек, а в публичном доме вряд ли будут держать кота.

Неожиданно в замке входной двери провернулся ключ – Голенкова, цепенея от ужаса, юркнула к себе в комнату.

– Леха?! – спросил из прихожей прокуренный женский баритон. – Ты где?

– В ванной, фотографии печатаю, – приглушенно отозвался какой-то мужчина. – Пиля, чего так быстро?

– Короче, кранты. У меня во дворе конкретная мусорская засада. Я этих рваных сук за версту чую. Какая-то левая тачка у подъезда стоит, я ее сразу срисовала. А за рулем чмо с типично протокольной харей. Значит, менты и меня выкупили…

Фраза о «конкретной мусорской засаде» окончательно укрепила Таню в справедливости недавних страхов. Ведь честным людям незачем бояться милицию!

– Что делать, что делать… – прошептала девушка и тут же прикрыла ладошкой рот.

Скрипнула дверь – видимо, мужчина, печатавший в ванной фотографии, вышел в прихожую.

– Ладно, пока тут отсидимся, – спокойно ответил он. – Продукты купила?

– Ага. Хотя привычней было бы украсть. Вот, на четверых, как ты и заказывал. Слышь, Леха, а что ты про эту марьяну… Голенкову думаешь? Ну как ментовская дочь в багажнике Цациной тачки могла оказаться? И вообще – что ты с ней делать собираешься?

Услышав свою фамилию, Таня почти физически ощутила, как липкая волна ужаса накрывает ее с головой. Упоминание о Зацаренном лишь усугубило растерянность: при чем здесь багажник его машины? Ведь «бойфренда» Ермошиной она не видела больше недели…

– Насчет багажника – неплохо бы спросить у самого господина Зацаренного, – ответил неизвестный мужчина. – Возможно, он предпочитает возить полюбившихся ему девушек именно таким способом. Но так как господина Зацаренного сейчас поблизости нету, придется ограничиться расспросами пассажирки.

– Спит еще эта краля?

– Полчаса назад спала. Ладно, пошли на кухню, поужинаем.

Услышанное окончательно запутало девушку. Получалось, что неизвестные мужчина и женщина отлично знают не только ее фамилию, но и бывшее место работы ее отца: а то с чего это обладательница прокуренного баритона сказала – «ментовская дочь»? Упоминание о Зацаренном также не вносило ясности. Ситуация требовала немедленного прояснения. Однако Таня по-прежнему страшилась обнаружить свое присутствие…

Дождавшись, когда за хозяевами квартиры закроется кухонная дверь, она вновь выглянула в прихожую. Подошла к входной двери, осторожно нажала ручку… Дверь была заперта. Так что о бегстве не могло быть и речи.

– Леха, ты все фотографии распечатал? – донесся с кухни голос странной женщины по имени Пиля.

– В глянцевателе. Минут через двадцать посмотрим. Тогда и сделаем первые выводы.

– Слышь, а насчет этой марьяны я тему так рассекаю. Цаца точняком ее выкрал для каких-то своих целей. Ну, может, для выкупа…

– А у нее папа кто – Билл Гейтс или Роман Абрамович, чтобы за наследницу выкуп заряжать? Откуда у бывшего зэка деньги? – неожиданно перебил мужчина по имени Леха.

– Не знаю… Да только не выгорело у Цацы. А вообще – зря ты этого коня педального не вальнул. Тоже мне, фраер с гондонной фабрики! «Волыну» достал, кипеш поднял… Да и свидетель лишний.

– Не люблю крови, – парировал мужчина. – Мы ведь и так его тачку в самый неподходящий момент отмели. Да если бы только тачку… Такой подарок в багажнике оказался! Как говорится – не ищите женщину, она найдется сама!

– Баба – не пидор, места не замастит! – в тон ему отозвалась собеседница. – Даже если баба – дочь мусорилы!

Услышанное окончательно сбило Таню с толку. По всему выходило, что удар в голову и последующее похищение – дело рук Зацаренного. А неизвестные пока мужчина Леха и женщина Пиля, отобрав у Гены машину, случайно обнаружили в багажнике «подарок» – похищенную…

Это вселяло некоторую надежду на благополучное разрешение ситуации. Правда, собеседники за кухонной дверью прекрасно знали не только Голенкову, но и ее отца. И, судя по репликам, бывший капитан милиции явно не пользовался у них уважением и любовью…

Стараясь не скрипеть половицами, капитанская дочка осторожно подошла к кухонной двери и прильнула глазом к узенькой щелочке.

У окна сидел худощавый коротко стриженный мужчина весьма располагающей внешности. Сбивчивый взгляд Голенковой зафиксировал рубленое лицо, энергичный поворот головы и тонкий излом рта. Незаурядный интеллект угадывался в проницательном прищуре глаз, несокрушимая воля – в размеренной интонации. А вот его собеседница – черная высохшая ведьмочка – сразу же насторожила девушку. Короткая стрижка, плоская грудь, землистое лицо… У ведьмочки не было возраста: при желании ей можно было дать и двадцать девять, и пятьдесят пять. Да и изъяснялась она каким-то странным языком: вроде и по-русски, да только почти ничего не понятно.

– Насчет похищения – все верно, – заключил мужчина, подумав. – Говоришь, Цаца с Дядей Ваней кентуется?

– Цаца в «Находке» типа директором числится. Крутым жиганом себя считает. А на самом-то деле – дешевое бакланье на подхвате.

– Интересно, Цаца сам это похищение задумал? Или он по наводке Михалюка действовал? А потом – с чего это Цаца взял, что у бывшего зэка Голенкова могут быть деньги на выкуп?

– Какая нам теперь разница! Прикинь лучше, как нам с этой кобылкой подфартило! – неожиданно воодушевилась ведьмочка. – Мы теперь этого мусорилу можем по-любому нагнуть!

– Не понял, – прищурился мужчина, склонив голову набок.

– Ну, типа как баш на баш зарядить: ты заминаешь историю с Мандавошкой, а мы тебе за это – дочь! По-любому поведется! Че, скажешь – не так?

– Пи-иля, ну за кого ты меня принимаешь! – не без пафоса засокрушался мужчина. – Я ведь еще недавно погоны носил! Сын за отца не отвечает, а дочь – и подавно! Лично мне эта барышня ничего дурного не сделала. И насчет Мандавошки, якобы от меня беременной, ты тоже не права. Если я за ментовскую дочь выкуп под такие условия заряжу, получится, что этим самым я как бы признаю свою вину. Понимаешь? А ведь я гражданку Ермошину не насиловал. Так что беременна она явно не от меня. Что мне и предстоит доказать в установленном законом порядке. Безо всяких выкупов, угроз, шантажа и прочей уголовщины.

До Тани наконец-то дошло…

Ситуация выглядела слишком неправдоподобной даже для самого невероятного стечения обстоятельств. Коротко стриженный Леха оказался не кем иным, как рецидивистом Алексеем Константиновичем Сазоновым, более известным под кличкой Жулик. Это был тот самый Жулик, который четыре с половиной года назад посадил ее отца «за взятки». Тот самый Жулик, на которого Лида Ермошина написала неправедное заявление об изнасиловании. Тот самый Жулик, который давно уже стал для папы персонифицированным воплощением зла.

У Голенковой остро засосало под ложечкой. Девушка явственно поняла: теперь она всецело во власти главного врага своего отца.

Впрочем, неожиданное благородство Жулика выходило за рамки Таниного представления о профессиональных преступниках. Ведь, по словам отца, это был «рецидивист, урка, подлец и мерзавец»! Но этот «мерзавец» выглядел куда более великодушным и порядочным, чем можно было ожидать. Внезапно Таня поймала себя на мысли: окажись в ситуации Жулика ее папа – он бы наверняка поступил по-другому…

– Но ведь расклад-то какой козырный! – не сдавалась подруга Жулика. – Словно по заказу… Больше такого не будет! Ты сейчас все свои проблемы за минуту решишь!

– А какой тут расклад? Мне еще срока за похищение человека не хватает! Не я ведь ее в багажник «жигуля» засунул! – жестко обрезал Леха.

– Так ты ее что – отпустить собираешься? – не поверила собеседница. – К папику?

– А что мне ее тут – мороженым кормить?

– Ты что, Леха… запалит нас всех, как пить дать!

– Ну, эта хата у нас с тобой не единственная, – прозвучало успокоительное. – Есть еще пара мест, где можно зашифроваться. А что касается ее родителя… Я ведь не мусор, чтобы втягивать в выяснение наших отношений несовершеннолетних девушек. С бывшим гражданином начальником я и так разберусь. Сильный и умный всегда властен над слабым и хитрым, – без ложной скромности завершил он.

Впадая из надежды в неверие, а из неверия в трепет, Таня несмело постучала в кухонную дверь.

– Прошу вас, Татьяна Эдуардовна, – последовало невозмутимое. – Я вижу, у вас накопилось немало вопросов. Обещаю всецело удовлетворить ваше любопытство. Смелее, смелее!

* * *

Гена Зацаренный сидел на краю панцирной кровати и тупо смотрел в мутное потечное окно. Летнее солнце прожигало жестяную крышу дачного домика. Голуби гулькали в саду, жизнь продолжалась, а на душе Цацы было так хреново – как никогда.

Вчера вечером, после стрельбы по машине высокопоставленного сотрудника Генпрокуратуры (который на поверку оказался не московским «важняком», а рецидивистом Сазоновым) и последовавших за этим событий, Гена счел за лучшее сразу свалить на дачу в Ульяновку. Добирался он автостопом. Закрыв за собой дверь на все засовы, Цаца наскоро смыл с лица грязь вперемежку с кровью и, бухнувшись на кровать, долго пытался сообразить, в какую же переделку он вляпался. Впрочем, никаких рациональных объяснений случившегося у него так и не появилось. Представить Сазонова в роли старшего следователя Генеральной прокуратуры было столь же нелепо, как самого Цацу – в должности министра внутренних дел. И потом – откуда Жулику стало известно, что в багажнике «жигуля» лежит Таня Голенкова? Стало быть, кто-то ему об этом стуканул… Но не Дядя Ваня же это сделал!

Зацаренный даже не заметил, как заснул, а проснувшись только к обеду, уселся на край кровати и долго-долго смотрел в окно, пытаясь собраться с мыслями.

Не думалось.

Время двигалось медленно и давяще, словно асфальтовый каток. И время работало не на Цацу.

Отыскав на кухне прошлогодний чай, Гена приготовил дегтярной крепости заварку и, присев с жестяной кружкой на крыльце, вновь попытался проанализировать ситуацию. Горячий чай, свежий воздух и сельские пейзажи несколько освежили мозги. Первым осмысленным вопросом, который Цаца задал самому себе, было: неужели человек, находящийся в федеральном розыске, может прибыть в родной город в облике ревизора из Генпрокуратуры? А если и может – почему его сразу никто не расколол? И хотя элементарная логика подсказывала, что подобного быть не может… потому что не может быть никогда, вчерашние события подтверждали справедливость этого фантастического предположения. Да и ссадины на лбу Зацаренного свидетельствовали, что все произошедшее с ним – не сон, не самовнушение и не пьяная выдумка.

Но как Жулик узнал о мусорской дочери в багажнике «жигуля»?

Сколько Цаца ни бился, но ответа на этот вопрос так и не отыскал…

Теперь предстояло оценить масштабы и возможные последствия катастрофы. Цаца долго прикидывал, в каких словах он расскажет «смотрящему» о своих злоключениях, представляя попутно, какова может быть реакция. Реакция могла быть только одна: «Врешь ты все, сука!» А ведь появления Михалюка в Ульяновке можно было ожидать в любой момент! Он вчера сам говорил – мол, не вздумай дурить, я-то тебя проконтролирую…

Так и не придумав ничего путного, Зацаренный решил не искушать судьбу и честно рассказать обо всем Дяде Ване. Пусть думает что хочет. Лучше самая невероятная правда, чем очень правдоподобная ложь.

К счастью, чертов Жулик не забрал у Цацы мобильник и деньги – в отличие от револьвера, полученного накануне от «смотрящего». Судорожно натыкав номер Михалюка, Зацаренный приложил телефон к уху.

– Абонент временно отключен или находится вне зоны действия связи, – бесстрастно произнес автоответчик.

Это удивляло: ведь мобильник Дядя Ваня не отключал ни при каких обстоятельствах! Стало быть, он действительно был где-то за городом, где мобила не бралась…

Пришлось звонить в «Находку».

Трубку поднял Зондер.

– Где Дядя Ваня? – без приветствия спросил Зацаренный; он никак не мог простить Мамрину его шпионства на Бобровице.

– В Москву укатил, на сходняк, – невозмутимо ответил тот. – Ты из Ульяновки?

– Д-да… – чуть дрогнувшим голосом подтвердил Цаца.

– Дядя Ваня просил тебе кланяться и передать, что вернется завтра или послезавтра. Ты это время сиди с той лярвой тихо и нигде не светись. Главное – чтобы она тебя потом опознать не смогла. Да, и еще: «Кадиллак» заберешь на стоянке, если он тебе нужен. Дядя Ваня сказал – можешь пользоваться его тачкой. Все, пока, оставайся на связи.

Короткие гудки возвестили об окончании разговора.

Гена так и остался сидеть с мобильником в руках, осмысливая услышанное. И лишь спустя несколько минут его осенила спасительная мысль…

Пока «смотрящий» в Москве, никто из пацанов в Ульяновке не появится. Похищение мусорской дочери с последующим ее выкупом – слишком серьезная акция, чтобы втягивать в нее множество людей. А это значит, что до завтра или послезавтра у Гены целиком и полностью развязаны руки.

То, что девушка теперь оказалась во власти Сазонова (который, как был абсолютно уверен Цаца, перехватил ее с целью последующего выкупа), абсолютно ничего не меняет. Трахнутый Эдик теперь наверняка по потолку бегает, прикидывая, куда исчезла наследница. Так почему бы не позвонить папику и не зарядить выкупные за дочь? Ведь он еще не знает, в чьих руках теперь его Танька!

Жулик, прежде чем зарядить выкуп, наверняка выждет несколько дней, чтобы взвинтить отцовские нервы до нужной кондиции. А потому заряжать откупные следует от имени Жулика, и притом – прямо сейчас… Все очень правдоподобно: ведь заложница теперь действительно в руках рецидивиста Сазонова!

Зацаренный был человеком быстрых решений. Импульсивная мысль мгновенно выкристаллизовала в мозгу последующие детали.

Звонить Голенкову следует немедленно – но не с мобильника, а с деревенской переговорки, телефонные номера которой (как наверняка знал Цаца) никакими мобильниками не определяются. Бить стрелу следует на завтра, желательно – до обеда, пока Михалюк не вернулся из Москвы. Упоминать о Жулике, естественно, не стоит (это прозвучит слишком уж прямолинейно). Можно лишь намекнуть – мол, твоя дочь в руках одного твоего хорошего знакомого, у которого с тобой старые счеты. В качестве аргумента, который наверняка отобьет у Голенкова желание обращаться в ментуру, можно предъявить пятна крови, которые Мандавошка видела на штанине бывшего мусора. Мол – замочил какую-то бабку… А то откуда у тебя царские червонцы? (Другого объяснения империалам Гена придумать не мог.) Стрелку, где Таньку якобы предстоит обменять на лавэ, надо назначать в пустынном, хорошо просматриваемом месте, где не будет ни случайных свидетелей, ни ментовской засады. А на стрелке Эдика можно банально кинуть…

Правда, технические подробности и стрелки, и последующего кидалова предстояло еще продумать.

Зато в случае успеха Цаца наконец сможет послать Дядю Ваню с «Находкой» куда подальше и навсегда свалить из этого города… С деньгами везде хорошо.

Просчитав свой план, Гена не обнаружил в нем видимых изъянов. Риск выглядел минимальным – ведь состава преступления по статье «Похищение человека» не было… А вот Эдик, по Цациным расчетам, стопудово должен был купиться на туфту, потому как ничего другого ему не оставалось… Ведь ничто так не похоже на истину, как тщательно продуманная ложь, доступная по форме!

Правда, сам Жулик, который спустя несколько дней будет заряжать за реальную Голенкову реальный выкуп, наверняка столкнется с неожиданными проблемами. Но эти проблемы Зацаренного уже не коснутся. «Жигуль», отметенный Сазоновым на трассе, и последующий мордобой с изъятием револьвера – все это стоит и не такой подставы!

Номер голенковского мобильника Цаца узнал еще несколько дней назад от Ермошиной. Оставалось дойти до почты и набрать заветную комбинацию цифр…

…Спустя минуту Цаца бодро вышагивал тихим деревенским проселком. Предзакатное солнце, желтое и рыхлое, как топленое масло, растекалось по пыльной дороге. За заборами трудолюбивые дачницы пололи грядки. Где-то неподалеку жгли мусор, и белесый дымок приятно щекотал ноздри. Зацаренный чувствовал себя намного раскованней – бетонная мрачность постепенно сменилась надеждой на благополучный исход.

Дойдя до длинной бревенчатой избы с блеклой вывеской «Почта – Телеграф – Телефон», он открыл дверь и шагнул в прохладную тишину переговорки. Наменял жетонов и юркнул в самую дальнюю от входа кабинку. Достал из кармана носовой платок и, сложив его вчетверо, прижал к микрофону трубки. По мнению вымогателя, это нехитрое приспособление должно было несколько изменить его голос. Отрепетировав первую фразу ультиматума и вздохнув, словно ныряльщик перед прыжком в воду, Цаца принялся накручивать номер мобильника Голенкова…

* * *

Вечернее солнце плавилось в окнах. Жидкий желтоватый смог плыл над крышами. Автомобильное стадо на главной улице города лениво перемещалось от светофора к светофору. Сидя за рулем своего «Опеля», Голенков то и дело клонил голову влево, ловя спасительный ветерок из опущенного окошка.

Город жил вечерне, устало, спокойно. Молодежь в скверах оттягивалась пивом. Сомлевшие уличные продавцы обмахивались газетками. Молодые мамы вели из садиков малышей, пузатых и задумчивых, как аквариумные рыбки. И никто даже не подозревал, мешок с какими несчастьями неожиданно развязался над головой Эдуарда Ивановича…

…После памятной беседы в кабинете Коробейника и не менее памятных событий в горпрокуратуре прошли ровно сутки. Масса самых разнообразных вещей вместилась в этот промежуток времени.

К неудовольствию Эдика, негодяя Сазонова пока что не закрыли. Улики, подтверждающие факт преступного самозванства, в счет не шли. Правда, в руках Голенкова оказалась-таки одна любопытная улика – тот самый кошелек, который Жулик случайно обронил на парадной лестнице горпрокуратуры. Исследовав портмоне, Эдуард Иванович обнаружил там восемьсот семьдесят рублей, пятьдесят евро и двадцать долларов. Но самой ценной находкой стала фотография, спрятанная в прозрачном кормашке: седая старушка с черным котом на руках и ее преступный сын. Поразмыслив, Голенков решил не показывать улику бывшим коллегам. Нечаянную находку следовало как-то использовать против Жулика… Правда, как именно это сделать, бывший оперативник еще не придумал.

Вопреки подозрениям Эдика, Коробейник все-таки не кинул его. То ли новый начальник ГУВД действительно хотел как-то использовать бывшего друга, то ли выстраивал очередную хитроумную комбинацию… Уже к вечеру, когда стало понятно, что профессиональный аферист вновь ускользнул из цепких лап правосудия, Юрий Васильевич наконец вспомнил о своем обещании оформить Наташину «отказуху». Дежурный следователь прокуратуры безо всяких проволочек зафиксировал необходимое заявление. Так что обвинение в «покушении на убийство» снималось автоматически. Оставалось надеяться, что обвинение в убийстве братьев Ван Хюэ тоже будет снято.

Правда, в обмен на прекращение уголовного преследования пришлось отвести Коробейника в подпольный монетный двор…

Как и когда-то сам Эдик, Юрий Васильевич долго не мог поверить в реальность увиденного. Осматривая оборудование для выплавки золота и штамповки из него империалов 1915 года, он ласково матерился, похлопывал себя по жирным ляжкам, то и дело повторяя: «Ну, вьетнамцы, ну, засранцы!..» Сокровища, хранящиеся в блиндированном сейфе с круглым штурвалом, и вовсе повергли товарища полковника в состояние эйфории. Ментовские глаза алчно заблестели в люминесцентном свете подвала. Коробейник долго рассматривал червонцы под лупой, царапал ими пробирный камень и, убедившись, что империалы действительно золотые, восхищенно цокал языком.

Даже верхний стеллаж, утрамбованный пачками долларов и евро, впечатлил его меньше, чем манящий блеск золота.

Бегло прикинув суммарную стоимость содержимого сейфа, Юрий Васильевич окончательно впал в прострацию.

«Смотри, Эдичка, – с назидательной покровительственностью бросил он, закрывая решетчатую дверь. – Замок я тут вешаю свой, дверь опечатываю. Не дай бог, хоть один доллар, хоть один грамм золота пропадут… Ты у меня на самую жуткую зону отправишься!.. А если сработаемся – попытаемся сами такие же червонцы штамповать. Будешь моим младшим компаньоном. Ты мне потом этого мужика с радиозавода… Бекетова или как его там, покажешь…»

Ментовская жадность удивила даже видавшего виды Эдика. Несметных сокровищ, обнаруженных в подвале «Золотого дракона», было для Коробейника недостаточно. Но ведь сколько жабу ни корми – а все равно задушит…

Как бы то ни было, бывший сослуживец предлагал хоть худой, но мир. А вот Наташа окончательно встала на тропу войны. Вчера, незадолго до полуночи, она высосала все запасы «Реми Мартена» и сразу же закатила мужу образцово-показательный скандал. После чего демонстративно позвонила своему Юрочке – мол, давай где-нибудь посидим, я ведь теперь женщина свободная, независимая… Голенкову оставалось лишь скрежетать зубами – «отказуха», написанная женой в прокуратуру, стоила и не такого унижения.

Глядя из кухонного окна, как Наташа на глазах у всего дома усаживается в знакомый «Линкольн Навигатор», Эдик ненавидяще бормотал: «Все бы на свете отдал, чтобы от них, сволочей, избавиться!»

Мысли о киллере уже несколько раз посещали Голенкова. Наемный убийца враз бы решил все проблемы. Но и риск запалиться был слишком велик…

В середине девяностых на городском рынке подвизался здоровый жирный ингуш, торговавший арбузами. К месту работы работник прилавка приезжал на роскошном джипе «Лендровер». Лишь посвященные знали, что арбузоторговлей он занимается для отвода глаз. На самом-то деле ингуш представлял интересы своей этнической преступной группировки. Достаточно было подойти к пирамиде полосатых, как каторжники, арбузов и, сказав условную фразу, попросить об аудиенции. Аудиенция обычно проходила в салоне «Лендровера», на хоздворе рынка. Поинтересовавшись у визитера, «какой нэхорошы чэловэк тэбэ, дорогой, жыт мэшает?», ингуш прикидывал удельный вес такого человека, выяснял его анкетные данные и назначал цену за его ликвидацию. Торг уместен не был. Если расценки устраивали заказчика, подрядчик доставал разлинованный блокнот и с бухгалтерской тщательностью вписывал туда личные данные клиента. Страницы блокнота были сплошь испещрены фамилиями – напротив большей их части стояло слово «ужэ».

Бизнес лжеторговца процветал всего год, пока кто-то не задушил его резиновым уплотнителем от лобового стекла «Лендровера». На теле нашли традиционные следы паяльника, а во рту – арбузную корку. Весь город был уверен, что смерть ингуша – дело рук Дяди Вани… Но дело сразу замяли: ведь в руки «смотрящего» наверняка попал блокнот с фамилиями многих высокопоставленных заказчиков.

Эдик понимал: созрей он на убийство Наташи и Коробейника – действовать следует в одиночку. Но только так, чтобы самому оставаться вне подозрений, а еще лучше – перевести стрелки на кого-то другого.

На Жулика, например, – пока тот еще на свободе…

Впрочем, Голенкову пока было не до ликвидации врагов.

Таня не ночевала дома, и это беспокоило больше всего. Звонок Мандавошке не внес никакой ясности: с ее слов, «подруга и домработница» пошла в детский садик, однако до садика почему-то не дошла и ребенка не забрала. Это удивляло и настораживало – ведь Таня всегда отличалась пунктуальностью и исполнительностью. Оставалось надеяться, что она таки выполнила свое обещание «уйти из дому» и теперь зависает у какой-то неизвестной подруги…

…Уже на подъезде к дому в кармане Голенкова зазуммерил мобильник.

– Да, – сухо сказал Эдик.

– Слышь, мусорила, а дочь твоя где… знаешь? – донеслось из трубки без «здрасьте».

– Что??? – не поверил услышанному отец.

– А то… Слушай и вникай в тему. Она у нас типа в заложницах. Искать ее не надо – себе и ей хуже сделаешь, – со зловещим придыханием предупредил звонивший и, сделав многозначительную паузу, продолжил: – Но мы можем договориться, если только без ментов…

Пространство поплыло волнами, как мираж, и зазвенело тонкими хрустальными бубенцами. В какой-то момент Голенкову показалось, что перед ним словно разверзлась пропасть.

– Ты кто, с-с-с-сука?.. – просипел он.

– Не перебивай, козел. Короче, если ты ломанешься в мусорню, то…

Лишь огромным усилием воли бывший сыщик взял себя в руки. Обострившийся слух и оперативная интуиция подсказывали: звонивший однозначно пытается изменить голос. Взглянув на табло мобильника, Эдик скрипнул зубами: номер абонента не определился.

– …если ты ломанешься в мусорню, то тебе придется рассказывать там и о золотых червонцах, и о бабке, которую ты из-за них вальнул.

– Какие червонцы? Какая бабка? – не понял Эдик. – Ты что, урод, несешь?!

– В ментуре об этой бабке и расскажешь, – нес очевидную пургу неизвестный, но с таким напором и скрытой энергией, что ему вполне можно было поверить. – Откуда у тебя царские червонцы? То-то. Теперь слушай дальше. Во-первых, один твой хороший знакомый просил передать тебе привет. Во-вторых, он просил передать, что если до завтра ты не приготовишь пятьдесят тонн «зелени», то твою Таньку трахнем во все дыры. А потом «черным» куда-нибудь продадим, в Дамаск или Стамбул. Тогда ты точно ее никогда не уви…

– Дай Тане трубку! – резко перебил Голенков. – Я хочу с ней говорить! Сейчас же дай ей трубку!..

– Она спит, – после секундного замешательства ответил вымогатель. – В общем, времени у тебя, чтобы деньги собрать, – до завтра. Так что думай… Стрелку я тебе потом отдельно забью. Пока.

Бросив телефон на сиденье, Эдик потер ладонями виски. Механически прикурил сигарету не тем концом и тут же выбросил ее в окошко. Уперся лбом в холодный руль, да так и просидел минут десять…

Способность анализировать возвращалась медленно, но неотвратимо. Простейший анализ подсказывал: здесь что-то не так.

Да, вымогатель откуда-то знал о царских червонцах. Но о подпольном монетном дворе ему наверняка ничего не было известно: а то с чего это он приплел какую-то бабку, у которой Эдик якобы червонцы забрал?

Да, Танечка вполне могла оказаться в руках каких-нибудь отмороженных на всю голову негодяев. Но ведь в таких случаях даже самые тупые отморозки обычно дают телефон жертве похищения – мол, говори своему папочке что угодно, только бы он деньги собрал! А звонивший почему-то сказал, что Таня спит. К тому же не сразу, а после секундной паузы…

И что это за «один твой хороший знакомый», который якобы велел передать привет отцу похищенной? Неужели Жулик?

Страх за любимую дочь накатывал волнами, и выхода Эдик пока не видел. Все накладывалось друг на друга так скверно, что уже не воспринималось как нечто реальное. Подобное могло произойти разве что в дурном сне. Запахло гибелью по всем пунктам. Недавнему подпольному миллионеру даже не верилось, что он переживает подобный крах…

Впрочем, бывший сыскарь быстро взял себя в руки. Он понимал: эмоции – скверный советчик в подобных делах. И эмоции эти постепенно уступали место трезвому и спокойному расчету. Единственной зацепкой, могущей прояснить ситуацию, были «царские червонцы», и причем – вне их связи с подпольным монетным двором.

Отфильтровав информацию и выжав из нее все возможное, Эдуард Иванович получил две крупицы в осадке: секонд-хенд в поселке Седнев и червонцы, случайно выпавшие из кармана его окровавленных брюк в салоне «Опеля».

– Ну, Мандавошка!.. – пробормотал Эдик и, развернувшись, помчался в сторону «Рюмочной».

Профессиональных навыков бывшего опера оказалось достаточно, чтобы расколоть малолетку в какие-то четверть часа. Он не кричал на Ермошину, не задавал ей вопросов в лоб, даже почти не угрожал. Просто заявил как бы между прочим: мою дочь похитили по твоей наводке, потому что ты, тунеядка и проститутка, стуканула о царских червонцах каким-то бандитам. Так что готовься идти «паровозом», рожать будешь в тюрьме…

Слова «паровоз» и «тюрьма» мгновенно сбили Лиде дыхание. Маленькая проститутка сразу пустила мутную слезу социальной жертвы и без колебаний сдала человека, которому она рассказывала о царских червонцах. Им оказался Зацаренный Геннадий Валерьевич, генеральный директор охранной фирмы «Находка», со слов Ермошиной – «крутой-крутой пацан на белом «Кадиллаке». Портрет «крутого-крутого пацана» Лида обрисовала с почти протокольной точностью. Она почти ничего не приврала, сказав только, что о золоте она рассказала Цаце лишь под угрозой пыток.

– Ты с ним когда-то махался, – несмело напомнила Мандавошка. – Ну, в «Золотом драконе», когда мы с Танькой сидели, а ты к столику подошел…

Из глубин памяти сразу же всплыла картинка: ресторанный зал, бледное лицо с зализанными черными волосами, рука с бутылкой, поднятая над головой, как граната, «опорняк», милицейский протокол и ночлег в доме над «Рюмочной»…

– Кому еще ты рассказывала о червонцах? – жестко перебил Эдик.

– Больше никому, – со смиренным лицом соврала Лида.

– М-да… Значит, сдала меня, сучка… – с нехорошим прищуром констатировал Голенков. – И это за все хорошее, что я для тебя сделал. Кто тебя за язык тянул?.. Короче, если ты о нашем разговоре кому стуканешь… На себя пеняй! Будешь лет десять на зоне «коблихам» подмахивать!

Дальнейшие действия Эдуарда Ивановича отличались быстротой и продуманностью. Смотавшись в паспортный стол, он выяснил место жительства Зацаренного и помчался к нему. Хозяина дома не оказалось, и это косвенно подтвердило правдивость слов Мандавошки. Рассказав словоохотливым старушкам у подъезда загодя отрепетированную байку, что Эдик, мол, беспокоящийся брат девушки их соседа, бывший мент быстро выяснил, что директора «Находки» можно отыскать или на работе, или в «Трех семерках», или на даче в Ульяновке.

В «Трех семерках» Цацы не оказалось. Позвонив в «Находку», Эдик выпытал у секретарши, что Геннадий Валерьевич вроде бы уехал в загородную командировку. Местом такой «командировки» могла быть только Ульяновка. А уж вычислить там дачу Зацаренного для Эдика было делом техники.

Правда, множество вопросов оставалось пока без ответов.

Сколько похитителей? Вооружены они или нет? Где теперь Таня – в Ульяновке или в другом месте? И почему вымогатель не передал ей телефонную трубку? Ведь, по логике, должен был это сделать, чтобы убедить отца, что похищенная действительно в его руках!

У Голенкова было лишь два пути: или попросить о помощи Коробейника, или действовать самостоятельно. Справедливо решив, что в ментуру он обратиться всегда успеет, Эдик рискнул продолжить расследование.

В четыре утра бывший опер отправился в Ульяновку для предварительной рекогносцировки. Миниатюрный дамский «браунинг», обнаруженный в золотоплавильном подвале, приятно тяжелил карман. Сидевший на заднем сиденье ротвейлер нетерпеливо поскуливал.

– Ничего, они еще узнают, как с нами, ментами, связываться, – успокоительно молвил Голенков любимому псу.

Оставив машину под охраной ротвейлера в субтильном леске на окраине поселка, Эдуард Иванович отыскал дырку в заборе и без особых проблем проник на территорию дачного кооператива. Белый «Кадиллак» он засек сразу же: приметный американский лимузин стоял у скромного домика под шиферной крышей. Свет в домике не горел.

Неожиданно скрипнула дверь, и Эдик тут же присел за кустом смородины. На пороге появился высокий молодой красавчик с бледным лицом и зализанными назад черными волосами. На красавчике были лишь длинные трусы легкомысленной расцветки да стоптанные кроссовки. Эдик сразу узнал своего обидчика по давешней драке в «Золотом драконе». Шурша мятой газетой, Цаца бодро затрусил к туалету-«скворечнику», возвышавшемуся в самом конце участка.

Никаких четких планов бывший сыскарь не имел: ведь в Ульяновку он выехал лишь для предварительной разведки! Экспромты были крайне нежелательны. Но одна только мысль, что похищенная дочь сейчас находится в нескольких метрах отсюда, в домике под шиферной крышей, подталкивала отца к решительным действиям.

Достав пистолет, Голенков опустил предохранитель и осторожно выглянул из-за кустов. Дверь туалета хлопнула, изнутри тихонько звякнул засов.

Эдуард Иванович осторожно подобрался к сортиру, встал сбоку и поднял пистолет. Рифленая рукоять «браунинга» лежала в ладони как влитая.

За дощатой стеной зашуршала бумага – это означало, что Зацаренный вот-вот должен выйти наружу.

Неожиданно бывший мент явственно ощутил, что внутренний ступор в нем уже опущен и держится лишь в зыбком равновесии, в позванивающем холодке подложечки. А это означало, что сдерживаться он не будет наверняка.

Глава 20

Солнечный лучик, золотой спицей пробившийся в щель между кухонными портьерами, на мгновение ослепил Жулика. Отложив пачку фотографий, Леха со сладостным хрустом потянулся, и это было единственной приметой того, как он сильно устал. Ведь изучение материалов, отснятых в прокурорском архиве, отняло у него целую ночь.

И тут на столе зазуммерил мобильник.

– Алло…

– Леха, все ништяк, – ответил мобильник голосом Пили. – Дозиметр купила. Кирпичину с твоего крыльца сбила, какую ты и заказывал… Только зачем тебе это?

– Чтобы убедиться или, наоборот, разубедиться в своих подозрениях. Подробности потом. Давай домой, да смотри, осторожней, ментов на хвосте не приведи! – бросил Сазонов, улыбаясь своим мыслям.

Настроение Жулика было радужным. Каскад невероятных злоключений совершенно не выбил его из колеи. И хотя ориентировки с портретами «особо опасного преступника Сазонова А. К.» украшали собой едва ли не все милицейские стенды, Леха по-прежнему оставался невозмутимым, расчетливым и очень уверенным в себе. Сценарий небывалой по красоте и дерзости аферы, задуманной еще во Франции, постепенно воплощался в жизнь. Правда, некоторые детали пока что не вписывались в этот сценарий – как, например, капитанская дочь Таня Голенкова, кстати или некстати обнаруженная в багажнике отобранного у Цацы «жигуля»…

Следователь Генпрокуратуры Точилин, с которым Сазонов так удачно познакомился в Марселе, не соврал. Еще во время застолья на средиземноморском берегу аферист явственно ощутил в его пьяном трепе твердое дно факта. Документы и вещдок, украденные в номере «Бельвю», заметно укрепили Жулика в правильности выбранной темы. Но лишь теперь, изучив материалы следствия двухгодичной давности и сопоставив их с собственными наблюдениями, Леха окончательно убедился, что точилинские слова о золоте, которое целых пять лет возили во Францию из его родного города, – абсолютная правда. Разрозненные кирпичики фактов мостились в ровную широкую дорогу, и дорога эта вела в светлое будущее, освещенное драгоценным сиянием.

Правда, оставалось выяснить несколько нюансов. Именно для этого Жулик и попросил Риту привезти два предмета, вроде бы никак не причастных к «незаконной утечке драгметаллов»: левый крайний кирпич с крыльца собственного дома и бытовой дозиметр из магазина «Медтехника».

Рита появилась спустя минут пять. Загримированная под бомжиху, она вряд ли могла заинтересовать уличных мусоров.

– Вот. – Достав из сумки огромный бордовый кирпич в засохших потеках цемента, Пиля поставила его на пол, а сверху положила дозиметр. – Только зачем тебе, Леха, кирпич? Да я тебе хоть сто штук с любой стройки украду!

– Мне чужого не надо. Этот кирпич дорог мне как память о счастливых годах, проведенных в родительском доме. А дозиметр… Дойдем и до дозиметра.

Сняв с плиты чайник, Леха заварил кофе себе и товарке и, размешав его ложечкой, отхлебнул со степенностью сенатора.

– Все идет по плану, – ответил он на вопрошающий взгляд Пиляевой.

– Что по плану? – не поняла та. – Да нас не сегодня-завтра мусорня закроет! Ты ведь конкретно запаленный, товарищ бывший следователь! И вообще – надо было в эту гадюшную прокуратуру идти, чтобы на пидора Голенкова нарваться? Что ты там хоть в архиве нарыл? – Блатнючка скосила глаза на огромную пачку фотоснимков.

– Итак, Рита, слушай внимательно, – начал Жулик тоном ученого кота, рассказывающего увлекательную, но долгую сказку. – В нашем городе уже много-много лет существует радиозавод. Оборонное, между прочим, предприятие. Кроме всяких транзисторов-резисторов и диодов-триодов, радиозавод с некоторых пор занимается утилизацией устаревшего военного оборудования. В том числе – и такого…

Перетасовав пачку снимков, словно колоду игральных карт, Жулик эффектным жестом выбросил перед собеседницей фотографию.

– Что это? – удивилась Рита, глядя на изображение большого пластикового цилиндра.

– Фильтр тонкой очистки с силовой установки атомной подводной лодки. Такие фильтры в изобилии возят к нам аж из Полярного. Для полной утилизации. Так вот: один фильтр содержит почти сорок два грамма чистого золота. Плюс золотосодержащие печатные платы и микросхемы. Весь этот радиолом также происходит со списанных атомных субмарин. – Закатив артистическую паузу, Леха посетовал горестно: – Но золото это, как ты понимаешь, радиоактивное…

– Да-а? – не поверила Пиля.

– К сожалению. Именно потому руководство радиозавода и должно было утилизировать отходы таким образом, чтобы не допустить их дальнейшего использования. Например – в ювелирных целях… Но не пропадать же добру! Первым до этой нехитрой мысли дошел небезызвестный тебе и особенно мне гражданин России Нгуен Ван Хюэ. Следственная группа Генпрокуратуры, работавшая у нас в позапрошлом году, сильно подозревала, что гражданин этот вошел в преступный сговор с начальником режимной части радиозавода гражданином Бекетовым Валерием Николаевичем, который и поставлял вьетнамцу списанную радиоактивную электронику… Гражданин Нгуен Ван Хюэ даже подозревался в организации незаконного производства и сбыта ювелирных украшений из выплавленного им золота. Но дело закрыли «из-за отсутствия состава преступления». Представляю, в какую копеечку это вьетнамцу обошлось! Слушай дальше. С некоторых пор во Франции начали в изобилии всплывать царские империалы… Да-да-да, именно 1915 года выпуска. Французские менты сразу установили, что все они фонят. А теперь проведем экспертизу…

Достав из ящика кухонного стола царский червонец, конфискованный в точилинском номере «Бельвю», Жулик включил дозиметр и поднес к нему монету. Цифры на табло защелкали по возрастающей, и спустя несколько секунд приборчик затарахтел со скоростью пулеметной очереди.

– Стучит, бля, как сука в оперчасти перед большим шмоном, – оценила Рита, с ненавистью глядя на дозиметр. – А как же вьетнамцы? Их что – радиация не берет?

– Не знаю… Их в свое время американцы «эйджент оранжем» травили, может, организмы и адаптировались к разной отраве.

– А Генпрокуратура здесь при чем? Почему во Франции радиоактивным «рыжьем» местные мусора не занялись?

– А потому, что дело грозило обернуться международным скандалом. Все концы в нашем городе были замазаны. Вот следаки из Генпрокуратуры и решили подойти к проблеме с другой стороны. Старший советник юстиции Александр Андреевич Точилин был отправлен в Марсель, где такие червонцы всплывали чаще всего. К тому времени французские мусора уже установили, что поставками радиоактивных червонцев во Францию занимается какой-то русский, обладатель номерного счета в «Лионском кредите» и полуторамиллионной виллы в Ницце. Все понятно?

– Понятно, – призналась блатнючка. – Но не совсем.

– Мне тоже не совсем все понятно. Один канал поступления радиоактивных империалов 1915 года выпуска известен. Подмосковный банк «Дукат», главным акционером которого был мой сокамерник по «Сантэ» Сережа Вишневский. Но ведь, со слов Вишневского, империалы попали в его руки совершенно случайно, как невыкупленный залог. Кстати, надо бы в банк позвонить. Может, от Сережи есть какая-то весточка. Может, ему известны еще какие-нибудь каналы поставки империалов в Марсель. Ладно, это успеется. Тем более что источник появления радиоактивных червонцев я уже зна…

– «Сайгон», – напористо перебила Рита, опуская очевидные звенья; логика вела собеседников по одному пути.

– Дневное ограбление вьетнамского гадюшника на Центральном рынке, – не вдаваясь в частности, согласился Сазонов. – Как я «Сайгон» выставил – когда-нибудь расскажу. А пока объясняю, почему капитан Голенков со своими малопочтенными коллегами ничего не нашли у меня при обыске…

Достав из-за газовой плиты молоток, Жулик расчетливым движением разбил принесенный Пилей кирпич, выломанный из крыльца родительского дома. В керамическом крошеве белел целлофановый сверток. Кирпич оказался с начинкой, словно праздничный пирог. Достав сверток, Леха с ловкостью фокусника вытрусил из него несколько десятков золотых колец, цепочек, кулонов и сережек.

– Если помнишь, меня обвиняли не только в посягательстве на кассу бухаловки, но и в присвоении почти полукилограмма золотых изделий, невесть как оказавшихся в кабинете хозяина. Правильно, между прочим, обвиняли. Но доказать не смогли, потому что при обыске ничего не обнаружили…

– Так ты «рыжье» в кирпичи закатал?! – не без восхищения уточнила Пиляева. – А кирпичи сам слепил, да?

– Не кочегары мы, не плотники. Менты же по этим кирпичам и ходили. Но это не главное… Знаешь, я еще тогда удивлялся: а почему это владелец общепитовской точки хранит у себя в кабинете так много «ювелирки»? – хмыкнул Леха, поочередно поднося золотые кольца к дозиметру.

Приборчик угрожающе затрещал – ювелирные украшения также оказались «фонящими». Что, в свою очередь, означало: выплавкой золота из радиоактивного электронного лома Нгуен Ван Хюэ занимался очень давно. Оставалось только догадываться, что побудило его перейти с «ювелирки» на поддельные николаевские империалы и почему он так и не выяснил, что Санкт-Петербургский монетный двор не чеканил золото после 1914 года.

– Все совпадает, – удовлетворенно констатировал Жулик. – Таким образом, «рыжье», которое мы разыскиваем, имеет две характерных особенности. Во-первых, это червонцы именно 1915 года выпуска, а во-вторых, они радиоактивны и опасны для жизни. Это, конечно, не Чернобыль, большого вреда здоровью такая радиоактивность не принесет… если только монеты месяцами в карманах не таскать. Но с ними лучше не связываться. Не все то золото, что блестит! Оно-то, конечно, истинные ценности, да только мне такие ценности ни к чему. Думаю, Рита, тебе тоже.

Правда об истинных ценностях повергла воровку в уныние.

– А зачем мы тогда вообще эту бодягу затеяли? – спросила она, медленно проникаясь словами Лехи. – Мне такое «рыжье» даром не надо, пусть из него мусорам ордена делают! Даже барыгам его втюхивать как честное… Тоже в падлу.

– Ну, зачем же так? – успокоил Сазонов. – Где «рыжье», там и лавэ. Согласен: толкать фонящее золото под видом честного – зло. А добро надо любить. Особенно чужое.

– Где мы чужое добро-то найдем? – вздохнула блатнючка.

– А ты думаешь, я прокурорскую форму из-за любви к искусству носил? Думаешь, из Франции сюда вернулся из-за любви к романтике? «За туманом и за запахом тайги»? Тайги я в свое время на лесоповале нанюхался!

– И теперь что? – не поняла Рита и, допив давно остывший кофе, задымила «беломориной».

– Хотя в силу не зависящих от меня обстоятельств я и вынужден снять погоны… но интереса к этому уголовному делу пока не утратил. Скорее, наоборот. Ведь сыщик-орел подспудно живет в каждом мужчине, – не без самоиронии заявил Жулик и, помолчав, взглянул на Пилю непросто: – Так что сложившуюся ситуацию следует оценивать исключительно юридическими понятиями, где вместо непредсказуемых человеческих чувств подставлены формулировки законов. Радиоактивные червонцы, этот безусловный вещдок, обязательно получат менты. Или прокуратура. Или и те, и другие – пусть потом разбираются между собой! Это, Рита, наш гражданский долг. Мы же, как лица, раскрывшие особо тяжкое преступление, достойны хорошей премии. Где золото – там и деньги. Вот эти деньги мы себе и возьмем.

– И «рыжье», и лавэ наверняка где-то у вьетнамцев, – констатировала Пиляева очевидное.

– Естественно.

– А ведь мусорок отставной… Голенков, в «Золотом драконе» работает. И потом – из-за чего его дочь выкрали? Может, Цаца тоже каким-то образом пронюхал о червонцах? Или сам Дядя Ваня?

– Видимо, нам придется иметь дело с конкурирующей фирмой, – хладнокровно заключил Сазонов. – Ничего, время у нас еще есть… Выясним и этот вопрос.

– По всем прикидкам выходит, что мент поганый и наложил на все это лапу, – заверила Пиля безапелляционно. – Вон, шнифты у него какие наглые!

– Причина может быть и другой. Например, моральная деградация, – мягко опроверг профессиональный аферист.

– А Нгуен со своим узкоглазым семейством куда исчез? – не сдавалась воровка. – Я их давно не видела! Без мента поганого тут не обошлось, чуечка у меня такая!

– Обошлось, не обошлось… Пока это можно только предполагать. Если наша догадка подтвердится – это будет еще один повод совместить два дела в одном флаконе. Поиск подпольного монетного двора и мое обвинение в изнасиловании. Остановка за немногим: выяснить место, где вьетнамцы бодяжат фальшивые империалы и… хранят свои трудовые сбережения.

– Мусорская дочь в соседней комнате кочумарит, – дипломатично напомнила блатнючка. – Помнишь, что она папику заявила? Ну, у магазина «Мир фотографии»? Мол – не надо мне ни твоих филок, ни твоих «кишек»… Ни твоего «рыжья». А может, она эти червонцы и имела в виду?

Жулик ничего не ответил. Он и сам понимал, что все концы сводятся к бывшему капитану милиции, невесть почему ставшему директором вьетнамского ресторана.

Конечно, Таня Голенкова могла прояснить очень многое: и странные метаморфозы в поведении отца, и непонятный интерес к ней Зацаренного, и собственные слова о золоте, и заявление в прокуратуру, написанное на Жулика ее подругой… Однако Леха не торопил события. Отличный психолог, он понимал: ментовской дочери ни в коем случае не следует задавать никаких, даже наводящих вопросов. Во всяком случае – пока.

Вчера вечером Сазонов повел себя настоящим джентльменом. Одаренный счастливой способностью располагать к себе людей, он без труда убедил девушку в чистоте своих помыслов. Да и все факты свидетельствовали в его пользу. Честно признавшись, кто он такой (не сотрудником же Генпрокуратуры представляться! Да и Таня наверняка могла опознать его по рассказам отца), Леха вкратце поведал ей о событиях на загородной трассе.

«Я не собираюсь втягивать вас в разборки с вашим папой, – обаятельно улыбнулся особо опасный рецидивист. – Вот вам деньги на такси, езжайте домой, вас, наверное, родители заждались…»

От проявленного благородства барышня буквально выпала в осадок. По глазам ее многоопытный Жулик определил, что жест оценен и понят. Таня замялась, стушевалась и сразу же заявила, что ни в какую ментуру стучать, мол, на Жулика не собирается. После чего внезапно свалилась в обморок. То ли Цаца так сильно надавал ей по голове, то ли девушка наивно симулировала потерю сознания… Ведь ей наверняка не хотелось возвращаться к папе!

Отправляя Таню к родителям, Леха немного лукавил: он отлично помнил ее слова, в сердцах брошенные отцу – «ты мне больше не папа, а я тебе не дочь! Я ухожу из дому!..»

Как бы то ни было, но Голенкова осталась в этой квартире на неопределенное время.

– Ладно, Пиля, барышню пока трогать не будем. Основное мы выяснили. – Поставив на колени телефон, Сазонов принялся накручивать номер подмосковного банка «Дукат». – Мне бы еще с Сережей Вишневским перетереть…

– О чем?

– Он наверняка мог бы назвать человека, который в свое время предложил ему в качестве залога пять тысяч абсолютно одинаковых царских империалов 1915 года… Ясно, что это подставное лицо. Но информация все равно бы не помешала.

Линия была занята, и через четверть часа безуспешных попыток прозвониться Леха решил отложить звонок на потом.

– Жаль только, бывший товарищ следователь, что ты теперь паленый, – помолчав, вздохнула Пиляева. – Такая гастроль накрылась! Как перед тобой все на цирлах бегали… А?

– Это должно было случиться рано или поздно. Не век же мне в прокурорском макинтоше ходить! Все, что меня интересовало, я уже выяснил. Точней – почти все, – подытожил Сазонов.

– А как же Мандавошка? Что там она в заяве на тебя накатала? Или тебя эта тема не интересует?

– Ничего интересного, туфта полная, – сообщил Сазонов и неожиданно подмигнул товарке: – А вообще… В этом городе еще узнают, что такое разящий меч Генпрокуратуры, черной молнии подобный! Тут еще попомнят старшего следователя Александра Андреевича Точилина! Тут еще набегаются перед ним на цирлах!

Рита так и не поняла, что имел в виду Жулик: ведь образ «важняка» Генпрокуратуры исчерпал себя, как артезианская скважина, из которой выкачали всю воду. Однако воровка не спешила с расспросами. Леху она знала много лет и неоднократно убеждалась: этот человек никогда не бросает слов на ветер.

* * *

Эдик справился с Зацаренным на удивление быстро. Едва тот вышел из туалета, как на голову похитителя обрушился резкий выверенный удар. Гена медленно завалился на бок, но упасть не успел: бережно подхватив упавшее тело обеими руками, Голенков потащил его за дощатый сортир-«скворечник». После чего ловко связал руки пленника брючным ремнем.

Заглянув в окна дачи, Эдуард Иванович с некоторым удивлением определил, что комнаты пусты. Поверхностный обыск домика принес весьма неожиданные результаты: Тани здесь не было.

Прояснить ситуацию мог лишь Цаца. Сбегав к машине, Эдуард Иванович выпустил из салона ротвейлера и, предвкушая пытки над Зацаренным, вернулся к дачному домику. Оставил пса охранять пленника, а сам вновь обыскал дачу – на этот раз куда основательней. Единственным местом, где похитители могли спрятать дочь, был небольшой подвал на кухне. Однако никаких следов Таниного пребывания там не оказалось.

Пришлось тащить Гену в домик. Вода из рукомойника, выплеснутая в лицо, быстро вернула его к жизни. Заметив бывшего опера, возвышавшегося над ним в позе безжалостного карателя, Цаца мертвенно побелел. Однако ротвейлер, агрессивно дышавший ему в ухо, испугал еще больше.

Первый вопрос бывшего сыскаря прозвучал с краткостью алгебраической формулы:

– Где дочь?

Похититель булькнул горлом и не ответил. Он был испуган и подавлен случившимся и потому просто не находил слов.

Голенков расценил это молчание по-своему.

– Ага, отвечать не хочешь? Ладно… Знаешь, когда я был опером, у меня была почти стопроцентная раскрываемость, – задумчиво сообщил он. – Таких замечательных успехов я добился довольно просто: к яйцам подозреваемых подносил оголенный электропровод. Больше десяти минут никто не выдерживал, все подмахивали «чистосердечное признание». И при этом – никаких следов побоев и пыток. Интересно, а сколько выдержишь ты?

– Тан-н-ньки здесь н-н-нет… – слабо заблекотал Гена.

Теперь Голенков окончательно убедился, что вчера вечером ему звонил именно этот человек. Тембр и интонации совпадали – как бы похититель ни пытался изменить голос при телефонных переговорах.

– Нет, говоришь? – Срезав с кипятильника шнур, бывший мент аккуратно зачистил концы ножом. – А где она?

Не дождавшись ответа, Эдуард Иванович сунул один конец провода в розетку, до самых ноздрей наполненную электрическим током, а другой поднес к паху собеседника…

Зацаренный заходился в крике, точно свинья, которую волокут на убой. Пришлось набросить ему на голову подушку: вопли могли разбудить соседей.

– Где Таня? – негромко рявкнул Эдик, выдернув шнур из розетки. – Я тебя, суку, мучить буду, пока не скажешь! А скажешь – жить останешься. Обещаю.

Видимо, до Гены наконец-то дошло: солнце ему не светит и ловить больше нечего. Слова «жить останешься» стали той самой спасительной соломинкой, за которую оставалось уцепиться. Глядя на оголенный провод, раскачивавшийся перед самым лицом, Цаца тонко скулил, и скулеж этот вскоре перешел в тихий протяжный вой.

– Если расскажешь – отпущу! – пообещал Эдуард Иванович, присаживаясь перед Геной на корточки. – Честное ментовское слово!

Рассказ Зацаренного прозвучал довольно бессвязно, но искренне. Незадачливый похититель не утаил ничего, поведав разъяренному отцу и о Мандавошке, у которой он одалживал царский червонец, и о неудачной попытке создания себе алиби на Бобровице, и о внезапном визите Дяди Вани на съемную хату… И о своей попытке блефануть – мол, Танька у меня, готовь лавэшки!

– Еще раз: как, где и при каких обстоятельствах ты встретил Сазонова? – нетерпеливо перебил Голенков; он уже понимал многое. – Ну, за железнодорожным переездом… Только подробней!

Язык рассказчика заплетался, голос постепенно падал, пока не замер в сиплом шепотке:

– …а потом Жулик отобрал у меня «волыну», уселся в «жигуль» и уехал… С ним еще какой-то странный мужик был, с бритвой. А Танька лежала в багажнике. Больше ничего не знаю…

Оставив Цацу под охраной Мента, Эдуард Иванович вышел на крыльцо и устало закурил, размышляя.

У него не было оснований не верить Цаце. В рассказе этого шпаненка, возомнившего себя крутым гангстером, сходилось абсолютно все – включая время и место обнаружения ментами сгоревшей «Волги». Зацаренный умудрился даже запомнить номер машины: минюстовский шифр «ААК» и три семерки.

Впрочем, от этого Эдику было не легче – скорее наоборот. Случилось самое жуткое: любимая дочь, цель и смысл его жизни, случайно оказалась в лапах врага номер один.

Да и теперешняя ситуация была весьма щекотливой. Заявлять в ментуру о похищении он не мог: пришлось бы ссылаться на Цацу. А оставлять этого выродка в живых было нельзя ни при каких обстоятельствах. Зацаренный-то, конечно, «шестерка», но за спиной его – Дядя Ваня с мощной бандитской фирмой, большими деньгами и нехилыми связями. К тому же заявление о похищении Тани рецидивистом Сазоновым все равно ничего не изменит: ведь Жулик находится в федеральном розыске!

Коробейник вряд ли будет искать пропавшую. Этому жирному борову теперь не до службы.

Воспоминание о бывшем друге заставило Голенкова скривиться, словно от зубной боли.

– Юра, Юра… – с ненавистью прошептал он. – Вместе служили, вместе водку хлестали, вместе баб пороли… Так меня развести, а?! Чтоб ты сдох, с-сука поганая!

Жажда физической ликвидации Коробейника не оставляла бывшего подпольного миллионера даже теперь.

Неожиданно в сознании, словно перископ отчаянной подводной лодки, всплыла совершенно безумная мысль. Мысль эта мгновенно разрослась в идею, и когда идея овладевала Эдиком, она уже не казалась ему безумной. Детали, вырисовываясь все отчетливей, складывались в замечательный план.

Оставлять Цацу в живых нельзя. Это надо принять как аксиому. Но убийство директора «Находки» неизбежно повлечет за собой уголовное расследование. Да и Михалюк наверняка назначит ментам премиальные, чтобы поднять свой авторитет перед братвой. Так почему бы не перевести стрелки на Жулика? К тому же этого подонка вполне можно подставить не только с убийством Цацы, но и с ликвидацией Коробейника (а если повезет, то и Наташи).

Задумка выглядела просто, изящно и вместе с тем весьма убедительно.

Сперва из «Кадиллака» расстреливается джип начальника ГУВД – естественно, вместе с владельцем (и пассажиркой, что было бы просто здорово). Расстрел происходит при свидетелях: ведь полгорода знает, кому принадлежит американский лимузин! Затем какие-то случайные люди обнаруживают «Кадиллак» на городской окраине, с трупом Зацаренного на водительском сиденье. Во время оперативно-следственных действий менты находят в салоне портмоне – то самое, случайно оброненное Жуликом на парадной лестнице прокуратуры. Улика – стопроцентная: фотография Сазонова с мамой и котом, а также отпечатки пальцев убийцы скажут сами за себя.

Даже курсант-двоечник средней школы милиции без труда восстановит последовательность событий: сперва Зацаренный по заказу Сазонова расстрелял автомобиль Юрия Васильевича, а потом заказчик избавился от исполнителя. Мотивации очевидны: во-первых, месть товарищу полковнику за разоблачение лжеследователя Генпрокуратуры, а во-вторых – нежелание платить киллеру. А потерю кошелька всегда можно объяснить спешкой или каким-нибудь форс-мажором.

Оружие – не проблема: в подвале «Золотого дракона» хранится целый арсенал. Для завала лучше всего подойдет «АКСУ», каковых у Голенкова целых два. Один по-прежнему лежит в подпольной золотоплавильной мастерской, а второй – в Мандавошкиной квартире, в старом фибровом чемоданчике…

– Одним выстрелом – двух… или даже трех зайцев! – проговорил интриган и, поднявшись с крыльца, двинулся на кухню.

Правда, оставалось неизвестным, где теперь Таня, и это тревожило больше всего. Но от Эдуарда Ивановича уже ничего не зависело. Он понимал: главное теперь – не впадать в постыдный мандраж. Оставалось лишь надеяться, что завал Коробейника подстегнет оперов к более деятельным поискам преступника. А вместе с Жуликом найдется и дочь.

Да и Дядя Ваня будет искать убийцу по своим каналам. И уж «смотрящий» наверняка позаботится, чтобы убийце Зацаренного приделали гребень еще в следственном изоляторе, ведь обвинение по «мохнатке» никто с Сазонова не снимал!

Бывший опер анализировал задумку долго и тщательно, выискивая слабые места. Конечно, план его мог показаться слишком уж смелым.

Но ведь у Жулика вновь не было никакого алиби.

Какое еще алиби у беглого зэка?

* * *

В подмосковный банк «Дукат», принадлежавший бывшему сокамернику Вишневскому, Леха дозвонился только к обеду. Новость оглушила, словно обухом.

– Сергея Владимировича убили во Франции, – траурным голосом сообщила секретарша. – В тюрьме «Сантэ».

– Как это «убили»? – не поверил Жулик. – Когда убили?

– Неделю назад. Адвокаты добились пересмотра дела, и Сергея Владимировича должны были выпустить через несколько дней под денежный залог. Во время прогулки в тюремном дворике к нему подошел какой-то китаец… Достал нож и всадил в сердце.

– Во-от оно что… – прошептал Сазонов, пораженный.

Было очевидно: люди, стоявшие за производством червонцев из радиоактивного золота, тщательно зачищают концы. И люди эти куда хитрее, расчетливей и коварней бывшего опера Голенкова.

– Ну что, Пиля, – вздохнул Жулик. – Следует приготовиться к загадочным убийствам и странным исчезновениям людей в нашем городе.

– Каких людей?

– Всех, кому что-то известно о радиоактивном золоте. Или же тех, кто уже обозначил интерес к царским империалам 1915 года выпуска. А таких немало. Режимная часть радиозавода. Поганый мент Голенков. Возможно, господин Зацаренный с господином Михалюком, коль их так капитанская дочка заинтересовала.

– А мы?

Леха хмыкнул:

– А разве кто-нибудь знает, что мы интересуемся червонцами? Ладно, Пиля, пока ничего предпринимать не будем. В позиции стороннего наблюдателя есть свои преимущества. Ох и интересное же кино нам всем предстоит наблюдать!..

Глава 21

Пассажирский поезд, изгибаясь на рельсах гигантской гусеницей, неторопливо катил по равнине. За окнами проплывали низкие шиферные крыши поселков, изумрудные поля и спокойные озерца, в которых поблескивало утреннее солнце.

Общий вагон в конце состава жил привычной железнодорожной жизнью. Пьяные дембеля азартно резались в карты. Двое пожилых пролетариев степенно беседовали о политике. Перезревшая блондинка с провинциальной косметикой на лице лениво цедила пиво, то и дело поглядывая на сидевшего рядом мужчину лет сорока.

Пассажира этого вполне можно было бы принять за обыкновенного фабричного работягу, если бы не многочисленные татуировки-«гайки», густо испещрявшие его фаланги пальцев. Рыхлое прыщавое лицо, напоминавшее языковую колбасу, было бледно, как проросшая в подвале картофельная ботва. Глубоко посаженные глаза смотрели угрюмо и недоверчиво. Мужчину не интересовали ни карты, ни пиво, ни дорожные разговоры: склонившись над растрепанной брошюрой, он вдумчиво читал, едва заметно шевеля губами.

– Мужчина, а что это вы такое интересное читаете? – спросила скучающая блондинка.

Тот молча показал обложку. «ВСЕМИРНАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА» – значилось на ней.

– Ух ты! А интересно?

– Еще бы… Вот послушай, какие умные слова тут написаны. «Каждый имеет право на жизнь, свободу и личную безопасность!» – назидательно процитировал чтец, поднимая татуированный палец. – «Имеет право на свободу»… Во как, оказывается!

– Конечно, имеет. А сами вы издалека едете?

– Из тюрьмы, – последовало степенное.

– А-а-а… – блондинка опасливо отодвинулась от недавнего зэка.

Состав подходил к конечной станции, замедляя ход. За вагонными окнами медленно надвигались городские окраины: приземистые пакгаузы, одноэтажные домики частного сектора и безразмерные бетонные заборы, за которыми город прятал свою хаотичную изнанку.

– Ты, мочалка, лучше не пиво сербай, а умные книжки читай. Может, человеком станешь! – напутствовал татуированный спутницу и, сунув брошюру в чемодан, пошел в тамбур.

Спустя минут десять он уже усаживался в такси на привокзальной площади.

– На Красный мост, – бросил бывший зэк. – Знаешь, там еще бухаловка круглосуточная… К ней и рули.

С тех пор, как татуированный был здесь последний раз, главная достопримечательность района совершенно не изменилась. У раскрытой двери «Рюмочной» ошивались окрестные алкаши, застенчиво стреляя у прохожих мелочь на опохмел. Сюрреалистичные фиолетовые хари добавляли живописности жаркому летнему утру.

– Ну, Миша… Вот ты и дома! – сказал татуированный самому себе и, достав из кармана пачку дорогих сигарет, закурил.

…Особо опасный рецидивист Михаил Ермошин, более известный в преступном мире как Кадр, возвращался домой после пятилетней «командировки». Он не знал, как примут его родные и примут ли вообще; не знал, какие изменения произошли дома в его отсутствие. За время, проведенное на липецком «особняке», он не получил от семьи ни единого письма, ни единой «дачки», и даже на «свиданки» к нему никто ни разу не приезжал.

Впрочем, Кадр и не собирался задерживаться в родном городе больше двух-трех месяцев. За это время следовало обменять справку об освобождении на паспорт с пропиской и вертануть один классный заказ, который он получил несколько недель назад, будучи еще на зоне. Так уж счастливо сложилось, что заказ этот надлежало выполнить именно на малой родине. Дело сулило быстрые и хорошие деньги, но после их получения из города надо было слинять.

Докурив, Ермошин сплюнул сквозь прочифиренные зубы и, миновав арку, направился к родному подъезду. Меньше чем через минуту он уже стоял у двери своей квартиры, вжимая пластмассовую пуговку звонка.

– Кто там? – послышался из квартиры надтреснутый старческий голос.

– Твой зять из тюрьмы вернулся… Открывай, вертухайская рожа!

Дверь раскрылась. На пороге стоял жилистый дедок с впалыми висками и слезящимися голубыми глазками. Скрюченные полиартритом пальцы сжимали пластмассовое цевье игрушечного автомата.

– Что – с «чалки» выломался? – неузнавающе глядя на гостя, спросил старик.

– Зачем «выломался»? – скупо улыбнулся Миша. – Отсидел от звонка до звонка. Ну, чего встал, как «барин» на утреннем построении? Дай пройду.

Скрипнула дверь дальней комнаты, и в прихожую выплыла какая-то незнакомая Кадру девушка в очень широком платье.

– Вау!.. Папик вернулся! – воскликнула она и тут же юркнула за половинку двери, стыдливо прикрывая живот.

– Ли-ида… – прошептал бывший зэк, глядя на почти взрослую дочь. – А выросла-то как… Почему ты не в школе?

– Так ведь каникулы! Ты, папик, не волнуйся, я в школе на хорошем счету, у меня только пятерки!

Только теперь Миша заметил, что дочь на последних неделях беременности. Нахмурившись, он обозначил движение снять брючный ремень.

– Та-а-ак, доченька… Значит, ты уже трахаешься? Может, еще и водку пьешь?

– Невиноватая я! – глядя честными глазами, вымолвила Ермошина. – Изнасиловали меня.

– Изнасиловали? – недобро прищурился Кадр. – И кто же?

– Потом расскажу… Извини, но мне очень больно об этом вспоминать, – пригорюнилась Лида.

– А мамка где?

– Нету больше мамки… Ее прошлой зимой грузовик переехал. Бухая была.

Сообщение о смерти сожительницы почти не взволновало недавнего арестанта.

– Та-а-ак… Вот оно что. Добухалась, значит. Туда ей и дорога. Наверное, с папашей своим, отставным «дубаком», и пила! – окрысился недавний зэк, недобро зыркнув на старика с пластмассовым автоматом. – А… наследник мой где?

– Ди-имка! Иди сюда-а! Наш папка из тюрьмы вернулся! – радостно крикнула дочь в открытую дверь.

Трудно было понять, в чем причина ее радости: то ли малолетка действительно соскучилась по отцу, то ли поверила, что он повелся на примитивную лапшу об «изнасиловании»…

Шестилетний Дима Ермошин появился спустя минуту. Слизывая острым розовым язычком блестящие на верхней губе сопли, он непонятливо уставился на отца, которого видел впервые в жизни.

– Ну, здравствуй, чипиздрик, – с неожиданной теплотой проговорил Миша, целуя ребенка в макушку. – Как житуха, пацан?

– Нормальненько, – степенно ответил малыш. – Только вот с деньгами полная жопа…

– Ну, блядь, сколько тебе еще повторять можно, чтобы ты при старших не выражался?! – делано возмутилась Лида, замахиваясь на брата.

– Зачем же ты так… – примирительно хмыкнул Ермошин, доставая из внутреннего кармана любимую правозащитную брошюру. – Пусть выражается. Вот, почитай, че тут написано. «Статья 19. Каждый имеет право на свободу мнения и его выражения»… Ладно, Лидка. Успеем еще навыражаться. А щас мою откидку будем гулять. Вот, держи филки, купишь бацилл и бухла. Полчаса на магазин, полчаса на готовку. Все, время пошло. А я пока с наследником за жизнь перетру. Да, Димон?

…С праздничным столом Мандавошка постаралась на славу: вернувшийся из тюрьмы отец внушал ей панический страх. От этого прожженного урки с прыщавой мордой и татуированными пальцами можно было ожидать всякого…

Луковой стружкой золотились огромные отбивные. Тонкие прозрачные драчены, щедро залитые сметаной, напоминали бело-желтые кружева. Благородный янтарь коньяка радовал глаз, а его крепкий витой аромат щекотал обоняние.

От обозримой еды и предстоящей выпивки Кадр немного поблагодушествовал. Выпить за обедом он уважал. Уважал и в другие приемы пищи, и между приемами тоже.

– Давай, вертухайская рожа, выпей за мою откидку… если с нами, преступниками, выпивать не западло. – Миша щедрой рукой налил коньяка отставному лагерному охраннику, который даже за праздничным столом не желал расставаться с любимым пластмассовым автоматом.

– На свободу с чистой совестью, – согласился старик и немедленно выпил.

– И с тобой, доченька…

– Так она ведь брюхатая, – на удивление здраво напомнил дедушка.

– Ничего, пусть младенец организм закаляет. На зоне пригодится.

Выпив стакан залпом, Ермошин вгрызся в еду, как изголодавшийся пес. Желваки комьями запрыгали за ушами.

– А теперь, Лидка, рассказывай, – приказал он с набитым ртом. – Кто тебя трахнул? В ментуру заяву кинула? Что там сказали?

– Изнасиловал меня один местный пацан. – Лида смиренно потупила взор. – Леша Сазонов.

Вилка с поддетым огурцом выпала из рук Кадра и с тихим дзиньканьем упала на пол.

– Кто?! – не поверил Ермошин. – Жулик, что ли?

– А ты его откуда знаешь? – «Жертва насилия» поразилась не меньше отца.

– Да он у меня тут, на этой хате, в гостях был! И не один раз! Забыла, да?.. – Помолчав, бывший зэк взглянул на дочь со все возрастающим недоверием. – Значит, говоришь, Жулик тебя трахнул? А ты мне, часом, порожняк не гонишь?

Лида не успела ответить – в прихожей длинно и грустно задзинькал телефон. Судя по тембру и продолжительности сигнала, это был или междугородный вызов, или звонок с мобильника.

– Я возьму. – Поднявшись из-за стола, Ермошин прошел в прихожую и поднял трубку.

В святой день возвращения его беспокоил тот самый клиент, который и заказал вертануть в этом городе одно дело. Точней – клиентша. Миша ни разу не видел ее в лицо, заказ был получен через цепочку посредников, и все последующие контакты поддерживались исключительно по телефону. Но даже этих переговоров было достаточно, чтобы подтолкнуть подрядчика к следующим умозаключениям. Во-первых, заказчица прекрасно знает город и, видимо, находится где-то поблизости. Во-вторых, она – явно не русская, потому как очень смешно коверкает слова, совершенно не выговаривая букву «р».

Поздоровавшись с Мишей и поздравив его с возвращением, звонившая деловито напомнила суть заказа: ей, мол, очень мешает один человек… Совсем мешает.

Впрочем, об этом Кадр уже знал. Оставалось выяснить кое-какие детали, а также договориться о сроках и порядке оплаты.

– Возьми пакету на вокзале в камеле хланения, – с комичным акцентом сказала заказчица. – Там фотогляфия, бумаска с адлесом и задаток, тысяця «зелених»… Запомни, позалуйста, номель и код яцейки…

– Запомню. – Информация о задатке заметно подняла Ермошину настроение. – Когда его надо сделать?

– Луцьсе всего сегодня вецелом. У него в девять цясова лабота заканчивается. Хоцеся полуцить остальное сегодня? Делай!

– Тогда еще две тонны «зелени», – сказал Миша, подумав.

– Есьи сделаеся – полуцися пьямо сегодня в камеле хланения, – на удивление быстро согласилась заказчица. – Удаци…

Бросив телефонную трубку, Миша задумчиво закурил. Конечно, ему совершенно не хотелось покидать праздничный стол. Но нерусская заказчица, судя по всему, была бабой напористой и, главное, денежной. Да и в заказе не было ничего сложного.

– Папик, ты скоро? – нетерпеливо спросила Мандавошка, выглядывая в прихожую; ей очень хотелось выпить, но делать это в отсутствие татуированного родителя она явно боялась. – Отбивные выдыхаются, коньяк остывает.

– Нескоро. Вечером догуляем, – сказал Кадр, поспешно натягивая куртку. – У меня дела. Никуда не уходи. Так ты говоришь, тебя Леха Сазонов трахнул? Вот вечером ты обо всем этом и расскажешь… Знаешь, Лидка, я в одной умной книге такие слова прочел: «Каждый имеет право на свободу мысли». А мысль у меня очень простая: если пургу прогонишь – я тебе матку через жопу наизнанку выверну. Вместе с младенцем. Усекла мою мысль?!

* * *

Узкая полоса грунтовки рельефно перечеркивала изумрудный луг. Белый «Кадиллак Девиль» стремительно мчался по ухабистому проселку, вздымая за собой шлейф пыли.

Голенков вел машину на удивление спокойно. Замечательный по красоте план, выкристаллизовавшийся у него сегодняшним утром в Ульяновке, постепенно воплощался в жизнь, и в плане этом не было ни единого изъяна. Схема будущего убийства была отстроена, как часовой механизм. Все стрелки автоматически сводились на Жулике.

Час назад Эдик позвонил Юрию Васильевичу и, стараясь казаться приветливым и спокойным, предложил встретиться в мотеле «Ракушка» неподалеку от поселка Седнев – мол, появилась кое-какая любопытная информация, но переговорить лучше за городом, чтобы не светиться. «Кстати, и Наташку мою прихвати, – как бы невзначай попросил он, прекрасно зная, что та не откажется от халявного ресторанного удовольствия. – Разговоров к тебе – на пять минут, а потом гулять будем!..»

Сразу после звонка Эдуард Иванович отправился в «Золотой дракон». И хотя на решетчатой двери подвала висел новенький замок, водруженный Коробейником позавчера, это не остановило директора ресторана. Замок был безжалостно сбит ломом: ведь новоиспеченному начальнику ГУВД было не суждено это увидеть. Из ящика, где покойный Нгуен хранил свой арсенал, бывший опер прихватил «АКСУ» с подствольником, «макаров» в заводской смазке и, подумав, – гранату «Ф-1». Миниатюрный дамский «браунинг» в счет не шел: это было оружие самозащиты.

Вернувшись в Ульяновку, Голенков извлек из погреба совершенно обезумевшего Зацаренного и, вырубив его грамотным ударом за ухо, сунул в огромный багажник «Кадиллака». Смотался на заброшенную стройку, где и предполагалось бросить лимузин с трупом директора «Находки», и внимательно оценил местность. Подогнал туда же свой «Опель».

Портмоне Жулика, любовно обернутое целлофаном, лежало в «бардачке». Там же ждала своего часа граната-«лимонка». Завернутый в ветошь автомат был спрятан под сиденьем. «Макаров» и «браунинг» лежали в разных карманах куртки. Эдик мог не опасаться ДПС и ГИБДД – уличные мусора наверняка знали, кому принадлежит белый «Кадиллак», и потому вряд ли посмели бы тормознуть приметную тачку…

…Солнце лезло вверх. Делалось все жарче, и машина раскалялась. В автомобильной духоте запах бензина и оружейной смазки немного дурманил. Наконец в перспективе шоссе блеснула цинковая крыша мотеля «Ракушка». Подогнав «Кадиллак» к мусорке сбоку от мотеля, Голенков внимательно осмотрелся, извлек из-под сиденья автомат, сбросил ветошь и передернул затвор. Паркинг прекрасно просматривался из окон «Ракушки», так что случайные свидетели стрельбы из лимузина были обеспечены; автоматная очередь привлекла бы взоры любопытных. Антрацитно-черная тонировка стекол машины гарантировала, что свидетели эти не сумеют рассмотреть лица убийцы.

Знакомый «Линкольн Навигатор» появился на шоссе спустя минут десять. Внедорожник катил с неторопливой вальяжностью, и Эдик с удовлетворением отметил, что в джипе сидит и курва Наташа.

– Значит, я, сволочь неблагодарная, тебе жизнь исковеркал? – с мрачноватой улыбкой сказал Голенков, снимая «АКСУ» с предохранителя.

Чуть приопустив стекло дверцы, Эдик просунул автоматный ствол наружу, целясь в голову бывшего друга. И когда до джипа оставалось не более двадцати метров, медленно потянул спуск…

Коротко продрожав, автомат выхлестнул весь рожок. Лобовое стекло джипа мгновенно распаутинилось причудливыми белыми трещинами, но тут же провалилось внутрь салона. «Линкольн Навигатор» с медленным туповатым автоматизмом продолжал движение по инерции, пока не уткнулся в мусорный контейнер. На небыстром ровном ходу джип сдвинул контейнер к следующему, затем оба – к следующему и, прижав весь ряд к стене, остановился. Из развороченного радиатора валил густой белесый пар.

Включив передачу, убийца мгновенно подогнал «Кадиллак» к искореженному джипу. Выхватил из «бардачка» «лимонку», сорвал чеку и, приоткрыв дверцу, расчетливым движением забросил в салон.

И тут же, крутанув руль, дал по газам.

С трудом вписавшись в поворот, тяжелый лимузин выскочил на трассу и, едва не столкнувшись с грузовиком, понесся в сторону города.

За спиной Эдика грянул мощный взрыв – шоссе и салон лимузина отозвались мгновенной вибрацией.

Невольно нажав на тормоз, Голенков мельком взглянул в обзорное зеркальце. Черный лаковый джип, похожий на огромную люксовую душегубку, горел алым пламенем. В трещавшем костре силуэт автомобиля таял, растворялся, точно кусок рафинада на дне стакана с чаем. Ветер трепал языки пламени, сдувал огонь в сторону.

Но времени, чтобы насладиться редким по красоте зрелищем, не оставалось. Связанный по рукам и ногам Цаца корчился в багажнике «Кадиллака», и затвор «макарова», из которого предстояло вальнуть «нанятого Жуликом киллера», был уже передернут. Эдуард Иванович спешил на заброшенную стройку, где ему предстояло довести свой замечательный план до логического завершения.

* * *

К вечеру над городом сгустились темные тучи и зарядил нудный обложной дождь. Сбитые каплями листья липли к булыжникам мостовых. Водяная взвесь дымилась и шелестела под упругими скатами машин. Редкие прохожие под зонтиками спешили вдоль стен.

Выскочив из автобуса, Миша Ермошин натянул на голову куртку и юркнул в открытую дверь вокзала. Отряхнулся, как пес, и, осмотревшись, двинулся в сторону камеры хранения. Спустя минут пять он уже сидел в кабинке вокзального туалета, разворачивая целлофановый пакет.

В пакете лежали десять стодолларовых купюр, бумажка, исписанная торопливыми каракулями, и цветная фотография пожилого мужчины с блестящей лысиной и серым отечным лицом. Единственной особой приметой этого человека был небольшой треугольный шрам на подбородке. Сфокусировав подсевшее на зоне зрение, Кадр принялся читать записку, любезно предоставленную звонившей. Лысого мужичка со шрамом на подбородке, которого предстояло ликвидировать, звали Валерий Николаевич Бекетов. Заказчица оказалась на редкость обстоятельной бабой: кроме адреса и обычного маршрута клиента с работы до дома, записка содержала подробные данные о номере и марке его машины (бордовый микроавтобус «Форд»), месте работы (радиозавод) и даже семейном положении (холост).

Впрочем, последнее Мише было без надобности…

За время скитаний по тюрьмам, пересылкам и лагерям Кадр сделал редкую для преступного мира карьеру, став «каналой», то есть исполнителем приговоров блатных разного рода ренегатам. Палаческое ремесло оказалось востребованным не только преступным миром. В свободное от исполнения блатных заказов время Ермошин подрабатывал частной практикой. В своем занятии он не видел ничего зазорного; профессия как профессия, что-то вроде служащего на бойне. Даже во «Всемирной декларации прав человека» – любимой книге блатного киллера, возвышавшей его сумрачную душу, – и то было написано: «Каждый имеет право на признание всюду как лицо, обладающее законными правами». Законное право «каналы» – исполнять, законное право терпилы – быть исполненным… Профессия наемного убийцы была несложной. Это лишь в ментовских телесериалах киллер непременно ловит голову жертвы в перекрестье оптического прицела. На самом деле все куда проще: кольнул заточкой под яремную вену, получил за исполнение лавэ и исчез с концами. Грамотно убиваемый человек умирает удивительно быстро, покорно и тихо, словно помогая забойщику…

Выучив содержание записки наизусть, Миша порвал бумажку в клочки и, бросив их в унитаз, с шумом спустил воду. Сунул фотографию и деньги во внутренний карман куртки и, сложив пакет, отправился на привокзальную площадь.

Проходя огромным людным вестибюлем, Кадр привычно скосил глаза в сторону стенда «Их разыскивает милиция». Под стеклом белело несколько ориентировок, однако внимание Миши привлекла лишь одна:

«По подозрению в совершении тяжких преступлений разыскивается особо опасный рецидивист Сазонов А. К…»

Под фотоснимками анфас и в профиль значился длинный перечень статей, вменяемых особо опасному рецидивисту Сазонову. Внимание Ермошина привлекла лишь «ст. 131 ч. 2 УК РФ», то есть «Изнасилование, или половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей». Миша, знавший Уголовный кодекс не хуже заслуженного прокурора, сразу отметил, что «часть 2» заметно отягощает обвинение: видимо, речь шла или о групповухе, или о заведомо несовершеннолетней.

– Вот так, значит… – неопределенно хмыкнул Кадр.

Впрочем, времени на размышление не было: согласно полученной от заказчицы информации, до возвращения клиента домой оставалось не более часа. За это время «канале» предстояло добраться до его дома, оценить обстановку на месте и прикинуть план исполнения.

…Через двадцать минут Ермошин стоял во дворе облезлой сталинской семиэтажки и, прикрываясь от дождя целлофановым пакетом, осматривал на подъездах таблички с номерами квартир. Орудие убийство у него было – «канала» никогда не выходил из дому без длинной заточки, сделанной из электрода.

Поковырявшись с кодовым замком, Кадр без проблем проник в нужный подъезд. Осмотрелся, вывернул лампочку и уселся на подоконнике между первым и вторым этажами.

Место для ликвидации было выбрано очень грамотно. Пустынный по случаю дождливого вечера двор прекрасно просматривался из окна. Да и клиент, живший на втором этаже, вряд ли бы стал подниматься к себе на лифте.

Блатной киллер совершенно не волновался. Он имел слишком здоровые реакции на действительность, а потому понимал: главное – не оставить следов и не нарваться на случайных свидетелей. Да и исполнение это было уже девятнадцатым по счету.

Бордовый микроавтобус «Форд» появился во дворе чуточку позже, чем ожидалось. Припарковавшись, водитель вылез из-за руля и, обходя пузырящиеся лужи, направился к подъезду. Влажная лысина тускло поблескивала в свете дворовых фонарей.

Миша спокойно достал из кармана заточку, обернул рукоять «марочкой» и положил оружие на подоконник, прикрыв целлофановым пакетом. Внизу хлопнула дверь подъезда, и по лестнице простучали шаги. Кадр мельком посмотрел на фотографию, положил ее в карман и, сунув в рот незажженную сигарету, состроил вполне простецкое лицо.

– Огоньку не найдется? – спросил он у поднимавшегося мужчины.

– Найдется… – Достав из кармана зажигалку, лысый щелкнул кремнем.

Плящущий огонек скупо выхватил его лицо, и «канала» определил безошибочно – это и есть его клиент. Небольшой треугольный шрам на подбородке был слишком запоминающейся деталькой.

Лысый подозрительно покосился на татуированные пальцы, державшие сигарету.

– А вы что тут делаете? – опасливо спросил он.

– А вот что…

Нащупав под пакетом заточку, Кадр расчетливым движением профессионала воткнул ее в грудь жертвы. Удар был силен и точен – острие, едва оцарапав ребра, вошло в сердце. Дзинькнула о цемент пола зажигалка. Жертва цапнула воздух руками, пытаясь достать убийцу, но Миша тут же отскочил в сторону. Подхватив тело, он аккуратно прислонил его к батарее. Контрольного удара не требовалось; даже в полутьме подъезда было заметно, что глаза лысого уже сделались тусклыми и неживыми.

Обыскав карманы убитого, Ермошин извлек бумажник, документы и связку ключей. Поднял зажигалку и прикурил как ни в чем не бывало. Размотал с заточки носовой платок и сунул его в карман. Саму же заточку так и оставил торчать в груди жертвы.

Сбежав по ступенькам, Миша открыл дверь и, вывалившись в перекошенный фонарями темный двор, мгновенно растворился в дождливой промозглости…

* * *

Опергруппа Угро прибыла к мотелю «Ракушка» через полчаса после стрельбы. И хотя изрешеченные пулями тела обуглились до неузнаваемости, сыщики довольно быстро идентифицировали и владельца «Линкольна Навигатор», и его спутницу. Ими оказались Юрий Васильевич Коробейник и Наталья Евгеньевна Голенкова, по слухам – любовница милицейского начальника.

Опрос многочисленных свидетелей обнадежил. Все они утверждали, что огонь велся из длинного белого лимузина. Официантка «Ракушки» даже умудрилась запомнить первые цифры номера машины.

В городе был немедленно введен план «Перехват». Первые результаты появились спустя полтора часа. Автомобиль «Кадиллак Девиль» белого цвета, вполне подходящий по описаниям, был обнаружен на безлюдной заброшенной стройке. На водительском сиденье, уткнув голову в руль, сидел мертвый черноволосый мужчина с пулевым отверстием в затылке. Мертвец был опознан как Зацаренный Геннадий Валерьевич, генеральный директор охранной фирмы «Находка».

Исследовав салон лимузина, сыскари обнаружили три десятка отстрелянных гильз калибра 5,45, одну гильзу 9-го калибра, кольцо от гранаты «Ф-1» и, что самое главное! – небольшое кожаное портмоне, лежавшее под сиденьем. В прозрачном кармашке была фотография: седая старушка с черным котом на руках и худощавый мужчина с резкими волевыми морщинами и энергичным поворотом головы. Владелец портмоне был немедленно опознан как опасный рецидивист Сазонов Алексей Константинович, более известный в преступном мире как Жулик. Несомненно, он и обронил портмоне в лимузине. Дактилоскопическая экспертиза полностью подтвердила догадки сыщиков.

Было очевидно: сперва Зацаренный по заказу Сазонова расстрелял автомобиль Юрия Васильевича, а потом заказчик избавился от исполнителя. Мотив расстрела «Линкольна Навигатор» не вызывал сомнений: это была месть бдительному полковнику МВД за разоблачение лжеследователя Генпрокуратуры. Убийство же Зацаренного объяснялось и того проще: киллер стал ненужным свидетелем.

Допрос гражданина Михалюка, теневого владельца «Находки», не привнес никакой ясности. С его слов, Зацаренный всегда был отмороженным на всю голову идиотом, и Дядя Ваня никак не мог найти повод, чтобы от него избавиться. Сам же «смотрящий» имел стопроцентное алиби – на момент совершения преступления он в городе отсутствовал.

Дерзость находящегося в федеральном розыске преступника поражала. Об убийстве начальника ГУВД немедленно доложили по инстанциям в Москву – преступление было резонансным. Криминальная милиция встала на уши. Отработка всех родственных и приятельских связей Сазонова А. К. и его сообщницы Пиляевой М. И. велась с утроенной энергией. Сыскари бросили все текущие дела – поимка ментоубийцы стала для них делом профессиональной чести.

И во всей этой суматохе информация об убийстве гр. Бекетова Валерия Николаевича, начальника режимной части радиозавода, прошла новостью второго плана. Конечно, уголовное дело возбудили немедленно, и менты занялись поисками преступника. По мнению сыщиков, погибший стал жертвой банального гоп-стопа – при нем не оказалось ни денег, ни документов, ни даже ключей от микроавтобуса. Но расследование шло ни шатко ни валко: убийца не оставил никаких следов, кроме заточки. Да и сыщики не очень-то и старались: ведь какой-то служащий с радиозавода – это не полковник милиции…

Глава 22

С момента похищения Тани и последующих за этим событий минуло два дня. Все это время девушка провела в обществе особо опасного рецидивиста Сазонова, его странной подруги по имени Пиля, старенькой мамы Александры Федоровны и сибирского кота Тайсона.

Барышня не спешила домой и даже ни разу не порывалась позвонить родителям. Отца, покусившегося на жизнь пусть и беспутной, но все-таки мамы, она выдрала из своей души мгновенно и с треском, словно гнилую доску от забора. Голенкова не испытывала к нему даже ненависти – только холодное и равнодушное презрение…

Общество Жулика капитанская дочка находила для себя более приятным. Этот галантный кавалер не мог не понравиться; особо опасный рецидивист на поверку оказался благородным, как Дубровский, и обходительным, как д’Артаньян. В его облике был дорогой шик большого стиля. Сазонов, смотревший на гостью с открытым и доброжелательным любопытством, казалось, понимал все, но с расспросами не лез.

Будучи человеком неглупым, Таня прекрасно осознавала всю двусмысленность своего положения. Ситуация явно выходила за пределы обычной. Ведь одно дело – уйти из дому и жить у подруги, а совсем другое – поселиться в тайном убежище первостатейного врага своего отца. Впрочем, первостатейный враг не пытался извлечь из ситуации каких-либо выгод. Скорее наоборот. Чего стоили слова – «Я не собираюсь втягивать вас в разборки с вашим папой. Вот вам деньги на такси, езжайте домой, вас, наверное, родители заждались…»

От Сазонова исходила теплая волна доброжелательности и надежности. И это ощущение было настолько сильно, что девушка неожиданно почувствовала абсолютное к нему доверие.

Правда, странная женщина по имени Пиля пока что внушала явную опаску. Взгляд этой черной ведьмочки буквально ощупывал и раздевал барышню. А своеобразие ее лексики и вовсе повергало школьницу в полное замешательство.

Зато с мамой беглого уголовника сразу же обозначились обоюдные симпатии. Александра Федоровна была человеком домашним, как и сама Таня… Целыми днями она сидела в кресле и, любовно поглядывая на огромного черного кота с боксерской кличкой Тайсон, вязала на спицах миниатюрные чепчики, жилетки и пинетки.

– Хотите, я вас тоже вязать научу? – предложила старушка, ласково глядя поверх очков.

– Спасибо, я умею… А для кого это вы все вяжете? – не удержалась от вопроса барышня, поглаживая кота. Тасик приязненно замурчал, и это было верным признаком, что он окончательно признал гостью своей.

– Для будущей внученьки! – горделиво ответила Александра Федоровна. – Я уже и пеленок накупила… Двадцать ситцевых, десять байковых. Да только половину крысы погрызли, вот выкинуть и пришлось. Потому Лешенька и предложил переехать на эту квартиру. Тут крыс вроде бы нету…

Голенкова сразу поняла, о какой «будущей внученьке» идет речь. Несколько часов она размышляла, в каких словах рассказать Сазонову о Мандавошке, но для разговора созрела лишь под вечер.

– Алексей Константинович, мне надо с вами поговорить, – официальным голосом объявила она. – С глазу на глаз.

– С удовольствием, – обаятельно улыбнулся тот, заходя следом за девушкой в ее комнату. – Только не надо обращаться ко мне по имени-отчеству и на «вы»! Я ведь не завуч и не инспектор Министерства образования!

Закрыв дверь, Голенкова откашлялась. Включила телевизор (чтобы в соседней комнате не слышали разговор) и, выпрямив спину, сделала полный вдох.

– Вас обвиняют…

– Лучше «тебя», – мягко поправил Жулик и, помолчав, добавил: – Меня всю жизнь в чем-нибудь обвиняют, и я уже к этому привык. Что именно ты имеешь в виду?

– Изнасилование Лидии Ермошиной… Дело в том, что… Я ее с самого детства знаю… Она… – замялась Таня и неожиданно выпалила: – Я знаю, от какого мужчины она беременна!

– Было бы удивительно, если бы она забеременела от женщины. И ты что – действительно знаешь, от кого? Откуда, если не секрет? Неужели ты присутствовала при ее оплодотворении?

– Дело в том, что… – Таня выглядела очень смущенной. – Она мне рассказала… Я точно знаю, что Лидка мне не врала, потому что… потому что…

…Спустя пять минут Леха знал абсолютно все подробности «дела об изнасиловании малолетки». И о роли в этом деле Таниного отца. И о поддельной «справке из травмпункта», оформленной им же задним числом. И даже о том, от кого же Ермошина в действительности залетела…

Последняя информация страшно развеселила Жулика.

– Серьезно? – переспросил он, не веря.

– Да.

– И на что же эта барышня рассчитывает? Ведь достаточно будет взглянуть на новорожденного, чтобы убедиться: к его зачатию я просто физически не могу иметь никакого отношения!

– Лида… она просто думать не умеет, – в голосе девушки послышалась легкая снисходительность взрослой девушки к непутевой подруге. – Мой папа заплатил ей пятьсот долларов – она и повелась.

– Откуда тебе известно про пятьсот долларов? – мгновенно воткнулся вопрос.

– Он мне сам говорил… Я как-то случайно нашла в Лидиной комнате конверт из городской прокуратуры. Постановление о возбуждении уголовного дела по обвинению вас в изнасиловании. Пришла домой, поскандалила с папой…

– Я, конечно, благодарен тебе за участие в моей судьбе… Но зачем же было скандалить?

– Ведь это подло, непорядочно… несправедливо! Нельзя обвинять человека в преступлении, которого он не совершал!

– Такая жизненная позиция делает тебе честь, – оценил Сазонов немного высокопарно и, помолчав, взглянул на девушку со всей серьезностью: – Ладно, Таня. Спасибо на добром слове. Но нам придется расстаться. Я – особо опасный рецидивист, ты – юная и непорочная дева, у которой вся жизнь впереди. Не по пути нам…

– Прогоняете?

– Просто объясняю ситуацию. В случае чего меня запросто смогут обвинить в твоем похищении. И твои свидетельства не будут иметь никакого веса.

– Если честно, то мне некуда больше идти, – выдохнула Голенкова и почему-то покраснела.

– А как же папа с мамой?

– Я их ненавижу, – с категоричностью юности заявила Таня. – Особенно папу…

– Во-от оно что…

Тактичный Жулик не стал развивать щекотливую тему. Чтобы переменить тональность беседы, он защелкал кнопками телевизионного пульта, переключая каналы, пока не остановился на общегородском. Сделал он это очень вовремя: внизу телеэкрана медленно ползла бегущая строка: «ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ ВЫСЛУШАЙТЕ СРОЧНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ЦЕНТРА ОБЩЕСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ ОБЛАСТНОГО УВД».

Информация не заставила себя долго ждать. Вскоре в телевизоре появилась физиономия общественного связного в милицейских погонах. Уткнув нос в бумажку, он скороговоркой пробубнил про «особо опасного рецидивиста Сазонова А. К.» и, перечислив вменяемые ему обвинения, остановился на самом последнем – заказном убийстве начальника ГУВД полковника Коробейника Ю. В. и школьной медсестры Голенковой Н. Е., случайно оказавшейся в его машине. На экране замелькали кадры оперативной видеосъемки: обугленный остов джипа «Линкольн Навигатор», россыпь автоматных гильз, какой-то черноволосый мужчина, уткнувшийся головой в руль…

– Следствием установлены и исполнитель, и заказчик преступления, – бесстрастно вещал общественный информатор УВД. – Киллером стал Зацаренный Геннадий Валерьевич, уголовная кличка Цаца, а заказчиком – особо опасный рецидивист Сазонов Алексей Константинович по кличке Жулик. Не желая платить киллеру деньги, заказчик зверски расправился с Зацаренным… Граждан, которым известно местонахождение особо опасного рецидивиста Сазонова, просим позвонить по телефону 7-22-22 или 02.

Жулик выслушал сообщение с каменным лицом закаленного бойца и профессионала. А вот Танина психика оказалась не готовой к известию о маминой смерти… Незряче глядя в телеэкран, она оглушенно молчала. Поднялась на негнущихся ногах, подошла к телевизору и, неожиданно хватанув открытым ртом воздух, рухнула на пол.

Сазонов сориентировался мгновенно.

– Пиля, ватку и нашатырь – быстро! – скомандовал он, приоткрыв дверь. – И стакан холодной воды!

Осторожно переложив девушку на кровать, Леха грамотно промассировал ей гортань. Открыл окно – портьера запузырилась от сквозняка. От ватки с нашатырем Таня пришла в себя и непонимающе взглянула на Жулика.

– Вот, водички попей, – ласково посоветовал Сазонов, поднося к губам девушки граненый стакан.

…Весь вечер Таня убито молчала. Впрочем, никто и не лез к ней с расспросами. Уже за полночь она зашла на кухню и, усевшись напротив Сазонова, произнесла:

– На такое способен лишь он. Больше некому.

Капитанская дочка сознательно не называла имени отца, но Жулик сразу понял, о ком идет речь.

– Последние два дня я не выходил из квартиры, – осторожно напомнил Жулик, опровергая таким образом телевизионные обвинения.

– Он уже раз пытался убить маму. Да только не получилось, – произнесла девушка отстраненно, отвернулась и почувствовала, что сейчас заплачет.

Ей захотелось уткнуться в плечо Лехи и чтобы он обнял ее своими тяжелыми руками – только бы защитил ее, только бы не дал никому тронуть…

– У меня больше никого нет, – глухо сказала Голенкова.

– Я знаю, – ответил Сазонов и обнял ее именно так, как она того и хотела.

Несколько минут Таня собиралась с мыслями. Наконец молвила просто, тихо и ровно:

– Он обыкновенный убийца. Спокойный и равнодушный. Он всегда был таким. Но когда с зоны вернулся – стал совсем невозможным. Считает себя хозяином жизни. Он мне так и сказал – мол, могу теперь весь мир купить.

– Да ну? – удивился Жулик, искоса глядя на девушку. – Неужели у него есть деньги для такой дорогой покупки?

– Есть. Я их видела. Он меня возил… среди ночи, к себе на работу. Там, в хозяйственном дворе ресторана, есть ход в подвал. За решетчатой дверью – подсобка. А в стене – дверка в подземелье. Там еще какая-то мастерская. Он мне показывал огромный-огромный сейф и даже открыл его. Там очень-очень много золота и валюты.

Леха не перебивал девушку. Он понимал: мстя ненавистному отцу, она расскажет о его подпольной жизни все, что знает.

Так оно и произошло.

– А ты не боишься, что я, особо опасный рецидивист, могу выставить этот сейф подчистую?

– Там глубоко… Сигнализация, железные двери. А если даже его и ограбишь – так будет лучше. От золота одно зло.

– Где, говоришь, этот сейф стоит? – прищурился Жулик. – В ресторанном подвале?

Голенкова слабо кивнула.

– Вход под кухней, а сам подвал, как я поняла, под улицей, у входа в «Золотой дракон».

– Во-от оно что! Да уж, насчет того, что от золота – одно зло, ты права. Ты даже не представляешь себе, что это за золото! Вот и придется избавить твоего папу от этого зла. И не только твоего папу…

* * *

Михалюк вернулся из Москвы страшно злым, и известие о событиях у мотеля «Ракушка» явно не подняло ему настроения.

Проницательный «смотрящий» понимал: что-то тут не сходится. Цаца, конечно, был пацаном недалеким, но именно эта недалекость и гарантировала, что директор «Находки» никогда не станет играть в двойные игры. Ментовская версия о тайном сговоре с Жуликом выглядела слишком неправдоподобно, чтобы быть безоговорочно принятой – даже несмотря на неопровержимость улик.

Смотавшись с пацанами в Ульяновку, Дядя Ваня тщательно обследовал дачный домик. Никаких следов пребывания похищенной там не оказалось. Судя по всему, Цаца держал ее в каком-то другом месте…

Сколько «смотрящий» ни ломал себе голову, ни одной версии произошедшего так и не отстроил. Созвонившись с офисом и отдав несколько распоряжений, он просидел в Ульяновке аж до самого вечера и в город отправился лишь после ответного звонка.

– Говоришь, Генка тебе в последний раз с дачи звонил? – уточнил он у Зондера по дороге в «Находку».

– Да. Я ему еще про «Кадиллак» сказал – мол, бери, пахан разрешил.

– Девка при нем была?

– Вроде была.

– Что ты обо всем этом думаешь?

– А что думать? – хмыкнул Игорь. – Конкретная подстава… Ментам по-любому надо Жулика закрыть, вот и рады на него любой грузняк взвалить. А вообще мне кажется, что без Голенкова тут не обошлось. Прихватить бы его и расспросить…

Несколько минут ехали молча. Михалюк вел свой «Мерседес» неторопливо, и джип с пацанами, идущий в кильватере, то и дело норовил обогнать лимузин пахана.

– Не лезь поперед батьки в пекло, – проскрипел Дядя Ваня. – Ну, прихватим мы Голенкова, а потом что? А потом его по-любому выпустить надо. А он мусоров на нас натравит. Ты лучше ситуацию масштабно прикинь. Сперва нарисовалась тема с царскими червонцами, которых у бывшего мента, видимо, выше крыши. Затем идиот Цаца… прости господи, придумывает кино с этой девкой. Пришлось подписаться – не бросать же своего пацана! А потом выясняется, что в городе уже несколько недель орудует Жулик, с понтом – следак из Генпрокуратуры. Думаешь, он сюда просто так из Франции вернулся? Не тот человек! Сазонов одной жопой на десяти ярмарках поспел, всегда около денег и всегда в долгу, всегда на двух бабах женат да три в чужих койках лежат! Есть у меня чуечка, что его тоже это золото заинтересовало. Да и многие концы на нем сходятся.

– Какие концы? – заинтересовался Мамрин.

– Жулик в архиве нашей прокуратуры сильно нашухерил. Я Мурзе с Лысым два часа назад позвонил и в прокуратуру отправил, с архивариусом переговорить. Тот за небольшую сумму и сдал, что Сазонова интересовало. Но это уже потом выяснилось, как говорится – постфактум.

– И что же его интересовало?

– Уголовное дело двухгодичной давности. Незаконная утечка драгметаллов. Стало быть, «рыжье»… Правда, пока что неясно, что это за «рыжье».

– Не вижу связи, – признался Игорь.

– Если менты вешают Генку на Жулика, то это неспроста, – терпеливо втолковывал Михалюк. – Для чего Цаца мусорскую дочь выкрал? Под нее выкуп зарядить. А заодно и пробить, откуда у Голенкова царские червонцы. И там золото, и тут… Что непонятного?

– Ну и что с того? – пожал плечами Зондер.

– Какой бы Цаца «шестеркой» ни был, но это была наша «шестерка», – молвил Михалюк, холодно блеснув очками. – И за него надобно предъявить. Только кому – пока непонятно. И потому я просто хочу узнать правду. А правду эту можно узнать лишь от Жулика. И о том, почему мусора на него Генку повесили. И о том, зачем он здесь в прокурорском макинтоше ходил. И что это за старое уголовное дело. И о том, где теперь ментовская дочь. И о червонцах. Я здесь «смотрящий» или не так?

– Ты че – ответку хочешь Сазонову зарядить?

– Пока нет. Но побазарить с ним не мешает. И побазарить жестко.

Впереди показались городские окраины, утопающие в зелени садов. У дорожного указателя стояла милицейская машина. Автоматчики в бронежилетах и касках млели на пыльной обочине.

– Это они Сазонова ловят, – прокомментировал Мамрин. – Дядя Ваня, а если… все сойдется? Ну, что Жулик нашего Цацу вальнул и тема с червонцами – тоже его? Что тогда – сразу на вилы его садить? А если он Генку по делу завалил? Может ведь и такое быть… Надо бы сперва разобраться. А то не по понятиям как-то… Да и пацан вроде в авторитете.

Михалюк ответил не сразу. Сунул в рот сигарету, закурил и, придавив собеседника тяжким, как кирпич, взглядом, изрек:

– Ты че – забыл, по какой статье его крутят? По «мохнатке», сто тридцать первая, часть два. Он же на зону проткнутым петушилой пойдет! Какие еще с гребнем могут быть базары по «понятиям»? Короче, слушай сюда. Действовать надо по трем направлениям. Ментов прикормленных поднапрячь – пусть информацию о Жулике потихоньку сливают. Мусорилу этого… Голенкова выпасать по полной программе, но пока не трогать. Ведь сикилявка его до сих пор не нарисовалась! А главное – отслеживать всех, кого в нашем городе царские червонцы могут заинтересовать. Зубные техники, ювелиры, барыги разные… Они-то и выведут на Жулика. Усек мою мысль? Вот и действуйте!

* * *

Безнаказанность развращает людей, а абсолютная безнаказанность развращает абсолютно.

Легкость, с какой Эдуарду Ивановичу удалось избавиться от Коробейника и Наташи, подтолкнула убийцу к нехитрому умозаключению: ему позволено все. Теперь он сможет совершить любое, даже самое жестокое преступление и, переведя стрелки на Жулика, вновь остаться в тени.

Какое еще алиби у беглого зэка, на котором висит едва ли не половина Кодекса?

Мысль эта, забродившая в голове бывшего сыщика, как закваска, моментально вызрела в очередную идею: вальнуть Лиду Ермошину.

Для Жулика это был безоговорочно точный удар. Убийство «при отягчающих» (заведомо беременной) стало бы роскошным цветком в букете уголовных статей, вменяемых этому негодяю. И букет этот был прекрасен для возложения на негодяйский гроб.

Мотив преступления выглядел весьма убедительно: сорвавшийся с цепи уголовник мстит бедной девочке за заяву по позорящей его статье. Заявление Ермошиной давно лежало в прокуратуре, и его авторша была уже не нужна. Мертвая заявительница была бы для Эдика куда выгодней, чем живая. Зато ее смерть гарантировала, что глупая малолетка вновь не сболтнет где-нибудь о червонцах, так некстати засвеченных перед ней в седневском секонд-хенде. В последнее время Ермошина слишком много себе позволяла, и никто не мог дать гарантий, что она окончательно не выйдет из-под контроля.

Для следствия и суда необходимы улики, но организовать их – раз плюнуть. Перво-наперво Лида должна отнести в Заводской райотдел грамотно написанное заявление – мол, насильник несколько раз звонил ей с прямыми и явными угрозами. Обычно подобные заявления без проблем фиксируются дежурной частью. Спустя несколько дней беременную малолетку следует грамотно прихватить и пристрелить где-нибудь в темном месте. Для этого очень кстати придется тот самый «макаров», из которого Эдуард Иванович вальнул Зацаренного; трассологическая экспертиза наверняка подтвердит идентичность оружия.

Интрига раскручивалась, как гремучая змея. Отловив Лиду на рынке, Голенков усадил ее в «Опель» и, скорбя лицом, заявил:

– Сазонов совсем с цепи сорвался. Этот сучонок застрелил моего лучшего друга и мою любимую жену… Завтра похороны.

– И моего «бойфренда» вальнул… – вздохнула Мандавошка, но тут же прикусила язык; она слишком хорошо запомнила последний разговор с Эдиком о ее предполагаемой роли в похищении Тани. Да и слова бывшего опера о «тюрьме» и «паровозе» еще не выветрились из ее памяти.

– Ты понимаешь, что Жулик на этом не успокоится? – с хрустом ввернулся вопрос. – Ты понимаешь, что это только начало?

– Чего начало? – Малолетка смотрела на бывшего опера взглядом загипнотизированного кролика.

– Начало конца.

– Для кого?

– Для тебя, дура! – мрачно объявил Эдик, стараясь вложить всю энергию убежденности в одну фразу.

– Он что – может и меня застрелить? – ужаснулась Ермошина.

– Естественно, – нехорошо улыбнулся Голенков.

– Это за мое заявление, да?

– Вот-вот. Ему теперь терять нечего. «Вышак» с заменой на пожизненное по-любому ломится. Одним трупом больше, одним меньше… Ему без разницы.

– И… что мне делать? – окончательно растерялась Лида. – Может, уехать куда-нибудь? Так у меня ведь семь месяцев сроку, в любой момент разродиться могу.

– Значит, так. – Достав из папки несколько листков бумаги и авторучку, Эдик протянул их собеседнице. – Тебе еще можно помочь. Сейчас ты под мою диктовку катаешь заяву. Пиши в верхнем правом углу: «Начальнику Заводского райотдела милиции…»

Смертная тоска легла на лицо Ермошиной. Объяснение Эдуарда Ивановича прозвучало вполне правдоподобно и потому было принято безоговорочно. После событий у «Ракушки» рецидивист Сазонов представлялся малолетке эдаким былинным разбойником, от посвиста которого прохожие падают замертво.

Мандавошка, силясь унять дрожь в руках, старательно писала заяву под диктовку бывшего сыщика. Строки на бумаге постепенно выравнивались, обретая четкую округлость школьных прописей.

– …число, подпись, – закончил Голенков и, воткнув передачу, скомандовал: – А сейчас в ментуру поедем. Если будут расспрашивать о звонках, ничего лишнего не говори.

Спустя полчаса заявительница, поддерживая упругий живот, тяжело спускалась со ступенек райотдела.

– Приняли заявление? – спросил Эдуард Иванович, открывая перед малолеткой пассажирскую дверцу.

– Ага. Даже предложили поставить мой телефон на прослушку. Я не согласилась…

– Правильно. Ладно, давай я тебя до дома подброшу.

– Слышь, папик, Танька так и не отыскалась? – спросила Ермошина и тут же выпалила с напором: – Только ты не думай, что ее из-за меня выкрали! Чесслово, я тут не при делах!

Эдик помрачнел:

– Нет. Не отыскалась, Если позвонит тебе – обязательно сообщи.

– Какой базар! Мне и самой Танька нужна… Знаешь, как без нее тяжело по хозяйству? – вздохнула беременная малолетка, зашуршав пачкой сигарет.

За всю дорогу до «Рюмочной» Голенков не взглянул на спутницу ни разу. Вопрос о пропавшей дочери словно сорвал воспаленный струп с сердца, и Эдик долго заглаживал в себе боль. Теперь он согласился бы даже не мстить Жулику – только бы с дочерью ничего не случилось…

* * *

Малолетняя проститутка Лида Ермошина обладала редким достоинством: она абсолютно безошибочно определяла удельный вес всех людей, с которыми сталкивалась по жизни. И, несмотря на нежный возраст и срамное ремесло, никогда не ошибалась в оценках. Если бы судьба не повела Мандавошку по стезе порока, то в будущем она могла бы рассчитывать на карьеру следователя, бизнесменши или даже публичного политика.

Даже нескольких часов, проведенных в обществе родителя, оказалось достаточно, чтобы понять: с этим человеком лучше не шутить. От отца исходил мощный поток отрицательной энергетики. Татуировки же его и вовсе внушали Ермошиной какой-то иррациональный, почти мистический страх. С ног до головы Кадр был расписан тигровыми оскалами, карточными колодами, горящими свечами и прочими символами тяжелой жизни в неволе. Наколок не было разве что на лбу, за ушами и под ногтями… Такому человеку не стоило врать. Да и обещание «вывернуть матку через жопу» донельзя впечатлило девушку.

И потому Лида довольно детально поведала папе и о случайном знакомстве с бывшим ментом, и о своем заявлении на Жулика, и о пятнах крови на брюках, и о выпавших из кармана империалах, и о похищении Тани, и о новой заяве на Сазонова, написанной ею под диктовку Эдуарда Ивановича.

Ермошина ничего не приврала, рассказав даже, от кого она в действительности беременна.

– Да ты что?! – Последнее сообщение поразило Кадра.

– Прости, папочка, – всхлипнула малолетка. – Так получилось…

– И кого же ты от него выродишь? Ни мышонка, ни лягушку, а неведому зверюшку? – Миша задумчиво почесал коротко стриженный затылок и, медленно стянув с пояса ремень, взорвался: – Ты почему, блядь, не предохранялась, а? Почему аборт или искусственные роды не сделала? Чему только вас в школе учат? Да я тебя, сучка, отучу блядовать! Мало того, что пацану дешевый зехер нарисовала, так ты еще трахаешься с…

Лида тяжело бухнулась на колени.

– Не бей, папка… – запричитала она, и из уголка глаза грязной дорожкой потекла тушь. – Невиноватая я! Так получилось.

– А дедушка твой… вертухайская рожа, куда смотрел? – ярился бывший зэк, размахивая ремнем.

– Ты ведь сам всегда говорил: «Лучше иметь дочь проститутку, чем тестя мента!» – очень кстати напомнила Мандавошка.

Несколько часов Кадр слонялся по квартире как неприкаянный, осмысливая услышанное. Лида и ее малолетний брат Дима старались не попадаться ему на глаза. И лишь тесть не проникся значимостью момента: закрывшись на кухне, он высунул в окно игрушечный автомат, расстреливая «бунтующих зэков».

– А ну заткнись, старый долбоеб! – эмоционально посоветовал Ермошин.

– Тра-та-та-та! – донеслось из-за кухонной двери. – Уголовные рожи, приказываю вам прекратить бессмысленное сопротивление! Сложите заточки и выйдите на плац! Всем сдавшимся будет сохранена жизнь!

Ворвавшись на кухню, Кадр отобрал у безумного старика табельное оружие и от души засадил коленом в пах.

– Еще раз такое услышу – яйца над головой бубенцами завяжу, – ласково пообещал недавний арестант и по памяти процитировал любимый правозащитный документ: – «Все люди рождены свободными и равными в достоинстве и правах. Они обладают разумом и совестью и должны действовать по отношению друг к другу в духе братства». Братства! Во какие слова! А ты на братву гонишь, уро-од…

Отставной «вертухай» заплакал от бессильного унижения.

– Не сметь меня оскорблять! Я лучшую часть своей жизни отдал, охраняя общество от таких, как ты и твоя братва!

– А пошел ты на… – Схватив классового врага татуированной пятерней за лицо, Кадр с наслаждением пристукнул его головой о стену.

Старик вырубился, а Миша отправился в гостиную.

– Иди-ка ко мне, доченька… – недобро позвал он.

– Что, папка? – Лида осторожно опустилась на диван рядом с отцом.

– Слушай сюда. То, что ты не от Жулика залетела, раскроется сразу, как ты родишь. Ты, дурочка с переулочка, хоть сама это понимаешь?

– Ой, точно… и как это я не въехала?!

– Слушай дальше. Мусорок этот… Голенков – еще та сучара! Думаешь, я его не знаю? Кто мне последний срок накрутил, а? Хитрожопый, сука… Думаешь, он просто так тебя заставил заяву об угрозах в ментуру снести? Вальнет тебя, а концы вновь на Жулике сойдутся. Потому что в мусорне твоя заява по-любому останется.

– Да ты че?! – искренне поразилась малолетка.

– Короче, я с этой гнидой поговорю… Поможешь, ясно?

– Все, папка, сделаю, все, что ты скажешь! – с готовностью подтвердила Лида.

– И с Михалюком не мешало бы перетереть… – задумчиво добавил Кадр, обращаясь скорей к самому себе, чем к дочери.

– Хочешь, помогу и с ним перетереть? – услужливо предложила дочь.

– Заткнись, манда! А теперь еще раз расскажи мне про Седнев и про царские червонцы… В подробностях!

Как ни старалась Ермошина вспомнить подробности, ничего нового она не сообщила.

– …а монет золотых у него было мно-ого. Штук двадцать, наверное… – закончила она. – Видать, замочил кого-то. А то откуда же у него пятна крови?

– Вот как… – неопределенно сказал Ермошин и задумался туманно.

И тут в прихожей зазуммерил телефон. Тембр и продолжительность дзиньканья свидетельствовали, что это или междугородный вызов, или звонок с мобильника.

Трубку снял Кадр.

– Алло…

Звонила та самая нерусская баба, не выговаривавшая букву «р». Поздоровавшись, она приличия ради поинтересовалась делами и, похвалив подрядчика за грамотное исполнение предыдущего заказа, предложила еще один.

– Едь сейцася на вокзалу, там в камеле хланения пакет, – деловито сообщила заказчица, услышав согласное «да». – Фотогляфия, бумаска с адлесом и задаток, тысяца долялов. Записи, позалуйста, номель и код яцейки…

– За сколько его сделать надо?

– За неделю.

– И сколько я получу?

– Пяць тысяц «зелених». Хоцеся?

– Кто ж не хочет, – хмыкнул Ермошин, впечатленный суммой.

– Только я цебе эти деньги сама отдам, плямо в луки. Как только сделаеся…

…Спустя полчаса Кадр стоял в прохладной тишине камеры хранения, набирая на нумерованной дверце нужный код. Как и в прошлый раз, в металлическом чреве ячейки лежал лишь тоненький целлофановый пакет. Из пакета выпало десять стодолларовых купюр, инструкция и фотография.

С фотоснимка, явно любительского, смотрел коротко стриженный мужчина лет около сорока. Тонкие синие губы, глубоко посаженные глаза, окруженные сетью морщинок…

Это был бывший капитан Уголовного розыска Эдуард Иванович Голенков.

Глава 23

– …короче, ступеньки, подвал и маленькая железная дверь в стене. Пиля, ты в детстве Буратино читала? – спросил Жулик, подводя черту под рассказом о вчерашних признаниях Тани.

Июльское утро выдалось чистым и ясным. Желтые солнечные лучи бликовали в стеклах буфета, выкругляясь на водопроводном кране и дверной ручке. На плите калилась джезва, и аромат из медного жерла наполнял кухню. Табачный дым под потолком густел слоями, и Леха, поднявшись из-за стола, с треском открыл окно.

– Значит, подвал все-таки в кабаке… – прищурилась Рита. – Во-от оно что. Все в масть, товарищ бывший следователь.

– Генеральная прокуратура, где я до недавнего времени подвизался, никогда не ошибается! – веско согласился Сазонов и, сняв с плитки джезву, разлил черную лаковую струю по чашечкам. – Только что ты имеешь в виду?

– А помнишь, ты мне втирал: мол, оба дела, то есть твое фуфлыжное обвинение по «мохнатке» и поиск подпольного монетного двора… можно будет объединить в одно, – напомнила воровка, впечатленная дьявольской проницательностью товарища. – А ведь так оно все в натуре и вышло! Кто на тебя левый прикуп с Ермошиной-Дерьмошиной сбил? Голенков! А у кого вьетнамское «рыжье» оказалось? Тоже у него.

– Я не нарочно, просто совпало, – ответил Жулик в качестве самооправдания и, отхлебнув кофе, напомнил продолжение того, давешнего разговора. – Я тебе и еще кое-что говорил. Что истинные ценности… с запредельным радиоактивным фоном обязательно получат менты. Или Генпрокуратура. Или и те и другие – мне без разницы. А мы в качестве премиальных за раскрытие особо тяжкого преступления достойны денежной награды и желательно в иностранной валюте. Кстати, Таня утверждает, что видела в сейфе много-много долларов и евро.

– А Таня эта… она… – начала было Пиляева, но Жулик легким отмахивающим движением пальцев пресек очевидный вопрос.

– Будет молчать. Она теперь мусоров больше нашего ненавидит. Особенно одного бывшего капитана Уголовного розыска. Именно потому и сдала мне его сокровища.

– Больше меня ненавидеть мусорню невозможно в натуре, – опровергла шестикратно судимая рецидивистка. – Только смотри, Леха… Я тебе уже сто раз говорила. Если ты когда-нибудь вновь запалишься – это произойдет из-за бабы.

– Бывают женщины, из-за которых не грех запалиться! – белозубо улыбнулся Сазонов. – Так что, если менты меня и закроют, хоть стыдно не будет, из-за кого.

– Кстати, эта марьяна не только тебе по масти пришлась, – напомнила Рита многозначительно.

Леха неторопливо допил кофе, сполоснул чашку в мойке и, закурив, уселся на подоконник. Над крышами пятиэтажек серебрились и таяли облака. По дорожке внизу шла девушка в провокационной мини-юбке, и Жулик проводил ее доброжелательным взглядом.

– Да уж, Татьяна Эдуардовна интересует не только меня, – подтвердил он после весомой паузы. – А вообще, если бы не эта история с Зацаренным, мы бы и не узнали, что у нас есть конкуренты – соискатели вьетнамских сокровищ.

– Если ты про Цацу… этого гандона, штопанного колючей проволокой, так его больше нет. Вон, и менты объявили, будто бы ты его завалил.

– А если Зацаренный был простым исполнителем? А если за ним Дядя Ваня стоит, со всем своим базарным кодляком?

– А если нет?

– Это несложно проверить. Поставь себя на место Михалюка. Допускаю, что ему тоже что-то известно о вьетнамских сокровищах. Допускаю даже, что в его руках каким-то образом оказался империал 1915 года. Как он должен поступить? Правильно, отслеживать все места, где могут всплыть такие монеты. Ювелиры, зубные техники, антиквары и нумизматы. То есть люди, которые теоретически могут скупать золото царской чеканки. Если Дядю Ваню действительно интересует тема с «рыжьем», то он просто обязан поставить всех этих барыг под контроль. Я бы на его месте поступил именно так.

Рита смотрела непонимающе.

– Ну, и?..

– Пиля, ты рыбалкой никогда не увлекалась? Знаешь, что такое ловля на живца? – весело спросил Леха и, взяв с холодильника старую газету объявлений, зашелестел страницами.

– Ну, знаю… Кого и зачем ты ловить собираешься?

– Золотой империал 1915 года выпуска. Если такая монетка у Михалюка действительно есть – значит, он наш конкурент. Если он наш конкурент, то наверняка будет отслеживать других конкурентов. Через барыг… – Сдвинув брови к переносице, Сазонов принялся просматривать раздел «Коллекционирование, антиквариат».

– Что ты задумал?

– Купить у Михалюка империал 1915 года выпуска. Если только он у него имеется. Не мешало бы проверить этот вещдок на радиоактивность.

– Купить? Да ты че, Леха, мозгами поехал?! Ты же беглый арестант! Вон, и «вывеска» твоя на каждом столбе висит: «особо опасный рецидивист» и половина Кодекса в придачу. Ты че, придешь в натуре к Михалюку и предложишь ему лавэ? Мол – я купец, давай товар? Да он тебя за Цацу на вилы посадит!

Жулик негодующе хмыкнул:

– Идти я к нему не собираюсь. Сам принесет. И лавэ предлагать не буду. И так отдаст…

…План вызрел быстро, как тыква в погребе. Прикинув последовательность действий, Леха решил переговорить с Таней – без ее помощи было не обойтись.

Разговор выдался лаконичным, но содержательным. Расхаживая по комнате и твердо ввинчивая каблуки в ковер, Леха говорил чеканно и твердо, будто гвозди вбивал:

– Таня, выслушай меня очень внимательно. Я почти уверен, что твое похищение прямо или косвенно связано с драгоценностями, о которых ты вчера рассказала. Вполне возможно, что какие-то люди… например, господин Михалюк и его головорезы из так называемой охранной фирмы «Находка», тоже узнали об этом золоте. Вот и решили обменять заложницу… то есть тебя, на драгоценности из ресторанного подвала. Но это, подчеркиваю, только гипотеза. Рано или поздно тебе придется вернуться домой. Не век же мы будем сидеть в этой хате! И тогда никто не сможет дать гарантий, что тебя не выкрадут по второму кругу. Никто, даже я.

– И… что теперь? – растерянно спросила Голенкова.

Сазонов повесил многозначительную паузу, чтобы дать Тане возможность проникнуться ситуацией. Уселся на подлокотник кресла, цепко взглянул на девушку, прищурился и произнес вкрадчивым шепотом:

– Насчет Михалюка – это всего лишь предположение, которое необходимо проверить. Мне очень нужна твоя помощь.

– Что я должна сделать? – спросила Таня, и чуткий слух Жулика уловил в ее интонациях испуг.

– Прекрасно понимаю твои опасения, – вздохнул он. – Я – опаснейший уголовник, ты – школьная отличница. Надеюсь, ты не собираешься меня перевоспитывать?

– Но ведь есть где-нибудь люди, не нарушающие закон? – без особой веры предположила барышня.

– Та-аня, – Сазонов приложил руку к груди. – Только не надо, а? Я совершенно не собираюсь начинать тернистый путь к вершинам совести, преодолевая опасения общественности, недоверие не коррумпированных еще сотрудников милиции и сопротивление гадких своих кентов. Да, я аферист, фармазон, жулик и вор. Такая у меня профессия. И я прошу у тебя помощи. Пойми: я не собираюсь просить тебя постоять на атасе во время ограбления банка и не отправляю тебя на толкучку торговать краденым. Никакого криминала не будет, обещаю. Тем более речь идет о твоей безопасности… Тебе позвонят по телефону, и ты должна будешь сказать несколько слов. Только и всего. Но звонков, видимо, будет много, придется отшелушить ненужное. Согласна?

* * *

Получив от загадочной нерусской бабы заказ на бывшего мусора, Миша Ермошин испытал настоящее смятение чувств.

Как и всякий порядочный уголовник, Кадр испытывал к Голенкову искреннюю злобу и ненависть. Эдуард Иванович оставил после себя самую недобрую память в криминальных кругах города, и память эта была еще свежа. Да и последней своей отсидкой Миша был обязан именно этому мусору. А ведь он, ко всему прочему, сыграл далеко не благовидную роль в судьбе беспутной дочери Лиды…

Таким образом, профессиональное и личное сочетались в заказе в абсолютно равной пропорции. Но и это было еще не все: ведь коммерческая составляющая не ограничивалась пятью штуками баксов, обещанных за убийство! Рассказ дочери о золотых монетах, случайно засвеченных Голенковым, и вовсе раздвигал горизонты желаемого.

Прикинув масштабы дела и возможные его последствия, Кадр испытал легкое головокружение.

– Во карта легла, а? – сказал он самому себе.

Было очевидно: валить Эдика в подъезде, как несколько дней назад лысого мужика с радиозавода, не стоит. Мусорку и так суждено пасти шалман на Яцевском кладбище. Так почему бы перед смертью не взыскать с него за моральный ущерб тем же царским «рыжьем»? Даже во «Всемирной декларации прав человека» записано: «Каждый может иметь собственность». Значит, Ермошин тоже имеет такое право. А уж насчет того, чужая эта собственность или нет, в любимой брошюре ничего не сказано…

Поразмыслив, Кадр решил привлечь в сообщницы дочь. Ведь Лида (если ей верить) была с бывшим сыщиком в самых дружеских отношениях!

– Лида, – сказал он ей во время вечернего пивопития. – Ты мне как-то сказала, что типа поможешь с мусором этим… Голенковым перетереть.

– О чем?

– Предъявить ему хочу. Конкретно, – объявил «канала», вливая в себя пиво жадными булькающими глотками.

Блудливая мордочка Мандавошки сперва побелела, как солнце пустыни, а затем покрылась багровыми пятнами. Зная отца, она уже представляла, какой может быть предъява…

И не ошиблась.

– От этого педрилы надо избавиться, – твердо добавил Кадр, открывая очередную бутылку.

– Ты что – хочешь его… того? – уточнила Лида, проведя ребром ладони себе по шее.

– Есть много способов, – ответил папа туманно.

– Так ведь… менты с нас потом не слезут! – Ермошина взглянула на родителя круглыми от страха глазами.

– Не бздимо. Я знаю, как все устроить. Короче, позвонишь ему как бы между прочим – мол, есть важный разговор, но тереть хочешь без свидетелей. Забьешь стрелу у нас во дворе. Он на тачке подкатит. Остальное тебя не касается. Кстати… ты ему говорила, что я из тюрьмы вернулся? Я предупреждал!

– Не-а.

– Вот и хорошо, – осклабился Кадр. – Я и сам днем стараюсь особо во дворе не светиться.

– Он постоянно с собакой, – Ермошина боязливо поежилась. – Такой черный и злой ротвейлер… Ментом зовут.

– Скажешь, чтобы псину с собой не брал. Мол – ты брюхатая, боишься…

– Слышь, папик… А че с Жуликом этим… ну, с Сазоновым делать? Ведь я его типа как оклеветала. Может, пойти в прокуратуру и написать, что он меня не трахал? Он мне действительно может мстить начать… Это же уголовник, с цепи сорвавшийся! Вон сколько народу перестрелял, и по телевизору показывали! Папка, так что мне теперь делать?

Вопрос так и остался без ответа – Миша даже не обернулся в сторону дочери. Однако по слишком сосредоточенному взгляду и выступившим морщинам на ноздреватом лице дочь поняла: он уже знает, как поступить.

* * *

– Дядя Ваня, тут интересная объявка нарисовалась, – произнес Мамрин, едва переступив порог офиса «Находки».

Михалюк нехотя оторвался от изучения финансовых документов. Взгляд его воткнулся в Зондера ощутимо, словно кулак.

– О чем это ты?

– Ты ведь сам как-то сказал, что надо отслеживать всех барыг, кто царскими червонцами интересуется, – напомнил Игорь, доставая из кармана сложенное вчетверо объявление со следами свежего клея на обороте. – Только что с афишной тумбы у рынка содрал. По дороге такие же видел… На каждом столбе висят.

«Смотрящий» достал из очечницы окуляры, протер их и водрузил на переносицу. Сухие татуированные пальцы тщательно разгладили листок.

На нем значилось:

«ПРЕДСТАВИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО АНТИКВАРНОГО САЛОНА «РОКОКО» ДОРОГО КУПИТ ИКОНЫ, ОКЛАДЫ, КАРТИНЫ, ГРАММОФОНЫ, СТАТУЭТКИ, ИЗДЕЛИЯ ИЗ БРОНЗЫ, СЕРЕБРА И ФАРФОРА, А ТАКЖЕ ЗОЛОТЫЕ МОНЕТЫ ЦАРСКОЙ ЧЕКАНКИ. ОЦЕНКА БЕСПЛАТНО».

Объявление, набранное на компьютере и распечатанное на цветном принтере, выглядело цветастым, как конфетная обертка. Однако изображения старинных часов, фарфоровых слонов и граммофонных раструбов придавало ему убедительности. Как и положено, объявка была разлинована и надрезана снизу. На каждом отрывном прямоугольничке стоял номер телефона, судя по всему – мобильного.

– Давай позвоним, – безо всякого энтузиазма произнес Михалюк.

На звонок ответили сразу. Приятный девичий голос заученно сообщил, что представитель антикварного салона «Рококо» теперь, мол, занят, но для оценки можно прибыть хоть сейчас.

– А вы кто? – не понял «смотрящий».

– Секретарша. Я в антиквариате не разбираюсь, просто отвечаю на звонки.

– Поня-ятно. А где ваша контора располагается? – спросил Дядя Ваня и приготовился записывать.

– Мы пока в стадии формирования. Офис еще не открыт, временно работаем с клиентами на дому. Лицензия для работы имеется, предъявляем по первому требованию. Адрес такой: Льва Толстого, 152, квартира 13а. Только мы габаритный антиквариат пока не принимаем.

Упоминание о лицензии, причем не сразу, а в правильный момент, подействовало успокаивающе.

– Монеты золотые – берете? – спросил Михалюк.

– Смотря какие. Надо сперва посмотреть. Оценка бесплатно.

Записав на обороте объявления адрес, «смотрящий» протянул бумажку Мамрину.

– Смотайся. Не мешало бы пробить, что за антиквар и какие золотые монеты его интересуют, – прикинул Михалюк, доставая из сейфа империал 1915 года выпуска – тот самый, полученный некогда покойным Цацей от малолетней минетчицы Ермошиной. – Вот и пробей, что к чему. Да, заодно поинтересуйся – кому этот барыга в нашем городе платит. И вообще – что это за барыга такой… Пусть заодно и монетку оценит. Хоть будем знать, что к чему.

– Думаешь, этот барыга может иметь какое-то отношение к Жулику?

– Вряд ли. Хотя… на месте и выяснишь. Да, заскочи на базар, там Мурза местовые собирает. С собой возьмешь.

Спустя полчаса раздолбанный «бригадный» джип «Ниссан Патрол» маневрировал узкими двориками в районе улицы Льва Толстого. За рулем сидел Мурза – мрачный круглоголовый пацан с поломанными борцовскими ушками. Мамрин, сидевший рядом, отслеживал нумерацию домов.

Искомый дом отыскали быстро. Унылый подъезд, серая сыплющаяся штукатурка с красными заплатами кирпичей, муаровые разводы плесени…

– Слышь, Мурза, в тачке обожди, я быстро, – бросил Мамрин, выходя из машины.

– Смотри, чтобы никакой подставы не было, – напутствовал Мурза.

– Да ты че – чтобы меня кто-нибудь развел? Лох я тебе, что ли?

Поднявшись на второй этаж, Игорь остановился. На полутемной площадке тускло отсвечивали номерки дверей. Искомая квартира 13а располагалась как раз между 13-й и 14-й. На добротной дубовой двери висел новенький почтовый ящик. Слева белела пуговичка звонка. Из квартиры доносилась легкая музыка.

Нащупав в кармане червонец, Зондер решительно вдавил палец в дверной звонок. Из-за двери донеслось шарканье домашних шлепанцев, в замке провернулся ключ.

Дверь открылась. На пороге стоял какой-то мужчина в домашнем халате, с помазком в руке. Щеки его были густо обмазаны пеной, и это обстоятельство, равно как и полутьма, не позволяли хорошенько рассмотреть его лицо.

– Извините… – пробормотал хозяин. – Вы к кому?

– По объявлению, – сказал Зондер с нажимом. – Вы из салона «Рококо»? Царские червонцы покупаете?

– Мы многое покупаем. Простите, а… можно, я добреюсь? Или вы очень спешите?

– Так, барыга, давай по быструхе, времени нет, – бросил Мамрин, вталкивая хозяина в неосвещенную прихожую.

– Монетка при вас?

Оказавшись в прихожей, Игорь окончательно убедился, что опасения Мурзы беспочвенны: никакой подставой тут и не пахло. Это было обиталище абсолютно безобидного антиквара-старьевщика. Тумбочка с допотопным телефоном, ящик для обуви, потертая куртка на вешалке…

В углу громоздились старые напольные часы без минутной стрелки. На венском стуле возвышалось несколько коробок. Гипсовая статуэтка «Купающаяся колхозница» привлекала внимание совершенством линий и безупречностью форм.

За портьерой, висевшей на двери прихожей, угадывалась комната – по всей вероятности, тоже забитая антикварным товаром.

– Монетка, говорю, при вас? – повторил хозяин, намыливая себе под висками.

– Держи. – Игорь достал из кармана империал. – Слышь, а сколько она может потянуть?

– Я сейчас вашу монетку под лупой посмотрю и назову цену, – обаятельно улыбнулся антиквар. – Если она вас устроит, договоримся…

– А как же… – начал было гость.

Хозяин виновато развел руками.

– Извините, но в квартиру не приглашаю. У меня тут пока и контора, и жилье одновременно. Офис еще не открыли, вот и приходится весь товар дома хранить. Бардак жуткий, аж неудобно… Обождите, пожалуйста, в прихожей, я мигом!

И, не стирая со щек мыльной пены, скрылся за портьерой, отгораживающей прихожую от комнаты.

Зондер закурил и, не закрывая за собой входную дверь, вышел на лестницу.

Прошло две минуты. Антиквар почему-то не спешил с оценкой червонца. Прошло еще три минуты. Простучали по двору шаги, взвыла автомобильная сигнализация, где-то хлопнула форточка, и Мамрин ощутил первые признаки беспокойства. Растоптав окурок, он уже собрался войти в квартиру, но дубовая дверь неожиданно захлопнулась перед самым его носом. Щелкнул язычок замка, и музыка в квартире внезапно стихла.

– Эй, ты, не балуй! – повысил голос Зондер, и меж век его появился узкий бойцовский проблеск. – Слышь, козел, дверь открой, хуже будет!..

Ответа не последовало.

– Ну, сука… – пробормотал Игорь, предчувствуя недоброе, и со всего размаху ударил кулаком в почтовый ящик.

В этот момент с треском раскрылась соседняя дверь. На пороге стояла высокая женщина в бигуди. Лицо коммунальной склочницы лоснилось от жирных кремов.

– Ты чего это безобразишь, а? – вызверилась она. – Щас милицию вызову, хулиган!

– Заткнись, лоханка! – властно приказал Мамрин, продолжая колотить кулаком в квартиру 13а. – Что это у вас за сосед тут живет?

– Какой сосед?

– Антиквар! Старьевщик! Из этой вот квартиры! – Кулак Зондера со всего размаху въехал в почтовый ящик.

– Обожди… – Баба в бигуди непонятливо уставилась на дверь с номером 13а. – Какая еще квартира? Это дворницкая с выходом на черную лестницу.

– Куда-а-а? – не поверил Зондер.

– На лестницу, во двор. Что-то я ничего не понимаю… – соседка удивленно таращилась на дверь. – Что за маскарад?! Ящик какой-то почтовый, номер, звонок… Дверь тут всегда стояла, за ней дворничиха метлы хранит. Я в этом подъезде тридцать два года живу, и отродясь тут никаких антикваров не было!

Навалившись гуттаперчевым плечом на дверь, Мамрин наконец выдавил ее и, шагнув внутрь, остановился в полном замешательстве.

Баба в бигуди оказалась права: это действительно была лестница, уставленная никому не нужным старьем, наверняка подобранным на ближайшей мусорке. Сорвав штору, висевшую на двери «комнаты», Зондер печально выругался: за дверью действительно была лестница черного хода. Он бросился по ступенькам, но тут же неловко растянулся на каком-то тряпье.

Это был тот самый домашний халат, который пять минут назад он видел на «антикваре». На изнанке халата белела подсыхающая бритвенная пена. Тут же валялись помазок и стоптанные домашние шлепанцы.

– Твою мать… – только и сумел вымолвить Зондер.

Только теперь до него дошло, в клещи какого убийственного плана угодил он, купившись на туфтовое объявление. Понял и другое: на такую аферу, элегантную по задумке и блестящую по исполнению, был способен только один человек – Алексей Константинович Сазонов, более известный как Жулик.

Спустя полчаса Мамрин, краснея и тужась, рассказывал о случившемся Дяде Ване. «Смотрящий» не сразу поверил рассказчику, а поверив, высказал Зондеру и попавшему под раздачу Мурзе множество самых неприличных слов и нелестных характеристик.

Впрочем, Михалюк успокоился довольно быстро. Потеря царского червонца обернулась неожиданным плюсом: теперь стало понятно, что за человек интересуется золотыми монетами бывшего опера Голенкова…

…А человек, организовавший эту изящную комбинацию, в этот самый момент пересказывал Пиле и Тане подробности.

– Дядя Ваня прислал Зондера… Я его сразу узнал. Значит, мои опасения подтвердились, – заключил Сазонов.

– А Зондер тебя не узнал? – спросила Рита.

– Лампочку на лестнице я еще ночью вывернул. Плюс бритвенная пена и театральный грим. Так что если и узнал, то только по почерку работы… Ладно, все это мелочи. Монета, как вы видите, 1915 года выпуска. А ну-ка… – Достав из выдвижного ящика дозиметр, Жулик включил его и поднес червонец к дозиметру.

Цифры на табло защелкали со скоростью автомобильного выхлопа.

– Короче, червонец – из тех же подвалов, – резюмировал Сазонов. – Теперь весь расклад как на ладони. Включая прикуп…

– Прикуп на себя Михалюк хочет сбить, – напомнила Рита.

– А у меня теперь на руках все козырные карты, – возразил Леха и, подумав, добавил: – Впрочем, если «смотрящий» так хочет получить радиоактивное «рыжье», я могу удовлетворить и его алчность…

Глава 24

Сердце красавицы может быть склонно к чему угодно. Но в юном возрасте оно все-таки склонно к нежным и возвышенным чувствам.

Возраст Тани Голенковой был самым что ни на есть юным – ей было семнадцать. В этом возрасте впервые читают «Поющие в терновнике», пытаются писать стихи и придумывают себе первую любовь. Впрочем, кто может отличить – придуманная эта любовь или нет?

Грезу о сказочном принце Таня лелеяла давно – представление о жизни она черпала исключительно из книг о влюбленных. В книгах этих девушки были целомудренны, юноши – мечтательны, и даже роковые негодяи – галантны и обаятельны.

На четвертый день знакомства с Сазоновым произошло нечто ужасное – Таня поняла, что влюбилась. Ситуация воспринималась, как книжная: ведь возлюбленным милицейской дочери стал особо опасный рецидивист! Сердце стукнуло с перерывом. В какой-то момент Таня даже позабыла о маме, расстрелянной мерзавцем-отцом вместе с ее любовником Коробейником. Она была влюблена как цуцик.

Закрывшись в комнате, девушка немного поплакала, выкурила вторую в жизни сигарету (первая была в позапрошлом году, когда она влюбилась в нового учителя географии) и, заложив руки за голову, несколько часов кряду лежала на койке, уставившись в потолок. Тихая, печальная и ласковая, она пошла в комнату Александры Федоровны и, поглаживая Тасика, растерянно смотрела, как та вяжет очередную кофточку «внученьке». Очень хотелось поподробней расспросить старушку о сыне-рецидивисте, но только природная стеснительность помешала начать щекотливый разговор.

Несколько дней Таня казнилась безнравственностью и оправдывалась высоким и светлым чувством, желая подозревать его и у Леши. Взгляд ее приобрел особенный блеск, который она не особенно и скрывала – насколько позволяли приличие и самолюбие. Жулик, казалось, все видел, но не спешил демонстрировать взаимность. Мужчина даже не предпринимал никаких попыток перевести чувства с уровня платонического на уровень надлежащий. Целыми днями он сидел за кухонным столом: вычерчивал одному ему понятные схемы, рисовал какие-то знаки на карте города, изучал городские газеты, попутно занимаясь составлением списка предметов, никак на первый взгляд друг с другом не связанных. Было очевидно: идет тщательная разработка сценария предстоящего ограбления.

Влюбленной девушке, впрочем, все это было безразлично – она шаталась, улыбалась и ничего не понимала. Танино сознание фиксировало лишь разрозненные кадры: Леша беседует с Пилей о какой-то технике, Пиля зачем-то собирается ехать на Яцевское кладбище и в какую-то автоколонну, Леша тщательно изучает криминальную хронику в местной милицейской газетке «Честь мундира», затем названивает кому-то в Москву… Правда, этот звонок запомнился ей очень хорошо: Сазонов говорил каким-то непонятным разведческим языком, то и дело пересыпая разговор юридическим жаргоном.

С Таней он был приветлив, улыбчив и до удивления ровен. Но никакой взаимности не выказывал…

И девушка не выдержала. Как-то вечером она подошла к Сазонову и, стараясь не смотреть ему в глаза, предложила поговорить.

– О чем?

– Ну… мне надо попросить у вас… то есть у тебя, совета, – объявила Голенкова, вздыхая с наивной многозначительностью юности.

– Танечка, я освобожусь… – Сазонов взглянул на часы, – минут через сорок. У меня очень важный телефонный разговор.

Томимая неопределенностью и снедаемая сомнениями, она отправилась к себе, невольно прислушиваясь к Лехиному баритону. Слух девушки различил лишь его первую фразу:

– …да, это опять я, менеджер по озеленению…

Леша не появился ни через сорок минут, ни через час, и в какой-то момент Таня уже начала его тихо ненавидеть. Свое появление он обозначил лишь незадолго до полуночи, когда девушка уже отчаялась его дождаться…

Поджав ноги, она напряженно сидела перед включенным телевизором. Транслировался концерт какого-то очередного эстрадного педераста. Гомосексуальные завывания пронизывали до мурашек, и даже заснувший Тасик нервно замяукал за стенкой.

– К сожалению, я отношусь к сексуальным меньшинствам, – прокомментировал Жулик и, поймав вопросительный взгляд, пояснил: – В отличие от многих, мне нравятся женщины… Если ты не против, я бы посмотрел и послушал что-нибудь другое.

Пощелкав по каналам, он остановился на видеожурнале «Плейбоя».

– Так о чем ты хотела со мной поговорить? – заинтересованно спросил Леха.

Таня выглядела очень смущенной. Она и сама не знала, с чего начать разговор – ведь просьба «о совете», который она якобы хотела попросить, была лишь неуклюжим поводом для встречи…

Проницательный Жулик сразу переменил тему и как-то незаметно взял инициативу беседы в свои руки. Он шутил, рассказывал смешные истории о своих старых аферах, и девушка быстро ощутила себя в тисках его воли… Глядя на рассказчика, Таня искренне поражалась: неужели особо опасный рецидивист, разыскиваемый милицией, может вести себя столь спокойно и непринужденно? В его интонациях не было ни капли бравады: лишь радостная раскованность человека, доплывшего до берега с затонувшего корабля. Чего опасаться, о чем жалеть, если под ногами вновь твердь земная, а впереди – новое неизведанное путешествие?

Все это восхищало, поражало воображение и даже немножко пугало. Жулик определенно казался существом высшего порядка.

– Леша, а можно тебя о чем-то спросить? – наконец не выдержала девушка.

– О чем угодно.

– Я тебе… нравлюсь? – с наивным кокетством спросила она и покраснела.

– Не то слово… – улыбнулся Сазонов, и в глазах его загорелись холодные охотничьи огоньки.

В небольшом болотце под окнами сладострастно квакали лягушки. Кружева Таниного бюстгальтера завлекательно просвечивались из выреза халата. Плейбоевские барышни в телевизоре самозабвенно ласкали себе эрогенные зоны.

Леха подсел на кровать. Его рука коснулась ее пальцев, и пальцы эти, тонкие и теплые, невольно сжались…

…В половине третьего ночи Пиля вышла покурить на кухню. В комнате Голенковой было темно, но обостренный слух Риты различил интимный Лехин шепот и ответный девичий шепоток.

– Нет, ну какой пацан, а? – восхищенно пробормотала блатнючка, усаживаясь с «беломориной» на кухне. – Жаль все-таки, что меня мужики не интересуют…

* * *

Пошел шестой день с момента исчезновения Тани. Все это время Эдуард Иванович прожил в напряженном ожидании звонка. В какой-то момент бывший опер с удивлением поймал себя на мысли, что ему уже все равно, кто будет звонить: сама дочь или мерзавец Сазонов, в лапы которого попала его девочка. Лишь бы с Танечкой было все хорошо!

По логике вещей, Жулик должен был позвонить обязательно, чтобы назвать условия освобождения заложницы. У человека в его положении не было иного выхода. Но этот негодяй грамотно тянул время, взвинчивая отцовские нервы до последнего градуса. Укладываясь спать, Эдик пристраивал на прикроватной тумбочке телефон и долго, не мигая, смотрел на его глянцевую плоскость, словно гипнотизируя. Но звонков не было…

Два дня назад Голенков отнес заявление в ментуру. Естественно, о душевной беседе с Цацей в Ульяновке он не распространялся – в этом случае пришлось бы рассказывать и о многом другом. Несчастного родителя выслушали, сочувственно покивали и, приняв заявление, обнадежили: мол, найдется ваша дочь, дело молодое, загуляла, наверное. А мы, в свою очередь, тоже будем искать. По тону, каким были сказаны эти слова, бывший оперативник понял: искать Таню никто не будет.

Тоска пригнула Эдика, кручина черная. Его не радовало ни замечательное по красоте двойное убийство Коробейника и Наташи, ни то, что стрелки в этом убийстве вновь сошлись на Сазонове, ни даже прямые последствия событий у «Ракушки» – возвращение к нему вьетнамских сокровищ…

Два чувства владели теперь Голенковым: страх за любимую дочь и лютая ненависть к Жулику.

Желание поскорей завалить Ермошину и стало итогом этих душевных терзаний. Конечно, Эдуард Иванович понимал: обвинений, висящих теперь на Сазонове, вполне достаточно для пожизненного заключения. Убийство Мандавошки по большому счету было излишним. Но агрессивная энергия, кипевшая в бывшем менте, не находила иного выхода, и запах близкой крови оказывал на него наркотическое действие. Да и Ермошина, как всякое низкоорганизованное существо, была склонна к болтливости…

…Эдик отлично запомнил телефонный звонок, прорезавший опустевшую квартиру в половине девятого вечера. Схватив трубку, он выдохнул с надеждой:

– Слушаю!..

– Папик? Привет! – плеснул в ухо голос Лиды. – Как дела? Танька не появлялась?

– Нет, – чуть помедлив, ответил Голенков. – А что? Есть какие-то сведения?

– Пока нет… Слушай, у меня к тебе базар на миллион баксов!

– Что за базар?

– Вот встретимся – тогда и узнаешь.

Эдик мельком взглянул в окно. С самого обеда зарядил нудный мелкий дождик, который к вечеру лишь усилился. Редкие прохожие под мокрыми зонтиками перепрыгивали через темные пузырящиеся лужи.

– Где и когда ты хочешь со мной встретиться?

Ермошина промолчала, что-то негромко шоркало в трубке, будто мыши скребли где-то под землей провода.

– Подскочи-ка к моему дому, – наконец ответила Лида. – Только на тачке и без собаки. Съездим куда-нибудь, посидим… Не на улице же в такую погоду базарить!

Положив трубку, Эдик мрачно заулыбался – жертва сама шла к нему в руки. Дождливый сумеречный вечер гарантировал отсутствие случайных свидетелей. «Макаров», от которого принял смерть Зацаренный и из которого предполагалось вальнуть Мандавошку, гарантировал, в свою очередь, что и это убийство будет записано в актив Жулика. Ведь заява беременной девки о «телефонных угрозах Сазонова» уже лежала в Заводском райотделе…

Спустя десять минут белый «Опель»-пикап медленно въезжал под арку дома с «Рюмочной» на первом этаже. Грязные брызги из-под колес распахивались в лучах фар радужным веером.

Мандавошка уже стояла под козырьком своего подъезда. Юркнув в салон, она сложила руки на выпирающем животе и взглянула на Эдика чуть затравленно.

– Что случилось? – мягко спросил тот, глядя на девушку, как на забавное прыгающее насекомое. – Куда поедем? Почему ты такая бледная?

– Послушай… – Нервно закурив, малолетка опустила стекло дверцы. – Я ведь уже на восьмом месяце. В любой момент разродиться могу. Ты меня из роддома сможешь забрать?

– Смогу… И ты позвонила мне, чтобы об этом попросить? – вежливо уточнил Эдик; он прекрасно понимал, что Мандавошка темнит, недоговаривает, но не спешил с расспросами.

Лида помолчала и тяжело, словно языком камни ворочала, произнесла:

– Давай посидим где-нибудь.

– Хорошо, – легко согласился Голенков, прикидывая, чего же в действительности хочет от него эта дура. – Может, в «Золотом драконе»?

Ермошина молчала понуро, жадно затягиваясь сигаретой. В неразличимой листве слитно щелкал дождь. Эдик напряженно улыбнулся.

– Так куда поедем?

Он не заметил, как откуда-то сбоку к машине неслышно мелькнула чья-то тень. Все произошло слишком быстро… Внезапно задняя дверка с треском открылась, и на шею Голенкова легла петля-удавка. Эдик глотнул воздух и, выпучив глаза, попытался высвободиться. Но тут же дробящий удар в темя сокрушил волю к сопротивлению. Удавка на шее затягивалась все туже, затылок вжимался в подголовник, и уже на грани яви и беспамятства бывший мент различил в обзорном зеркальце чью-то перекошенную харю.

– Лидка, вали на хрен, дальше я сам… – услышал он словно сквозь толщу воды.

Голос неизвестного показался ему на удивление знакомым. Однако внезапность настолько деморализовала бывшего опера, что он так и не понял, чьей жертвой стал.

Голенков еще не потерял сознания, и сознание это подсказывало: взведенный «макаров», лежавший во внутреннем кармане куртки, – его единственное спасение. Тот самый «макаров», из которого Голенков завалил Цацу и который предполагалось использовать сегодня для убийства Ермошиной. Но эта малолетняя сучка почему-то решила упредить события…

Лида, приоткрыв дверь, испуганно выскользнула наружу. Неизвестный, сидевший позади, чуть ослабил хватку, и этого оказалось достаточно, чтобы Эдик резко пригнулся к пассажирскому сиденью. Судорожно выхватив пистолет, он выстрелил, не глядя, через плечо. Пуля с мягким чмоком пробила заднее сиденье. От неожиданности нападавший выпустил конец удавки, и Голенков, жадно глотнув воздух, вывалился из машины. Но подняться он так и не смог: сильнейший удар в пах заставил его скорчиться в жирной грязи двора.

Неожиданно в кухонном окне Мандавошкиной квартиры вспыхнул свет. С треском раскрылась рама, и в ярко освещенном прямоугольнике возник знакомый силуэт старика-автоматчика.

– Что, уркаганы, опять за старое! – донесся сверху дребезжащий голос. – Сию секунду прекратить бунт! Приказываю вам построиться по пятеркам и выйти на плац перед ДПНК! В противном случае в жилую зону будут введены войска!

И тут же откуда-то сбоку послышался сочный женский бас:

– А ну заткнись, старый опездол! Ни днем ни ночью от вас, алкашей, покоя нету! Щас ментов вызову! – Поняв, что скандалист вряд ли успокоится, возмущенная соседка приказала: – Так, Сашка, звони по «02», опять этот отставной вертухай из двадцать пятой квартиры буянит!

Тем временем Голенков попытался подняться, но серия ударов пригвоздила его к земле. Боль ожогами рванула по лицу, рукам, вцепилась в плечи, судорогой полоснула по спине. На мгновение он потерял сознание – но только на мгновение, потому что уже через секунду заметил у самого лица грязный ботинок, занесенный для удара. Изловчившись, Эдик ухватил ступню и резко крутанул ее влево. Спустя мгновение и он, и нападавший сцепились в луже у раскрытой дверки «Опеля».

Дрались молча, не расходуя драгоценные силы на бессмысленные угрозы и обычную в таких случаях матерщину. Лишь злобное кхэканье, зубовный скрежет да чавканье грязи аккомпанировало обоюдному избиению. Голенков так и не сумел рассмотреть лица противника: все фонари в этом дворе были разбиты, а фары «Опеля» он погасил еще во время беседы с Ермошиной.

И тут тишину вечернего дворика полоснула протяжная сирена. Под арку, чиркая мигалкой по лужам, неторопливо въезжал милицейский «жигуль». Видимо, в дежурной части, куда позвонили соседи, быстро отыскали по рации ближайшую патрульную машину и тут же сориентировали ее на вызов…

А старик в окне не унимался:

– Сволочи, враги народа, вас государство поит, кормит и работой обеспечивает, а вы еще и бунтуете?! Если не успокоитесь – открываю огонь на поражение!

Изловчившись, Эдик умудрился ударить врага кулаком в лицо. Открывать стрельбу было чистым безумием: из ментовской машины уже вылезали двое правоохранителей. Надо было уходить, но неизвестный мерзавец с неожиданной прытью поднялся и, сбив Голенкова с ног, уселся ему на спину и вновь принялся душить удавкой. Перед глазами бывшего сыщика поплыли радужные овалы, и он почувствовал, что окончательно теряет сознание.

Милиционеры были уже метрах в тридцати от места драки. Кромешная темнота не позволяла рассмотреть происходящее. Да и внимание ментов было приковано к горящему прямоугольнику окна, в котором бесновался сумасшедший дедушка.

– …когда-то «дубаком» на зоне служил, во время бунта по голове получил, – лениво сообщил один мент другому. – С тех пор как напьется, все норовит из игрушечного автомата…

Милиционер не успел договорить – в ярко освещенном окне клацнул металл затвора, и тишину ночного двора прорезала короткая автоматная очередь. Пули срезали верхушку акации над головами правоохранителей. Следующая очередь полоснула по ментовскому «жигулю», и лобовое стекло водопадом вывалилось в салон. Милиционеры посчитали за лучшее сразу свалиться в лужу. Прикрыв коротко стриженные затылки ладошками, они в ужасе смотрели на силуэт в оконном проеме…

…Произошло то, чего никто не мог ожидать. Ружье не висело в первом акте на сцене. Ружье это, точней – «АКСУ» с двумя запасными магазинами, замаскированное стопкой белья, – лежало в стареньком чемоданчике на антресолях квартиры Ермошиных. Полтора месяца назад Голенков, не желавший хранить дома конкретный срок, собственноручно занес этот чемоданчик Мандавошке; мол, тут трусы-носки, пусть у тебя постоит, если Наташка выгонит, сразу заберу, а долгие проводы – лишние слезы…

И надо же было такому случиться, что бывший вертухай, зашуганный к тому же уголовником-зятем, отыскал этот чемоданчик! Ознакомившись с его содержимым, любознательный дедушка страшно обрадовался. Смазав и почистив оружие, он засосал для храбрости стаканяру и сразу же приступил к «усмирению зэков».

Как бы то ни было, но неожиданно начавшаяся стрельба спасла Эдику жизнь. При первой же автоматной очереди невидимый в полутьме враг, видимо, растерялся… Отпустив удавку, он быстро отполз куда-то в сторону, растворяясь в темноте двора. Перемазанный грязью с головы до ног Эдик бросился к «Опелю». Естественно, никакой Ермошиной в салоне уже не было…

Бывший мент посчитал за лучшее не ждать, чем закончится стрельба. Дав задний ход, он опасливо обогнул двор по внутреннему периметру, чтобы не стать случайной жертвой шальной пули. Уже выезжая под спасительную арку, Эдик заметил на детской площадке знакомый силуэт Мандавошки; стоя у качелей, она поддерживала руками беременный живот и, кажется, подвывала…

А бывший лагерный охранник продолжал палить по всем движущимся и недвижным силуэтам в пределах видимости. Треск автоматных очередей сливался со звоном разбиваемых стекол, истеричными воплями соседей и растерянными командами ментов.

Спустя минут десять под арку дома уже въезжал омоновский автобус с зарешеченными окнами. Следом за ним ехала «Скорая помощь».

Фургон с красным крестом простоял во дворе недолго – меньше чем через минуту он уже мчался в обратном направлении. Ментовский автобус, остановившись в самом темном конце двора, сразу выключил фары. Из раскрывшихся дверей посыпались автоматчики в кевларовых бронежилетах и шлемах с забралами. Прячась за деревьями и припаркованными машинами, они споро окружили дом. Командир взвода ОМОНа с мегафоном в руках встал за углом и попытался наладить переговоры. Естественно, это был отвлекающий маневр: группа захвата, чавкая ботинками по лужам, короткими перебежками бросилась в подъезд. Тяжелый топот милицейских ботинок наполнил гулкие лестничные клетки. Квартирная дверь была выбита с первого же удара, и ментовский спецназ мгновенно растекся по комнатам, пропахшим застарелым потом, хроническим перегаром и пороховыми газами…

С сумасшедшим стрелком не церемонились: короткая автоматная очередь разбила его голову, как гнилой арбуз. Кровь и мозг брызнули на засаленные обои, клацнул о пол автомат.

– Попытка к сопротивлению, – спокойно констатировал мент, доставая из нагрудного кармана черную коробочку рации. – Первый, Первый, я Шестой. Скоротечный огневой контакт, преступник убит, с нашей стороны потерь нет… Конец связи.

Неожиданно за его спиной тихонько скрипнула дверь. Омоновец, метнувшись за шкаф, выхватил пистолет. Но тут же его опустил: в комнату входил мальчик лет пяти-шести. Растерянно встав в дверях, он долго смотрел на окровавленный труп старика, пока не произнес:

– Деда зэки вальнули…

Спустя полчаса санитары из морга тащили по лестнице носилки с телом отставного вертухая. В квартире вовсю работала оперативно-следственная бригада. Во дворе кучковались осмелевшие соседи, смакуя подробности произошедшего.

Когда тема себя исчерпала, кто-то спросил:

– А чего тут «Скорая» делала? И почему так быстро уехала?

– Да к этой беременной малолетке, стариковой внучке, и вызывали, – ответил кто-то сведущий. – Ее и увезли.

– Куда?

– В роддом. Она ведь уже на восьмом месяце. Стрельбы испугалась, вот схватки и начались. Ничего, недоношенные тоже живут…

Глава 25

– …Вниманию встречающих, проходящий поезд номер семьдесят один «Москва – Белгород» прибыл на первую платформу первого пути. Стоянка поезда пятнадцать минут. Повторяю…

Хриплый репродуктор так напугал сизых голубей, сидевших на вокзальном карнизе, что потревоженные птицы тут же сорвались с места и закружили над площадью.

Проводив сизую стаю взглядом, прапорщик линейной милиции отошел от вокзального фасада: с московского поезда уже валила толпа. Гремели тележки носильщиков, хаотично струился народ, груды багажа вырастали на остановке. Привычно оценив пассажиров и не заметив ничего подозрительного, правоохранитель погрузился в раздумья. Одно полушарие милицейского мозга прикидывало, правильно ли написана анонимка на козла-начальника, а вторая оценивала, каковой может стать реакция руководства на этот донос.

Неожиданно из-за высокой ограды, отделявшей привокзальную площадь от первой платформы, донесся всплеск дикой ругани. Скандал развивался стремительно, по нарастающей и вскоре стал слышен даже на площади. Производить такой неестественный шум способны лишь три категории граждан: толпа цыганок, народные депутаты и обворованные пассажиры, линчующие пойманного с поличным преступника.

– Не хватало мне еще чепе под конец смены, – вздохнул правоохранитель, распаляясь тихой, но опасной злобой.

Бросив окурок, он лениво подошел к чугунным копьям решетки.

В толкучке у самой ограды сцепились двое мужчин. Первого прапорщик узнал сразу: это был одетый в штатское опер-старлей из Уголовного розыска на транспорте. Оппонентом розыскника был невысокий худощавый блондин в дорогом двубортном костюме и белоснежной сорочке, украшенной легкомысленной расцветки галстуком. Физиономия его выглядела бы вполне заурядно, если бы не уродливая бородавка на подбородке.

Тренированный сыщик вроде бы побеждал. Завернув бородавчатому блондину руку за спину, он изо всей силы крутанул ее вверх.

– Так ты еще и сопротивляешься, уголовная рожа?! Ты мне еще и угрожаешь? – Пригнув вражескую голову к земле, старлей от души въехал коленом в пах противника.

Однако тот и не думал сдаваться.

– Да ты, сука, завтра на «Красную шапочку» пойдешь! – верещал он на весь вокзал. – На ментовской зоне парашу будешь хавать! Ты хоть знаешь, пидарюга, кто я такой?

Публика, скандализированная ситуацией, сгрудилась вокруг противников полукольцом, подавая советы и той, и другой стороне.

Медлить было нельзя. Отстегнув от пояса резиновую дубинку, прапорщик помчался к открытой калитке. Спустя минуту бородавчатый блондин корчился на заплеванном асфальте. Алые пятна цвели на белой сорочке.

– Чего это ты его зацепил? – спросил прапорщик, застегивая на запястьях задержанного наручники.

– Фу-у-у… – Утерев трудовой пот со лба, опер неожиданно улыбнулся и, подхватив чемоданчик блондина, спросил: – Ты что, не узнал? Да посмотри на это уголовное хлебало!

– Хлебало как хлебало. Я таких за смену сотни вижу, – равнодушно ответил прапорщик и, подхватив бесчувственное тело под мышки, поволок его в отделение линейной милиции.

– Сейчас объясню, – пообещал старлей, помогая транспортировать задержанного к открытой двери, над которой молочно белела вывеска «Милиция».

Приковав бесчувственное тело наручниками к батарее, правоохранитель вопросительно взглянул на коллегу: мол, а в чем дело?

– Начальство твое где? – спросил сыщик, располагаясь за столом в позе следователя из дурацкого фильма.

– Местовые с таксистов снимает. А что? И вообще – что это за хмырь с бородавкой?

Сыщик ответил не сразу. Подойдя к стенду с оперативными ориентировками, он встал сбоку, принимая позу художника на презентации новой картины. И, наслаждаясь собственной ролью, изрек:

– Читай, – палец старлея лениво ткнулся в стенд.

– «По подозрению в совершении тяжких преступлений разыскивается особо опасный рецидивист Сазонов А. К., уголовная кличка Жулик…» – прочитал прапорщик. Оценив тяжесть вменяемых обвинений, он причмокнул: – У-у-у, бандюга какой! А с чего ты взял, что это и есть тот самый Сазонов?

– Ты дальше, дальше читай!

Кроме стандартного набора примет вроде роста, особенностей телосложения и цвета глаз, ориентировка содержала весьма ценное дополнение о бородавке на подбородке (безусловно, приклеенной), а также о том, что «преступник может пользоваться театральным гримом и выдавать себя за старшего следователя Генеральной прокуратуры…».

Прапорщик внимательно посмотрел на задержанного – но теперь уже совершенно новым взглядом. Совпадало все: и особенности телосложения, и цвет глаз, и светлые волосы, и даже бородавка на подбородке…

– Он мне как раз впаривал, будто бы в Генпрокуратуре работает, – добавил оперативник. – И даже ксиву показывал. Ага – так я ему и поверил!

– Так это… и есть тот самый Жулик, который в прокуратуре погром учинил, а потом Юрьвасильича Коробейника с его телкой расстрелял?

– Тот самый, – самодовольно выпятил подбородок старлей.

– Так ведь… на нем половина Кодекса висит!

– Я на него еще «сопротивление при исполнении повешу», – мстительно пообещал транспортный сыщик.

Прапорщик повздыхал завистливо. Не каждый день сыскарям выпадает такая удача – задержать уголовника, на котором пробы негде ставить! Так что фартовый старлей имел все основания колоть в кителе дырочку для ордена…

– Ладно, сейчас я его по горячим следам, как говорится, допрошу, – прищурился оперативник.

– Так ведь… он без сознания, – засомневался прапорщик.

– Щас он у меня все осознает!

На ободранном двухтумбовом столе стоял круглый канцелярский графин, и вода в нем стыла пузырем циклопической слезы. Стакана воды, выплеснутой задержанному в лицо и за шиворот, оказалось достаточно, чтобы вернуть его к жизни. Дико взглянув на правоохранителей, блондин вновь принялся страшно ругаться. Обещания организовать милиционерам извращенные половые сношения с такими же самцами куриц, как и они сами, были в его устах самыми мягкими. Высокомерие брызгало из него, как сок из переспелого арбуза.

– Я – старший советник юстиции! – ярился задержанный. – Я старший следователь по особо важным делам! Во внутреннем кармане мое удостоверение! У меня служебная командировка! Сию секунду свяжитесь с Генеральным прокурором!

– Насчет того, что ты якобы старший следователь, уже весь город слышал! – ощерился опер и с наслаждением засадил кулаком под ложечку блондина; тот захрипел, дернул кадыком, выпучил глаза и вновь затих.

– И чего только эти жулики не придумают, чтобы избежать справедливого возмездия! – впечатлился прапорщик. – Документы подделывают…

– …парики носят и искусственные бородавки к морде лица приклеивают! Щас увидишь! – зловеще пообещал опер, хватая блондина за волосы, чтобы сорвать парик.

– Ооооууу!.. – заорал тот на весь вокзал. – Это милицейский произвол!

Результат несколько обескуражил – волосы оказались настоящими.

– Значит, покрасил, – резюмировал опер и потянулся к подбородку блондина. – Зато бородавка у него – явно приклеенная. Сейчас увидишь…

Несчастный взвыл так, будто его кастрировали без наркоза. Дзинькнул канцелярский графин на столе, густо засопел прапорщик, и даже вокзальный шум под окнами, казалось, на секунду затих.

– Наверное, «Суперцементом» клеил, – заключил старлей, придвигая к себе телефон. – Ничего, в горотделе сам снимет…

Набрав номер дежурной части, сыскарь не без гордости сообщил, что только что задержал опаснейшего преступника, судя по ориентировкам – того самого Сазонова А. К., который и навел в городе шороха. В дежурной части страшно обрадовались, пообещав прислать машину сию же минуту.

Первый допрос в ГУВД не принес ничего нового: блондин с окровавленным подбородком мерзко ругался, суля правоохранителям самые страшные кары, и только удары дубинкой по почкам несколько охладили его пыл. Правда, обыск карманов и чемоданчика формально подтверждал справедливость слов лже-Точилина – у него действительно обнаружили служебное удостоверение, командировочный лист и предписание, подписанное ни много ни мало Генеральным прокурором. Документы сочли очень качественной подделкой, что, в свою очередь, значительно усугубляло положение самозванца.

Все ночь арестованный барабанил кулаком в дверь камеры ИВС, темпераментно обещая обидчикам «петушиный» отряд в самом мрачном лагере для сотрудников внутренних органов.

– В Москву, в Москву позвоните, на Дмитровку! – надрывался он. – В Генпрокуратуре скажут, кто я такой!

Однако во всем ГУВД не нашлось ни единого человека, пожелавшего внять столь наглому требованию.

– Может, еще в Международный суд в Страсбурге позвонить? – с нехорошим прищуром осведомился наутро следователь. – Или в ООН? Давай, уголовная харя, колись, рассказывай о своих преступлениях!..

* * *

Старшего следователя Генеральной прокуратуры Александра Андреевича Точилина спасла простая формальность. Сняв с задержанного отпечатки пальцев, сыщики сверили данные со старой дактокартой рецидивиста Сазонова. И – прибалдели. Отпечатки пальцев явно принадлежали абсолютно разным людям… Повторная экспертиза лишь подтвердила это несоответствие. Пришлось наводить справки в головном офисе Генпрокуратуры, что на Большой Дмитровке. Там очень удивились звонку из провинциального ГУВД, затем показательно оскорбились и тут же прислали факс, из которого явствовало, что «ст. сов. юстиции Точилин А. А. действительно находится в долговременной служебной командировке»…

…Спустя полчаса Александр Андреевич сидел в самом роскошном кабинете самого крутого городского кабака. На нем были новый костюм, сорочка и галстук. То и дело трогая пластырь на подбородке, он неприязненно косился на собеседников.

Начальник областной ментуры, сидевший слева, извинительно прижимал ладонь к пуговицам генеральского кителя, повторяя как заведенный: «Извините, ошибочка вышла!..» Бледный прокурор, сидевший справа, нервно тер виски. Позвоночники городского начальства извивались в любовном прогибе, голоса лились сладкозвучным бельканто.

Естественно, оба начальника не спешили рассказывать о профессиональном аферисте Сазонове, орудовавшем в городе под видом «старшего следователя Генпрокуратуры Точилина А. А.». Ведь такой рассказ был бы равносилен признанию в халатности, непрофессионализме и даже преступном пособничестве особо опасному рецидивисту.

Как бы то ни было, но призрак широкомасштабной проверки Генпрокуратуры вновь замаячил во всей своей неизбежности. Граждане начальники трепетали. Требовалось как можно быстрей исправлять положение. Но как это сделать, никто не знал…

– А те козлы, которые вас незаконно задержали, уже под арестом, – лебезил милицейский начальник, любовно заглядывая в глаза высокому гостю.

– За превышение служебных полномочий, – поддакнул прокурор, разливая по рюмкам стодолларовый коньяк. – Это они во всем виноваты!

Спустя несколько часов Точилин немного отошел от пережитых потрясений. К обеду он, не выдержав темпа тостов за «законность и порядок», лежал мордой в блюде с паровой осетриной. Милицейский генерал и городской прокурор бережно подхватили гостя под руки и поволокли его вниз, к служебной «Волге».

Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры заселился в самом люксовом номере гостиницы «Брянск». Этот отель, стоявший на берегу тихой речки, по праву считался в городе одним из лучших. Именно потому тут обычно и селились высокопоставленные проверяющие из Москвы.

И директор гостиницы, и портье, и горничные при виде постояльца шарахались от него, как от привидения.

– Ссут… – решил бородавчатый следователь, – значит, уважают.

Несколько дней подряд Александр Андреевич расслаблялся в гостинице. Настроение, упавшее было до последнего градуса, постепенно поднималось; ведь время, проводимое в пьянстве, обжорстве и затейливом блуде, всегда откладывается в памяти как приятный и наполненный впечатлениями отрезок жизни. Никаких особых планов на будущее старший следователь Генпрокуратуры пока не имел. Командировка обещала стать долговременной, и от Точилина тут зависело далеко не все…

Повод для этой командировки выдался весьма необычным. Неделю назад Александру Андреевичу позвонил тот самый «менеджер по озеленению», с которым он случайно встретился на средиземноморском берегу в пригороде Марселя, и огорошил приятной новостью. Мол, все ваши документы, которые вы мне показывали в уличном бистро, находятся у меня, не было времени с вами связаться, хочу вернуть, мне чужого не надо. Ответственный сотрудник Генпрокуратуры совершенно не помнил, показывал ли он собутыльнику какие-то документы – он посчитал их сгоревшими при пожаре в «Бельвю». Как бы то ни было, но спустя несколько дней на имя Точилина А. А. действительно пришла посылка. Кроме «утерянных» загранпаспорта и служебного удостоверения, в посылке лежали две абсолютно одинаковые золотые монетки – империалы 1915 года выпуска. Одна монета, как наверняка помнил Точилин, безвозвратно исчезла во время пожара. А вот вторая, если верить сопроводительной записке «старшего менеджера по озеленению», случайно попала ему в руки в этом самом городе… Дозиметрический контроль подтвердил, что оба вещдока имеют нехилый радиоактивный фон.

В посылке лежал конверт с сопроводительной запиской. Старый знакомый клятвенно обещал выдать уважаемому Александру Андреевичу всю информацию по уголовному делу, над которым вот уже несколько лет пыхтели самые светлые умы Генпрокуратуры.

Если бы червонец был только один, следователь-«важняк» вряд ли бы поверил доброжелателю. Но радиоактивных вещдоков было два, и это решило все.

Оттянувшись на славу и даже утомившись от такой оттяжки, Александр Андреевич вновь ощутил в себе жажду деятельности. Он ждал звонка. А уж в том, что такой звонок последует, старший следователь Генпрокуратуры ни секунды не сомневался. «Менеджер по озеленению» показал себя с самой лучшей стороны: а то зачем было отсылать в Москву документы и золотые монеты? Жулики и проходимцы не способны на подобное благородство. Такую высокую гражданственность мог демонстрировать лишь человек, свято верящий в диктатуру закона…

Глава 26

О событиях в доме над «Рюмочной» Жулик узнал из местной милицейской газетки «Честь мундира». В последнее время это издание он предпочитал всем остальным: раздел криминальной хроники ежедневно информировал об убийствах, изнасилованиях, грабежах и разбоях. Правда, описаний красивых многоходовых афер там пока не публиковали, и это, по мнению Лехи, было существенным недостатком издания.

Впрочем, Сазонова заинтересовали не только трагикомичные подвиги отставного вертухая.

– Пиля, взгляни, – серьезно сказал он, очертив карандашом набранные нонпарелью строки.

– Ну-ка, ну-ка… – Воровка подслеповато прищурилась на газетный лист. – И че там менты печатают?

– Все, кроме денег. Отсюда читай: «В подъезде собственного дома…»

Информация о загадочном убийстве начальника режимной части радиозавода Бекетова говорила сама за себя. Было очевидно: это преступление и убийство Вишневского в парижской тюрьме «Сантэ» – звенья одной цепи. Люди, организовавшие чеканку царских червонцев из радиоактивного золота, целенаправленно ликвидируют всех свидетелей. И люди эти, судя по всему, были уже где-то рядом.

А вот Таню Голенкову больше всего опечалило известие о смерти Мандавошкиного дедушки. Ведь полусумасшедшего старика с пластмассовым автоматом она знала едва ли не с самого детства…

– Леша, а можно я Лиде позвоню? – неожиданно попросила она и, почему-то покраснев, добавила: – Ермошина, конечно, не очень порядочный человек… Но мне она все-таки подруга детства. К тому же ребеночка ждет. Предчувствия у меня очень нехорошие…

– Как знаешь. Но будь готова, что о твоих предчувствиях этот не очень порядочный человек стуканет твоему отцу. Со всеми вытекающими последствиями. Если тебя это устроит, звони. Только не с домашнего и не с мобильного, – со вздохом разрешил Сазонов, искушенный в методах работы Уголовного розыска. – Вот тебе карточка, отойдешь на несколько кварталов, попросишь какого-нибудь прохожего пригласить подругу к телефону и спросить, как у нее дела. В качестве оправдания скажешь – мол, отец у подруги злобный, не позволяет дружить, контролирует любые звонки. Все понятно?

Таня отсутствовала более получаса, и обеспокоенный Леха уже было собрался отрядить на ее поиски Пилю. Однако все обошлось. Едва зайдя в дом, девушка выпалила:

– Лиду позавчера на «Скорой помощи» увезли.

– И каков диагноз? Наверное, спермотоксикоз? – невозмутимо осведомился Жулик.

– Одни неприятности от этой разнополой любви! – хрипло рассмеялась «коблиха» Пиляева.

– У нее схватки начались, – насупившись, объяснила Таня. – Стрельбы испугалась, вот ее в роддом и увезли… Наверное, уже родила. Надо бы к ней сходить, а то неудобно. На маленького посмотрю, если получится!

– Трубку-то кто взял? – прищурился Леха.

– Я все сделала, как ты посоветовал, – с оправдывающимися интонациями ответила девушка. – Молодой человек, который звонил Лиде, сказал: мол, разговаривал с каким-то мужчиной, который назвался ее отцом…

– Что – Кадр вернулся? – перебила блатнючка и, помолчав, выдала резюме: – Ну, бля, щас тут тако-ое начнется!..

И Пиля, и Жулик прекрасно знали о криминальной специализации Миши Ермошина. В свое время Сазонов даже бывал у него в гостях. В представлении Лехи этот исполнитель блатных приговоров был законченным мерзавцем, способным совершить самое жестокое убийство за самую умеренную мзду. А ведь «канала» редко когда сидел без работы – его малопочтенное ремесло было востребовано всегда…

– А можно я в роддом позвоню? – Таня просительно взглянула в глаза Сазонову.

К счастью, звонить в роддом можно было безо всякой опаски. Вряд ли в обязанности ментов входил контроль бесконечных звонков от отцов и бабушек рожениц.

– Прошу, – Леха учтиво протянул девушке мобильник.

…Спустя несколько минут Голенкова взахлеб рассказывала последние новости.

– Девочка, два девятьсот, сорок восемь сантиметров… Малю-юсенькая такая. Бедная, недоношенной родилась!

Скрипнула дверь – на кухню вошла Александра Федоровна. Видимо, все это время она таилась в прихожей, прислушиваясь к разговору.

– Вну-ученька… – всплеснула руками она. – Как я и хотела. Сколько, Танечка, вы сказали? Два девятьсот и сорок восемь сантиметров? Интересно, а на кого она похожа?

– Девочка – это хорошо, – хладнокровно резюмировал Леха, выразительно глядя на мать. – У нее куда меньше шансов стать киллером, наркоторговцем, насильником, маньяком, дешевым бакланом, педерастом…

– …ментом, – вставила Рита.

– …а также членом устойчивой оргпреступной группировки, – закончил Жулик. – А на кого похожа… Сказал бы я, на кого. Да только не хочу раньше времени. Сама увидишь. Ладно, Рита. У тебя сегодня очень много дел: Яцевское кладбище и автобаза в районе завода резиновых изделий. Давай, собирайся, а то до вечера не успеешь…

* * *

Члена устойчивой оргпреступной группировки Геннадия Зацаренного хоронили лишь через неделю после убийства – с выдачей тела пришлось утрясать слишком много формальностей. Естественно, все расходы взяла на себя «Находка». Лучшее место на Яцевском кладбище, добротный, за полторы штуки баксов гроб, обилие цветов – все это, по мнению Дяди Вани, должно было продемонстрировать пацанам его благородство.

После отпевания в кладбищенской церкви гроб с телом покойного медленно поплыл к свежевырытой могиле. Накачанные молодые люди со значительными лицами несли венки, украшенные лентами с трогательными надписями. Как нередко бывает на богатых похоронах, толпа быстро разбухла от попрошаек, бомжей и прочего кладбищенского люда, падкого на халявную выпивку.

Перед тем как опустить гроб в землю, к могиле подошел Михалюк. Обведя взглядом толпу, он вздохнул, откашлялся и двинул скорбную, загодя продуманную и выученную речь. Смысл его слов сводился к следующему: спи спокойно, дорогой друг, братва тебя не забудет, убийца будет наказан.

Последние слова «смотрящего» прозвучали, может быть, и не слишком уместно, но весьма убедительно:

– А этого петушилу Сазонова… я лично вот этими самыми руками на части порву!.. – пообещал он негромко, и очки холодно блеснули на его худом и постном лице инквизитора.

Застучал молоток, скрипнул опускаемый в яму гроб, и на дубовую крышку с дробным грохотом посыпалась глина.

Дядя Ваня, пробившись через толпу, подозвал к себе Зондера, чтобы сделать распоряжения насчет поминального стола.

– Как там пацаны – отслеживают Голенкова? – спросил он, закуривая.

– Исчез, дома не живет, – кивнул Мамрин. – Видимо, чего-то боится. И на работу почти не выходит. Так вместо него сейчас кореец один шустрит, шеф-повар Ким.

– Где Голенков теперь обитает? Пробили?

– Ага. Хату снял на Подусовке. Выпасаем. Он ведь по-любому Жулика должен вычислить. Бывший опер, как-никак… А он и выведет нас на Сазонова. Или на кого-нибудь из его близких. Нам, понимаешь, без разницы.

– Хорошо… Не трогайте пока мусорка. Но следите за каждым его шагом. Кстати, а через кого вы Голенкова пробили? Через эту лярву пузатую… Мандавошку, или как ее там?

– Нет. По другим каналам. А про девку эту и думать забудь. Слышал про кипеш в ее квартире?

– Это когда ее дедушка, бывший мент, автомат где-то купил и из окна палить начал? – ухмыльнулся «смотрящий».

– Вот-вот. Там теперь опера каждый день пасутся. Кстати, Кадр недавно с зоны вернулся…

– Кто-о?

– Миша Ермошин…

– Постой-постой, так это ее папик? – впечатлился догадкой Михалюк, и лицо его почему-то посерело. – Эт-того еще не хватало… Интересно, по чью же душу он сюда приехал?

* * *

Окраинный район Гондоновка, именуемый так из-за близости к заводу резиновых изделий, издавна слыл в городе местом подозрительным, неспокойным, а в ночное время – и небезопасным. Впрочем, и в дневное время тут было мало приятного. Заводские трубы, торчащие на окраине района, и крематорий Яцевского кладбища, расположенного неподалеку, явно не озонировали воздух. В этом районе издавна селилась разная шваль и погань: профессиональные нищие, беглые алиментщики, мелкие воры и хронические алкоголики и наркоманы. Облезлое заводское общежитие, стоявшее у проходной, и вовсе считалось рассадником заразы. В общаге жили в основном гастарбайтеры: молдаване, азербайджанцы, таджики и курды. Но выходцев из Юго-Восточной Азии почему-то было больше всего.

Миша Ермошин бывал на Гондоновке лишь несколько раз и потому не очень хорошо ориентировался в этом хаотичном нагромождении заборов, покосившихся бревенчатых халуп и бараков с облупленными фасадами. Однако общежитие гастарбайтеров отыскал сразу: фасад пятиэтажки украшала блеклая вывеска кафе «Хайфон», расположенного в цокольном этаже. Судя по названию, заведение принадлежало какому-то юго-восточному азиату. Небольшое скопление похмельных ханыг у входа наводило на мысль, что «Хайфон» – дешевая бухаловка наподобие «Рюмочной».

Конечно, Кадр никогда бы не отправился на Гондоновку без крайней нужды. На него навалилось слишком много забот: поездки в роддом к дуре дочери, получение паспорта с пропиской, воспитание маленького сына, а также ежедневные объяснения в ментуре, в ходе которых недавний арестант доказывал свою непричастность к стрельбе из окна.

Сегодня утром Ермошину позвонила та самая нерусская баба, не выговаривавшая букву «р». Начисто игнорируя все законы конспирации, она вежливо, но властно предложила встретиться и поговорить. Несложно было догадаться, что предстоящая беседа напрямую коснется неудачного покушения на Голенкова. Была у «каналы» мысль: послать эту бабу куда подальше, тем более что бывший мусорок ему и самому нужен. Но здоровое любопытство взяло верх – Кадру не терпелось узнать, чей же заказ он выполняет. Да и сумма заказа могла переиграться в сторону увеличения.

Оставалось только догадываться, почему заказчица – тетя, видимо, очень небедная – жила в этом голимом районе…

В полуподвальной бухаловке «Хайфон» было сумрачно и немноголюдно. За барной стойкой возвышался хозяин – невзрачный азиат с болезненным лицом и дрессированной полуулыбкой. За спиной бармена колыхалась бамбуковая портьера с изображением пагод и лотосов. Двое подвыпивших мужиков переругивались ленивым матерком, явно склоняясь к последующему выяснению отношений. Высокий худой бомж в рваном свитере смотрел на граненый стакан с водкой столь сосредоточенно, будто от этого мог увеличиться градус спиртного. В какой-то момент Кадру показалось, что лицо этого бомжа ему откуда-то знакомо…

Неожиданно зашуршала бамбуковая портьера позади бармена, и тот, на секунду заглянув за дверь, вышел из-за стойки.

– Доблое утло… Миса Елмосин – это вы? – спросил он, подойдя к столу.

– Ну, я…

– С вами говолисть хотят. Там кабинета, плосу… – с приклеенной полуулыбкой пригласил азиат.

Кабинет за бамбуковой шторой выглядел куда более презентабельно, чем общий зал бухаловки. Видимо, бармен принимал тут лишь самых почетных гостей – естественно, из числа земляков. Ковры с изображением драконов, деревянные маски, азиатская фарфоровая посуда – все это навевало невольные воспоминания о боевиках про сингапурскую мафию и Брюсе Ли.

За низким столиком, застеленным роскошной скатертью, сидела толстая сдобная азиатка с очень узкими глазами и круглым желтым лицом. Стильное платье, дорогие туфли на шпильках, масса золотых украшений на пальцах и шее – все это не вписывалось в картину нищей Гондоновки.

– Здлавствуй, Миса, – вежливо улыбнулась она.

Ермошин сразу узнал этот голос, хотя и слышал его лишь по телефону. Несомненно, это и была заказчица…

– Привет, – буркнул Кадр.

– Выпиця хоцеся?

– Не откажусь…

На столе немедленно появилась бутылка какой-то странной водки – явно не местного розлива. Стекло было матовым, пескоструйным, и это не позволяло рассмотреть ни цвет, ни количество напитка. Однако на дне, как показалось Мише, темнело нечто продолговатое, напоминающее стебель какого-то растения.

Азиатское гостеприимство не велит гнать обороты. Да и говорить о делах с ходу не принято. Заказчица перешла к делу лишь после третьей рюмки.

Конечно, она уже знала о неудачном покушении на Голенкова. Знала она и о том, что директор «Золотого дракона» почти перестал выходить на работу. И лишь теперешнее местонахождение бывшего мусора было для нее неизвестным.

– Ты авансу полуцил, да? Тысяца баксов полуцил, да? Ты обесьцял, да? Надо сделаця… – с ласковой назидательностью напомнила азиатка.

– Постараюсь, – лениво хмыкнул «канала», прикидывая, что ему выгодней: послать эту бабу прямо сейчас или все-таки попытаться переиграть сумму гонорара.

– Надо сделаця в близайсие дни… – очень вежливо втолковывала узкоглазая. – За тли дня – смозеся?

– Ты че – смеешься? Он же бывший мент, и все прокладки у него мусорские. Так, бля, зашифровался, что с миноискателем не найдешь. За такой срок, да еще за такое бабло… Стремно.

Кадр говорил долго и нудно, явно набивая себе цену. Вновь напомнил о милицейском прошлом заказанного. Посетовал на здоровье, подорванное тюрьмами, пересылками, этапами и зонами. Намекнул, что этот заказ у него далеко не единственный.

– Вон, и в одной умной книжке написано: «Каждый имеет право на справедливые и благоприятные условия работы»! – по памяти процитировал блатной киллер. – А какие у меня условия работы? Не успел с зоны откинуться, а уже менты наехали…

Наконец, собеседнице это надоело. Скинув с себя заскорузлую робу заученной приятности, как пожарник свой комбинезон после ложной тревоги, она произнесла очень жестко:

– Если не сделаеся, мы цебе устлоим неплиятность. Плосто в милиция ласказем, как ты того музцину с ладиозавода убиль, Бекетова. Я во Вьетнаму все лавно уеду, а улики у нас на тебя есьтя.

– Ты это мне-е-е такое говоришь? – не поверил Ермошин.

– Тебе, тебе, – подтвердила заказчица и, сузив глаза до допустимых природой пределов, неожиданно улыбнулась. – А если сделаеся, я тебе не пять тысяца баксов дам, а десятя. Согласен?

Это в корне меняло дело – «канала» склонился к рюмке, чтобы нечаянным взглядом не выдать внезапную радость.

– Согласен, – согласился Кадр. – Только за три дня не успею. Мне еще надо пробить, где он обитает… Дней десять пойдет?

– Холосо. Но не больсе, – кивнула круглолицая, разливая остатки водки по рюмочкам.

И тут произошло нечто такое, что заставило в ужасе сжаться и затрепетать даже черствое и безжалостное сердце блатного киллера… Перевернув бутылку, азиатка постучала ладонью по донышку. На стол с вполне деревянным стуком выпал тот самый темный продолговатый предмет, который сперва показался Кадру толстым стеблем какого-то растения.

Это была заспиртованная змея. Маленькая пасть с острыми зубками, причудливый узор на спине, нежное желтое брюшко… И хотя Мише приходилось пить и политуру, и денатурат, и даже жидкость для разжигания примусов, он с трудом удержался, чтобы не сблевать.

Скусив змее голову, азиатка сладко улыбнулась и щедрым жестом протянула мумифицированного гада собеседнику:

– Хоцеся?

– Убери… – брезгливо отстранился Миша, невольно прислушиваясь к желудку.

Желудок ответил конвульсивной попыткой вывернуть себя через пищевод. А узкоглазая как ни в чем не бывало с хрустом разжевала голову заспиртованного аспида и запила водкой.

Глядя на варварскую трапезу, Кадр вдруг с пронзительной ясностью осознал: от этой страшной женщины можно ожидать всякого. В случае невыполнения заказа она точно так же откусит и его голову.

– Миса, цебе плохо, да? – спросила круглолицая, и в ее интонациях Ермошину послышались издевательские нотки.

– Это… я бухнул натощак, – нашелся Кадр. – Не пошло.

– Давай я цебе такси вызову. Оплацю, оплацю, у нас во Вьетнаме все люди гостеплиимные. А ты – моя гостя сегодня…

Проходя на выход через общий зал «Хайфона», Миша невольно скосил взгляд на того самого бомжа в драном свитере, который показался ему неуловимо знакомым. Бомж по-прежнему медитировал над стаканом, не обращая внимания на проходящих. Ермошин хотел было задержаться, чтобы получше рассмотреть странного типа. Но такси уже стояло у фасада, и впечатлительный «канала», заботливо поддерживаемый спутницей, поспешил поскорей покинуть жутковатое заведение…

…Проводив дикую парочку долгим цепким взглядом, бомж допил водку и вышел из забегаловки. Зайдя за угол, он достал мобильник и деловито защелкал кнопками.

– Леха? Ну, привет. Да, на кладбище была, все пробила, то, что ты хочешь, своруем элементарно. Я теперь с Гондоновки звоню, на автобазе тоже была. Знаешь, напротив завода общага для узкоглазых есть, с грязной бухаловкой в полуподвале? Так вот: захожу я сейчас в этот гадюшник, а там…

К удивлению Пили, информация о блатном «канале», увиденном в обществе неряшливой толстой вьетнамки, совершенно не впечатлила Жулика. Казалось, он даже предвидел такой оборот событий.

– «Хайфон», говоришь? – вежливо уточнил Сазонов. – Знаю, знаю… Рита, не в службу, а в дружбу: пробей-ка телефончик бармена…

* * *

– Девушка, можно вас на минутку?

Склонившись к окошечку регистратуры родильного отделения, Эдик Голенков натянуто улыбался. Миловидная молоденькая регистраторша, не старше его дочери, оторвалась от журнала записей и с нарочитой строгостью взглянула на визитера.

– Слушаю вас.

Эдуард Иванович был краток и деловит. Мол – к вам недавно поступила роженица, некто Лидия Михайловна Ермошина, моя племянница. К сожалению, девочка очень подвержена чужому влиянию, и даже в роддоме ею могут интересоваться разные темные личности. Так не могли бы вы информировать…

Закончив, Голенков выложил на регистрационную стойку стодолларовую банкноту, прижав ее флаконом дорогих духов. Девушка поправила колпак с красным крестиком, застенчиво улыбнулась и, подумав, с благосклонностью приняла презент.

– Что я могу для вас сделать?

– Если Лидой Ермошиной кто-нибудь будет интересоваться, спрашивайте, кто, и сразу звоните мне вот по этому телефону, – черкнув в блокноте, Эдик вырвал листок и протянул регистраторше.

– Я напарницу предупрежу, – пообещала девушка.

– Передайте, что я и напарницу не обижу. Спасибо. – Откланявшись, бывший сыщик двинулся пустым вестибюлем на выход.

В вестибюле пахло дезинфекцией и лекарствами. Откуда-то сверху то и дело доносился младенческий плач, и Эдик ускорил шаг: теперь любые резкие звуки действовали на него раздражающе.

Усевшись за руль, он закурил и сладко, с хрустом потянулся.

– Вот так, – сказал Эдик любимому псу, сидевшему позади. – Вот так мы их всех на живца и отловим…

События у «Рюмочной» сильно напугали Голенкова. Он действительно переменил местожительство, сняв скромную квартиру в окраинном районе Подусовка. Выбираясь из дома, он непременно брал с собой ротвейлера. Это не было пустой предосторожностью: страшный мужик с тугой удавкой в руках постоянно преследовал его в ночных кошмарах.

Предстояло хотя бы выяснить, кто он. Это было несложно. Видимо, мужик этот имел какое-то отношение к Мандавошке (какое именно, Эдик еще не знал). И потому наверняка мог появиться в роддоме. Впрочем, роженица могла заинтересовать не только его…

Голенков уже знал, кем разродилась Ермошина. К сожалению, эти роды полностью перечеркивали обвинения Жулика по позорной статье «Изнасилование заведомо несовершеннолетней»; даже беглого взгляда на младенца было достаточно, чтобы понять, что Сазонов – не его отец…

Впрочем, на беглом уголовнике висели не менее серьезные статьи: аж целых три убийства. И этот мерзавец вполне мог появиться в роддоме, чтобы самому удостовериться в неправедности первого навета.

– Вот тут-то тебя и закроют… – мстительно прошептал Эдик, поглаживая любимого пса. – Нас, ментов, не обманешь. Правильно я говорю?

– Р-р-р-р…нга! – зарычал Мент.

Всю дорогу до Подусовки бывшего опера не оставляло ощущение, что за ним кто-то следит. Но подозрительных машин вроде бы не было, и Голенков огромным усилием воли отогнал от себя это чувство…

* * *

Никогда еще Леха Сазонов не готовился к ограблению с такой тщательностью, как теперь. Серьезность выбранной цели и диктовала продуманность действий. Сценарий будущего грабежа выглядел безупречно, но для окончательной уверенности в успехе необходимо было выяснить несколько нюансов.

– Таня, – сказал Жулик за ужином. – Ты говоришь, что однажды была в том подвале?

– Да, – кивнула девушка. – Что я могу для тебя сделать?

Конечно, Таня прекрасно знала о преступных намерениях возлюбленного и даже радовалась этим намерениям. Ведь все неприятности в ее семье начались именно с золота. Да и жажда мести отцу до сих пор не остыла. Скорее наоборот…

– Не помнишь, как выглядит сейф?

– Такой огромный, с двухстворчатый шкаф. Я таких никогда в жизни не видела. Два замочных отверстия. И огромное медное колесо на дверце.

– Довоенный немецкий, фирмы Круппа, – понимающе кивнул профессиональный аферист; кто-кто, а он понимал толк в подобных вещах. – Отмычкой такой не возьмешь, тут нужна долгая, степенная и уважительная беседа с замками. Ладно. А не помнишь, сколько ступенек на лестнице, ведущей в подвал? Хотя бы приблизительно…

– Лестница длинная… Ступенек двадцать. Может быть, тридцать.

– А потолки в том подвале высокие?

– Кажется, да…

Леха что-то быстро записал в блокноте и невесть зачем защелкал калькулятором.

– Танечка, еще один вопрос. Помнится, в шестом классе ты отлично успевала по черчению. Ты не могла бы нарисовать мне хотя бы очень приблизительный план этого подвала? С указаниями длины и ширины.

– Могу. А… откуда ты знаешь, как я училась в шестом классе? – спросила девушка, и по ее глазам Жулик понял, что вопрос этот задан не просто так.

– Откуда я знаю? Расскажу как-нибудь. – Сазонов протянул Тане лист ватмана и карандаш. – Нарисуй, пожалуйста, все, что ты помнишь… С указанием размеров.

Чертеж был готов минут через десять. И хотя многие подробности подземного Эльдорадо наверняка остались за кадром, главное было очевидно: подпольная золотоплавильная мастерская частично находилась под проезжей частью той самой улицы, на которой и стоял вьетнамский ресторан.

Ситуация прояснилась окончательно, и ясность позванивала под теменем, как зеркальный шарик под освещенным куполом цирка.

В самом центре города, всего на трехметровой глубине, лежал огромный сейф, доверху набитый валютой и золотом – пусть даже радиоактивным. Но проникнуть в это подземелье было проблематично: за Жуликом охотились едва ли не все милицейские подразделения, и многочисленные стукачи, прикидывая размеры премиальных за поимку особо опасного рецидивиста, истекали слюнями.

– Слышь, Леха, что-то уж слишком сложную аферу ты замутил, – неодобрительно произнесла Пиля и, помолчав, добавила заговорщицки: – А давай в этот погреб ночью наведаемся? Отключаем сигнализацию, вяжем сторожа, если он есть, и…

– Можно, конечно, и ночью, – почти согласился Сазонов и, помолчав, сказал почти застенчиво: – Но, если честно, мне давно хотелось совершить грабеж средь бела дня, на глазах достопочтеннейшей публики… И притом так, чтобы никто ни за что не догадался, что это – грабеж.

– Так ведь… опознают! Твою «вывеску» уже третий раз по телевизору прокрутили! – поджала губы Пиляева.

– Не опознают.

– Средь бела дня?

– Средь бела дня. На самом деле, все очень просто. Вспомни, зачем ты на кладбище и на автобазу ездила? Дело в том, что…

…Повествование Жулика был недолгим – сценарий будущего грабежа средь бела дня он обрисовал несколькими скупыми фразами. Рита выслушала, и ее темное лицо кинематографической ведьмочки просияло.

Таня, конечно же, тоже слушала этот рассказ. Но, как всякая влюбленная девушка, совершенно не вдавалась в технологические подробности. Она просто любовалась рассказчиком. Лешино лицо выглядело вдохновенным, словно у скульптора, который в бесформенном куске мрамора уже видит законченную композицию…

Глава 27

Ничто не нарушало предрассветного спокойствия тихой зеленой улицы, расположенной в городском центре. Постепенно истончалась ночная тьма, слетала в рассвет желтизна фонарей, и в зыбкой ясности наступающего утра обнажались пустынные перспективы пробуждающегося города.

В четверть шестого где-то неподалеку прошелестел первый троллейбус. Заспанная дворничиха заскребла жесткой метлой тротуар. Дребезжа, проехал велосипедист – улыбчивый старичок в резиновых сапогах, с привязанными к велосипедной раме удочками. Небритый детина встал под фонарем и, пересчитав на ладони мелочь, двинулся к пивному ларьку.

В половине шестого идиллический городской пейзаж обогатился новой деталью. Из-за угла выкатил огромный желтый «Урал» с электролебедкой и кунгом, вдоль которого краснела выразительная надпись «ГОРВОДОКАНАЛ. АВАРИЙНАЯ БРИГАДА». Грузовик тащил на прицепе передвижную компрессорную установку. Урча двигателем и обдавая редких прохожих черными клубами выхлопа, «Урал» остановился напротив стильного одноэтажного домика, на фасаде которого бледно светилась люминесцентная вывеска: «РЕСТОРАН «ЗОЛОТОЙ ДРАКОН»».

Действия коммунальщиков отличались быстротой и профессионализмом. Из кабины сразу же вылез высокий нескладный рабочий с гладким безбородым лицом, чем-то напоминающий бабу. Надев апельсиновую жилетку, он споро установил на проезжей части решетчатые ограждения, украсив их знаком «Проезд запрещен» и табличкой «Ремонтные работы». Вскоре тишину утренней улицы прорезал негромкий, но пронзительный визг пилы-«болгарки». Это напарник безбородого коммунальщика, невысокий работяга в бесформенном брезентовом комбинезоне, аккуратно резал асфальт. Конечно, вскрыть дорожное полотно было удобней при помощи отбойника – тем более что «Урал» притащил на прицепе компрессорную установку. Однако рабочие оказались не только профессионалами своего дела, но и порядочными людьми, а потому не хотели будить грохотом спящую улицу. Хотя – как знать? – может, ими двигала не только забота о покое сограждан?

Зубья дискового лезвия безжалостно вгрызались в асфальт. Из-под бешено вращавшегося диска разящей шрапнелью летело темное крошево, и потому маска электросварщика на лице рабочего выглядела более чем оправданно. Ведь соблюдение норм техники безопасности – залог успешной работы!

Нарезав участок дорожного полотна аккуратными мелкими квадратами, ремонтники извлекли из кунга лом и лопату. Спустя минут пять бесформенные ломти асфальта громоздились под знаком «Проезд запрещен». Вскрытое полотно обнажило щебенку, но это не стало препятствием для ремонта. Вооружившись совковыми лопатами, коммунальщики быстро повыбирали гравий на тротуар. Дальше работа пошла быстрей – под щебенкой желтел мягкий песок с редкими вкраплениями кирпичных осколков. Замелькали блестящие лезвия лопат, и песок с шелестом посыпался на асфальт. Яма углублялась буквально на глазах, и минут через сорок на дне ее белела бетонная плита.

Дальнейшие действия «Аварийной бригады Горводоканала» выглядели несколько странно. Отдышавшись, рабочий в сварочной маске натужно извлек из кунга какое-то мудреное устройство, напоминающее гибрид небольшого газового котла с пылесосом. Аккуратно подцепил его крюками к лебедочным тросам. Мужик в оранжевой жилетке уселся в кабину и подогнал грузовик к самому краю ямы. Заурчала лебедка, натянулись тросы, клацнул металл. Ремонтник в брезентовом комбинезоне осторожно спустился в котлован и, направляя опускающийся груз концом свободного троса, сориентировал его на дно. Спустя минуту к странному прибору был присоединен змеистый резиновый шланг, свободный конец которого прикрепили к какому-то патрубку, выпирающему из кунга.

Спустя минуту из ямы внезапно ударил фонтан белесого пара. Горячий густой пар бил, словно из камчатского гейзера, и вскоре очертания предметов угадывались лишь контурно, будто на нечетком фотоснимке. Подключив отбойник к компрессорной установке, мужчина в сварочной маске двинулся к краю ямы и принялся осторожно спускаться. Густо завибрировал компрессор, крупнокалиберным пулеметом загрохотал отбойный молоток. Густые ватные клубы, поднимавшиеся со дна котлована, не позволяли рассмотреть, что именно крушит отбойник.

Впрочем, любознательных не оказалось: извержение пара, помноженное на грохот компрессора и жуткое тарахтение отбойного молотка, вызывало у немногочисленных прохожих лишь одно желание – как можно быстрей миновать нехорошее место.

В половине восьмого к ремонтному участку подошел спешивший на работу молоденький лейтенант-участковый. Поминутно морщась и кашляя от горячих испарений, он оценил, правильно ли установлены дорожные знаки на ограждениях, и, переложив дерматиновую папочку из левой руки в правую, подозвал безбородого мужика в апельсиновой жилетке.

Пар густел с угрожающей скоростью – видимость ограничивалась расстоянием вытянутой руки, и лейтенант даже не сумел как следует рассмотреть лица коммунальщика.

– Вы кто? – силясь перекричать грохот отбойника, спросил он.

– Аварийная бригада… Вон, на машине написано! Че-пе тут у вас в районе, вот и приходится с утра в воскресенье калымить! Среди ночи подняли…

Такая забота о согражданах вызвала у мента подспудное уважение.

– Что тут у вас? – спросил он, но уже более миролюбиво.

– Не видишь, что ли? Трубы опять прорвало. Проблемы жилищно-коммунального комплекса.

– Какие трубы? Теплотрасса? – Компрессор выдавал децибелов не меньше, чем истребитель на взлете, и в какой-то момент участковому показалось, что он не слышит даже собственного голоса.

– Водопровод, – ремонтник цыркнул под ноги длинной желтой слюной. – Ты из этого района? Дома горячая вода есть?

– Ну да, брился недавно, – лейтенант провел ладонью по выскобленной щеке.

– Вот видишь! А ночью не было. Это мы пока на скорую руку залатали. А если по уму делать, тут еще работы часа на два.

– Успехов вам, – напутствовал милиционер, уважительно глядя на человека, совершающего такое нужное и важное дело.

Невидимый коммунальщик на дне котлована работал не менее часа. Стекла в ресторане «Золотой дракон» вибрировали, как при артобстреле, и вскоре из дверей черного хода вышел потревоженный охранник. Секьюрити воздержался от вопросов: технологический процесс говорил сам за себя.

Грохот прекратился так же внезапно, как и начался. Пар, бивший со дна котлована, по-прежнему не позволял рассмотреть, что же крушил отбойный молоток. Поднявшись на поверхность, коммунальщик в насквозь промокшем комбинезоне приподнял электросварочную маску. В резких волевых морщинах блестели капельки трудового пота.

– Ну что? – обеспокоенно спросил обладатель апельсиновой жилетки.

– Ништяк, Пиля. Пробил-таки дырку в потолке. Небольшая, правда, но для дела вполне достаточная. Арматурины срезал, помех никаких. Все профессии нужны, все профессии важны. В том числе и профессия крота, эдакого исследователя подземного мира…

– Под землей кроты, на земле менты, – хмыкнула Рита, глядя, как в запотевших окнах «Золотого дракона» бликуют лучи восходящего солнца. – А вообще, когда ты мне говорил про «грабеж средь бела дня», я даже не верила.

– Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна, – кивнул Сазонов в сторону котлована, со дна которого по-прежнему поднимались густые хлопья испарений. – Видишь, какая маскировочная завеса… Помнишь, когда мусора к тебе в квартиру ломились, я нечто подобное соорудил. Считай, что тренировался…

…Грабеж средь бела дня, детально разработанный Жуликом, отличали математическая точность, небывалое нахальство и элегантная изобретательность. Это был настоящий криминальный шедевр. Кропотливая подготовка не прошла даром; загримированная под бомжа Пиля не зря моталась целую неделю по всему городу, выполняя Лехины поручения.

Ключевым предметом в грабеже стал парогенератор. Это незамысловатое приспособление, напоминающее одновременно и газовый котел, и самогонный аппарат, было украдено на Яцевском кладбище. Зимой, когда земля промерзает едва ли не на метр, землекопы с его помощью разогревают участки под будущие захоронения. По замыслу Сазонова, клубы пара должны были послужить не только маскировочной завесой, но и убедительно сымитировать коммунальную катастрофу.

«Урал» с кунгом и передвижной компрессорной установкой был грамотно украден сегодняшней ночью в ремонтной автоколонне на Гондоновке; раннее воскресное утро гарантировало, что этой пропажи вряд ли хватятся до завтрашнего дня. Однако опытный Жулик на всякий случай навесил на грузовик липовые номера, выкрасил кунг в желтый цвет и при помощи трафарета собственноручно начертал на нем многозначительную надпись «АВАРИЙНАЯ БРИГАДА». В той же автоколонне были украдены газобаллонный аппарат и маска сварщика, так удачно скрывавшая лицо особо опасного рецидивиста. Дорожный знак «Проезд запрещен» Леха собственноручно снял со столба на соседней улице. И лишь дисковую пилу-«болгарку» Пиля честно купила за деньги в «Хозтоварах».

Во избежание случайностей грабители обезопасились поддельными документами: аварийный наряд Горводоканала и соответствующие удостоверения профессиональный аферист собственноручно сварганил на компьютере в ближайшем Интернет-кафе.

У Жулика было, правда, небольшое опасение – а вдруг они с Пилей копают не в том месте? Ведь Таня Голенкова, начертавшая схему подпольной золотоплавильной мастерской, могла и ошибиться… И лишь когда лопата звякнула о бетонную плиту, Сазонов успокоился окончательно. Перекрытие подземного бункера было массивным и прочным, но разве могло оно устоять перед мощным компрессорным отбойником? Тем более что беглец из «Сантэ» знал толк в подземельях…

…Теперь предстоял самый ответственный момент – спуск в подпольную золотоплавильную мастерскую и знакомство с огромным блиндированным сейфом, о котором рассказывала дочь Эдика Голенкова. Для вскрытия «сандаля» Леха решил воспользоваться газосваркой. Конечно, он не одобрял столь варварское обращение с чужой собственностью, прибегая к нему лишь в самых исключительных случаях. Нынешний случай как раз был таким: ведь у Жулика совершенно не было времени для беседы с сейфовыми замками и круглым медным штурвалом.

Отверстие в бетонном перекрытии подвала было достаточно широким, чтобы при помощи электролебедки опустить в подвал газосварочное оборудование.

– Вы все еще кипятите? – хмыкнул профессиональный аферист, глядя на белесые клубы пара. – Тогда я иду к вам!

* * *

Леха Сазонов относился к той редкой категории людей, удивить которую было почти невозможно. Однако размах криминальной золотодобычи впечатлил даже его. Включив свет, Жулик внимательно осмотрел странный агрегат в центре подземелья, маленький блюминг для прокатки золотых пластин, штамповочный станок, верстаки, груды шлака… Особое внимание обращали на себя массивные пластиковые цилиндры, сваленные в углу – золотосодержащие радиоактивные фильтры со списанных атомных субмарин. Ошибки быть не могло: ведь фотографии точно таких же цилиндров Сазонов видел на снимках, сделанных им с уголовного дела в архиве горпрокуратуры!

Почему-то вспомнились слова «важняка» Точилина, сказанные им по пьяни в приморском кафе у отеля «Бельвю»: мол, у «какого-то русского», стоявшего за незаконной утечкой драгметаллов, и полуторамиллионная вилла в Ницце, и банковские ячейки в «Лионском кредите». Огромные груды шлака свидетельствовали: золота, выплавленного из радиационного оборудования за время существования мастерской, хватило бы не только на виллу в Ницце, но и на небольшой остров в Средиземном море.

А ведь шлак наверняка вывозился из подвала регулярно, и с такой же регулярностью покойный уже Бекетов доставлял сюда все новые цилиндры, печатные платы и микросхемы.

Впрочем, для точных подсчетов объемов золотодобычи не было времени. Действовать следовало быстро, но не без лишних движений. Именно так и работал профессиональный аферист: внутри его словно бы стучал маятник, отстукивая ритм и время ограбления.

– Не прячьте ваши денежки по банкам и углам! – молвил Сазонов назидательно и, подкрутив форсунку, щелкнул зажигалкой – язычок пламени с тихим гудением ударил из горелки.

Прикинув объем работы, он цветным мелком очертил овал вокруг медного штурвала и принялся за дело. И хотя металл был очень прочен, дело потихоньку продвигалось: спустя полчаса Жулик уже любовался золотовалютными запасами, любовно собранными «новыми русскими» из Индокитая.

– М-да, – только и сумел вымолвить он.

Содержимое сейфа невольно воскрешало в памяти старые советские карикатуры на финансовых акул с Уолл-стрита, изображавшие буржуинов на тугих мешках со знаком доллара, рядом с открытыми сейфами, из которых высыпались желтые кругляки. Человеку, владевшему такими богатствами, требовался непременный комплект из цилиндра, смокинга и миллионерской сигары во рту. Только вот желтые кругляки, как наверняка знал Сазонов, были небезопасными для здоровья их владельца…

Вытряхнув из целлофанового пакета одну монетку, Жулик мельком взглянул на нее. Все сходилось. На лицевой стороне блестел выпуклый профиль Николая II и мелкая надпись по кругу. На оборотной вырисовывалось четкое изображение двуглавого орла и легенда старославянской вязью: «ИМПЕРIАЛЪ. 10 РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМЪ. 1915 ГОДЪ».

Теперь предстоял самый ответственный момент: подъем содержимого сейфа на поверхность. Очень кстати пришлись холщовые мешки, в изобилии лежавшие в подземелье; ведь радиоактивный электронный лом привозился именно таким способом. Работа по перекладыванию золотовалютных ценностей из сейфа в мешки была хотя и приятной, но довольно утомительной. Леха управился лишь минут через двадцать. Наверху заурчал электроподъемник «Урала», и вскоре весь груз, связанный единой гирляндой, пополз в узкое отверстие над головой Сазонова. Гирлянда оказалась тяжелой и длинной: шесть пятидесятикилограммовых мешков с червонцами и один двадцатикилограммовый – с валютой.

Следом за грузом поднялся и Жулик. Вынырнув из клубов пара, словно ежик из тумана, он споро помог Рите сложить награбленное в кунг.

– Теперь не мешало бы вернуть все в исходное положение, – молвил он.

– Ты имеешь в виду все эти железки? – уточнила воровка, подразумевая газосварочный аппарат и парогенератор. – Улики все-таки. Хочешь убрать, чтобы ментам никаких концов не оставить?

Жулик несколько минут помолчал, давая подруге возможность самой осознать идиотизм вопроса.

– Какие улики, Пиля? Кто на нас в ментуру заявит? Вьетнамцы? Или Голенков?

– Точно! И как это я сразу…

– Я имею в виду иное, – перебил Сазонов. – Котлован на проезжей части создает аварийную ситуацию. Не надо рыть яму другому… На дырку в бетонной плите следует положить щит, яму аккуратно засыпать песком. А насчет этих железок… Рита, ты ведь знаешь мои принципы: я никогда не выставляю терпилу, не оставив ему хоть что-то взамен. Газосварочный аппарат я великодушно дарю теперешним хозяевам подпольного монетного двора. Уж не знаю, кто именно этим завладеет, Голенков или вьетнамцы, но у меня появится надежда, что люди будут добывать себе хлеб насущный честным трудом. А парогенератор мы похороним прямо в котловане. Может, лет через триста археологи раскопают… Будут хоть знать, как их далекие предки грабежи средь бела дня устраивали!

Спустя минуту на отверстие в бетонной плите плотно лег загодя приготовленный дощатый щит. Засыпка котлована землей (в которой действительно оставили парогенератор) заняла минут десять – выкапывать яму было много трудней. И лишь когда на сером асфальтовом полотне зажелтела рыхлая песчаная заплата, Леха уселся за руль.

– Компрессорную установку я тоже оставлю на память, – бросил он и, высунувшись из кабины, предупредил: – Рита, ограждения и дорожные знаки не трогай! Пусть еще постоят. Мало ли что…

– А теперь что? – спросила Пиляева, усаживаясь в кабину.

– А теперь, Пиля, мы можем подбивать результаты. День выдался хороший, трудовой… на свежем воздухе. И день этот прожит не зря. Раскрыто особо опасное преступление по незаконному обороту драгоценных металлов. Радиоактивных вещдоков у нас целых три центнера. Есть, правда, и другие улики… Я о валюте. Но эта валюта пойдет на выплату премиальных тем самым людям, которые и избавили общество от опасных вещдоков, – заключил Леха и улыбнулся; теплое чувство было вызвано творческим удовлетворением художника, полностью воплотившего свой замысел.

Впрочем, замысел этот не ограничивался ограблением подпольного монетного двора; ограбление было лишь первым пунктом в блистательном плане Жулика…

* * *

– Лешенька, что это такое? – строго спросила Александра Федоровна, глядя на сына поверх очков.

– Это деньги, мама.

Сняв очки, старушка тщательно протерла линзы носовым платком, проверила их на свет, протерла еще раз и, водрузив на нос, недоверчиво взглянула в раскрытый мешок.

Зрелище было впечатляющее. Тугие пачки со стодолларовыми купюрами лежали вперемежку с фиолетовыми пачками банкнот по пятьсот евро. Объем мешка наводил на мысль, что эти кредитки удобней считать на вес, чем пересчитывать их, слюнявя пальцы. Так много денег, собранных в одном месте, Александра Федоровна за свою жизнь ни разу не видела.

– Откуда у тебя столько денег, Лешенька?

– Моральная компенсация, мама.

– Что за компенсация? – Старушка непонятливо смотрела в раскрытый мешок.

– Помнишь, я тебе говорил, что меня в Париже задержали по… по ошибке. Приняв за страшного-страшного русского уголовника. Но ведь западное правосудие – это не наша слепая Фемида! Видел я нашу Фемиду в городской прокуратуре, от легкого толчка рассыпается… Короче, во французском министерстве юстиции с моим арестом тогда разобрались и выпустили. А в качестве компенсации за моральный ущерб и прислали некоторую сумму. Деньги я получил только сейчас. Подумал и приумножил их в казино. Поставил все на кон и выиграл в рулетку.

– Где же это у нас в городе такая рулетка? – со все возрастающим недоверием спросила мать, взяв на руки Тайсона.

– Александра Федоровна, у нашего Леши вся жизнь – рулетка, – нашлась Таня, заглядывая старушке через плечо, и Жулик заметил, как блеснули ее глаза.

Это было не алчное мерцание, сто раз наблюдаемое Сазоновым у ментов, прокуроров и прочих коммерсантов в погонах. Танина радость объяснялась иначе: подземные сокровища давно превратились для мерзавца отца в часть его собственного существа, и без этих сокровищ он не мог жить, как не живут люди без печени или сердца. И теперь, когда Леша лишил его главной составляющей существования, месть наконец состоялась…

– Неужели в рулетку выиграл? – переспросила Александра Федоровна, сомневаясь.

– Теть Шур, ну бля бу… то есть честное слово! – вступилась Пиляева. – Лехе сегодня средь бела дня редкий фарт привалил!

– Мама, давай сделаем так. Я сейчас должен буду кое-куда смотаться… Ну, небольшой долг надо отдать. Затем приеду и все тебе честно расскажу. Идет?

– Ключ не забудь! – зачем-то напомнила мать.

В разработанном Жуликом плане «отдача долгов» шла вторым пунктом. Ведь радиоактивное золото должны были получить те, кто занимался «незаконной утечкой драгметаллов» по долгу службы. Старший следователь Генпрокуратуры Точилин по-прежнему скучал в «Брянске» и, видимо, очень ждал звонка… Впрочем, на получение царских империалов рассчитывал не он один.

Оставив деньги на попечение мамы, Тани и Тасика, друзья вернулись к «Уралу». Мешки с царскими червонцами по-прежнему лежали в кунге.

– Ну что, Рита, теперь это золото надо бы спрятать. Я уже и место прикинул – заброшенная котельная во дворе господина Голенкова. Вряд ли туда кто-то сунется.

– Ты че – в натуре хочешь вернуть этому мусориле столько «рыжья»?

– Ну, зачем же только ему? – хмыкнул Леха и, включив двигатель, принялся с ювелирной точностью выводить тяжелый грузовик с заставленного машинами двора. – Претендентов, как я понял, мно-ого. А радиоактивные вещдоки нам с тобой ни к чему. Нам и денежной премии хватит.

Появление у котельной грузовика из Горводоканала с соответствующей надписью на кунге выглядело более чем оправданно – никто не обратил на него внимания. Огромный ржавый замок не стал препятствием для многоопытного афериста – это был не круглый штурвал блиндированного сейфа.

Перегрузка мешков из «Урала» в котельную также прошла без осложнений. Никто из прохожих не заинтересовался действиями рабочих «аварийной бригады». Со стороны могло показаться, что двое пролетариев просто сгружают какой-то хлам.

Навесив на дверь новый замок, Жулик уселся за руль.

– Ну вот и все. С господином Голенковым… равно, как и с другими соискателями, я свяжусь несколько позже. А теперь нам предстоит очень приятная процедура – подсчет премиальных. Поехали!..

* * *

Вернувшись домой, Леха не поверил своим глазам.

Квартира была пуста. Мама, Таня и Тасик исчезли в неизвестном направлении, а вместе с ними исчез и двадцатикилограммовый мешок с долларами и евро.

Никаких признаков борьбы и похищения в квартире не наблюдалось – как и следов поспешного бегства. Оставшаяся от завтрака посуда была тщательно вымыта, кровати аккуратно заправлены. Даже газовая колонка на кухне – и то была потушена, а потушить ее могла только мать, всю жизнь панически боявшаяся взрывов бытового газа. К тому же в прихожей под полочкой не было ни Таниной, ни маминой обуви…

– Во, бля… – растерянно проговорила Пиляева, опускаясь на табуретку.

Мысли струились, как титры на иностранном языке. Леха переводил их с трудом. Пройдясь по комнатам, он обнаружил на своей кровати записку.

«Дорогой Лешенька!

Ты, пожалуйста, не обижайся, но деньги, которые ты выиграл в рулетку, я забрала. У тебя родилась недоношенная дочка, а ты, вместо того чтобы дневать и ночевать под роддомом, по казино шляешься. Ты эти деньги все равно по заграницам на вертифлюх и удовольствия промотаешь, а моей внученьке нужны витамины, памперсы и пеленки.

Если мы о ней не позаботимся – что о нас люди скажут?

Целую – твоя мама».

Строчки плыли змейками и расплывались в глазах, и Жулик с трудом сохранял присутствие духа.

Сомнений не было – записка писалась материнской рукой. И явно не под дулом пистолета: об этом свидетельствовал и четкий почерк, и явная продуманность выражений.

Удивительней всего было то, что вместе с мамой в роддом отправилась и Таня. Ведь она неоднократно рассказывала Александре Федоровне, что Лида Ермошина беременна не от Леши, и даже называла вероятного отца Мандавошкиного ребенка!

Сазонов растерянно опустился на кровать. Ощущений было множество, но преобладало одно: словно поезд пошел не по той стрелке, и сейчас должны столкнуться два состава. Ведь менты, занимающиеся его розыском, стопроцентно имеют на руках ориентировки и на мать! Да и пропавшую Таню тоже вполне могли искать.

Любой патрулирующий уличный опер, любой мент из ДПС наверняка обратит внимание на странную бабушку с котиком и ее спутницу – кинематографически красивую девушку очень запоминающейся внешности. Дальнейшее скучно и банально: сверка с ориентировкой – и задержание…

– Наверное, они такси до роддома заказали, – предположила Пиляева.

Жулик понял: паника, равно как и промедление, теперь смерти подобна. Достав из-под кровати револьвер, в свое время отобранный у Зацаренного, он кивнул:

– Ясно, что мешок с деньгами на плече не унесешь. В машину! Они наверняка отправились в роддом. Только бы успеть…

Глава 28

Мент угрожающе приподнялся, поджал уши и зарычал. Наборный ошейник звякнул. Неожиданная агрессия любимого пса заставила Голенкова оторваться от руля и обернуться налево.

Его «Опель» стоял на перекрестке нешироких тихих улиц, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Неподалеку люминесцентно светилась вывеска «Золотого дракона». У въезда в ресторанный хоздвор темнело какое-то угловатое сооружение на колесах, но не оно привлекло внимание Эдика.

Слева от его машины желтела «Волга» с таксистскими шашечками. Стекло задней дверки было немного опущено. В окне маячили седые пряди аккуратной старушки – она-то и вызвала неудовольствие Мента. Впрочем, даже не столько она, сколько огромный котяра с ошейником, которого бабушка любовно прижимала к груди. Это не удивляло: псы не любят котов так же, как менты – жуликов.

– Фу! – прикрикнул Эдик, нетерпеливо поглядывая на светофор. – Не время…

У него действительно не было времени. Десять минут назад Голенкову позвонила коррумпированная регистраторша из роддома, сообщив, что Лидой Ермошиной о-очень интересовалась какая-то пожилая женщина. Выяснив, в какой палате обитают роженица и недоношенный младенец, звонившая вызвалась тотчас же приехать и переговорить с завотделением.

А ротвейлер продолжал бесноваться. Теперь он уже не рычал, а отрывисто лаял, силясь просунуть черно-рыжую морду в окошко. Желтая слюна бритвенной пеной слетала с клыкастой розовой пасти. Эдик уже хотел было посоветовать пожилой котофилке поднять стекло дверки, но, взглянув на нее пристальней, удивленно распялил рот…

Он узнал эту бабушку… Старуху Сазонову бывший сыщик неоднократно видел и на фотографиях, и в жизни. Несомненно, мать особо опасного рецидивиста и ее четвероногий мурчащий друг направлялись в роддом, к Мандавошке.

– Во пруха! – не поверил Голенков, лихорадочно прикидывая, что ему делать.

Тем временем светофор загорелся зеленым, и машины тронулись. Дальнейшие действия напрашивались сами собой. Выскочив на перекресток, Эдуард Иванович плавно подрезал «Волгу», притирая ее к бордюру. Таксисту не оставалось ничего иного, как остановиться. Бывший сыщик нащупал в кармане маленький дамский «браунинг» и, твердо зафиксировав поводок совершенно обезумевшего Мента, выскочил с псом из машины.

А из-за руля уже выходил таксист – плюгавый мужичок в мятой кепке. Сперва он хотел было впасть в амбицию, но, заметив, что рядом с водителем «Опеля» беснуется жуткая псина, посчитал за лучшее спрятаться в машине.

Подбежав к водительской дверке, Эдик рванул ее на себя.

– Мужик, на тебе сто баксов, иди погуляй минут десять! – возбужденно крикнул он, бросая на приборный щиток смятую купюру, и, ударив ногой непослушного пса, скомандовал строго и властно: – Фу! Место! Место, кому сказано!

Мент обиженно заскулил, но ослушаться не посмел. Усевшись на асфальт, он злобно взглянул на таксиста – тот, выскользнув из машины, опасливо двинулся к подворотне.

– Слышь, мужик, не в обиду… В ментуру не заявляй, мы сами менты! – крикнул вдогонку Эдуард Иванович и, выхватив «браунинг», направил его в глубь салона.

Но тут же растерянно опустил оружие.

Справа от старухи с черным котом на руках сидела его дочь Таня. При виде отца она испуганно вжалась в сиденье, явно не выказывая никакой радости от внезапной встречи.

– Таня-я-я… доченька! – дрогнувшими губами вымолвил Голенков.

– Ты мне не папа! – отчеканила девушка, неожиданно побледнев. – Убийца, мерзавец, подлец!.. Уходи, я тебя ненавижу!..

Старушка, доселе смотревшая на происходящее расширенными от ужаса глазами, наконец отреагировала эмоциональным причитанием.

– Да что вы себе позволяете! – заголосила она, по-матерински прижимая к себе котика. – Я сейчас милицию вызову!

А Таня, приобняв бабушку, смотрела на отца с откровенной ненавистью, и причина этой ненависти была Голенкову совершенно непонятна.

– Доченька… – растерянно пробормотал папа. – Да что же ты мне такое говоришь? Я… так переживал!.. Пойдем со мной… мне от тебя ничего не надо, только бы ты была рядом… у меня ведь больше никого нет… Если я перед тобой провинился, прости меня…

В этот момент Эдик был готов опуститься перед Таней на колени – даже не за ласковые слова, а хотя бы за улыбку…

Неожиданно где-то совсем рядом истерично взвизгнули тормоза, и темная угловатая тень упала на лобовое стекло «Волги». Невольно обернувшись, Эдуард Иванович заметил потрепанный джип «Ниссан Патрол», остановившийся слева.

Обе правые дверки внедорожника раскрылись синхронно, словно бы по команде, и из салона вывались двое молодых людей: мордатый крепыш с оплывшей фигурой и мрачного вида круглоголовый амбал в дорогом спортивном костюме. Мент, доселе сидевший смирно, вновь зарычал. Оплывший крепыш, выхватив из кармана какой-то баллончик с пульверизатором, мгновенно брызнул ротвейлеру в нос. Пес заскулил, обмяк и уткнулся мордой в асфальт. А мрачный амбал, подойдя к раскрытой дверке такси, с неожиданной ловкостью выхватил из рук бывшего опера пистолет.

Эдуард Иванович даже не пытался сопротивляться: желание это так и не успело сформироваться из-за драматичности и калейдоскопической скорости предыдущих событий.

– Ну че, мусорок, – приплыли? – с нехорошим прищуром осведомился крепыш и, ткнув Мента носком ноги, довольно заулыбался.

Амбал раскрыл заднюю дверку такси.

– Зондер, ты смотри, – а тут его девка, которую придурок Цаца упустил… Вау! Да ты только посмотри, кто с ней рядом! Мамаша самого Жулика!..

Деревянной твердости пальцы крепыша сомкнулись на запястье бывшего милиционера.

– Я всегда говорил, что ментом он был способным, – издевательски продолжал крепыш. – Розыскник, одним словом, оперативник. Он выпасал свою телку и мать этого сучонка… А мы выпасли его.

Голенков попытался дернуться, но короткий удар в печень заставил его сложиться надвое и болезненно застонать.

– Так, – продолжал крепыш, удерживая пленника под руку. – Бывшего гражданина начальника мы в джипе повезем. Пусть за ним Лысый и Жека присмотрят – а то что-то он слишком нервный сегодня. А мы с Мурзой таксистами поработаем. Мурза, садись за руль, а я сейчас у Дяди Вани спрошу, куда всех везти.

Передав Голенкова на попечение коллег по бандитскому ремеслу, крепыш неторопливо достал из кармана мобильник и принялся набирать номер. Он уже приложил трубку к уху, но в этот момент боковым зрением засек что-то неладное…

* * *

Огромный желтый «Урал» с надписью «ГОРВОДОКАНАЛ. АВАРИЙНАЯ БРИГАДА» вдоль кунга мчался к роддому кратчайшей дорогой, терроризируя уличное движение. Машины шарахались. Прохожие провожали грузовик испуганными взглядами, подозревая теракт и жилищно-коммунальный апокалипсис. К счастью, менты не спешили останавливать нарушителя – видимо, они уже знали об утреннем прорыве водопровода в районе «Золотого дракона» и теперь предполагали нечто подобное, только в другом районе.

Залетев правыми колесами на тротуар, грузовик вписался-таки в поворот. Путь к роддому мимо вьетнамского ресторана, как наверняка знал сидевший за рулем Леха, был самым коротким…

…Леха еще издали узнал Голенкова и пленившего его Зондера. Знакомый внедорожник «Ниссан Патрол» и еще более знакомый «Опель», стоявшие у желтой «Волги», мгновенно прояснили ситуацию: ведь мама наверняка отправилась в роддом на такси… Вот ее и отследили. А уж кто и в какой последовательности, значения не имело.

Скрежетнула коробка передач, и тяжелый грузовик со все возрастающим ускорением помчался прямо на джип. «Урал» несся с неотвратимостью влекомого течением айсберга. Зондер, выронив мобильник, испуганно отскочил, и получивший неожиданную свободу Голенков мгновенно бросился в сторону тротуара.

Мгновение – и массивный бампер с хрустом впечатался в задок «бригадного» внедорожника. Одного-единственного удара было достаточно – Жулик резко вдавил ступню в тормоз, тут же выворачивая руль влево. Инерция толчка подтолкнула джип по прямой, но спустя метров двадцать он внезапно вильнул вправо и со всей силы врезался в фонарный столб.

Последствия двойного столкновения были ужасны…

Кузов выгнулся и расплющился. Висевшая позади запаска въехала в салон. Переломился и вылез наружу подрамник, сели боковые стойки. Мозаичные льдинки лобового стекла плавали в луже растекавшегося масла. На смятой в стиральную доску крыше с тихим шелестом лопалась и отслаивалась краска. Несомненно – никто из сидевших в джипе не спасся…

Рита рванула дверку и, выхватив револьвер, навела его на бледного Зондера, застывшего у раскрытой дверки такси.

– Не рыпаться! – скомандовала она, и порученец «смотрящего» по собственной инициативе поднял руки, словно немец под Сталинградом.

– Ты! Мордой наземь! Быстро! Оружие из карманов!

Мамрин не посмел ослушаться и на этот раз. Достав из кармана пистолет, он отшвырнул его и тут же рухнул на грязный асфальт.

– А теперь ползком, не оборачиваясь… ремонтировать свою тачку!.. – последовала новая команда.

Выскочив из-за руля, Леха обежал передок «Урала» и, перескочив через недвижного ротвейлера, чудом не раздавленного тяжелым колесом, бросился к желтой «Волге».

В этот самый момент внезапно заурчал двигатель «Опеля», и выхлопная труба выбросила зловонный чад прямо в лицо ползущего по асфальту Зондера. Это Голенков, мгновенно сориентировавшись в ситуации, посчитал за лучшее спастись бегством. Страх за свою жизнь был столь силен, что он на какое-то мгновение позабыл и о любимом ротвейлере, и даже о дочери…

Жулик не стал его догонять – у него были дела поважнее.

– Ну что, мама, – съездила в роддом? – спросил он укоризненно.

– Кто… это был? – спросила мать, дико глядя на разбитый джип.

– Просто о моем выигрыше средь бела дня стало известно слишком многим, – вздохнул Сазонов.

– Лешенька, я твоей маме говорила, чтобы она никуда не ездила, – оправдывалась Таня.

– Я знаю…

– Деньги тут, мы ни копейки не взяли. – Голенкова с трудом приподняла холщовый мешок, лежавший у нее в ногах.

– Я понимаю, что деньги – тлен, суета сует и томление духа. Но это все-таки не мешок картошки, – хмыкнул Жулик и, сев за руль, крикнул товарке: – Пиля, поехали! Да оставь ты этого хмыря в покое! Скажи, пусть от меня Дяде Ване привет передаст. И наилучшие пожелания…

…Меньше чем через минуту желтая «Волга» с таксистскими шашечками мчалась в сторону загородной трассы.

Ни водитель «Волги», ни пассажиры не могли видеть, что цепочка зевак, стоявшая доселе на почтительном расстоянии от смятого джипа, постепенно разбухала от любопытствующих. Охи и ропот витали над толпой.

Неожиданно из гущи людей колобком выплыл коротко стриженный толстый мужчина с тройным подбородком. Маленькие азиатские глазки масляно светились на прохиндейской физиономии. Это был кореец Ким – шеф-повар «Золотого дракона». Выглядел он почему-то очень загадочно. Подойдя к лежавшему на асфальте ротвейлеру, он бережно поднял его на руки и с величайшей осторожностью понес в хоздвор ресторана…

* * *

Багровый шар заходящего солнца низко висел над тихой рекой. Косые лучи дробились в стоялой воде, окрашивали низкие перистые облака нежно-розовым. Томно и сладострастно квакали лягушки, тонко звенели невидимые комары, на водной глади, взбрасываясь, играла рыба.

На пологом, заросшем кустарником берегу застыла желтая «Волга» с таксистскими шашечками. Жулик, сидевший на месте водителя, устало смотрел на мать.

– Мама, пойми, – произнес он. – Я ведь не деньги помчался спасать. Мне за вас с Таней страшно стало!

– А мы с Танечкой и Тасенькой к внученьке решили поехать… – печально отозвалась Александра Федоровна, поглаживая кота.

– Ну сколько тебе можно говорить – не моя это дочь!

Старушка упрямо поджала губы.

– Все мужчины одинаковы… – молвила она, насупившись, – сперва нашкодничаете, а потом отказываетесь… Ты, Лешенька, сам подумай. Не дай бог, конечно, вновь в тюрьму попадешь, а я с кем останусь? А так хоть девочка рядом со мной будет, о которой я буду заботиться…

Леха ничего не ответил, понимая – пока мать не увидит новорожденную, переубедить ее будет невозможно.

– Ладно, мама. Хочешь взглянуть на так называемую внученьку – не буду тебе мешать. Только сделаешь это… через пять дней.

– Почему не сегодня? Или тебе… денег на нее жалко? – ревниво спросила старушка.

– Не жалко. Если ты мне когда-нибудь подтвердишь, что это действительно твоя внученька, я потрачу на нее весь свой сегодняшний выигрыш. Ладно. У нас с Ритой еще одна квартира снята, про запас… Сняли, когда еще в Седневе жили. Вот ключи, вот деньги на жизнь. Запомни или запиши адрес. Поживи там с недельку, я тебе потом позвоню.

– А ты куда? – не поняла Александра Федоровна, механически принимая бумажник у сына.

– Дела, – передернул плечами Сазонов и, достав из мешка несколько пачек купюр по пятьсот евро, рассовал их по карманам.

– Лешенька, а можно мне с вами? – несмело спросила Таня.

– Нет. Если хочешь, побудь пока с моей мамой.

– Гонишь меня, да?

Она сидела в глубине салона – милая, доверчивая и беззащитная. В глазах девушки прочитывалось только одно: не прогоняй меня, я все-все-все для тебя сделаю!..

– Не гоню… Тут все гораздо серьезней, чем ты себе представляешь. Возвращать долги иногда опасней, чем их заводить. Ладно, Танечка, – с неожиданной серьезностью молвил Леха и взглянул на нее так, что девушка завибрировала. – Коль уж так вышло, что судьбы наши пересеклись, я почему-то чувствую за тебя ответственность. Даже не знаю, почему. В любом случае, что бы с тобой ни случилось, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Если что – звони. Договорились?

Глава 29

– Рита, ты знаешь, как лучше всего ловить мышей?

– Как, Леха?

– Загнать под шкаф и быстро-быстро отпилить ножки.

Полуденное солнце било прямо в лобовое стекло скромной бежевой «шестерки». Жулик поправил солнцезащитный козырек и осторожно дал задний ход, аккуратно вписывая машину в свободную нишу с краю автомобильного паркинга. Достал из-под сиденья два абсолютно одинаковых бинокля и, протерев стекла бархоткой, один протянул Рите, а второй оставил себе. Подкрутил колесико, настраивая оптику на двор голенковского дома, отстоявший от паркинга в каких-та ста метрах. Видимость была замечательной: зрители могли без труда рассмотреть и подъезд бывшего капитана Угро, и его окна, и, естественно, заброшенную котельную, и даже новенький блестящий замок на ее двери.

– Не передумал? – Сухие прокуренные пальцы Пиляевой привычно размяли тугую «беломорину».

– Не-а. Господин Точилин, которого я из Москвы вызвал, уже третью неделю без дела сидит. А ведь не в моих правилах обижать гостей нашего города, – вздохнул Леха и провокаторски улыбнулся.

После ограбления подпольной золотоплавильной мастерской и последующих за этим событий у «Золотого дракона» прошло пять дней. Как ни странно, но ничего выдающегося за это время не случилось. Конечно, Сазонова по полной программе искали и опера из Угро, и бандиты из «Находки», но опытный аферист по-прежнему ускользал из их цепких лап.

Александра Федоровна безвылазно сидела в запасной квартире, предусмотрительно снятой Лехой еще месяц назад, и Тайсон с Таней, как могли, скрашивали ее одиночество. К счастью, старушка блюла данное сыну слово и пока не порывалась навестить «внученьку». Дочь бывшего мента несколько раз звонила Жулику на мобильник, намекая на встречу, но Сазонов был непреклонен и тверд: пока не раздаст долги, ни о каких встречах не может быть и речи. Для последнего аккорда в великой криминальной симфонии, сочиненной им, требовалось выждать некоторое время. Этот аккорд, по мнению профессионального афериста, должен был прозвучать именно сегодня.

Неброскому «жигулю», купленному Пиляевой по доверенности, отводилась роль наблюдательного пункта.

– Итак, Рита, сейчас все мы станем свидетелями душещипательной драмы под названием «Жадность губит фраеров», – улыбнулся Леха и, достав из кармана мобильник, принялся набирать номер мобильника Голенкова.

Мобильник, купленный всего час назад, был знатный, с многочисленными наворотами. Однако из всех наворотов Сазонова интересовал только режим записи телефонных разговоров.

Конечно, бывший оперативник уже знал о вскрытии блиндированного сейфа в ресторанном подвале. Технология ограбления также не осталась для него тайной. Но, по понятным причинам, не спешил строчить заяву бывшим коллегам…

– Алло, доброе утро, – с невозмутимой учтивостью произнес Леха в трубку.

Удивительно, но бывший мент не узнал его голоса.

– С кем разговариваю? – послышалось настороженное.

– Ты не разговариваешь, а отвечаешь на вопросы, – жестко опроверг Сазонов и, выждав секундную паузу, осторожно поманил собеседника: – Ты… все свои червонцы обратно получить хочешь?

– Жу…лик? – не поверил Голенков.

– Алексей Константинович, – строго поправил профессиональный аферист и сразу же перешел к делу: – Помнится, в конце мая ты о-очень хотел получить с моей мамы десять тысяч долларов. Или ее дом. Взамен заявления от якобы изнасилованной мной юной гражданки Ермошиной… Я готов заплатить куда больше. Возьмешь?

– Где Таня?! – в бешенстве перебил бывший мент, и Леха почувствовал, что телефон буквально вибрирует в руках собеседника. – Если ты ее не вернешь, я тебя, сучонок…

– Дойдем и до Тани. Итак, вопрос задан, и я хочу получить на него ответ.

Голенков чуть помедлил и, взяв себя в руки, спросил:

– Что ты за это хочешь?

– Статья по «мохнатке», которую ты через Мандавошку хотел на меня повесить, – твоих рук дело? – спросил Леха, включив в телефоне встроенный диктофон.

– Конечно! Как и четыре с половиной года назад. А ты как думал…

– Я думал, что ты на одной карте не играешь. Я, например, предпочитаю разные карты. А… Коробейник и твоя жена, которых ты расстрелял у мотеля «Ракушка», – тоже твоих рук дело? Не говоря уже о бедном придурке Зацаренном, которому я якобы это убийство заказал? – с нехорошим прищуром продолжил Сазонов.

– Допустим, – отозвался собеседник, помедлив. – Только ты это нигде никогда не докажешь. Все улики против тебя. Что еще имеешь спросить?

– Все, что я хотел знать, я уже знаю. А потому хочу выполнить свое обещание и, в ответ на полученную информацию, рассказать, где ты можешь получить свое золото. Я человек честный, обманывать людей – не в моих правилах. Даже таких, как ты. Итак. Знаешь котельную напротив твоего дома? На двери – замок, слева от двери, под половинкой кирпича – ключ. В котельной, под досками, ты найдешь шесть мешков с царскими червонцами. Можешь забрать себе… Мне они больше не нужны. Благодарю за внимание, – вежливо попрощался Леха и, нажав на отбой, повернулся к товарке.

– Не купится, – поморщилась Рита.

– Да-а-а?! – протянул Жулик. – Покажи мне такого дурака, который откажется от трех центнеров золотых монет. Во всяком случае, Голенков наверняка проверит мои слова. Это его ни к чему не обязывает… Ладно. Нас он вроде заметить не должен. А мы, Рита, через двадцать-тридцать минут будем с тобой наслаждаться первым актом нашего спектакля про фраерскую жадность. Только не надо закусывать от напряжения губу и впиваться ногтями в ручки кресла. У нас, к сожалению, не партер, а галерка, так что следить за сценой следует с помощью бинокля.

– А почему именно через двадцать минут?

– Пока доедет… Он ведь тут не живет, шифруется где-то. Я уже все рассчитал, – кивнул Сазонов, поглядывая на часы.

Отличный психолог, Жулик не обманулся в своих ожиданиях. Действительно, не прошло и получаса, как во дворе появился знакомый белый «Опель». Рита и Леха поднесли бинокли к глазам почти одновременно. Остановившись у подъезда, водитель вышел из-за руля и придирчиво осмотрел двор, явно ожидая какой-то подставы. Не заметив ничего подозрительного, он осторожно двинулся к котельной. Присел на корточки, сдвинул кирпичину и, отыскав там ключик, быстро открыл замок…

– Голову даю на отсечение – все «рыжье» он перетащит к себе на квартиру, – заявил Жулик, продолжая удерживать бинокль у глаз. – Не оставлять же его тут…

– На какую квартиру? На ту, в которой он шифруется?

– Ни в коем случае. Именно на эту. Во-первых, все наверняка знают, что здесь он теперь не живет. Значит, ничего ценного хранить тут не может. А во-вторых, его «Опель», заслуженный ветеран автосвалки, не потянет триста килограммов груза. Да и риск нарваться на дорожных мусоров слишком велик. Главное в нашем спектакле – загнать под шкаф первую мышь. Что, собственно, и требовалось доказать.

– Что – доказать?

– Пи-иля, я тебе когда-то уже говорил, – с лукавой вкрадчивостью заулыбался Сазонов. – Для следствия главное – предъявы, они же улики. Радиоактивные червонцы – безусловно, улики. Вот эти улики он собственноручно и перетащит в свой дом. Что-то это мне уже напоминает…

– Как ты к нему из соседской квартиры меченые в прокуратуре баксы подбросил? – догадалась Рита.

– Только на этот раз меченые деньги он принесет к себе сам.

– А ты говорил, что ты на одной карте не играешь, – хмыкнула Рита.

– Карта уж больно козырная, – возразил Леха. – Грех на такой не сыграть… Ладно. Смотри, смотри, выходит…

…Все произошло именно так, как и предсказывал Жулик. Спустя минут десять Голенков действительно вышел из котельной. Мощная оптика позволяла рассмотреть выражение его лица – счастливое, удивленное и обескураженное одновременно. Видимо, бывший мент смутно подозревал какую-то подставу, но что это за подстава, пока так и не понял. Как бы то ни было, но пятидесятикилограммовые мешки он потащил именно к своему подъезду. Делал он это с такой скоростью и сноровкой, какой бы наверняка позавидовали большевики на первых ленинских субботниках.

Сазонов отложил бинокль на приборный щиток.

– Знаешь, Рита, все-таки немного несправедливо, когда столько денег принадлежит одному человеку, – молвил он с нарочито серьезным видом.

– Справедливо, когда принадлежит другому человеку?

– Ну зачем же так! У этого «рыжья» слишком много соискателей. Дядя Ваня, например… А я ведь тебе обещал, что алчность этой суки обязательно будет удовлетворена, – жестко улыбнулся Жулик и тут же защелкал кнопками мобильника, набирая номер «Находки». – Алло, Дядя Ваня? Да-да-да, ты не ошибся, это небезызвестный тебе Алексей Константинович… Как это какой? Сазонов. Дядя Ваня, я знаю, что ты считаешь меня подлецом и мерзавцем. Может быть, информация, которую я сейчас выдам, заставит тебя в корне изменить это мнение. Как это о чем? О царских червонцах. Я действительно позаимствовал одну золотую монетку у господина Мамрина и теперь желаю вернуть долг с лихвой. Считай, что «счетчик» я включил себе сам. Предупреждаю сразу: хочешь – верь, хочешь – не верь. Да что ты – неужели я, честный пацан, буду разводить самого «смотрящего», как ушастого кролика! Итак, запоминай, а лучше – записывай…

Честно поведав Михалюку о том, где теперь столь заинтересовавшее его «рыжье», Жулик заулыбался.

– Итак, минут через пять – второй акт нашего любительского спектакля: «Те же и Михалюк».

«Мерседес» Дяди Вани подъехал к подъезду даже не через пять, а через три минуты – от офиса «Находки» до голенковского дома было рукой подать. Естественно, «смотрящий» прибыл не один – его сопровождали верный Зондер и трое каких-то незнакомых Сазонову пацанов. Видимо, это были начинающие бандиты, сорванные паханом с рынка. Водитель остался у открытой дверки «мерса», а остальные, осмотревшись, двинулись в подъезд Голенкова.

Следующим собеседником Жулика стал узкоглазый бармен из забегаловки «Хайфон», расположенной в гастарбайтерской общаге на Гондоновке. На этот раз Леха был краток – надиктовав информацию о золоте, он попросил срочно передать ее Хьен….

Сазонов гнул свою линию с прагматизмом бульдозера и коварством скорпиона. Следующим его абонентом стал Миша Ермошин; проницательный аферист предвидел, что у блатного «каналы» наверняка накопилось немало вопросов ко всем действующим лицам, уже обозначенным в спектакле.

– Ну что – сейчас все мыши соберутся под шкафом, – улыбнулся Леха. – Надо пилить ножки…

Последним в длинном списке соискателей вьетнамского золота стал старший следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам, старший советник юстиции Александр Андреевич Точилин. Услышав знакомый голос «менеджера по озеленению», он страшно обрадовался, однако Леха и слушать его не стал.

– Хочешь представление к внеочередному званию? – перебил он. – Бери автобус СОБРа, оперов побольше и езжай по такому вот адресу… Бери бумагу, ручку и записывай. Успехов!

У голенковского подъезда, словно духи, материализовавшиеся под воздействием Лехиной воли, появлялись все новые действующие лица.

Сперва подъехал синий микроавтобус «Ниссан», набитый вьетнамцами. Затем появился Кадр – блатной киллер жил совсем рядом и потому пришел пешком. Не обращая никакого внимания на скопление машин у дома и даже на лимузин «смотрящего», он оценил лишь знакомый белый «Опель» и, сунув руки в карманы, исчез за дверью подъезда. И лишь минут через пять во дворе объявился фургон с зарешеченными окнами. Гармошки дверей раскрылись, и на асфальт, гремя кевларовыми доспехами, посыпались автоматчики. Тренированные бойцы быстро оцепили двор и, разогнав по подъездам посторонних, рассредоточились вдоль пятиэтажки.

Черная «Волга» с синим ментовским номером появилась через минуту. Из салона вальяжно вылез невысокий бородавчатый блондин и, сопровождаемый милицейским и прокурорским начальством, барственно подошел к командиру группы захвата. Камуфлированный гориллоид лакейски прогнул перед ним спину, выслушивая распоряжения. Спустя несколько минут бойцы ринулись в подъезд.

– Главное – быстро-быстро отпилить ножки, чтобы ни одна мышь не ушла, – хищно заулыбалась Пиляева.

– Вот мусора во главе с Точилиным это и сделают.

– Ну ты, Леха, прямо Станиславский какой-то!

– Спасибо, что не Виктюк!

– Нет, класс, просто класс! – восхищенно цокала языком блатнючка. – Пять баллов!

– Думаю, что оценку этому спектаклю даст прокурор, – завершил Сазонов, заводя двигатель.

– Прокуро-ор?! – неодобрительно протянула Пиля, припадая глазами к окулярам. – А зачем еще прокурор? Может, на этот спектакль еще и адвоката надо было пригласить?

– Не будем отягощать себя бюрократическими проволочками, – парировал Жулик. – Мне не нужен адвокат, который будет доказывать, что все эти граждане правы. Я и без адвоката знаю, что они не правы. Ну что – поехали?

Бежевая «шестерка» уже выезжала с автостоянки, когда на приборном щитке зазуммерил мобильник.

– Алло…

Это была Таня Голенкова.

– Лешенька, у меня целых две новости – хорошая и плохая, – произнесла она чуточку виновато.

– Давай плохую, – прищурился Леха, прикидывая, что же могло случиться.

– Александра Федоровна в роддом пошла. Я ее удержать пыталась – ни в какую. Говорит, мол, сегодняшнего дня только и ждала. Ты ведь сегодня разрешил ей к Лиде сходить?

– Ну да. А какая новость хорошая? – осведомился Жулик, останавливая машину перед шлагбаумом автостоянки.

Таня немного помолчала, а затем произнесла несмело и, как показалось Сазонову, стеснительно:

– А можно я тебе не по телефону, а при встрече скажу?

– Ладно, давай, – вздохнул Сазонов. – Бери такси и езжай в сторону своего дома. Там метрах в пятидесяти автостоянка. Жду тебя у ворот. Пока…

* * *

Дверной звонок стеганул по ушам, словно плеть, и Эдуард Иванович Голенков, оторвавшись от подсчета червонцев, осторожно выглянул в окно. Внизу чернел незнакомый «Мерседес». У приоткрытой дверки лимузина курил со скучающим видом какой-то амбал явно бандитской наружности.

Звонок повторился – на этот раз куда настойчивей. Эдик осторожно прошел в прихожую и прильнул глазом к дверному «глазку». На лестничной клетке стоял тот самый крепыш с оплывшей фигурой отставного спортсмена, который едва не похитил Голенкова пять дней назад. За спиной крепыша холодно блестели льдинки чьих-то очков, и бывший опер не сразу узнал в их обладателе Дядю Ваню…

Звонок повторился – на этот раз много наглей. И тут же послышался голос крепыша:

– Надо двери ломать. По-доброму не откроет…

Эдик понял: надо уходить. Хрен с ним, с золотом, жизнь все-таки дороже. Нащупав в кармане пистолет (тот самый «макаров», из которого был убит Цаца), он на цыпочках прошел в Танину комнату и осторожно выглянул из-за шторы. Окна этой комнаты выходили на другую сторону дома, и это давало некоторые надежды уйти незамеченным. Высота второго этажа не выглядела слишком страшной – беседа с Михалюком и его бандитами сулила куда большие неприятности.

– Ну, Жулик, ну, сука!.. – негромко выругался бывший оперативник; только теперь до него дошло, жертвой какой блестящей интриги он стал.

С треском открыв окно, Голенков ступил на подоконник и, сгруппировавшись, прыгнул наземь. Прыжок вышел удачным, а главное, своевременным: едва приземлившись на траву, беглец различил сверху растерянный баритон крепыша: «Ушел, сука!..»

Эдуард Иванович мгновенно вжался в стену за чьей-то застекленной лоджией первого этажа – угол обзора из Таниного окна не позволял его рассмотреть. Достал пистолет, опустил рычажок предохранителя. И осторожно, стараясь не привлекать ничьего внимания, стал красться вдоль дома. Отошел метров на двадцать и, спрятавшись в беседке на детской площадке, расположенной у торца его пятиэтажки, вновь осмотрелся. И лишь после этого выглянул из-за угла в сторону фасада.

– Ну, Жулик, ну, сука!.. – повторил он, заметив, что к подъезду подъезжает незнакомый микроавтобус.

Из раскрытых дверей микроавтобуса повалили какие-то азиаты, и Голенков, заметив среди них Хьен, только и сумел вымолвить:

– Выплыла, блядь хошиминская… Неужели… это Сазонов узкоглазых вызвал?!

Впрочем, времени для раздумий не оставалось. Бывший мент был достаточно умным, чтобы понять: с мыслью о золоте лучше расстаться. Дешевле выйдет. Понимал он и другое: на столь виртуозную подставу был способен только один человек – первостатейный враг всей его жизни.

Путь к «Опелю» был отрезан – атлет, стерегущий черный «Мерседес», выглядел весьма устрашающе. Да и вьетнамцев было слишком много… Оставался единственный вариант – поймать такси и как можно скорее валить из этого района.

Не в ментуру же теперь обращаться! Бывшие коллеги, конечно, повяжут бандитов и азиатов (чтобы выпустить и тех, и других через два часа), но потом обязательно поинтересуются – а откуда это у тебя, дорогой Эдуард Иванович, так много золотых монет царской чеканки?

Как наверняка знал Эдик, поймать частника было всего удобней у ворот автостоянки, расположенной в соседнем квартале. Поминутно оглядываясь, он поспешил к ячеистому забору, за которым блестели ровные ряды машин.

Уже подходя к сторожевой будочке с красно-белым шлагбаумом, Голенков обратил внимание на скромную бежевую «шестерку». Шагнув к машине, он взглянул на водителя, остановился и застыл в параличе. Тело его наполнилось крупной редкой дрожью, и в какой-то момент Эдику показалось, что внутри его что-то оборвалось. Перебирая ногами скорей по инерции, чем осознанно, он медленно извлек из кармана пистолет и так же медленно поднял его, направляя на лобовое стекло, в водителя…

За рулем бежевой «шестерки» сидел Алексей Сазонов, но даже не это поразило бывшего опера. На соседнем сиденье он заметил Таню; склонившись к Жулику, она обвивала рукой его шею, что-то счастливо рассказывая на ухо.

Утвердив «макаров» в вытянутых руках, Голенков совместил мушку в прорези с головой Жулика. Бывший мент стоял в каких-то пяти-семи метрах от машины. Промазать, а уж тем более попасть в дочь с такого расстояния было невозможно…

Задержав дыхание, Эдуард Иванович медленно потянул спуск…

* * *

– …Леха, смотри! – встревоженно крикнула Рита, едва взглянув в лобовое стекло.

Коренастого жилистого мужика с пистолетом в вытянутых руках Жулик заметил сразу. Мужчина стоял перед самым капотом, и Леха даже не сразу узнал в нем Эдика Голенкова. Затем была огненная вспышка, с которой полыхнул ствол…

Сазонов всегда обладал великолепной реакцией. Но в этот момент он не думал о себе – резко подавшись корпусом вправо, он прикрыл собой Таню, сидевшую рядом.

Это и спасло ему жизнь: девятимиллиметровая пуля попала не в голову, а в предплечье. Левую руку обожгло пронзительной болью. Однако Леха нашел в себе силы затолкнуть девушку под приборный щиток. Правая рука выхватила из кармана револьвер – тот самый, конфискованный в свое время у Цацы… Приоткрыв Танину дверку, Сазонов нырнул через сиденье и, выскользнув наружу, выстрелил в бывшего мусорилу. На груди Голенкова мгновенно расплылась кровавая клякса, и он, отброшенный выстрелом, свалился на асфальт. Однако нашел в себе силы приподняться и выстрелить вновь. Видимо, рука его дрогнула – пуля вновь прошила лобовое стекло, и из салона «шестерки» послышался низкий звериный вой раненой Пили.

– Я тебя, суку, завалю, хоть потом всю жизнь зону топтать буду! – будто сквозь толщу воды донесся до Лехи слабеющий голос мента. – Я для тебя, уголовная рожа, всегда буду гражданином начальником!.. Я – Голенков!.. Я – капитан Голенков!..

– Бывший капитан… – закусывая от боли губу, поправил Жулик и, уже находясь на грани беспамятства, добавил: – Никогда ты не станешь майором…

* * *

Оперативники, прибывшие к месту перестрелки буквально через несколько минут, долго не могли поверить в редкостную удачу. Раненый водитель бежевого «жигуля» оказался тем самым Алексеем Сазоновым, за которым столь долго и безрезультатно охотились едва ли не все милицейские подразделения города. В салоне «шестерки» истекала кровью его сообщница – шестикратно судимая рецидивистка Маргарита Пиляева, более известная в преступном мире как Пиля.

Коренастый раненый мужчина с «макаровым» в руках оказался их бывшим коллегой из Угро Эдуардом Ивановичем Голенковым. Бывший капитан, получивший пулю в грудину, также не подавал никаких признаков жизни. Пощупав ему пульс, милиционеры определили, что он еще жив, после чего немедленно отвезли под охраной в больницу.

А вот личность человека, едва не убившего Голенкова, вызвала у ментов неподдельное удивление. В бежевой «шестерке» оказалась его дочь Татьяна, которая вот уже почти месяц числилась в городском розыске…

– Это я стреляла в него… – твердила девушка и в знак признания своей вины демонстрировала револьвер, в барабане которого не хватало одного патрона. – Мой отец был подлец и мерзавец, и я в него выстрелила. А Леша в него не стрелял, я тому свидетельница…

Естественно, оперативники не поверили девушке. Было очевидно: рассудок ее помутнен. Но Таня упрямо твердила – мол, в папу стреляла я, и в качестве доказательства утверждала, что на рукояти револьвера остались только ее отпечатки пальцев.

К удивлению сыщиков, дактилоскопическая экспертиза подтвердила справедливость чистосердечного признания девушки. Конечно, у оперов были весьма серьезные сомнения и относительно признаний Татьяны Голенковой, и уж тем более насчет «пальчиков» Жулика. По всему выходило, что дочь их бывшего коллеги зачем-то выгораживала особо опасного рецидивиста, решив взять вину на себя. Однако возиться с расследованием не хотелось, и Танино признание было зафиксировано в протоколах…

На первый серьезный допрос девушку выдернули лишь вечером. Она была готова ко всему. К немалому ее удивлению, в следовательском кабинете сидела Александра Федоровна. Как и следовало ожидать, мать особо опасного рецидивиста была опознана по ориентировкам и вместе с котиком доставлена в горотдел в качестве свидетельницы. Так что теперь им предстоял перекрестный допрос. Вид у старушки был очень расстроенный. Как выяснилось, арест единственного сына стал не единственной тому причиной…

– Меня прямо на ступеньках роддома забрали, – всхлипывала Александра Федоровна, шмыгая мягким старческим носом. – Такое несчастье, такое несчастье…

– Авось Леше не дадут большой срок… – осторожно предположила Таня. – Ведь стреляла-то я…

– Я понимаю… Я не о том… Я… новорожденную сегодня увидела. Не наша эта девочка! Точно не наша! Красивая, конечно… Но почему-то слишком уж узкоглазая. Отец у нее, видно, какой-то нерусский: то ли китаец, то ли монголец… – Утерев платком морщинистое лицо, мать особо опасного рецидивиста горестно запричитала: – Не суждено мне уже никогда бабушкой стать…

– Суждено, – успокоила Таня и, приобняв старушку, добавила твердо и уверенно: – Я от вашего Лешеньки ребеночка жду…

…Это и была та самая «приятная новость», которой она так спешила поделиться с Жуликом.

Эпилог

Что простому арестанту здорово, то менту – смерть. Особенно на «общей» хате провинциального следственного изолятора…

В этом Эдуард Иванович Голенков убедился на собственной шкуре. Промаявшись полтора месяца в тюремной больнице, он был препровожден в тот самый следственный изолятор, куда в свое время пачками отправлял подследственных. Менту-«повторнику» была не положена спецкамера для подследственных сотрудников МВД, и уже через полчаса бывший оперативник Угро пополнил ряды «опущенных», заняв подобающее ему место под шконками у параши, именуемое здесь «вокзалом». Мир бывшего подпольного миллионера сузился до размеров маленькой смрадной камеры, населенной исключительно убийцами, бандитами, хулиганами, угонщиками и крадунами. И мир этот был ужасен… В свои тридцать девять лет Голенков даже не подозревал, сколь богатой может оказаться уголовная мысль, если речь идет о наказании бывших сотрудников МВД.

На допросах он слезно просил, чтобы его перевели в «ментовский блок», обещая подписать все, что угодно.

Впрочем, признательные показания в убийстве Коробейника, Наташи и Зацаренного он дал почти сразу. Конечно, портмоне с «пальчиками» и семейной фотографией Жулика были замечательной уликой против профессионального афериста. Однако «макаров», из которого был застрелен Цаца, перевешивал и фотографию, и даже «пальчики». Пистолет этот, изъятый из рук бывшего мусора во время задержания, был подвергнут трассологической экспертизе, которая и показала идентичность этого оружия и ствола, от которого принял смерть директор «Находки». Пистолет, как потом оказалось, стал не единственной уликой: в руки ментов попал и мобильный телефон Жулика, в котором был зафиксирован тот самый памятный разговор…

Бывший опер профессионально оценил ситуацию, и костяшки его шансов с треском слетели со счетов. «Вышак» с автоматической заменой на пожизненное заключение шел по-любому. Но ведь уркаганы могли сильно сократить этот срок еще до суда… Чистосердечное признание виделось арестанту единственно верным выходом. Неизвестно, чем бы закончилось пребывание Эдика в общей «хате», если бы в судьбу его не вмешался Александр Андреевич Точилин, старший следователь Генпрокуратуры по особо важным делам. Получив все интересующие его данные о подпольном монетном дворе, он распорядился перевести Голенкова в одиночную камеру.

Высокопоставленный сотрудник Генпрокуратуры лучился счастьем. Ведь далеко не каждый следователь, даже по особо важным делам, способен в одночасье раскрыть столь масштабное дело! Глядя, как этот «важняк» сыплет цифрами, датами и фактами, городской прокурор лишь удивленно качал головой: и что это за сверхчеловеки работают в Генеральной прокуратуре, и откуда у них такая невероятная проницательность! Как и следовало ожидать, после производства уголовного дела и передачи его в суд Александр Андреевич немедленно получил повышение, став ни много ни мало прокурорским генералом.

Круглолицая вьетнамка Хьен и ее братья по расе стали главными фигурантами этого дела. Следствию удалось доказать, что злополучная вилла в Ницце и номерной счет в «Лионском кредите» имеют самое непосредственное отношение к вдове Нгуена Ван Хюэ.

Конечно, вьетнамцы вполне могли бы выкрутиться и на этот раз, если бы не Кадр: блатному «канале» тоже хотелось скостить себе срок чистосердечным признанием. «Все люди равны перед законом и имеют право на равную защиту закона без любой дискриминации!» – цитировал он на следствии любимый правозащитный документ. – А то что же это получается: я опять на зону пойду, а эти узкоглазые на свободе останутся?!. Везде русского человека эти азиаты обижают!..

Лида Ермошина, проходившая по делу в качестве свидетельницы, красноречиво опровергала слова Кадра. Родитель новорожденной, познав все счастье отцовства, неожиданно признал ребенка своим. В ментуру, прокуратуру и суд Лида приходила исключительно в обществе толстого Кима, шеф-повара ресторана «Золотой дракон»… Любовь к детям, подсознательно заложенная в каждом корейце, перевесила в Киме даже презрение к позорному ремеслу малолетки, до недавнего времени бывшему постоянным источником ее существования. Ким не обидел ее ни разу, так что Мандавошка не имела никаких оснований жаловаться на расовую дискриминацию. И лишь традиционная корейская кухня была единственным, к чему она так и не смогла себя приучить: страстная любовь корейцев к собачьему мясу внушала Ермошиной отвращение… Обнаружив на кухне «Золотого дракона» знакомый ошейник голенковского ротвейлера, она с трудом подавила в себе рвотные спазмы.

Дядя Ваня также серьезно пострадал в этой истории – правда, еще задолго до суда. Вьетнамцы, которых Хьен привезла в голенковскую квартиру, оказались вовсе не теми забитыми улыбчивыми существами, каковыми всегда считал их «смотрящий». Нескольких приемов восточных единоборств оказалось достаточно, чтобы изувечить и Михалюка, и его пацанов… Лишь камуфлированные бойцы, ворвавшиеся в квартиру, спасли их от смерти. Шестидесятилетний рецидивист с восемью судимостями не отличался богатырским здоровьем, и после встречи с вьетнамцами здоровье это окончательно пошатнулось. От следствия и суда Дядю Ваню спасла лишь пожизненная инвалидность – прямо из квартиры Голенкова его с переломанным позвоночником увезли в тюремную больницу. Михалюк очень рассчитывал встретиться в «больничке» с Жуликом, однако того содержали в спецкорпусе, и охрана особо опасного рецидивиста решительно пресекала любые контакты.

В этой же больнице, только в другом отделении, оказалась и Пиля… Ранение ее было неопасным – пуля лишь прошила мякоть руки. Александра Федоровна носила передачи и ей, и Тане – мать будущей внученьки лежала на сохранении. Премудрые сыскари всеми силами пытались расколоть девушку на признания против Жулика, однако Голенкова стояла на своем твердо. Она даже настояла, чтобы ее отвезли в суд в качестве свидетельницы защиты, где защищала Сазонова с трогательным и неумелым мужеством.

Впрочем, Жулику это не помогло: слишком много преступных эпизодов с его участием всплыло в ходе следствия. Побег из «Сантэ», самозванство, угон «Урала», смятый в лепешку джип с пацанами… Не говоря уже о статуе Фемиды, разбитой при бегстве из горпрокуратуры! Получив по приговору двенадцать лет строгого режима, Леха отправился отбывать их в Якутию, на самый жуткий и гибельный северный «дальняк»…

…Уже перед самым этапом зэк Сазонов А. К. получил маляву, написанную Таней. Девушка сообщала, что получила условно три года и что у нее родился сын. Мальчик здоров, весел и, по мнению Голенковой, очень похож на отца.

– Значит, жуликом станет, – сказал Леха, вновь и вновь перечитывая записку. – Надо быстрей возвращаться домой, чтобы правильно его воспитать.

– Через двенадцать лет, – сочувственно вздохнул кто-то из братвы, – если только прокурор не добавит.

– Что ж, придется обращаться за амнистией к «зеленому прокурору», – сказал Сазонов невозмутимо. – Думаю, он поможет мне освободиться куда раньше…

Content

Сергей Зверев
Жулик: грабеж средь бела дня

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог